Наталья Павлищева

Спасти Батыя!

На Восток

Не знаю, как это смотрелось со стороны, по мне так совершенно дурацки: впереди на ослике восседал довольно упитанный мужик в полосатом, страшно затертом халате, за ним, в буквальном смысле слова привязанными, потому что повод первого был прикреплен к седлу серого ушастого, один за другим вышагивали несколько верблюдов. Потом тащились мы на лошадях, потом снова верблюды, еще кони и еще верблюды. Под брюхом последнего прикреплено нечто вроде колокола: перевернутая глубокая чаша и внутри большой мосол, который при каждом шаге двугорбого гордеца ударялся о стенку, издавая довольно противный мерный звук.

Шаг – блям – шаг – блям… Теперь я точно знала, как и от чего сходят с ума. Может, кто-то и по-другому, а мне светило именно такое помешательство. Казалось, хуже некуда, но оказалось, что только казалось, хуже всегда есть. Когда к блямканью мосла о гончарное изделие добавилось еще и пение одного из погонщиков, я поняла, что все познается в сравнении.

Мы тащились из Сарая в Каракорум, кто зачем, а я лично спасать Батыя. Если бы мне кто еще полгода назад сказал, что я, вместо того чтобы собственными ручками придушить этого гада, поеду невесть куда отводить от него угрозу, плюнула бы в глаза. Но в жизни бывает все, в этом я теперь убеждена абсолютно! Если нормальная московская барышня, даже бизнеследи, может после аварии очухаться в тринадцатом веке, защищать от ордынцев Рязань, Козельск, воевать на Неве и Чудском озере, доить козу или перевоспитывать основателя Стокгольма Биргера, то почему нельзя отправиться в Каракорум ради спасения сущего проклятья Руси? И это при том, что дома в Новгороде остались муж и сынишка…

Хотя вряд ли мне грозило сумасшествие, как может еще раз сойти с катушек та, что давно с них слетела? В принципе одним сумасшествием больше, одним меньше…

И вот караван, мерное постукивание колокольчика по-ордынски и непонятно что впереди…

Двигалось все неимоверно медленно, потому как ни ослик, ни корабли пустыни вскачь обычно не несутся. Скорость исключительно пешеходная. Временами хотелось просто слезть и топать на своих двоих, и то быстрее было бы. Кое-кто так и делал, когда не выдерживали задницы, люди спешивались и мерно перебирали ножками. При одной мысли о том, что таким способом предстоит преодолеть пространство в половину Евразии, становилось не по себе. Тут не то что до осени, и за пять лет не доберешься.

Я решила на стоянке поговорить с Каримом, может, можно как-то изменить скорость движения или попросту отделиться от этого каравана? Карим мой толмач – переводчик, которого выделил Невский и в чем-то поднатаскал Вятич, чтобы он держал меня в разумных рамках во избежание очень крупных неприятностей. Есть еще Анюта – служанка. Узнав, что я отправляюсь в Каракорум, увязалась со мной. Если честно, я предпочла бы кого-то другого, но отказывать категорически не умею, пришлось брать. Анюта не слишком умелая, у меня сразу появилось подозрение, что она никогда не была в услужении, скорее сама пользовалась помощью слуг, но после жизни в Волкове мне уже ничего не страшно, я все могу сама. Ладно, пусть едет, подозреваю, что ей просто нужно было удрать с территории Руси.

Ну до чего же у него заунывная песня, замолчал бы уж, что ли, а то душу рвет. И без него тошно от одного понимания, что я так далеко от дома…

Мне надоело, и я принялась распевать боевые походные. Все равно мои сопровождающие, кроме Карима и Анюты, ничего не понимали, но Карим вопросов не задавал, то ли Вятич все объяснил, то ли сам понял, что, меньше интересуясь моими закидонами, дольше проживет. А Анюта вообще молчаливая…

Очень быстро выяснилось, что больше куплета с припевом ни у одной песни не помню, а потому я полдня орала сначала про Марусю, которая слезы льет на копье, а потом: «А я не хочу, не хочу по расчету! А я по любви, по любви-и хочу!», заставляя шарахаться даже ко всему привычных монгольских лошадей и коситься в мою сторону верблюдов. Было, конечно, опасение получить от недовольного вокализами двугорбого обыкновенный плевок, но даже верблюды прониклись. Стоило проорать «Свободу, свободу, мне дайте свободу! Я птицею ввысь улечу!», как их вожак презрительно поглядывать перестал. Может, сочувствовал, а может, тоже захотел улететь птицей. Даже скотина на моей стороне…

Я вспомнила Чекана во главе косяка верблюдов в свободном полете к теплым краям, стало смешно.

За следующие два дня караван выслушал в моем исполнении и обрывки из репертуара «АББА», и пародии на Диму Билана (иначе это не назовешь), и песни военных лет, и всякие «горочки», с которых спускаются милые, и даже «Катюшу» и паровоз, который должен лететь вперед, только вместо паровоза я вставляла «караван». Причем все это вперемешку, в разных тональностях, иногда заставлявших меня пищать или немилосердно басить.

От помешательства или массового дезертирства наш караван спасло только то, что из-за неимоверных нагрузок у меня, к явному облегчению сопровождающих, наконец сел голос. Причем никто не озаботился его восстановлением, и я понимала почему…

Ладно, обойдемся. Не обязательно орать во все горло, достаточно мурлыкать себе под нос.

После этого я уже вполголоса внушала своей кобыле о Винни-Пухе, который живет хорошо, в отличие от нас. Лошадь прислушивалась, видно, вникая в текст. Мы с ней нашли консенсус… «у целом…».

К моей вящей радости, во мне начали происходить приятные (лично для меня) изменения, без должного присмотра я стремительно превращалась в саму себя, то есть в ту, какой была дома, в Москве, причем в таком же возрасте, в каком была моя Настя в Козельске. Во как длинно и запутанно… А все просто, где-то внутри проснулась пятнадцатилетняя дуреха, какой я когда-то обозначилась в Козельске, только с явным преобладанием московских замашек и сентенций, а еще вполне пофигистским отношением ко всему.

Когда-то в Козельске меня сдерживал почти страх перед разоблачением, потом ответственность и Вятич. Теперь сдерживать было некому и нечему, и характер поспешил развернуться вовсю. В студенческой самодеятельности (а у нас была и такая!) я весьма успешно играла всяких ведьмочек и зловредин, мне даже говорили, что либо слишком вжилась в роль, либо изображаю саму себя. Но это шипели, несомненно, пошлые завистницы, у парней реакция была немного другой: во стерва! Приходилось отвечать, мол, что вы, что вы, я вся белая и пушистая, и мысленно добавлять: только бронированная внутри.

Под мерный стук мосла о керамику стерва изнутри не просто полезла, она принялась разворачиваться во всю ширь, зарываться вглубь и осваивать воздушное пространство над головой… А искрометный черный юмор, причем все больше из серии «дети в подвале играли в гестапо, зверски замучен сантехник Потапов», засыпал этими самыми искрами всю округу. Я понимала, что до добра такой разгул самовыражения не доведет, вряд ли монголы оценят мою способность хохмить на студенческий манер, но остановиться просто не могла. Оставалась надежда, что не поймут… или хоть не все поймут…

И это женщина, у которой дома муж и ребенок! Впрочем, мысли о муже и сыне я старательно от себя гнала, даже не гнала, а наложила на них жесточайшее табу, потому что если думать, то захочется выть волком. Выть я умела еще со времен походов с Евпатием Коловратом, но сейчас это было вовсе ни к чему, тем более вытье получалось бы уж очень тоскливым. Может, именно поэтому из меня вдруг поперло мое московское нутро времен студенчества? А что, тоже выход, если не выть, значит, ерничать.

Карима мне откровенно жалко. Вятича рядом не было, Батый остался далеко в Сарае, вокруг степь да степь, как в песне, и от общения с такой чокнутой, как я, у мужика за пару недель вполне могла съехать крыша. Кто мне тогда переводить будет? Озаботившись этой проблемой, я стала осторожней. Но ненадолго.

По нашей версии, у меня в Каракоруме брат, которого надо, выкупив, вернуть домой. Сначала мы хотели сказать, что это муж, но знающие люди посоветовали выдать меня за незамужнюю. Дело в том, что девушки в Монголии одеваются в мужскую одежду и ведут себя достаточно свободно в смысле езды верхом и вообще передвижения, а вот замужняя дама – это уже нечто совсем другое. Ей полагалось переодеться, выбрить волосы ото лба почти до макушки, стянуть оставшиеся всяческими там узлами и укрыть под головной убор немыслимого вида со здоровенным вертикально стоящим пучком на темечке. Еще знатной женщине надо одеться в халат и ходить мелкими шажками.

Наверное, ко мне, как к уруске, придираться не стали бы, но рисковать ни к чему. Лучше считаться девицей на выданье, озабоченной благополучием своего братца, мол, замуж не пойду, пока не верну родную кровь домой, его там ждут мама с папой и любимая кобыла Звездочка. А что, можно даже сказать, что клятву такую дала, монголы всяческие клятвы уважают.

Анюта была для меня в пути жуткой обузой, больше мешала и создавала проблемы, чем помогала, и я даже стала подумывать, не оставить ли ее в ближайшем населенном пункте за ненадобностью. Разговаривала Анюта мало, очень неохотно и односложно, в качестве отдушины для жаждущей поболтать тоже никак не подходила.

Зачем тогда она мне? Решено: доберемся до Сарайджука, дам денег и отправлю обратно, пусть найдет кого-то другого в качестве хозяйки.

Только до этого «джука» никак не доехать…

Не слишком доверяла я и Кариму, временами он вел себя странновато. Конечно, его отправил со мной Вятич, но слепого-то Вятича толмач мог и обмануть, а когда мой муж прозрел в последний день перед моим отъездом, было уже не до Карима. Ладно, сама разберусь, главное – понять, чей он ставленник. Если князя Александра Ярославича Невского, то пусть подглядывает и делает все, что угодно, но если Батыя… Ох и плохо будет этому самому Кариму, если я такое обнаружу! Порву горло прямо зубами, как Тузик грелку, а потом вытошню на дорогу и пойду дальше.

Вообще-то, Карим откровенных поводов для подозрений не давал, но это и было самым неприятным, так только хуже – все время сомневаться. Вот про Анюту я сразу поняла, что она лентяйка и бездельница, знала чего ждать, а Карим услужлив, доброжелателен, но временами так говорил и так смотрел, что я начинала подозревать черт-те что.

А помощь мне нужна, как никогда. Дело в том, что по нашей (честно говоря, больше моей) задумке я должна ни много ни мало спасти этого паразита Батыя. Ему грозила погибель от двоюродного брата Гуюка, ставшего не так давно Великим ханом. Лично я удушила бы обоих, а вот придется спасать.

Проблема там вот в чем.

Когда тумены Батыя еще были в Европе, а мы с Вятичем каждый по-своему спасали Новгород от рыцарей-крестоносцев и скандинавской армады, в далеком Каракоруме помер вроде с перепоя отец Гуюка Великий хан Угедей. Этого Угедея как своего любимого сынишку завещал монголам поставить над собой главным еще Потрясатель Вселенной, то есть Чингисхан. Монголы взяли под козырек и Угедея выбрали. Говорят, правил разумно и почти честно, только был охоч к питию и бабам.

Неизвестно, что хуже и что его погубило, первое или второе, только помер папаша Угедей очень вовремя, аккурат когда его провинившийся перед Батыем сынок Гуюк должен был вернуться из похода, будучи выгнанным этим самым Батыем за хамство. Второго хама, царевича Бури, так вообще головы лишили. Может, такое грозило и Гуюку, но папаша вдруг весьма кстати приказал долго жить. Вполне возможно, что постаралась мамаша. Имя этой хатун на Руси известно, это Туракина, якобы отравившая отца Александра Невского князя Ярослава Всеволодовича. Если подумать, то травить было совершенно глупо, разве как подопытного кролика для проверки действия яда? Князя можно было просто казнить, монголы бы поаплодировали своей хатун, у них казнь – местный вариант лекарства от скуки.

Но Гуюк зря надеялся, что сразу за папашей станет править монголами. Не для того, видно, мамаша мужа спаивала. Во-первых, сам хан заранее объявил, что желает лицезреть с небес своим преемником разумного внука Ширамуна. Тут вышла осечка, про «ля фам», то есть свою бабу Туракину, Угедей забыл (интересно, был таким наивным или уповал на ее совесть?). У монголов обычай: пока не выберут на курултае нового Великого хана, подняв того на белой кошме, страной правит вдова. После Чингиса вроде не правила, четвертый сын Толуй все в свои руки взял, но Туракина даже первого до этого дела не допустила. Так и сидел Гуюк при мамаше до самого курултая.

Но Туракина не дура, она не спешила, то одна проволочка находилась, то другая, верховодила эта баба с конца 1241 года до середины 1246-го. Наконец Гуюку удалось собрать на курултай достаточное количество чингизидов и стать Великим ханом вопреки завещанию отца, сделанного в пользу Ширамуна. Ширамуну вообще ничего не светило, он не был внуком Туракины, а любить чужих внуков у хатун оснований не было никаких, и бедолаге пришлось удирать в Китай.

Но на курултае не было Батыя, тот схитрил, отправил вместо себя князя Ярослава Всеволодовича, не представителем, скорее наблюдателем. О том, чем все кончилось для бедного князя, мы уже знаем – похоронкой родным. Как смог переступить через себя князь Александр Ярославич, я не понимала. Что не простил монголам смерть отца, видела, но смотреть после этого в рожу Батыя… это ж какие нервы нужны!

Гуюк понял неявку своего врага правильно – Батый не собирался его признавать. Это грозило им обоим крупными неприятностями, вернее, просто гражданской войной внутри Монгольской империи. По мне так праздник души, пусть воюют, причем желательно до полного истребления друг дружки. Вятич и Невский считали по-другому, им, видите ли, нужен сильный Батый, чтобы Запад боялся союза монголов с Русью и не лез на новгородские земли. Обидней всего, что они так думали после Чудского озера.

Чтобы не случилось гражданской войны между двоюродными братьями-убийцами и чтобы не ослаб Батый, я тащилась в Каракорум с заданием отправить на тот свет Гуюка. Помочь мне в этом диверсионном задании должна сторонница Батыя, тетка обоих ханов Сорхахтани-беги. Она вдова младшего сына Чингисхана Толуя и мать Батыева приятеля Мунке. Эта самая тетя Сорхахтани славилась на всю Монголию своей разумностью и умением всех помирить и утихомирить. Почему ей не удавалось до сих пор сделать этого с Гуюком, неизвестно, но по замыслу Батыя одно мое появление в Каракоруме должно встряхнуть нерешительную Сорхахтани и привести Гуюка в обморочное состояние. Похоже, после моего «возрождения из мертвых» Батый считал меня способной на все. Временами я даже думала, не перестарались ли мы с Вятичем.

Конечно, туда отправиться бы Вятичу, но он после ранения на Чудском озере несколько лет был слеп и увидел солнце только в день моего отъезда. Вот и пришлось мужу оставаться с сынишкой, а мне тащиться на другой конец Евразии, чтобы окочурился Гуюк и был спасен Батый. Я не стала раскрывать свои истинные замыслы ни князю Александру Ярославичу, ни даже Вятичу. Обойдутся, не всегда стоит говорить мужчинам то, что придумала женщина… Вот когда все сделаю и вернусь, тогда и покаемся.

Если выживу, конечно, потому что Вятича, способного «переправить» меня обратно в Москву в момент гибели, как он это сделал когда-то под Сырной, рядом не будет. Ладно, сами справимся и погибать не будем. Я монголов била? Била. Шведов била. Рыцарей била. Мне ли Гуюка бояться? Правда, Вятич в последний день предупреждал, что опасней может оказаться не Гуюк, а его бабы. Но кому же справляться с бабами, как не бабе? Помнится, нечисть в заколдованном лесу страшно боялась Гугла и Яндекса? Найдем, чего боятся ханши, не может быть, чтобы не нашлось. Против женщины можно выпускать только женщину. А раз так, значит, вперед!

Вот я и тащусь, и конца этому не видно.

На седьмой день мне стало откровенно плохо.

От многих часов однообразного пребывания в седле болела спина и то, на чем сидят.

Весь репертуар был перепет, не только орать песни, но и просто мурлыкать их себе под нос надоело, степи, казалось, не будет конца. Путешествию тоже… Вокруг чужая земля, чужие люди, чужая речь…

Ну куда я лезу, куда?! Что мне снова не дает покоя? Какого черта я тащусь в эту даль, да еще и с риском для жизни?

Все люди как люди, живут себе спокойно, растят детей, одна я, как дура, мотаюсь по Евразии! То меня несет в Швецию, то на Чудское озеро… то теперь вон вообще к монголам в другой конец Евразии.

К физическим мучениям добавились моральные от понимания, что я взвалила на себя ношу, которую могу не вынести. Русь она спасет, видите ли! А Русь меня об этом просила? Даже князь Александр Ярославич не очень-то обрадовался такой помощнице. Кажется, единственное, о чем я не жалела – что вообще вернулась в тринадцатый век из своего двадцать первого. Все остальное, вроде героических поползновений в виде войны против Батыя или за него, казалось просто бредом самонадеянной девчонки.

Мне вдруг стало так тошно, что не передать словами. Где-то там далеко мои сын и муж, а я одна среди чужих людей посреди степи под защитой, от которой можно ожидать чего угодно. Что им стоит просто придушить меня на любом из переходов? Никто не спросит, чьи это кости растащили степные орлы. Может, так и произойдет? Сколько ни напрягала память, вспомнить о героических дамах, ездивших в Каракорум, не удалось, так была ли такая поездка вообще? Конечно, я не специалист и летописей не читала, но если бы была такая героиня, о ней обязательно было бы широко известно.

Вывод неутешительный, он мог свидетельствовать как о том, что я успешно и тайно выполню свою миссию, так и том, что меня укокошат по дороге в этот самый Каракорум, чтоб ему!

Но самым страшным было не опасение за собственную жизнь, не страх перед тем, что меня могут убить, а понимание, что увижу своих любимых людей очень нескоро. Если вообще увижу, потому что впереди месяцы долгого пути и неизвестность.

Хотелось плакать, сесть где-нибудь в сторонке и попросту поплакать. Но позволить себе этого я не могла. Степняки не любят выражения сильных чувств, а уж слабости тем более.

Я снова покосилась на своего переводчика. В ответ Карим осторожно заглянул мне в лицо (он делал это уже не в первый раз):

– Настя, ты словно спросить что-то хочешь?

Я хотела, я очень хотела у него спросить! До смерти хотелось поднести к нему, связанному, горячий утюг и поинтересоваться: «На кого работаешь, гад?!» Но утюга под рукой, ни горячего, ни холодного, не находилось, а без него, боюсь, Карим не стал бы отвечать, потому пришлось просто пожать плечами:

– Долго мы еще тащиться будем?

Конечно, Карим не понял, ему еще и переводчик с моего на древнерусский нужен.

– Долго еще ехать?

– Устала? Неудивительно, женщина столько времени в седле… Я говорил, что тебе верблюд нужен, на нем можно сидеть удобней. Монгольские знатные женщины ездят на верблюдах, медленно, но много легче. В Сарайджуке сменим тебе лошадь на верблюда…

Что?! Это он меня считает слабой? Да мне просто надоел этот однообразный пейзаж за окном! То есть вокруг, потому как никаких окон не имелось.

– Никаких верблюдов, мы поедем на лошадях, и так ползем еле-еле.

Это было правдой, мы двигались с караванной скоростью, ориентируясь на верблюдов, которые, как известно, особо не спешат, некуда.

– Когда там этот твой «джук»?

– Сарайджук завтра. Там отдохнешь.

Если бы он просто сказал «отдохнем», я бы не взбрыкнула, но Карим выделил меня, словно именно из-за меня придется отдыхать всему каравану. Конечно, я взвилась:

– Я не буду отдыхать, не требуется.

Взгляд Карима стал жестким:

– Ты не одна, люди должны отдохнуть, к тому же там придется продать лошадей и взять верблюдов.

– Как это, почему?

– Вятич почему-то требовал, чтобы мы шли через Самарканд, потому от Сарайджука после Сагыза мы пойдем очень тяжелым путем через пустыню, где колодцы редки и воды мало…

Чтоб мне это о чем-нибудь говорило! Но на всякий случай я важно кивнула, словно соглашаясь с мнением советника. Подозреваю, что если бы и не согласилась, мало кто послушал.

– …а потом на Гургенджи…

– Ургенч?

– Да, только ты странно называешь, и на Самарканд.

Вот это уже лучше. Я по части Великого шелкового пути туристкой ездила, что такое Ургенч и Самарканд знала, потому еще более важно согласилась:

– Мараканд…

Выглядело это так, словно я своей волей вообще разрешала встать из пепла Самарканду. Но Карим чуть усмехнулся:

– Так его зовут греки, а сами жители…

– …Согдианой! – я продолжала демонстрировать осведомленность в вопросах географии, а заодно и истории.

– Да, Согдианой его тоже называли, но раньше, а сейчас именно так и зовут: Самаркандом. Правда, после Чингисхана там мало что осталось, разве что базар шумит снова.

– А остальное?! Гур-Э… – я чуть ни ляпнула «Гур-Эмир», но вовремя вспомнила, что это будет лет через сто пятьдесят.

– Что остальное? – словно не заметил моей оговорки Карим.

– Ну-у… там же много что было. Мне один купец рассказывал, что там много что было построено…

– Какой купец, там все разрушено почти тридцать лет назад?

– А… а он от старших слышал, от тех, кто раньше ходил, до монголов…

Глаза Карима смеялись, почему-то мне показалось, что он сейчас скажет: «Трепло ты, Настя!» Стало не по себе, ну почему Вятич не объяснил, что именно рассказал Кариму? А то ведь может оказаться, что он «из наших», из попаданцев, а я как дура тут перед ним выделываюсь.

Эта мысль так заняла меня, что следующие четверть часа я пристально вглядывалась в лицо Карима, пытаясь понять, «наш» он или нет. Не поняла, пришлось задавать наводящие вопросы:

– Карим, а ты много где побывал?

– Много.

– А где?

– В Каракоруме был, в Багдаде, в Китае, в Риме…

– А в… Стокгольме был?

– Где?

– Ну, в Швеции?

– Нет.

Я спешно прикидывала, о каких еще городах можно спросить, которых пока еще нет на карте, но появятся в моей нормальной жизни.

– А в Стамбуле?

– Я не знаю, где такой город.

– Константинополь…

– Был, только ты его странно называешь.

Спросить открытым текстом про Нью-Йорк, что ли? Спросила про Лондон.

– Нет, не знаю, где такой…

Выяснить ничего не удалось, к тому же Карима позвал погонщик, стал о чем-то говорить, показывая вперед. Сомнения остались, я совершенно не верила своему переводчику. Неужели Вятич действительно мог отправить меня вот так за три девять земель с чужим мужиком, зная, что тот свой, и ничего при этом мне самой не сказав? Это жестоко.

Появилась надежда, что я не одинока, это заметно облегчило жизнь, теперь мне уже было не так тошно. Жизнь, кажется, начинала налаживаться. Не все так плохо под этим небом… А Вятич за такую конспирацию еще ответит!

– Вон Сарайджук, – показал вперед Карим.

На горизонте виднелись какие-то не то строения, не то снова ряды кибиток, поставленных на землю. То, что впереди по крайней мере караван-сарай, определить можно и с закрытыми глазами. Ветер дул с востока, принося запахи жилья. Теперь тянуло уже не степными травами, которые приелись за несколько дней, а дымком с примесью жареного мяса, запахом какой-то еды, скотины, человеческого жилья…

Я понимала, что это не будут многоэтажки или вообще дома, но просто отдохнуть на нормальной постели, а не на земле с тонкой подстилкой, увидеть крышу над головой, пусть и с дырой посередине, все равно приятно.

Проводник, едущий впереди, закричал, чтобы мы прибавили шаг, потому что на горизонте облака, может пойти дождь, а до караван-сарая еще далеко…

Погонщики тут же подогнали двух верблюдов, лошади подтянулись. И вдруг… если бы я шла, то встала, как вкопанная, но моя кобыла продолжала движение, потому остановки не произошло. Просто я осознала, что… поняла крик проводника без перевода. Могла бы и не понять, никто бы не заметил, так бывало уже не раз, просто лошадь и без понуканий делала то, что остальные. Но я поняла! И понимала крики остальных монголов. Я понимала монгольский!

В голове метнулись тысячи мыслей, нет, тысяча и одна, и эта одна последняя была самой умной – пока никому не подавать вида. Почему такое пришло в голову, и сама не знала, но мгновенно осознала, что это правильное решение. Сказать об этом никогда не поздно, а сначала лучше послушать…

Однако не подавать вида, что понимаешь разговоры вокруг, не так-то легко. Вот когда я оценила степную привычку не выражать эмоций ни взглядом, ни жестом. За внешней бесстрастностью можно спрятать любые мысли и подозрения. А они появились тут же.

Один из погонщиков, неунывающий Даритай, видно, отвечая кому-то на очередной укор из-за его небольшого роста и щуплости, рассмеялся:

– Э-э… большой не всегда лучший. Маленький жаворонок песни поет, а большой ворон только каркает…

Это было тем смешней, что пристававший к нему кипчак действительно был крупногабаритный, с противным резким голосом. Вокруг засмеялись, глаза обидчика начали наливаться краснотой, но боясь, как бы Даритай не сказал еще чего, на что он не сможет достойно ответить, кипчак поспешил сделать вид, что ему срочно нужно обиходить свою лошадь. Хитрый Даритай быстро отвлек остальных какими-то байками, ни к чему наживать себе врага в столь небольшой компании…

Решив проверить, правильно ли все поняла, я спросила у Карима, о чем шла речь. Тот пересказал, но неточно, совсем неточно. Почему? Мало того, сказал и внимательно вгляделся мне в лицо, словно подозревая, что я его разоблачу. Мне тоже пришлось немедленно заняться подпругой, чтобы не выдать своего понимания… После этого долго не давала покоя мысль, почему Карим переводит неточно. Неужели ему нельзя верить? Это плохо, очень плохо, потому что от переводчика я завишу полностью.

А вот и не полностью, я не могла говорить, но монголов понимала! Настроение откровенно поднялось, даже отбитый зад уже не так беспокоил.

Географическим кретинизмом я никогда не страдала, но карту в подробностях, тем более не Московской области, а Казахстана, не помнила. Мое любопытство заставило в свое время (то есть в нормальной московской жизни) объездить добрую половину мира, терпеть не могла валяться на пляже, особенно когда в жизни столько интересного! Именно это толкало меня по городам и весям, а часто без оных, то на джипах, то на лошадях, то на верблюдах… Сплавляться на байдарках не получилось, но по Великому шелковому пути, вернее, его части, я ездила и в Каракоруме в Монголии побывала.

Но сейчас, пытаясь определить, где же мы находимся, совершенно потерялась. Никогда не бывала в городе под названием Сарайджук. Сарай-Бату – это недалеко от Астрахани на Ахтубе, а «джук» где?

Все оказалось гениально просто, «джук» это вроде «чика», то есть Сарайчик, Сарай, только маленький. И верно, городок, вернее, очередная ставка из больших и маленьких юрт была похожа на свою старшую сестру. Здесь тоже уже начали строить дворцы и сажать сады, но пока мало. И караван-сараи тоже были просто юртами, но за неимением целую неделю хоть какой-то крыши над головой я рада и такой. Теперь точно знала, что скажу, когда вернусь (если вернусь): «Ребята, все познается в сравнении».

Ответ на вопрос, что за река, меня вполне удовлетворил.

– Жайык.

– Яик?

– Да, Жайык.

Яик – это Урал, это я помню, в нем Чапай утонул. Значит, Сарайджук на Урале, а что дальше? Сколько ни пыталась себе представить карту местности, ничего не получалось. Дальше, по моим представлениям, до самой Сибири степи. Хотя до какой Сибири, вон же она, за рекой… или нет? Вернусь домой, обязательно изучу карту России и окрестностей.

Встал вопрос, куда это домой? В Новгороде никаких карт нет, значит, в Москву? Нет, об этом лучше вообще не думать…

Пришлось размышлять о предстоящем пути. Но и здесь нашлась проблема, ничего путного, кроме самой цели путешествия, я обдумать не могла.

Это Вятич и князь Александр Ярославич считали, что я еду спасать Батыя, да и сам хан тоже. Пусть думают, так лучше. Знай Вятич о моих настоящих мыслях, он ни за что не отпустил бы меня в Каракорум. А Батый и вовсе вздернул на березе! И неважно, что берез вокруг нет, ради такого случая не поленился бы откочевать поближе к рощице.

Дело в том, что для себя я решила, что спасать Батыя – глупость. Чего ради? Чтобы жить в мире с монголами и нас боялись рыцари?

Но если Батый начнет всерьез бодаться с Гуюком, то монголам будет совсем не до Руси и их можно хотя бы какое-то время не бояться. Этого хватит, чтобы князь Александр привел в чувство всех, кто точит зубы на Русь с запада. Вятич думает иначе, но Вятич далеко, и я буду делать то, что считаю нужным.

Батый, зная, что я уехала травить Гуюка, никого другого посылать с тем же заданием не будет, это было бы опасно, два агента могут помешать друг дружке. Ну а потом просто разведу руками, мол, его, гада, яд просто не взял. Если будет перед кем разводить руками. Я действительно очень надеялась, что Батый с Гуюком сцепятся, как два скорпиона в банке, и нам останется только наблюдать со стороны их взаимную агонию. Вот будет праздник души! Моей, во всяком случае.

Так думала я, а Батый думал несколько иначе. На его счастье, я об этом не догадывалась, иначе не поленилась бы вернуться и придушить лично.

Странная уруска действительно отправилась в Каракорум. Ну и женщина! Хан не забыл встречу с ней в урусутском лесу и потом ее же гибель у городских стен Сырни, а также испытанный там монголами ужас. Не могла простая смертная снова оказаться живой! Шаманка тогда говорила, что она Чужая. Посоветоваться бы с шаманкой, но той нет среди живых, а объяснять про урусутку кому-то другому – значило открывать свою тайну.

Бату нашел выход – он отправил своего человека, но не к Сохрахтани-беги, как сказал урусутке, а к Огуль-Гаймиш с просьбой, чтобы ее шаманы посмотрели женщину, но не убивали, все равно бесполезно, а только поняли, что же ей действительно нужно. У жены Великого хана Гуюка Огуль-Гаймиш много шаманов, она дружит с такими.

Казалось бы, нелепо – он отправил предупреждение и просьбу жене своего врага. Но Бату знал, что Огуль-Гаймиш куда умней, чем о ней думают, и она не хочет войны между двоюродными братьями. Столкновения с Гуюком не желал и сам Бату, оно означало бы сильное ослабление обоих, что очень опасно. Как ни ненавидел наглого, заносчивого Гуюка Бату, хан предпочел бы просто жить отдельно от Каракорума, признавая Гуюка на расстоянии, безо всякого почитания и клятв.

Огуль-Гаймиш достаточно умна, чтобы понять это. Если она сможет остановить своего мужа, чтобы все осталось, как есть сейчас, то в империи будет мир, но если не поймет или не сможет и Гуюк будет требовать подчинения, тогда война. Другого выхода нет.

Уруска решила, что сможет убить Великого хана? Кто ее допустит к Гуюку? Разве что она умеет убивать на расстоянии, но тогда зачем ехать в Каракорум, сделала бы это из Сарая. Что-то здесь было непонятно, потому Бату не стал полагаться на уруску, да и на Огуль-Гаймиш тоже. В путь отправились еще двое. Эти ничего не ведали ни об уруске, ни о письме к хатун, зато знали, у кого в Китае, ближе к Каракоруму, нужно взять неприметный порошок, который никому не рекомендуется пробовать… Если Огуль-Гаймиш его не поймет или ничего не сможет, порошок пригодится.

А уруска? Она будет для отвода глаз, если понадобится.

Ничего этого я, конечно, не знала. Если бы узнала, я б ему показала «отвод глаз»! Тавро на заднице показалось бы мелочью, недостойной внимания.

Ну и где здесь затюканные и укутанные в чего они там носили-то? – паранджу, кажется, женщины? Уже вторая, которую я видела перед собой, была просто хозяйкой дома, а заодно и мужа. Этот самый муж, габариты которого откровенно уступали габаритам супруги (ну почему у крупных женщин так часто бывают мелкие мужья?), мотался позади своей благоверной и только кивал, во всем с ней соглашаясь. Вот тебе и восточное неравноправие! Древние бабы держали своих древних мужиков в руках не хуже современных мне, если, конечно, мужики это позволяли. Наверное, так было во все времена. Какой-нибудь звериного вида солдафон, возвращаясь домой после похода с руками по локоть и ногами по колено в крови, послушно мыл эти руки и вытирал ноги, потому что жена ругается, когда он оставляет кровавые следы на полу, мол, отмывай потом.

Монгольские девицы так вообще словно парни, скачут во весь опор, оружием владеют не хуже меня, из лука бьют даже лучше, спуску не дадут ни одному мужику. Считалось, что после свадьбы молодая женщина, переодевшись, становится почти рабыней супруга, то есть вся работа наваливается на нее, а муж только знай себе попивает кумыс.

Но я уже заметила, что, во-первых, женщин много, и юрты ставит не одна, а куча жен. Как тут не вспомнить Гюльчатай из «Белого солнца пустыни»? Одна женщина еду варит, одна детей воспитывает… а у нас все одна, что в тринадцатом веке, что в двадцать первом! И все чаще вообще без мужа.

Во-вторых, мужики все же помогали, а делали все рабы.

В юртах четкое деление на общую и хозяйкину половину. Прямо напротив входа лежбище главы семьи, непременно так, чтобы физиономией на юг, то есть ко входу. Над его головой всегда засаленная кукла из войлока, которую перед каждым обедом тоже «кормят», но никогда не стирают. У него в ногах большой короб вроде сундука с ценным барахлом. Слева гостевая зона, а вот справа за занавеской нечто вроде кухни – хозяйкина. Прямо по центру очаг, чтобы дым вытягивало вверх через дыру в потолке.

Так вот, в гостевой зоне можно толочься сколько угодно любому, кого вообще пустили в юрту, а на хозяйкину за занавеску только по приглашению, и то не всем. Если занавеска откинута, значит, хозяйка в духе и не против видеть гостей, а если нет, никому в голову не придет сунуть нос и поинтересоваться:

– А ты чего тут сидишь одна, скучаешь, пойдем к нам!

Можно не просто схлопотать по шее, а остаться без головы.

В юртах страшная вонь от дыма, горелого мяса, старого жира, пота, годами немытых тел, кожи, шкур и еще много чего. Шкуры, покрывающие остов юрты, и кошма на земле пропитываются этим настолько, что никакой ветер не выветрит. Не лучше и в тех юртах, которые стоят на повозках, только земля под ногами не такая холодная.

Первое время я ела с трудом, потому что мыть посуду у монголов не принято, в нее годами наливают и выкладывают еду, отчего слой жира и грязи становится просто ужасающим. Удивительно, но оказалось, что монголы не любят ни золотой, ни серебряной посуды, предпочитая деревянную. Особенно это бросалось в глаза в праздники, их закон Яса запрещает использовать металл в праздничных застольях. А когда гадали или шаманили, вообще убирали все металлическое. Вроде это связано с происшествием у какой-то горы, притянувшей все железные вещи Чингисхана и его спутников, даже копыта их лошадей, и потому чуть не погубившей Потрясателя Вселенной.

Что ж, логика в этом есть, дерево как-то теплее, но немытые годами деревянные чаши и блюда засаливаются до невозможности и аппетитному виду еды не способствуют.

Но голод не тетка, пришлось привыкнуть и к этому. Постепенно тошнота перестала мучить даже меня, а ведь первое время чуть наружу не выбегала, чтобы не облевать юрту. Да… человек может привыкнуть ко всему… ну, или почти ко всему. Отучиться мыться мне так и не удалось, а потому сложностей было много. У них закон (опять-таки Яса): нельзя мыться или стирать в проточной воде. В то же время больших корыт или тазов просто не было, от поливания на руки из небольшого кувшина толку мало, и немного погодя уже казалось, что на мне корка грязи, которая вот-вот начнет отваливаться кусками. С одной стороны, удобно: отколупал и живи дальше, с другой – я нормальный человек, и мне требовалось мытье пусть не каждый вечер перед сном, но хотя бы раз в неделю, иначе сдохну.

Вот почему для меня Сарайджук оказался просто благословенным оазисом в пустыне жирной грязи. В Сарайджуке обнаружилась баня! Она была построена подальше от самого города, вода стекала в большую канаву и в песок, чтобы не осквернять реку, носить саму воду нужно было издалека, но я готова на все. Услышав от Карима, что можно помыться в бане (последний раз мылась в Сарае, там тоже бани были, а потом неделю пылилась в дороге и лишь размазывала грязь по лицу парой пригоршней воды из кувшина), я даже не сразу поверила:

– Иди ты!

– Куда, в баню? Может, сначала ты? Я знаю, ты мыться любишь.

Стало смешно, но как объяснить Кариму смысл фраз, который получился?

Посещение бани, пусть и не слишком хорошей, примирило меня с Сарайджуком, больше того, я готова была пожить здесь, хотя прекрасно понимала, что это невозможно…

В Сарайджуке мы провели несколько дней, продали своих лошадей, купили верблюдов, договорились с караван-баши (это вроде начальника каравана), закупили необходимое в дальнюю дорогу.

Странно вел себя Карим, он явно собрался куда-то слинять. Это что еще за сопровождение, за которым нужен глаз да глаз? Я тихонько выскользнула следом. Так и есть, мой толмач юркнул за угол, и дальше началась игра в прятки-догонялки.

Он явно стремился к той части городка, где уже стояли глинобитные дома за заборами. Заборы небольшие, видно для защиты от верблюдов или ослов, оставленных без надежной привязи безалаберными хозяевами, но похожие один на другой, как две капли воды. Попав вслед за Каримом туда, я очень быстро вспомнила незадачливого Кешу из «Бриллиантовой руки», когда он метался в узких улочках Стамбула.

После нескольких поворотов мой толмач словно сквозь землю провалился, а я, оглянувшись, поняла, что понятия не имею, в какую сторону возвращаться. Вокруг никого, но даже если бы и был, как спросить, что мне нужно к караван-сараю, если я не знаю ни где он, ни как называется? Тоска…

Заборы, их, кажется, называли дувалами, были невысоки, но чтобы увидеть что-то во дворе, лично для меня в обличье Насти нужно подпрыгнуть, сколько ни тянулась на цыпочках, ничего разглядеть не удавалось, как и вспомнить, сколько раз мы поворачивали. И вдруг…

Я замерла, прислушиваясь, показалось, что где-то недалеко голос Карима. Теперь мне уже было наплевать на то, что подумает толмач, если начнет возмущаться слежкой, пусть сначала объяснит, чего он тут сам делал. Мелькнула мысль, что это может оказаться последним объяснением, которое я услышу в своей жизни, но выхода-то все равно не было, и я толкнула какую-то дверь, ведущую во двор.

Небольшой двор был пуст. Пара хилых деревьев, глинобитный домик, небольшая арба (тележка) с задранными вверх оглоблями, подальше ослик, привязанный к столбу, никакого Карима там не наблюдалось. Оставалось только уйти, но не тут-то было! Услышав какое-то движение справа, я обернулась и обомлела.

Здоровенный пес на цепи толще моей руки (я даже зачем-то внимательно посмотрела на руку, чтобы в этом убедиться), с обрезанным хвостом оскалил совершенно зверские клыки, но молчал, отчего выглядел еще страшнее. Я почему-то вспомнила, где видела такую цепь: в порту, там на них якоря спускают и корабли держат.

– Хозяева!

Нормально, мало того, что выдала свое присутствие, так еще и по-русски! Но что делать, не показывать же псине свой тыл, вцепится ведь, зараза. Медленно отступая к калитке, я прикидывала, что даже если мне удастся сигануть за нее и подпереть снаружи собственным задом, волкодав с легкостью преодолеет столь невысокое препятствие, как этот забор, и последует за мной. Оставалось уповать на то, что хозяева дома…

Но надежда, что близкого знакомства с черной пастью волосатого монстра удастся избежать, испарилась окончательно, когда я увидела, кто вышел на мой зов. Я едва не взвыла, мол, а взрослых что, дома нет?! Но появившаяся фигурка принадлежала не ребенку, а щуплому старичку. Он как-то цыкнул псу, и тот, вильнув обрубком хвоста, мигом оказался у самой стены дома, якорная цепь грохотала по земле. Во вышколенность! Монстрило, способное одним рыком уложить на землю роту солдат, покорно выполняло едва слышные команды старика.

Тот с интересом оглядел меня, по-прежнему стоявшую столбом, и сделал приглашающий жест. Отреагировать я не успела, в калитке за моей спиной возник Карим, который тоже замер, добавив красок в немую картину.

Дедок рассмеялся дробным смехом, снова что-то цыкнул псу, и тот вообще скромно удалился за угол дома, но я прекрасно видела, что его налитые кровью глаза внимательно следят за каждым нашим движением и оттуда, а обрезанные уши слушают. Вот так подойдем, а старичок цыкнет и… прости-прощай, молодая жизнь.

Карим принялся витиевато объяснять старику, что я просто заблудилась и случайно заглянула во двор, разыскивая его. Он просил прощения за беспокойство, кланялся, одновременно подталкивая меня к калитке.

Дедок снова рассмеялся, крикнув нам, чтобы не боялись собаку, она, мол, не тронет. Ага, слышала я все эти сказочки для наивных, еще дома, в Москве, слышала. Собака без поводка и намордника всегда представляет опасность для окружающих! Хотя… покосившись на здоровенную ряху, с раскрытой пасти которой капала слюна, я поняла, что ни поводок, ни намордник тут не спасут, первое он порвет, как тонкую нитку, а второе сжует и не подавится.

Тут я сообразила глянуть на цепь, вернее, то, к чему она прикреплена, и поняла, что опасения небезосновательны. Один конец вполне логично крепился к ошейнику, который подошел бы на шею быку-трехлетке (я помнила, что быков водят за кольца в носу, потому что иначе не удержать), а второй был скромненько так прикреплен к какой-то скобочке, вбитой в стену мазанки. Если эта псина рванет с места, целясь в наши бренные тела, то стена рухнет наверняка. Но дед уверенно стоял на месте, значит, завалов не предполагалось.

Видно, поняв, что заманить в дом нас не удастся никакими уверениями в беззубости этой твари, старик со смехом махнул рукой, мол, идите. Мы пошли, сначала робко пятясь задом и вымученно улыбаясь, а потом сиганули так, что догнать можно было только вскачь. Улепетывая, я все же прислушивалась, нет, металл цепи сзади не грохотал, монстрило со своей привязи не рвалось.

– Ты чего туда полезла?

– Показалось, что твой голос из-за дувала.

– Даже если мой, то стояла бы и ждала или окликнула.

На «стояла и ждала» я обиделась, вот еще!

– Надо было мечом этого бугая поддеть, небось и про цепь забыл бы.

Карим внимательно посмотрел мне в лицо:

– Тебя бы даже похоронить не дали. Убить собаку во дворе дома – страшное оскорбление. Лучше не лезь никуда, это же тебе не караван-сарай.

– Карим, ты что там делал?

– Могла бы и не следить за мной, спросила, я бы сам рассказал.

– Ну?

– У меня сестра замужем за местным, неподалеку живет, ходил проведать.

Врет и не краснеет!

– Почему это надо было делать тайно?

– Никто не знает, что она здесь.

– И что здесь тайного?

– Настя, Маман ее выкрал, она должна была стать женой хана…

– Батыя?! – невольно ахнула я.

Карим весело рассмеялся:

– Что, без Батыя ханов мало, что ли? Нет, у кыргызов. Ее давно сосватали, а Маман выкрал и увез далеко-далеко, сколько ни искали, найти не могли. А я случайно в Сарайджуке встретил. Сначала думал, что убью его, потом понял, что сестра счастлива. К чему убивать тогда? Она первое время много плакала, потом привыкла, полюбила, Маман добрый, не обижает… А сестра сильно изменилась, была словно горная козочка с блестящими глазами, а стала толстая, глупая клуша… Но он все равно не обижает. Четверо сыновей, две дочки. Бываю в Сарайджуке – стараюсь племянников навестить.

Стало смешно, вот средневековый детектив, девушка вышла замуж за другого и уже столько лет вынуждена прятаться!

– А ты почему не женился?

– Чтобы жена все время мучилась, дожидаясь, вернусь ли?

– Сиди дома.

– Ты сидишь? Нет, кто хоть раз отведал этого риска – далеких странствий, тот дома не усидит.

– Много ездишь?

– А что еще делать? Я другого не умею, только толмачить и по свету мотаться.

– Карим, сколько тебе лет?

– Тридцать. Много, но я ни о чем не жалею. Интересно посмотреть, как другие люди живут, что в чужих землях иначе.

– Что лучше, а что хуже?

– Нет, не бывает лучше или хуже, бывает просто иначе. Что для одних кажется хорошо, то для других плохо, и наоборот. – Он чуть помолчал и снова покачал головой. – Как понять, лучше или хуже?

Философ, однако…

Мне все больше действовала на нервы Анюта, я очень жалела о той минуте, когда согласилась взять ее с собой в виде служанки, лучше уж никого, чем эта вечно чем-то недовольная обуза.

Отправить Анюту обратно на Русь или хотя бы оставить ее в Сарайджуке не удалось, девушка вцепилась в меня мертвой хваткой, оторвать можно было как бульдога, только пристрелив. Стрелять не стали, я махнула рукой: пусть идет, хотя уже прекрасно понимала, что проблем не оберешься.

Пришло время выходить из Сарайджука. Лошадей пришлось продать, дальше шли только верблюды и ослики. Карим обещал, что в Самарканде мы купим новых лошадей, а пока предложил перебраться в повозку, которую тащила верблюдица. Я не захотела, решила ехать верхом, Анюта выбрала повозку.

Карим честно предупредил, что в ближайшие недели человеческих условий не предвидится.

Не обманул. Переправившись по лодочному мосту через этот самый Жайык, который для меня просто Урал, почти сразу попали на какую-то белесую равнину. То, что это соль, я поняла, как только ветерок поднял в воздух пыль, взрыхленную копытами верблюдов. Солончак, да какой огромный! Карим успокоил:

– Это солончак Тенсяксор, ничего, его пройдем быстро, а там урочище Беляули и до Сагыза недалеко.

– Что такое Сагыз?

Все равно не запомню, спросила просто чтобы не молчать.

– Река. Речка.

Уже легче, хоть смыть эту соль. Нет, соль не лежала на одежде или коже сплошным слоем, она покрывала поверхность земли тоненькой коркой, словно въевшись в нее. Но почему-то показалось, что сам воздух пропитан солью. Верблюды и ослы быстро перемесили эту корку, и след каравана был виден далеко-далеко. Если кому-то понадобится нас догнать, проблем не будет.

Тянуться позади мерно колышущихся верблюдов надоело, попыталась свернуть чуть в сторону, все равно видимость, как говорят в авиации, «миллион на миллион», не потеряешься, да я не сбиралась прокладывать свой путь, всего лишь чуть съехать со всеобщего. На место меня мгновенно вернул окрик проводника. И без знания монгольского (кстати, кричали на вовсе не знакомом мне языке) было ясно, что требуют вернуться в строй. Вот, блин, дисциплинка! Почему здесь-то нельзя ехать как хочу, степь да степь кругом же!

Карим объяснил:

– Здесь много миев, провалиться можно, не успеют вытащить.

– Чего много?

– Миев. Это такой бугорок, под которым вода.

– А говорил, что воды не будет.

– Это не та вода, Настя. Здесь грязная соленая жижа, глубоко, даже верблюды тонут. Это как болото, только под коркой песка.

Стало не по себе.

– А мы не можем туда нырнуть?

– Потому и едем по тропе, чтобы не угодить в мий. Лучше не рисковать. А тропу животные натоптали, они умней людей, мии знают.

Во как! Тут на пути, кроме песков, еще какие-то мии.

– И много их?

– Чего, миев? Никто не считал. Как посчитать, столько холмиков в степи?

– Но, значит, ходить опасно?

– На тропах такого нет, потому тебе и сказали, чтобы не сходила с караванной тропы.

Ой, ма-а… Вот уж не думала, что посреди степи можно наткнуться на неприятность бо́льшую, чем сильный ветер, отсутствие воды или смертная скука. Слава богу, по солончакам шли не очень долго.

Караванными путями…

Они напали неожиданно…

Погонщики хорошо знали, что впереди балка, в которой можно спрятаться, но уже столько раз караваны спокойно проходили мимо, что на сей раз кто-то проглядел. Когда вдруг засвистели стрелы, кося одного за другим зазевавшихся охранников, пришлось приникнуть к самому горбу верблюда. Но нападавшие были ловки, тугой волосяной аркан мгновенно обхватил верблюжью шею, животное рванулось, от его рывка удержаться в сидячем положении не удалось… Кустик верблюжьей колючки на земле приблизился настолько неожиданно, что даже лицо не удалось отвернуть, поцарапало. А дальше темнота, видно, удар головой был слишком сильным, меркнущее сознание успело выхватить только обжигающую боль в верхней части ноги (верблюд не лошадь, перепрыгивать через упавшего человека не станет, видно, задел ногой) и понимание, что вольной жизни конец, если не вообще всякой…

Вокруг кричали раненые и нападавшие, каждый свое, нельзя сказать, чтобы охрана не отбивалась, но четверо против десятка, да еще и расстрелянные издали, – это не в счет. Остальные быстро либо оказались тоже убиты, либо попали под аркан. Нападавшим не нужны люди, потому, перебив охрану и сильных мужчин, стегнули верблюдов, подгоняя в свою сторону.

Разбойники налетели, как степной вихрь, и унеслись с награбленным, оставив лежать на земле восьмерых и еще троих раненых, стучавших зубами. А еще двух ослов, которых вскачь не погонишь. И это в половине дневного перехода от большого караван-сарая – знаменитого Белеули! Такого давно не помнили караванщики.

Но долго страдать нельзя, мало ли что, дотемна им надо куда-то добраться. Оставшиеся в живых принялись осматривать остальных, пытаясь найти еще кого-то выжившего. Напрасно, никто не подавал признаков жизни. И похоронить, как положено, не удастся, нет никакой возможности, у них только два осла и никакой поклажи. Купцы видели в жизни всякое, они понимали, что могут быть и ограблены, и убиты, а потому только сложили погибших рядом, прочитали над ними молитвы и, взгромоздясь по одному на двух ослов, махнули рукой третьему выжившему – своему слуге, чтобы поторопился.

До ночи они сумели добраться до Белеули, правда, слуга упал замертво, а двое купцов выжили. Трясясь и проклиная все на свете, они рассказывали о нападении, стуча зубами, жадно пили воду и умоляли дать им верблюдов, чтобы ехать домой, доставали трясущимися руками из поясов зашитые туда золотые монеты для оплаты. Хозяин караван-сарая мог сделать это, но куда же ехать без охраны? Пришлось ждать несколько дней, пока не пройдет караван, к которому можно присоединиться. На их счастье, такой появился через три дня, совсем скоро осень и за ней зима, потому караван-баши торопились, пора ранней осени, когда, как и весной, самое время проходить Устюрт, не так длинна, караваны шли один за другим.

Хозяин караван-сарая подробно расспрашивал, не остался ли там кто раненый, хорошо ли смотрели. Купцы мотали головами и убеждали, что смотрели хорошо, никого выжившего не было. Если честно, то они не были в этом уверены, но не возвращаться же обратно ради какого-то охранника или погонщика, при одной мысли о том страшном месте купцам становилось не по себе.

Солнце пекло нещадно, и это в начале осени, а что было бы летом? Но размышлять об этом было невозможно из-за сильной боли и жажды.

– Пить…

А напоить некому, рядом только чахлый кустик на выжженной солнцем земле. Ни звука, ни живого голоса. У лежавшего рядом человека мутные глаза и остановившийся взгляд, он свое отжил… С трудом удалось подняться на четвереньки, чтобы хоть оглядеться. При попытке опереться на левую ногу черные мушки перед глазами замелькали так, что скрыли за собой все.

Справа сложенные в рядок погибшие, но ни верблюдов, ни ослов, ни людей не видно. Если сложили отдельно погибших, значит, не нападавшие, те просто не стали бы возиться, значит, кто-то остался жив и тоже поспешил удалиться. Это плохо, очень плохо, в одиночку посреди степи без воды и защиты погибнуть слишком легко. Глупо выжить при нападении на караван и умереть от жажды и зноя…

Аманкул прикрыл глаза, ими даже двигать было больно. Но лежать и ждать нельзя, солнце вот-вот сядет. От погибших нужно поскорее отойти в сторону, их запах может привлечь нежелательных соседей. Конечно, хищников здесь немного, но все же. А он сам не может? Кровь, даже запекшаяся, весьма привлекательна. Но сильно окровавлен погонщик не был, видно, просто сильно ударился, падая с дернувшегося верблюда. Его приняли за мертвого и оставили в степи.

Сильно болели голова и нога, явно вывих. Аманкул нащупал самое болезненное место, да… вывихнута лодыжка. Это тоже очень плохо, если на ногу не наступить, то быстро двигаться не получится. Хорошо, что он на караванной тропе, найдут, но следующий караван может быть нескоро и найти труп, ведь без воды и на караванной тропе не выживешь.

Выбора у парня все равно не было, и он, приловчившись, сильно дернул и чуть провернул. Очнувшись через некоторое время, осторожно потрогал ступню, резкой боли при любом движении уже не было, все же дедовы уроки пошли впрок, на место вывих он поставить сумел. Теперь главное – закрепить вывих и не наступать на эту ногу. Если не найдет опору, придется просто ползти на четвереньках.

Старательно обыскав погибших товарищей, Аманкул обнаружил целых два ножа. Однако не было самого нужного ему сейчас – воды. Ночью легче, а днем? Он знал, куда идти, в какой стороне ближайший караван-сарай, но делать это ночью не рискнул. Значит, надо дождаться рассвета и сразу выходить, но до этого обязательно закрепить ногу.

Ему очень повезло, среди брошенных и разбойниками, и удиравшими купцами вещей нашелся большущий дрын, вполне подходивший размерами, чтобы подставить его под мышку и на ногу не опираться. А еще очень ценная вещь – поднос, он пригодится, чтобы на рассвете собрать росу из воздуха. Роса – это влага, а влага ему сейчас была нужнее даже костыля и ножей. На душе чуть повеселело.

Все оказалось не так просто, костыль проваливался в песок, норовил выскользнуть, и Аманкул несколько раз падал, зарываясь в песок лицом. Каждый раз мысль была только одна: не повредить ногу сильнее. В конце концов он перешел на четвереньки, таща костыль и поднос за собой. К урочищу Белеули Устюрт заметно поднимается вверх, зато там не столько песка, но и воды мало. Она есть, только соленая, от такой жажда лишь усилится.

За ночь на подносе действительно собралась влага, все же хорошо, что уже конец лета, а не его середина. Но, неловко упав, он снова долго лежал без сознания. Днем полз, чтобы больше не падать… ночью снова старательно подставлял поднос, чтобы собрать влагу. Но капель на подносе не могло хватить, чтобы напиться, а солнце все жгло и жгло, на Устюрте в любое время года без воды нельзя…

А воды не было… Сколько дней прошло, он уже не понимал, усилий хватало только на то, чтобы не заблудиться и не уйти вдруг с тропы в сторону. Меркнущее сознание вполне могло увести его туда, где и кости не скоро найдут. Почувствовав, что язык перестает помещаться во рту, Аманкул подумал, что это конец. Он видел таких – потерявшихся, отставших, которые погибали от жажды, иногда их находили, но уже не успевали спасти. У таких всегда бывал вывалившийся синий язык.

Его внимание привлек крошечный кустик, это была не полынь и не верблюжья колючка, которая вытаскивает воду глубоко из-под земли. Кустик означал, что пусть не вода, но хотя бы влажная почва не так далеко, и Аманкул стал копать. Нет, он копал не колодец, нужно было просто добраться до влажного песка, до влажной земли, тогда телу будет нужно не столько влаги.

Удалось добраться пусть не до влаги, но хоть убрать горячий сухой слой сверху, с трудом поборов желание набить рот прохладным песком, Аманкул улегся прямо в раскопанную ямку, прижался к прохладной земле лицом и ладонями. Стало немного легче. Он остался спать в этом благословенном для него «оазисе». К утру язык уже помещался во рту, хотя был шершавым и потрескавшимся.

Караван… это было спасение, но если увидят, что он хромает, могут и не взять, кто станет тащить за собой калеку? И Аманкул, из последних сил превозмогая сильную боль, поднялся и заковылял к каравану. Караван-баши был незнаком, но все равно разрешил следовать с ними… Появилась надежда дойти до Белеули, а там его знают, найдутся те, кто поможет добраться хотя бы до Гургенджи, приютят, пока встанет на ноги. Он отплатит добром за добро, щедро отплатит, еще не бывало, чтобы кто-то обиделся на Аманкула из-за неблагодарности.

День за днем с утра до вечера одно и то же: солнце, ветер и степь. Хотя, нет, конечно, не была одинаковой эта степь. То попадались солончаки, белые, словно заснеженные, то в стороне стояли холмы с какими-то рыжими от солнца и ветра травами, то ветер гнал шары колючек, то виднелись целые поляны серо-голубой полыни, и тогда в воздухе носился ее горьковатый запах, то неожиданно показывалась молодая зеленая травка, невесть как вылезшая после короткого осеннего дождя, то снова пересыпались пески… и снова солончаки, такыры, холмы вдали, полынь и песок… Такыр – это такая ровная площадка, покрытая засохшей глиной. Поверхность словно каменная, отлично сошла бы для вертолета или даже маленького самолета, но ни тех ни других в небе не наблюдалось.

Я не задумывалась над названиями караван-сараев, в которых мы ночевали, зачем, все равно не знаю, где это. Таскичу… Учукан… Кос-Кудук (Кудук, кажется, колодец, это я из песни помнила)… Чурук… какие-то урочища, какие-то солончаки и такыры, даже имевшие свои названия…

Зато неожиданно мы приобрели попутчика, я так и не решила, хорошо это или плохо. Заметила бедолагу я (вот вам и отменное зрение у местных!). Подозреваю, что он просто лежал в какой-то яме возле крошечного кустика, а услышав движение нашего каравана, не сразу рискнул показаться. Охрана напряглась, видно, ожидала следом за одиночкой появления и вооруженного отряда, но все обошлось.

Некоторое время этот попутчик держался чуть в стороне, потом, видно, осмелел и доковылял ближе. Теперь уже к нему поехали двое охранников. О чем говорили, не знаю, если бы и слышала, то не поняла, но прогонять не стали, наоборот, человек направился за ними следом к каравану, он опирался на какую-то палку, неловко подскакивая на правой ноге и, видно, стараясь не наступать на левую. Потом бедолага о чем-то говорил с караван-баши, наконец, как я поняла, тот милостиво разрешил идти с нами. Наверное, это было очень великодушное решение, потому что Карим даже головой покачал не то восхищенно, не то сокрушенно.

– Карим, кто это?

– Не знаю, вечером спросим. Он один, а потому не опасен. Видно, почему-то остался в степи без осла или верблюда, пропадет, если не прибьется к какому-нибудь каравану.

Я оглянулась на найденыша, тот едва держался на ногах, дойдет ли до этого самого караван-сарая?

– Карим, а его нельзя посадить в повозку, он же еле держится?

– Я тоже об этом думаю.

Толмач действительно отъехал, но не к новенькому, а к караван-баши, вся власть в караване у него, иначе нельзя, командир должен быть один.

Найденыш был неимоверно грязен, словно лежал в сырой земле лицом, он старательно отряхивал высохшую землю с себя, но это мало помогало. Карим протянул ему бурдюк с водой, но человек пить не стал, только смочил во рту водой, видно, понимая, что сразу много воды будет гибельно.

Немного погодя бедолага уже забирался в повозку, где ехала Анюта. Это страшно не понравилось моей служаке, она принялась вопить, что этот оборванец натащит ей блох и вшей и что она ни за что рядом ехать не будет. Человек не понимал ни слова, но уж тон-то понял, он послушно слез с повозки, хотя было видно, как ему хочется хоть чуть передохнуть.

Тут уже разозлилась я:

– Ты что себе позволяешь?! Не хочешь с ним рядом ехать, тебя никто не заставляет! Выходи и топай ножками. А ну садись! – это был уже приказ нежданному попутчику.

Конечно, приказ он понял, снова забрался в повозку, стараясь держаться как можно дальше от Анюты. Служанка отвечала ему взаимностью, они забились в разные углы и сидели, исподтишка зыркая друг на дружку – Анюта зло, а ее сосед осторожно.

Ко мне снова подъехал Карим, видно, успокоить. Я покосилась на толмача, неужели так зло орала, что надо успокаивать? Но я правда разозлилась на Анюту, которая непонятно зачем тащится со мной да еще и все время старается создать себе условия получше.

– Скоро Белеули, там хороший караван-сарай, там отдохнем день. И вода есть, вдоволь воды, – усмехнулся толмач. Карим прекрасно знал, чего мне не хватает больше всего. Вообще-то мне больше всего не хватало моих родных, но думать о них запрещено, а кроме них, конечно, воды.

Когда прямо посреди степи перед нами выросло нечто, я обомлела. Это нечто было сложено из здоровенных желтоватых каменных плит, имело по углам круглые башни, а прямо перед нами шикарные высокие ворота. Или портал, как там у архитекторов это называется?

Караван-баши тут же стал распоряжаться, кому и куда отправляться, как разгружать верблюдов, куда нести вещи. Наш попутчик подошел ко мне бочком и стал что-то спрашивать. Я развела руками, мол, не понимаю. Карим знаком позвал к себе кого-то из местных, и начался разговор уже с двумя толмачами. Оказалось, человек просил, чтобы ему позволили помочь таскать грузы. Как таскать-то? Сам едва держится на ногах!

Анюта тут же вставила свое веское слово:

– Ага, как же! Сопрет и глазом не моргнет!

Я снова зашипела на нее змеей:

– Тогда таскать будешь ты!

– Нет, я же не против, только за ним глаз да глаз нужен, говорю… Кто его знает, кто он и откуда.

– Карим, скажи, чтобы держался ближе к нам с тобой, а то тут таких, как Анюта, может оказаться много.

Толмач почти заскрипел зубами:

– Настя, такая, как Анюта, одна. Никто не оставит человека в беде посреди степи и не обидит недоверием того, кто попросил помощи.

Я почти извиняющимся тоном попросила Карима пристроить новенького, дать ему работу в нашем сопровождении, если это нужно:

– Ну, хотя бы до Гурганджи или вообще до людей. И не надо его пока заставлять работать, у него же нога повреждена. Скажи: потом отработает.

– Ты права, просто так он кусок хлеба не возьмет, а за работу возьмет.

Человек как-то внимательно прислушивался к нашим переговорам, речь знакома? Это, видно, заметила и служанка, стоило Кариму увести новенького и заняться разгрузкой наших верблюдов, она снова зашипела:

– Во как глядел-то! Понимает же, собака. Оберет он нас, как пить дать оберет.

Я вдруг схватила служанку за плечи и крутанула в сторону степи:

– Смотри! Что вокруг? Куда может человек уйти, даже украв что-то, да еще и хромой? Если ты не прекратишь чесать языком, я тебя отправлю обратно!

– Куда?

– А вон караван стоит встречный, с ними и пойдешь.

– Нет!

– Тогда закрой рот.

Как мне хотелось в тот момент действительно избавиться от Анюты! Толку от нее никакого, а проблем и впереди будет немало. Зря я не послушала Карима и не оставила ее в Сарайджуке.

От злых мыслей отвлекла необходимость устраиваться.

Из большущих ворот караван-сарая навстречу нам уже вышел его хозяин. Он держался важно, видно, хорошо сознавал, какой ценностью владеет. И ценность этого сооружения была не только в четырех колодцах, к которым погонщики тут же повели верблюдов, стало слышно, как заплескалась в водопойных колодах вода, но и в самом здании. Наш караван-баши был ему, видно, хорошо знаком, потому что встреча получилась весьма теплой. Они обнялись, кажется, трижды, выказывая друг дружке всяческое уважение. Хозяин что-то спрашивал, наш отвечал.

По тому, с каким интересом покосился в нашу сторону хозяин караван-сарая, я поняла, что самыми необычными гостями была наша троица. Заметив, что на нас смотрят, я вдруг принялась проявлять чудеса вежливости, взяла да и поклонилась в пояс. Даже на расстоянии было видно, как полезли на лоб глаза у хозяина, но он тут же ответил на поклон, правда, менее низким, но весьма душевно прижав руку к груди. Полненькие ножки шустро понесли его в нашу сторону. Так… предстоят переговоры с местной властью. Я убедилась, что Карим рядом, и прошипела Анюте:

– Молчи!

Нас приветствовали явно не по-монгольски, но понять добрые пожелания можно и без перевода. Карим понял, он стал что-то говорить хозяину, показывая на меня, тот кивал, осторожно косясь на необычную женщину, губы раздвигала улыбка, в которой не было примеси ухмылки. Человека явно удивляло, что девушка решилась на столь далекое путешествие ради спасения брата, он сокрушенно качал головой, кивал, снова прижимал руку к груди, потом пригласил нас внутрь, присовокупив еще один поклон.

Карим усмехнулся:

– Ты ему понравилась, сказал: отважная девушка.

– Карим, а как новенький?

– Он будет с остальными, его не обидят, не бойся, иначе не брали бы с собой.

– А покормить?

– Здесь накормят всех, за все заплатит караван-баши. – Толмач кивнул в сторону нашего старшины.

Прежде чем войти в ворота, я не удержалась и остановилась, уставившись, словно баран, на барельефы наверху. Наверху арки по бокам два льва словно шагнули навстречу друг дружке. Размером в один такой большой блок каждый, но вырезаны так здорово, что казалось, вот-вот сойдут с камней и действительно начнут тереться носами.

Мое потрясение было замечено и оценено, хозяин тоже остановился, довольно наблюдая за необычной гостьей. Наверное, лучшего комплимента, чем этот, сделать нельзя, мое молчаливое любование произведением искусства на его воротах было куда красноречивей всяких слов.

Подозреваю, что это тоже сыграло свою роль в распределении жилплощади на предстоящую ночевку. За воротами обнаружилась большая площадка с каким-то бассейном посередине, по-местному это называлось хаус. По сторонам видно вдоль стен самого караван-сарая в два этажа комнаты. Такое я уже видела в Сарайджуке. Гостиница по-средневековому. Вполне приемлемо, особенно если ничего другого нет.

Нам с Анютой отвели большую комнату, даже поделенную надвое, где у стен на каменных ложах постелены одеяла. Тут же появилась то ли наложница хозяина, то ли какая-то родственница, подозреваю, что одно другому не мешало, знаками показала, чтобы следовали за ней. Дальше была небольшая экскурсия по караван-сараю. Воду из этого бассейна можно было брать в любых количествах, носить к себе кувшином, который нам тут же вручили, наливать в большой медный таз, стоявший в комнате, а выливать просто в небольшую ямку на земле в углу все той же комнаты. Все верно, внизу песок, сколько ни лей, все впитает.

Потом девушка показала, будто что-то жует, и ткнула рукой в сторону задней стены. Тоже понятно, там, видно, все ужинают, а большой медный поднос, подвешенный над одной из дверей, подает знак для сбора. Чтобы мы не сомневались, когда это произойдет, девушка, все так же мило и чуть смущенно улыбаясь, показала на начавшее садиться солнце, мол, как только сядет, так сразу и…

Понятно, времени немного, пора приниматься за приведение себя в порядок к вечернему приему.

Кроме нас, в караван-сарае был еще один караван, как мы поняли, встречный, и я действительно вознамерилась вернуть Анюту обратно. Ни к чему мне такая обуза. Но стоило заговорить об этом, как служанка залилась слезами. Сквозь рыдания удалось разобрать, что ей нельзя возвращаться, потому что она сбежала из дома от злого мужа. Закончилось все тем, что, услышав гонг, я махнула рукой и отправилась ужинать. Видно, от нее никуда не денешься…

Но сразу за дверью едва не сбила с ног хозяйку, которая несла нам еду на большом подносе. Все было горячее и в таких количествах, что я усомнилась, не весь ли караван соберется в наши апартаменты. Но девушка жестами показала, чтобы мы ели, и исчезла, как ночное видение. Все верно, здесь не принято, чтобы женщины сидели вместе с незнакомыми и грубыми мужчинами, да еще и такие, как мы.

Ладно, мне и самой не слишком хотелось ловить на себе оценивающие мужские взгляды, к тому же опасно… Анюта так вообще была уверена, что нас ночью непременно изнасилуют и зарежут.

– Анюта, это который по счету караван-сарай, где мы ночуем? Сколько раз тебя за время пути насиловали или убивали?

Я снова предложила вернуться и снова получила в ответ поток слез.

– Хорошо, только тогда вообще замолкни, словно бы безголосая!

Лучше уж общаться с Каримом, чем с этой змеей в женском обличье.

Вопреки своим намерениям оставаться в Белеули на два дня мы не стали, уже на следующее утро погрузили все и отправились вперед. Просто караван-баши встречного каравана сказал что-то про караваны, которые пойдут из Гургенджи и Самарканда, нам надо было к ним успеть. Все верно, чем караван больше, тем надежней. На большой караван не рискует нападать местная мелочь, хотя я сомневалась, что вообще кто-то нападает, слишком пустынно было вокруг.

Утром, наблюдая, как наш новый знакомый ловко затягивает ремни на навьюченных тюках, как он одновременно бережно и властно обращается с верблюдами, а те его слушают, видно, почуяв опытную и сильную руку, я вдруг подумала, что даже не спросила его имени.

Карим, вежливо поинтересовавшийся, как спалось, кивнул:

– Аманкул он. Казах.

– Он навьючивает верблюдов так, словно всегда эти занимался.

Снова взгляд Карима был внимательным и пытливым:

– Ты очень наблюдательна для женщины, Настя. Аманкул хороший погонщик, но на них напали и ограбили караван. Он случайно остался жив…

– Это он тебе сказал?

– Нет, хозяин караван-сарая. Трое из ограбленного каравана сумели доехать до Белеули, а Аманкула бросили в степи, посчитав мертвым. Нельзя ходить всего с несколькими верблюдами, опасно. Если бы не мы, он погиб бы.

– Вон встречный караван…

– Без воды раненому каждый день важен. Ты жалеешь, что мы его взяли?

– Нет. Он ранен?

– Да, у него вывихнута нога, уже вправили и напоили снадобьями. Хозяин караван-сарая благодарил нас за спасение Аманкула, говорил, что за него схватятся в Гургенджи, он много где бывал и много что видел. Я поговорил, не врет, действительно, бывал даже в Каракоруме. Взять бы его с собой…

Я поймала недовольный взгляд Анюты и мысленно погрозила ей кулаком. Но, помня мои требования, служанка промолчала. Вот так! И не сметь раскрывать рот, змеюка подколодная!

Карим заметил наш перегляд и осторожно поинтересовался:

– Что-то Анюта сегодня не шипит?

– Я пообещала отправить обратно, если скажет еще хоть одно недовольное слово. Причем сделаю это прямо посреди пути, придется топать до караван-сарая ножками, как Аманкулу!

Последние слова я намеренно говорила громко, чтобы услышала Анюта. Та фыркнула, но себе под нос, возразить не посмела.

– Карим, может, он с нами пойдет?

– Не знаю, может, если сил хватит, далеко все-таки.

Пока Аманкул шел. Мало того, он свободно говорил по-кипчакски и даже чуть по-русски! Услышав хоть и коверканные, но слова не только из уст Карима и противной Анюты, я чуть не взвизгнула. Правильно мы его спасли, очень правильно!

– Аманкул, ты на Руси бывал?

– Нет, урус купец водил, урус коназ…

– Ярослава?! – ахнула я.

Аманкул чуть подумал и кивнул:

– Слава…

– Живого?

– Чего? – это Карим.

– Карим, князя Ярослава Всеволодовича обратно привезли мертвого, его в Каракоруме отравили.

Карим поговорил с Аманкулом и отрицательно покачал головой:

– Нет, он туда вел и, наверное, не князя Ярослава, а кого-то другого, тот молодой был и обратно живым вернулся, Аманкул его видел.

Кто бы это мог быть, не князь Александр Невский же, тот еще дома, поедет позже…

– Настя, у князя Ярослава Всеволодовича в Каракорум сын ездил.

– Александр?

– Нет, Константин. Действительно вернулся с почетом. Еще при Угедее.

Я усмехнулась:

– Есть надежда?

– Что говоришь-то? Не нарушай их обычаев, не тронут.

– Так уж и не тронут?

Карим только рукой махнул, но немного погодя снова подъехал ко мне ближе, заговорил:

– Настя, это в степи без людей ты могла делать все, что хочешь. Там нельзя. И не только в Каракоруме, вообще нельзя. Там ислам, женщины держатся скромно. Что попало не говори и не делай.

– Ты мой толмач, и все разговоры я веду через тебя.

Я прекрасно понимала, что он прав, начни я орать про Винни-Пуха посреди базара, вряд ли оценили бы. Ладно, потерпим, придется не одной Анюте закрывать рот на замок, но и мне тоже. Жаль, я бы порезвилась…

Впереди показалась какая-то башня, я кивнула Кариму:

– Караван-сарай?

– Сигнальная башня, караван-сарай чуть в стороне, сейчас подъедем.

Таких сигнальных башен высотой в трехэтажный дом мы увидели несколько, но к ним не подъезжали. Спрашивать, зачем построены, глупо, если сигнальные, значит, сообщают о приближении врага.

Но о башнях я довольно быстро забыла, до того поразило меня увиденное на следующее утро. Стоило нам тронуться в путь, как совсем скоро я снова метнулась к Кариму:

– Это что?!

Мы были на краю Великого каньона, не иначе. Я за ночь успела переместиться еще и в пространстве, попав в Гранд-Каньон? Нет, не я одна, вместе со мной весь караван, только в отличие от бедной Насти остальных такое перемещение ничуть не удивляло, даже караван-баши, он спокойно двигался вперед по настоящим горам.

Что за бред, откуда горы в степи?! Вернее, мы тащились почти по краю отвесной кручи, умопомрачительно изрезанной и немыслимо красивой. Круча была слева, а справа все так же ровный каменистый стол с такырами, колючками и песком без конца и края.

Карим тоже спокоен:

– Устюрт. Это чинк.

Я забыла проглотить то, что не глотнулось до произнесенных слов. Нет, про плато Устюрт я что-то слышала, что там пусто, лысо и опасно. Пока шли, выяснилось, что не так уж пусто и не так уж лысо, караван-сараи хоть и несколько потрепанные, но вполне пригодны для жизни и поставлены равномерно. Но я никак не думала, что мы постепенно поднимаемся вместе с плато вверх и вот теперь подошли к краю. Ладно бы край, так ведь какой!

Ответственно заявляю: если кто-то хвалится, что он прошел Устюрт, но при этом не захлебывается от восторга и не таращит сумасшедшие глаза, описывая чинк, смело плюйте мерзавцу в лицо, потому что на Устюрте он был только на краю, и то северном! Кто хоть раз в жизни увидел ЭТО…

Чинк даже не Гранд-Каньон, тот против него мелочь, не достойная внимания, чинк – это… это ЧИНК! Там природа натворила такого, что голова кружилась от одного созерцания. Сверху смотреть – дух захватывало от обрыва, испещренного скалами самых немыслимых цветов и оттенков, а снизу эти скалы вообще казались декорацией сказок «Тысячи и одной ночи». Отвесный слоеный пирог, расцвеченный всеми цветами радуги, весь в каких-то столбах и столбиках, весь в колоннах и выступах… Красиво неимоверно!

Но я даже не представляла, что можно вообще спуститься с этой высоты. Карим на вопрос, как мы это сделаем, недоуменно пожал плечами:

– Как все. С чинка есть спуски, а там пойдем уже обжитыми местами. Гургенджи с самого края чинка можно даже увидеть тому, у кого глаза хорошие.

Так, какой козел, хотела бы я знать, организовывал нашу поездку в Ургенч в двадцать первом веке?! Почему я, побывав в Ургенче, видела какие-то древние минареты, но не видела вот этого?! Вернусь в Москву, набью морду!

У меня руки чесались показать кузькину мать всем, лишившим меня когда-то в той, нормальной, московской жизни такой красоты. Дело в том, что я ездила по части Шелкового пути, то есть была в Ургенче, Хиве, Бухаре, Самарканде… даже в Шахрисабзе была, но чинк-то не видела!

– А от Гургенджи чинк можно?

Дурацкий вопрос, если можно город, то почему нельзя горы? Ну, пусть не горы, но высокие скалы, да еще такие? Карим только кивнул в ответ. Значит, я не могла не увидеть.

Так, здесь что-то не то… Начинаем снова.

– Карим, а после Гургенджи мы куда?

– На Бухару, потом в Самарканд. Там встанем, пока соберется караван, самим через горы опасно.

– А этот?

– Этот разделится, часть пойдет в Персию, часть с нами на восток.

– А мы на восток?

– А мы или через Тараз, Каракорум на Джунгарские ворота, или через Иссык-Куль на Урумчи и в Каракорум. Можно идти прямо от чинка на Отрар, но нам лучше с караваном. Если ты не торопишься, как на пожар.

– Не тороплюсь.

Я попыталась вспомнить, где Джунгарские ворота, кажется, где-то на востоке Казахстана. Тогда почему он назвал сначала Каракорум, потом ворота? Наверное, перепутал. Да, я помню, нам твердили, что Шелковый путь шел через Джунгарские ворота, вернее, одна из его ветвей, северная, кажется. Ладно, на месте разберемся, пока меня куда больше интересовал чинк.

Карим окликнул, показывая куда-то вдаль, на равнину у подножия чинка:

– Во-он там Гургенджи… Конечно, отсюда не видно, но мы через два дня там будем. Только спустимся с чинка.

Спуск с этого самого чинка оказался делом не таким уж легким, верблюдов пришлось вести в поводу, все время приостанавливая, потому что дорожка-то крутая…

После спуска встали у реки на отдых. Неподалеку также стоял встречный караван, видно, решили подниматься поутру. Тоже верно, к чему рисковать, когда скоро ночь?

Я принялась расспрашивать:

– Карим, а Хива где?

Он махнул рукой на юг:

– Там.

– А Бухара?

Теперь на юго-восток:

– Там.

– А Тараз большой город?

– Большой. Богатый, базар хороший.

– А Каракорум?

Мгновение задумчивости, потом кивок:

– Тоже большой.

Мы действительно шли благодатными местами, но меня не оставляло ощущение, что тут не все гладко. Карим кивнул:

– Здесь много городов и селений было, теперь нет.

– Почему?

Он только глазами показал на сопровождавших монголов, и я подумала, что морды набить не мешало бы сначала вот этим. Пусть не они рушили и разоряли, но за своих тоже надо отвечать.

Аманкул держался поближе к Кариму, я услышала, как толмач поинтересовался:

– В Гургенджи останешься?

– Мне теперь там делать нечего, я бы с вами пошел, дорогу на Каракорум знаю.

– Мы только рады будем.

Меня такая готовность следовать неизвестно куда неизвестно с кем насторожила, кто его знает, что это за человек? Надо понаблюдать, все же у нас странная миссия, как бы не попасть в переделку…

Это был неправильный Ургенч, совсем неправильный! Даже с учетом разрушения татарами город просто находился не на том берегу. Я хорошо помнила Ургенч, который видела в своем путешествии в нормальной московской жизни, как я теперь называла свою жизнь в двадцать первом веке. Ничего подобного не наблюдалось.

– Карим, ты уверен, что это Ургенч?

– Да, почему ты спрашиваешь?

– Я его себе по-другому представляла.

Не могла же я сказать, что была совсем в другом Ургенче!

– Как Сарайджук? Нет, это уже Мавераннахр, здесь настоящие города.

Если честно, то на настоящее то, что мы видели, не тянуло вообще, так, развалины какие-то…

Карим подтвердил мои размышления:

– Только его монголы разрушили. Знаешь как?

Ну откуда я могла знать? Рязань защищала, Козельск тоже, даже Сырну защищала, а вот Ургенч точно нет.

– Разрушили плотину и затопили город. Здания упали.

Я с трудом удержалась, чтобы не съехидничать, мол, строить надо не из глины, тогда и падать не будут. Немного позже я поняла, почему падали даже самые крепкие здания, если река подтапливала город.

А тогда поразилась: в Ургенче был жив базар! И не просто жив, а цвел вовсю. Карим грустно покачал головой:

– Это не базар, это его слезы… Три десятка лет назад Гургенджи был столицей Великого Хорезма, самым цветущим городом Востока. Вот когда был базар… А еще здесь жили ученые светочи, Бируни, например…

Да уж, от прежнего величия действительно остались лишь развалины. Но в том, что здания и правда были весьма большие и эффектные, я убедилась быстро. На одном из непонятных глиняных холмов в пыли возились старики и дети.

– Чего они там ищут?

– Кирпичи.

– Что?

– Кирпичи. Минарет рухнул, но не все кирпичи разбились, они ищут целые и используют для своих домов.

– Этот холм был минаретом?

– Да, здесь стоял минарет, ему было больше ста лет, когда пришел Чингисхан…

Вот ведь гады, а?! Больше ста лет здание стояло, а они пришли и… теперь гора глины. Но судя по этой горе, минарет был большим…

Много еще удивительного ждало меня в Ургенче, но долго там быть мы не могли – спешили в Самарканд. По сведениям купцов, оттуда вот-вот должен уйти большой караван на Каракорум, хорошо бы присоединиться. В Ургенче мы хотели заменить лошадей, но сделать это не удалось, пришлось поверить одному из знающих людей (таких всегда бывает много), что лошадей гонят навстречу, можно будет перехватить в ближайшем караван-сарае. Отправились дальше к этому самому караван-сараю.

Мне было жаль, но Аманкул остался в Ургенче, его нога все же не выдерживала нагрузок и то и дело подворачивалась снова. Бедолага вздыхал:

– Неужели я теперь не смогу ходить с караванами?

Его заверили, что просто нужно дать ей окрепнуть.

Мало того, обнаружился еще один потрясающий факт. Тем, кто никогда не бывал в этих местах, все равно, а кто бывал, точно знают, что Амударья впадает в Аральское море и что именно из-за разбора воды ее и Сырдарьи Аральское море стремительно мелеет.

Еще известно о старом русле Амударьи – Узбое, которое уводило реку куда-то на запад, к Каспию, много южнее.

Так вот, теперь я точно знала, кто виноват в обмелении Арала. Это все те же ордынцы, чтоб им! Оказалось, что у Ургенча, который Гургенджи, Амударья, которая Джейхун, делилась на два рукава, один тек прямо к Аральскому морю, а второй на запад в какое-то озеро, кажется, Сарыкамыш. Люди перегородили реку плотинами, и большая часть воды уходила в Арал, орошая долину вдоль чинка, а меньшая в пески к озеру. Если воды было совсем много, то и морю, и озеру хватало настолько, что лишняя вода вообще стекала до самого Каспия.

Для меня это было сложно, я довольно смутно представляла место деления на два рукава, но понимала, что они есть. То есть были до прихода ордынцев. Потому что эти гады разрушили создаваемые веками плотины, и река понесла большую часть воды в озеро и в пески, а до Арала стало доходить куда меньше.

К длинному списку преступлений ордынцев против человечества можно добавить и вот такое – обмеление Аральского моря! Вот с кого началось.

Не буду я спасать Гуюка, пусть травят, но вернусь и Батыя отравлю тоже. Чтоб знали, как наши, ну пусть не наши, но соседские плотины разрушать! Глупость, конечно, но было обидно: люди строили, строили, рассчитывали, укрепляли, подновляли, пришли эти и все разрушили.

Карим нарисовал на земле нечто вроде карты с двумя морями и двумя реками, показал раздвоение и место, где стоял Ургенч. Стало понятно, почему он на другом берегу, не город перенесли, а река повернула с того времени.

– Вон там был Кят.

– Это еще что?

– Это первая столица Великого Хорезма.

– Тоже монголы разрушили? – Я осторожно покосилась на наших спутников, чтобы не услышали.

– Нет, Джейхун.

– Кто?

– Джейхун. Она река строптивая, сегодня течет здесь, завтра там. Подошла к городу и смыла.

Какой кошмар! Смыть столицу могучего ханства – ну и река… Я смотрела на вяло текущую совершенно мутную воду (словно разбавленное какао, даже лезть купаться противно) и не верила словам Карима. Нет, я не могла не верить, но уж очень медлительной и тихой выглядела эта самая Джейхун, которая, как я поняла, в мои времена будет называться Аму-Дарьей. Я помнила, что Джейхун значит «бешеная», однако ни тогда, когда ездила в Ургенч в нормальной жизни, ни теперь поверить в это не могла. Какая же она бешеная, если едва течет?

Карим посмеялся:

– Зря не веришь. Джейхун бывает бешеной весной и в середине лета. Самое страшное ругательство для местных не монголы, а дегиш.

Я действительно заметила, как оглянулся, услышав это слово, проводник. Видно, Карим прав, это что-то страшное.

– Что это?

– У Джейхуна берега слабые, видишь? Когда воды много и она сильно напирает, то берега подмываются очень быстро и начинают обваливаться. Стоит начать обваливаться в одном месте, и может вдруг подмыть берег на часы пути. Это быстро и страшно, я однажды видел. В воду обваливается все – заросли камыша, деревья, дома, даже крепостные стены…

– А крепости-то почему?

– Те, что построены близко к берегу, теряют под собой опору и падают в воду. Никакие самые крепкие стены не смогут стоять, если под ними размытый песок.

Я хмыкнула: поистине замки на песке.

– Ургенч также?

– Да, только не река виновата, а монголы, они плотину разрушили, город затопило…

В том самом караван-сарае подтвердили, что должны вот-вот пригнать лошадей и верблюдов. С табуном можно разминуться, потому придется ждать, все равно на старых мы пойдем так медленно, что времени потратим столько же, сколько с новыми и отдыхом.

Что делать? Вздохнули и решили ждать. Караван-сарай Белеули не чета, маленький, захудаленький. Пайцза произвела впечатление, и нам с Анютой выделили комнатку, а остальные разместились все вместе, часть каравана так вообще за пределами дома снаружи, правда, тюки снесли внутрь. Хозяин очень старался, чтобы нам было удобно и сытно, но не все мог. Наш караван-баши поглядывал на него почти с презрением.

В этом караван-сарае случилось то, что надолго отбило у меня охоту к самодеятельности.

Надоело ежеминутно быть под присмотром! Присмотр Карима оказался куда хуже вятичевского, тот хоть просто опекал, а этот… скоро «до ветру» за мной ходить начнет! Подозреваю, что он тайно это делает, только держится на расстоянии.

– Карим, оставь меня в покое! Я не ребенок и смогу постоять за себя. И оружие в руках держу куда лучше тебя самого. Понимаю, что Вятич поручил тебе довезти меня живьем туда и обратно, но не до такой же степени меня оберегать?

– Настя, ты просто не понимаешь, где находишься. Это не Новгород или твой Лондон, это степь, где разбоем после разорения округи монголами живет каждый пятый, иначе просто нечем жить. А уж про самих монголов я не говорю, для них ограбить уруса вообще не преступление. Здесь нельзя разъезжать одной.

И все же я не послушала.

Татар я не боялась, у меня пайцза, местных тоже. Мысль, что сначала могут убить, а потом посмотреть на пайцзу, почему-то в голову не приходила.

Мы должны были стоять в караван-сарае два дня, столько требовалось, чтобы привести в порядок двух захворавших чем-то там верблюдов и дождаться прихода лошадей. Кызылкумы ничуть не лучше Устюрта, но у нас оставалось слишком мало верблюдов, и мы ожидали теперь уже коней, которых давно должны пригнать, но все запаздывали. В общем, прохлаждались, чем я и воспользовалась.

Я так демонстративно отправилась поболтаться по окрестности в одиночку, что Карим даже вопросов задавать не стал, только сокрушенно покачал головой.

Молодой, этого года рождения, куланчик начал сдавать, и не столько от долгого бега, сколько от страха, от обреченности. Слишком давно гнался за ним волк, ужас охватывал кулана все сильнее, заставляя сердце биться с перебоями. Бедному жеребчику жить оставалось совсем недолго, вот-вот клацнут волчьи зубы, прекращая совсем недолгую жизнь кулана, или собственная нога на бешеном скаку подвернется. В любом случае смерть. И вдруг…

Опля! Когда еще увидишь такое? По степи совсем недалеко от меня волк гнал небольшого кулана. Я находилась с подветренной стороны, и увлеченный преследованием лакомой добычи матерый волчара меня просто не замечал. В другое время мне самой было бы заманчиво подстрелить молодого кулана, но сейчас… Ах ты ж гад!

Рука сама потянулась к луку и потащила стрелу из тула. Все же меня неплохо подучили в мордовском селении, не забылось, пару раз глубоко вздохнув, чтобы успокоить дыхание, я с силой натянула тетиву. Одна за другой полетели три стрелы, как автоматная очередь, чуть на опережение, чтобы наверняка. Правильно сделала, только две из них попали.

Самое время, поймали волка в прыжке. Вместо того чтобы вцепиться в бок кулану, он перевернулся в воздухе и рухнул, так и не достав бедолагу. Ошарашенный кулан отбежал немного и остановился, видно, еще не веря в свое спасение. Хотелось крикнуть: беги, дурак, я же могу следующую стрелу послать в тебя!

Но делать этого я, конечно, не стала, сейчас меня интересовал волк. Подъехала ближе, кобылу пришлось даже гнать силой, бедная животина не желала подходить к матерому зверю вплотную. Оставив дуреху в нескольких шагах и погрозив, мол, попробуй только уйти, я отправилась к хищнику. Уже было видно, что он мертв, из бока торчали обе стрелы, а глаза смотрели, не мигая.

Я наклонилась над зверем, присела, осторожно коснулась шерсти, словно мертвый волк мог вдруг клацнуть зубами. Нет, конечно, он не пошевелился. Стало даже жаль, что погубила такого красавца, но что делать? Или он, или куланчик. Интересно, этот дурень убежал или так и стоит, таращась на неожиданную спасительницу?

Сзади всхрапнула моя лошадь. У них нюх во много раз лучше людского, даже выделанные волчьи шкуры лошадей тревожат. Ну сколько же можно бояться? Я с усмешкой обернулась и обомлела. Вокруг меня, пока на расстоянии, но охватывая кольцом, топтались всадники.

Рожи у них были откровенно бандитскими, а одеяния монгольскими. В их не слишком доброжелательных намерениях сомнений не было. Подловили птичку и уже облизываются, предвкушая то ли, сколько за меня можно взять на рынке, либо то, как можно позабавиться. Ну, эти-то мне не страшны, у меня пайцза. Только пайцза за пазухой, до нее еще нужно было добраться. Вместо того чтобы крикнуть, что у меня есть ханская пайцза, я действительно полезла за ней, зачем орать, если можно показать.

Но стоило засунуть руку за пазуху, как в воздухе просвистели сразу два аркана, и мое тело вместе с руками плотно охватили волосяные петли. Конечно, монголы бросают арканы ловко, но в данном случае меня эта ловкость вовсе не впечатлила, наоборот, разозлила донельзя. Хуже всего то, что понимать их выкрики я понимала, а вот ответить не могла. Эти уроды действительно обсуждали мою ловкость и мои стати.

Ну и что делать? Верхняя часть туловища была словно спеленута, правая рука за пазухой, левая прижата к боку. Арканы внатяжку, не побежишь. Я принялась кричать про пайцзу, они расслышали, но не сразу. Идиоты, слово пайцза-то должны понять, оно монгольское.

Мысли метались, как тараканы при включенном свете. Отличие только в том, что тараканам есть куда деваться, а мне было некуда. Я прикидывала, сколько до нашего стана, могут ли мне прийти на помощь, если громко заору, и понимала, что нет. Довыделывалась! Самостоятельная она, видите ли! Сама она все может! Идиотка!

Но от мысленного посыпания головы пеплом монголы никуда не испарились, и выражения их рож уважительней не стали. Один из всадников, видно главный, медленно слез с коня, вразвалочку доковылял до меня и принялся разглядывать, как какую-то невидаль, отпуская едкие замечания. Остальные ржали, как кони. Ржал и сам обидчик, от него невыносимо воняло, желтые вперемешку с черным зубы были не все, и сквозь дыру из-за недостающих передних во все стороны летела слюна. Мерзкая вонючая тварь решила посмотреть, какова я под одеждой.

Я попыталась еще раз прямо в его рожу крикнуть слово «пайцза», но мой голос потонул в общем реве. Вокруг ржали пятеро мужиков, для которых я хорошая добыча. Карим был прав. Пока они доберутся до пайцзы, я сдохну от одной вони. Попытка ухватить меня за зад разозлила так, что я дернулась, произошло это неожиданно для державших, один из них даже едва не свалился с лошади. Такое поведение сильно разозлило старшего, и он уже занес руку, чтобы ударить меня наотмашь.

Во мне взыграло все, что только могло взыграть, руки связаны, но ноги-то свободны, в следующий миг мой обидчик получил такой удар в самое уязвимое место (а я носила новгородские сапожки с крепкими острыми носами), что, коротко икнув, вмиг просел. Его узкие глаза стали в несколько раз больше, раскрывшись от боли, а дыхание остановилось. Моя нога сделала еще одно движение навстречу челюсти согнувшегося от боли монгола, и… раздался хруст! По крайней мере, челюсть я ему сломала.

Мелькнула мысль: ну вот и все, такого они мне не простят…

Но дальше произошло что-то непонятное – вместо того, чтобы гурьбой навалиться на меня, монголы вдруг стали падать, пронзенные стрелами!

Через несколько мгновений Карим уже пытался ослабить петли арканов, чтобы освободить меня от плена. Я бы разрыдалась, если бы не заметила, что мой обидчик начал приходить в себя и потянулся рукой к сабле, злость снова взяла верх, и я, так и оставшись с арканами на плечах, еще раз изо всех сил врезала ему в челюсть. Если до сих пор была сломана только челюсть, то теперь явно хрустнуло что-то покруче. Неужели сломала шею? Хорошо бы.

Но нас уже окружили всадники, видно, из тех же.

– У тебя пайцза здесь или в караван-сарае осталась? – Голос Карима невольно выдал его тревогу.

– Здесь. – Я все же добралась за пазуху и вытащила золотую пластинку.

– Подними повыше, пусть видят.

Нас окружили, но бить стрелами не стали, один из всадников подъехал ближе, осторожно косясь на пайцзу у меня в руках. Осознав, что я важная птица, прибывший попытался улыбнуться, и я от души порадовалась, что попалась сначала лежавшему без признаков жизни обидчику, а не вот этому.

На эту рожу без содрогания вообще смотреть было невозможно. От его ухмылки лошади наверняка в обморок падали, не только люди. Такого встретишь в темном переулке – безо всяких угроз деньги отдашь, чтоб только не улыбался. В голову пришла совершенно идиотская мысль, что ему можно неплохо зарабатывать на одной угрозе показать личико, как Гюльчатай. Видно, когда-то был ранен в лицо, шрам уродовал его так, что жуткий оскал не сходил с физиономии, перекашивая все при малейшей попытке двинуть губами.

Карим закричал, что вот эти разбойники (он пнул ногой явно окочурившегося монгола) попытались напасть на госпожу, которой дал пайцзу сам Саин-хан. Я даже не сразу сообразила, что Саин-хан – это наш дражайший Батый.

– Они заарканили госпожу и оскорбили ее!

Ужастик слез с лошади и приблизился, чтобы помочь мне снять, наконец, арканы. Вот уж не надо, обойдусь. Видеть его рожу еще и совсем рядом – это испытание покруче попытки изнасиловать. Нельзя же так с человеком, то в плен берут, то под одежду лезут, то теперь вот такая пытка улыбкой Гуинплена… садисты, ей-богу! Куда тут маркизу де Саду, он гуманист по сравнению с монголами.

Я дернула плечом, презрительно отшвыривая руку нежеланного помощника, тот согнулся, прижимая руку к груди:

– Госпожа зря волнуется, ей не причинят вреда.

Освободившись от арканов, я зло пнула валявшегося бездыханным своего обидчика:

– Этот? Он не причинит.

– Остальные тоже. Среди них двое живых. Госпожа желает видеть, как им сломают позвоночники?

– Не желает. – По-моему, я вызверилась не хуже этого противного типа, во всяком случае, он шарахнулся от меня в сторону.

Не глядя на мерзкого типа, я направилась к своей кобыле. Да… это не Слава, та не позволила бы чужим подойти ко мне так близко. Вот что значит менять лошадей на верблюдов и обратно. К лошади надо привыкнуть, сродниться с ней, тогда она будет тебя спасать, а не тупо наблюдать, как окружают и даже насилуют. Данный экземпляр лошадиного сообщества мне категорически не нравился, я решила сменить ее при первой же возможности.

Меня догнал Карим:

– Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо тебе, Карим, если бы не ты, эти твари продали бы меня на невольничьем рынке.

– Почему ты не показала пайцзу?

– Не успела, пока сунула руку за пазуху, оказалась связанной. Я им кричала слово пайцза, неужели не поняли?

– Не поверили. Знатные женщины, у которых есть пайцза, не ездят в одиночестве. Тем более вот так. – Он оглянулся на оставшихся позади монголов, те что-то обсуждали. – Теперь ты их враг.

– Это еще почему? Меня чуть не изнасиловали, я же еще и враг после этого?! Где справедливость?

– Какую ты справедливость ищешь? Она есть на земле?

– Будет, – зло буркнула я. – Почему я враг?

– Ты можешь пожаловаться, они на твоем месте обязательно пожаловались бы. Им за это грозит жестокое наказание, за одного отвечает десяток…

– Помню, за десяток сотня и так далее. Никогда не понимала, так можно все войско вырезать.

– Вот потому они постараются уничтожить только тебя, хранительницу пайцзы. Надо было сказать, что это моя пайцза, а ты ехала со мной.

– А тебя что, не уничтожили бы?

– Я отвечаю за тебя.

– Это я уже поняла. Ты меня прости, Карим, что не слушалась, теперь буду во всем подчиняться.

Карим слово «подчиняться» не понял, пришлось объяснять.

Противный урод отправился за нами, пытаясь загладить вину убитого мной товарища. Как ни отмахивались, дотелепался до самого караван-сарая, все убеждая и убеждая в своей готовности услужить.

– В какой комнате живет госпожа?

Я вытаращила глаза:

– Зачем тебе?

Он что, в гости собирается, что ли? Нет уж, скоро ночь, такого в темноте увидишь – не проснешься, а я жить хочу.

Но Карим успел ответить:

– В крайней справа.

– Мы пришлем подарки.

Сдались мне его подарки! Небось от них воняет, как от самих дарителей. И снова Карим опередил:

– Только не поздно, госпожа рано ложится спать.

– Немедленно!

Мы с Анютой действительно жили в крайней справа комнате, но зачем это знать монголу? Однако рука Карима так сжала мой локоть, что поняла, что надо молчать. Противный тип убедился, что я ушла именно направо и быстро исчез.

– Карим, зачем ты…

Толмач прижал палец к губам:

– Я тебе потом скажу.

Немного погодя в комнату действительно принесли целую гору всякой всячины, но я даже смотреть не стала, сначала чуть не насилуют, а потом одаривают, пошли они! От одного понимания, что руки этого противного касались этих вещей, пропадало всякое желание их трогать самой. Потянулась было Анюта, но Карим снова осадил:

– Потом. Настя, нужно поменяться комнатой с купцом.

– Зачем это?

Спросила, но сама поторопилась выполнить, похоже, Карим знал что-то такое, о чем не знала я. Меняться было с кем, перед моей самовольной отлучкой на охоту пришел встречный караван, в котором оказался ордынский купец, который принялся «качать права», требуя себе хорошую комнату и грозя хозяину караван-сарая, у которого такой, кроме моей, просто не было, всяческими карами. У него тоже была пайцза, но если я свою мало кому показывала, то купец мозолил пластиной глаза на каждом шагу, мол, при такой пайцзе ему должны подавать все, что ни потребует. С моим пребыванием в лучшей комнате смирился только потому, что увидел такую же пластину, как у себя, но скрипеть зубами не перестал.

Когда я сказала, что готова уступить комнату, заносчивый дурак даже не поблагодарил, наоборот, отправился на наше место так, словно делал мне величайшую милость. Честно говоря, я уже догадывалась, что ночью предстоит неприятный визит, и довольно посмеивалась, представляя, как изумятся монголы, обнаружив вместо меня купца! А еще представляла вопли самого купца, когда его ночью разбудит тот урод.

Хозяин караван-сарая был готов целовать мне не только руки, но и ноги, если бы я позволила, благодаря за такую уступку. Дело в том, что его заведеньице маленькое, комнатушек всего несколько, всем не разместиться, а тут два каравана навстречу. Да еще и такие важные люди…

Большую часть ночи я не спала, прислушиваясь в надежде услышать вопли возмущенного купца, но ничего не было. Заснула под утро, ночь прошла тихо. Сам хозяин, несмотря на весьма прохладную ночь, улегся спать вообще на топчане у самого входа во внутренний дворик.

Утром мы были разбужены женским визгом. Я решила, что это вчерашние знакомые решили нанести визит с рассветом, но, выбежав из комнаты, поняла, что все куда серьезней. Кричала служанка, показывая на гору тряпья. Хозяина не видно, странно ведь, он, казалось, был все время повсюду, а тут такой визг, а его нет.

Но в тряпье и оказался сам хозяин, вернее, то, что от него осталось. От вида зарезанного человека меня замутило. Топчан, на котором он спал, был залит кровью, она капала даже на землю. Почти сразу раздался еще один крик, теперь от комнаты, которую я уступила купцу. Кариму пришлось поддержать меня, потому что такая же участь, как и хозяина караван-сарая, постигла надменного купца!

– Карим, это должна была быть я?

Он только коротко кивнул. Только позже я сообразила, что за всю ночь не было слышно ни звука, а снаружи спали погонщики верблюдов и горели костры… Ничего себе! Они пробрались между столькими людьми и умудрились беззвучно прирезать двоих и так же тихо вернуться обратно. Или они где-то рядом?

– Карим, скажи честно, ты слышал?

– Догадывался.

– А почему не закричал, не остановил?

– Ты хочешь погибнуть? Хозяина убили зря, а этот сам виноват.

– Что же они, не видели, кого режут? Где гарантия, что они отстанут от нас?

– Они пайцзу забрали.

Оба каравана спешно засобирались уходить. Мы не стали ждать дополнительных лошадей и грузили вещи на тех, что есть, надеясь встретить предназначенных нам по дороге. Этого не произошло, но до Самарканда мы добрались уже без приключений.

А тогда, седлая свою лошадь, я слушала, как караван-баши встречного каравана, в котором шел злосчастный купец, описывал его товар:

– Шелк китайский – двадцать тюков… жемчуг мелкий – две меры… тонкая ткань…

Кому горе, а кому радость, теперь эти товары распределят между собой и продадут. Хотя, наверное, нет, это опасно.

Караван-баши осторожно тронул за рукав готовящегося сесть в седло Карима:

– Слышь… не говорите никому, что купца убили. Мы похороним по чести, не то со всех спросят, он ордынский был.

– Чего со мной договариваться, скажи вон нашему караван-баши.

– Я сказал, он согласен. Надо сказать, мол, налетели, пограбили, кого-то из охраны убили… и хозяина тоже, защищал, мол.

– А про купца что скажете, куда делся?

– Скажем, занедужил вдруг, помер дорогой, похоронили с честью. Потому товар и переписываю, чтоб от греха подальше сдать ордынцам. Не будет от него добра.

Карим кивнул, но караван-баши не отставал, он о чем-то спросил у моего толмача. Я уже не услышала, а откровенно прислушиваться нельзя. Ладно, потом поинтересуюсь. Мы тоже торопились.

Позже к нам подъехал наш караван-баши, стал говорить о том же, только еще тихонько поинтересовался, кивнув на меня:

– Это ее хотели убить? Вовремя вы с купцом комнатами поменялись… Чем досадила-то?

– Они же ее украсть хотели, а потом испугались, что выдаст, вот и решили убить.

Караван-баши только головой покачал. Я поняла, что ему меньше всего хочется идти со мной в одном караване, я ему вообще не нравилась, еще с Сарайджука. Ладно, потерпи, дедок, в Самарканде мы с тобой распрощаемся.

Мы уже сильно опаздывали, а потому заходить в Бухару не стали, отправились сразу в Самарканд. Жалко, конечно, но теперь я во всем подчинялась Кариму беспрекословно, жить хотелось по-прежнему…

Табун лошадей и верблюдов мы так и не встретили, может, действительно разминулись, хотя вряд ли, а может, это были просто слухи…

Как ни спешили, в Самарканд опоздали. Караван-баши сокрушенно качал головой:

– Ай-ай… столько времени, столько сил – и все зря!

– Почему зря?

– Можно было большую часть товара в Бухаре продать, нам необязательно идти в Каракорум, мы могли и здесь управиться. Теперь все зря…

По тому, какие неприязненные взгляды он кидал на меня, было понятно, что все беды вот от этой уруски, которая тащится непонятно куда и влипает во всякие неприятности. Хотелось спросить, чем я задержала караван в том месте, где меня чуть не убили? Наоборот, мы вышли даже раньше, чем намеревались. Но спрашивать ничего не стала, зачем, все равно я для него неверная, он мусульманин и женщин, ведущих подобный мне образ жизни и мотающихся по свету без мужа, явно недолюбливал.

У меня вдруг мелькнула нехорошая мысль:

– Карим, а это не он сообщил обо мне монголам? Не его стараниями меня чуть не украли?

– Даже если он, молчи. Дальше постараемся пойти без них. Я попробую разузнать, не пойдет ли кто через Джунгарские ворота…

Снова оставалось ждать, теперь уже другой караван. Но что это было за ожидание…

Новая подруга

Живя в Новгороде, считала, что богаче и многолюдней новгородского торга не найти, но, попав на этот базар, поняла, что настоящего торга и людской толчеи в жизни не видела.

Нет, в своей прошлой нормальной жизни я бывала на восточном базаре, помнила, как даже голова закружилась при виде гор из фруктов и овощей, от дынь, арбузов, персиков, винограда, сладостей и еще много чего. Я особа любопытная, а потому по Шелковому пути, во всяком случае, части его, проезжала и в некоторых городах Средней Азии бывала, а потому считала себя вполне подкованной и морально готовой к базарной толчее и всяким разным видам и запахам. Но тут…

Конечно, я не узнала Самарканда просто потому, что никаких знаменитых в будущем зданий из тех, что в двадцать первом веке показывают любопытным или скучающим туристам, в городе еще не было. А если что-то и было, то пока выглядело совсем не так или вообще не выглядело. Город три десятка лет назад был разорен, почти разрушен и с трудом восстанавливался.

Но первым, как и следовало ожидать, возродился базар. В любом городе, тем более в том, что лежит на торговом пути, главное – торг, он нутро, основа, альфа и омега. Все, что изготавливается в мастерских ремесленников, что привозится многочисленными караванами издалека или на осликах из соседних селений, все, что кормит жителей и купцов, продается здесь. Лавки и лавочки, лавчонки и просто подобие столиков, на которых выложено все, что только могут сотворить или вырастить человеческие руки, предлагается и спрашивается, слышна не просто разноголосая речь, а умопомрачительная смесь языков и наречий.

Я даже задумалась: как понимают все эти люди, приехавшие из разных концов Азии, друг дружку? А еще подумалось о том, как же быстро возрождаются именно базары. Город почти в руинах, мастерские ремесленников зданиями можно назвать только условно, а базар давно отстроился и расцвел, как прежде, не ожидая никаких новых набегов или разорений. Может, и ждал, но желание продать или купить всегда было сильнее страха перед нападениями.

Торговали в лавках и лавочках, прямо перед своими мастерскими, торговали мелочью на расстеленных на земле в пыли ковриках, ежеминутно смахивая эту пыль с изделий, торговали вразнос или завлекая криком, подсовывали изделия чуть ни в лицо или ждали своего покупателя, важно сидя с почти надменным видом, потому что и так возьмут, били по рукам, о чем-то договариваясь заочно, видно, доверяли друг дружке, заведомо зная качество товара. Верно мне сказали, что здесь не принято обманывать, один раз смухлюешь, навсегда потеряешь репутацию, а она дорогого стоит, дороже любой сиюминутной выгоды. И никакого контроля не надо, если будут знать, что вон у того торговца могут быть дрянные кожи, как бы ни хвалил, а у этого в пряностях ненужные примеси, что лучший рис вон у того, а колечки у этого… к одному пойдут, а к другому после первой попытки не заманишь. На базаре даже среди разных и совершенно незнакомых людей сведения распространяются на диво быстро, больше двух раз обмануть не удастся, если первый простят, потому что на всякого бывает проруха, то второй станет последним. Вот и дорожат репутацией пуще выгоды, если товар не слишком хорош, лучше честно признаться и снизить цену. Для нас не слишком понятно, а для них это жизнь.

Карим не просто не выпускал меня из поля зрения, он практически держал за рукав, немного погодя я поняла, что эта предосторожность не излишняя. Если бы не он, я бы точно потерялась. Людской водоворот подхватил и так закрутил, что довольно быстро можно было потерять ориентацию в пространстве, забыть, с какой стороны пришла, и вообще, что здесь делаешь.

– Базар нельзя обойти весь за день. Скажи, что хочешь посмотреть сначала, я туда поведу, а завтра еще придем. Караван будет только через четыре дня, потому успеешь насмотреться.

Оглянувшись, я поняла, что четырех дней мне явно не хватит, даже если тут торчать с раннего утра до окончания торговли. Но я прибыла в Самарканд не для изучения местной торговли, потому действительно придется выбирать. Что я хотела бы в первую очередь? Все, кроме одного – невольничьего рынка, туда меня не заманишь никакими калачами. И оружие надо смотреть осторожно, потому как, будучи уже опытным воином, я могу застрять там до следующего каравана, а это опасно, можно опоздать.

Карим, видно, понял все сам, он позвал меня для начала в ряды, где торговали тканями. Я вспомнила торговые ряды Турции и Египта и мысленно отметила, что они жалкая пародия на самаркандский базар, даже едва восстановившийся после полного разорения. Вот это да! Даже если бы все ткацкие фабрики матушки-Европы, расстаравшись, скинулись по отрезу, такого количества самых разных мыслимых и немыслимых расцветок и рисунков все равно не наскребли.

Главной угрозой в тот момент лично для меня стало косоглазие. Ухватить все и сразу невозможно, глаза разбегались в прямом смысле, кажется, споря друг с дружкой, пришлось их на мгновение прикрыть и мысленно прикрикнуть самой себе, чтобы не сходила с ума. Смотреть следовало в одну, а не в разные стороны одновременно! Хорошо, что между глазами имелся нос, иначе мои очи явно сцепились бы друг с дружкой.

Когда удалось справиться с глазами, страстно желавшими вращаться по кругу со скоростью пропеллера на ветру, я взмолилась:

– Карим, пойдем куда-нибудь в другое место…

Переводчик, видно, понял мое состояние, хмыкнул:

– Ладно, потом сюда придем.

Правда, я успела поглазеть на китайские шелка с самого края ряда, но это уже почти на бегу.

Потом мы ели что-то немыслимо вкусное из сладостей, Карим произнес название, но я пропустила мимо ушей, потом долго любовались тем, как крутят конфеты… Нет, их не заворачивали в обертки, выглядело это иначе. Два крепких мужика подхватили раскатанный двумя другими жгут, видимо, из сладкой массы и принялись его… раскручивать, как дети крутят скакалку. Жгут утончался и удлинялся, работники постепенно расходились в разные стороны. Когда стало казаться, что он вот-вот коснется земли (пыли, кстати, не было, землю обильно полили водой), жгут подхватили, сложили пополам, и все началось снова.

Масса раскручивалась, вытягивалась, складывалась и снова раскручивалась, вытягивалась, складывалась… В конце концов жгут стал похож на моток тонких веревочек, тогда его сложили, снова покатали и принялись резать на куски. Не купить такое лакомство было просто невозможно.

Я быстро поняла, отчего могла бы погибнуть в Самарканде – от кариеса и обжорства. Прикинув, что за четыре дня, оставшиеся до прихода нашего каравана, заработать диабет и ожирение, пожалуй, не успею, а с кариесом попытаюсь побороться, я принялась пробовать все сласти, какие попадались на глаза. Через пару часов желание осталось только одно: пить! Эх, мне бы чего-нибудь «кольное»… Но здесь такого не ведали, а Карим предложил зеленый чай и ледяной шербет.

Никогда не увлекалась зеленым чаем, для меня немыслимо пить чай «без ничего», то есть к чашке напитка, лично по моему убеждению, полагалось пирожное или бутербродик. Поскольку это не слишком сочеталось, я пила чаще всего кофе или черный чай. Но то ли здесь чай был другим, то ли я все-таки переела сладкого, на сей раз показалось на удивление вкусно и свежо. А уж шербет тем более.

Немного придя в себя, я бодренько заверила Карима, что готова к продолжению экскурсии, но во избежание нового приступа обжорства лучше пойти смотреть оружие.

Карим снова вел себя странно, он куда-то уходил, ни о чем не рассказывая, с кем-то общался… Но обойтись без толмача мне не удавалось, я понимала монголов, но не понимала местных, да и молчать целыми днями тоже не будешь.

По базару пришлось ходить с Каримом.

Мы снова гуляли по разным рядам, мало того, я торговалась. Это был цирк! Я выторговала хорошую лошадь, устроив показательный номер из своего общения с ее продавцом. Карим, которому пришлось переводить, едва удерживался от смеха, зато от души радовались собравшиеся вокруг.

Вообще-то лошадь у меня была, а вот намерения покупать новую нет. Чего меня понесло разглядывать красавицу кобылу, не знаю, просто люблю красивых лошадей. Заметив мой интерес, а главное, явную платежеспособность, хозяин немедленно загнул цену раза в три. Это я поняла, вспомнив, что слышала в предыдущих рядах и уловив реакцию его соседа. Пара взглядов, мол, не выдавай, вдруг получится, и излишняя готовность владельца мне услужить выдали в нем если не наперсточника, то надувалу точно. Карим потянул меня за рукав:

– Настя, эта лошадь не стоит столько, пойдем.

– Карим, я прекрасно понимаю, сколько она стоит. Переводи, пожалуйста.

Дальше начался аттракцион, собравший вокруг всех покупателей конных рядов. Даже ремесленник, продававший ближе ко входу свои изделия – самую разную упряжь, – и тот прикрыл товар и подошел ближе. Я его приметила по роскошной рыжей бороде, явно выкрашенной хной, потому что волосы были совсем другого цвета, пегие и куда более редкие, чем борода.

Я внимательно оглядела лошадь, убедилась, что та в очень хорошем состоянии и действительно стоит хороших денег, но только не таких, сколько загнул продавец.

– Еще раз спроси, сколько стоит его лошадь.

Цена была названа та же, но уже гораздо менее уверенно. Я похлопала кобылу по шее, провела рукой по гриве. Дорогой мой, это не ахалтекинец, я, конечно, не спец, но в лошадиных статях немного разбираюсь.

– Подкована золотом?

Хозяин уже почувствовал подвох, но я спрашивала с самым невинным видом, и он повелся:

– Хорошо подкована, очень хорошо… Если хочешь, можно перековать.

Еще бы, за такие деньги перековать, как я понимала, можно полтабуна!

– Я спросила: подковы золотые? Такая цена этой кобыле может быть только с золотыми подковами. Золотые подковы мне ни к чему, сними и продай по нормальной цене.

Владелец улыбнулся от уха до уха, он уже понял, что всучить мне кобылу за цену трех боевых коней не удастся, но для восточного человека хороший торг иногда дороже выгоды.

– Сколь дашь?

Я снова обошла вокруг кобылы, похлопала по крупу, погладила шею. Кобыла хороша, но куда она мне? И уходить теперь глупо. Назвала цену раза в два ниже реальной.

Хозяин взвился:

– За такую лошадь?!

Мысленно я добавила за него: бога не боишься! Но добавлять не стала, а улыбнулась широкой улыбкой питона – от уха до уха. Конечно, мне было далеко до ухмылки гада, пытавшегося меня убить в караван-сарае, но получилось эффектно.

– Под седлом ходила?

– Да! – быстро кивнул владелец.

– Во-о-от… – Я назидательно подняла палец вверх.

А чего вот, не знала и сама, к чему мне лошадь, которая не знает седла, не пахать же на ней я собиралась. Хозяин топтался, пытаясь сообразить, что же меня не устраивает, потому как возражать на простое «во-о-от» было нечего. А я вдруг заметила под старательно расчесанной гривой след от укуса. Вот это да, неужели ее жеребец покусал? Голова работала быстро, то ли кобыла не слушалась, то ли она вообще брюхата. С одной стороны, жеребенок – это хорошо, с другой, кто знает, как скоро она родит, я-то в этом не разбираюсь.

Я вдруг пальчиком поманила совершенно обалдевшего хозяина, а когда тот подошел совсем близко, ткнула в рану:

– Это что?

Тот усмехнулся, даже покачав головой, видно, никто не замечал, а я углядела, и чуть развел руками.

– Жеребец?

Карим перевел, в ответ только кивок.

– За что?

Моему взгляду могла бы позавидовать любая контрразведка мира, что там рентген или детектор лжи, глядя в такие требовательные глаза, соврать было невозможно в принципе, даже без горячего утюга или иголок под ногтями.

– Не послушалась.

– Ай-ай-ай… непослушная кобыла – и такая цена…

Я ерничала еще долго, мы доказывали друг дружке каждый свое, закончилось все тем, что хозяин хлопнул себя по бокам:

– Ай, впервые вижу, чтобы женщина так торговалась! Бери даром!

Окружающие взвыли от такой щедрости. Самые ценные подарки надо принимать так, словно тебе каждый день дарят именно такие. Я справилась, приняла поводья, снова похлопала лошадь по шее, погладила белую полосу на морде, идущую от лба к самым ноздрям, передала поводья Кариму:

– Скажи, чтобы отвели к нам.

А потом повернулась к хозяину и вложила в его руку ровно столько монет, сколько стоила его кобыла:

– Алаверды! Ответный подарок.

Карим только хмыкнул, видно, это вообще выходило за рамки разумного, зато остальные взвыли, теперь уже одобряя мой поступок.

Хозяин (бывший хозяин) кобылы стал приглашать к себе, Карим сказал, что отказать – значит нанести смертельную обиду, пришлось идти. Я была совершенно ненормальной женщиной на этом базаре и вообще в этой жизни, но ради меня расстарались. Осталось ощущение, что он потратил на последовавший праздник почти все, что выручил за кобылу. Зато добрая половина Самарканда пришла к нему в гости, а больше поглазеть на необычную покупательницу.

В свой караван-сарай мы вернулись поздно вечером. За траты Карим меня не укорял, денег у нас было больше чем достаточно, и вообще, это мое дело, как хочу, так и трачу. Толмач смеялся только над тем, что мне теперь на базар хода нет, торговлю сорву, слишком известной личностью стала.

Кобыла стояла вместе с остальными, я снова погладила ее по морде…

– Как же тебя назвать? Славой не буду, ты не похожа, а имя мне дорого. Карим, как можно назвать лошадь?

– У нее есть имя.

Вот черт, не догадалась спросить!

– Я не спросила.

– Я спросил. Джейхун. Как раз для тебя.

Кобыла стояла совершенно смирно, какое уж тут бешенство. Но я вспомнила вяло текущие воды реки и то, что она, разбушевавшись, смывает целые города, и согласилась.

– Ладно, Джейхун так Джейхун. А на базар мы пойдем, потому что еще не видели оружие.

Я понимала, что женщина и оружие у местных понятия несовместимые, но удержаться не могла. Правильно сделала, потому что там произошла знаменательная встреча…

Мы уже битый час разглядывали сабли, клинки, большие ножи, щиты…

И вдруг… сначала я заметила, что почти притих базар, то есть притихли все, кто неподалеку от меня, дальние от нас ряды продолжали шуметь, потому абсолютной тишины не получалось. Общее внимание оказалось приковано к чему-то позади меня. Это опасно, потому я резко обернулась и тоже изумленно замерла, кажется, даже с открытым ртом.

Увидеть посреди Самаркандского базара тринадцатого века человека в рыцарском одеянии и вооружении, конечно, необычно, но самым удивительным оказалось не это. Рыцарь был, вернее, была… женщиной! Передо мной стояла здоровенная деваха ростом даже выше меня самой московской, то есть больше метра семидесяти пяти, закованная в броню, которой никоим образом не удавалось скрыть потрясающие формы тела. Амазонка с картинок современных мне иллюстраторов, только не в кожаных полосочках, неизвестно зачем располагающихся на упитанных икрах или бицепсах, а в латном защитном доспехе. Доспех на груди выпирал двумя буграми столь откровенно, что сомнений в объемах под ним не оставалось. Минимум пятый размер – невольно прикинула я.

Она стояла, также вперившись в меня недоуменным взглядом. Я вспомнила, что вообще-то и сама не слишком соответствую местным правилам приличия, потому как тоже ношу доспех, хоть и кольчужный, а также одета в плащ с меховой оторочкой, в котором неимоверно жарко, зато он позволял скрыть под собой оружие. Но в данном случае я выглядела по сравнению с красоткой как тощая кобыла рядом со здоровенным верблюдом где-нибудь перед Софийским собором Новгорода.

Половина базара сбежалась поглазеть. На такую пару и впрямь посмотреть стоило. Две необычные женщины уставились друг на дружку, пытаясь понять, чего ожидать от такой встречи. Еще немного, и вокруг начали бы делать ставки на то, сцепимся ли мы.

Первой молчание нарушила моя визави, она хлопнула себя по крутому боку и хохотнула громовым голосом:

– Ха! Ты откуда тут такая?

Конечно, вокруг не поняли, потому как произнесено было на чем-то, отдаленно напомнившем мне французский. Ясно, мадам из Европ…

– Я из Руси.

– А я из Парижа.

М-да… где же еще встретишь парижанку, если не на базаре в Самарканде, причем тринадцатого века, в окружении таращившихся купцов со всего света, то бишь Востока?

Дама выдала нечто вроде «как сюда затесалась?».

– Я в Каракорум.

Тут я сообразила, что хватит держать ответ перед рыцаршей, пора бы самой перейти в наступление.

– А ты что здесь делаешь?

Девица неопределенно дернула мощным плечиком (если комок мускулов под латным доспехом можно назвать так):

– Да… ехала с рыцарем Андреасом, а он… окочурился…

Ясно, дама без поддержки, и ей скучно.

– Эти, – она обвела взглядом окружающих, отчего ровно половина невольно присела, а вторая поспешила сделать вид, что их тут вообще нет, – ничего не понимают. А я их не понимаю. А ты понимаешь?

– Я – да.

– Пойдем, пропустим по стаканчику? – почти оживилась великанша, на радости она была бы готова осушить не только стаканчик, но и целое ведро. Видно, рыцарь окочурился совсем недавно, а этой бедолаге даже дорогу не спросить.

Из-за мощного плеча выглядывал явно оруженосец, хотя я быстро прикинула, что если боевые доспехи и оружие у великанши таковы, как она сама, то, пожалуй, оруженосца рыцарше приходилось таскать заодно с оружием, ему самому не потянуть. Дело в том, что великанша сочетала в себе рост Дон Кихота с упитанностью Санчо Пансо, а ее оруженосец их же качества, только с точностью до наоборот – упитанность (или ее отсутствие) хозяина с ростом слуги. Я почему-то представила, как дама рывком за шиворот бросает в седло своего оруженосца, чтобы не погиб под копытами ее коня.

– Здесь не принято пить. Тем более женщине.

Новая знакомая открыла рот, чтобы возразить, я понимала, что она скажет, мол, плевать я хотела на их правила, но замерла, остановленная моим жестом:

– Лучше нам познакомиться поближе и обсудить, что вам делать дальше. Где вы остановились?

– А вон там где-то. Пажи с лошадьми там остались.

О, как мы путешествуем, с пажами…

Кивнув, я обернулась к Кариму. Он не понимал нашу речь и потому был беспокоен.

– Карим, эта женщина из вечерних стран. Из Парижа, ты должен слышать про такой город.

Мой толмач кивнул.

– Ее сопровождающий умер, надо ей помочь отправиться домой.

Насчет отправиться домой я не была уверена, но пока решила не уточнять, там будет видно.

Карим снова кивнул и задал пару вопросов стоявшему рядом торговцу, который напряженно приглядывался к нам с рыцаршей. Тот что-то быстро заговорил, показывая в ту же сторону, куда и новая знакомая, видно объяснял, где она остановилась.

Даме надоели наши переговоры, и она забеспокоилась. Я чуть улыбнулась, лучший способ внушить доверие – назвать свое имя:

– Я Настя, Настасья. А вы?

– Сильвия.

Рука великанши протянулась в мою сторону, явно предлагая рукопожатие. Я успела порадоваться, что хоть не в латной перчатке, и удивиться тому, что рукопожатия уже в моде. Это хорошо, когда почувствуешь чужую длань, сразу многое поймешь: друг перед тобой или скрытый враг, а также силу этого друга-врага. Ладонь была крепка и честна. Девица явно обрадовалась возможности хоть пообщаться с нормальным человеком на привычном языке.

Потом мы отправились в караван-сарай, где остановилась со своими пажами великанша. Караван-сарай оказался захудаленьким, а пажей, кроме сопровождавшего саму девицу хлипкого оруженосца, двое, видно, на каждого из рыцарей по штуке. Бедолаги тоже явно обрадовались появлению лиц с европейской внешностью.

Карим быстро оглядел двор караван-сарая, подозрительно покосился на юркнувшего в сторону хозяина и неожиданно поинтересовался:

– Спроси, сколько заплатила.

Сильвия пожала плечами, она явно ничего не смыслила в местных ценах и даже деньгах. Может, этим занимался почивший рыцарь, а может, у них вообще так принято… Она вытащила кошелек и показала какие-то монеты:

– Три таких.

– За какое время?

– Два дня, чего здесь дольше делать? Надо куда-то ехать.

Карим хмыкнул, и по его тону я поняла, что сейчас что-то будет. Так и есть, переводчик поманил пальцем одного из слуг и приказал позвать хозяина.

Пока такового, старательно делавшего вид, что он не существует не только на этом дворе, но и вообще в Самарканде, искали, я поинтересовалась у Карима:

– Много взял?

– За такие деньги жить полгода можно. Скажи ей, чтобы не платила, как попало.

Я сказала, но, похоже, Сильвия все поняла и без объяснений. Она не стала дожидаться, пока хозяин доковыляет на негнущихся ногах, сама сделала шаг навстречу и… в следующий миг бедолага уже болтал грязными ступнями в воздухе, поднятый мощной ручищей богатырши за ворот драного халата, и вопил:

– Верну, все верну! И за обед платить не надо! Все верну!

Девица с изумлением смотрела на это трепыхавшееся чудо, явно не зная, что с ним делать дальше. Все решила старенькая ткань халата, она попросту расползлась, оставив клок в руке у богатырши, а владелец сполз на землю с явным облегчением.

В его руке тут же, словно по мановению волшебника, оказались три монеты, видно, те самые, что получил от Сильвии.

– Вот, вот, возьмите. – Обманщик униженно протягивал деньги их хозяйке.

Она приняла в ладонь монеты и вдруг, коротко усмехнувшись, щелчком бросила одну из них бедолаге. Тот поймал в воздухе и почти отполз, все так же униженно благодаря и уверяя, что за такие деньги она может жить в караван-сарае сколько угодно.

Меня вдруг осенило:

– Карим, может, ее к нам в караван-сарай забрать? Место там есть. Пока наш караван придет, решим, что делать…

Тот коротко кивнул, видно, был согласен. Сильвия предложение выслушала спокойно, тоже кивнула и крикнула пажам, чтобы немедленно собирались. У меня создалось впечатление, что либо по распоряжению Сильвии все делается мгновенно, либо пажи вообще не разбирали пожитки во избежание всяких неприятностей, потому что лошади оказались навьюченными. Особого там ничего не было, но все же…

И снова Самарканд с изумлением наблюдал за нашей процессией. Вот все видел этот богатый торговый город: самые чудные товары и самых необычных купцов со всего мира, диковинных животных и птиц, видел золото и серебро, видел мечи захватчиков и копыта их коней, а такого не видывал. Женщины-воины тоже были, но чтоб сразу две вооруженные и одетые столь необычно, а одна из них такая громадная…

Сейчас я откровенно завидовала Сильвии из-за ее роста. Я дома, в Москве, тоже была ничего – метр семьдесят три, хотя и не такая крупная, но здесь, в тринадцатом веке, существовала в теле нормальной (или почти нормальной) боярышни, а потому и рост, и стати соответственные, даже до метра шестидесяти едва дотягивала. По сравнению с остальными нормально, здесь все мелюзга, а вот с Сильвией не сравнить.

Сильвию отнюдь не смущало такое несколько излишнее внимание к себе публики, видно, и дома привыкла. Хотя где у нее дом? Я читала про рыцарей, видела их в Швеции и на льду Чудского озера собственными глазами, слышала рассказы Вятича о нелегкой и такой суровой жизни вооруженного до зубов Христова воинства, но не припомню, чтобы там было хоть слово о женщинах в рыцарских доспехах. Рыцари исключительно «мужеска пола и с любовию ко Прекрасным дамам». А как же здесь? Что это за исключение из всяких правил? Как же ее в рыцари-то приняли, Вятич же говорил, что для этого много какие условия выполнить надо? Надеюсь, с ветряными мельницами она не воевала?

В том, что воевала с простыми смертными, у меня сомнений не было, я боец опытный и с одного взгляда уловила и уверенную посадку в седле, и хватку меча, и взгляд, цепкий, чуть настороженный, такой бывает у тех, кто в любую минуту готов ко всякого рода неприятностям в виде блеснувшей стали. И к отражению этих неприятностей тоже готов. Тренированная девица, пожалуй, куда более тренированная, чем была я, когда моталась по лесам за Батыем или выманивая его к себе.

Конечно, не обошлось без подлой мыслишки, что она «из наших», то есть попросту попаданка. Но эта мысль быстро угасла сама собой, слишком многое говорило о том, что сей мир красотке привычен, то есть не Самарканд, а вообще тринадцатый век. Белой вороной она выглядела и чувствовала себя исключительно из-за своих габаритов и вооружения, а еще из-за излишне хозяйского, вернее, властно-командного, взгляда человека, привыкшего расправляться с не подчинившимися или сопротивляющимися без проволочек и ненужных раздумий. Да… такую, пожалуй, не вовремя разбудить дорого обойдется, сначала прибьет, а потом на часы посмотрит… И подгоревшее мясо тоже подавать рискованно. Можно считать, что хозяину караван-сарая даже повезло, что избавился от столь грозной постоялицы, хоть жив остался. А как мы с ней общий язык находить будем?

Я осадила сама себя: через пару дней лично я должна отправиться в Каракорум. За это время могу успеть только втолковать странной знакомой, что вести себя следует несколько осторожней, потому как даже с очень большой и грозной воительницей смогут справиться, взяв числом. Дальше пусть сама. Но мне все же было интересно, куда это они с погибшим приятелем тащились? Не в крестовый же поход в Монголию, да еще и в таком странном составе?

– Сильвия, а зачем вы с сэром Андреасом приехали сюда?

Сильвия чуть смутилась, она залезла за пазуху (от меня не укрылось, что Карим еще более смущенно отвел глаза в сторону, потому как в прорези явно мелькнула крупная женская грудь) и вытащила какой-то небольшой сверток. Почему-то подумалось, что это не он создавал объем в верхней части туловища. Так и есть, стати красотки вовсе не уменьшились, кажется, им стало даже свободней.

Рыцарша смахнула рукавом с дастархана остатки крошек и бережно развернула сокровище. Это оказался большой лоскут шелка, сюда по всему – китайского, потому что он был расшит драконами.

– Вот!

Ей шелк, что ли, нужен? Но мне казалось, что этого добра уже и в Европе немало… Или именно вот такой, расшитый драконами? Тоже видела вчера в рядах с тканями. А поближе к Парижу не нашлось?

Я махнула рукой:

– Этого здесь много!

– Много? – Голос Сильвии звучал недоверчиво, излишне недоверчиво, чтобы я не заподозрила неладное.

– Ну да… – лично в моем голосе уверенность пропала совсем, тем более девица снова ткнула пальцем в вышитого дракона и почти радостно объявила:

– Я сражусь с ними – и тогда…

Она не успела договорить, что именно тогда, в моей голове уже оформилось подозрение:

– С кем – с ними?

– С драконами! И тогда меня назовут рыцарем вопреки всем правилам. За голову дракона мне пожалуют рыцарство, несмотря на то что я девушка!

Кажется, я осталась с открытым ртом. Из состояния ступора меня вывел Карим, дернувший за рукав и потребовавший объяснений.

– Она собирается сражаться с ними, – я кивнула на лоскут.

– С кем?

– С драконами…

На лице Карима, несмотря на всю его восточную сдержанность, ясно отразились последовательно несколько чувств от недоумения до почти ужаса. Я его вполне понимала, две чокнутые бабы даже для него многовато.

Сама я поспешно прикидывала, каким образом объяснять Сильвии нелепость ее намерений. Делать это следовало как можно осторожней, и проблема не во взрывоопасном нраве новой приятельницы, она была слишком уверена в существовании вышитых драконов и могла просто не поверить, что их нет в действительности. В тот момент мне ее было искренне жаль… Терять надежду всегда тяжело.

– Драконов здесь нет, Сильвия. Я думала, ты про шелк говоришь.

– А где есть?

– Не знаю, даже не слышала где.

– Я найду! Обязательно найду.

В голосе Сильвии звучала такая уверенность, я даже засомневалась в том, что драконов в действительности не существует. Может, и правда где-то в горах остались?

Кажется, я произнесла это вслух, потому что рыцарша схватилась за эту идею, как за спасательный круг:

– Да, они в горах! Но я найду.

Ой, мама… и в каких же это горах она собирается искать драконов? Ладно, пусть пока просто поживет. Интересно, а ее напарник был таким же чокнутым?

– А благородный рыцарь Андреас тоже ехал искать драконов?

Сильвия чисто по-бабьи вздохнула:

– Я обещала выйти за него замуж, только когда стану рыцарем.

Вот те на! А разве рыцарям можно жениться?

– Жениться нельзя, а про выходить замуж никто ничего не говорил.

Я смотрела на неожиданную подругу, попросту вытаращив глаза. По поводу замужества – это мы сообразили, а в драконов верим… Она или слишком большая дура, или слишком умная. Был еще третий вариант: в ее башку, где совсем не опилки, вбиты такие глупые идеи, что и сказать невозможно. Дон Кихоту с его видениями до фантазий Сильвии так же далеко, как глюкам от клея «Момент» до крутой наркоты. Ни того ни другого я не испытывала, но разумом понимала, что разница должна быть немалая.

И что теперь делать? Выбивать эти идеи или вообще через пару дней забыть о существовании этой ненормальной? Второй вариант был явно разумней первого, но, посмотрев на Сильвию, я вдруг поняла, что не смогу, а покосившись на Карима, получила еще и подтверждение своей уверенности. Даже понимание, что Сильвия чокнутая еще покруче меня, Кариму не показалось помехой, в его глазах зажегся огонек, цену которому я вполне представляла…

Переводчик не понимал нашего разговора, но то, как он смотрел на великаншу, не оставляло сомнений, что мой дорогой Карим готов занять место если не оруженосца, то почившего Андреаса точно. Вот влипла… Для полного комплекта против Батыя и Гуюка мне не хватало только такой парочки! А может, и к лучшему? Против лома нет приема, у кого может подняться рука против этакого чуда, к тому же пребывающего в полной уверенности, что мир крутится вокруг ее особы? А если эта особа еще и наделена недюжинной силой…

А вот с Анютой у Сильвии случился интересный перегляд, очень интересный… Они как-то быстро зыркнули, словно два клинка схлестнулись в воздухе, осыпав искрами, и тут же исчезли каждый в своих ножнах до поры. Не знаю, заметил ли Карим, а меня эта взаимная мгновенная оценка удивила и даже насторожила. Ясно, что о доверии здесь речи идти не будет…

– А ты чего здесь делаешь? Куда собралась?

Я прикинула, стоит ли говорить ей правду, одну правду и ничего, кроме правды? Мысленно почесала черепушку и решила, что не стоит, обойдется и половиной.

– В Каракорум еду… по делам.

Почему-то такое незамысловатое объяснение вполне удовлетворило рыцаршу. Наверное, Сильвии просто не хотелось заморачиваться чужими проблемами, для нее было куда важнее найти дракона и сразиться.

Но, на мое несчастье, ее мысли потекли в рискованном для меня направлении:

– А в Каракорум через горы?

– Вообще-то, да, – почти тоскливо подтвердила я.

– Тогда я с вами!

Ну кто бы сомневался! Если мы пойдем через горы, а в горах драконы… Интуиция подсказывала, что отказываться от такой чести столь же бесполезно, как пытаться отнять кусок мяса у бульдога с увещеваниями, что для него полезней морковка. Оставалось только придумать, под каким соусом подать сию попутчицу остальным членам караванного экипажа, а заодно убедить ее саму не принимать за дракона каждого зазевавшегося верблюда. Задача, между прочим, не из легких, я уже предчувствовала если не крупные неприятности, то не меньшие проблемы в самом ближайшем будущем. Великанша с ее привычкой командовать и абсолютной уверенностью, что все обязаны подчиняться, неминуемо осложнит нам и без того нелегкое положение.

Ее дразнили, все же рослая женщина в латах выглядела посреди Самарканда не слишком привычно. Обычно дразнилки слышались от мальчишек, и Сильвия не спрашивала, что они кричат, но на сей раз решил поиздеваться мужичонка, этакий сморчок, которого, как говаривал мой дед, соплей перешибешь ненароком. Он заорал:

– Эй, рыжая кобыла, где твой жеребец?

Моей новой подруге перевода не понадобилось, по реакции окружающих было понятно, что крик обидный и требует ответа.

Сильвия просто обернулась, правда, всем телом. Ей не пришлось выпрямлять спину или насупливать брови, не пришлось даже просто кашлянуть… Базар затих, тишина вдруг установилась оглушительная, кажется, даже верблюды на подходе перестали реветь, а пыль под ногами немедленно улеглась, чтобы стать незаметной. На всякий случай. Притихший восточный базар – это, надо сказать, нечто. Такое доводится наблюдать только раз в жизни, и то не всякому. Нам довелось.

Губы великанши раздвинулись вроде даже в улыбке, которая, если честно, куда больше походила на волчий оскал. Она почти удивленно посмотрела на обидчика, который тоже уменьшился ростом, но исчезнуть совсем не смог, спокойно сгребла его за грудки и, подняв до уровня своего лица, вдруг зашипела. Оказалось, она могла не только вещать громовым басом, но от тихого, шелестящего полушепота становилось еще страшней. В полной тишине раздались почти ласковые увещевания:

– Если ты, тварь безрогая, еще раз попадешься мне на глаза, тебя соскребать со стенок и от дороги будут долго-долго. Запомнил, недоносок?

Бедолага даже ногами в воздухе болтать перестал, но усиленно кивал, хотя, конечно, не понял ни слова. Слова были не нужны, однако Карим перевел после меня:

– Она советует тебе больше не попадаться ей на глаза. Если жить хочешь.

Тот снова согласился:

– Хочу, хочу…

Сильвия разжала пальцы, выскользнувший из ее хватки человек просто шлепнулся в пыль и шустро пополз в сторону, не решаясь подняться. Окружающие, между ног которых резво проскочил бедолага, сделали вид, что их тут просто нет. Рыцарша с изумлением оглянулась на замерших торговцев и покупателей, пожала мощными плечами и позвала меня прочь:

– Трусливые они какие-то…

Я не стала объяснять, что по Самарканду не ходят толпами женщины в кольчуге, способные одной рукой поднять в воздух мужика. Думаю, Сильвия и сама понимала это, она скорее старалась казаться грозной в надежде, что, прослышав про такое, какой-нибудь местный дракон все же объявится и вызовет ее на бой. Ну как тут разубеждать, что драконы ныне не водятся, разве только в людском обличье.

А это мысль, если придется совсем туго, так и скажем, мол, все драконы исхитрились изображать из себя людей. Может, добавить, что распознать их можно только по драконьему блеску в глазах или способности изрыгать пламя, когда им наступят на ногу. Нет, это тоже не пойдет, Сильвия наверняка примется заглядывать в глаза всем подряд, еще и приподнимая при этом подозрительных на уровень своего лица. Боюсь, не все слабонервные выдержат такое испытание. А уж про ноги и пламя вообще говорить не стоит, такое количество безногих инвалидов даже Самарканд не потянет, потому как для проверки Сильвия оттопчет их многим.

Да… красотку пора уводить в горы и там убеждать, что драконы вымерли просто от одного страха попасть ей на глаза. Надеюсь, нам удастся обнаружить какие-нибудь кости съеденного волками горного козла, чтобы выдать их за драконьи? А волки водятся в горах? Неважно, чьи-нибудь кости да найдутся, главное, увести от людского общества нашу воительницу, а то как бы беды не наделала.

Но караван запаздывал, уже два дня как должен прийти… Может, отправиться самим? С Сильвией нам даже драконы не страшны, в караване может оказаться куда сложнее. Я решила задать такую задачку Кариму, в конце концов, он тоже имеет к красотке некоторое моральное отношение.

Карим снова куда-то отлучался, ничего не объясняя, я тоже стала ходить сама, правда, недалеко и только по людным улицам, помнила злосчастную охоту и убийство купца… На третий день после знакомства с Сильвией бегала на базар купить вкусненького и возвращалась в хорошем настроении, как вдруг…

Прислушавшись, я обомлела. Из-за нашего дувала явно доносились звуки боя! Неужели Сильвия отыскала дракона или приняла за него какого-нибудь амбала вроде самой себя?! Я рванула к месту сражения. Но пока бежала, осознала, что дело не совсем так, лязг стали и зверские рыки «Ва!», «А!», «Га!» совсем не означали, что идет смертный бой, скорее это звуки тренировки. Ясно, леди решила кого-то обучить своим приемчикам или размять руку с ненормальным, согласившимся играть роль боксерской груши. Я знала только одного такого ненормального, но если она умудрится изуродовать Карима, то сильно осложнит нам жизнь. Даже просто без зубов он будет мало пригоден для своего задания.

Так и есть, рыцарша гоняла Карима, который, к моему изумлению, оборонялся весьма толково. Не подозревала, что переводчик так владеет мечом… Он ловко уходил в сторону после ее очередного «Га!», не рискуя отбивать удары богатырского меча прямо, зато потом ловко поддевал ее оружие снизу, заставляя саму Сильвию отскакивать. Молодец, ей-богу!

Болельщики, густо облепившие место невиданного доселе поединка, дружно реагировали на каждый удачный выпад или его отражение. Мне долго наблюдать не пришлось, хотя было очень занятно. После очередной попытки Карима поддеть снизу меч Сильвии, та вдруг провернула свое оружие, и… клинок моего переводчика полетел в сторону, кувыркаясь. Болельщики взорвались воплем восторга, вот это женщина!

Карим чуть смущенно поклонился и шагнул за своим клинком. Сильвия была явно в хорошем настроении, когда соперник выпрямился, его ожидало дружеское похлопывание по плечу, едва не сбившее с ног, рука у великанши оказалась тяжелой…

Увидев меня, она с удовольствием окликнула:

– Настя… а мы тут размялись немного…

Я прекрасно понимала, что боя с Сильвией не выдержу, слишком мощна наша красотка, но вдруг так захотелось снова почувствовать в руке оружие и ощутить настоящее сопротивление… Мой клинок с шипением пополз из ножен. Не любила сабли, они легче, но именно эта легкость и казалась мне оскорбительной. Меч должен быть тяжелым, чтобы рука чувствовала эту тяжесть, чтобы она добавляла удару силу.

Сильвия моему поведению обрадовалась.

Если в Самарканде еще оставался кто-то за пределами нашего дувала, то ненадолго, я вообще удивилась, как тот не рухнул от забравшихся любопытных. Бились две женщины, и как бились! С удовольствием отметив, что тело не отвыкло, а ноги хорошо пружинят, я чуть-чуть пошевелила плечами, разминая, и встала наизготове.

Сильвия действовала сильно и разумно, но я сразу поняла ее минус: без фантазии. Понятно, против тех соперников, которыми побаловала ее судьба, не нужна фантазия, достаточно силы удара и умения вовремя выбить оружие из рук противника. На этом и попался Карим. Уже через пару минут я точно знала, как можно выбить меч у нее самой, но быстро заканчивать бой не хотелось по двум причинам, во-первых, это было бы оскорбительно для великанши, во-вторых, зачем ввязываться, если даже не разогрелась по-настоящему. Было еще в-третьих: вокруг собралось слишком много зрителей, чтобы лишить их удовольствия понаблюдать за поединком.

Я, как и Карим, не позволяла мечам встретиться напрямую, потому что просто не выдержала бы мощи Сильвии, зато уходила от ударов эффектно. Но все время уходить не будешь, пришлось несколько раз заставить ее крутнуться на месте, разыскивая меня взглядом. Краем глаз заметила обомлевшего Карима, он раньше остальных понял, чем закончится поединок. Для начала я решила продемонстрировать окружающим то, чего они пока не видели у Сильвии или чего не заметили.

Молодец Вятич, он хорошо обучил меня приемам рыцарского боя в пешем поединке. Верно говорят: умение за плечами не носить. Тогда было совершенно непонятно, зачем это, а теперь вот пригодилось. Удар! Лязг железа! Снова удар… Толпа ахает, потому что каждый раз кажется, что из меня сейчас получатся две половинки. Похоже, даже Сильвия начала забывать, что бой тренировочный. Ей не удавалось загнать меня, как Карима, в глухую оборону, и великанша стала нервничать. Это плохо, но я все равно позволяла ей раз за разом демонстрировать свое умопомрачительное для этих мест умение владеть огромным мечом.

Когда аханье толпы стало уж слишком частым, я поняла, что пора и мне показывать свои способности в нападении. Это явилось настоящим открытием для Сильвии. Действий против себя девушка явно не ожидала, для нее вопрос стоял только в том, как долго я смогу сопротивляться. Она попыталась выманить меня на такой же трюк, как с Каримом, но я не поддалась.

И вдруг… меч из моей правой руки мгновенно перекочевал в левую! В следующий миг я отдала должное Сильвии, она быстро сумела перестроиться, обычно противникам времени требовалось куда больше. Ах, ты так? А я вот так! После двух ударов я перехватила меч двумя руками… теперь снова правой… двумя… Соперница, хищно засмеявшись, приняла стойку, готовая следующий удар отразить с левой стороны, но меч вернулся в правую руку, сбив Сильвию с толка. В следующее мгновение я держала рукоять уже двумя руками, а сам клинок проскальзывал под ее руками, чтобы выбить оружие снизу. Мелькнула мысль: только бы не дернулась, руки перерублю! Не дернулась, и ее руки остались целы, а вот меч, крутанувшись в воздухе, поранил кого-то из зевак. Правда, вопль несчастного потонул во всеобщем реве после мгновения полной тишины.

Сама великанша стояла, недоуменно глядя на свои пустые руки, словно не веря в потерю оружия.

– Как это ты?

– Потом научу.

До самого вечера Сильвия ходила мрачней некуда.

– Я не рыцарь, меня смогла победить женщина.

Я присела рядом с бедолагой, видно, не ведавшей поражений.

– Я не просто женщина, Сильвия, я воин. Не рыцарь, но воин. Я воевала против монголов, билась против крестоносцев, возглавляла рать…

Видно, это было выше понимания моей приятельницы, она с изумлением уставилась мне в лицо, пришлось подтвердить, чтобы не боялась за свой слух:

– Да, я возглавляла рать…

– Иди ты! – Тычок в плечо был таким, что я едва не слетела с топчана, на котором мы сидели. Да, забывать о габаритах и манерах Сильвии не стоило.

Я вздохнула:

– Было дело…

– Расскажи!

Когда чего-то требовала новая пассия Карима, никому не следовало медлить в исполнении ее повеления. Буря в стакане мне не нужна, я рассказала. Конечно, называть всех своими именами было крайне опасно, потому пришлось придумать иные, благо Сильвия ни черта не смыслила ни в географии, ни в политике, для нее существовали только Париж, где родилась, Рим, потому что там Папа и там ее обещали посвятить в рыцари, если притащит за пазухой свежеотрубленную драконью голову, и вот этот город (я даже сомневалась, помнит ли красотка название Самарканда), просто потому, что она тут находится. Все остальное и все остальные были где-то там и кто-то несущественный.

За время рассказа я несколько раз испытала на себе тяжесть длани и силу локтей подруги, которая просто не представляла себе иного способа выразить восхищение, как долбануть в бок, но постепенно ее манеры становились… как бы сказать… несколько уважительней, что ли. Видно, у красотки зарождалось нечто похожее на уважение ко мне. Оставался один важный вопрос:

– А с драконами драться приходилось?

Я с трудом удержалась, чтобы не выматюгаться!

– Нет, не приходилось этих тварей видеть.

Теперь Сильвия смотрела на меня почти с сочувствием, кажется, она поняла, почему меня так и не посвятили в рыцари, мы были подругами по несчастью, а это меняло дело! В очередной раз ткнув меня локтем, она твердо пообещала:

– Ничего, сразимся! Мы убьем его вместе.

Я поняла, что с ее стороны это верх великодушия, делиться драконом, которого и так трудно найти… Что мне оставалось, не повторять же этой душевнобольной все сначала о полном отсутствии огнедышащих монстров в нынешней жизни? Я устало вздохнула:

– Надеюсь, их будет парочка.

И мысленно добавила: «Ага, Батый и Гуюк». А что, может, попробовать убедить Сильвию, что именно в облике ханов и прячется древняя дрянь? Такой таран, как наша рыцарша, не сможет выдержать даже Батыева охрана. Она их передушит на подходе, а потом долго будет кромсать хана на части. Кстати, если Сильвия принесет папе римскому голову Батыя вместо драконьей, тот явно не будет против. Может, попробовать? Решено, если самой не удастся справиться, натравлю подругу!

Такое неординарное решение заметно подняло мне настроение, тем более на следующий день появился долгожданный караван. Оказалось, что он просто стоял в Ургенче, потому что ждал еще кого-то. Ни фига себе система! Если они так будут ползти и торчать на месте из-за несобранности, долго же мы будем тащиться до Каракорума…

Жизнь рядом с Сильвией оказалась заметно… живее, что ли? Теперь свернутые от скуки челюсти нам не грозили точно, спокойное созерцание окрестностей тоже.

Удивительное сочетание бурной деятельности и беспомощности одновременно. Без своего Андреаса она была совершенной недотепой в быту, причем в нашем бабском быту. Интересно, кто ей мыл роскошные волосы, неужели Андреас? Временами мне казалось, что Сильвия родилась сразу в латах и с мечом, потому что она была в неведении относительно самых простых женских вещей. Ну как бросишь такую дуреху?

Несмотря на ворчание Анюты (открыто возмущаться она не рисковала, подозреваю, опасаясь не меня, а Сильвию), я обихаживала новую подругу, словно малое дитя. Нет, я не вытирала ей сопли, однако без бесконечных советов не обошлось. Даже мысль мелькнула: как Вятич меня в дружине у Евпатия Коловрата, только он опекал девчонку-неумеху, превращая в опытного воина, а я, наоборот, превращая воина, да еще какого, в нормальную бабу. Вопрос: нормальную ли, ведь нормальные не гоняются за драконами по горам за тридевять земель. И в Каракорум неизвестно зачем тоже, кстати, не ездят. Меня назвать нормальной у здешнего человека язык тоже не повернется, я просто выглядела приличней своей подруги.

Караван, который мы долго ждали, в Каракорум идти не собирался, они отправлялись в Китай.

Карим разговаривал с караван-баши почти на повышенных тонах, словно обвиняя в обмане. Тот отрицательно мотал головой.

Они долго о чем-то спорили, даже я не понимала, о чем именно. Сильвия так вообще махнула рукой и ушла к своему коню.

Карим подошел ко мне, сокрушенно вздохнул:

– Настя, ближайший караван пойдет Южным путем через Кашгар. Мы с ними.

– Чем ты расстроен?

Карим явно не понял, пришлось объяснять:

– Что не так? Ты хотел по-другому?

– Конечно, в Каракорум удобней Северным путем через Джунгарский проход. Мы можем только пойти сами, забрать своих верблюдов и свои товары и отправиться через Тараз. Караваны там ходят реже, только воины, зато быстрее.

Его глаза смотрели вопросительно, но я не верила Кариму. Я быстро соображала – через Кашгар, значит, в составе каравана, а Северным путем почти в одиночку, где столкнуть меня в пропасть, завести не туда или сделать еще какую-то гадость ничего не стоит. В караване мы почти все время на виду, значит, безопасней.

К нам подошла Сильвия:

– О чем разговор?

– Карим предлагает два пути: Северный через Джунгарский проход или южнее через Кашгар с караваном.

Подруга оживилась:

– Кашгар? Я что-то такое слышала! Надо идти через Кашгар, мне говорили, что драконы там!

Я едва ни взвыла, как от зубной боли, но возразить не успела, Сильвия хлопнула Карима по плечу и заорала:

– Едем через Кашгар! Мы убьем там дракона и подарим тебе его зуб на счастье!

Напор подруги решил вопрос с выбором пути, мы решили идти с караваном. Карим, правда, попытался возразить:

– Мы можем разминуться с Гуюком…

Глупый, он не знал, что этим возражением только укрепил мою уверенность.

– А куда это он собирается идти?

– На Батыя.

Я с трудом сдержалась, чтобы не заорать «Йес!», это мне и нужно. Для вида пришлось беззаботно махнуть рукой:

– Он не потащится зимой, а до весны мы всяко успеем.

Карим покачал головой, но что он мог сделать? Справиться с двумя чокнутыми бабами, да еще и такими воинственными, одному мужику не под силу. А я мысленно сунула ему под нос кукиш: «Съел? Меня не проведешь!»

И все же мы отправились через Джунгарские ворота, просто пришедший из Тараза купец сообщил, что оттуда в Каракорум через десять дней пойдет его брат, с ним можно ехать.

Конечно, нелепо мотаясь туда-сюда, мы потеряли много времени, но даже я согласилась, что идти через горы совсем одним опасно. На следующее утро мы уже вышли на восток в сторону Тараза. Сильвия с нами, потому как Карим пообещал, что за Джунгарскими воротами будут самые настоящие горы, да еще и китайские. Мою новую подругу ничто не могло переубедить, что китайцы вышивали на своих шелках драконов не с натуры, потому теперь ее мечтой стали горы за Джунгарскими воротами. Завидев любую вершину, она интересовалась:

– Там?

Нечто похожее было с воротами, узнав, что большая дверь, ведущая во двор, называется ворота, Сильвия принялась насиловать Карима на новый лад. Теперь каждая калитка вызывала вопрос:

– Они?

Я чувствовала себя вполне отомщенной за придирки со стороны Карима.

Не выдержав, толмач взмолился:

– Настя, объясни, что Джунгарские ворота – это проход между гор, а не калитка в чей-то двор.

Сильвия объяснение выслушала внимательно, коротко кивнула:

– Только следи, чтобы не пропустили.

Так, словно здоровенную долину с сумасшедшим ветром, просто свистящим там круглый год, можно проскочить, заболтавшись.

Драконы в горах

В Таразе мы пристроились к новому каравану, здесь караван-баши мне понравился куда больше, он сделал несколько замечаний по поводу нашей экипировочки, поглазел на Сильвию, откровенно вытаращив глаза, покачал головой по поводу Джейхун, мол, не дойдет.

Мы с кобылой в ответ только фыркнули, причем настолько слаженно, что караван-баши невольно рассмеялся.

До Джунгарских ворот добрались без приключений, если не считать всяких мелких нелепостей, в которые попадала моя новая, излишне воинственная и любопытная подруга. Ее то и дело приходилось выручать из каких-то смешных ситуаций, впрочем, смешными они были только для нас, непробиваемая уверенность Сильвии в своем предназначении не позволяла ей обращать внимание на разные мелочи.

А вот за воротами, то есть действительно неширокой долиной, стиснутой горами, в которой, как в аэродинамической трубе, ветер просто сбивал с ног, начались уже настоящие горы. Глядя на черные, неприветливые кручи, я начала верить, что Сильвия пошла с нами не зря. Если где драконы и остались на Земле, то вот здесь наверняка.

В следующие дни мы чего только не нагляделись и как только не намучились! Но проводники легко вели нас по хорошо знакомой дороге, а караван-баши ловко управлялся со сложным караванным хозяйством, мы даже на дневку вставали, когда нашлась речка с вкусной водой.

Я вспомнила, как мучилась без нормальной воды в первые недели похода. В степи вода даже если была, то солоноватая, вернее, такая, словно в нее бухнули одновременно соль и соду, привыкнуть трудно. Поэтому, когда спустились с Устюрта, и вода в колодцах горчить перестала, я даже испугалась за целостность своего желудка и мочевого пузыря – пила и пила при любой возможности, словно пытаясь вымыть изнутри всю соль, накопившуюся за время ползания по степи. И как люди всю жизнь живут с такой водой? А может, потому и живут, что всю жизнь другой просто не знают?

В предгорьях вода особенно вкусная, в горах тем более.

Мы стояли на отдыхе, а потому решили, что нужно привести в порядок коней. Это монгольские лошади все делают сами, за большинством наших требовался пригляд.

– Если я чешу в затылке – не беда! В голове моей опилки, да, да, да!..

Песенка Винни-Пуха с детства помогала мне поднять настроение, жизнерадостный такой мотивчик, без претензий на сложность и повышенных требований к вокальным данным исполнительницы. Но на сей раз допеть «Винни-Пуховскую признательную» не удалось, потому что сзади вдруг раздался голос Вятича, от души фыркнувший:

– Похвальная самокритичность!

Я застыла на полуслове, не закончив движение. Вятич здесь?!

В следующую секунду был совершен разворот на сто восемьдесят градусов, какому позавидовал бы любой прапорщик, гоняющий солдат по плацу до изнеможения.

Вода из бадейки от резкого разворота выплеснулась, но наплевать, я замерла снова, боясь даже дыханием спугнуть видение или звук. Позади стояла моя собственная кобыла Джейхун, и чуть подальше Сильвия чистила своего коня Зверя, кстати, весьма отвечающего своей кличке, верно говорят: как корабль назовешь, так и поплывет. Пажи и оруженосцы для данной операции не подходили категорически, у них, согласно убеждению моей подруги, руки росли из места чуть повыше седла, потому мадам, пардон, мадемуазель священнодействовала лично, тихонько напевая нечто невообразимое.

Вятича на горизонте не наблюдалось… Джейхун шевелила губами, не то что-то пережевывая, не то пытаясь дополнить сказанное. Я задохнулась от понимания момента и шепотом поинтересовалась у нее:

– Это ты сказала?

Кобыла кивнула. Мои глаза откровенно полезли на лоб. Я все видела в этом мире: волков, с которыми можно переговариваться воем и которые спасали от нечисти, эту самую нечисть, больше всего боявшуюся Гугл и Яндекс, даже собственную смерть, но говорящих кобыл, да еще и голосом моего мужа, не доводилось!

Я шагнула к Джейхун ближе и снова шепотом попросила:

– Скажи еще что-нибудь?

Сильвия, видимо, перестаралась с вокалом, потому что закашлялась, вернув меня на грешную землю. Я похлопала лошадь по шее и сунула ей кусочек лепешки, шепнув на ухо:

– Потом поговорим.

Кобыла кивнула.

Сильвия подавилась основательно, пришлось даже постучать ее по спине.

В тот день ухоженности моей лошади могли позавидовать все остальные. Правда, никто не завидовал, купцы тащились на верблюдах, а монголы ехали на своих полупони, которые в принципе не выносили никакой заботы о себе, предпочитая самостоятельность во всем. Одна беда – Джейхун молчала, может, и шептала что-то себе под нос, но разговаривать со мной категорически не желала.

Разговорить кобылу так и не удалось, сколько я ее ни убеждала, что на критику ничуть не обиделась, как отшибло. То ли вредная зараза попалась, то ли разговаривала лишь в определенной местности. Когда я это сообразила, ну, что там место просто такое благоприятное для задушевной беседы непарнокопытных с хозяевами, чуть не заплакала. Нужно было стоять на месте, пока эта животина не осознает, чего от нее требовалось, а мы в тот же день двинулись дальше.

Теперь уже мне пришлось интересоваться у Сильвии, не случалось ли ей встречать способных разговаривать человеческим языком лошадей. Подруга посмотрела как-то странно, стало даже обидно: почему в драконов верить можно, а в болтливых кобыл нет?

Узнавать у Карима про силу этого места я не стала принципиально, я ему больше не доверяла. Да и как спросишь, рехнется же мужик. То Сильвия с драконами, то я с говорящей кобылой…

Сколько мне ни твердили (делал это, конечно, зануда Карим), что прогулки по горам, тем более в одиночестве, – штука опасная, я все равно гуляла! В горах нельзя ходить толпой, ими надо любоваться, но не как японцы своей Фудзиямой, превращая поход в фотосессию с горой, а вдумчиво.

Закат в горах может впечатлить кого угодно, меня особенно, я натура легко обалдевающая от любой красоты, вот все проехали по чинку и ничего, а меня чуть удар не хватил. И здесь красиво… все-таки горы есть горы, и ничто сравниться с ними не может.

Что меня дернуло подойти к самому краю? Не иначе черти понесли.

Это произошло мгновенно, камень скользнул из-под ноги и полетел вниз, а вслед за ним и я сама. В следующее мгновение я уже стояла на каком-то крошечном выступе, изо всех сил цепляясь за самый край скалы, и старалась не шевелиться, потому что любое резкое движение означало дальнейшее падение вниз.

Подтянуться на руках, чтобы вылезти наверх, невозможно, я цеплялась за камни только пальцами, под ногами ходуном ходила шаткая опора, грозящая сорваться в любой момент.

Что делать, кричать? Но пока прибегут, я уже сорвусь, потому что почти висеть, цепляясь только пальцами, долго невозможно. А вот это конец…

– Давай руку, – голос Сильвии был совершенно спокоен, так разговаривает мать с ребенком, стоящим где-нибудь на подоконнике, ведь малейший резкий оклик наверняка заставит дернуться и свалит вниз.

Подать руку я не успела, да в этом и не было необходимости, потому что мощная длань подруги уже выхватила меня из бездны (в последний момент я успела почувствовать, что ненадежная опора все же скользнула вниз), поставила на твердую землю, вернее, пыль на граните и быстро отдернула подальше от опасного края.

– Как ты? – Сильвия участливо заглянула мне в лицо.

Я только кивнула, не в состоянии нормально перевести дух и сказать простое спасибо. Прошло время, прежде чем я смогла это сделать.

– Спасибо…

– Не за что.

– Ты спасла мне жизнь.

– Должен же кто-то спасать гуляющих по краю пропасти. Будь осторожней.

Я шла обратно и пыталась разобраться в себе. Что-то было странное во всем происшествии, и это что-то неуловимо ускользало, никак не удавалось осознать. Почему Сильвия оказалась неподалеку? Но она на стоянках частенько расхаживала по округе, видно, разыскивала драконьи следы. Сегодня подруга действительно спасла мне жизнь, потому что долго стоять на цыпочках над пропастью, цепляясь пальцами за край, просто невозможно.

– Не говори никому, а то меня Карим без соли съест.

Сильвия только кивнула.

Смешно, как она может рассказать, если не знает ни слова ни по-монгольски, ни по-русски?

Ночью мне приснилось, что я снова стою над пропастью, но в последний момент раздался спасительный голос Сильвии:

– Давай руку.

Камень скользнул из-под ноги и… я проснулась, едва не заорав. Судя по тому, что никто вокруг на меня не таращился, не заорала. Но в этот миг меня пронзило понимание: Сильвия произнесла это по-русски! Не по-французски или монгольски, а по-русски! Я замерла. Не может быть! Сильвия говорит по-русски?!

Подруга рядом на тюфячке, словно почувствовав, что я размышляю о ней, завозилась, что-то бормоча во сне. Я вспомнила, что во сне человек почти всегда говорит на родном языке, и внимательно прислушалась. Нет, мадемуазель бормотала на языке Монмартра и Елисейских Полей, конечно, со скидкой на восемьсот лет, но все же… Видно, мне показалось, это во сне Сильвия кричала по-русски, конечно, в моем сне.

Я успокоилась, но какое-то смутное сомнение внутри все же осталось. Закончилось тем, что, разозлившись сама на себя, принялась ругаться: подозреваю уже всех подряд, Карим подозрительный, караван-баши подозрительный, Анюта подозрительная, ее Юсуф тоже, не хватает только Сильвию начать подозревать! И кого?! Сильвию, для которой, кроме ее драконов, ничего не существует. Да и в чем подозревать-то, она мне жизнь спасла, могла опоздать на мгновение, и даже кости мои никто собираться не стал бы – опасно.

Нет, в том, что Сильвия друг, я не усомнилась ни на мгновение, но пару проверочек по поводу понимания русского языка все же устроила. Подруга таращила на меня глаза, пожимая плечами.

Неужели у меня и правда начались глюки? То лошадь голосом Вятича разговаривает, то Сильвия по-русски… Почему-то вспомнился старый анекдот про то, действительно ли существовал композитор Глюк или только привиделся его биографам? Кажется, привиделся. Может, это от кислородного голодания, все же мы в горах? Но, во-первых, мы не настолько высоко, чтобы голодать, во-вторых, я бывала и выше, но лошади надо мной человеческими голосами не ржали.

Может, от питания? Надо осторожней пить и есть, как у кого, а у меня, видно, повышенная чувствительность к галлюциногенам. Удивительно, после стопки водки ничего, а от пары глотков кумыса хоть песни пой. Кстати, так бывало и дома, меня водка брала мало, а всякие шипучки из банок приводили к непонятной слабости конечностей. Ох…

Монголы уже приучили меня не ходить в туалет в пределах стана, но и без того я бы этого делать не стала. Как, скажите, присесть под кустиками девушке в окружении мужиков? Вообще-то я по ночам сплю безо всяких походов за пределы светового круга, но тут почему-то приспичило. Стоило бы позвать с собой Сильвию, но подруга так сладко выводила рулады носом, что будить было просто грешно. Ладно, я недалеко, к тому же караван охраняется, рядом только горы, а в горах ночью хищники не охотятся. К тому же я быстренько…

У костра сидел, привалившись к камню и непонятно как удерживаясь в вертикальном положении, охранник. Его носоглотка выводила такие рулады, что я испугалась за возможность схода лавины из-за звука при особо ударном всхрапе. Хотела разбудить, но потом подумала, что такой ревун отпугнет любого хищника или врага, хотя такие тут водились только гипотетически, на много верст окрест. Во всем есть свои плюсы, в громком храпе у спящего вместо бдения охранника тоже.

Скользнув за большой камень, я шустренько присела, но стоило подняться обратно, как тело само снова согнулось. Подкорка отреагировала раньше полушария, отвечающего за сообразительность, – в тот же миг мимо лица просвистела стрела! Это еще что такое?! Если бы в тот миг голос не сел до позорной хрипоты, я, пожалуй, заорала, все-таки вызвав лавину в горах. Но голос предательски отказал, получилось только прохрипеть:

– Эй, сдурел?! Это я!

Я решила, что часовой, проснувшись, с перепугу метнул стрелу, не став выяснять, кто там возится за камнем. Чуть-чуть пересидела, давая ему окончательно проснуться, снова крикнула: «Свои!» – и выглянула из-за камня. Вокруг было тихо, нет, не тихо, рулады часового все так же разносились по окрестностям. Он что, совсем сдурел?! Проснулся, пальнул и снова впал в спячку? А если бы я не успела увернуться?

Я направилась к часовому с твердым намерением набить морду, мало того, что спит вместо охраны, так еще и стреляет когда ни попадя, и вдруг заметила мелькнувшую в стороне фигуру! Дальше до часового я добиралась просто на карачках, с трудом растолкав счастливо дрыхнувшего обалдуя, попыталась ему объяснить, что спать на посту по меньшей мере неприлично. Он уставился на меня, как на привидение с мотором, танцующее лезгинку на пару с верблюдом. Вид у охраны был совершенно тупой. Объяснять его обязанности пришлось бы долго, потому я просто заорала изо всех сил:

– Спишь?! Кто здесь только что был?!

Охранник вскочил, но сказать, конечно, ничего не смог, только таращил на меня глаза, тупо моргая.

Во-во, ума во лбу хватает только на то, чтобы этим самым лбом не биться об стенку. Остальное остается за семью печатями.

Первыми на мой вопль выскочили караван-баши и Сильвия. Караван-баши с воплями «Что случилось?!», а Сильвия, конечно, помянув дракона!

Я уже поняла, что толку от объяснений не будет, а потому выхватила у караван-баши факел и направилась в сторону камня, за которым сидела. Стрела нашлась быстро, но оказалась совершенно неприметной, такими пользовались все вокруг.

Теперь уже возле костра собрались многие. Караван-баши крутил головой, пытаясь найти Карима, чтобы тот выяснил у меня, что случилось. Карим тоже выскочил из своего шатра, но я обошлась без его помощи, сунув под нос караван-баши стрелу, заорала благим матом:

– Вот этим чуть не убили меня вон там. Только что, пока часовой спал, понимаете?!

– Что ты делала там ночью?

Вопрос столь же логичный, сколь и дурацкий. Что могла делать женщина ночью, присев в укрытии? Я ответила предельно честно, мне скрывать нечего:

– Гадила! По-маленькому.

Кажется, сказала по-русски, но караван-баши понял, его губы чуть дрогнули. Улыбнуться не успел, я разоралась так, что проснулись даже верблюды:

– Вы мне можете объяснить, почему часовой спит и кто стреляет по своим?!

– Часовой будет наказан.

Тот, видно, осознав свою ошибку, топтался на месте, шмыгая носом.

– Да мне плевать на его наказание, он лучше сторожить не станет, я хочу знать, кто стрелял!

Я рассказала о стреле и мелькнувшей тени. Занялись поисками, но, конечно, никого не нашли.

Обеспокоенная Сильвия топталась возле меня и пыталась выяснить, не дракона ли мы увидели.

– Не дракона, тут враги среди своих.

Заснуть до утра больше не смогла. Кому это я так перешла дорогу, чтобы убивать? В том, что собирались убить, сомнений не было, не грабить же намеревались бедную женщину, присевшую в кустиках? Ощущение было препоганейшим, его усилил Карим, осторожно поинтересовавшись, как давно я научилась говорить по-монгольски? В ответ пришлось огрызнуться:

– Всегда умела!

– Тогда зачем я?

Буркнув: «Для солидности», я отправилась прочь. Теперь уже не сделаешь вид, что не понимаешь, что говорят. Выдала себя с головой. Но это было не главным, главное – кто же меня пытался убить и почему? Если понять почему, поймешь и кто.

Понять не удалось, ощущение опасности усилилось. Вот тебе и караван, вот тебе и защита… Интересно, где был в это время Карим? Я попыталась вспомнить, куда именно исчезла темная фигура, и вдруг осознала, что она… кажется, женская! Женщины в караване всего три – я сама, Сильвия и Анюта. Конечно, мы одеты в мужскую одежду, но габариты другие. Моя собственная кандидатура, естественно, отпадала, если это, конечно, не раздвоение личности (только этого мне не хватало!). Сильвия слишком крупногабаритная, чтобы не быть приметной. Оставалась… Анюта? Представить, что тихая недотепа Анюта может взять в руки лук и стрелы, все равно что поверить, будто верблюд способен сигануть через пропасть без страховки. И все-таки поинтересоваться следовало. Что я и сделала утром.

– Анюта, ты что, не слышала ночью шум и крики у костра?

Женщина чуть смутилась, опуская глаза:

– Слышала…

И вдруг зашептала, озираясь:

– Вашей подруги не было на месте… я видела это…

– А ты сама где была?

Я спросила это, скорее, чтобы что-то сказать. Слова служанки практически обвиняли Сильвию, хотя уж ее силуэт я бы ни с каким другим не спутала!

– Я? Я там… – Анюта кивнула на хозяйственный шатер, в который на стоянке складывали съестные припасы и где ночевала она сама.

Я коротко кивнула, думать об угрозе не хотелось совсем. Но Анюта зачем-то уточнила:

– С Юсуфом была, можете спросить…

Я поморщилась, не хватает еще выяснять у Юсуфа, тискал он Анюту, когда я орала, или нет. Юсуф был одним из караванщиков, он не слишком обращал внимание на Анюту, зато женщина глазела на темноволосого стройного красавца вовсю. Полагаю, Юсуф был бы не против переспать с моей служанкой, но не больше. Пусть уж…

Чтобы что-то сказать, фыркнула:

– Вечно, когда ты нужна, тебя не дождешься!

Если отпадала Анюта, значит, кто-то из местных. Сознавать, что караван преследуют, не слишком приятно, к тому же непонятно, почему стреляли в меня, а не в часового, например…

Вопросов было куда больше, чем ответов, и жить становилось все труднее. Одна Сильвия была по-прежнему бодра и решительна, для нее главное – драконы, которые ну никак не желали вылезать из пещер или хотя бы пролетать у нас на виду, не говоря уже об изрыгании пламени или вызова на бой.

Немного поразмыслив, я поняла, что и Анюта врет. Она не могла видеть, что Сильвии нет на месте, если сама была с Юсуфом, потому что это другой шатер. Зачем она врет? Потому что терпеть не может Сильвию, кстати, взаимно?

Охрану по ночам усилили, но спокойствия это не добавило, на нас с Сильвией начали коситься и в этом караване. Может, лучше было идти вообще одним? Ехали бы на лошадях безо всяких верблюдов, и добрались быстрее, и никому не мешали. А подарки можно и там купить, небось там базар не хуже нашего.

– Смотри! – Сильвия показала на запад.

Я глянула и даже икнула от неожиданности: на фоне заходящего солнца, а в горах оно заходит рано и быстро, летел… дракон! Силуэт, очень похожий на вышивки на шелке, всего лишь мелькнул, но он был!

Несколько мгновений я стояла буквально с открытым ртом, не в силах выдавить из себя хоть слово. Первой опомнилась Сильвия, вернее, она и не обалдевала, ведь подруга ни на минуту не сомневалась, что драконы есть и ждут ее за каждым поворотом. Сильвия схватила меня за руку и потребовала, показывая в сторону, где скрылся дракон:

– Туда!

Я уже очухалась.

– Нет, Сильвия, нет! Мы оттуда пришли.

– Ну и что? Мы прошли мимо дракона, надо вернуться.

Ну ни фига себе: вернуться! Да нас караванщики анафеме предадут и одних в горах оставят. Никто не будет разворачиваться или даже просто стоять здесь, дожидаясь, пока моя подруга станет мотаться по горам в поисках дракона. Скоро зима, мы и так задержались, надо спешить, чтобы не попасть в настоящие холода и вьюги, а она предлагает вернуться за этим призрачным чудовищем.

Я мгновенно нашла выход:

– Ну не сейчас же! Уже почти ночь, ночью даже драконы спят. Русские говорят: утро вечера мудренее.

На что я надеялась: что удастся отговорить мою бешеную подругу не искать дракона? Нет, надеялась найти приемлемый повод отложить драконью экзекуцию до лучших времен. Может, сказать ей, что чудовища занесены в местную Красную книгу и именно в этих горах их истреблять запрещено? Что у них нерест или все улетели в теплые края? Нет, про теплые края, пожалуй, не стоит, иначе мы тут же развернемся в сторону океанского побережья, и никакие Гималаи на пути Сильвию не остановят.

Весь оставшийся вечер я внушала подруге, что мы уже пришли в местность, где драконов просто пруд пруди, а виденный нами сегодня вообще заблудился, его логово впереди, но бедолага был вынужден заметать следы и облетать кругом, чтобы сбить нас со следа. По моим словам выходило, что впереди драконы уже сидят на каждом горном уступе и тренируются в изрыгании пламени. Услышав какой-то шум снаружи, я подняла палец:

– Во, слышишь? Наверняка это он!

Наконец Сильвия поддалась моему нажиму:

– Думаешь, они впереди?

– А как же?! Если их нет сзади, то где же им еще быть?

– Сбоку, – с невозмутимой уверенностью предположила Сильвия.

Я чуть не расхохоталась в голос, удалось сдержаться и даже твердо заявить:

– Только впереди!

Подруга все еще сомневалась:

– Ты уверена?

– Сильвия, они уже наслышаны о твоем приближении…

– Нашем.

Я вспомнила, что тоже являюсь членом боевой команды по истреблению драконов, и кивнула:

– Нашем. А потому либо поджидают нас впереди, чтобы дать бой, либо…

Не дождавшись второго «либо», подруга уточнила:

– Либо что?

– Либо просто дали деру, и их вообще не найти.

– Найдем!

Я попыталась зайти с другой стороны:

– У меня дела в Каракоруме…

Как и ожидалось, Сильвия попросту махнула рукой:

– Подождут твои дела.

Ну, конечно, драконы не подождут, а Гуюк может и подождать! Нет, она ненормальная! А может, так и надо жить: занимаясь только собственными делами? Во всяком случае, так легче, всегда найдется дура вроде меня, которая потащится за тридевять земель, искать драконов. Вообще-то пока Сильвия тащится за мной, а не я за ней, но боюсь, это только пока. Интересно, что сказал бы по поводу этой ненормальной Вятич? Боюсь, моему мужу Сильвия понравилась бы, но не бюстом или формами, а своим темпераментом и напористостью.

– Ой-ой-ей-е-ой! – неслось со стороны ущелья. Я прислушалась.

Снова:

– Ой-ойей-еой…

Кто это так жалуется?! Снежные люди? Или… господи, неужели драконы все же существуют?!

Проводник, смеясь, покачал головой:

– Уларов спугнули, вон они полетели.

Вниз действительно планировали несколько крупных птиц. Они не махали крыльями, а планировали, ловя воздушные потоки и быстро уменьшаясь из-за удаления. Разглядеть не удавалось.

– Что за улары?

– Птицы. Мясо полезное очень, раны заживляет и болезни лечит. Воины всегда с собой берут, чтобы лечиться.

На следующее утро меня разбудил немного резкий голос:

– Фью-уть-юу, уууль-люуу-ююю-ууу.

Какая-то птица выводила рулады. Странно, голосок вовсе не ангельский, а настроение поднялось.

– Уууль-ууль-фью-уть-ююу…

На вопрос: «А это кто?» – проводник кивнул:

– Улар.

Пришлось привлекать Карима, проводник явно меня недопонимал.

– Карим, улар значит птица?

– Улар – птица, это название птицы, как курица, сокол, беркут, цапля…

– Спроси, кто сейчас кричал так: «Ууууль…»

Карим ответил и без проводника:

– Улар.

– Но они вовсе не так кричат, я вчера другое слышала, совсем другое.

– Ты вчера слышала птицу в полете, они когда летят, то кричат по-другому, словно жалуются: ой-ой-ой…

– У них правда мясо целебное?

– Очень, монгол в военный поход без мяса улара не выйдет.

Во птичка! Кричит по-разному, мясо полезное. Я немедленно хотела такую видеть!

– Вон, смотри.

Ничего я не увидела, камни, и все.

– Между камней, смотри внимательно.

Это оказалась приличного размера куропатка, но ведь куропатки не летают?

– Не летают, они расправят крылья и держатся в воздухе. А по камням бегают.

– Их разводят?

– Нет, улар не станет жить в неволе, он только в горах живет. Монголы лечатся не только мясом улара, но и голосом.

– Это как?

Вроде в тринадцатом веке диктофонов еще не изобрели, если птицу не разводят в неволе, то как ее слушать?

– Если человеку совсем плохо, душа у него болит, то такого увозят в горы, чтобы побыл там и послушал улара. Хорошо успокаивает, мысли в порядок приводит.

Ну, вообще-то в горах любой психоз пройти может, здесь и без улара нервы успокаиваются и все, что творится на равнинах, начинает казаться таким мелким, неважным, как и сами люди при взгляде с высоты. Но еще послушав чуть резковатый, немного странный голос, я поняла, что действительно лечит. Ай да птичка! Интересно, а она сохранилась до двадцать первого века? Вернусь, надо поискать, небось давным-давно в Красной книге. У нас скоро и сверчка за печкой не услышишь, не то что улара.

К нашему с Сильвией расстройству и явному облегчению остальных, горы быстро закончились и теперь пошло непонятно что. Это непонятно что преодолевалось с трудом, зато не имело ни открыточных видов, ни условий для удобного передвижения. Карим пожал плечами: Монголия. Зато до Каракорума недалеко.

Вот уже легче, потому что ехать откровенно надоело, да и тянуло скорее добраться до Великого хана, предупредить его и быстренько обратно. Как я собираюсь это делать, в смысле предупреждать, не думалось. Как на экзамене: о чем спросят, про то и врать будем. Какой нормальный студент станет ломать голову над китайским языком, если экзамен аж через неделю? Придет срок – выучим. Пять тысяч иероглифов, говорите? Сколько у нас там дней на подготовку, пять? По тысяче на день выходит? Многоватенько, можно пару сотен и не успеть… А, фиг с ними, может, не попадутся? А попадутся, так спишем, не впервой. А что такое эти иероглифы вообще, не сопромат, нет? Тогда живем. Врете вы со своим китайским, что может быть хуже сопромата?

Чего-то я студенческие годы вспомнила?

– Карим, ты китайский знаешь?

– Нет, а ты в Китай собралась?

– С утра не собиралась, а до вечера время есть.

Карим уже научился хохмить в моем духе:

– Значит, до вечера не поедем… можно передохнуть.

– Дышите, Вася, дышите. Воздух чистый, сплошной кислород, выхлопных газов нет.

Не знаю, как он воспринимал мои хохмочки, скорее всего научился пропускать мимо ушей, иначе приходилось бы через слово переспрашивать. Интересно, что же такое ему обо мне сказал Вятич, что Карим на все так спокойно реагирует?

– Карим, а тебе Вятич обо мне что говорил?

– Много что.

– Говорил, что я странная?

Взгляд Карима ответил за него, мол, чего тут говорить, и без предупреждения ясно. Сам Карим сказал иначе:

– Сказал, что тебя надо вернуть обратно живой. – Он покосился на Сильвию и добавил: – Вас обеих теперь.

– Вятич говорил про Сильвию?!

– Нет, но ее тоже надо охранять.

Сильвия, услышав свое имя, тут же встряла:

– О чем он?

– Карим говорит, что тебя надо охранять.

– От кого?

– От драконов.

– Ха! Это их от меня надо охранять! Где вообще ваши драконы, мы уже прошли столько гор, а ни одного не видно.

– Разбежались при одном твоем приближении. Сильвия, пусть живут, а?

– Нет, на обратном пути найдем, когда ты торопиться не будешь. Ты обратно собираешься?

– Обязательно!

Мысль о том, чтобы остаться черт-те где, когда меня ждут дома мои родные, не могла прийти мне в голову даже с самого большого перепоя, а если учесть, что я забыла, когда вообще выпивала, и от кумыса больше не пьянею, то вопрос отпадал сам собой.

Дела монгольские

– Сначала я сломаю хребет этому выскочке Бату, потом пройду его землями и возьму все под себя, а потом пойду дальше до самого океана, туда, куда так и не дошел наглец!

Огуль-Гаймиш снова почувствовала, как тоскливо сжало грудь. Муж намеревался делать именно то, чего нельзя. Сколько раз об этом было говорено, с тех пор как он стал Великим ханом! Сколько раз она пыталась убедить Гуюка, что, начав войну с Бату, он даже в случае победы над ним проиграет.

Ей не хотелось начинать все сначала, хатун уже поняла, что это бесполезно. Муж обиделся, хмыкнул:

– Я знаю, что ты считаешь эту войну бесполезной.

– Нет! Вредной и опасной.

Хан вгляделся в лицо жены, чуть дернул щекой:

– Ты не знаешь этого наглеца Бату! Его нужно поставить на место, он единственный, кто так и не принес клятвы Великому хану. Пусть боится моего гнева.

– Я не знаю, что будет победой в этой войне. Война опасна не только для него, но и для тебя. Раненый тигр может стать добычей шакалов.

– У меня хватит сил и на Бату, и на всех остальных! – упрямо возразил Гуюк.

Он прекрасно понимал правоту жены, но из какого-то непонятного упрямства делал именно то, от чего она отговаривала. Только ли из упрямства? У Гуюка просто не было другого выхода, Бату не оставил. Не пожелав приехать на курултай (хан ни на минуту не поверил в болезнь соперника), Бату и посланника с подтверждением, что подчинится любому решению чингисидов, тоже не прислал. Остался в стороне, словно говоря: вы сами по себе, а я сам. Чего ждать от такого?

Нет, Гуюк прекрасно понимал, что Бату сам на него войной не пойдет и через Джунгарские ворота ни за что на их сторону не переправится, но что за авторитет у Великого хана, если его не признает правитель самого большого улуса? Глядя на Бату, многие другие чингисиды станут тянуть в сторону. Не их покорность беспокоила Гуюка, а то, что за одним последует другой, потом еще и еще… и быстро от Великой империи, созданной дедом, останутся лишь клочья.

Отец, Великий хан Угедей, обвинял его в жестокости и никчемности, обвинял в угоду Бату. Да, Гуюк жесток, очень жесток к поверженным и к тем, кто посмел сопротивляться. Он знал одно: способного держать оружие врага нужно не просто убить, а убить так, чтобы те, в ком еще не погасла искра сопротивления, ужаснулись, содрогнулись и не допускали мысли о неподчинении.

Такие разговоры Огуль-Гаймиш вела часто, Гуюк даже начал подозревать, что она на стороне Бату. Когда эта мысль пришла в голову, едва сам не схватился за меч от ревности. Хотелось схватить жену за косы, притянуть к себе и, шипя обвинения прямо в лицо, перерезать ей горло! Огуль-Гаймиш словно почувствовала тогда угрозу, неожиданно пришла сама. Это было настолько необычно, что он чуть растерялся.

Ханша спокойно села прямо перед мужем и сделала знак остальным, чтобы вышли из юрты. Советники и охрана на мгновение замерли, но хан не возражал, пришлось подчиниться.

Когда они остались вдвоем, Огуль вдруг опустилась перед Гуюком на колени и, откинув концы своего бохтага (головного убора), подставила шею словно под удар:

– Лучше убей, чем оскорблять недоверием. Сыновья поймут.

Гуюк вздрогнул, всего несколько минут назад он, слушая нашептывания одного из доносчиков о том, что ханша снова долго была у шаманов, размышлял о том, зачем Огуль туда ходит и что советуют ей шаманы.

– Почему ты решила, что я тебе не верю?

– Ты слишком много советуешься со своими болтунами и слишком мало со мной.

Гуюк хмыкнул, во-первых, почему он должен поверять все свои мысли и заботы обязательно жене, во-вторых, она тоже больше времени проводит с шаманами.

Видно, Огуль-Гаймиш все поняла и без слов, невесело усмехнулась:

– Ты уйдешь в поход, кто будет править, пока тебя не будет дома?

Она права, она во всем и всегда права! Иногда Гуюк думал, что вовсе не Сорхахтани самая умная женщина, а Огуль-Гаймиш, а иногда наоборот, что глупее и никчемней Огуль-Гаймиш на свете нет. Просто вдова Толуя Сорхахтани всем показывает свою разумность, а жена Гуюка действует молча.

Почему-то Гуюку вдруг пришла в голову шальная мысль: как повели бы себя эти две женщины, случись им быть женами одного человека? Конечно, Сорхахтани заметно старше, но они друг друга стоят.

Огуль с удивлением увидела, как задумчиво блеснули глаза мужа, словно его обожгла какая-то заманчивая мысль. В чем дело, она не сказала ничего такого, отчего стоило бы вот так блестеть глазами, не радуется же он, в конце концов, возможности перерезать ей горло?

– У Сорхахтани сильное войско?

– Что?

Вот уж чего не ожидала Огуль-Гаймиш, так это вопроса о тетке Гуюка, вдове его дяди Толуя Сорхахтани. Стоять на коленях с подставленной под клинок шеей было нелепо, она опустила края бохтага и выпрямилась. Глаза внимательно изучали лицо хана.

Гуюк и Огуль-Гаймиш похожи, у обоих широкие, лунообразные лица, небольшие, плоские носы. У ханши всегда насмешливый взгляд и чуть кривящиеся тоже в усмешке губы. Эта лукавая усмешка так нравилась Гуюку. Годы почти не оставляли следа на лице Огуль-Гаймиш, по сравнению с Сорхахтани она казалась совсем девочкой, несмотря на уже довольно взрослых сыновей. Нежный овал щек со временем не обвис, и шея была все такой же нежной и тонкой, без второго подбородка. По этому поводу тоже шептались недоброжелатели, мол, шаманы стараются. Ну и пусть, зато жена у него не старая усатая баба, и волос у нее седых нет, все черные.

Почему-то вопрос, есть ли у Огуль-Гаймиш седые волосы, страшно заинтересовал Гуюка, он и спросил об этом, окончательно обескуражив жену.

– Что с тобой? То тебя интересует войско Сорхахтани, то мои седые волосы…

– Так есть или нет?

Резким движением Огуль-Гаймиш поднялась с колен, дернула плечом:

– Нет!

Глядя вслед удалявшейся безо всякого преклонения перед ним жене, Гуюк почему-то довольно захохотал:

– Я так и думал!

Он ни на мгновение не сомневался, что Огуль беззвучно произносит ругательства. С трудом удалось справиться с желанием догнать, развернуть и повалить прямо на кошму, задирая одежду. Нет, не дело заниматься этим вот тут, когда из-за каждого ковра могут подглядывать.

– Я приду вечером.

Ее спина на мгновение замерла, но всего лишь на мгновение. Гуюк не стал повторять, он прекрасно понимал, что жена услышала и будет готова к его визиту, как и то, что теперь уже не сможет думать ни о чем другом, кроме ее все еще молодого и такого желанного тела.

Огуль-Гаймиш жила в личных покоях, куда можно было пройти прямо из дворца, но, так же как муж, предпочитала юрту. Его юрта стояла слева от дворца, ее – позади.

Гуюк знаком подозвал к себе советника:

– Где хатун?

– В юрте.

Великий хан Гуюк не слишком любил каменный мешок, построенный отцом, который считался красивым и даже роскошным. Что могло быть роскошного там, где главное украшение – золото? Разве этим украшал свою юрту его великий дед Чингисхан? Да, конечно, Потрясатель Вселенной сам выбрал место для Каракорума, повелел построить здесь здания, но лишь для того, чтобы иногда принимать послов, чтобы все страны знали, куда именно им привозить дорогую дань. Не ездить же по всей Степи за своим Повелителем? Однако, даже имея взрослых внуков, Повелитель предпочитал жизнь в юрте и на коне, а не в каменном мешке, построенном по китайской подсказке. Сидя в нем, можно быстро отвыкнуть от седла и степного ветра, и подвластные народы это также быстро поймут. Поймут и свои воины, а поняв, перестанут подчиняться. Но хуже всего, что поймет сердце и тоже перестанет подчиняться.

Нет, монгол должен жить в юрте и дышать воздухом степи, лишь изредка заходя под крышу каменных мешков.

Размышляя так, хан торопился к юрте своей жены Огуль-Гаймиш. Сколько лет с ней прожито, сколько радостей и бед прошло… Огуль все еще стройна, конечно, не так, как молодые козочки, все еще желанна, несмотря на умелых и красивых наложниц. Вспомнив о наложницах, Гуюк даже усмехнулся: раньше хатун и слышать не могла о других женщинах у мужа, сколькие из них лишились волос, сколькие были отравлены по приказу Огуль! Только и спасался в походах, когда Огуль-Гаймиш далеко, но раньше она ездила и детей с собой возила, считая, что мальчики должны привыкать к походной жизни с рождения.

А теперь будет ездить? Наверное, нет, потому что он стал Великим ханом, а когда Великого хана нет в Каракоруме, правит Великая хатун, значит, ей оставаться в столице.

Но это означало, что если он пойдет на Бату, Огуль-Гаймиш останется здесь. От такой мысли хан даже остановился. Все верно, никому другому он доверить власть не мог, только матери своих сыновей. Где-то глубоко внутри шевельнулось понимание, что есть еще один выход, но хан прогнал эту мелькнувшую мысль. Правильно говорят, что если мысль мелькнула, не спеши сразу гнаться за ней. Сверкнуть на солнце может и рыбешка-малек, удирающая от большой рыбины, за таким гнаться не стоит. А может звезда между туч, за которой тоже не стоит, но хоть душой стремиться можно.

Он спрятал мелькнувшую мысль, пока подождет, потом додумает. Хан уже знал, что додумает и даже постарается воплотить ее в жизнь, как бы глупо это ни выглядело. Только никто об этом пока не должен не только знать, но и догадываться. Даже любимая жена Огуль-Гаймиш, неважно, умная она или глупая.

Конечно, хатун ждала мужа, она обязана ждать, не только когда предупредит, но и в любой другой вечер.

И он снова убедился, что желанней ее никого на свете нет.

А потом, как обычно бывало, начались разговоры о том, как быть дальше. Хатун пожаловалась мужу на сыновей, ленивы и неразумны. Гуюк чуть хмыкнул: услышал бы кто, сказали бы, что пошли в мать. Но он-то знал, что не в нее, вздохнул и велел сыновьям завтра прийти.

И все же Огуль-Гаймиш привычно начала разговор об отношениях с Бату.

– Мой мудрый муж, не считай таким легким делом уничтожение своего противника. Ничего нет капризней удачи на войне, когда противник столь же силен, как и ты, к тому же знает все твои достоинства и недостатки.

Гуюк понимал, что она права, во всем права, но возражал:

– Я не могу не воевать с Бату. Он до сих пор не пожелал принести мне клятву.

– Дай ему возможность сделать это.

– Как? Разве он не может приехать?

Огуль-Гаймиш едва заметно усмехнулась:

– Вы не были слишком дружны с Бату, может, он просто боится приезжать?

Эти слова весьма польстили хану, он тоже усмехнулся:

– Я не собираюсь его казнить, если принесет клятву.

– Как он может знать это наверняка? Ты бы поверил?

– Не поверил… Но что я должен делать, не самому же ехать в Сарай, чтобы принимать у него клятву?!

– В Сарай не нужно, езжай в улус Чагатая, если Бату неглуп, то приедет на встречу с поклоном.

Хан расхохотался, нет, все же женщины глупы, даже самые умные!

– Приедет, приедет. С войском приедет, вот мы и сразимся.

Огуль-Гаймиш не смогла удержаться и все же вздрогнула от такого предположения.

– Ты умней, ты не должен допустить, чтобы состоялось сражение. Не дай возможности Бату втянуть тебя в войну, она будет гибельной для монголов.

Но внушала Огуль-Гаймиш еще одно: куда большую опасность для него представляет не Бату, сидящий далеко в Сарае, а Мунке, чья мать Сорхахтани совсем рядом.

– Сорхахтани-то чем тебе мешает?

– Не мне, по мне пусть живет в своей ставке и сюда не показывается, а тебе.

– Мне не мешает.

– Хан должен понимать, что страшней не та змея, что в своей норе в степи, а та, что на груди.

Гуюку стало не по себе, неужели она что-то знает?! Пытаясь свести к шутке, он притянул жену к себе:

– Но на груди у меня ты! У тебя тоже есть яд на зубах?

Неожиданно Огуль кивнула:

– Есть, но не против тебя. Я укушу каждого, кто попытается тебе помешать или тебя убить.

– Ну, тогда я спокоен.

– Ты зря шутишь. Если Сорхахтани удастся договориться с Бату, они тебя могут одолеть. Прежде всего поэтому я и беспокоюсь из-за войны с Бату-ханом.

Хан сел на ложе, немного посидел, почесывая грудь, потом поморщился:

– Точно клубок змей, шаг шагнуть без оглядки нельзя. О таком ли дед думал, когда монголов под свою руку собирал?

Но сколько ни жалуйся, того, что есть, не отменишь. Может, и прав Бату, что держится подальше от Каракорума? Временами Гуюку казалось, что и он мог бы, только вот куда уйдешь? Где-то внутри росла уверенность: в поход. Да, нужен новый поход, чтобы покорились остальные земли. Гуюк не собирался снова идти на вечерние страны. Там ему совсем не понравилось, они и с Бату начали ссору с едкого замечания Гуюка, что тому достался самый никчемный улус – ни степи, ни богатств. Стиснутые каменными стенами жилища глупых людишек, никогда не видевших и не знавших степи, вынужденных гадить вокруг себя и использовавших больше металла, чем дерева, богатыми ему не казались.

Есть другие земли, похожие на Мавераннахр, где много людей, диковинные звери и птицы, где богатства не только в золоте, но и в драгоценных камнях, переливающихся всеми цветами радуги, о них говорил когда-то дед, наслушавшись купца. Самому Гуюку не нужны эти земли, но, бросив их под копыта монгольских коней, он обретет вечную славу. Ради этого стоило постараться.

Только вот с Бату разделается – и в поход!

Великая хатун Огуль-Гаймиш славилась своей дружбой с шаманами. Это была опасная, очень опасная дружба, ведь по Ясе виновному в чьей-либо смерти при помощи шаманов самому грозила смерть, причем смерть жестокая. Почему хатун не боялась этого? То ли верила в свою неприкосновенность, то ли надеялась на любовь и защиту Великого хана Гуюка… Огуль-Гаймиш считали не слишком умной и совершенно никчемной, она всегда была словно на шаг позади сначала своей жесткой и властной свекрови Туракины, а теперь вот разумной и доброй Сорхахтани-беги, вдовы младшего сына Чингисхана Толуя. Тетка Гуюка действительно была разумна и добра, она много хорошего сделала в жизни, ее любили и с ней советовались, но именно это и усиливало неприязнь к всемогущей родственнице со стороны Великой хатун.

Даже Великий хан советовался с Сорхахтани-беги! Неужели Гуюк не понимает, что как бы ни была добра и разумна Сорхахтани-беги, одно то, что у нее есть сыновья, претендующие на белую кошму, – Мунке, Хулагу, Хубилай, Ариг-буга, – делает ее самым сильным врагом самого Гуюка?! Не понимал, вернее, не видел, что при любой оплошности Великого хана тот же Бату сделает все, чтобы на белой кошме подняли его приятеля Мунке. «Никчемная» Огуль-Гаймиш это прекрасно понимала, но она ничего не могла поделать против сильной соперницы, разве что не замечать ее. Великая хатун вроде и не замечала, в отличие от мужа, но за соперницей всегда был пригляд, причем, такой, какого сама Сорхахтани-беги никак не ожидала. Но этот секрет «глупая» Великая хатун держала при себе, как и многие другие.

Двое слуг вынесли из юрты все металлическое, то, что вынести нельзя, тщательно укутали кожей. Это были преданные слуги, не ее, шамана, они хорошо знали, что общение в духами не любит железа. Предстояло гадание, потому что Великой хатун неспокойно, а она всегда загодя чувствовала неприятности или какие-то изменения.

Забили жирного ягненка, старательно очистили от мяса его лопатку, по которой и предстояло гадать. Наконец, когда все было готово, шаман сначала что-то долго шептал над огнем, потом бросил лопатку в огонь. По юрте и вокруг нее пополз едкий запах жженой кости. Лопатка сначала почернела, потом постепенно стала светлеть и даже приобрела серебристый оттенок. По выгоревшей почти добела кости поползли черные линии, словно на лопатку бросили паутину. Именно по рисунку этих линий и гадали шаманы.

Огуль-Гаймиш сидела, молча, тоже разглядывая паутину линий. За время общения с шаманами она кое-чему научилась и теперь понимала, что самая важная – линия посередине, которая шла почти прямо, а потом вдруг раздваивалась. Дорога? Но для кого? Гуюк и без того вечно в дороге…

– Путник спешит сюда. Но это не известие и не радость. Странный путник, необычный. Несет непонятные заботы. Тебе нужно и оберегаться этого путника, и прислушаться к нему. Большего сказать не могу, неясно все…

Путник… обо всех, кто прибывает в шумный Каракорум, ей и так докладывают, таких слишком много, нельзя рассказать о тысячах новых людей, въезжающих в город, чтобы потом его покинуть. Шаман успокоил:

– Он даст о себе знать сам. Скорее всего это женщина, а таких много меньше. Остерегайся необычную женщину в Каракоруме, она может оказаться как другом, так и врагом.

– Как это возможно?

– Ее намерения не ясны ей самой, но когда-то она была врагом твоего врага, а теперь почему-то помогает ему. Больше ничего не вижу. Пока не вижу, потом еще посмотрим.

Огуль-Гаймиш знала, что это «потом» вовсе не для того, чтобы получить еще оплату, этого шамана мало интересовали земные богатства, он действительно общался с миром духов.

– Хорошо, как только появится эта необычная женщина, я тебя позову.

Пора

Батый вызвал из Владимира князя Александра и из Переяславля князя Андрея, отправив одно-единственное слово: «Пора». Каждый из князей знал, что пора в Каракорум. Поздней осенью оба прибыли в Сарай с небольшими дружинами, скорее для красы, чем для защиты. Тоже разумно, нельзя показывать свою силу там, где придется просить.

Хан принял братьев врозь, мало того, старшего вообще наедине. Ему было нужно поговорить с Александром кое о чем тайно.

– Твоя женщина уехала давно, прошла через Джунгарские ворота. Вы пойдете сначала со мной, потом через Кашгар.

– Почему не северней?

– Через Кашгар, – твердо повторил Батый. Он вовсе не собирался слишком много объяснять этому голубоглазому коназу. Не его дело, пусть подчиняется, чтобы не решил, что его боятся и ему все можно.

Некоторое время было тихо, только слышно, как хлюпает хан, высасывая мозг из кости. Потом Батый отбросил в сторону пустую кость и взялся за следующую. Мозг из нее пришлось выбивать. Кебтеулы прислушивались к ударам мосла о край деревянного блюда, стараясь не пропустить знака, если такой последует. Неважно, что коназа урусов хорошо принимает хан, ныне принимает, а тут вдруг взъярится – и полетела голова с плеч…

Но знака не было, беседовали мирно. Вернее, не беседовали, а Батый давал Александру наставления, как вести себя в Каракоруме. Говорил об осторожности, о том, чтобы перед каждым словом много раз подумал, чтобы не показывал ни удали, ни заносчивости, чтобы вернулся живым… Батыю был нужен живой Невский, потому что не так много у него союзников в этих землях. Хан прекрасно понимал, что этот союзник сам с удовольствием свернул бы ему шею, но у коназа не было другого выхода, как оставаться союзником.

Сейчас Батыю было важно внушить Александру, которого он упорно звал Искандером, что Гуюк для него смертельно опасен. Братья не должны в Каракоруме договориться с Великим ханом, никак не должны, но и головы сложить, как их отец, тоже не должны.

– Не Туракина травила твоего отца…

Голос хана прозвучал неожиданно. Невский думал совсем не о гибели отца, а о том, почему Батый придержал его и до сих пор не отправил в Каракорум. Хан ничего не делает просто так, значит, была причина его долготерпения? Из Каракорума давным-давно приходили грозные вызовы, Батыю отправить бы князя туда пораньше, а он вот до сих пор выдерживал. А теперь с собой везет…

Александр Ярославич размышлял не об отце, потому от неожиданности даже чуть вздрогнул. Глаза Батыя смотрели прямо и строго.

– Хатун могла бы, но это не она. Твой отец что-то обещал этим людям из вечерних стран, но отказался… Что?

– Принять их веру.

Хан смотрел удивленно, до чего же глупы все эти людишки! Почему за то, что человек хочет верить своим богам, нужно так жестоко расправляться? Монголы никогда не заставляли верить своим богам, это дело каждого, даже в Каракоруме множество разных домов богов, пусть каждый найдет себе по душе. Среди чингисидов разные ханы верят разным богам, это их дело. Батый вспомнил, как еще дед говорил, что можно поработить тело человека, можно поработить его душу, заставив признать себя рабом, но нельзя поработить его веру. Убивать за веру не просто глупо, это ли не преступление? Дикари!

– Тебе предлагали?

– Да.

Что ответил?

– Пока ничего не сказал, чтобы не дразнить гусей.

Батый не понял, пришлось объяснять:

– Не хочу, чтобы, пока меня не будет, на мои земли напали. Пусть надеются, что я приму, а вернусь с силой, тогда и поговорим.

Хан покусал свой тонкий ус, задумчиво глядя на молодого князя, даже кость отбросил в сторону. Он умен, ох как умен. Но не хитер, а умный правитель должен быть хитер не меньше, чем умен и храбр. Нет, как бы ни был хорош молодой коназ, ему далеко до настоящего монгола! Не степная его мать родила, не Степь воспитала. Но в качестве правителя подвластной земли он вполне годился.

– У тебя хитрость какая-то издали видная. Такую перехитрить недолго.

– Да я не хитрю, правда, не хочу, чтобы на мою землю наползали.

– А надо хитрить, надо! – Батый снова взялся за большой кусок мяса, рвал руками, вгрызался такими же желтыми, как жир на мясе, зубами, слизывал текущий по рукам жир… – Ешь. Землю твою не тронут, я научил купцов сказать, что на соединение с войском Гуюка иду, а потом на вечерние страны снова повернем. Пусть боятся. Им не до твоих земель будет.

Смех у хана чуть хрипловатый, булькающий, словно он смеялся не горлом, а животом…

Невский едва удержался от вопроса, куда же действительно и зачем идет Батый. Хан ждал этого вопроса, пытливо косился, довольный выдержкой молодого князя. Хмыкнул сам:

– Почему не спрашиваешь, зачем иду?

– Меньше знаешь – лучше спишь, – буркнул Александр.

Батый, конечно, не понявший по-русски, чуть приподнял бровь, пришлось объяснить:

– У нас говорят, что легче живется тому, кто не знает лишнего.

Хан смеялся долго и с удовольствием. Вытер руки полой халата, сделал знак, чтобы убрали блюдо с остатками. Невский уже давно закончил есть и только потягивал кумыс из своей чаши.

– Кумыс пьешь, кипчакский знаешь… Почему?

Князь спокойно поднял глаза на Батыя.

– Я не один кипчакский знаю. У нас так принято, чтобы князь многие языки соседей знал.

– Твой город далеко, какие тебе кипчаки соседи?

– Я не всегда в Новгороде сидел, был в Переяславле… А кумыс пью… русские князья много роднились с половцами, со степняками, много обычаев переняли, какие по душе пришлись.

– Роднились… а чего же воевали все время?

– А вы с родичами своих жен не воюете, что ли?

Снова довольно хохотал хан. Ай да коназ! Ничего не боится, говорит, что думает. Молодец! Жаль такого губить в Каракоруме, но там от него все зависеть будет.

Отсмеявшись, Батый неожиданно стал серьезным, словно стер улыбку с уст и сморгнул веселье из глаз. От такого перехода многим становилось не по себе, но Александр спокойно смотрел на хана, что еще скажет?

Тот дождался, пока уберут остатки трапезы, знаком отправил прочь крутившихся слуг и продолжил уже совсем серьезно:

– В Каракорум идти надо. Там будь осторожен, берегись всех и подарки дари, не жалея, жизнь дороже. Сначала со мной пойдешь, но сам по себе. От меня держись подальше, словно не договаривались ни о чем, тебе дружба со мной в Каракоруме навредить может. Потом сам пойдешь, нужного человека с тобой отправлю, он все скажет и всех покажет. Договориться поможет. Только никому о том не говори, даже брату. Как сказал… легче живется тому, кто меньше знает? Но и тому, о ком меньше знают, тоже. Никому не верь, даже брату. – Глаза хана вдруг почти озорно блеснули: – Мне можно. Иди. Больше не позову, запомни, что сказал, остальное по пути договорят.

Князь Александр встал, поклонился хану, вернее, его спине. Это был прием Батыя, который позволял уходить не пятясь задом – хан просто поворачивался к своим любимчикам спиной, потому что им спиной к хану поворачиваться нельзя.

Невскому было тошно, очень тошно. Как ни гадят русские князья друг дружке, как ни воюют, а вот так, чтоб даже брату не доверять, не бывает. Неужто Батый прав и Андрею не стоит говорить всего? Чуть подумав, решил, что не стоит, но не потому что не доверял, а чтобы брат спал спокойней ночами. И самому спокойней, зная, что не обременяешь ненужным знанием другого. Тяжело нести этот крест самому, но делиться этой тяжестью с братом тоже ни к чему.

А пока шли бесконечные пиры…

Подавались огромные подносы с мясом, дымящимся, немыслимо вкусно пахнущим, с кусками желтоватого жира… на других громоздились покрытые хрустящей корочкой птицы от совсем маленьких, видно скворцов, до больших журавлей… на третьих разлеглись большущие осетры, обложенные более мелкой рыбой… и все это в окружении большого количества репы, моркови, лука… проворные слуги предлагали сидевшим не только кумыс, но и меды, вина, привезенные из дальних краев, пиво…

Захватив полмира, монголы переняли и многие обычаи покоренных народов. Это рядовые воины ели конину и баранину, в котлах темников и тем более хана давно варилось не только жесткое мясо лошадей. Конечно, в походе не получалось питаться дичью, она спешила убраться подальше, только учуяв приближение огромных полчищ людей, но когда поход сменяла вот такая спокойная и сытая жизнь, отчего бы не побаловать себя вкусными блюдами, да и повара имелись самые разные.

Все повара проверены, за каждым их движением следил приставленный человек, каждое поданное хану блюдо пробовал сначала кто-то из кебтеулов, а те, кто готовил, стояли и ждали своей участи.

Но пока ничего серьезного не было, не считая мучений из-за обжорства. Хан этим не страдал, а вот многие окружающие мучились невозможностью съесть все и сразу.

И вдруг как гром с ясного неба объявление: Бату-хан озаботился положением дел в его землях на краю улуса. Глупцу ясно, что озаботился после прибытия какого-то гонца из Каракорума. Да не просто озаботился, а вдруг решил лично навестить степи северней Балхаша, где когда-то было место сбора туменов перед походом на вечерние страны.

Самое время, если вспомнить, что январь и вот-вот должны начаться сумасшедшие февральские метели. Но хану-то что, не ему же мерзнуть или надрываться, вытаскивая повозки из сугробов!

Вперед, несмотря на метели и морозы, помчались десятки гонцов – предупредить, передать распоряжения… Хан решил выступить по последнему снегу, чтобы не завязнуть в распутицу. Многие качали головами: странно… но кто рискнет воспротивиться Саин-хану, он хоть и Светлый, а головы рубит, как все.

В Сарае ревели верблюды, ржали лошади, кричали люди. Хан готовился отбыть в свои земли Сары-Ака. Все прекрасно понимали, что вовсе не ради проверки порядка идет в дальние кипчакские степи Батый. Шепотом, осторожно, чтобы не услышали лишние уши, говорилось о том, что навстречу готовится выйти Великий хан. Если эта встреча обговорена, то к чему таиться? Почему Батый не объявит, что готов принести клятву Великому хану Гуюку, какую он один из джучидов и не принес? Значит, все не так просто…

Удивительно и другое: Батый уходил почти налегке, с ним один тумен, не воевать же он собрался с такими силами против Гуюка? Правда, опытные воины думали, что хан легко наберет себе еще два-три тумена среди подвластных ему кипчаков. Но только думали, вслух сказать боялись, даже у ветра есть уши, ни к чему, чтобы опасные слова вырывались из уст.

Хан действительно оставлял основное войско с Сартаком в Сарае, а с собой брал мало воинов, надеясь на кипчаков. И расчет тот был верным. Кыпчакские роды не забыли его отца Джучи, даже песни складывали о строгом, но справедливом хане. Самого Батыя тоже называли Саин-ханом, то есть Светлым. Даже если он и не был таким, то кипчакам лучше Батый, который в Сарае и с них три шкуры не драл, чем Гуюк, который явится издалека, оставит голыми и босыми, а то и вовсе уничтожит в память о поддержке своего врага. Потому выбора у племен Сары-Аки не было, только с Батыем, а значит, против Гуюка. Им-то все равно, что Гуюк Великий хан, над ними Бату главный.

Русские братья-князья и правда сначала ехали с ханом, вернее, вместе с его войском, а потом отделились, их повели свои проводники и почему-то на юг.

Андрей Ярославич недоумевал:

– Александр, к чему такой круг давать? Не проще ли ехать, как все ездят – через Джунгарские ворота?

А Невский и сам не знал, почему Батый так распорядился, приходилось изворачиваться, мол, в такое время года так пройти легче.

– А сам хан куда идет?

– Это ты у него и спроси! – неожиданно зло огрызнулся Невский. Ему было противно, что приходится таиться даже от брата Андрея, но как иначе, если проводник уже объяснил, что поедут в Каракорум, но не к Великому хану Гуюку, а так, чтобы с ним разминуться. Он-де сам через Джунгарские ворота пойдет, потому надо другим путем идти.

– А зачем разминуться, если мы к хану едем по вызову?

– К хану Гуюку тем, кто дружен с Саин-ханом, опасно, и не ездить нельзя, потому он из Каракорума, а мы в Каракорум. В случае чего руками разведем: были, дома не застали…

Проводник говорил по-русски так, словно всю жизнь прожил где-нибудь в Новгороде, а не мотался по свету, разве что не цекал, как новгородцы.

А от Андрея Ярославича это надо было скрывать. Претило Невскому такое, Андрей чувствовал, что брат говорит не все, обижался… Между братьями росло недоверие.

Позже Александр размышлял над этим и понял, что хитрый Батый нарочно бросил эти семена недоверия между ними, всходы появились позже, да какие! Из недоброго когда что доброе рождалось? Ввергла всю Русь в пучину Неврюевой рати ссора братьев, снова прошлись по Владимирской Руси монгольские тумены, снова горели города и поливалась кровью земля, снова погибали и страдали люди.

А началось все тогда – когда ехали они в Каракорум, словно чужие, хитро разведенные Батыем. И в Каракоруме были словно каждый сам по себе. А Великая хатун Огуль-Гаймиш в костерок братского недоверия дровишек подбросила, земли по-своему между ними распределив. И запылал костерок, подпалив пол-Руси.

Если бы я об этом знала, я бы Огуль-Гаймиш придушила собственными руками или убедила Сильвию, что в ее облике и скрывается дракон. Но я не знала. Вот как плохо не знать историю собственной страны!

Но тогда до этого еще было далеко, мы тащились в Каракорум, а тумены Батыя и дружины двух князей еще только собирались в необычный поход не на запад, а на восток.

Вернее, у монголов это называлось иначе, они не использовали названия сторон света, а говорили «вперед», «направо», «налево», «назад». Я в этом разобралась не сразу. Скажешь вперед, смотрят, как на идиотку и говорят, мол, нет, направо. Оказалось, что у них вперед – это на юг, соответственно направо – запад, налево – восток, а назад, значит, на север.

На дурацкий вопрос, а как же будет вокруг, Карим только плечами пожал. Я же едва успела прикусить язык, чтобы не поинтересоваться про направление по часовой стрелке и против.

Все познается в сравнении, это точно.

Каракорум

Все услышанное от шамана Огуль-Гаймиш было знакомо. Однажды приехал странный гонец от Бату-хана. Хатун даже не сразу поверила, с чего бы Бату посылать к ней гонцов, тем более тайных? Но тайна в его сообщении касалась только шаманов. Хан тоже сообщал, что приедет странная женщина и просил именно шаманов посмотреть, что она такое. Кто это и зачем едет, не сообщил.

О такой просьбе Бату-хана говорить мужу Великая хатун не стала, тем более того привычно не было в Каракоруме.

И вот теперь гадание говорило о том же. Необычная женщина, цель приезда которой неизвестна… Что ж, в Каракорум ежедневно приезжают тысячи людей и тысячи же уезжают, но необычных женщин среди них не так уж много…

Несколько слов – и нужные люди точно знали, о ком должны предупредить Великую хатун.

Меня ждали в Каракоруме, только совсем не так, как я предполагала.

Что скоро Каракорум, мы поняли, еще не увидев ни одного строения, – по увеличившемуся числу повозок и всадников на дороге. Можно было не спрашивать, куда ехать, если тебе после совершенно пустынной местности вдруг начинают попадаться люди, да еще и во все возрастающем количестве, поневоле поймешь, что впереди большой город.

В Каракорум везли и везли провизию, тяжело ступая, видно, после долгого пути, вышагивали верблюды, ослы, лошади и даже яки тащили доверху груженные повозки, гнали стада, все это мычало, блеяло, ржало, орало, скрипело…

У города уже привычно нам не было стен, просто вдруг начинались ряды юрт, сначала победнее, поставленных на землю, потом пошли получше уже на большущих повозках… А ворота все же нашлись и даже не одни, нас направили в те, в которые входили караваны.

Я отчаянно крутила головой, пытаясь понять, куда деваться и почему нас не встречают, хотя какая тут встреча в таком бедламе? Удивительно, но бедлам как-то легко распределялся по воротам, улицам, на которых уже стояли здания, расползался по караван-сараям, нырял в ворота больших дворцов и напрочь терялся в переулках… И это безо всяких правил дорожного движения, светофоров, лежачих и стоящих полицейских. Ругань, конечно, слышна, но не в таких количествах, как у нас на перекрестке со сломанным светофором.

Вот бы нашим поучиться у этого Вавилона!

То, что я в Вавилоне, то есть если бедламе, то вселенском, поняла быстро. Мы только успели добраться до определенного нам караван-сарая (оказалось, что для караванов из разных мест разные караван-сараи, так проще и общаться, и учитывать прибывших), как уже увидела пару куполов явно мечетей и христианский храм. Толпа вокруг галдела на всевозможных языках.

Во дают монголы! К ним действительно «все флаги в гости», хотя подозреваю, что не совсем по доброй воле. Но и купцов тоже было много.

Моя пайцза произвела на местных впечатление, но не обморочное, приняли спокойно, то ли здесь таких много, то ли им Батый не указ. Боюсь, что второе, да и в столице с пайцзой все равно что в Москве с мигалкой или правительственными номерами, кто купил, тот и правительство, а уж изготовить эту пластину легче, чем стодолларовую банкноту, разве что дороже, золотишка много уходит.

Но благодаря пайцзе нас разместили с максимальными, как я поняла, удобствами. Мы народ не избалованный (уже), потому придираться по поводу отсутствия душевых кабин в номерах и выделенного Интернета не стали. Хотя по поводу Интернета я не удержалась и съерничала, поинтересовавшись его наличием. Серьезный монгол внимательно посмотрел на меня и покачал головой:

– Нет, хатун, такого нет. Не приезжал. А может, не в нашем караван-сарае остановился?

– Наверное, не в вашем.

Даже смеяться неинтересно, они просто не понимали, о чем я.

И все же я в первый день отыгралась за все месяцы вынужденного почти приличного поведения. Разве можно было не использовать такой шанс?

Сказать, что на меня глазел весь Каракорум, значит просто смолчать. Это был бенефис!.. По-моему, сбежался весь город, таких чудес здесь явно не видали. Мелькнула шальная мысль показать им несколько приемчиков карате, но потом подумала, что они в ответ могут показать такое, к чему я сама могу оказаться не готова, все же Китай-то рядом. А вот монолог Гамлета, причем на языке оригинала, вполне подошел.

Правда, после риторического «Быть иль не быть? Вот в чем вопрос!» выяснилось, что дальше с текстом у меня плоховастенько. Вот он, недостаток нормального образования, поверхностно все, миледи, поверхностно, не углубились ни в Шекспира, ни в теорию относительности, ни в особенности построения музыкальных фраз у Глюка, например (интересно, а они есть, эти особенности? Неважно)… Ладно, с цитированием Уильяма нашего Шекспира у местного населения, думаю, еще хуже, чем у меня, потому сойдет и так.

Сошло, народ рты распахнул шире некуда, одному особо увлеченному даже пришлось захлопнуть изящным движением:

– Не надо рот открывать, не у стоматолога…

Последовало еще более идиотское: «А?» Ясно, интеллектом данный представитель аборигенов не изуродован. И много тут таких? Чуть поразмыслив, я поняла, что лучше, если много, пусть рты распахивают, вид их кривых желтых зубов я как-нибудь стерплю, научилась уже это переносить без тошниловки. Хуже будет, если станут задумываться над моими репликами и сентенциями. Выход нашелся быстро: если тут еще могли найтись умельцы уловить смысл произнесенного по-русски, то по-английски совсем уж вряд ли. Что ж, будем хохмить на родном диалекте бессмертного Уильяма…

Карим попросту потянул меня за руку в сторону:

– Настя, что ты говоришь? Это опасно.

– Что опасно, Карим? Может, я восхваляю их хана?

– Восхваляй по-монгольски, а то можно и головы зря лишиться.

– А как же презумпция невиновности?

– Это опять по-английски?

Ишь ты, выучил название языка!

– Это по-международному, Карим. Прежде чем карать, мою виновность надо доказать.

– Ты не в своей Англии, здесь никто ничего доказывать не станет, голову долой, и все.

– Ну и глупо, а вдруг я не виновата?

По взгляду, который бросил на меня Карим, я поняла, что в слове «зря» он уверен не до конца, ему явно надоела придурошная жена Вятича. Ну и пусть, обойдусь, монголов я уже понимала, сама худо-бедно говорила, приспичит, так и вообще соловьем зальюсь…

Соловьем заливаться пришлось довольно скоро. То ли от скуки, то ли из простого бабьего любопытства, но хатун пожелали видеть меня довольно скоро.

А вот тут встал вопрос, к кому первой идти. Теоретически я прибыла к вдове Толуя Сорхахтани-беги, той, что правила после мужа улусом, на территории которого стоял сам Каракорум. Но главной женщиной во всей Монголии была жена Великого хана Гуюка Огуль-Гаймиш. Если верить отзывам, то первая умница-разумница, вторая – дурочка да еще и шаманистка. Сам хан привычно где-то мотался, а когда мужа нет дома, правит жена. Дурочка у власти опасна, надо бы сначала повидаться с этой «беги», может, что путное скажет.

Но как бы я ни прикидывала, кто позовет, к тому и пойду, потому как это вам не Рио-де-Жанейро и не набережная Круазет в разгар сезона…

Первой позвала Сорхахтани-беги. Мысленно перекрестившись, я отправилась к той, к которой, собственно, и ехала. Раз Гуюка нет в Каракоруме, она должна подсказать, как и где его найти и как втереться в доверие. То, что Сорхахтани так быстро позвала меня, убеждало, что хатун прониклась наставлениями Батыя и готова помогать. Это мне уже нравилось, потому что торчать здесь невесть сколько тоже не хотелось.

Вдова хана Толуя Сорхахтани-беги считалась (да и была) умнейшей женщиной Великой Монголии еще во времена Потрясателя Вселенной. Думал ли Чингисхан, когда дал в жены своему сыну Толую племянницу кереитского Ван-хана, что эта женщина станет значить для империи? Она на много даже не лет, а десятилетий оказалась скрепляющим, цементирующим составом семьи чингисидов. Ее сестра Биктутмиш-фуджин стала женой старшего сына Чингиса, Джучи, а мирно жить Сорхахтани умела не только со своей сестрой, она умудрялась мирить всех и везде.

С моей точки зрения, это не хатун, а клад. Тетка предпенсионного возраста, у нее сын – ровесник Батыю. Она тетя и Гуюку, и Батыю, но и свои сыночки тоже есть, а потому поддерживать ни одного, ни второго не станет. К тому же тетка христианка, пусть несторианского толка, я в этом не разбираюсь, постараюсь в религиозные дискуссии не ввязываться. По крайней мере, кровавых жертвоприношений не предвидится, и то хорошо. Из всяческих проверок Гуюка, подозревавшего ее в связи с Батыем, вышла с незапятнанной репутацией, умудрилась выдержать нейтралитет. Конечно, ей-то что, пусть бодаются между собой до посинения, вернее, до обоюдного кирдыка. А когда перегрызут глотки друг дружке, тут Сорхахтани свою мудрость и покажет, если Гуюк верх возьмет, то она снова ни при чем, если Батый, то он же дружок с ее сыном Мунке, хуже не будет.

Мне на моральность или аморальность такого поведения просто наплевать, тетка при любом раскладе в выигрыше остается, а мне она также при любом раскладе полезна. Мне, как и ей, ни Гуюк, ни Батый не нужны. Только вот как я ей это объясню?

Но я с юности не привыкла задумываться раньше необходимого, как говорится, будем решать проблемы по мере их поступления.

Однако все оказалось не так просто. Я откровенно недоумевала: ну кто так встречает тайных агентов? В моем представлении, меня должны были озадачить вопросом, не продаю ли я славянский шкаф, еще на подходе к Каракоруму. Или там «Висла – Одер», «Балхаш – Титикака» в качестве пароля и отзыва назвать. Конечно, пароль-отзыв мы с Батыем не обговорили, но чтоб до такой вот степени… Не догадаться даже конспиративную квартирку не такую заметную подобрать, а то ведь почти Джеймса Бонда с Анной Чапман в придачу (а что, Сильвия даже куда фигуристей!) поселили на самом видном месте в Каракоруме. Что это, простой ляп или уж очень изощренная конспирация? Если недоработка, пожалуюсь Батыю, впрочем, если конспирация, тоже пожалуюсь, нечего мне нервы мотать!

Но это потом, сначала надо сделать дело и вернуться. Пока меня спасало откровенное безразличие монголов ко всему, вернее, их немыслимая, умопомрачительная терпимость, здесь можно было молиться любым богам, говорить на любых языках, жить по любым обычаям, если ты не нарушал их собственные, тебя вроде даже не замечали. В Нью-Йорке и то небось сложнее, там не станешь вставать посреди улицы на молитвенный коврик, потому что с минарета орет их мулла (муэдзин, кажется), призывая всех правоверных немедленно преклонить колени. А здесь никто не шарахается, ну встал и встал… Каракорум определенно мне начинал нравиться своей демократичностью.

Я принялась ехидненько намекать Сильвии, что это ей не Париж или Рим, тут никто никого на костры не отправляет, если вдруг не тому богу молишься. Подруга согласилась:

– Да, сюда обязательно нужен крестовый поход. Самый большой за всю историю. Здесь много некрещеных, было бы полезно.

Вот те на!

Сорхахтани на меня особого впечатления не произвела. Пожилая сухощавая тетка, явно никогда не пользовавшаяся кремами с фильтром от ультрафиолета. Вообще-то, по монгольским меркам, она немолода, сын Мунке, как сказал Карим, а в этом ему можно верить, ровесник Батыю, значит, самой хатун за пятьдесят всяко, не в детсадовском же возрасте она его родила?

Узкое по сравнению с остальными лицо, длинный нос, губки бантиком… Косметику бы бабе и мужика хорошего… поставить на каблучки, юбку укоротить до колен… ничего получилось бы. И гулю эту дурацкую с головы снять. Что у них за шапки такие у женщин?! Обычные бабы ходят нормально, а знатные…

Тканевая шапочка плотно облегала голову, опускаясь хвостами на спину. На макушке из нее вверх торчала какая-то трубка, из которой еще выше разные украшения – павлиньи перья, всякие блестяшки, жемчуга. Носить эту дребедень, наверное, тяжело, не говоря уже об удобстве. Каждое движение заставляло сооружение покачиваться, словно султанчик на голове у лошади при парадной выездке.

Но сооружение высокое, как в двери-то проходить? А кланяться как, можно же хана без глаз оставить, если, неудачно поклонившись, метелкой по глазам махнуть. Если это не оружие массового поражения мужчин, то тогда что?

В общем, мне сооружение, называемое бохтагом – головным убором знатной дамы, – совершенно не понравилось, шлем мотоциклиста и то лучше. А лично мне куда лучше вообще бейсболочка… или капюшон, например. Живенько так…

Приняла меня хатун вежливо и без особых церемоний. Почему-то вспомнился анекдот, когда одна кума другой все предлагает пить пустой чай:

– Да пейте, кума, без церемоний.

Той надоело водичку хлебать, смущенно возражает:

– Я уж без церемоний пила. Теперь как бы с церемонией…

Меня принимали без этих самых церемоний, а так хотелось с ними, в смысле, чтобы сесть предложили, кофейку, пирожных, фрукты, музычку хорошую. Но не было в Каракоруме таких церемоний, хоть плачь. Пришлось стоять без кофия и музыки, не говоря уже о пирожных. Дикари, что с них взять.

Наверное, мое откровенное разглядывание хатун было наглостью, но она стерпела. Я мысленно съехидничала: а куда она денется от ханского тайного посла? Ехидство было тайной местью за отсутствие церемоний. А что, у тайного посла и месть тайная. Вот покажу ей мысленно кукиш, и никуда не денется, перетерпит!

Нет, лучше не ей, она тетка, похоже, не зловредная, про церемонии просто не догадывается. А кукиш мы покажем вон тому мухомору в блестящем халате рядом с хатун. Надеюсь, это не муж? Тьфу ты дура! Какой муж у вдовы? А может, он гражданский? В нормальном обществе гражданский муж попросту означает постоянного любовника. Я критически оглядела мухомора, вызвав у того сильное недоумение. Где она такого откопала-то? С дедка песок сыпался уже во времена юности фараона Тутанхамона, бывают такие, которые живут за себя и за десяток других. Нет, если он и был чьим-то любовником, то так давно, что сам об этом забыл…

Хорошо хоть не обратилась к мухомору «ваше величество», тот оказался просто советником.

Вот так и шел прием, мысленно я говорила гадости мухомору, показывала ему кукиши и даже жесты похуже, а внешне мило улыбаясь, пытаясь вызвать хатун на откровенность. Хатун не вызывалась, она внимательно слушала, не давая никаких знаков, что знает и второй смысл произносимых мной слов.

Я смотрела на Сорхахтани и не могла поверить своим ушам. Это что, такая конспирация, или она действительно ничего не получала от Батыя? Или… неужели этот гад меня обманул?! Нет, зачем ему? Тетка эта дурит? Тоже зачем? Неужели так боится, что даже в собственном доме не может слова вольного сказать?

Ладно, что-нибудь придумаем…

– Саин-хан обещал замолвить за меня словечко…

Вот оно, когда приспичило, откуда и словарный запас взялся, я правда заливалась соловьем, причем без малейших усилий с моей стороны. Почему-то мелькнула мысль, сохранится ли это умение свободно говорить по-монгольски, когда я вернусь обратно, или дано напрокат?

– У меня брат в Каракоруме… хотела бы выкупить, обратно привезти… домой… Здесь хорошо, а дома всегда лучше. Отец с матерью ждут.

Сорхахтани смотрела на меня как-то странно, я никак не могла понять, верит мне хатун или нет.

– Брат? Кто он?

Вот, блин, об этом я и не подумала. Но врать так врать! Что, впервые, что ли? Или я студенткой не была? Ляпнула первое, что пришло в голову:

– Оружейник. Дома оружие делал. Здесь, наверное, тоже…

В ответ странный взгляд уже не только ханши, но и окружающих. Ясно, брякнула что-то не то. Черт их знает, надо было сначала все разузнать. Карим тоже хорош, не мог предупредить, что можно говорить, а чего нельзя! Тут же подумала, что все равно слушать не стала бы, потому и не предупреждал. Сама, все сама, теперь вот расхлебывай.

Мысли скакали галопом, словно горные козлы по скалам, нет, куда быстрее. Главное, врать убедительней, в конце концов, брата же можно и не найти… надо время протянуть, чтобы эта ханша успела очухаться и поверить, что я именно та, о ком ей сообщал Батый. А то небось боится, потому и таращит на меня глаза. Ладно, я дам тебе время очухаться, пока похожу, погляжу на местных, якобы брата поищу…

– В Каракоруме урусы не делают оружие. Если тебе удастся найти брата и уговорить его сделать кольчугу – озолочу.

Это влез в разговор противный дедок, от которого за версту несло всяческими подвохами. Бывают этакие вредные создания, доживет такой кощей лет до семидесяти и считает, что все про всех знает, ладно бы только это, а то ведь всех норовит во лжи уличить, всем на вид поставить, что лгут. Ну и что? Я вот никогда не лгу, а если и несу небылицы, как сейчас, то это же творческая импровизация! Интересно, дедок знает, что такое импровизация? Спросить бы, да опасно, мало ли что взбредет в его явно лысую (а как же иначе после стольких лет под шапкой даже в помещении?) башку.

Оставив в стороне уточнение про импровизацию, я усмехнулась:

– Мне ли брата уговорить, если вы не смогли? К тому же его еще найти надо. Я надеялась, что пока я доберусь, хоть что-то известно будет…

Сорхахтани-беги сокрушенно покачала головой:

– Не было гонца от Батыя, давно не было. Может, что в дороге случилось, всякое бывает… А что он еще сообщить хотел, кроме твоего брата?

Сейчас! Так я выложила тебе все прямо при этом мухоморе! Пожала плечами, кажется, вполне натурально:

– Я только про свое знаю, а зачем гонец ехал, не ведаю. Может, просто о делах рассказать, это ханское дело.

Молодец, Настя, мухомор явно сник, сдулся, как воздушный шарик. Может, эта «беги» его и боится? Чего боится, его же прихлопнуть – раз плюнуть. Хотя нет, мухомор, как любую поганку, простой отравой не возьмешь. Ладно, что-нибудь другое придумаем, дайте только срок. Я уже мысленно спасала хатун от ее зловредного помощника, как тот подал голос:

– А как зовут-то брата?

Вот это вопрос! Почему я об имени-то не подумала? Назвать ему Уильяма Шекспира, что ли? Или Элтона Джона? Нет, лучше Джонни Деппа, пусть ищет. Но язык мой враг мой уже озвучивал другое имя:

– Назар.

Вот с чего взяла-то? В жизни ни одного Назара не встречала. Сказанного не воротишь, придется величать гипотетического братца Назаром. Не забыть бы только, а то ведь ляпну иначе.

– А откуда?

– Из Новгорода.

Вот фиг у них в Орде есть оружейник Назар из Новгорода! Туда монгольские тумены не дошли, оттуда пленных быть не должно. Сказала и вдруг испугалась: сейчас спросит, как же мой Назар в плену оказался?

Но мухомор уточнять такие подробности не стал, он почему-то… обрадовался:

– Есть такой! Видел я оружейника Назара из этого города. Невольный он, потому к такой красавице сестре и не спешил.

Сорхахтани тоже обрадовалась, словно ей удалось сделать дорогой подарок, не вложив ни гроша:

– Сходи завтра посмотреть. Я скажу, чтобы тебя пропустили.

Во влипла! А если там и правда есть Назар? Ну, вообще-то ничего страшного, выкуплю человека из плена, помогу домой вернуться, спасибо скажет.

Пришлось благодарить, причем не одну хатун, но и мухомора.

В Каракоруме действительно было множество ремесленников, так или иначе попавших в плен и уведенных за тридевять земель. Вернуться надежды никакой, вокруг горы и чужие люди, но и работать на монголов стали не сразу, многие погибали, не взяв в руки инструмент, другие брали, потому что жить надо и душа работы требовала.

Труднее всего монголам было с русскими оружейниками.

Очень быстро в Орде поняли, что лучше урусов никто не умеет делать кольчуги. Их изделия получались тонкими, на вид просто воздушными, они даже звенели в руках, когда колечки касались друг дружки, но, несмотря на свою ажурность, были очень прочными. Ни одному другому мастеру не удавалось собрать из тонких колец столь прочную защитную рубаху. Конечно, немало готовых кольчуг сумели привезти из урусских городов, но этого было недостаточно. Каракоруму нужны свои, а потому велено немедленно разыскать мастеров, способных сотворить такое тонкое, но крепкое чудо.

Однако ничего не вышло. То есть мастеров-то нашли, и даже в Орду привезли, и к горнам поставили, и молотки в руки дали, и железом снабдили… Но урусы оказались упорными, все как один наотрез отказывались делать оружие и кольчуги для монголов. Ни показательные казни не помогали, ни уговоры, ни посулы свободы после некоторого количества изделий, ни щедрая оплата… Как ни бились, ничего поделать с русскими мастеровыми не могли. Даже ценой собственной жизни они не желали делать то, что защитило бы жизни врагов.

Осознав, что просто погубят ценных умельцев, монголы поставили их к горнам и наковальням, пока не требуя оружия, но очень надеясь, что, не выдержав вида неумех или, наоборот, чужого мастерства, урусы начнут пусть не делать сами, но учить других.

Хитрые монголы, это действительно трудно – видеть, как кто-то портит или, наоборот, делает лучше тебя, а самому терпеть, выполняя зарок.

Таким был и Назар. В плен он попал в Торжке, куда приехал к брату по делу. Попал глупо, на него навалились сразу много ордынцев, повисли на руках, на спине, схватили за шею, лезли со всех сторон. Назар мужик крепкий, здоровый, раз стряхнул всю эту свору, ему бы бежать, да замешкался, снова облепили, как собаки медведя. Скрутили, даже в Каракорум везли связанного и в клетке, настолько боялись.

Что он оружейник, проболтался сосед, норовя вымолить себе пощаду. Соседа все равно прирезали, а его попытались заставить работать. Не вышло. И даже когда перед ханом поставили, глянул в глаза, хмыкнул:

– Прикажи убить, хан, не стану я для вас оружие делать.

Казнить не приказал, поселили в эту мастерскую, заставили всякую мелочь ковать. Тоскливо, а куда денешься, жить надо и в неволе. Бежать некуда, вокруг степь да горы на много верст, в какой стороне родная земля – неизвестно и никто не подскажет, все боятся. Многие стали работать, но оружие из русских не ковал никто, ни мечи, ни латы, ни кольчуги.

Мы пришли в ремесленный квартал города вдвоем с Каримом, я решила, что появление Сильвии может произвести слишком сильное впечатление на тамошних обитателей, особенно охрану, а сама красотка, пожалуй, врежет кому-нибудь промеж глаз, расхлебывай потом… Нет, нам лишние неприятности не нужны, нам нелишних вполне хватит. Сильвия почему-то не возражала.

Охрана у мастерских была никакой. Двух тщедушных юнцов Сильвия могла бы запросто отправить на тот свет, схватив за шиворот и столкнув лбами. Хлипкость не мешала юнцам быть весьма меркантильными.

Никакой пайцзы Сорхахтани не дала, а Батыеву мне посоветовали здесь не показывать во избежание неприятностей. А без такого свидетельства нашей значимости подтверждать ее следовало другим способом. Заступивший нам дорогу добрый молодец, зябко кутаясь в тулупчик, отходить в сторону не спешил, он явно хотел денег.

– Сколько он хочет?

– Две монеты.

Ясно, захотелось срубить по-легкому. Но тогда бы уже и второй выполз, а то сидел в стороне, потягивая кумыс. Ну и охрана…

– А не лопнешь? – В моем голосе столько заботливости, что самой стало противно.

Охранник вытаращил на необычную посетительницу глаза, но сообразил не сразу. Я вложила в его руку одну монету, закрыла ладонь и, наклонившись ближе, кивнула в сторону второго:

– А ему не давай, договорились?

Грозная охрана бестолково кивнула, едва ли успев осознать, что услышала.

Карим покачал головой, я понимала почему, нам ведь возвращаться, до этого времени если не этот, то второй обязательно сообразит, что обижен, и тогда нам придется заплатить даже больше. А вот фиг им, я что-нибудь придумаю!

Кузнечные ряды легко можно было найти по звукам, удары молота по наковальне мало с чем спутаешь. Грохот стоял такой, что за час пребывания рядом можно повредить слух навсегда, потому мы торопились. И все же я задержалась у странной группы. Сильные здоровые парни увлеченно и как-то озабоченно катали по двору большой кувшин.

– Что они делают?

Карим пожал плечами:

– Не знаю.

Мы встали, наблюдая. Парни катали кувшин, видно, давно, вскоре один дал команду – и ребячество прекратилось, кувшин поставили, его крышку с усилием открыли, и один из парней полез туда большими вилами. Заметив, что я пристально приглядываюсь к столь необычному поведению, он на мгновение замер, неожиданно озорно подмигнул мне и потащил что-то из кувшина. К моему изумлению, это что-то оказалось… кольчугой!

Дальше, уже не обращая внимания на глазеющую девицу, он вытащил одну за другой еще две, внимательно оглядел все три, одну вернул обратно и скомандовал помощникам. В грохоте ничего не было слышно, но они понимали без слов. Парни тут же сыпанули в кувшин белый речной песок и долили воды, потом туда же бросили еще пару кольчуг, плотно закупорили и принялись катать по двору.

Я даже засмеялась: как не догадаться сразу, они же просто полировали кольчуги песком, я нечто похожее видела в Новгороде, только чуть иначе. Неужели свои, новгородские? Попыталась позвать, не расслышали, но один из работавших все же заметил, подошел ближе.

– Вы из Новгорода?

Развел руками. Не понимает или не слышит, у них наверняка поврежден слух, если вообще остался.

– Назар! Назар!

Покачал головой, закричал в ответ почти в ухо:

– Урус здесь нет. Урус нет оружие. Там, – он махнул рукой дальше, – там…

Понятно, русские не делают оружие, вот молодцы! И как только выжили?

Назар, на наше счастье, нашелся совсем далеко, где грохот был не так слышен. Им оказался здоровенный молодой мужик, ростом с Вятича, а статью Тишани. Я живо вспомнила своего новгородского приятеля Тишаню, которого мы когда-то подобрали в лесу. Вернее, он просто пытался меня ограбить, но делал это впервые и так неумело, что пришлось самому удирать, а потом вместо грабежа стал другом. Позже на Неве Тишаня спас мне жизнь.

Назар вышел к нам, вытирая руки о страшно замызганный фартук, понятно, человек же работал, а не развлекался. Косая сажень в плечах, шея, начинающаяся от лопаток и плавно переходящая в затылок, хотелось даже сказать «загривок», пудовые кулаки, которыми можно работать вместо молота… Светлые вихры, давно не стриженные и не мытые. И светлые же глаза, голубизна которых несколько поблекла, видно, от не слишком сладкой жизни.

Парню, видно, сказали, что сестра ищет, но ни особой радости, ни даже интереса я не заметила. Ему что, все равно, выкупят его или нет? Болтавшийся здесь же кто-то вроде приказчика только лениво покосился и занялся своим делом, всем было не до нас.

– Ты Назар из Новгорода?

– Я.

– Я твоя сестра и приехала тебя выкупить и отвезти домой.

Как должен вести себя человек, которого предлагают выкупить из рабства и вернуть на родину? По моим понятиям, взвизгнуть и броситься мне на шею. А он просто стоял, словно не понимая, что я говорю. Странно, неужели совсем забыл язык?

Карим шагнул ближе, стал что-то говорить, явно не по-русски, я не понимала, да и не слышно было.

И вдруг сквозь шум и грохот кто-то рядом тихонько произнес:

– Не новгородец он. Врет. Новгородец проклятым кольчугу делать не стал бы.

Я, не поворачивая головы, поинтересовалась:

– А ты?

– Я со Славенского конца.

– Как тебя зовут?

– Зачем тебе?

– Скажи, что Назар, а имя нарочно переврал, я тебя выкуплю.

– Тебе все равно кого, что ль?

– Да.

– Ну, выкупай, только не пожалей.

Дольше разговаривать было опасно, я шагнула в сторону, позвала надсмотрщика и заорала ему в ухо:

– Это не мой брат! Можно, я посмотрю еще?

Глаза надсмотрщика хищно блеснули, понятно, нужны деньги. Почувствовав в ладони приятный кружочек, он коротко кивнул и уселся, прикрыв глаза. Я оглянулась, у кадки с водой возился рослый, когда-то, видно, статный парень, все лицо которого было покрыто шрамами, рубцы виднелись и на руках. Да, этот строптив явно…

– Эй! Эй!

Парень, прихрамывая подошел. Я обернулась теперь уже к надсмотрщику:

– Вот мой брат! Этот, а не тот!

Надсмотрщик чуть лениво приоткрыл глаза, покосился на парня и усмехнулся:

– Это не Назар.

– Как не Назар?! Это он!

Надсмотрщик подошел и вдруг, глядя мне прямо в глаза, тихо посоветовал:

– Зачем слабого берешь, я тебе сильного позвал. Бери сильного.

– При чем здесь сильный или слабый, ты мне показал не моего брата! Вот мой! Он ранен, но это он. Я выкуплю, мне хатун разрешила.

– Какая хатун, Огуль-Гаймиш?

– Нет, Сорхахтани-беги.

– Это люди Великого хана, Сорхахтани-беги не может ими распоряжаться.

– Что мне делать?

– Иди к Великому хану или к Великой хатун. Они разрешат – выкупишь.

А это даже неплохо, теперь есть повод познакомиться с Гуюком. Я повернулась к парню:

– Потерпишь?

Тот лишь пожал плечами. Две монеты перекочевали к нему в руку.

– Ты как назвался-то? – Я нарочно орала, чтобы слышал надсмотрщик.

– Судилой.

– Как нашего соседа звали? Помер он полгода назад, застудился и помер.

Судила как-то странно пожал плечами. За нашим разговором тревожно наблюдал Карим. Я больше не могла выносить этот грохот и попросила:

– Я пойду, завтра приду снова. А может, удастся поговорить с хатун.

Осадок остался очень тяжелый, какие-то они странные. Надсмотрщик взялся провожать, чего мне уж совсем не хотелось.

Но стоило выйти на улицу, как я получила очень важную информацию, объяснившую странное поведение парня.

– Зачем братом его назвала? У него вся семья здесь была, и отец, и мать, и сестра. Теперь его бить будут.

Какой ужас! Вот почему после моих слов о брате у парня в глазах мелькнуло сожаление и даже горечь.

– Что делать?

– Сегодня ничего, завтра приходи, если выживет, спасу. Деньги нужны. И никому не говори. Плохо сказала, ай, плохо.

Что плохо, я понимала и сама, мне проще, буду стоять на своем: он очень похож на моего брата, просто копия! Только как теперь самого парня спасти, денег не жалко, только где гарантия, что, получив оплату, надсмотрщик не предаст?

Карим тоже был расстроен. Мы даже не заметили, как прошли мимо охранников, явно изумленных такой невнимательностью.

– Карим, что делать?

– Не знаю, только ждать до завтра, что мы еще можем? Чего ты взялась его освобождать?

– Он со Славенского конца. А тот Назар вовсе не Назар.

– Назар, только из Булгарии, у него мать русская была, но умерла рано, потому языка и не знает. Но его освобождать не надо, у него семья здесь, он прижился, не хочет никуда.

– Поэтому был так недоволен?

– Конечно.

Мне не давала покоя мысль о покалеченном парне, вот ведь дура, так подставила. Верно говорят, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Тихий голос словно в раздумье произнес:

– К хатун приехала уруска с пайцзой от Бату…

Ему отозвался женский из-за легкой перегородки:

– Зачем?

– Говорит, брата искать…

– Нашла?

– Нашла, но у того, кого нашла, семья давным-давно погибла. Нет у него сестры.

– Может, лжет?

– Она лжет. Должен быть еще гонец от хана, но его нет.

– Кто она?

– Не знаю.

– Я хочу ее увидеть.

– Да.

– Завтра. Сначала посмотреть со стороны…

Огуль-Гаймиш сидела в задумчивости. Две служанки-китаянки занимались ее головой: одна брила от лба до макушки, а вторая в это же время ловко плела косички из длинных волос. Хатун не жалела времени по утрам, чтобы ее волосы всегда были крепко заплетены, а голова хорошо выбрита, тогда и бохтаг держался лучше, и не чесалось. В ежедневной возне с волосами был еще один плюс, она позволяла разогнать противных насекомых.

Наконец первая закончила брить, старательно вытерла голову госпожи, кивнула рабыне, чтобы та унесла кувшин и прибор для бриться, и тоже занялась косичками. Их много, плести нужно туго, чтобы потом они были хорошо стянуты на макушке и крепко скручены на спицу в столбик. Чем лучше волосы у знатной хатун, тем выше и толще этот столбик. У жены Великого хана Гуюна Огуль-Гаймиш волосы толстые, густые, такие заплетать и укладывать одно удовольствие. Ежедневное расплетание и заплетание множества косичек тоже способствовало хорошему росту волос.

Наконец все косички были готовы, ловкие руки служанок крепко скрутили их на макушке, Огуль все же чуть поморщилась, когда полученный столбик уже обернули тончайшей шелковой сеткой с золотыми нитями и протягивали через тростниковый стержень. Но тут уж ничего не поделаешь, приходилось терпеть. Наконец стержень был надет, теперь пришла очередь самого бохтага – плотной шапочки на голову, которая прятала и выбритую часть, и все волосы. У бохтага отверстие для стержня небольшое, только чтобы пучок волос прошел, потому снова пришлось потерпеть, зато держалось все крепко. Служанки завязали бантики сзади, стягивая бохтаг, а хатун сама проверила крепление, она терпеть не могла, когда что-то болталось, тогда приходилось больше думать о том, чтобы спица и украшающие ее перья не съехали.

Но служанки были ловкими, они все сделали как надо. Бохтаг лежал на голове как влитой, верхняя часть его не колыхалась. Хатун с удовольствием помотала головой, убеждаясь в надежности, и повернулась туда-сюда, глядя на свое изображение в отполированном до блеска большом бронзовом зеркале. Молодцы эти китаянки, умеют угодить хатун.

Теперь предстояло укрепить украшения. Служанка открывала одну за другой шкатулки тончайшей работы, в которых лежали разные перья, в основном павлиньи, потому что именно их предпочитали женщины в своих прическах. Хатун выбрала довольно скромный султанчик, очень подходящий к затканной золотом красной ткани бохтага. За перьями последовали жемчуга, серьги и браслеты. Огуль-Гаймиш покрутила в воздухе запястьями, убеждаясь, что тонкие, изящные браслеты крепко охватили мелкосборчатые рукава, осталась довольна.

Служанка поднесла верхний халат с широкими колоколообразными рукавами из тяжелой дымчато-серой, богато затканной ткани. На хатун уже был нижний халат из тонкой зеленой ткани до колен, также расшитый и застегнутый на множество мелких пуговок и петель из черного плетеного шнурка. Верхний халат запахивался и завязывался под правой грудью. Он почти до пят, но при ходьбе все же открывал мягкие сапожки из красивой плотной ткани оранжевого цвета, также богато затканной и украшенной шелковыми шнурками.

Наконец были завязаны последние бантики, закреплено все, чему не полагалось распахнуться или развязаться, и хатун повернулась к зеркалу, которое показало ее в полный рост. Всегда насмешливые глаза Великой хатун придирчиво оглядели изображение, но изъянов не нашли, она была хороша.

Глядя на себя, Огуль-Гаймиш почему-то вспомнила, что свекровь, Великая хатун Туракина, мать Гуюка, почти в любое время года носила меховые шапки. Красивые полные губы Огуль насмешливо дрогнули, конечно, в меховой шапке не так заметно, что волос-то уже не осталось. У тетки Гуюка Сорхахтани вон тоже стержень бохтага становится с каждым годом все тоньше. Хоть бы сообразила конский волос туда подбивать, что ли. Но Сорхахтани-беги считала такие уловки недостойными умной женщины.

Пока служанки раскладывали на плечах полосы бохтага и поправляли последние складки халата, Огуль-Гаймиш размышляла над тем, что хатун должна быть и умной, и красивой, одно другому не мешает. Говорят, Оэлун, мать Потрясателя Вселенной, была именно такой и сил для этого не жалела. Саму Огуль-Гаймиш считают глупенькой, а она столь хитра, что не отрицает этого. Пусть думают так, против глупой женщины не станут замышлять плохого, а она тем временем будет делать то, что ей нужно.

Все считают, что это стараниями Туракины ее сына Гуюка подняли на белой кошме, назвав Великим ханом. Огуль-Гаймиш усмехнулась: пусть думают. Неужели непонятно, что вдове Угедея Туракине вовсе не хотелось отдавать власть даже собственному сыну? Как же, позволила бы она это, если бы невестка исподволь, тихонько, каждую ночь не шептала на ухо мужу, что пора… пора… пора… А еще так же тихонько и незаметно связывалась с одним за другим чингисидами, находя способы убедить в превосходстве не Ширамуна, а Гуюка, убедить, что следует пойти против воли Великого хана Угедея и поднять на белой кошме не племянника умершего хана, а его сына… Чингисиды назвали Великим ханом Гуюка, Ширамуну пришлось бежать в Китай, он, конечно, выжидает свой час, но Огуль-Гаймиш знает о каждом шаге соперника и не позволит ему зайти слишком далеко.

Пусть думают, что все в империи делается помимо ее воли, что она сама вечно якшается с шаманами и ворожеями, пусть. Тех, о ком так думают, не опасаются. Только бы Гуюк слушал ее мудрые советы, данные вскользь. Она даже советовать мужу научилась так, чтобы слова не выглядели ни наставлениями, ни даже подсказкой. Гуюку казалось, что это он сам додумался, сам сообразил. Умная жена так и делает…

Был еще Бату-хан, хитрый, умный, решительный. Этого соперника Огуль-Гаймиш уважала, хотя они и были по разные стороны белой кошмы. Договорившись с Бату, Гуюк стал бы сильнее всех, сильнее даже Потрясателя Вселенной. Подумав так, хатун осторожно оглянулась, словно кто-то мог подслушать ее мысли. Но при жизни Чингисхана Монголия не была столь велика, это его внуки захватили столько земель и поставили на колени столькие народы.

Будь Гуюк и Бату дружны… Но они поссорились в походе, Огуль-Гаймиш прекрасно понимала, что они соперники, что Гуюк никогда не простит своему отцу, Великому хану Угедею, что тот поставил во главе похода на вечерние страны не его, а Бату, племянника, а не сына! Это ли не свидетельство недоверия? Обидно? Конечно, но бывает, когда обиду нужно спрятать глубоко-глубоко, чтобы она там дозрела, а пока смириться и использовать силу соперника в своих интересах.

Не против Бату нужно выступать Великому хану, а вместе с ним против тех, кто живет за Мавераннахром, тех, кто укрыл Хорезмшаха и так и не был добит до конца. Не на вечерние страны идти, они никуда не денутся, сами приползут, а на тех, кого в вечерних странах зовут сарацинами. Когда вечерние страны будут охвачены полукольцом, они преклонят головы сами. Но Гуюк этого пока не понимает, он был рад, получив письмо от главы этих вечерних стран со странным именем «папа», и решил, что тот покорился из одного страха перед монгольскими туменами. Нет, это не так, они слишком пронырливы, в их лесах трудно пройти степной коннице, а потому нужно просто завоевать все вокруг и перекрыть торговлю со всех сторон, тогда не будет нужды снова отправлять тумен за туменом так далеко от родных степей.

Хатун вздохнула, но мужчины глупы, они не всегда видят выгоду войны без кровавых сражений, а Гуюк особенно, тот больше всего любит пролить кровь, запугать своей жестокостью не только врагов, но и тех, кто уже и так запуган. Это большой недостаток Великого хана, ведь недаром говорил еще хану Угедею мудрый правитель Елай Чуцай, что можно завоевать народы с коня, но править ими из седла невозможно. Огуль была согласна: нельзя бесконечно грабить тех, кто уже ограблен, они просто останутся нищими, а с нищих нечего взять. Нельзя убивать сильных людей в завоеванных странах, тогда некому будет работать. Умный хозяин не станет резать вены лошади каждый день, она быстро потеряет силы. Гуюк это понимает, он бережет лошадей и не бережет завоеванные земли.

Хатун вдруг поняла, что стоит перед зеркалом и под недоуменными взглядами служанок беседует сама с собой. Конечно, беззвучно, и служанки решат, что Огуль-Гаймиш общается с духами за зеркалом, но все равно нельзя так забываться. Кроме того, она собиралась пойти посмотреть на эту уруску, которая приехала от Бату-хана к Сорхахтани-беги. Небось ждет уже? Огуль-Гаймиш не сомневалась, что это та самая женщина, о которой когда-то сообщило гадание на бараньей лопатке.

Саму уруску хатун видела еще вчера, осторожно подглядывая в щелку, когда с ней беседовал чиновник. Что-то в женщине насторожило Огуль-Гаймиш, и она потребовала привести уруску к себе. А заодно приказала прийти и своему шаману, чтобы посмотрел со стороны. Лю Синь схитрил и показал девушке уруса того же имени, что она называла, но из другого города, к тому же такого, у которого не было семьи, а она «признала» брата. Значит, приехала вовсе не за тем. А зачем? Бату налаживает связи с Сорхахтани? Но это означало одно: он решил побороться против Гуюка за белую кошму! Почему Великий хан этого не видит? Нет, видит и даже решил потребовать от двоюродного брата принести клятву верности, но это совсем не то, что сейчас надо делать.

Огуль-Гаймиш поняла, что пора вмешиваться. Где не могут умно поступить мужчины, должны действовать женщины!

Великого хана Гуюка привычно не было в Каракоруме, потому я попросилась к хатун, мне нужно выручать Судилу. Ответ пришел неожиданно быстро, хатун велела прийти сегодня же. Вот это оперативность, а говорили, что монголы мурыжат месяцами.

У меня появилась возможность сравнить двух первых дам государства. Одна из них наиболее уважаема, а вторая наиболее сильна.

Огуль-Гаймиш приняла меня в своих покоях, нечто вроде малой приемной. Я уже знала, что она, как и Гуюк, предпочитает для жизни юрту, но гостей принимает во дворце. За мной приехал крепкий монгол со свирепым взглядом, на попытку взять с собой Карима спокойно возразил:

– Ты знаешь монгольский, толмач не нужен.

Вот так вот! Досье на меня готово. От понимания, что реальных данных в нем просто не может быть, мне стало чуть смешно. Это хорошо, когда есть хоть что-то, что позволяет чувствовать себя на высоте.

Сильвии тоже пойти со мной не позволили, она топталась рядом и пыталась убедить меня плюнуть на весь этот Каракорум и уехать обратно.

– Только человека спасем и поедем.

Огуль-Гаймиш была значительно моложе Сорхахтани, это и понятно, племянница все же, но все равно старше меня. Сооружение на ее голове оказалось куда более высоким, правда, не болталось из стороны в сторону, а весьма импозантно колыхалось. Но все равно похоже на султан у лошади.

И у этой рядом был свой советник, правда, куда более неприятный. Пронзительный взгляд, буквально выворачивающий наизнанку, и какое-то ощутимое давление на психику. Хорошо, что я, еще на подходе почувствовав, что кто-то собирается копаться в моих внутренностях, вспомнила учебу Вятича и, сконцентрировавшись, умудрилась поставить защиту, чтобы не допустить выкачивания информации прямиком из головы. Но противный тип оказался настырным, он так и сверлил глазами, одновременно буравя сознание.

Ну, хатун, завела себе друзей! Я старалась не злиться, хорошо помня, что стоит выйти из состояния равновесия, как все поставленные мной замки будут разрушены. Ах, ты так? Повеселимся. Эники-беники ели вареники! Вот тебе! Дважды два четыре, и это неоспоримо. Сила действия равна силе противодействия – это третий закон Ньютона. Попробуй вспомнить второй. И пока не вспомнишь, ко мне не приставай.

Противный тип раскрыл глаза, такого он не ожидал, а потому поспешил ретироваться. Вот так, знай наших!

Но я прекрасно понимала, что ушел он только с глаз, а сам притаился где-нибудь рядышком и начнет гадить мне в сознание, как только я потеряю бдительность.

От размышлений о поганце меня отвлекла беседа с хатун, одновременно говорить с Огуль-Гаймиш и мысленно пререкаться с ее шаманом я просто не могла.

– Зачем ты приехала? Только не говори, что за братом. Человек, которого ты назвала братом, сестры не имеет.

Вот это работает разведка, я подумать не успела, а они уже все за меня решили.

– Я не нашла брата, а этот на него похож…

– Он долго не проживет, давно болен. Если хочешь его спасти, то я подарю его тебе. Но ты не затем здесь. Зачем?

Голос у хатун немного резкий, глаза смотрели насмешливо.

– Хатун известно обо мне все. Человек, который вышел отсюда, умеет читать мысли, он может рассказать и без моего согласия.

Ее так просто не проймешь, кивнула:

– Расскажет. Скажи сама.

– Я хочу спасти Великого хана. Его будут пытаться убить…

– Бату? Конечно, и не только он. Но почему вдруг Бату отправил тебя спасать Великого хана, если сам желает убить?

Ну что ж, играть так играть. Блефовать я умела всегда, но бывают случаи, когда правда выглядит эффектней.

– Меня отправили его убить.

– Убить? Убьют его и без тебя.

И это говорит жена? А как же насчет того, чтобы быть одной сатаной?

Разговор получился немного странный, да что там немного, просто странный! Размышляя позже, я вдруг поняла: ей совсем некому доверять, она всех боится, если появившаяся новенькая стала спасением. Именно потому хатун приняла меня не слишком настороженно. Только хорошо ли это? Нет ничего опасней дружбы с сильными мира сего, они имеют обыкновение либо лишать бывших друзей жизни, либо утаскивать за собой на дно.

Но выбора у меня просто не было. Подумав, я пришла к выводу, что дружба с Великой хатун пока для меня лучше, чем вражда с ней.

Смешно, сказал бы кто, что монгольская императрица в тринадцатом веке будет разговаривать со мной почти откровенно…

И все-таки мне эта откровенность настолько же откровенно не нравилась. Надо что-то предпринять, чтобы хатун подружилась с кем-то другим. Мелькнула шальная идея подсунуть ей Сильвию. С моей подруги как с гуся вода, они никакой дружбы не испугается…

Но я тут же обругала себя за откровенную подлость. Спасая свою шкуру, я готова пожертвовать Сильвией? Стало стыдно даже смотреть на подругу, та почувствовала, участливо заглянула в лицо:

– Что, Настя, что-то случилось?

– Нет, нет! Все в порядке.

До вечера я на чем свет стоит костерила себя за проявленное хоть на мгновение малодушие.

Когда муж и жена не одна сатана

Когда Великий хан Гуюк отправился к своей тетке Сорхахтани-беги, никто не удивился.

Вдова одного из сыновей Чингисхана, Толуя, была в Монгольской империи личностью весьма примечательной и многими любимой. Тут сложилось все: и благородный поступок ее мужа Толуя, пожертвовавшего своей жизнью ради жизни брата Угедея, и безукоризненное поведение вдовы, никогда не затевавшей тайной игры против родственников, и ее собственная разумность и умение сглаживать углы.

Когда умер Потрясатель Вселенной, у его смертного одра находились двое младших сыновей от законных жен – Угедей и Толуй. Сам Чингисхан повелел выбрать преемником Угедея, считая того способным управлять созданной отцом империей. Самый старший из чингисидов, Джучи, умер при совершенно неясных обстоятельствах за полгода до отца. Следующий, Чагатай, правил улусом довольно далеко от Каракорума, на юге. По закону, пока не выбран новый Великий хан, править должна старшая вдова прежнего, но правление перешло в руки Толуя. Будь на его месте другой, за отцом последовали бы и братья, но Толуй правил строго и справедливо и постарался, чтобы выборы нового хана прошли согласно завещанию Потрясателя Вселенной.

Подумав об этом, Гуюк усмехнулся: тогда еще дух Великого Чингиса витал над каждой монгольской юртой, никому бы и в голову не пришло нарушить его волю. Это позже стали думать больше о себе, чем о воле Потрясателя.

Толуй правил до курултая как регент, а потом передал дела брату. Все обошлось без кровопролития и возражений. Мало того, когда позже Великий хан тяжело заболел и не было никакой надежды на его выздоровление, именно младший брат пожертвовал собой, выпив очень сильное шаманское средство, чтобы взять болезнь Угедея на себя. Болезнь перешла, Великий хан остался жив, а вот хан Толуй умер. Это неизмеримо подняло в глазах не только самого Толуя, но и его семью, отсвет благородного поступка отца лег на сыновей. Еще к нему добавились добрые слова, которые все время говорили о матери.

Сорхахтани-беги была всего лишь одной из жен Толуя, но как-то сразу выделилась среди остальных своей разумностью и незлобивостью. Казалось бы, не слишком красивая племянница кереитского Ван-хана, одного из главных противников Чингисхана, не старшая жена не могла на что-то рассчитывать. Но она и не рассчитывала, просто жила, рожая и воспитывая сыновей, помогая во всем мужу. Зато как помогала, к ее разумному голосу стал прислушиваться и Великий хан Угедей, даже после смерти брата он часто приходил к вдове за советом, оставил ее правительницей огромного улуса Толуя, на землях которого стоял и сам Каракорум, по-хорошему завидовал тому, как хатун удавалось воспитать детей. Когда умер муж, сыновья остались маленькими, но мать не опустила руки, она старалась воспитать их так, как это делал бы сам Толуй.

Но главное – они были дружны, Сорхахтани сумела даже подружить их жен, что вообще было на грани возможного, оберегала всю семью, заботилась о внуках и вообще обо всех, кто попадал в сферу интересов семьи Толуя и ее улуса. Хатун любили даже в войске. Она сумела даже сблизить дома Джучи и Толуя, больше из-за того, что женой Джучи была ее собственная сестра Биктутмиш-фуджин. Но ей не удавалось подружиться с нынешней Великой хатун Огуль-Гаймиш, старшей женой Великого хана Гуюка, как раньше не удавалось завести хорошие отношения с Туракиной, сначала женой Угедея, а потом правительницей до избрания ее сына Гуюка Великим ханом.

Хотела ли Сорхахтани сама быть Великой хатун? Наверное, вряд ли в Монголии была женщина, которая бы этого не хотела. Но, прекрасно понимая, что этому не бывать, вдова Толуя вела себя очень осторожно. Она знала, что одним-единственным неразумным шагом может нанести непоправимый вред своим сыновьям, а потому ни во что не вмешивалась и не вставала ни на чью сторону.

Придя к власти, Гуюк провел серьезное расследование, пытаясь выяснить, кому помогала Сорхахтани, не нашел ничего ее порочащего и даже прилюдно похвалил ее и ее сыновей за достойное поведение. Сорхахтани помогала только страждущим.

Гуюка с теткой роднило еще одно: та была христианкой, но привечала и другие религии. У монголов вообще свобода выбора, в какого бога хочешь, в такого и верь, только чтобы это не вредило другим. Потому к Сорхахтани тянулись все, кто приходил в Каракорум. Великий хан тоже был несторианином, а потому иногда легче беседовал с Сорхахтани-беги, чем с собственной женой, поклонницей шаманов.

Хатун пригласила Великого хана сесть со всеми полагающимися почестями, но тот сделал знак, чтобы удалились его сопровождающие и в ответ на удивленный взгляд Сорхахтани-беги объяснил:

– Я хочу поговорить наедине.

Хатун в знак согласия склонила голову. Спица на ее бохтаге качнулась чуть сильнее, чем нужно, перья затрепетали. Пока по знаку хозяйки удалялись и ее советники и слуги, Гуюк думал почему-то о том, что спица плохо закреплена, у Огуль-Гаймиш такого вот не бывает, у Великой хатун все жестко, если что и качается, то нарочно, чтобы звенело. Как ей это удается? Огуль-Гаймиш не раскрывает своих секретов, только всем известно, что служанки возятся с ее бохтагом по утрам долго.

Но сейчас следовало думать не об этом, с трудом оторвав взгляд от головы Сорхахтани-беги, хан устроился поудобней и стал расспрашивать хатун о житье-бытье.

Сорхахтани стоило труда не выдать удивления и даже испуга. С чего бы это Великому хану интересоваться ее делами? Нет, он интересовался, но не наедине же! Неужели ему рассказали о странной девушке, приехавшей из Сарая? Но в чем здесь вина Сорхахтани, если девушка решила разыскать и выкупить своего брата? Конечно, доказать, что Бату не передавал с ней никаких посланий, будет трудно, хатун уже предвидела неприятности. Но как она могла не принять приехавшую издалека, тем более та только во время приема сказала, что от Бату-хана.

Она немного рассеянно отвечала на вопросы, ожидая главного – о посланнице Бату-хана. Тем неожиданней был другой: каково ей живется одной?

– Я не одна, Великий хан. У меня есть сыновья, невестки, внуки… у меня есть ваша с Великой хатун семья.

Гуюк чуть натянуто рассмеялся, поглаживая аккуратную бородку:

– Твои внуки давно взрослые, что о них заботиться. Нужно заботиться о делах мужа.

– Мужа? – Ровные прямые брови хатун взлетели вверх.

– Ты столько лет без мужа. Надо найти.

Что это с ним? Какой гадости обкурился хан, что его вдруг озаботило то, что у тетки нет мужа? Что ему пришло в голову, кого он вдруг решил женить?

Все эти вопросы вихрем пронеслись в голове Сорхахтани-беги. Предлагать вдове своего дяди, которая без мужа уже пятнадцать лет, новое замужество нелепо. Или хан забыл о возрасте тетки?

Но то, что она услышала дальше, заставило вообще открыть рот и молча взирать на племянника несколько секунд.

– Ты готова быть Великой хатун, я готов сделать это.

Решив, что она неправильно поняла Гуюка, Сорхахтани переспросила:

– Как это?

А еще твердят, что она умная! Огуль-Гаймиш давно бы сообразила. Воспоминание о жене испортило настроение хану, он прекрасно понимал, что, предлагая Сорхахтани стать Великой хатун, просто предает свою жену, но, открыв рот, надо говорить дальше.

– Становись моей женой, будешь Великой хатун. А твои сыновья смогут стать моими наследниками.

Вот это да! Это был самый сильный довод Гуюка. Становясь Великой хатун и будучи уверенной в наследовании своих сыновей, Сорхахтани сразу превращалась из соперницы в сторонницу, очень сильную сторонницу. Против них двоих не рискнет выступить ни один из ханов Орды.

Не давая опомниться, Гуюк продолжил:

– Ты очень разумна и хорошо станешь управлять государством, пока я буду в походах, вместе мы сумеем удержать империю от развала.

Ему не было смысла скрывать истинные намерения, да это и обидело бы хатун, потому Великий хан говорил откровенно.

– Нашим объединенным войскам никто не сможет помешать завоевать еще не завоеванные земли, а находясь в походе далеко от дома, я смогу быть уверен, что здесь будет все в порядке.

Он говорил так, словно не было непокорного Бату-хана, словно все остальные вопросы уже были решены. Сорхахтани пока молчала, давая выговориться племяннику. Если честно, то она просто не представляла, что отвечать. Стать Великой хатун? Разве не об этом мечтает каждая входящая в семью чингисидов женщина? Но сама Сорхахтани-беги никогда об этом не мечтала, вернее, не позволяла себе мечтать. Она слишком хорошо понимала опасность, связанную с таким положением, помнила, что бывает с Великой хатун, если ее муж умрет. У всех еще в памяти судьба Туракины, которая казалась всесильной и неистребимой. Если уж Гуюк не пожалел собственную мать, когда та стала мешать, то названную жену тем более.

А еще у него есть Огуль-Гаймиш, от которой не стоило ждать ничего хорошего. От яда не спасет никакая молитва.

Гуюк знал чем брать, он предложил назвать наследниками ее сыновей. Но это сегодня, а что будет завтра? Конечно, ему совсем не нужна Сорхахтани-женщина, ей полсотни лет, на таких не женятся, но ему нужна ее мудрость, ее имя, ее авторитет. Хитрый Гуюк, что и говорить, хитрый…

И отказать трудно, но не потому что очень хочется стать Великой хатун, а потому что опасно, как отказать хану?

Но она не была бы мудрой, умеющей примирить всех, сгладить все острые углы Сорхахтани-беги, если бы не нашла выход:

– Я благодарна тебе за это предложение, Великий хан. Будь мне поменьше лет, я бы его приняла, но мое чрево уже пусто, я пережила тот возраст, когда могу стать чьей-то женой.

Что за дура?! Она решила, что Гуюку нужны от нее дети? Хан раздраженно поморщился:

– Я же не рожать тебя зову.

– Великий хан, что скажут люди? Что ты взял в жены старуху, потому что нет молодых?

Гуюка не обманул мягкий, убедительный тон, хан понял, что Сорхахтани просто боится, и понял, чего именно. Она правильно боялась, становиться Великой хатун, да еще и согнав с такого места Огуль-Гаймиш, очень опасно. Она не хочет, просто не хочет ни во что ввязываться, предпочитая пересидеть, пока другие схватываются между собой. Она подождет, пока племянники будут рвать друг дружке горло, чтобы потом власть взяли ее дети. Она права, тысячу раз права, но он не позволит свершиться этой правде!

И все же хан сделал еще одну попытку, слишком заманчивым мог оказаться результат:

– Монголия может развалиться на отдельные куски. Объединившись сейчас, мы можем уберечь ее от этого.

Говорил тихо, совсем тихо, чтобы подслушивающие, а хан не сомневался, что вокруг множество ушей, не разобрали самых важных слов. Сказал и уставился в лицо Сорхахтани. От ее ответа зависело многое, очень многое для всех монголов. Ждал, что попросит хотя бы подумать, но хатун покачала головой:

– Негоже старой вдове снова становиться чьей-то женой, даже твоей, Великий хан…

Гуюку очень хотелось крикнуть: «Дура!» Думать о том, что скажет молва, когда решается судьба самого государства!

Он с трудом сдержался, лишь пожал плечами и поднялся:

– Надеюсь, ты будешь в здравии и твоя семья тоже.

Сорхахтани проводила его до выхода, просила передать привет Великой хатун, желала здоровья и сил, что-то еще говорила, но он уже не слушал. Сорхахтани-беги перестала существовать для Гуюка, она не поняла или не приняла его замысла, ради которого хану пришлось так унизиться. Теперь Гуюк не сомневался, что она заодно с Бату-ханом и что они договорились.

С помощью той женщины, что приехала из Сарая? Нет, он не настолько глуп, чтобы попасть в такую ловушку, слишком заметна эта женщина, чтобы ее отправлять с тайной миссией, скорее это для отвода глаз. Хан усмехнулся: он сделает вид, что поверил, за уруской и ее спутниками станут следить, но позволят уйти, а вот с Сорхахтани-беги и ее советников глаз не спустят совсем другие люди…

А для самого хана сейчас главное другое – нужно разоружить тумены Сорхахтани. У нее осталось войско Толуя и часть туменов самого Чингисхана. Отправляясь на Бату-хана, их нельзя оставлять за спиной, опасно. Не хочет Сорхахтани быть Великой хатун, пусть теперь кусает локти, она не будет никем. Но сначала он разберется с Бату-ханом.

И снова тихий голос рассказывал о происходившем:

– Великий хан предложил Сорхахтани-беги стать ее мужем…

– Что?!

– Но она отказалась, – быстро уточнил голос.

Некоторое время хатун молчала, потом чуть сдавленно поинтересовалась:

– Когда?

– Вчера.

На сердце словно кинули горсть раскаленных угольев, так его обожгло. После еще одной паузы Огуль-Гаймиш вздохнула:

– Иди…

Она шла на свою половину, ни на кого не глядя, словно боясь расплескать свои мысли или выдать их. Никто не должен знать, что у Великой хатун на душе и в мыслях. Даже Великий хан не должен.

А были они невеселыми.

Огуль-Гаймиш сидела подле своего шатра и смотрела в голубое небо. Служанки заботливо укрыли хатун теплым меховым халатом, все же холодно вот так рассиживаться на весеннем ветру… Немного погодя она действительно замерзла и зашла внутрь, уютно устроившись подле очага. Красивая юрта, красивая женщина, все красиво, только женщина почему-то грустная и задумчивая.

Гуюк предложил Сорхахтани стать его женой… вчера предложил… а ей даже не сказал ни слова! К чему ему эта старуха, ведь она намного старше самого хана? Сорхахтани, конечно, мудра, слов нет, но ведь ее сын Мунке ровесник Гуюку.

В Огуль-Гаймиш боролись разум и чувства, разум твердил, что это просто хитрый ход Гуюка, чтобы связать по рукам и ногам сторонницу Бату. Все прекрасно понимали, что Сорхахтани на стороне этого хана, тем более ее сын Мунке для Бату лучший друг. Если бы Сорхахтани стала женой Великого хана, то ей выгодней на белой кошме Гуюк, чем даже ее сын Мунке. Для себя Гуюк поступал правильно. Для себя… а для нее, Огуль?

Сердце сжималось от понимания, что ее предали. Сердце не желало слушать о выгоде, о хитрости, о расчете, оно знало одно: муж предпочел ей старуху. Женщина брала в Великой хатун верх над правительницей. К женской обиде добавилась обида советчицы: и не сказал ей ни слова! Гуюк, который советовался с Огуль хотя бы в шутку, на сей раз предпочел даже промолчать. Она, мать его сыновей, последней узнает о предложении хана, и кому? Сопернице! Ненавистной ей Сорхахтани, которая и так норовит захватить всю власть в Каракоруме под видом того, что город стоит на землях ее улуса!

Горло сжималось от одной мысли, как Сорхахтани посмеялась над глупым племянником и над ней, Великой хатун! И дал ей возможность посмеяться муж. Отказала… конечно, ей небось и бохтаг снимать при муже нельзя, лысая вся! И грудь повисла до пояса…

А если бы не отказала? Огуль-Гаймиш вдруг пронзила мысль: какой женой стала бы Сорхахтани?! Сделать младшей женой вдову своего дяди Толуя, всеми любимую и уважаемую Сорхахтани Великий хан не мог, значит, она стала бы старшей женой, Великой хатун. Во время походов правила бы страной… сидела рядом с Великим ханом на приемах… А она, Огуль-Гаймиш? Стояла бы внизу в ряду других жен и кусала губы от досады?

Даже если бы муж привез себе жену из вечерних стран и сделал ее хатун, Огуль-Гаймиш не так обиделась, просто нашла способ поставить новую жену на место, и все. Но не Сорхахтани-беги! Неужели она с Туракиной-хатун не допустили на белую кошму Ширамуна для того, чтобы одна была отравлена, а вторая уступила свое место сопернице? Нет уж, Гуюк, не бывать тому.

Огуль-Гаймиш знала, что она будет делать. Муж унизил ее одним своим предложением старухе, а потом еще тем, что сделал это за ее спиной. Ну что ж, в ответ она просто не будет мешать людям, которым мешает сам Гуюк, и никого ни о чем не предупредит. Этого будет достаточно. Теперь Огуль-Гаймиш из советчика превратилась в наблюдателя, она решила не говорить о предсказаниях шаманов. Хан смеется над ее увлечением? Пусть смеется, она не станет настаивать и навязывать свои знания.

Как она могла укорить мужа? Разве имела право хатун возразить, если Великий хан решил взять себе еще одну жену или назвать другую любимой? Возразить-то могла, только кто бы ее послушал.

Но хатун понимала и другое: скрывать, что она знает о неудачном сватовстве хана, нельзя. Он неглуп и прекрасно понимает, что слухи уже поползли. Значит, свою обиду надо показать, а вот в остальном молчать.

Так и получилось, понимая, что жене придется объяснять все про Сорхахтани-беги, Гуюк несколько дней вообще не приходил к Огуль-Гаймиш, а потом зашел днем.

– Хан решил сделать эту длинноносую старуху Великой хатун? Куда деваться мне, уезжать в свою орду?

Огуль-Гаймиш очень постаралась, чтобы на ресницах не блеснули слезы, но чуть дрогнувший голос все же выдал обиду. Если бы муж стал горячо убеждать, что ничего подобного делать и не собирался, что это просто слухи, она поверила бы, легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым. Но Гуюк зло дернул плечом:

– Глупости, никуда уезжать не нужно. Я сам скоро уеду.

Хатун ответила тем же:

– Просто она отказалась!

– Да, и будет за это наказана. Я разоружу ее тумены!

Огуль-Гаймиш меньше всего интересовали тумены Сорхахтани-беги. При чем здесь войска, если эта старуха чуть не отняла у нее мужа, а вместе с ним и положение Великой хатун?!

Когда-то место для своей столицы выбрал сам Великий Потрясатель Вселенной Чингисхан, но построить не успел. Это сделал его сын Угедей. Великий хан Угедей расстарался, его мало волновало, как выглядит сам город, для Угедея главным был его дворец – огромный, построенный, чтобы поразить любого, туда попавшего, богато отделанный, он вполне подходил, чтобы произвести впечатление на послов и представителей покоренных стран.

Сам город делился на два района, в одном жили и торговали купцы, во втором делали полезные вещи ремесленники. Один район был богатым, второй рабочим. Но изделия второй части все равно попадали в первую, потому что ими тоже торговали на рынке Каракорума. Город очень быстро немыслимо разросся вширь, сначала потому, что Угедей распорядился, чтобы все братья, сыновья и племянники тоже построили себе дворцы вокруг его собственного, а потом и потому, что юрты тех, кто кормил, поил, убирал, одевал город, заполнили округу.

Разные люди принесли с собой разные обычаи и верования. Если с обычаями было строго, признавались только те, что не шли вразрез с монгольскими, то вера дозволялась всякая, часто даже в семьях муж и жена, отец и сын, родные братья были разной веры. И в ханской семье так: Гуюк христианин, а жена больше верила шаманам.

Великий хан Гуюк не любил Каракорум и свой дворец, ему куда милее жизнь в ставке, в юрте. Это его отец Великий хан Угедей постарался отстроить большой двор с дворцом, чтобы показывать мощь Монголии иностранным послам и купцам. Глупо, потому что мощь не в позолоте столбов или украшениях, которых во дворце немыслимое количество, а в монгольских туменах. Не будь туменов, не было бы и золота.

Гуюк не любил приемы, когда нужно было часами высиживать на ложе, поднятом высоко на помосте, и делать вид, что слушаешь монотонное бормотание толмача, повторяющего за послами их приветствия. Особенно он не мог терпеть приветствия владык южных стран, у которых сквозь лживое многословие трудно пробиться. Они хвалили и хвалили, но хан точно знал, что отвернись, и получишь нож в спину.

Даже находясь в Каракоруме, Гуюк предпочитал жить не в каменном мешке, пусть и искусно украшенном, а в большой юрте, поставленной рядом с ним. Великая хатун тоже поставила юрту, даже не одну – для себя и своих приближенных, среди которых иногда бывали весьма странные люди… Но такова уж Огуль-Гаймиш, ее не переделаешь, и она мать его сыновей. Покои хатун соединялись с большим дворцом переходом, в котором всегда дежурили верные нукеры, а потому проникнуть из дворца, где мог оказаться чужак, в личные покои невозможно.

Личные покои тоже построены ханом Угедеем, Огуль-Гаймиш только украсила их по своему вкусу. Гуюк пока ничего не строил, его мысли были заняты не тем. К чему что-то возводить, если не ясен исход противостояния с Бату? Сначала вопрос власти, а потом все остальное.

После глупого отказа Сорхахтани и неприятного разговора с женой Гуюк долго не размышлял, он поспешил выполнить то, о чем говорил Огуль-Гаймиш. Прежде чем уйти направо, то есть в сторону Бату, нужно разоружить тех, кто остается за спиной, никто не станет следить за волком, понимая, что позади тигр.

Сейчас хану было очень тяжело, он одинок. Он был одинок всегда, даже когда был жив отец, когда была жива мать, и при друзьях все равно одинок, и рядом с женой и сыновьями тоже. Хан хорошо знал, что им всем нужно, знал цену их словам, улыбкам, их советам. Знал, что отец не любил его, мать не желала отдавать власть, друзья вставали на его сторону, потому что это было выгодно. А вот настоящего друга, способного отдать за него жизнь, не потому что он хан, а потому что друг, какие были когда-то у Великого Потрясателя Вселенной, у Гуюка не было.

Но для себя он уже решил, что так и должно быть, тому, кто на вершине, всегда одиноко, там не место толпе, даже дружеской, не место и другу, власть – это всегда одиночество, хотя оно сильно разъедает душу, в ней становится холодно и пусто, и ничто уже не радует.

Действительно, когда-то он был молод и тщеславен, следил, чтобы его кони были лучше, всегда держал у своей юрты оседланного белого жеребца, не мог пройти и ста шагов своими ногами, считая это недостойным настоящего монгола. Старался, чтобы лучшим было все, ревниво наблюдая за братьями родными и особенно двоюродными. Потому было особенно обидно, когда на курултае джихангиром похода на запад был выбран не он, а проклятый Бату. Они ровесники, так что же заставило Субедея, этого одноглазого барса с отрубленной лапой, выбрать своим ставленником сына Джучи, а не сына Угедея? Что такое почувствовал или увидел Субедей?

Но Гуюк не смог усидеть дома, он отправился в поход вместе с остальными, надеясь, что Вечному Небу будет угодно вознести его, а не Бату, и бог войны Сульдэ решит помочь тоже ему. Может, так и было бы, не будь этих урусов. Бату нажаловался Великому хану, и тот в угоду племяннику решил наказать собственного сына. Сразу пошли разговоры: собственного ли? Великая хатун Туракина не смогла простить мужу новых сомнений и сплетен, Угедей вовремя отправился к своему отцу Потрясателю Вселенной.

Но и отдавать сыну власть мать тоже не торопилась. С трудом тогда удалось Гуюку все же собрать курултай и добиться выбора его ханом. Все считали, что это сделала Туракина. Пусть считают. Все согласились с таким выбором, кроме Бату. Хитрый хан не приехал на курултай, прекрасно понимая, что обратно не вернется. И своего представителя не прислал, чтобы подтвердить согласие с любым решением. Нет, он не возражал, но и не признавал. Что это за власть у Великого хана, если самый сильный из его ханов таковую не признает?

Как-то случилось, что все либо на стороне Бату, а Гуюк не сомневался, что Сорхахтани на той стороне, либо, как Огуль-Гаймиш, заняты своими делами. Для жены важнее то, что она чуть не потеряла возможность называться Великой хатун. Верно сообразила, что, став женой Великого хана, Сорхахтани обязательно стала бы и Великой хатун, потому что старше по возрасту, потому что сильнее, потому что ее куда больше любят, чем Огуль-Гаймиш.

Хан поморщился, об этом догадалась, а сообразить, что она Великая хатун, только пока он Великий хан, и что, не стань его, она тоже все потеряет, не смогла. Глупая Огуль-Гаймиш, никчемная. Сидит в своих покоях, выезжая только на прогулки, охоту или к шаманам, слушается их во всем. Гуюку не удалось заинтересовать жену своей верой, она не слушала священников-несториан, хотя и других не допускала к себе тоже. Только шаманы, только древняя вера в Вечное Небо и в дух Потрясателя Вселенной. Гуюк знал только одного такого верующего – Бату. Тот тоже никому не мешал, ни жене, ни сыну Сартаку стать христианами, ни брату Берке быть мусульманином, но сам верил только в силу Вечного Неба.

Но сейчас это только добавляло Гуюку злости, ишь ты какой ревнитель древних традиций, даже пьет в торжественных случаях из деревянной чаши деда, словно одному ему завещал Потрясатель Вселенной монголов. А сам кто? Сын выкормыша, ведь ни для кого не секрет, что Чингисхан просто из жалости к Борте признал чужого сына Джучи своим. Разве чета был Джучи и за ним его сыновья Орду-Ичен, Бату, Берке и Шейбани другим сыновьям и внукам Великого Чингиса? Правильно сделал когда-то Потрясатель Вселенной, что отдал этому улусу земли, расположенные направо, в стороне вечерних стран, там им и место. Пусть Бату правит своим улусом, пусть мучается, пытаясь снова и снова поставить на колени проклятых урусов.

Гуюк хорошо помнил урусутские леса, где из-за каждого куста могла вылететь смертоносная стрела, где пахло деревом и влагой, где не было родного запаха полыни. Он помнил города вечерних стран, которые сами жители считали богатыми, а Гуюку они казались нищими и грязными. Он не был в походе деда, когда тот покорял Мавераннахр, не видел богатейших городов этого благословенного оазиса, но видел привезенные оттуда золотые и серебряные изделия, прекрасно знал о несметных богатствах, доставшихся тогда монголам.

Но ни урусутские леса, ни оазисы Мавераннахра сейчас не манили Гуюка, хану была нужна Монголия и нужно, чтобы все признали его власть. Когда он справится с Бату (а Гуюк в этом не сомневался), он направит свои стопы на завоевание остального мира, только не пойдет на вечерние страны, пусть их крепко держит Берке, который встанет вместо Бату, сам он завоюет южные страны и бросит под копыта монгольских коней те земли, на которые не дошел великий дед.

Если для этого придется утопить в крови еще половину мира, не беда. Гуюк знал, что люди помнят только большое, причем больше зло, чем добро. И зло должно быть огромным, если просто подраться с кем-то или убить одного, станут ругать, назовут убийцей. Но если утопишь в крови половину мира, уничтожишь целые народы, то будут восхищаться и говорить о тебе с благоговейным страхом. Именно поэтому он не боялся даже столкнуть монголов между собой, вернее, прекрасно понимал, что у Бату не монголы, в его туменах настоящих монголов мало, этот хан привлек кипчаков, их сделал основой своего войска. Именно потому Бату не боится, что тумены могут не пойти против войска Великого хана, для кипчаков все, кто пришли с востока Джунгарскими воротами, уже враги, неважно, что их ведет чингисид. И местные племена тоже скорее встанут на сторону Бату, хотя бы потому, что он, как и они, будет воевать с Востоком.

Мысли хана ушли далеко от глупой жены, судьба Огуль-Гаймиш волновала его мало, сейчас было важнее быстро разоружить тумены Сорхахтани, и как только сойдет снег и появится возможность двигаться, не проваливаясь по колено в грязь, он направится к Джунгарским воротам. Пора брать власть над Бату, пришло время столкнуться двоюродным братьям.

Гуюк действительно занялся разоружением войск своей непокорной тетки.

Хан проснулся среди ночи, едва ни закричав, приснилось, что тогда в далеких вечерних странах не он оскорблял Бату, а джихангир его. Не они с Бури обещали побить Бату поленом, а он кричал Гуюку:

– Ты хан?! Ты пес шелудивый, ублюдок, рожденный от старого меркита! Твое место на помойке, а не на ханском помосте!

Гуюк в ответ пытался что-то кричать, но не мог, пытался добежать до проклятого соперника, дотянуться до него, но, как всегда бывает во сне, ноги не слушались, а лицо ненавистного Бату увеличивалось до невозможных размеров, и он снова хохотал.

Все было просто, об этом никто не вспоминал, боясь мести Туракины, но давно ходили слухи, что когда Чингисхан убил ее первого мужа, меркитского хана, и отдал Туракину своему сыну Угедею, та была уже тяжела. Значит, Гуюк не сын Угедея, может, потому и недолюбливал Угедей именно этого сына? Многое болтали, но первой заступилась за невестку разумная Борте, жена Потрясателя Вселенной Борте, она-то хорошо знала, что такое ходить долгие годы под подозрением, ее тоже часто попрекали, что родила своего первенца Джучи не от Темуджина. Разве женщина виновата, если мужчина не может ее защитить?

У Гуюка с Бату было нечто общее, у одного отец Джучи хотя и признан своим Великим Чингисханом, но так и остался чужим, значит, и Бату не чингисид. А Гуюк сам мог быть не чингисидом, если его отец не Угедей. Как ни странно, но это их не сдружило, а, наоборот, сделало врагами. Взаимная нелюбовь привела к тому, что теперь они готовы идти друг на дружку войной, столкнув монголов между собой.

– Эх! – Не сдержавшись, хан запустил чем-то попавшим под руку. Поняв, что это, на мгновение ужаснулся, это был висевший над ложем «брат хозяина» – маленький войлочный идол, у которого следовало просить защиты и помощи, а не обижать. Мало того, кукла, видно, попала в непрогоревший очаг, потому что запахло паленой шерстью, войлок быстро схватился, и теперь заплясали веселые язычки пламени, распространяя вонь.

В юрту сунулся стоявший на страже у самого входа кебтеул, тревожно огляделся, потянул носом.

Гуюк махнул рукой:

– Иди, все в порядке.

– Что-то горит?

– Пусть горит.

Гуюк успокаивал себя: к чему ему, христианину, бояться кукольных идолов? Если бы он верил, как Бату или вон как Огуль-Гаймиш, тогда да, а так надо просить защиты у господа, помолиться, и все пройдет. Но успокоиться и смирить свою злость, как всегда советовал священник, никак не удавалось, наоборот, его все больше разбирал гнев.

Ему намекали, что ханом сделала мать, что это стараниями Туракины его вознесли на белой кошме? Что ж, он, как волк в стае, готов доказать свою силу, готов перегрызть горло любому, кто еще усомнится в его праве на белую кошму. Он поставит этих заносчивых ублюдков на место! Бату признает его Великим ханом или умрет. Он будет убивать каждого, кто хоть на мгновение усомнится в его происхождении и его праве так называться! Будет их казнить! Ломать позвоночники! Резать! Рвать собственными зубами! Жечь, пока не останутся только покорные!

А Бату привяжет к хвосту поганой клячи и заставит протащить сквозь строй всех собранных вместе чингисидов, чтобы каждый, каждый плюнул в его ненавистную рожу! Кто не плюнет, последует за Бату!

Заснуть до самого рассвета не удалось, успокоиться тоже. Тяжелый осадок от сна, сгоревшего идола и собственной злости не исчез даже с первыми яркими лучами, он давил на сердце, давил на ум, поганил душу. Однако встать на колени и помолиться, как учил священник, тоже не хотелось. Наоборот, очень хотелось раздувать огонек этой ненависти, как иногда хочется расковырять ножом начавшую заживать рану, словно одной болью можно избавиться от другой.

Хатун была одета необычно: в мужскую одежду, только бохтаг на голове выдавал в ней замужнюю женщину. На коне держалась отменно, словно и родилась в седле. Я мысленно усмехнулась, вот оно, монгольское воспитание, талант не пропьешь. Огуль-Гаймиш цепко оглядела моего коня и меня саму, видно осталась довольна, хмыкнула и сделала знак, чтобы я тоже садилась. Так же внимательно наблюдала, как я птицей взлетела в седло (вот всегда любила этакий шик, в седло нельзя забираться, в него нельзя садиться, туда надо взлетать, как бы это ни было трудно), снова едва заметно дрогнули и без того насмешливые губы.

Она неслась вперед, не оборачиваясь, прекрасно понимая, что мы следом. Хатун, видно, ездила часто, потому что окрестности знала хорошо, чувствовала себя уверенно. Вообще-то это оказалось приятно: мчаться по степи, не оглядываясь на остальных, мне тоже понравилось. В караване такого не позволяли, особенно после убийства купца, по горам не поскачешь, а здесь можно, Великую хатун небось охраняют, значит, и меня тоже.

Ветер свистел в ушах и выжимал слезы из глаз, но я не отставала, вдруг она меня таким образом проверяет?

Наконец Огуль-Гаймиш замедлила бег своего коня, а потом и вовсе остановилась. Хатун оглянулась на меня, весело засмеявшись. Мы были вдвоем, остальные сильно отстали. Сделав знак, чтобы я подъехала ближе, она похвалила:

– А ты сильная! Ты не рождена в степном племени, но в седле держишься легко, значит, ты воин. Зачем ты здесь?

Меня не обыскали в этот раз, то есть у меня запросто могло быть оружие, охрана далеко, пока подъедет, я могла бы ее убить, но хатун не боялась. И я ответила вопросом на вопрос:

– Хатун, ты меня не боишься?

Несколько мгновений она просто смотрела, потом губы насмешливо дрогнули:

– Тебе нужна не я, тебе нужен Великий хан. Зачем? Убьют его и без тебя.

Я чуть не икнула от неожиданности.

– Наоборот, хочу предупредить, чтобы был осторожней.

Огуль-Гаймиш резко отвернулась, и без того узкие глаза превратились в щелочки, зло блеснув.

– Он хотел сделать Великой хатун Сорхахтани!

Вот оно что… хатун отравит мужа за то, что он решил жениться на ее сопернице? Я вдруг отчетливо поняла, что если вернусь с этой прогулки живой, то только чудом, и решила идти ва-банк.

– Но если его убьют, Великим ханом станет Бату.

Бровь красавицы приподнялась почти недоуменно:

– Нет! Бату останется в своих степях, а в Каракоруме править буду я!

Я вспомнила, что так и будет, Вятич рассказывал (к моему стыду, я не помнила этого из школьного курса истории), что Огуль-Гаймиш правила даже дольше самого Гуюка, пока Батыю не удалось продавить избрание Мунке. Но Мунке – сын Сорхахтани, и, кажется, именно он приказал казнить Огуль-Гаймиш. Ой-ой… вот это перипетии!

– Тебе нужно опасаться Мунке…

И снова глаза красавицы блеснули:

– Не Мунке, а Сорхахтани.

Меня уже заботила другая мысль: значит, ей самой выгодна смерть Гуюка, не она ли отравит? Ну и бабы в этом Каракоруме.

Но к нам уже приближались остальные всадники, их было слышно за спиной, разговор пора заканчивать.

– Ты убьешь Гуюка?

А что, если это последний вопрос в моей жизни?

– Зачем, у него и без меня друзей хватит.

– Друзей?

– Да, предают друзья, враг он и есть враг, его видно издалека, а тайными врагами могут быть только друзья. Многим выгодна смерть Гуюка, я не буду защищать, и ты не вмешивайся. Если жить хочешь.

Жить я очень хотела и подумала, что если уж жена не мешает, то чего я полезу? Может, уже хватит вмешиваться в чужую историю? В конце концов, я для чего сюда отправлена? Чтобы покончить с Гуюком. Если это сделают без меня, то к чему рисковать своей шкурой?

– Почему ты предупреждаешь меня?

Сопровождающие были уже совсем рядом, хатун снова насмешливо сверкнула глазами:

– Потому что ты хорошо держишься в седле!

Последние слова она уже договаривала вполоборота, делая знак остальным, чтобы следовали за нами.

– Смотри, как красиво! – Ее рука с кнутом, зажатым в кулаке, обвела вокруг.

Я согласилась, но только из вежливости, вокруг была степь с оврагами и какой-то горушкой на горизонте.

– Нет, ты больше любишь лес, ты не в степи родилась!

И снова скачка, но на сей раз хатун не стала меня дожидаться, она подпустила к себе сопровождающих и, практически не обращая внимания на мою скромную особу, направилась обратно к своему дворцу. Остальные тоже старательно не обращали внимания на «эту уруску».

Ну и что мне делать? На всякий случай я доехала до дворца, но поскольку внутрь не пригласили, отправилась восвояси. Никто не задержал. А что, если они потом обвинят в неуважении к Великой хатун? Они вполне могут…

На подъезде к караван-сараю меня встречала Сильвия. Я метнулась к подруге:

– Что случилось?!

– С тобой?

– Почему ты здесь?

– Тебя встречаю.

Я с трудом выдохнула.

– Зачем, Сильвия?

– Беспокоилась.

Рынок Каракорума похож и не похож на самаркандский базар одновременно. Здесь тоже многоязычие, пестрая толпа, гвалт, рев верблюдов, ржание, блеянье, самые разные запахи, звуки, цвета… Но он какой-то весь с оглядкой на дворец, что ли?

Как и везде, базар – центр общения, здесь можно встретить кого угодно.

Здесь мы встретили (хотя уже через пару минут у меня создалось впечатление, что это нас встретили) христианского священника. Он осенил нас с Сильвией большим серебряным крестом и, видно, ожидал, что подойдем к ручке, а потому был неприятно поражен, что делать этого не стали.

– Дочери мои, почему не вижу вас в стенах храма?

Едва ни ляпнув «чего я там забыла», я принялась валять дурочку:

– Какого храма?

– Христианского, – ничуть не смутился тот.

Сильвия немедленно пнула меня в бок:

– Чего он хочет-то?

Разговор шел по-монгольски, потому подруга не понимала, но необходимость перевести ей избавила меня от ответа на поставленный вопрос.

– Он интересуется, почему мы не ходим в его храм.

Сильвия фыркнула:

– Чего я там забыла? Я в храме бываю два раза в год: на Рождество и на Пасху!

Вообще-то это звучало странно из уст человека, намеревавшегося вступить в рыцарский орден. Я знала рассказы Вятича о строгих постах и многих часах молитв в ордене. А подруга действительно не слишком утруждала себя ни тем ни другим, что-то я не помню вообще ничего на эту тему… Боюсь, с таким религиозным рвением Сильвии даже головы убитого дракона окажется мало для посвящения в рыцари.

Но сейчас важнее было другое: священник понял мои слова и ответ подруги, он чуть усмехнулся:

– Посещать храм нужно не дважды в год, а каждый день.

Теперь не понимал Карим, пришлось переводить ему. Интересно, кто у кого переводчик, в последнее время таковой являюсь я, то и дело перевожу Кариму от Сильвии, а Сильвии от Карима.

– А мы в другую ходим! – заявила Сильвия и потащила меня в сторону.

Глаза священника внимательно следили за нами. Неприятный взгляд…

Вот еще такого надзора нам здесь не хватало!

– Карим, ты какой веры?

– Крещеный.

– Дяденька спрашивал, почему мы к нему в церковь не ходим? Ты почему не ходишь?

– Не знаю, не до того было…

– А надо бы, – вздохнула я. – Только вот к этому мне совсем не хочется.

– Здесь две церкви, надо узнать, в какой он, и ходить во вторую, – нашла гениальный выход моя подруга.

– Если я не ошибаюсь, то здесь много христиан несторианского толка. Это ближе к православию.

– Развели всяких «славиев», – проворчала рыцарша.

Мы поступили, как предложила Сильвия. Через пару дней она объявила, что тот противный священник в церкви, что слева, значит, нам в правую. Интересно, что я там буду делать, я же ничего не понимаю? Но особенно волноваться не пришлось, таких непонимающих оказалось пруд пруди, да и особого рвения мы все равно не проявляли.

За нами была установлена тотальная слежка, это обнаружилось довольно легко и было очень неприятно. Когда за каждым твои шагом, за каждым походом на базар следят внимательные глаза, становится не по себе, сначала я бодренько шутила, мол, надо же, какой эскорт, как у важной особы, потом почти сникла. Ясно, что при таком раскладе никто ничего сделать мне не даст, ни убить хана, ни наоборот, предупредить об опасности я не смогу. И зачем тогда я здесь? Ненавижу роль елочной игрушки, висеть для всеобщего обозрения не для меня.

Услышав такое рассуждение, Сильвия вытаращила на меня глаза:

– Тебе угрожает виселица?!

– Тьфу на тебя! С ума сошла? Просто терпеть не могу ничего не делать неделями. Хоть бы уж зима скорей закончилась!

Пару раз с нашим почетным эскортом Сильвия разбиралась самостоятельно, то есть попросту била. Пару раз били ее. На вопрос о том, что за синяк под глазом, только огрызнулась:

– Даме дорогу не уступили?

– Живы остались?

Подруга хохотнула:

– Но запомнят надолго.

Это произошло, пока я лежала больной. Простыла и больше недели температурила и «бухала» так, что спать не мог весь караван-сарай. Конечно, меня всякими народными средствами быстро поставили на ноги, но пролежать две недели под кучей одел и меховых шуб пришлось.

Жизнь была странной, мы словно чего-то ждали и маялись от безделья. В караван-сарае было полно народа, несмотря на жгучие морозы, то и дело откуда-то приезжали купцы, привозили товары. Конечно, торговля в основном шла продуктовая и скотом, просто при минус тридцати и ниже не слишком посидишь с разложенным товаром, это не Самарканд.

Холодно было ужасно, а еще донимал ветер, из-за него казалось, что мороз много сильнее. В город привозили огромные возы красного ивняка для отопления, но все равно было холодно и потому противно. Разве можно натопить веточками и кизяками? Постепенно холод проникал в само нутро, я стала вспоминать блокаду Ленинграда, выходить никуда не хотелось, было одно желание: сесть у очага, закутавшись, и сидеть.

А ведь зима только начиналась, я растение теплолюбивое, мне температура ниже плюс двадцати в помещении уже некомфортна, я просто вымерзну, погибну, как мамонты… Хотя они, наверное, не из-за холода погибли.

Почетная пленница

Помощь пришла, откуда не ждали.

Первая новость для меня была не слишком хорошей: Гуюк собирался отбыть из Каракорума в объезд своего улуса. Нашел время! Я прекрасно понимала, что это для хана очень опасно, но отправиться за ним вроде по делам, чтобы где-то перехватить и предупредить, тоже не могла.

А Великая хатун распорядилась: находиться в Каракоруме, пока она не разрешит уехать. Я даже ахнула, вот ведь дрянь! Нарочно оставляет меня при себе, когда Гуюк уезжает, чтобы я не смогла его предупредить. Но я уже поняла, что просто не в силах помешать убить хана, а потому дергаться перестала. Теперь главным было осторожно пересидеть самой и выбраться из этого змеиного логова живой.

Мало того, Огуль-Гаймиш пожелала, чтобы я жила у нее!

– Как это?

– Тебе выделят отдельную юрту рядом с юртой хатун.

Во дела…

– Но я не одна.

– Кто еще с тобой?

Советник мог бы и не спрашивать, боюсь, что они уже знали биографию Сильвии лучше, чем я свою собственную. Их скорее интересовало, кого я считаю своими людьми, а кто просто прибился по пути. Я почувствовала возможность избавиться от Анюты и даже обрадовалась.

– Со мной подруга Сильвия и толмач Карим.

Советник уставился на меня долгим изучающим взглядом. Ха, дорогой мой, нечего меня буравить, я не такие взгляды видела!

Попробовал бы врать преподавателю, когда тот на экзамене в ответ на очевидную глупость напоминает, что на лекции говорил с точностью до наоборот, и если я не помню, значит, просто не посещала занятия. Тогда я, честно глядя в глаза, ахала, мол, не может быть, так вы это имели в виду?! Я действительно не поняла, думала, что вы говорите, как не надо… Ах, простите, в следующий раз буду внимательней…

Или когда зловредный доцент Маштаков, у которого был пунктик по поводу посещаемости, ехидно интересовался, как часто я бывала на его лекциях. Получив в ответ честное-пречестное заявление, что практически на всех, он глядел взглядом голодного удава и хмыкал, мол, как же не заметил столь эффектную особу? Я прижимала руки к груди и вдохновенно шептала:

– Как вы наблюдательны, профессор! Столь эффектной я стала только вчера. Перекрасилась и посетила косметолога. Все твердят, что не узнать. Вы и правда считаете, что мне идет? Редко кто из мужчин способен оценить…

Доцент, которого незаслуженно назвали профессором да еще и наблюдательным, уличать меня во лжи был уже не способен…

Так мне ли теряться перед каким-то советником, пусть и Великой хатун? Ни-ни, выдержим!

– Зачем тебе толмач, ты хорошо говоришь по-монгольски?

– Он знает много языков, не только ваш.

– Тебе будут поставлены две юрты. А вторая женщина?

Ага, прокололся!

– Она просто ехала вместе с нами.

Глаза советника на миг стали насмешливыми:

– А брат?

Вот черт, чуть не прокололась сама! Как могла сестра забыть о брате?

– Ты спросил, кто приехал со мной, я ответила. Брат может жить с толмачом вместе.

В ответ кивок:

– Юрты поставят сегодня. Тот, кого ты называешь своим братом, пока останется в мастерских, там много работы.

Я чуть не возникла по поводу «называешь своим братом», но, встретившись взглядом с советником, поняла, что лучше не рисковать, и свои глаза опустила.

Вот так, они все решили без меня, вернее, за меня. И не возразишь, Карим верно сказал по поводу охраны, здесь ни к чему охранять, никуда не удерешь. Ладно, подчинимся, все равно зима на дворе, до весны куда я денусь?

Как и следовало ожидать, у Анюты случилась истерика, она вопила, что я ее заманила в Каракорум и бросила на съедение диким зверям! В другое время я бы в ответ наорала на нее, а сейчас вдруг зло сощурила глаза:

– Это кто дикие звери, монголы? Сказать им, как ты их зовешь?

Анюта откровенно испугалась, в глазах метнулся ужас, самых разных казней и убийств мы уже насмотрелись вдоволь. Я могла бы напомнить, что никто ее сюда не тащил, я от самого Сарайджука пыталась вернуть бездельницу домой, постоянно предлагая то деньги, то попутчиков, а чаще и то и другое. Сама же тащилась через просторы Евразии, вцепившись в меня, как клещ.

Могла бы, но не напомнила, просто швырнула на ее постель кошель с деньгами и подхватила свои вещички, коих было совсем немного.

– Сильвия, а ты со мной. Если хочешь, конечно.

Подруга только кивнула, собирая оружие. Провожал нас взгляд, полный ненависти. Ну вот нормально, кто ее звал с собой или заставлял ехать? А теперь я же еще и виновата. Карим, как всегда, прав, надо было вытурить Анюту еще в Сарайджуке, и все!

Две юрты, поставленные для нас, были небольшими, но вполне уютными. Оставался вопрос, как мы вообще будем жить, надо же что-то есть, чем-то топить очаг, куда-то ходить за водой… в караван-сарае это все делали слуги, а здесь? Нет, я могла принести воды и сама, думаю, Сильвия тоже, но надо разузнать, где ее брать… И про все остальное тоже.

Но оказалось, что ничего не нужно, кроме юрт, нам предоставили и целый штат слуг, которые озаботились всем. С чего это такая щедрость со стороны Огуль-Гаймиш? Неужели она меня боится? Но кто я против нее, так, мелочь, которую можно прибить, как таракана тапкой. Никогда не била тараканов тапками, но знаю, что можно.

Монгольские юрты различаются только богатством отделки, планировка у них у всех одна. Посередине очаг, чтобы дым вытягивало вверх в дыру, напротив входа лицом на юг хозяйское место, над ним разные куколки, обозначающие божков, слева «гостевая» половина, справа – женская, «кухонная». У нас все отличалось отсутствием божков и дополнительной занавеской у входа.

Мы к планировке уже привыкли, как себя вести в юрте, знали, потому обжились быстро. В юрте, кстати, теплее, чем в каменных домах, которые кизяками не обогреть. Только дымом все равно пахло, а обычно пахло, вернее, воняло еще и старым салом, пригоревшим мясом, потом и еще много какой дрянью. В обычных юртах столбы внутри завешены чем попало, наши холодильники и кладовые у них посреди юрты на столбах, часто рядом по нашим понятиям несовместимое – кожа и вяленое мясо…

Конечно, в собственной юрте мы внесли кое-какие изменения, божки у нас не висели, и салом не воняло, а еще посуда мылась после каждого употребления, но в основном степной быт уже был привычен.

Интересным моментом оказалось отопление. В самом дворце оно было на высшем уровне. Раньше, глядя на огромное здание, я пыталась представить себе, какой там-то стоит дубняк, ведь если не отопить небольшой караван-сарай, то эту махину тем более. Небось сосульки с потока и наледь на полу.

Но во дворце оказалось очень тепло. И самым интересным лично для меня были… теплые полы! Оказывается, топили внизу, в подвале, а теплый воздух, то есть дым, прежде чем выйти на улицу, проходил под полом, нагревая его довольно основательно. Вот тебе и монголы! А я все посмеивалась над выстуженными каменными коробками посреди степи. Век живи, век учись.

Такая же «труба» проходила и под местом, где стояла наша юрта. Из очага дым вытягивался в верхнее отверстие, а вот под ногами приятное тепло от чужого дыма. Теперь я перестала мерзнуть и была согласна посидеть до весны. Но не дольше!

Зря я думала, что переезд на территорию дворца принесет нам спокойствие, проблемы и неприятности только начинались. Исходили они не от хатун, или, во всяком случае, так казалось.

Кому-то в Каракоруме мы очень мешали. Этот кто-то знал о каждом нашем шаге, каждой встрече. Хотя какие шаги и встречи, если я полмесяца проболела, а потом мы переехали на территорию дворца?

На рынок ходили редко, в церковь тоже. Я попыталась еще раз встретиться с Сорхахтани-беги, может, гонец от хана все же добрался? Но хатун явно боялась встреч со мной, она вежливо, но твердо отказала. Я что, персона нон грата? Тогда защита дворцовой стражи совсем не помешает.

Сорхахтани трусила, зато я дважды встречалась с Огуль-Гаймиш. Великая хатун вела себя несколько странновато, она словно хотела мне что-то сказать, но не решалась. Того противного типа рядом не было, а служанки у хатун, как я убедилась, глухие. Выяснилось это нечаянно, я что-то попыталась объяснить одной такой, она не отреагировала, сначала я решила, что это простое пренебрежение мной как чужестранкой, но хатун весело рассмеялась, а девушки тоже не отреагировали. Зато подчинялись малейшему знаку рукой. Все просто: щелчок, указательный палец вперед, и через мгновение все сделано.

Второй раз мы пришли с Сильвией, хотя на подруге не было боевых лат, да и одеяние поскромнее, Огуль-Гаймиш разглядывала ее совершенно откровенно, действительно как игрушку, висящую на ветке. Удовлетворив любопытство, хмыкнула, и было непонятно, понравилось или нет.

Но Сильвия ответила тем же. Она тоже вперилась в хатун и оценивающе изучала ее бохтаг, а потом фигуру в огромном бесформенном халате. Не знаю, как Сильвия хатун, а сама Огуль-Гаймиш моей подруге понравилось не очень, она-то хмыкнула весьма скептически. Никакие попытки незаметно дернуть рыцаршу за рукав или отвлечь чем-то другим не помогали, пока не удовлетворила свое любопытство, не успокоилась. Я вообще испугалась, что она отправится в обход, чтобы разглядеть хатун и со спины. Обошлось, хватило фасада.

Вообще, я еще со времени пути в Каракорум заметила, что Сильвия ведет себя с любопытствующими тремя способами: она либо напрочь не замечает, если считает ниже своего достоинства, либо бьет, если уж сильно достают, либо вот так разглядывает в ответ. Самое интересное, что терпят.

Стерпела и хатун, она даже беспокойно оглянулась, словно ища поддержки. Пришлось ободрить взглядом, мол, ничего, выглядишь нормально. И смех и грех, Сильвии удалось смутить Великую хатун, известную своей насмешливостью!

Дома, то есть в юрте, когда мы остались одни, Сильвия объявила:

– Ничего тетка. Только как бы не перемудрила, сама же может в ловушку попасть.

– Ты о чем?

– Зря ее глупой считают, она хитрая, она, Настя, такая хитрая, что ужас. Только большие хитрецы сами себя и губят.

Я вспомнила судьбу Огуль-Гаймиш. Если изменить ничего не удастся и Гуюка отравят, то править будет она, а потом ее не просто убьют, а как-то жестоко. Выходит, Сильвия права – перемудрит. Стало даже жаль насмешливую хатун, спасшую нас от вымерзания.

– Как ее предупредить?

– Не вмешивайся, не твое дело. Ты брата нашла, придет весна – и отправимся домой.

Чем занималась в Каракоруме сама Сильвия, я не знала. Уходить из дома она повадилась, когда я болела, но с переездом в дворцовый комплекс своих новых привычек не изменила. Объяснять, где бывает, не собиралась, да я и не настаивала, мне же не нравится, когда присматривают. Только как она без знания языка?

Я подозревала, что Сильвия ходит в храм, причем тот, где вел службу тот приставучий священник. Ладно, ей же надо посвящаться в рыцари. В конце концов, это ее дело, ходить или не ходить. Карим тоже частенько расхаживал по Каракоруму, но с тем понятно, у него в каждой деревне по десятку знакомых, с кем-то встречался на караванной тропе, с кем-то находились общие знакомые…

Вот и получалось, что домоседами оказались только мы с Судилой, который почти не вставал с ложа в их с Каримом юрте. Парню, видно, отбили все внутренности, правда, он утверждал, что это давно, потому что был непокорным, не желал делать кольчуги для монголов. Мы прекрасно понимали, что он не выживет, но помочь ничем не могли.

Так и зимовали: Сильвия с Каримом – где-то болтаясь, Судила – лежа пластом, Анюта, кстати, став хозяйкой того самого караван-сарая, где мы ее оставили (она умудрилась охмурить хозяина-вдовца и заняла место его супруги), а я большей частью в философских размышлениях о смысле бытия и о том, какого черта меня занесло в этакую даль, если сделать все равно ничего нельзя?

Но оказалось, что, даже почти не выходя из юрты, я для кого-то представляла угрозу, да еще и такую, что меня стоило отправить на тот свет.

Выяснилось это случайно. Этот разговор не предназначался для чужих ушей, но я все же услышала…

На территории дворцового комплекса немало местечек, куда не ступает нога стражника. Там можно пройти незамеченным и даже попасть в сам дворец. Не знаю, почему это неизвестно охране или хатун, но убеждаться в таких вещах не слишком приятно.

Разговаривали двое. Причем говорили… обо мне. Но сначала о себе:

– Ты не та, за которую себя выдаешь.

– Ты тоже.

Голоса мужские, а речь шла о женщинах, по крайней мере одна из них, судя по обращению, точно баба. Нормально…

Но дальше хуже:

– Не трогай Настю.

– Пусть уйдет в сторону и не путается под ногами.

– Она будет делать то, зачем приехала.

– Тогда умрет.

– Если тронешь Настю, будешь иметь дело со мной!

Я буквально отползла на цыпочках, затаив дыхание. Это что?! Вряд ли в Каракоруме сотня Насть, к тому же во все подряд вмешивающихся, боюсь, что таковая я одна. Это меня обещали убить?! Кто? И кто защитник? Стало по-настоящему жутко, я одна (не считать же серьезной защитой мало что понимающую по-монгольски и буйную Сильвию) очень далеко от дома, среди чужих людей, и мне угрожает смертельная опасность.

Но я, видно, все же шумнула, или меня учуяли, потому что разговор немедленно прекратился, и стало слышно, как те двое поспешно удаляются. Вместе или врозь, не знаю, но можно быть уверенной, что их там нет. Я обругала себя на чем свет стоит, неужели нельзя было послушать, чтобы понять, кому принадлежат голоса. Оба голоса мне смутно кого-то напоминали, особенно голос защитника, они были искажены, словно пробивались через что-то. Господи, кошмар-то какой!

Это уже не композитор Глюк, а его однофамилец из серии «спасайся, кто может, инопланетяне в городе!».

Я никому ничего говорить не стала, незачем беспокоить остальных. Сильвия так вообще могла начать расследование или бушевать по поводу ненадлежащей охраны столь ценной особы, как моя. Сама она, на удивление, ничего не боялась, даже ходить в темноте по улицам Каракорума или закоулкам дворца.

От Великой хатун пришло приглашение… на охоту. Забеспокоились и Карим, и Сильвия. Но отказаться я не могла, это не принято.

Охота предстояла с ловчими птицами. Я слабо представляла, что это такое, помнила, что с головок птиц снимают колпачки и выпускают, чтобы те сбили птицу в воздухе.

– А лук со стрелами брать нужно?

Приставленный ко мне советник кивнул:

– Да, если хатун умеет стрелять.

– Умеет.

– А на кого мы охотиться будем?

Я вдруг сообразила, что птиц сейчас нет, они в теплых краях.

– На волков.

– На кого?!

Они что, надо мной издеваются? Сокол против волка?

– Почему сокол? Не сокол, беркут, они волка и лису хорошо берут. Госпожа когда-нибудь охотилась с беркутом?

Хотелось сказать, что я и с воробьем не охотилась. Чтобы пресечь ненужные расспросы, заявила прямо:

– Я охотилась только с луком и стрелами.

Советник кивнул:

– Завтра госпожа увидит другую охоту.

Неожиданно влезла Сильвия:

– Спроси, может, мне тоже можно?

Советник был такой просьбой удивлен, но обещал спросить:

– Пусть твоя подруга будет готова завтра, если ей разрешат, то поедет.

Сильвия была готова с рассветом. Я поставила только одно условие: никаких поисков драконов, они здесь не водятся! Подруга с пониманием кивнула:

– Мы убьем дракона на обратном пути.

Пришлось согласиться. Вообще, оказалось, что Сильвия хорошо понимает серьезность нашего положения, за все время пребывания в Каракоруме особых проблем с ней я не видела, даже Анюта доставляла неприятностей куда больше.

Охотиться в декабре, когда дико холодно, может, и не положено, но прикажет Великая хатун идти на слонов, которых в Монголии нет, пойдешь и на слонов. Так и мы с Сильвией принялись готовиться к охоте с беркутом на волка. Волк не дракон, но оказалось, что с птицей на хищников Сильвия тоже не ходила. Ладно, завтра «будем поглядеть».

Утром привезли разрешение ехать и Сильвии тоже.

Огуль-Гаймиш вышла из своих покоев не в духе. Мрачно оглядела нас с Сильвией и приказала дать нам нормальных лошадей. Пришлось пересесть на монгольских коротконогих. Я-то еще ничего, а вот Сильвия смотрелась просто смешно, ее ноги только что не скребли по земле, во всяком случае, лошадь казалась под моей подругой даже не просто пони, а пони-карликом. Но на безрыбье и теща человек, как говаривал один мой знакомый по имени Вятич…

Беркутчи (я уже знала, что они называются так) везли беркутов. В отличие от сокола, беркут – птица крупная, наверное, потому с ним и выехали на волка. И все равно я не понимала, как может вот эта птица поднять в воздух волка? Спрашивать не хотелось, хатун не в духе, остальные тоже молчали.

Ехали долго и медленно. Долго потому, что медленно, а медленно, потому что лошади монгольские. Зато они как-то не проваливались в снег и семенили вполне приемлемо, не вихляя и не делая рывков. Собак с нами не было, особого вооружения у охотников тоже. Неужели волков действительно будут бить только птицы?

Наконец остановились на высоком холме, с которого округа просматривалась довольно хорошо, к хатун подъехал один из беркутчи и показал в сторону. Сначала против солнца не было видно ничего, потом на снегу мелькнула тень, и постепенно вырисовался силуэт какого-то зверя. Огуль-Гаймиш кивнула, все четыре беркутчи выстроились со своими конями в ряд.

Зверь подбежал ближе, стало понятно, что это лиса.

– Пошел, пошел!

Вообще-то я считала, что охотой должен командовать кто-то вроде главного беркутчи, но здесь явно распоряжалась Огуль-Гаймиш. Охотилась часто или просто они ее боялись?

Но почти сразу я об этих вопросах забыла, потому что на равнине перед холмом разворачивалось интересное действие. Беркут понесся к лисице пущенной стрелой, она успела пару раз оглянуться на птицу, нервно дернулась, но третья попытка повернуть голову в сторону беркута стоила рыжей хищнице жизни. Беркут вцепился ей в морду и они покатились единым клубком. Продолжалось это недолго, почти сразу беркутчи, а за ними и мы погнали своих лошадей в низину. Когда подъехали, беркут уже уверенно портил морду лисе, вырывая из ее головы куски мяса.

Беркутчи, выпустивший эту птицу, присел рядом, подставив руку в большущей рукавице с зажатым в кисти куском мяса, и принялся деловито подсовывать этот кусок беркуту, а саму руку подставлять под его когти. Ясно, переманивал к себе, отвлекая от лисы. Птица действительно переключилась на это мясо и отпустила поверженного хищника. Лисья морда была разодрана в кровь, остальная шкура цела.

Понаблюдав, как беркута снова посадили на перчатку, а его добычу прикрепили к седлу, мы отправились дальше. Со следующего холма увидели волка. Матерый такой волчище, даже больше того, от которого я спасла куланчика, едва не попав в плен сама. Беркутчи остановились, прикидывая, в какую сторону побежит хищник. Мы все напряглись в ожидании. Волк повернул в нашу сторону.

Я завороженно смотрела на беркутчи, вот сейчас они снимут колпачок с головы одной из птиц, отпустят ремешки, которыми держат ее на руке, не позволяя взлететь до времени, и начнется погоня хищной птицы за хищным зверем, а потом схватка. Словно чувствуя общую напряженность, хотя и ничего под колпачками не видели, беркуты тоже заволновались, они поворачивали головы в разные стороны, наверное, прислушиваясь, и перетаптывались на руках у беркутчи.

Огуль-Гаймиш неожиданно обернулась ко мне и, кивнув на беркута, хищно блеснула глазами:

– Хочешь?

Я обомлела. Мне предлагали беркута? Но я же не беркутчи, как я могу? Что-то дернуло меня кивнуть:

– Да.

Беркутчи передал мне птицу вместе с рукавицей. Держать на весу оказалось тяжело, беркут весил как пара учебных мечей, то есть килограмма четыре, причем посадили мне его на левую руку. Хорошо, что я левша и рука тренированная. Птица беспокойно перебрала лапами, почувствовав чужака, острые когти заметно впились даже сквозь толстую кожаную рукавицу. Но было терпимо, и я принялась тихонько уговаривать беркута:

– Спокойно, спокойно… сейчас снимем тебе колпачок, полетишь ловить волка. Здоровенного такого волчару…

Хатун скомандовала: «Вперед!» и первой тронула коня. Волк огибал холм, словно нарочно направляясь к удобному для нашей охоты месту. Ехать, держа беркута на поднятой руке, а второй еще и правя лошадью, было совсем непросто, я поняла, что долго не выдержу, но долго и не понадобилось. Волк был виден во всей своей красе, и вот теперь я поняла, что совсем не хочу снимать колпачок с головы своей птицы. Волчара был в несколько раз больше моего беркута.

Беспокойно оглянувшись, я поняла, что так и есть, мой беркут самый маленький и, видно, молодой среди остальных. Потом оказалось, что так и есть, это было видно по белым перьям на внутренней части крыльев, но я-то откуда знала.

Огуль-Гаймиш снова показала хищные зубки в ухмылке:

– Выпускай.

Я нутром почувствовала угрозу, беркут не справится, а виноватой окажусь я? Замотала головой:

– Хатун, волк слишком большой, ему не справиться.

– Давай! – взвизгнула Огуль-Гаймиш. – Уйдет ведь!

Эх, жаль птицу… я сдернула колпачок с его головы и, прошептав: «Давай, милый!», отпустила веревку. Беркут взмыл вверх.

Когда он расправил крылья, залюбовались все, красота неописуемая: над нами парила роскошная птица, размах крыльев которой метра два, на фоне белого хвоста с темной каймой выделялись желтые лапы с привязанными к ним жгутами прочной кожи, белые пятна на раскрытых крыльях только подчеркивали их размах и красоту выделявшихся на фоне голубого неба контуров отдельных перьев. Беркутчи даже языками зацокали, настолько хороша была птица.

Но любовались мы недолго, беркут увидел свою добычу и спикировал вниз. Хатун завизжала как резаная, но я не обращала на нее внимания, приподнявшись в стременах и вытянувшись в сторону «моего» беркута. Даже мне было ясно, что волк слишком велик для молодой птицы, ей не справиться. Он обернулся, видно, понял, что против него молодняк, а потому при первой атаке умудрился ловко увернуться. Визг хатун по силе превысил рев реактивного двигателя, у меня даже уши заложило.

На равнине сцепились беркут с волком. Птица сумела-таки впиться когтями в волчью морду, но хищник не желал погибать в одиночку, он опустил морду вниз и теперь трепал беркута мощными лапами. Мелькнула мысль, что он просто переломает беркуту перья… Наверное, так и было, но тут я услышала еще одну команду Огуль-Гаймиш:

– Давай!

Второй беркут взмыл ввысь. Он не стал долго приглядываться и уже через мгновение налетел на хищника сзади. Теперь волка трепали два беркута, и он крутился, как уж на сковородке. В общей свалке и поднятой снежной круговерти было непонятно, что там происходит, но мы уже безо всякой команды мчались к месту битвы.

Пока подъехали, птицы добили волка, причем оба сидели на нем, расклевывая каждый свое – мой беркут клевал окровавленную морду, а второй пытался вырвать кусок из бока.

Беркутчи протянул мне кусок мяса:

– Зажми в кулаке и подставь руку беркуту, чтобы пересел к тебе. Только осторожно.

Беркутчи второй птицы уже спешился, чтобы сделать это. Я внимательно посмотрела и поступила так же. Нельзя сказать, что беркут сразу повелся на такой обман, его пришлось даже чуть подтолкнуть на мою руку, но почти сразу я поняла, что птице просто больно перебирать лапами, волк все же повредил беркута, перья были в крови. Не удержавшись, я погладила птицу по голове:

– Ты молодец, ты большой молодец.

Беркут что-то проворчал, не отвлекаясь от трапезы.

Огуль-Гаймиш тоже спешилась и подошла ко мне:

– Не испугалась?

– Волк ему лапу повредил, кажется.

Пусть только попробует сказать, что это я виновата! Она сама заставила меня выпустить молодого беркута на матерого волка.

– Покажи беркутчи.

Тот уже смотрел сам, потрогал, беркуту, видно, было больно, заволновался, но, почувствовав знакомые руки, успокоился.

– Нет, только порвал, заживет.

– Это теперь твой беркут.

– Мой?! Что я с ним делать буду?

Хатун расхохоталась:

– Что делать? Охотиться! И шкура волка твоя.

Она пошла к своей лошади, больше не обращая на меня внимания. Беркутчи осторожно предложил:

– Хатун, я заберу птицу?

Я кивнула. В московской жизни у меня была машина, в этой в Волкове коза, а теперь вот охотничий беркут. Интересно, чем еще меня одарит жизнь?

– Вам его принесем сегодня, только лапу залечим…

Было видно, что беркутчи очень жалко отдавать красавца такой вот бестолочи, но воля Великой хатун – закон.

– Я сама с ним не справлюсь, мне нужна помощь.

Он явно обрадовался:

– Я помогу, если нужно, всегда буду с ним, а вам привезу на охоту. Его можно оставить жить на прежнем месте, только надо приходить к нему и иногда вывозить, чтобы не забыл голос и руку.

Беркут, уже доевший свое мясо и сидевший под колпачком, внимательно прислушивался. Я погладила его по голове и зашептала на ушко:

– Теперь ты мой, мы с тобой друзья. Ты был большим молодцом сегодня.

Птица чуть переступила лапами, но не нервно, а словно от удовольствия. Беркутчи тоже был доволен, его оставляли при птице, и я не собиралась издеваться над его любимым детищем.

– Тебе подарили эту птицу?

Только тут я вспомнила о Сильвии, которая до сих пор молча наблюдала всю сцену. Как я могла забыть о подруге?! Так увлеклась охотой, что потеряла из вида Сильвию. Она же не понимает монгольского!

– Прости, Сильвия, я увлеклась. Да, мне подарили беркута. Он ранен, волк лапу порвал.

Подруга оглядела округу со вздохом:

– Здесь не водятся драконы, но охота мне понравилась.

Я рассмеялась, она неисправима! Хорошо хоть не поинтересовалась, охотятся ли беркуты на драконов.

Но волка уже привязали к седлу моей лошади, пора отправляться. Хатун скомандовала вообще возвращаться. Я смотрела на окровавленную морду здоровенного зверя, его выклеванный глаз и, как идиотка, гордилась, что это сделал мой беркут!

– Вы не должны были допустить, чтобы она оказалась так близко к Великой хатун!

– Как этого можно было избежать?

– Скомпрометировали бы как-то… Теперь у нее есть возможность влиять на глупую Огуль-Гаймиш.

– Вы зря считаете ее глупой, она куда хитрее даже Сорхахтани.

– Но чем она нам может помешать?

– Хан не дал ответ. Если он выберет то, что нужно нам, уничтожать его ни к чему.

Со стороны могло показаться, что два человека, объединенные одним духовным порывом, истово молятся рядышком. Только внимательное ухо могло разобрать среди фраз на латыни совсем другие, вот эти тайные, не предназначенные для чужих ушей. Но ни наблюдать, ни подслушивать было некому, они были только вдвоем.

Хатун относилась ко мне довольно хорошо, теперь она стала вызывать меня просто для бесед и расспросов о том, как живут женщины на Руси. Как же меня подмывало рассказать, как живут женщины в России!

Насмешница Огуль-Гаймиш передергивала все мной сказанное, мы смеялись, но стоило зайти разговору о взаимоотношениях между Гуюком и Бату или о будущем, она либо замыкалась, прекращая беседу, либо переводила разговор на другое. Иногда присутствовал тот самый неприятный тип, кто-то вроде шамана, но теперь он больше не сверлил меня взглядом, а потому беспокойства не вызывал.

Но однажды разговор все же зашел дальше, чем обычно. В ответ на слова об угрозе Великому хану Огуль-Гаймиш откровенно фыркнула:

– Сам виноват! Всех обмануть нельзя, обязательно нужно быть на чьей-то стороне! Когда человек всех предает, его тоже предают все.

На замечание, что его просто могут убить, хатун рассмеялась:

– Как? Хан очень осторожен, он не ест того, что не попробовали перед ним, не пьет из чужих рук. Вокруг хорошая охрана, способная остановить любого. А убить его мечтают многие, ты права, потому что мешает всем!

Привычно заговорив о другом, Огуль-Гаймиш вдруг хмыкнула:

– А убить его можно, только не так, как думают все. Можно… иначе…

Это сумасшедший дом! Всем, всем в Каракоруме выгодна смерть Гуюка, одна я хотела его спасти!

Если вдуматься, то я еще более сумасшедшая, чем остальные. Мне нужно спасти злейшего врага Руси, хана, который известен своей жестокостью, своей кровожадностью, ненавистью ко всему и всем! Эту тварь нужно распять всем в назидание и ежедневно отрезать по кусочкам, а кусочки скармливать бродячим псам или вообще отдать его самого этим псам.

Но мне нужно его спасти, потому что живой Гуюк столкнется лоб в лоб с Батыем, и им будет не до Руси. Это должно случиться вопреки истории, вопреки всем летописям, знаниям ученых, множеству письменных источников! И этому буду способствовать я. Хватит уже просто заполнять белые пятна истории, пора ее переиначивать. Я сделаю все, что смогу, и даже больше, чтобы два паука в банке сцепились друг с дружкой, и вопреки решению Вятича не стану помогать одному из них, пусть перегрызутся, пусть сдохнут оба. Ну, если не сдохнут, так хоть ослабнут настолько, чтобы умирать медленно и мучительно, тоже, кстати, ничего вариант, мне подходит.

Для меня самым страшным было не понимание, что Гуюка не спасти, а то, что я оказалась свидетельницей излишней откровенности хатун. Жена откровенно сказала совершенно чужому человеку, что знает, как убить мужа… Если честно, то после такого долго не живут.

Вот это уже было куда опасней всех драконов, какие только могли быть в горах и долинах. А вместе со мной могли пострадать и мои друзья.

Об опасности косвенно говорило то, что больше Огуль-Гаймиш со мной никаких бесед – ни откровенных наедине, ни в обществе – не вела, хатун словно забыла о существовании странной гостьи в юрте во дворцовом комплексе.

Первой заметила Сильвия:

– Поссорились, что ли?

– Нет, она разоткровенничалась, а теперь не знает как быть.

Во взгляде подруги мелькнула тревога. Правильно, бояться было чего.

Сама Сильвия явно завела какие-то дела со священником, в этом я убедилась, увидев ее в обществе того самого наставника из храма. Они о чем-то беседовали, стоя в сторонке на рынке.

Но шли день за днем, а репрессивных мер против меня не принималось.

Наконец мне, как тому зайцу из мультика, надоело бояться, и я стала жить, как раньше. Вернее, это уже не было как раньше, потому что в природе появились первые весенние признаки. Снег стал активно таять сразу везде, просто потому что солнце за день сильно прогревало открытые пространства, а ветер выдувал. Освободившиеся от снежного покрова пространства мгновенно покрылись цветочным ковром. Степь весной – это немыслимо красиво! Конечно, здесь не было (или пока не было?) тюльпанов или маков, но и мелких цветов для красоты хватало.

У меня появилось новое развлечение, я много времени теперь проводила со своим беркутом. Относительно его и меня беркутчи никаких запретов не передавали, потому мне разрешали общаться с птицей и даже выгуливать ее. Лапа и подраненное крыло у беркута зажили, хотя и не совсем, охотиться он не мог, но полетать-то хотелось. И беркутчи обрадовался, когда я попросила вывезти бедолагу в степь, чтобы смог это сделать.

Первые два раза он ездил со мной, беркута до отвала накормили мясом, чтобы его не тянуло на добычу, но отпускали осторожно. Но птица умная, сделав пару кругов, неизменно возвращалась на руку. И все же каждый раз отпускать ее цепочку было страшно, вдруг в очередной раз не вернется? Потери беркута хатун мне не простит…

Однажды после такой прогулки я рассказывала друзьям, как это здорово – наблюдать полет красивой птицы! Сильвия фыркнула:

– Дразнишь… Хоть бы нам показала.

За зиму подруга неплохо выучила монгольский, а Карим подучил французский, потому мы общались на дикой смеси двух языков, но это не мешало веселью.

Весной полегчало и Судиле, хотя я сомневалась, что это надолго, просто свежий степной воздух мог поднять на ноги кого угодно. Судилу повадилась навещать симпатичная китаянка, первое время она сильно стеснялась, но постепенно освоилась, а однажды так вообще поинтересовалась, можно ли будет немного погодя отвезти Судилу к ее деду, который наверняка до осени сможет поставить парня на ноги.

Жизнь даже налаживалась, а об опасности из-за откровений хатун я старалась не думать. В конце концов, я же никому ничего не сказала.

Решение пришло неожиданно:

– А поехали завтра со мной?

– Поехали! – согласилась Сильвия.

Но беркутчи был занят, у него не одна моя птица, кто-то из царевичей собрался охотиться…

– Тураш, а можно я сама? Беркут меня уже знает, я накормлю и буду осторожна.

Беркутчи даже смутился. Знатная хатун, а я была для него именно такой, поскольку со мной милостива Великая хатун и я живу во дворце, назвала его по имени. Кроме того, беркут-то мой, я вольна им распоряжаться. В разумных пределах, конечно, но все же.

Я действительно накормила беркута настолько, что тот даже не сразу пожелал взлететь, но потом показал нам свою стать… До чего же красивая птица! Размах крыльев под два метра, а белые пятна на хвосте и нижней части крыла у него еще не сошли, добавляя прелести.

Мы долго любовались полетом беркута, который послушно возвращался по сигналу особым свистом мне на руку.

Мы сидели на пологом холме, чуть в стороне парнишка из конюшни, отправленный с нами то ли в помощь, то ли для пригляда, сторожил лошадей и держал на руке беркута, страшно гордый таким доверием. Вообще-то было рискованно, но парнишка так просил… он обещал ни за что не выпустить из рук цепочку птицы. Сам беркут, сытый и вдоволь налетавшийся, был спокоен, и я доверила дорогую птицу мальчишке.

– Хорошо-то как… – Сильвия показала на залитую солнцем расцветшую степь и вдруг замерла.

– К нам? – кивнул на приближавшиеся фигуры Карим.

Я посмотрела и согласилась:

– Скорее за нами.

Думать о том, кто подослал этих убийц, было просто некогда, к нам приближались четверо китайцев с большими бамбуковыми шестами в руках. С такими на прогулки не ходят… Сердце чуяло, что живыми они нас отсюда выпускать не намерены.

– Настя, оставайся на месте, – голос Сильвии на удивление спокоен.

Хуже всего то, что они отрезали нас от коней, не метнешься, чтобы выхватить лук со стрелами и даже меч. Это была немыслимая оплошность – остаться в гадючьем логове без оружия хоть на минуту. Ладно, ругаться будем потом… если выживем…

Тут я сообразила, что у коней сопровождавший парнишка.

– Тогул, меч! Меч!!!

Но глупец только головой мотал с перепугу, вместо того чтобы кинуть нам оружие хоть вместе с ножнами, если вытащить боится.

Сильвия все-таки зашвырнула меня себе за спину и принялась расстегивать свой пояс. Она что, решила поясом защищаться? Против бамбукового шеста не слишком получится. Нас обеих пытался заслонить собой Карим, но и он был отодвинут в сторону сильной рукой рыцарши. Я снова увидела знаменитый оскал Сильвии, с которым не шли в сравнение ни клыки волкодава, ни рожа того страшного монгола с изуродованным лицом.

Но на бойцов ее улыбочка вампира не произвела никакого впечатления. Шест просто засвистел, рассекая воздух, тот, что наступал впереди, явно умел пользоваться страшным оружием если не в совершенстве, то близко к этому.

Я вдруг заложила два пальца в рот и свистнула. С чего, и сама не знаю, никогда у меня свист не получался, даже когда с мальчишками на спор пыталась, а тут так здорово вышло! Конечно, это заставило шарахнуться лошадей и на мгновение отвлекло наступавших. Мгновения Сильвии хватило, чтобы сбить с ног первого, я только не поняла чем, а когда поняла – ахнула! У моей подруги пояс оказался не простой, это была практически металлическая лента, гибкая и одновременно острая, как бритва, для отвода глаз обернутая тканью.

Она раскрутила эту ленту не хуже, чем придурки свои шесты, и теперь наступала на второго. Но одной против троих, да и первый тоже начал приходить в себя, не справиться. Ни я, ни Карим не собирались отсиживаться за спиной у Сильвии. Пришлось срочно вспоминать тренировки в Москве и учебу у Ворона.

Эх, видел бы меня Вятич! Сделав обманное движение, якобы собираясь уйти влево от нападавшего на меня, я перенесла тяжесть на другую ногу и с размаху со всей силы врезала носком свободной под скулу обманутого противника, не успевшего применить свой шест. Даже сквозь шум боя был слышен хруст его костей. Челюсть сломана наверняка. Отброшенный ударом, он рухнул на спину, а подняться я уже не дала. Следующий удар обрушился на голову, чтобы потерял сознание и выпустил свое убийственное оружие. Перестаралась, удар пришелся по щеке, голова мотнулась в сторону, и раздался новый хруст. Вот теперь все, свернута шея.

Боковым зрением я заметила, что первый после удара Сильвии очухался и шагнул ко мне. Пришлось, не поворачиваясь и не разгибаясь, врезать ему выхваченным у погибшего шестом по ногам. Добил Карим, вернее, не добил, а тоже свернул шею, резко крутанув голову упавшего.

А вот двух других взять просто так не удалось… Даже Сильвия со своим страшным оружием была бессильна. Один начал заходить нашей амазонке со спины, но его шест мелькал с такой скоростью, что подойти, чтобы врезать и ему, было невозможно. Неожиданно Сильвия кувыркнулась через голову и оказалась позади третьего, а вот четвертый резко обернулся и… под его шест угодил Карим!

Теперь он принялся за меня, некоторое время мне удавалось отбиваться от его наскоков, одновременно отступая к лошади. Мне показалось, или дурак Тогул действительно увел их подальше от места боя, вместо того чтобы подвести ближе? Нет, он вообще бросил все, что ему поручили, и стоял, трясясь, в сторонке. Даже мой беркут остался без присмотра, я совершенно не к месту подумала, что если он улетит, то хатун мне этого не простит.

Размышлять было некогда, я такого темпа, какой задал нападавший, выдержать не способна, для этого надо тренироваться всю жизнь.

Еще чуть – и я бы осталась в лучшем случае без рук.

– Джейхун!

Нет, противник не даст мне вытащить меч из ножен, он действует быстрее, только кобылу погублю… Но Джейхун уже была рядом. Прыгнуть в седло и попросту ускакать мне даже в голову не пришло, потому что на земле лежал, обливаясь кровью, Карим, а Сильвия продолжала сражаться еще с одним. Уворачиваться от его шеста становилось с каждым мгновением все труднее. И тут…

На голову моего страшного противника прямо сверху свалилось что-то, в первое мгновение даже я не поняла что, а потом восторженно заорала, потому что это был беркут, мой беркут! Тогул выпустил его цепочку, и птица, сидевшая, на мое счастье, без колпачка, каким-то своим умом поняв, что хозяйке угрожает опасность, бросилась на врага, как делала обычно – сверху, вонзая когти в глаза! Пытаясь сбросить впившегося в его лицо беркута, китаец заорал и стал кататься по земле.

Теперь я спасала птицу, врезав противнику так, что тот затих. Сильвия справилась со своим. Мы обе метнулись к Кариму, у которого изо рта уже показалась струйка крови, видно, гад отбил ему внутренности. Он из последних сил протянул к нам руку.

– Карим, мы сейчас… мы тебя отвезем…

Ну дураку же понятно, что никаких «отвезем» не будет.

– Сильвия, сбереги Настю… я Вятичу… обещал… Силь… ви…

Больше он ничего не смог сказать, но последний взгляд был отдан Сильвии. В лице моей подруги было что-то такое… Я порадовалась за китайцев, что они не могут воскреснуть, иначе пришлось бы умирать в муках еще много-много раз. Кажется, теперь вместо драконов Сильвия нашла новый объект ненависти.

Внезапно она резко обернулась, выбрасывая рукой ленту и… нападавший на нее со спины с моим мечом в руках Тогул рухнул, как подкошенный. Господи, какой кошмар!

– Сильвия, ты… он…

Парень был еще жив. Он хрипел из последних сил:

– Ненавижу… все равно убьют… всех вас убьют…

Кровавую баню завершил беркут, оставленный без присмотра, он увлеченно расклевывал лицо убитого. Оторвать птицу от человека удалось с трудом. Только набросив колпачок, я смогла, наконец, угомонить беркута. Птица была испорчена, попробовав человеческой крови, она никогда не станет послушной. Но мне было не до беркута, даже спасшего жизнь.

– Сильвия, что это?!

– Надо уходить.

– Куда мы уйдем, догонят и убьют.

Сильвия потащила меня на местный рынок, причем в ряд, где оружие. Я послушно брела следом за подругой, все равно больше никого у меня не было, не считать же родней Великую хатун, которая словно забыла о моем существовании, в чем лично я серьезно сомневалась, подозревая именно Огуль-Гаймиш в организации покушения.

В ряду оружия Сильвия решительно направилась туда, где торговали привозным. Ясно, рыцарше ближе европейские клинки. Да и я не против, устала уже от монгольского колорита, ей-богу, даже домой захотелось. В одной из лавчонок подруга протянула руку к здоровенному арбалету, кажется, это так называется. Оружейник подал без особого интереса, видно, таким оружием баловались мало, арбалет висел давно, да и к чему оружие, если болтов к нему было не больше десятка, истратишь, а потом что?

Арбалет столь уверенно лег в руку Сильвии, что с первого взгляда стала ясна привычность этой процедуры.

– Стреляла?

Я отрицательно помотала головой.

– Это как лук, только надо научиться правильно натягивать, а бьет сильно.

– Да я знаю, только к чему он? Вчера вон что с арбалетом, что без чуть не погибли. Мне бы пояс, как у тебя.

– Э, нет… Этим поясом владеть куда трудней, чем мечом. Не успеешь применить, как сама пострадаешь. Берем арбалет и все болты. Плати!

Я послушно отдала купцу, сколько сказал. Глядя на то, как он пересчитывает деньги, подумала, что бедолага очень пожалел, что не запросил втридорога, кто же мог подумать, что две женщины вдруг купят столь ненужное и тяжелое оружие.

– Настя, спроси у хатун, можно ли уехать, уже весна…

Сильвия больше не заговаривала о драконах, видно, осознала, что и без них проблем хватает.

В тот же день я попросилась к Огуль-Гаймиш. Великая хатун разрешила прийти и даже отпустила служанок.

Она кормила мясом сокола, словно нарочно, чтобы напомнить мне о моем беркуте. Так и есть:

– Ты испортила птицу… Его пришлось убить.

– Я знаю. Но на нас напали.

– Не стоило ездить самой, я тебя предупреждала, чтобы жила возле меня.

Это что, у нее такой способ учить неразумных – кровавая баня с шестью трупами? Кстати, откуда она знает, я ведь никому не рассказывала?

Словно отвечая на мои мысли, хатун усмехнулась:

– Бились красиво. Беркута прощаю. А домой поедешь через… – она чуть задумалась, потом кивнула, словно соглашаясь сама с собой, – через семь дней. Пусть сначала уедут те, кто пытался тебя убить. Но они собирались убить не тебя, а твою подругу.

– Кто?! Что?!

Глаза Огуль-Гаймиш стали жесткими, из них испарилась всякая насмешка.

– Я не хочу, чтобы вы поубивали друг дружку здесь, уезжайте вон из Каракорума и бейтесь там. Они поедут завтра, а ты через семь дней. Все, иди!

Я возвращалась сама не своя. Хатун прекрасно знала, что меня могут убить, и позволила состояться этой кровавой бойне?! Какая же она…

Но здесь свои законы, свои правила, меня никто сюда не звал, я притащилась сама, попробовала что-то изменить, а теперь злюсь. Слава богу, хоть отпускают живой.

Ну, про живой еще как сказать… Хотя хатун сказала, что завтра мои убийцы уедут. Значит ли это, что я смогу вздохнуть спокойно? Едва ли, похоже, бояться саму хатун стоит не меньше неведомых убийц.

Но меня потрясли ее слова, что убить хотели мою подругу. Сильвию? За что?! Или здесь есть общество защиты драконов? Но Сильвия вроде даже ни одному дракону морду не набила. Или они в превентивном порядке уничтожают драконьих противников. Шутки шутками, а мне не раз казалось, что гоняются именно за Сильвией.

Что, собственно, я о ней знаю? Бред по поводу охоты на драконов? Зачем она потащилась в Каракорум вместе с нами? Если вдуматься, она вела себя зачастую куда более странно, чем Карим, исчезала на полдня, периодически оказывалась со следами то ли драк, то ли нападений… На вопросы отмахивалась: «Не уступили даме дорогу». Почему я ни разу не задумалась, как может ходить по Каракоруму дама, не знающая ни слова по-монгольски?

В одном я не сомневалась: Сильвия меня защищала, все время защищала, хотя иногда выглядело наоборот. В любой опасный момент она оказывалась рядом, я всегда могла опереться на ее руку или спрятаться за ее сильной спиной, я могла на нее рассчитывать. Неугомонная подруга словно оберегала меня. Как когда-то Вятич…

Конечно, драконы – глупость, здесь все не так просто. Я вспомнила, что Сильвию мы встретили в Самарканде, через который настоятельно требовал идти Вятич. Почему Вятич в Новгороде выбирал за нас маршрут за тридевять земель? Он словно предчувствовал нашу встречу с Сильвией. Или знал о ней заранее?

Без Сильвии мне бы не выжить, вспомнить хотя бы протянутую руку, когда я висела над пропастью в горах. Меня никто не заставлял лезть на край обрыва, никто не подталкивал, но если бы не Сильвия, орлы уже и кости растащили. А уж сейчас я без нее вообще никто, убьют за первым углом, стоит выйти за пределы дворца.

Но почему Огуль-Гаймиш сказала, что охотятся за ней? Хатун ошиблась или знает что-то, о чем я даже не догадываюсь?

Господи, как мне надоел весь этот клубок страшных загадок, бесконечные тайны, опасность, угроза… Скорее домой! Хорошо хоть отпустили, только выпустят ли? Я уже не верила ничему, наученная горьким опытом, прекрасно понимала, что разрешение уехать вовсе не означает возможности это сделать.

Каракорум мне казался не только «Черной осыпью», что означало название города, а вообще, черным городом. Такое ощущение, что здесь выключен свет и все действие только при факелах в кровавых отблесках, причем это ощущение не проходило даже при ярком солнце в небе. Вот когда я поняла выражение «черное солнце». Вон оно – яркое, разбрасывающее лучи, в самом зените над головой, на небе ни облачка, и зрение меня не подводило, но казалось, что мрак покрыл все вокруг.

Я торопилась к единственному человеку в Каракоруме, который мог меня защитить, – к Сильвии. Не знаю, кто она и почему ее хотели убить, но больше мне идти не к кому.

Огуль-Гаймиш с досадой дернула плечом. Она была сердита на уруску. Вместо того чтобы униженно просить помочь в расследовании нападения, та расправилась с нападавшими со своей ненормальной подругой и теперь просила уехать. Хатун и сама не понимала, почему нежелание просить о помощи и просьба об отъезде так обидели ее. А ведь Огуль-Гаймиш знала заказчиков нападения и запросто могла выдать их уруске или казнить в назидание остальным, но если эта глупая самонадеянная женщина решила со всем справиться сама, то пусть и справляется. «Не скажу! – решила Огуль-Гаймиш. – Нет, скажу, но только не ей».

Щелчок пальцами вызвал служанку, та выслушала госпожу и покорно кивнула. Через мгновение служанки уже не было в комнате, а сама хатун почему-то вздохнула, оглядевшись. Нет, ей определенно больше нравилось в юрте, никакие ковры и разукрашенные стены не заменят запаха кож, а расписной потолок дымового отверстия. Глупы люди, живущие в каменных мешках.

И эта уруска тоже глупа, она могла бы втереться в доверие к Великой хатун и стать ее надежной помощницей, одно время казалось, что так и будет, ведь была же у Туракины помощница Фатима, та вообще из пленниц.

Воспоминание о Туракине и Фатиме заставило Огуль-Гаймиш вздрогнуть, они обе страшно закончили свой земной путь, особенно Фатима, над ней долго издевались, хотя Яса запрещает издеваться над людьми. Хатун сама подсказала мужу, как оправдаться, Гуюк заявил, мол, Яса говорит о монголах, а Фатима такой не была. А Туракину попросту отравили, уже понимая, что умирает, она посмотрела в глаза невестки долгим взглядом:

– Зачем?

Губы Огуль-Гаймиш тронула привычная насмешливая улыбка:

– Я позабочусь, чтобы тебя назвали величайшей женщиной.

Свекровь захрипела:

– Лучше бы жить оставила…

Хатун снова поморщилась, нет, она не желает советчиц из других племен, даже таких, которые нравятся ей самой. Пусть уруска уезжает и пусть пеняет на себя, ведь даже совета не попросила, как ей быть, словно сама может все решить.

Огуль-Гаймиш обиженно поджала губы, женщины не прощают тех, кто вместо них выбирает другую, будь это даже просто подруга.

Быстрые легкие шаги, замершие у перегородки, тихий голос:

– Они поедут через семь дней…

– С караваном?

– Не знаю.

– Понятно… Женщину не трогать, она моя.

– Сильвия, кто ты? Что ты делаешь в Каракоруме?

Подруга спокойно смотрела своими голубыми глазами мне в глаза.

– В Каракоруме я оберегаю тебя.

– Почему хатун сказала, что охотились на тебя, а не на меня?

Подруга усмехнулась:

– Сообразительная твоя хатун. Или знает много… Я отвлекала внимание от тебя на себя.

Кажется, у меня отвисла челюсть. Усилием воли ее удалось вернуть на место, но глотнула я все же с трудом. Вот это называется приплыли… Я столько времени вроде даже берегла свою подругу, а в действительности это делала она относительно меня? Как ни прикидывай, верно.

– Но зачем?!

– Надо было дать им убить тебя давным-давно?

– Кто ты?

– Потом скажу. Если выживем.

Взгляд тверже стали, фиг что скажет даже под пытками, если сама не пожелает. Так мог смотреть Вятич, встречаешься с ним глазами и понимаешь, что никакая дыба, никакие иголки под ногти не помогут. Что-то я стала слишком часто вспоминать своего мужа, этого нельзя делать, это расслабляет.

– Мы уезжаем через семь дней.

– Слава господу. Мне здесь уже надоело, драконов нет, одни дураки и убийцы.

– Знаешь, что она сказала… что те, кто заказал мое убийство, уезжают через два дня, то есть послезавтра.

Подруга усмехнулась:

– Хочешь выследить? Из Каракорума каждый день убывают сотни человек, если не тысячи. Лучше подумай, как поедем мы сами.

– А что тут думать? С караваном.

– Настя, купцы не дураки, они туда, где будут воевать, не едут, ни один караван не идет на запад.

Сильвия после той стычки стала вдруг такой рассудительной, словно подменили. Но мне было очень приятно, что кто-то вдруг стал заботиться обо мне, не надзирать, как это делал Карим, а заботиться.

Да, подруга права, караваны в сторону Джунгарских ворот этой весной не шли, видно, понимали, что могут достаться не тем, у купцов на неприятности нюх… Ладно, пойдем без каравана, только бы подальше отсюда.

– Давай через Китай на Кашгар, а там выберемся.

Мне бы поинтересоваться, с чего вдруг Сильвия стала такой сообразительной в плане географии и происходящих событий, но я сообразила это только много позже.

Два человека снова стояли на коленях перед алтарем, шепча молитвы и между фразами беседуя.

– Хатун оставила женщин еще на неделю.

– Куда они сейчас могут уехать, дорога на запад закрыта, там Гуюк с войском.

– Не знаю.

– Хорошо, проследим.

– Будьте осторожны, они убили четверых разбойников.

– Кого вы называете разбойниками, нападавших с бамбуковыми палочками? Им бы рис таким оружием есть, а не против мечей идти.

– Мечи применены не были, а вот бамбуковый шест оружие страшное. Будьте осторожны.

– Хорошо.

Я раздумывала, звать ли с собой Назара.

– О чем думаешь?

– Говорить ли Назару, что мы уезжаем?

– Нет! Многие будут знать, а с нами опасно. Пусть живет.

Нормально! Утешила, называется. Со мной рядом жить опасно.

Нервы на пределе, Сильвия заставила меня сидеть в юрте целый день, причем в кольчуге и чуть ли не в шлеме. И спать в кольчуге. Хоть бы уж скорей эти уехали, потому что и по весне в кольчуге жарко.

Кинжал в изголовье, меч рядом… на теле кольчуга… мама, я хочу домой! Я действительно хотела. Мне было наплевать на Гуюка, на Батыя, на Огуль-Гаймиш и разумную Сорхахтани. Я хотела в Новгород к Феде и Вятичу, хотела обнять своих дорогих мужчин, зарыться лицом в светлые волосы сына, почувствовать сильные руки мужа. Хватит вмешиваться в историю, свою и чужую, сколько я ни пыталась ее изменить, ничего ведь не выходило, и Рязань пала, и Козельск сожгли, и Батый на Руси хозяйничал… и Гуюка спасти тоже не удастся, в этом я была убеждена, слишком многим он мешал. Но туда ему и дорога, он гад еще тот, это я по предыдущей войне с ним помнила.

Мы лежали в темноте, и по дыханию Сильвии я слышала, что она не спит.

– Сильвия, я вот думаю, какой же узел тут затянулся, в какой мы переплет попали! Огуль-Гаймиш против Сорхахтани, они обе, но врозь против Гуюка… Гуюк против Бату… Гуюк мешает всем – Батыю, Сорхахтани, собственной жене, сыновьям, всем… Точно пауки в банке.

– Да ну их!

– Сильвия, а я ведь замужем… и у меня сын есть…

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты на детей смотришь, как мать, а не как девушка.

– Да-а? Есть разница?

– Конечно.

– Сынишка уже большой совсем стал, а мать где-то мотается с риском для жизни.

– Кто тебя заставил?

– А никто, сама по дури полезла. Как ты за драконами.

Сильвия вздохнула:

– Ты думаешь, драконов больше нет?

– Думаю, нет. А если и существуют, то к чему их уничтожать, последних-то? Поехали лучше со мной в Новгород, я тебя с сыном и мужем познакомлю. У меня, знаешь, какой муж хороший…

Подруга почему-то смутилась:

– Ладно, доехать сначала нужно.

– Доедем, не сдаваться же этим гадам самых разных мастей?

Стоило заснуть, и мне приснился Федя. Сын, наоборот, поднимался после сна. Разбудил его дядька Карислав, которого недавно приставили приглядывать за ребенком. Карислав учил Федю не только нормальному поведению в обществе, но и потихоньку военному делу, то есть из лука стрелять, ножи метать, деревянным мечом биться, а еще учил звериным и птичьим повадкам, то есть всему, чему должен учить отец. Но Вятич не мог, а я считала, что учить сына ратным умениям матери просто неприлично.

Я словно наяву увидела Федю, а вот Вятича рядом не было… как жаль! Не выдержав, протянула к сыну руки и закричала:

– Федя!

Федька повернулся в мою сторону, поискал глазами, явно не замечая и… меня толкнула в бок Сильвия:

– Настя, ты чего кричишь во сне?

– Прости… а что я кричала?

– Федя.

– Это имя сына.

– Ладно, спи.

Но заснуть до самого утра уже не удалось. Я размышляла, но теперь уже не о семье, опасно, столько времени не позволяла себе вспоминать, а тут вот сплоховала. Нельзя думать ни о Феде, ни о Вятиче, ни вообще о возвращении домой, как бог даст, так и будет.

Теперь я мыслила исключительно общечеловеческими и крупномасштабными категориями, так легче. До астрономических масштабов не дошло, но на евразийские меня хватило.

Где лучше и что лучше, здесь или там? Но это там касалось исключительно тринадцатого века. С двадцать первым я ничего не сравнивала, нет смысла.

Здесь право сильного цвело махровым цветом, жизнь человека не стоила и ломаного гроша, ее нужно было все время защищать…

Столкновение Востока и Запада? Да нет, пока не дошло, просто Восток показал Западу свою военную мощь, и тот самый Запад, чьи римские легионы когда-то с легкостью (ну, пусть не с легкостью, но уверенно) обращали в бегство противников, но который теперь не мог противопоставить Орде такую силу, использовал другую. Правильно сказал когда-то Карим: тигр хоть и прячется в зарослях, но нападает открыто, и на его зубах нет яда, а маленькая змейка и не прячется, а не убережешься.

Если честно, то в тот миг мне куда больше по душе (хотя их все равно следовало всех перебить!) были тумены Орды, они в зарослях и сильны, и мы об этом знали, чем хитрые, незаметные люди, от яда которых не убережешься.

А с кем Русь? Она не Запад и не Восток, но и быть просто буфером тоже невозможно, и так столько городов до сих пор в пожарищах. Но Восток тоже разный, есть Восток китайский, ордынский вон, а есть уже мусульманский. Это Запад один, тот, что прислал своих рыцарей на лед Чудского озера.

Я вспомнила Каракорум, много тошнотворного, конечно, много неприемлемого, но одно мне нравилось определенно: там никто ни на кого не давил в смысле веры! Мечети, христианские храмы, огромный буддийский храм, какие-то кумирни… каждому свое, и никто никому не враг. Одно дело не соблюдать их обычаев вроде запрета наступать на порог дома, но совсем другое верить в своих богов. Но в любом доме надо соблюдать правила поведения хозяев, если ты гость, конечно. У нас тоже есть поговорка про свой устав и чужой монастырь.

Почему так нельзя на всей Земле? Почему нужно присылать крестоносцев, чтобы обратить «в истинную веру» несогласных? Хотя в чем несогласие между христианами? И зачем силой крестить язычников?

Да, у монголов при огромном количестве минусов был один плюс, который в моих глазах сводил все минусы, кроме убийства людей, на нет. Веротерпимость не искупала только массовые убийства, остальное можно простить, даже разорение городов, в конце концов, те же крестоносцы разоряли ничуть не меньше.

Кажется, я впервые задумалась, что было бы с Землей, победи в Евразии вот этот самый ордынский Восток.

Скорпионы в банке

Стоило пройти слуху (и как распространялись эти слухи? бежали быстрее ветра в степи, опережая не только войско, но и отправленных вперед гонцов), что со стороны Сары-Аки подходят тумены Батыя, люди из Алатамака бросились прочь. Куда людям идти? Конечно, на запад, к Алаколю, потому что соседствующий с востока Мавераннахр всегда был лакомым куском для захватчиков, туда обязательно пойдут монгольские тумены – разорять все, что успело встать на ноги после похода Чингисхана тридцатилетней давности. На юге – горы, с севера двигалось войско монгольского хана.

Скрипели большие арбы, тяжело ступали навьюченные мулы и лошади, люди торопились увезти хоть что-то, спрятать женщин и детей, спасти стариков, надеясь, когда схлынет вал захватчиков, вернуться к своим, пусть и разоренным домам, но живыми, а живой человек, если у него есть руки и надежда, восстановит все. Это у степняков в Сары-Аке мало надежды уйти от туменов Батыя, жители Алакамака надеялись отсидеться на западе, переждать беду.

Посланная на разведку сотня Батыя принесла странные вести: селения полупусты, народ разбежался невесть куда. Хан хмыкнул: боятся… В другое время он отправил бы три-четыре сотни, чтобы догнали и, как скот, пригнали обратно. Под плетьми, под угрозой сабель, небось быстро осознали бы свою ошибку. А потом приказал бы, отобрав умельцев и молодых красивых женщин и девушек, убить всех мужчин, что посмели не опустить глаза или в чьем взоре блеснула ненависть. Чтобы выявить таких, достаточно отдать их женщин воинам, как только те заверещат от страха высокими визгливыми голосами, так и бросятся им на защиту сильные мужчины. Вот тех, кто бросился, и следовало казнить в назидание остальным. Нельзя идти против воли хана, ни в чем нельзя. Хан милостив, он сам мог приказать не трогать женщин. А мог и не приказать. Остальные должны только ждать его волю. И выполнять беспрекословно, надеясь, что эта воля будет к ним благосклонной.

Но это в другое время, сейчас Батыю было не до сбежавших. Приказав уничтожить селения, из которых бежало слишком много жителей, он объявил, что остановится в местности Алакамак. Пока остановится. Никто не мог понять хана, но спрашивать не решились, видно, он знал что-то такое, чего не знали темники. Не самое лучшее место для стоянки, но с хозяином не поспоришь, встали.

А жители Алакамака, еще не дойдя до Сарканда, были оглушены другой страшной вестью: тумены другого монгольского хана – Великого хана Гуюка – прошли Джунгарским проходом и вот-вот перейдут Тарбагатай! Два войска двигались навстречу друг дружке. Хуже не придумаешь. Плохо, когда кто-то нападает на твою землю, но еще хуже, если нападают с двух сторон. Старейшины, уведшие своих соплеменников подальше от туменов Батыя, собрались вместе, обсудить, как быть. С запада одни монголы, с востока другие, а между ними те, кто больше привык держать в руках кетмень, чем саблю, да и женщин с детьми много.

– Что им нужно в нашей земле? Зачем снова пришли?

Вопросы горьки, только не ко времени, когда враг уже здесь, смешно спрашивать, зачем пришел, надо думать, как либо защищаться, либо уберечься. Защищаться немыслимо, с двух сторон наползали десятки тысяч воинов.

– Они пришли биться меж собой, только нам от этого не легче. Надо уходить в горы, туда степняки не полезут, они не любят леса, но горы они любят еще меньше.

Слова старого Камара были справедливы, возразить нечего, как ни не хотелось забираться и самим в горы, другой возможности переждать схватку двух змей у них не было. Пришлось вспоминать, у кого в каких горных аулах есть родственники, кто мог бы приютить на время, кто показать проходы, горные тропы… Но в горы арбы не пойдут, туда не потащишь весь скарб, потому скрепя сердце, но расставались люди со многим нажитым, жалея, что не оставили все дома, вдруг не поднялась бы рука у монголов разорять брошенные жилища, не найдя там хозяев? Понимали, что поднялась бы, но могли бы и не попасть на глаза их селения…

Как бы то ни было, а уходили в горы одна семья за другой, стараясь, чтобы не слишком бросалось в глаза, куда они идут, потому что, хоть ненавидели монголы горы, догнать, чтобы разорить и захватить в плен, вполне могли.

Великий хан был сердит давным-давно. Он никому, даже самому доверенному советчику, не мог объяснить, что именно беспокоит, потому что любые сомнения – это признак слабости, а Великий хан слабым быть не может. Задумчив Гуюк был с момента своего избрания Великим ханом, прекрасно понимая, что означала неявка на курултай Батыя. Бату не только не приехал, но и не прислал своих представителей с подтверждением того, что подчинится любым решениям курултая. Они враги до конца жизни, только вот чьей? И забыть об этом Гуюк не мог.

Сначала он хотел вызвать в Каракорум Батыя приказом, но мудрый советчик подсказал: если хан не приедет, будет позор. Гуюк не стал вызывать, сделал вид, что для него неважно присутствие самого сильного из ханов. Он оказался хитрее, сначала исправил то, что испортила за время своего правления мать, навел порядок, собрал силы, потом разобрался с Сорхахтани, ее тумены нельзя было оставлять за спиной, потому лично разоружил всех. Для этого пришлось ехать к упрямой тетке лично.

Гуюк прекрасно понимал, что пока он будет все это делать, Сорхахтани успеет предупредить Батыя и тот подготовится, но иначе нельзя. Все равно слишком далек путь, ненавистный соперник успеет собрать свои войска. Этого ожидал Великий хан, но никак не ожидал, что Батый двинется с этими войсками навстречу.

Сам Гуюк сделал вид, что желает посетить места, где ему лучше всего чувствуется, объясняя такое желание усталостью и необходимостью поправить здоровье. Никого такое объяснение не обмануло, но Гуюк и не ожидал, что поверят. У Батыя тоже нашлось объяснение: он поспешил проведать свои владения в Сары-Аке, которые давно не видел. Тоже вполне подходящее объяснение, ведь после завоевания Батый не бывал в этой части Дешт-и-Кипчака. Это означало, что он пройдет почти до Балхаша, собрав по пути всадников Сары-Аки.

И этого ожидал Гуюк. Такой поворот дела был удобен обоим, если Батый все же решит принести Великому хану клятву верности, что должен был сделать давным-давно, то лучшего места не найти, потому как хозяин Дешт-и-Кипчака в Каракорум со дня смерти их великого деда не ездил. Даже когда бывал на курултаях, сторонился столицы. А если не станет клясться? Тогда за Великим ханом право наказать строптивого нарушителя обычаев! Получалось, что он даже пошел навстречу Батыю и сам явился к нему поближе, оказавшись так близко перед силой, приведенной Гуюком, Батый должен сделать выбор: либо подчиниться и признать силу Великого хана, либо выступить против него, а значит, поставить себя против всех остальных монголов.

Сначала Гуюку донесли, что Батый просто вышел с туменом из своего Сарая и движется по степи. У Великого хана появилась надежда, что строптивый сородич решил подчиниться, но совсем не желает, чтобы Гуюк лично прибыл к нему, это опасно. Но когда Великий хан со своим войском перешел Джунгарским проходом, выяснилось, что Батый вовсе не собирается подчиняться, потому что сила, приведенная им, ничуть не меньше той, что спускалась с гор Тарбагатая. Мало того, Батый не остановился в своих землях, он прошел Сары-Ака и теперь находился в улусе Чагатая на запад от Балхаша. Гуюк сразу оценил хитрость противника, теперь, как бы ни пошел сам Гуюк, Батый всегда имел возможность его либо догнать, либо встретить в лоб.

Поэтому тумены Великого хана, спустившись с гор, встали якобы на отдых. Хану было нужно время на раздумье.

В поход не пошла его старшая жена Огуль-Гаймиш, объясняя это тем, что нельзя оставлять Каракорум без присмотра. Рассуждение показалось верным, слишком мало доверял он окружающим, а тем более родственникам, чтобы беззаботно полагаться на их приверженность. Да и сама Огуль-Гаймиш не слишком была нужна Гуюку, без нее находилось кому скрасить ночи Великого хана. Он даже посмеялся, когда жена подарила ему двух очаровательных наложниц, объяснив тем, что не желает, чтобы подле мужа были чужие.

Наложницы, одна китаянка, другая светловолосая красавица, привезенная из урусских земель, были действительно хороши. Одна черненькая, другая светленькая, девушки прекрасно дополняли друг дружку. Но чтоб Огуль-Гаймиш была такой заботливой… Раньше, наоборот, рвала и метала, только прослышав об очередной наложнице, даже волосы им рвала и сама яд в еду посыпала. Стареет – решил Гуюк, но наложниц с собой взял, тем более он всем твердил, что едет просто развлечься, и в походе мужчина не должен забывать о том, что он мужчина. Наложницы ехали без особых удобств, словно в походе, но вопросов не задавали, это не жены, которые вечно требуют себе условий, а главное, без конца сравнивают свои условия и подарки с другими.

И вот теперь Великий хан рядом с Койлыком делал вид, что отдыхает. А всего в семи днях пути так же стоял, не двигаясь с места и выжидая, его главный враг – Бату-хан. Что им предстояло, схватка не на жизнь, а на смерть? Все должно было определиться в ближайшие дни.

Гуюк решил дать Бату время осмыслить положение, пусть поймет, что сила за Великим ханом, пусть почувствует угрозу по-настоящему. Поэтому Великий хан не торопился, будет лучше, если Бату приедет сам или пришлет гонца с извинениями.

Но шли день за днем, а ничего не происходило, Бату словно и не ведал, что совсем рядом тумены Гуюка. Не отдыхать же он расположился? Тумены Великого хана стояли в благодатном месте, а вот Бату расположился совсем иначе. Чего он ждет? Нет, Гуюк вовсе не боялся столкновения со своим двоюродным братом, однако ему не нравилось, что хан не подчинился без применения силы.

Чем больше проходило дней, тем сильнее задумывался Великий хан. Красивой и быстрой победы не получалось, в том, что она будет, Гуюк не сомневался, но он стал понимать и другое: потерять силы в борьбе с Бату тоже нельзя. Раненый тигр всегда может стать добычей шакалов.

Чтобы тяжелые мысли не донимали ночами, хан позвал к себе наложниц. Вот когда пригодились старания Огуль-Гаймиш, девушки скрашивали его ночи. Они ревностно относились к ласкам своего повелителя, норовя перещеголять друг дружку, это тоже нравилось хану. Обнимать красавиц и принимать их ласки куда приятней, чем размышлять о строптивом ненавистном Бату-хане.

Но думать приходилось. Прошло уже целых семь дней, пора бы хану и прислать своего гонца, а того все не было…

Батый никого посылать к Великому хану не собирался, хотя думать ему тоже было о чем. Думалось лучше всего не в шатре, а там, где над головой синее небо, а рядом никого…

И снова Батый был один. Ему нужно подумать, хорошо подумать, прежде чем делать следующий шаг.

Верные кебтеулы застыли на расстоянии полета стрелы каждый. После того позора с тавром (хотя о позоре знали только он и странная женщина) он никогда не углублялся для раздумий в лес, но и в горы не заходил тоже. Все равно помешать уединившемуся хану не решится никто, Батый мог себе позволить быть в одиночестве, заставив остальных сидеть поодаль.

А подумать было над чем.

Он мог сколько угодно изображать неведение по поводу планов Гуюка и делать вид, что страшно озабочен делами в Сары-Аке, никто в это не поверил. Слишком узка была горная тропа, на которой сошлись они с Гуюком, тропа эта называлась властью. Сам Каракорум Батыю никогда не был нужен, он хорошо помнил унижения, которые испытывал там, слыша за спиной шепот о том, что его отец не сын Чингисхана, а значит, и он сам никто. Хан никогда и никому не доказывал, что он чего-то стоит, зачем? Его улус раскинулся так далеко, что и гонец за два месяца не проскачет, недаром весть о смерти Угедея принесли так поздно. Если бы еще только на эти земли и его самого не зарился Гуюк, Батый, может, и смирился бы с его верховной властью, но они оба понимали, что двум горным козлам на одной тропе не разойтись, двум скорпионам в закрытом сосуде не выжить.

Беда в том, что, столкнувшись лбами, упасть в пропасть могли оба козла, а укушенные скорпионы умирали, не выявив победителя. Остальные только и ждали, чтобы Батый и Гуюк столкнулись, и ни один из них не желал уступить другому. Батыю был нужен покорный Великий хан в Каракоруме, а Гуюку вовсе не нужен никакой Батый, потому уступать эту самую горную тропу противнику не собирался никто.

Высоко в небе кружил орел, высматривая добычу. Зоркая, сильная, умная птица, к тому же безжалостная.

Батыю почему-то вдруг вспомнилась одна из многочисленных притч, оставленных его великим дедом Чингисханом. Он подозревал, что не всегда происходило то, что заставлял записывать Покоритель Вселенной, скорее, многое он придумывал, но его притчи всегда были назидательны.

Говорят, когда Чингисхан разделил завоеванные земли между сыновьями, то позвал каждого из них выслушать добрый совет и предложил задать по одному вопросу.

Старший сын, отец Батыя Джучи, спросил, каким должен быть настоящий хан. Чингис ответил, что, чтобы угодить людям, хан должен быть умным, а чтобы люди угождали ему, хан должен быть сильным.

Чагатай поинтересовался:

– Что нужно, чтобы люди уважали тебя?

– Сумей не лишиться трона.

– А как это сделать? – это уже третий сын, Угедей.

– Рядом с тобой не должно быть никого умней тебя самого.

Толуй спросил иначе:

– А чем для этого можно пожертвовать?

Говорят, глаза Чингисхана сверкнули так, что содрогнулись все четыре сына.

– Сыном! – ответил хан.

Он пожертвовал Джучи, когда понял, что тот не будет продолжателем его дела. Об этом всегда помнил Бату, но никогда ни словом, ни мыслью не выдал своей памяти. Он не желал быть таким, как отец, но не хотел быть и таким, как великий дед.

Об отце, хане Джучи, покоренные им племена даже эпосы слагали, мол, суров, но справедлив. Он любил поэзию, песни и мало любил воевать. Батыя тоже звали Саин-ханом, но он подозревал, что больше из лести, чем из любви. Ему не слишком нужна любовь тех, кто платил щедрую дань, потому он никогда не старался заигрывать с покоренными народами, но хорошо помнил опыт отца, а потому налаживал с ними отношения, что со степняками, что с теми же урусами.

Но сейчас наступила минута, когда никто из всех не мог ни помочь хану, ни решить что-то за него. Выбор предстояло сделать самому Батыю.

Конечно, он не стал останавливаться в Сары-Аке, не для того шел. Тумены Батыя отправились дальше и остановились у подножия Алатау, едва пройдя Тараз. Не самое лучшее место, чтобы отдыхать, но хан приказал встать. Он уже знал, что Гуюк с войском прошел Джунгарским проходом и обогнул озеро Акколь.

И зачем войско собрано, тоже прекрасно понимал – против него, Батыя. Если сложить вместе тумены Батыя и приведенные Гуюком, можно было пройти вечерние страны до самого конца или разгромить южные. Вместе они страшная сила, но в том-то и дело, что не вместе… Гуюк привел тумены и спускался с Тарбагатая.

Куда пойдет Гуюк? Он мог повернуть на север, обойти Балхаш с востока и направиться через Сары-Аке к Сарайджуку и дальше к самому Сараю. Именно потому и остановился здесь Батый, чтобы в случае такого исхода дела повернуть и постараться догнать Великого хана, обойдя Балхаш с запада.

Гуюк мог пойти прямо на него, и хотя место для столкновения далеко не самое удобное, такой встречи не миновать.

Вот это и было самым страшным – монголы шли на монголов, империи грозила настоящая война внутри нее самой. Это уже не стычки завистливых принцев между собой или отравления неугодных соперников, это война! Когда-то Чингисхан воевал против своего анды – названого брата – Джамухи, но он воевал за объединение монголов, а внуки собирались столкнуть монгольские тумены за власть!

И разница между Гуюком и Батыем была совсем не в том, что одному из них удалось сесть на трон в Каракоруме, а второй туда и не стремился, а в том, что за Батыем монголов стояло совсем немного. Среди степняков Дешт-и-Кипчака и остальных покоренных народов монголы растворились, они взяли себе жен из дочерей покоренных ханов, даже сам Батый поступил так же, дали сыновьям степные имена, приняли многие обычаи, забыв часть монгольских. Но главное – в их войске монголами были только военачальники, да и то не все. Сила Батыя давно перестала быт монгольской, после смерти Угедея он нарочно отпустил монгольские тумены домой, чтобы его сила не зависела от Каракорума.

Кроме того, умный Бату понял, что его отношение к покоренным народам должно отличаться от отношения великого деда. Это Чингисхан, покоряя народ за народом, мог забирать у них все, грабил и разрушал цветущие города и государства, тогда было можно. Сам Батый делал то же, пока шел вперед, стараясь, чтобы те, чьими землями прошли копыта монгольских коней, содрогнулись от ужаса и если не навсегда, то надолго потеряли способность сопротивляться. Но советник Угедея мудрый Елюй Чуцай, которого эта дрянь Туракина отстранила от дел и тем самым погубила, всегда твердил, что править, оставаясь в седле, невозможно. Завоевание и устрашение – это одно, управление – совсем другое, нельзя бесконечно грабить одни и те же народы, в конце концов у них просто не останется ничего, что можно было бы еще взять. Кроме того, если все время разорять, то люди перестанут стараться, к чему работать, если все отберут?

Нет, Елюй Чуцай прав, завоевать мало, надо еще и следить, чтобы земли не оскудевали. Если придется, он еще не раз отправит карательные отряды к урусам или в вечерние страны, но только карательные, чтобы не забывали о силе, в остальном тех же урусов нужно держать в союзниках, подвластных, но союзниках. Гуюк этого не понимал, ему, как многим другим глупцам, казалось, что богатства покоренных стран неисчерпаемы, а людей там бессчетное количество.

Великий Покоритель Вселенной Чингисхан расширял империю, но даже самую большую шкуру нельзя растянуть на всю ставку, а самую большую кошму на всех желающих на нее сесть. Рано или поздно шкура порвется. Слишком большими стали улусы, слишком завистливо поглядывали друг на дружку их владельцы. Столкновение между чингисидами стало неизбежным, и Батый был к нему готов.

Однако первым ему предстояло столкнуться с Гуюком, избранным вопреки его желанию Великим ханом.

Не зря говорят, что у камня нет жил, а у хана не бывает родственных уз. Батыя меньше всего тревожили переживания из-за столкновения внутри семьи, с братом или из-за войны между монголами. Он помнил ответ деда Толую, чем надо пожертвовать. Сыном жертвовать не приходилось, а братом, да еще и двоюродным, он был вполне готов. Как и жизнями тысяч монголов тоже.

Нет, не из-за этого размышлял Батый, глядя на кружившего в небе орла.

Они из одной семьи? Конечно, скорпионы тоже из одной семьи.

Будут убивать друг дружку монголы? Без этого не обойтись, значит, будут.

Батыя беспокоило только то, что, столкнувшись между собой всерьез, тумены сильно ослабнут. И на раненного тигра могут запросто напасть шакалы.

Кроме того, вступившие в столкновение между собой потеряют поддержку среди остальных монголов, но если у Гуюка еще было какое-то оправдание, мол, Батый так и не принес ему клятву верности, то у самого Батыя оправданий не было вовсе. Потому он и стоял, делая вид, что вовсе не собирается нападать на Великого хана. Но этим никого не обманешь, потому и выжидают остальные принцы, следят, кто из братьев ослабнет больше, а кто выйдет победителем в этой схватке. Проигравшего примутся бить со всех сторон, но кто сказал, что и на потрепанного победителя не нападут исподтишка?

Победитель обязательно ослабнет, значит, найдутся те, кто поспешит выйти из-под его власти, перебежать к другому или просто отделиться, перестанут платить дань, значит, придется многое завоевывать снова. И все потому, что два брата не смогли поделить между собой огромные земные просторы, которых с лихвой хватило бы еще на десяток правителей.

Но совесть отнюдь не мучила Батыя, он не переживал из-за гибели тысяч воинов, из-за разорения земель… Просто получалось как у узкого одеяла: как ни повернись, все равно один бок снаружи. Победить значило поставить себя против всех остальных, проиграть – подставить свою голову под меч. Ни то ни другое нельзя.

А что можно?

Вот об этом размышлял Батый, глядя на полет птицы. Орел нашел жертву, он вдруг камнем упал вниз.

Батый вздрогнул, он ведь прекрасно знал, что должно произойти в ближайшие дни. Если не произойдет, то другого выхода, как биться насмерть, у него просто не будет. Гуюк и сама жизнь выбора не оставит. А пока он есть. Пока…

Увидев, как орел камнем упал вниз, хан загадал: если удастся схватить жертву, то и у него все получится. Птица взмыла вверх, с трудом удерживая в когтях что-то большое, совсем не зайца. Хан мысленно просил: не упусти, донеси, словно от успеха орла действительно зависел и его собственный.

Вообще-то хана запрещалось беспокоить, когда он вот так размышлял сам с собой. Никто бы не решился, но случай был слишком важным.

Батый с неудовольствием отвлекся от созерцания орлиной охоты. Что случилось, неужели Гуюк так близко, что его посмели потревожить?

Гонец упал ниц, не дойдя несколько шагов, но по знаку хана снова приблизился:

– Великий хан Гуюк передал послание…

Батый протянул руку. Свиток был старательно запечатан, в другое время хан позвал бы кого-то, чтобы прочитали, но на сей раз почему-то делать этого не стал. Удостоверившись, что печать действительно поставлена Гуюком, чуть усмехнулся:

– Где Великий хан?

Он не стал добавлять привычное славословие в честь Гуюка, уже одно это говорило о напряженности положения. Гонец чуть испуганно вздрогнул, но ответил:

– Великий хан в Коялыке, да продлятся дни его…

– Продлятся, продлятся, – усмехнулся Батый, жестом показывая кебтеулу, чтобы придержал гонца.

Перед тем как сломать печать, Батый снова замер, это послание могло означать что угодно. Если Гуюк прислал его сюда, значит, знает, где он находится, знает и то, сколько у противника сил. Тогда что это, предложение приползти на коленях с повинной, чтобы полетела голова с плеч? Требование убраться в свой Сарай и сидеть, пока его судьба не будет решена курултаем? Гуюк не дурак и прекрасно понимает, что ни того, ни другого Батый не сделает.

Батый подержал скрученное трубочкой послание в руке, словно взвешивая его. Если Гуюк просто требует, чтобы Батый пришел с поклоном и принес ему клятву верности, потому что до сих пор этого не делал, то для всех Великий хан прав, ведь Батый не подчинился решению курултая. Недоволен? Кто мешал приехать и попытаться убедить всех в другом? Кажется, впервые за долгое время Батый задумался, правильно ли поступил, не поехав после смерти Угедея в Каракорум и позволив выбрать ненавистного Гуюка? И снова решил, что сделал все верно, никакой надежды добиться своего у него не было, а западные завоевания можно было в одночасье потерять, да и собственную жизнь тоже.

Нет, что сделано, то сделано, даже если это ошибка, то жалеть о прошлых ошибках больше, чем думать о будущих победах, глупо, тогда вместо побед будут новые ошибки. Нужно думать о том, что есть сейчас, и о том, что может произойти, а не о том, что уже случилось.

Хан взялся за печать. Что бы ни было в этом послании, он должен быть готов к жестокой битве, Гуюк не станет жалеть ни его, ни его войско, тем более там одни кипчаки, Батый нарочно выбирал такие тумены, чтобы злее дрались против монголов.

Батый не силен в грамоте, читал медленно и очень тяжело. Но и Гуюк, видно, тоже, писал если не сам, то уж очень коротко и… непонятно. Хану пришлось несколько раз перечитывать, чтобы поверить своим глазам. Гуюк писал, что двум псам, окруженным стаей шакалов, лучше забыть о спорной кости и защищаться против врагов вместе, чем погибнуть, сцепившись меж собой.

Что могло значить такое послание? Желание договориться? Страх перед предстоящим сражением? Но трусом Гуюк не был, а договариваться попросту не умел. И все же… он не глуп и не хуже Батыя понимал, что победитель сильно ослабнет и может стать легкой добычей других. То, что послание не облечено в форму приказания или поучения, а написано и отправлено вот так: явно тайно и спешно, говорило о действительном желании Гуюка не подвергать себя опасности.

Батый ни на мгновение не поверил своему противнику, стоит уйти в Сарай, как Джунгарским проходом снова придут тумены Великого хана, и тогда защититься будет сложнее, потому что на пути к Сараю Гуюк успеет разорить тех, кто сейчас поддерживал Батыя, – кипчаков. А потерять поддержку степей для Батыя смерти подобно, потому он и поторопился сюда, в улус Чагатая, чтобы вообще не пустить Гуюка на свои земли, защитить на подходе. Нет, не верил Батый своему двоюродному брату, совсем не верил. Не жить двум скорпионам в одной расщелине, не охотиться двум тиграм в одних зарослях, Гуюк должен понять, что его место на востоке от Джунгарского прохода, а если этого не поймет, то должен быть уничтожен.

Уничтожен… Глаза хана снова поднялись в небо, разыскивая орла, но птицы, конечно, не было. Осталось неизвестным, сумел ли орел утащить свою большую добычу или нет, и почему-то именно это волновало Батыя куда больше, чем послание Гуюка.

К Гуюку уехала та странная женщина, которую невозможно убить. Она хотела отравить Великого хана. И ей Батый тоже не верил, но не в намерениях, а в том, что сумеет это сделать. Батый не был столь глуп и наивен, чтобы полагаться на уруску, даже самую сильную. Пусть она отвлекает внимание на себя. Опасаясь тигра, можно не заметить маленькую змею и быть укушенным ею. Такой змеей должны оказаться его люди, только что-то они припозднились.

Он снова перевел взгляд на послание, которое все еще сжимал в руке. Поздно, Гуюк, поздно… Что бы теперь ни произошло, им не жить на одной земле. Хан решительным движением засунул послание за пазуху и встал, не время рассиживаться в раздумьях, когда все решено, сомнения вредны, они лишь разъедают решимость. Он не ответит Гуюку и не двинется со своими туменами с места, если Великий хан придет, то сражение состоится здесь, в местности Алакамак. Надежду, что сражения не будет, Батый от себя гнал, нельзя надеяться на лучшее, тогда не будешь готов к худшему.

Великая хатун была права, когда говорила, что ее муж очень осторожен во всем. Слишком хорошо Гуюк знал своих родственников, чтобы бездумно пить и есть, помнил, что в каждом куске, а особенно каждой чаше может оказаться всего-навсего одна капля яда, но эта капля прервет жизнь. Потому любую чашу до хана пробовал верный слуга, да не один.

Бывало, когда падали замертво, бывало, когда мучились по несколько дней. Гуюк не кричал об этом, напротив, тихо убирал мертвых и проводил тайное расследование. Если расследование удавалось и виновных находили, смерть их была страшной и медленной. Но хан не настаивал на строгом расследовании, это тоже давало результаты, отравители убеждались, что его невозможно убить ядом, то ли ни один не берет, то ли слишком чуток хан.

Иногда Гуюк сам рассказывал о том, что его снова пытались отравить. Пусть знают, что пытаться его уничтожить бесполезно.

И все же желающие находились.

Вот и в этот раз слуга, глотнув из предназначенной для хана чаши, упал замертво, даже не успев глубоко вздохнуть. Вернее, именно из-за невозможности дышать. Гуюк спокойно посмотрел на бездыханное тело и распорядился тайно вынести.

– Завтра проведешь дознание, сегодня не стоит, уже поздно.

Действительно, было поздно, ночь укрыла землю своим звездным покрывалом.

Погибшего слугу унесли, продолжать трапезу больше не хотелось, хан поднялся, чтобы уйти спать.

Спать тоже не хотелось, но никого видеть Гуюк уже не мог. Внутри росло то самое чувство, когда хотелось убивать всех попавшихся на глаза, зубами рвать глотки врагам, быть жестоким, немыслимо жестоким, чтобы все содрогнулись, чтобы, корчась от страха, ползли к его ногам, молили о пощаде, но не получали ее.

Он должен побыть один, чтобы эта злость, эта смертельная ярость переплавилась в решение, единственное и бесповоротное, которое заставит идти дальше, идти до конца. Гуюк уже знал, что это будет за решение, но оно должно было вызреть в ночной тиши, оформиться именно из охватившей ярости, захватить целиком не затмевающей разум вспышкой, а холодной, змеиной злостью, когда нет пощады никому.

Он уничтожит сначала Бату, потом Сорхахтани, потом будет и Огуль-Гаймиш, решившая, что она неприкосновенна. И даже его собственные сыновья. Пусть все знают, что неприкосновенных для Великого хана нет, он раздавит, как вошь, любого, кто посмеет не угодить. Останется один? Ну и что? Это лучше, чем каждый день ожидать яд в вине или даже кумысе. Зато с каким удовольствием он полюбуется на мучения своих врагов, когда они будут пить такой же яд, но не падать замертво, а мучиться. Долго-долго и страшно. Гнить заживо, кричать от боли, умоляя, чтобы позволил скорее умереть. И Огуль-Гаймиш тоже будет, эта шаманистка проклятая!

Почему был так зол на жену, находившуюся далеко в Каракоруме, не знал и сам.

Ничего, это последняя ночь его бездействия, завтра мир содрогнется от имени Гуюка, как когда-то содрогнулся от имени его деда Темуджина, названного Чингисханом. Все будет завтра, а пока нужно спать.

Приснилась хану жена, но как-то странно…

– Все готово.

Женщина сжала губы, словно боясь, что сквозь них выскочит ненужное слово, но все же кивнула.

– Хатун, ты уверена, что хочешь этого?

На сей раз губы разлепились, голос был немного сиплым:

– Да…

Первый удар в бубен заставил вздрогнуть и колокольчики по его краю. Женщина закрыла глаза. Рокот и звон усиливались, шаман начал произносить какие-то слова, потом отдельные звуки, наконец, его голос слился в один протяжный стон. Костер, сильно затрещав, выбросил в черное ночное небо целый сноп искр, но не успокоился, его пламя продолжало бесноваться в такт движениям и выкрикам шамана.

Ночь и черный лес вокруг добавляли ужаса в действо, но женщина ничего не видела. И не потому что сидела с закрытыми глазами, она, как и шаман, была в трансе, дух носился где-то далеко-далеко. Множество черных косичек закрыло лицо и скрыло под собой выбритую часть головы надо лбом – признак знатной хатун. Она раскачивалась, подпевая шаману, потом начала вздрагивать всем телом, даже корчиться, несколько раз закричала и вдруг затихла.

Сколько продолжалось все действо, не мог бы сказать никто из участников – ни шаман, ни хатун, ни сидевшая чуть в стороне с раскрытыми от ужаса глазами девушка. Но ночь не успела смениться рассветом, закончил шаман все еще в темноте. Обессиленная женщина едва ни рухнула в костер, девушке удалось подхватить ее в последний миг. Правда, одна из косичек все же попала в пламя и вспыхнула. Потушили быстро, но от нее пострадала выбритая часть надо лбом.

Женщина лежала на расстеленной попоне и тихо стонала, не столько от физической боли, сколько от душевных страданий. Хотя и физически ей было плохо.

Второй шаман наклонился, поднес к губам какое-то питье, она послушно проглотила, вряд ли понимая, что делает. К обожженной коже головы приложили тряпицу с травами. То ли это успокоило, то ли питье подействовало, но постепенно женщина стала приходить в себя. Дотронувшись до головы, она застонала:

– Ай, что это?

– Обожглась, – спокойно объяснил второй шаман. – Близко к огню села.

Женщину затрясло от страха:

– Это плохо, огонь – это плохо! Я умру?!

Шаман поморщился, давая питье и тому, что проводил обряд:

– Все умрем. Живи пока.

– Сколько?

– Живи.

Подхватив своего напарника на закорки, шаман потащил его к стоявшей в дальнем углу поляны юрте. Небо на востоке начало светлеть. Женщина окликнула:

– У нас получилось?

Шаман, не оборачиваясь, резко ответил:

– Да!

Король умер, да здравствует король!

Из Коялыка их почти выгнали, нечего кому попало болтаться там, где Великий хан, мало ли что…

Но они и не сопротивлялись, выехали вечером, торопились, но никто на это внимания не обратил, и без объяснений понятно, что старались успеть до ночи к караван-сараю. Потом, правда, кое-кто говорил, что те двое никак не могли договориться, куда именно ехать, старший твердил, что надо на север в степь, а младший с горящими глазами убеждал ехать на восток.

Но кому какое дело, куда отправились всего два человека, если с Тарбагатая спустились тысячи и готовы тоже куда-то двинуться, только вот куда? И им можно бы на север, в обход красивого синего озера-моря Балхаша в степь Сары-Аке, а можно на восток, вдоль Алатау на Тараз. Но все понимали, что куда бы ни пошли, это обязательно будет навстречу таким же тысячам Батыя и обязательно закончится столкновением. О предстоящем бое думал каждый из приведенных Великим ханом Гуюком через Джунгарский проход, а вовсе не о двух глупцах, у которых небось и сабли толковой нет. Зря они болтались под ногами у достойных воинов, так можно нарваться на неприятности, верно говорят: кто лишен осторожности, умрет, не болея.

И все же они поехали на восток…

Лошади не монгольские, а местные, бежали быстро. Правда, такие лошади отдыха требуют, но пока большой необходимости не было. Оба путника молчали о своих опасениях, что их могут догнать и задержать, ведь каждый знает: чем больше думаешь о неприятности, тем скорее она случится. Но отделаться от опасений они не могли, потому, когда со стороны Коялыка послышался приближающийся топот и явно не одного коня, старший сделал знак младшему и метнулся с дороги к неказистому домику декханина, стоявшему совсем близко к дороге.

Хозяин копался в своем огороде, взрыхляя землю мотыгой. Увидев, как незваные гости поспешно направили коней к его халупе, бедолага бросился к ним с криком:

– Эй!

Но ноги старого декханина передвигались медленней ног крепких коней, когда он доковылял до своего домишки, слепленного много лет назад из самана – глины с примесью соломы, незваные гости были уже внутри, поставив коней за невысоким дувалом, ограждавшим мазанку с огородом от дороги.

В лачуге на горе тряпья лежала старуха, видно, давно и тяжело болевшая, но ни старуха, ни доковылявший в свой дом старик были гостям не нужны. Они чутко прислушивались к приближавшемуся конскому топоту. Что за защита скромная мазанка? Но другой не было, а утопающий хватается за соломинку.

– Эй, зачем…

Договорить старик не успел, его голос мешал слышать главное: замедлится ли конский топот, не повернут ли всадники к мазанке. Старуха тоже попыталась что-то кричать, позвать своего мужа, но слабый голос едва подчинялся хозяйке. Младший из приехавших закрыл ей рот рукой. Старший сгреб хозяина лачуги за халат, почти поднял, старику бы промолчать, а он пытался вырваться, видно, надеялся защитить свою старуху и свой дом, даже рот открыл, чтобы закричать… Но тоже не успел.

Незваный гость с силой швырнул хозяина в угол его неказистой лачуги и метнулся ближе к двери, весь превратившись в слух. Конский топот удалялся, ханский гонец и два охранника сломя голову мчались в сторону Тараза, туда, где в ожидании непонятно чего стояли тумены Батыя. Такая поспешность могла означать только одно…

Обидчики старика переглянулись между собой: удалось! Уже через минуту они были снова в седлах и спешили в прежнем направлении. Ни один не оглянулся ни на лежавшего старика, ни на его едва живую жену, ни вообще на укрывшую их мазанку. Не до того…

Старуха пыталась дотянуться слабой рукой до своего мужа, словно могла чем-то помочь лежавшему неподвижно старику. Его подслеповатые, выцветшие от времени и невзгод глаза неподвижно смотрели мимо жены, а из-под головы, которой он сильно ударился, будучи брошенным незваным гостем, текла струйка крови… Жене не удалось дотянуться до мужа, она лежала, с тоской глядя на своего единственного защитника и кормильца, который теперь уже таким не был, и тихо плакала. Но не о том, что теперь ей грозила голодная смерть, а о том, что он погиб, защищая ее, то есть зря, потому что и без голода жить старухе оставалось совсем немного.

Всадники спешили вслед за ханским гонцом, но угнаться, конечно, не могли, тому подавались лучшие лошади, способные бежать куда быстрее остальных.

Днем они увидели впереди на дороге сборище народа. Там явно какой-то переполох. Не остановились, но замедлили бег лошадей, чтобы понять, стоит ли подъезжать или лучше повернуть назад. Но пока думали, оказались слишком близко, чтобы их разворот не заметили, пришлось ехать вперед.

Оказалось, хоронили двух убитых охранников ханского гонца, самого гонца уже давно не было, он помчался дальше, не останавливаясь из-за гибели товарищей.

Нет, товарищами воины Ораку не были, но ездить без защиты ханский гонец не мог, да и не положено. Обычно гонца сопровождали четверо, но в тот день с утра его вдруг позвал к себе ханский советник Боракул и сказал, чтобы немедленно отправлялся к хану Батыю со страшной вестью, чтобы не смел останавливаться ни на минуту, пока не достигнет местности Алакамак и сама весть не достигнет ханских ушей, и что с ним поедут всего двое.

Орак стал гонцом совсем недавно, далеко пока не ездил, но своим званием очень гордился. Потому он принял поручение, как что-то особенно важное, и был прав.

Но сама весть оказалась страшной, услышав, гонец даже не сразу поверил, переспросил, советник так зыркнул на бедолагу, что у того пропало всякое желание уточнять. Молча кивнул и вскочил на поданного коня. Рядом по бокам уже пристроились двое, готовые сопровождать. Того, кто принесет такую весть, полагалось казнить, но, даже понимая, что едет навстречу собственной гибели, Орак не замедлил бег коня. Не останавливаться, не есть, не пить, не спать, только вперед.

У гонцов свой счет, там, где караван идет восемь дней, гонец должен добраться за пять, но это если отдыхать по ночам в караван-сараях, а если мчаться без остановки, то три. Если гонец не жалел себя и лошадей и проезжал путь быстро, очень быстро, он мог рассчитывать на награду. Но на что мог рассчитывать Орак, неся плохую весть? Только на то, что его смерть в конце пути не будет медленной и мучительной… И он старался.

Орак сидел в седле свободно, но крепко, он сразу пустил коня вскачь, не заботясь об охране, прекрасно зная, что те не отстанут. Гонец был местным и тем более гордился своей должностью, он хорошо знал эту дорогу от озера Алаколь до Тараза, не раз ездил здесь и до того, как попал на службу к Великому хану. Орак молод, и потому жизнь до прихода монголов не представлял себе, да и не так много осталось тех, кто такую помнил, только старики могли рассказать, как почти тридцать лет назад вот так же прошли Джунгарским проходом тысячи и тысячи чужих, как растеклись они страшным черным половодьем по земле, как перестали существовать прекрасные города Мавераннахра, посмевшие сопротивляться, как долго и упорно сопротивлялись Тараз и Отрар. А все почему? Чингисхан гонялся за Мухаммедом. Пострадали все окружающие.

Не успели города подняться, как с востока через проход хлынули новые полчища, но на сей раз не на Мавераннахр, эти тумены ушли через Сары-Аку на запад через кипчакские степи. Орак слышал, что дошли, даже далекие страны, где садится солнце, покорились монголам, и если бы не внезапная смерть Великого хана Угедея, вся земля была истоптана копытами их коней.

Но теперь творилось что-то невероятное: монголы пошли против монголов. Бату-хан, владевший кипчакскими землями и вечерними странами, не желал подчиняться Великому хану Гуюку, и тот пошел на непокорного войной. Хуже всего то, что столкновение должно состояться на земле, откуда родом сам Орак. Хуже нет, когда чужие бьются меж собой на твоем дворе, тут хочешь не хочешь, а пострадаешь.

И все же Ораку раздумывать было некогда, когда, перейдя Тарбагатай, тумены Великого хана оказались в окрестностях озера Алаколь, он вступил в это войско, вернее, стал гонцом. Монголы часто использовали местных для таких поручений, кому, как не им, знать дороги и уметь быстро передвигаться. Тем более дорога эта проходила по караванному пути.

Но весть, которую нес Орак, была таковой, что могла изменить все, хотя ему лично она уже не поможет, зато остальным может быть очень полезной. Орак старался не думать о том, что должен сказать хану Батыю, гнал от себя такие мысли, потому что ни к чему загодя бояться, что человеку Небом предписано, то и случится… Вперед, и как можно быстрее. Позади раздавался конский топот охранников, в том, что они рядом, гонец не сомневался.

Ни Орак, ни его охранники не заметили прятавшихся за низеньким дувалом недавно изгнанных из Коялыка путников, не до них, но вечером произошло непредвиденное. Такого не бывало, чтобы на ханских гонцов нападали, а если и случалось, то на что охрана? Но охранников было всего двое, а нападавших куда больше. Однако охрану это не испугало, они бились отчаянно. И погибли, отдав свои жизни за жизнь гонца и забрав чужие. Когда стычка закончилась, в живых действительно остался только гонец, к тому же серьезно раненый. Стрела торчала из плеча.

Убедившись, что нападавших больше нет, он наспех занялся раной, итак потеряно драгоценное время, сломал стрелу и с усилием вытащил наконечник. Из раны хлынула кровь, пришлось одной рукой сильно зажать ее. Впереди виднелись огни караван-сарая, ничего другого, кроме как скорее отправиться туда, не оставалось.

Караван-сарай был почти пуст. Не время водить караваны, когда на расстоянии семи дней пути друг от дружки стоят два войска и явно собираются воевать. В лучшем случае все будет разграблено, в худшем и собственную голову потерять можно, не только товары. Хозяин тоже, видно, увел скотину подальше от беспокойной дороги, отправил в надежные места семью, спрятал все, что смог спрятать, хотя есть ли на Земле надежные места, чтобы укрыться от тех, кто раз за разом, словно черный сель, спускается с гор Тарбагатая? И все же каждый до последнего мига надеется, что сумеет выжить и спасти свою семью.

Гонец крикнул, чтобы дал нового коня и какую-нибудь тряпицу, заткнуть рану, а еще, чтобы похоронили павших воинов Великого хана, которых убили неподалеку. Хозяин караван-сарая страшно перепугался сразу всему. Убить охрану ханского гонца – страшное преступление, за которое полагалась кара. Да и сам гонец едва живой, его одежда залита кровью, на предложение переночевать в караван-сарае ответил отказом, даже промыть рану не дал, только приложил к ней тряпицу с травами, которую срочно сунул караванщик, схватил сухую лепешку и кусок мяса с блюда, подхватил поданный небольшой бурдюк с водой и снова вскочил на коня.

Весь караван-сарай был взбудоражен этим событием, долго смотрели вслед гонцу, хотя и топот копыт его коня давно стих. Что могла означать такая спешка? Ничего хорошего, хорошего вообще не следовало ждать тем, на чьей земле собирались меж собой биться чужаки.

Взяв большие факелы, поехали к месту стычки гонца и нападавших, вдруг кто-то жив и еще можно спасти. Но живых не нашлось, охранников ханского гонца отложили в стороне, а нападавших отдельно. Их узнали, это была банда, орудовавшая в округе с весны. Людям было все равно, кто перед ними, погибших надо похоронить, только по каким законам, кто знает, мусульмане охранники или нет, ведь среди монголов есть всякие…

Было решено отнести всех в одно место, а утром спросить совета у мудрых людей.

Орак в это время мерил одну версту за другой. Сначала травы, данные хозяином караван-сарая, помогли, даже кровь чуть затихла, ему бы остановиться, передохнуть, перевязать получше, но как перевяжешь одной, да еще и левой рукой, он все пытался придерживать тряпицу, чтобы не сползала, но держать поводья и факел одновременно тяжело, потому в какой-то миг рука дрогнула, конь в свою очередь, и без того храпевший от запаха крови и близкого огня, дернулся, факел вылетел, а тряпица сползла. Пришлось останавливаться, чтобы поднять факел, пока поднимал, пока снова садился в седло, тряпица окончательно куда-то делась. Орак махнул рукой: утром остановится и потребует подлечить снова.

Утром на следующей остановке ему снова дали какое-то снадобье, но старик, перевязывавший рану, сокрушенно покачал головой:

– Плохо, надо было вчера перевязать. Крови много потерял, и рана воспалилась. Лежать надо, а не ехать.

Но лежать Орак не мог, понимал, что надо, но не имел права. Он только потребовал себе двух сопровождающих хотя бы до следующего караван-сарая. Дали, но не потому, что требовал, и не потому, что ханский гонец, старик караванщик вздохнул, отправляя с ним двух внуков:

– Не доедет сам, приглядите. Только не до самого Алакамака, опасно, до Отара и возвращайтесь, дальше проводят.

Пожалуй, если бы не эта помощь, вообще не доехал бы, голова, как и все плечо, стала горячей, временами он не совсем понимал, что делает и что происходит. Очень хотелось остановить коня, лечь и больше не вставать, из последних сил Орак держался в седле, почти без памяти вцепившись в поводья.

Они все же останавливались, его чем-то поили, кажется, умывали холодной водой и прикладывали холодную тряпицу к голове, в которой билась одна мысль: доехать и сообщить. Он даже не слишком понимал, что именно должен сообщить, надеясь, что в последний миг вспомнит. Один из новых сопровождавших все же сумел выпытать из Орака его весть, но было непонятно, радоваться ей или нет.

Ночью они спали в небольшой лачуге, попавшейся по пути, потому что до караван-сарая доехать уже не смогли. Но Орак уже не мог сопротивляться и позволил снять себя с коня и уложить на кошму. Его снова поили и прикладывали распаренные травы к распухшему и посиневшему плечу. Он не был хилым, но бешеная скачка, большая потеря крови и сильно воспалившаяся рана сделали свое дело, декханин, в мазанке которого они ночевали, вздохнул:

– Не жилец.

– Ему доехать до Бату-хана надо.

– Тут недалеко, может, и доедет, но не больше.

– Нам нельзя дальше, как его одного вперед пустить?

– Я мальчонку своего отправлю, чтобы не заплутал, проводит до первых отрядов, а там уже сами доставят, видно же, что ханский гонец.

Так и вышло, рано поутру сопровождавшие Орака сыновья хозяина последнего караван-сарая повернули обратно, а его лошадь повел в поводу сынишка декханина. И сам тоже близко подъезжать не стал, завидев конную разведку Батыя, хлопнул лошадь по крупу, чтоб шла вперед, а сам поспешил скрыться, мало ли что, чтобы не обвинили в ранении гонца, хотя было ясно, что ранен не только что.

Орака действительно подхватили воины Батыя, привезли в ставку, он бормотал одно:

– Хану передать… гонец я…

Он смог, из последних сил, но смог, добрался и даже доковылял до ханского шатра…

В ставку хана снова примчался едва живой от скачки гонец. По его виду было ясно, что весть плохая и его самого ждет неминуемая смерть, но измученному воину уже все равно, и он, и лошадь готовы умереть прямо тут, перед ханским шатром. Но сделать этого нельзя, надо сначала передать весть хану.

Гонец упал ниц перед Батыем, тот лишь повел в его сторону глазами:

– Говори.

Сейчас уже не стоило оберегаться от чужих ушей, что бы ни сказал гонец, скрывать этого хану не стоило, теперь все равно.

– Великий хан Гуюк…

Мгновение, всего мгновение длилось время между этим словом и следующим, но каким же бывает длинным мгновение! Батый уже сжал кулак, готовый выкрикнуть, чтобы седлали коней и готовились к битве.

– …умер!

Только сжатый кулак и многолетняя привычка не выдавать своих мыслей помогли хану сдержать вопль радости. Он медленно поднял глаза на гонца:

– Когда? Где? Отчего?

– Два дня назад, не проснулся… В Коялыке. Никто не знает, отчего…

Почему-то мелькнула мысль, что гонец преодолел семидневное расстояние за три дня, из-за этого еле живой, но хан заметил следы крови на халате гонца, видно, тот был серьезно ранен. Его полагалось бы казнить за дурную весть, но Батый только слабо махнул рукой, чтобы удалился. Для кого как, для него эта весть была радостной. А что до гонца, так он и так не жилец, по всему видно, умрет сам из-за того, что потерял много крови.

Так и случилось, гонец едва смог уползти от ханского шатра подальше, чтобы не осквернять его своей смертью.

Некоторое время в шатре стояла тишина. Советники и охрана притихли, не решаясь вымолвить ни слова. Все понимали, что смерть Гуюка для Батыя подарок, но знали и то, что в жизни за все подарки либо приходится платить, либо делать их своими руками. Здесь скорее было второе, потому и сочувствовать хану, горевать из-за траура, и поздравлять его из-за освобождения от страшной угрозы было одинаково опасно.

А у Батыя мелькнула другая мысль: а не обман ли это? Почему гонец один, на него напали и перебили охрану? Или это хитрость? Отправили гонца к Батыю с ложной вестью, а что с гонца возьмешь? Только его никчемную жизнь. Зачем? Чтобы Батый объявил траур и расслабился, а потом вдруг из-за гор конница Гуюка, и все! Этого вполне можно ожидать, тем более если его люди попались охране хана.

Так он сам поступил бы на месте Гуюка, узнай, что тот стоит совсем рядом, готовый к сражению, а его люди пробрались, чтобы убить. «Умер вдруг и неизвестно отчего». Это наводило на большие подозрения. Так не бывает. Если отравили враги, то так бы и было сказано. Нет, надо немного, хотя бы совсем немного выждать, ничего не предпринимая.

Знаком позвал советника, тот почти подполз, молчаливый, готовый услужить любым способом, даже если хану понадобилась бы его собственная шкура. Приказал спросить у гонца, кто именно его прислал.

Снова потянулись томительные минуты. Сидевшие в шатре не слышали тихого приказа хана, а потому ломали голову, что могло бы значить спешное исчезновение советника и напряженное, сосредоточенное молчание Батыя. После получения известия он громко не произнес ни слова.

Темник Тогорил незаметно передернул плечами. Он прекрасно понимал положение дел, смерть Гуюка была очень выгодна Батыю, тот становился старшим из чингисидов, и хотя понятно, что сыновья Угедея и Чагатая не смирятся с его главенством, сейчас у Батыя самая большая сила. Почему же так странно вел себя хан? Ни искорки радости и даже просто удовольствия Тогорил не заметил в его глазах. И вдруг темник понял: Бату не верит принесенному известию! И правильно не верит, это может быть ловкий обман, чтобы заставить их зажечь поминальные костры и отложить в сторону оружие.

Понимал Тогорил и другое: Батый хитрит, а иногда это тоже опасно. Недаром говорят, что слишком острый клинок опасен и для его хозяина, иногда он режет собственные ножны. Как бы не перемудрил хан. Ничего нет переменчивей воинского счастья, сегодня оно на стороне одного, а завтра другого, тем более если противники равны. Спросить бы хана о его заботе, но Тогорил хорошо помнил наставления отца: плохо быть глупым, но еще хуже любопытным из-за своей глупости. Лучше промолчать, чем ненужным вопросом затянуть петлю на собственной шее.

Наконец, когда напряженное ожидание уже стало невыносимым, вернулся советник, он что-то тихо сказал хану, отчего у Батыя зло сжались губы и сверкнули глаза. Советники и военачальники притихли окончательно. Мало того, что гонец принес странную весть, так еще и что-то разозлило хана.

Неожиданно для всех Батый поднял голову, медленно обвел взглядом вокруг. Каждый постарался достойно выдержать тяжелый, испытующий взгляд хана.

– Гонец принес весть о неожиданной смерти Великого хана Гуюка. Но у меня нет оснований верить этому шакалу, неизвестно, кто его послал. Может, это враги мои и Великого хана.

Тогорил почему-то обратил внимание на то, что Батый поставил себя впереди Великого хана.

– Мы подождем, пока не привезут положенного известия, тогда объявим траур и зажжем поминальные костры. Не хотелось бы омрачать нашу дружбу с Великим ханом поспешными поминками, если он жив.

При слове «дружбу» не дрогнул никто, хотя мысленно усмехнулись все. Зато вокруг зашумели:

– Саин-хан, как всегда, прав…

«Еще бы, – подумал Батый, – попробовали бы возразить».

– Верно сказано, это могут быть происки врагов…

– Нельзя так сразу объявлять траур…

– Если Великий хан жив, то разгневается…

Батый фыркнул, как дикий кот, советник, сказавший о гневе Гуюка, подавился собственными словами, поняв, что едва не попал в немилость, ему куда сильнее надлежало опасаться гнева собственного хана, а не Великого, после таких слов до гнева Гуюка можно было и не дожить. Но глупому болтуну удалось отделаться испугом, Батыю было не до языкатых советников.

Остальные промолчали, они не стали уточнять, почему вдруг остановилось во сне сердце Великого хана, чтобы продолжали биться их собственные сердца, лучше не задумываться, был ли отравлен Гуюк или умер от тоски… Чингисиды всегда умирали вдруг и исключительно вовремя.

В сторону Коялыка поспешили собственные гонцы, а также дополнительные отряды разведчиков. Такие же отправили в сторону Балхаша, чтобы тумены Великого хана не смогли подойти неожиданно и с той стороны.

И снова потянулись томительные дни ожидания. Еще через три дня прибыли новые вести из Коялыка, принесли их два всадника, тоже уставшие, но, видно, чем-то довольные. Они потребовали провести их прямо к хану. К удивлению кебтеулов, Батый разрешил сделать это, мало того, жестом отпустил охрану.

Оба человека пали ниц, как положено, а потом один из них, тот, что постарше, тихо произнес:

– Мы выполнили твое поручение, Саин-хан.

Мгновение Батый молчал, эти слова означали, что бояться теперь нечего, Гуюк мертв. Но в следующее мгновение бровь хана чуть удивленно приподнялась:

– Мое поручение? Разве я мог что-то поручать вам?

Глаза Батыя встретились с глазами старшего, и тот понял все: во взгляде хана был приговор. Как они могли надеяться, что им оставят жизнь после такого поручения? Разве Батыю нужны свидетели преступления? Яса запрещает рвать языки, но если бы и разрешала, надежней отнять жизнь. Некоторое время приехавший смотрел в глаза хану, потом горько усмехнулся:

– Прикажи не мучить, Саин-хан?

– Конечно, – кивнул тот.

Второй, что помоложе, понял все, дернулся, замотал головой:

– Нет! Нет, я не хочу умирать! Нет.

Губы Батыя презрительно дернулись, этого шакала следовало убить первым и быстро, чтобы не успел наговорить лишнего.

Так и произошло, но приказать Батый не успел, старший выхватил из рукава что-то и засунул в рот своему напарнику. Тот удивленно вытаращил глаза, захрипел, несколько раз дернулся и затих раньше, чем успели подскочить кебтеулы. Старший выпрямился, словно подтверждая свою готовность к смерти.

Короткий жест Батыя, следом такой же, только саблей кебтеула, и второй из прибывших захрипел, булькая кровью из перерезанного горла. Батый с неудовольствием смотрел, как его кровь заливает ковер и окружающие подушки. Остекленевшие глаза зарезанного человека смотрели на хана, не мигая. Тот поднялся со своего места и, резко развернувшись, даже полы богато расшитого халата взметнулись, вышел вон через свою дверь.

Почему-то вопреки ожиданиям хана потянуло не в степь подумать, а к наложнице, словно накопившаяся ярость требовала именно такого выхода.

В шатре наложницы его не ждали, не до услады тела сейчас, а потому она сама была полураздета. Жестом отослав прочь служанок, Батый почти рванул на себе пояс, также хотелось рвать и прекрасное женское тело – неистово, до боли, до ее крика… Наложница была новенькой, ее взяли в одном из племен по пути, хану понравилась молоденькая смешливая девушка, не слишком низко поклонившаяся в приветствии. За свою смелость и поплатилась, правда, сородичи очень не возражали, получили плату за девчонку, и все.

Но у Батыя не было времени и настроения заскочить к ней, так и оставалась девочка девственной уже больше недели. И тут вдруг вот так… Большие черные глаза в ужасе раскрылись, пухлые губы задрожали, когда он рывком освободил ее тело от рубахи. Тонкая, как тростинка, совсем еще юная, с выступающими ключицами и жилкой, бьющейся на шее, она так напоминала ему любимую жену Юлдуз-хатун.

В тот миг решалась судьба девушки, она могла вот так же, как когда-то Юлдуз, вдруг занять место любимой жены, если бы сумела воспользоваться неожиданным везением. Но она отшатнулась от Батыя, нахмурив брови и показывая на полу его халата:

– Кровь…

Все верно, убитый стоял слишком близко к хану, и фонтан крови из его горла не просто забрызгал, а оставил большое пятно на халате Батыя. Ну и что?

– Крови не видела?

– Чья это кровь?

В следующий миг твердая рука хана отшвырнула глупую девчонку в сторону, а сам Батый шагнул к выходу из шатра. Желание пропало, девушка уже не казалась похожей на Юлдуз-хатун.

Охранник у входа склонился, гадая, что произошло. Он не слышал слов девушки, но понял, что та не угодила хану.

Батый коротко бросил:

– Можете взять ее себе!

Он уже подходил к своему шатру, когда услышал крик несостоявшейся наложницы:

– Не-ет… нет!

Советник склонился еще ниже кебтеула:

– Привести другую?

– Нет, смени халат, – Батый сбросил с себя испачканный халат и направился теперь уже в степь.

У хорошего советника все наготове, мигом накинул на плечи хана другой халат и подал уздечку коня. Вспоминать глупую девчонку не хотелось вовсе, пусть ее заберут себе на развлечение кебтеулы, хан поехал думать над своими делами…

Но отделаться от впечатления не мог, почему-то пришла мысль о том, какова в любви и вообще без одежды та самая уруска, с которой у него то война до конца, а то вдруг мир. У нее светлые красивые волосы, пронзительные синие глаза, красивый рот… Хану вдруг страшно захотелось впиться в этот рот губами, стиснуть именно ее грудь своими руками, повалить на подушки и овладеть, но не яростно, а медленно и с удовольствием…

Хорошо, что я об этом и не подозревала…

Батый держал небольшое послание в руках, недоуменно вглядываясь в текст. Решил, что плохо прочитал, ведь такое глупое занятие, как складывание букв в слова, всегда казалось ему недостойным хана, для этого есть чтецы, и только необходимость иногда скрывать все ото всех вынудила его самому освоить такое умение. Этому Батыя заставил научиться Субедей, который сам читать не умел и грамотных презирал. Сам не читал, а подопечного заставил выучить грамоту… Пригодилось.

Знаком подозвал чтеца, сунул листок, грозно глядя, чтобы тот понял, насколько важно написанное. Чтец чуть побледнел, сразу осознав, что последует за проникновением в тайну, но что он мог изменить? Ничего…

Быстро пробежал глазами текст, произнес с явным облегчением (тайного не заметил, значит, может остаться жив):

– Здесь просто сообщение от хатун, что ее люди все сделали, как надо.

Значит, не ошибся, Огуль-Гаймиш действительно сообщала, что ее люди совершили то, о чем было договорено ранее. Но это означало, что Гуюка отравили они? Батый чуть не рассмеялся: каждый норовит приписать уничтожение Великого хана себе! Двое его людей, столько времени следившие за Гуюком, помнится, приехали с таким же сообщением. Сколько же раз травили несчастного Гуюка?

Хан уже знал, что его враг просто не проснулся, но почему это произошло, не ведал никто. Кому удалось такое убийство? Гадай вот теперь. Вдова настаивала, что это ее заслуга. Батый совсем забыл о безмолвно стоявшем чтеце, когда вскинул глаза и увидел этого глупца, чуть не рассмеялся второй раз. «Здесь просто сообщение…» Как бы ни был он глуп, завтра сообразит, о чем это «просто сообщение».

Чтец не стал ни кричать, ни сопротивляться, только вскинул на хана недоуменные глаза и захрипел под саблей кебтеула. А Батый даже разозлился – снова испачкали белую кошму в его шатре! Нет, на халат не попало, но почему-то захотелось его немедленно сменить. Надо сказать кебтеулам, чтобы резали аккуратней либо уволакивали в сторону от кошмы.

Хан отправился прочь, пусть сменят кошму и дадут новый халат, но сначала проследил, чтобы послание от вдовы охватило пламя костра посреди шатра. Не уничтожать же еще десяток человек, которые ненароком увидит написанное. Кебтеулы неграмотны и скорее дадут порезать себя на полоски, чем произнесут перед другими то, что услышали в шатре, или расскажут о произошедшем, но Вечное небо бережет прежде всего тех, кто бережется сам. Об этом говорил еще дед, это навсегда запомнил сам Батый.

Гуюка больше не было, Батый даже не желал задумываться, кто именно из его помощников это сделал. Кто бы ни сделал, обвинят все равно его, конечно, в глаза сказать не рискнут, а за его спиной скажут. Но Бату было наплевать, Гуюка не было, и это совсем меняло дело.

Он старший из чингисидов. Старший в роду. Значит, именно он имеет больше других прав на белую кошму. Но Бату не настолько глуп, чтобы за нее бороться. Помимо племянников есть еще его собственные братья Берке и Шейбани, а еще сыновья Толуя и Сорхахтани Мунке, Хубилай, Хулагу… Свои братья не станут обходить его, а вот в лице того же Мунке можно получить вместо вчерашнего друга лютого врага.

Их отец Толуй пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти брата Угедея, об этом помнят все монголы, стань Бату Великим ханом, и сыновьям Сорхахтани никогда не видеть белой кошмы. Нет, Бату не станет сам стремиться на престол, он поможет стать Великим ханом Мунке. Все прекрасно понимают, что без его поддержки это будет невозможно, бедолагу просто сожрут сыновья Гуюка или тот же Ширамун, которого не пустили во дворец после смерти Угедея.

Посадив на место Великого хана Мунке, Батый убьет сразу несколько уларов одной стрелой – он свяжет по рукам и ногам своих врагов и получит послушного его воле Великого хана, а кроме того, усилится сам.

Хан немедленно отправил к нойонам Гуюка приказание прибыть к нему в ставку. Он имел на это право как старший в роду. Нойоны послушно прибыли, подтвердили подчинение войск старшему рода, а потом так же послушно прибыли и чингисиды на курултай там же, в Таласской долине, и выбрали Великим ханом сына Толуя и Сорхахтани Мунке, приятеля Бату.

У Бату все получилось, кроме одного. Посчитав себя обманутой, Огуль-Гаймиш не признала результаты курултая, проведенного вне Монголии. Великая хатун объявила себя регентшей, а наследником своего племянника Ширамуна. Началась династическая борьба, закончившаяся поражением и гибелью Великой хатун. Смерть ее была ужасной, как и предрекал шаман, прежде чем начать обряд, в результате которого тогда еще Великий хан Гуюк заснул, чтобы больше не проснуться.

Огуль-Гаймиш заплатила дорогую цену, только не для себя, а для других. Она была на троне неполные три года, правила разумно, но враги не простили ей близости к шаманам, а те не смогли или не захотели защитить женщину, применившую их страшные знания для разрушения. Казни, проведенные получившим власть Мунке, были массовыми и ужасными. Разумная и добрая мать не остановила сына, потому что уничтожалась ее главная противница.

Но это было позже и очень далеко от нас и наших забот. Нам тогда предстояло еще суметь удрать из Каракорума.

Домой

Мы пересидели эту ночь, а в середине следующего дня Сильвия решила, что прятаться хватит, можно вылезать из своей скорлупы и уезжать в поле тренировать руку для арбалета:

– У нас очень мало времени. Ты должна научиться бить издалека, боюсь, пригодится.

Натягивать тугое устройство и перезаряжать я пробовала и в юрте, но не станешь же стрелять прямо на территории дворца, можно и без врагов не дожить до завтра. Поэтому действительно пришлось выезжать за холмы, чтобы потренировать руку уже с болтами.

Сильвия определила мне камень, в который я непременно должна попадать.

– Сильвия, болты погнутся.

– А кто тебе собирается давать все, будешь стрелять одним, пока не научишься.

Нормально! Это означало, что я, выстрелив, должна бежать и разыскивать болт, чтобы заряжать его снова?

– А как ты хотела?

После трех часов мучений болт не летел куда попало, хотя затупился о камень основательно.

– Поехали подальше, чтобы и выстрел был подальше. Вон туда…

– Нет, лучше туда, – я показала на холм, за которым проходила дорога. Но кто сейчас по ней ездит?

Было ли это судьбой, не знаю, только выйти из-за холма я не успела. По дороге ехали, явно торопясь и уже на приличном расстоянии. Момент истины состоялся. Сегодня должны уехать из Каракорума заказчики убийства Сильвии, так сказала Огуль-Гаймиш? Так вот они – на монгольских лошадках трусили уверенной рысью два священника, с одним из которых общалась Сильвия, а ко второму дважды заходила в церковь я. Быстро поняв тогда, что он совсем не тот, кем себя изображает, я ходить перестала, терпеть не могу лгунов в рясах, мне всегда казалось, что это худший вид лжи.

Процессор в мозгу уже все сложил в единую картинку, рука сама потянулась к арбалету. Я постаралась задержать дыхание, потому что расстояние было максимальным, еще чуть – и просто не достану. Жаль, болт один, на второго не хватит. А все Сильвия с ее бережливостью!

Добившись максимального усилия, как весь день меня учила подруга, я вдруг услышала ее спокойный голос сзади:

– Болт тупой, не убьешь и даже не ранишь толком.

Момент был утерян, резвые лошадки повернули за следующий холм. Я взвыла:

– Сильвия! Это они, заказчики!

Та усмехнулась:

– Ты только сейчас догадалась?

– А ты?.. Почему же ты не сказала?!

– Боюсь, у нас будет еще возможность с ними встретиться. Это не священники, Настя, это рыцари.

– Господи, и сюда добрались?!

Подруга расхохоталась:

– Мы смогли, а они что, хуже, что ли? Давай, учись. Кстати, не высовывайся, вон еще едут.

Мы вовремя спрятались, потому что по дороге лже-священников догоняли еще трое.

– Убивать?

– Не дождешься, это их охрана. Запомни, еще пригодятся.

А я-то думала, что зимой в Каракоруме было скучно и спокойно…

Нам удалось удрать, не знаю, то ли мы действительно больше не интересовали хатун, то ли ее службы просто лопухнулись, но нам удалось. И даже уйти довольно далеко тоже удалось. Но Сильвия была права, встреча неизбежна. Как нас умудрились выследить, не знаю, но когда позади раздался конский топот, мы даже не удивились.

Нас определенно догоняли… Мы с Сильвией переглянулись, господи, да дадут нам спокойно покинуть пределы этой чертовой страны?! Мы же никого не трогаем, никого не грабим, не троньте нас – и мы уйдем…

Наверное, у меня была зверская рожа, когда я подняла свое смертоносное оружие. Арбалет куда сильней лука, даже в моих не слишком сильных и умелых руках. Двоих сняла на подходе, остальные стали осторожней. Но шестеро против нас двоих все равно много. Мы встали с Сильвией спиной к спине, как когда-то с Вятичем в лесу.

– Боюсь, у них приказ брать живьем, – фыркнула подруга.

– А вот это фиг им! В смысле брать…

– Хорошо бы.

Мы не собирались сдаваться ни в каком виде, ни живыми, ни ранеными, ни мертвыми. Так я не билась даже на льду Чудского озера. Просто там вокруг были свои, понимала, что если не я, то кто-то другой, что если погибну, то кто-то заменит.

А здесь никого! Если не я, то никто. Если я погибну, то Сильвии одной с ними не справиться. Потому ни погибать, ни оставлять нападавших живыми нельзя. Лже-монах, осознав, что красивой победы не получается и можно заработать мечом наотмашь, поспешил втихаря удрать. Увидев, как он поспешно садится на лошадь, я схватилась за арбалет. На всякий случай сначала в лошадь, чтобы не смог сбежать, если я промахнусь. В лошадь промахнуться тяжело, я попала. Бедная кобыла рухнула, как подкошенная, придавив собой хозяина. Но тот сумел выбраться и тут же получил второй болт. Больше у меня не было, остальные уже использовала.

Но теперь арбалет был ни к чему, остальные удирать не собирались. Сильвия, видно, поняла, что я сделала, или успела увидеть, закричала:

– Молодец!

Мы не дали удрать больше никому и выжить тоже. Вопрос стоял ребром: или мы их, или они нас. Нам больше нравилось первое. Получилось.

Сильвия мрачно оглядела разбросанных вокруг врагов, убедилась, что живых не осталось, и вздохнула:

– Вот ведь гады, всех лошадей перебили.

Это было хуже всего. Мы действительно остались без лошадей посреди степи, всего лишь с точностью до стороны света понимая, в какую сторону вообще двигаться. Но я-то знала, что это такое, можно три дня ходить вокруг одного холма, не подозревая об этом, и погибнуть от жажды в трехстах метрах от колодца. Но и сдаваться тоже не собиралась.

– Сильвия, знаешь, есть такая притча про двух лягушек, упавших в сосуды со сметаной. Одна сказала, что это конец, подняла лапки и утонула. А вторая стала барахтаться изо всех сил, взбила масло и опираясь на комок, выскочила на свободу. Мы будем взбивать масло! Если лошади пали, значит, пойдем пешком! У нас есть ноги, есть руки, есть желание жить! У тебя есть такое желание?

Подруга смотрела на меня с немного странной улыбкой. Я восприняла это как сомнение и твердо пообещала:

– Мы дойдем! Не смей сомневаться! Дойдем вопреки всем трудностям!

Эх, мне бы впереди народных масс да в светлое будущее с таким энтузиазмом! Что там ДнепроГЭС или еще какая стройка века, сейчас мне была по плечу дорога на Луну пешком. Вот только проведаю дома Федьку с Вятичем и прямиком на спутницу Земли. Надо же, как бывает полезно остаться в степи без ничего. Когда жить захочется, откуда и энтузиазм берется?

– Конечно, мы дойдем.

– Ага, я сейчас только сниму все с Джейхун.

Я отправилась к своей кобыле, но не столько для того, чтобы действительно снять с нее нужные вещи, сколько чтобы скрыть слезы. Мне очень хотелось плакать, но совсем не хотелось, чтобы Сильвия это видела. Именно поэтому я возилась вокруг убитой кобылы так долго, а когда обернулась назад, то обомлела…

Ноги с трудом принесли меня обратно. На том самом месте, где я несколько минут назад оставила Сильвию, сидел… Вятич! Сидел и спокойно смотрел на меня.

Я помотала головой, но видение не исчезло. Мой муж, который должен быть далеко-далеко в Новгороде, находился прямо передо мной. Ноги перестали меня держать, и я тихонько сползла на землю напротив Вятича. Я чуть не задала совершенно идиотский вопрос: «А где Сильвия?» – но рот, открывшись, не выдал ни звука, однако распахнутым остался. Рядом с Вятичем на земле лежали доспехи моей буйной подруги.

Я закрыла глаза, потом открыла, все еще не в силах поверить в превращение, но Вятич никуда не делся. Наверное, я слишком долго беззвучно разевала рот, не в состоянии осознать произошедшее, Вятич даже пришел на помощь:

– Ну, ты, наконец, спросишь, где Сильвия, или уже догадалась?

– Ты… ты…

– Я, Настя, я.

– Я убью тебя! – Я набросилась на него почти с кулаками.

– Узнаю свою буйную женушку. Пожалей хоть до людей, одна же в степи останешься! – хохотал мой муж. – Поцеловала бы сначала, что ли?

Я пришла в себя не скоро, обнаружить вместо подруги, с которой столько всего пройдено и пережито, собственного супруга, который все это время должен был сидеть с сыном в Новгороде… Такое могла выдержать не всякая психика. Моя выдержала с трудом при помощи самого распространенного и действенного женского средства. Нет, не скандала, а рева.

Вятич держал меня в объятиях, а я ревела. Долго и как-то вкусно, со слезами выплескивая все накопившееся за многие годы. Я в тринадцатом веке десять лет, бывало всякое, и счастливое, и по-настоящему страшное, но я не позволяла себе плакать, а сейчас плакала. И муж не осуждал, он гладил меня по голове, как маленькую, и уговаривал:

– Ну, ну, выплачься, полегчает…

Когда, наконец, вздрагивания моих плеч прекратились и осталось только звучное шмыганье носом, я сумела поинтересоваться:

– Зачем ты это сделал?

– А что я должен был делать, наблюдать, как тебя насилуют, продают на невольничьем рынке, убивают? Что?

Я вспомнила эффектную Сильвию с ее мощным бюстом и хмыкнула, надо же догадаться!

– Но… почему женщина?

– Потому что мужчине ты бы не позволила себя опекать, ведь не доверяла же Кариму.

– Он не догадывался?

– Неужели стал бы за мной ухаживать? Знаешь, он ведь жениться предлагал, пришлось напоминать о драконе. Жаль Карима…

Я тоже вздохнула, действительно жаль.

– А зачем такие формы?

– Бюст размером с два арбуза напрочь отбивает у окружающих способность замечать остальное. Это ты легко можешь выдавать себя за парнишку, мне изображать даму, как помнишь, было сложно.

Я помнила. Сильвия была жуткой недотепой во всем, что касалось дамских штучек, словно она действительно мужик в юбке. Хотя, какая там юбка, юбки как раз не было.

– Нет, я все равно тебя убью!

Вятич рассмеялся, уткнувшись мне в волосы:

– Согласен, но только дома. Федька ждет.

– А как мы туда попадем?

Я с ужасом вспомнила, что мы посреди степи далеко от любого человеческого жилья и без лошадей.

– Ну, ты же обещала, что обязательно дойдем. Причем обещала слабой женщине.

– Ха! Слабая она! А как мужиков раскидывать и коней одним ударом опрокидывать?

Глаза мужа смеялись.

– Пойдем, пойдем, героиня. Вставай.

– Я еще чуть посижу, ноги не держат.

– Пойдем, Настя, нам до темноты надо добраться до колодца, иначе действительно погибнем.

Он помог мне подняться, мы собрали оружие, оно сейчас после воды самое нужное, и вдруг встал вопрос, куда идти. Я ткнула в одну сторону:

– Туда!

Вятич покачал головой: «Нет» – и направился в другую.

Во мне взыграло упрямство:

– Нет, туда. А в ту сторону не пойду.

– Не пойдешь?

– Не пойду!

Муж церемониться со мной не стал, просто перехватил поперек туловища и потащил, как кутенка. Некоторое время я брыкалась, потом сдалась:

– Ладно, будь по-твоему, отпусти, я сама.

Он отпустил и просто продолжил движение, я заковыляла следом:

– А почему мы идем туда?

– Колодец там.

– Откуда ты знаешь?

Глупый вопрос тому, кто столько может.

– Топай, топай, нам еще далеко.

Мы успели дотемна к колодцу, хотя далось это нелегко.

Зато с каким удовольствием я пила и плескалась, хотя вода и не была особенно вкусной, все же степь.

У колодца жил один-единственный дедок, он был глухой, как пень, но старательно кивал в ответ на все вопросы. Как объяснялся с ним Вятич, не знаю, я в это время мылась, но довольно скоро от костерка запахло вареным мясом. Видно, дедок моему супругу поверил, хотя я бы на его месте не стала. Рассуждая здраво, вид двух притащившихся невесть откуда безлошадных мог скорее испугать, чем внушить доверие.

Но я настолько устала, что размышлять об этом была попросту не способна. Поверил и поверил, слава богу.

– Вятич, а он нам не может верблюда продать? У меня в поясе деньги есть зашитые…

– Ну-ка, дай.

Я отдала пояс, но смотреть, как будут торговаться, не стала, уж очень хотелось спать. Укладываясь на узком жестком ложе, я бормотала:

– Завтра утром… с рассветом… чтобы больше пройти…

Вятич погладил меня по головке, как маленькую, поцеловал в темечко:

– Обязательно… Спи, воительница…

Я не видела, как монеты из моего пояса легли на небольшой дастархан в юрте старика. Этого ему могло хватить до конца жизни…

Одного ощущения мягкой постели под боком хватило, чтобы понять: я дома!

Вот это да! Мне что, все приключение с Каракорумом и Вятичем в роли Сильвии приснилось, что ли?!

Но, скосив глаза в сторону, я увидела на лавке арбалет и все поняла. Он всегда перемещал меня во сне. Может, вживую это было зрелищем не для слабонервных, а я девушка впечатлительная?

Вятич спал рядом, я осторожненько поднялась и, накинув на плечи большой плат, решила отправиться к Федьке. Рассвет только занимался, в комнате было еще не слишком светло. Вроде не скрипела, шла на цыпочках, но уже у двери остановил голос Вятича:

– Федя спит, не буди.

– Я только посмотрю.

Он хмыкнул в ответ.

Сын действительно спал, сладко раскинув руки и сосредоточенно сопя. Федя… Федечка… как мне тебя не хватало все эти месяцы! Я старалась не вспоминать, чтобы не было невыносимо больно, но иногда это не удавалось, особенно если видела мальчика такого же возраста и светловолосого. Тогда на глазах невольно появлялись слезы, а к горлу подкатывал комок, мешавший дышать.

Когда я вошла, тревожно вскинулся его воспитатель Карислав, жестом показала, что все в порядке, он лег, но внимательно следил за мной. Они с Вятичем не одобряли мои телячьи нежности, парень уже мечом биться учится, а я все с ласками пристаю.

Сын спросонья пробормотал: «Мама» – и отвернулся на другой бок. Старательно подоткнув одеяло, я отправилась обратно.

– Проверила?

– Как он тут без меня?

– А что без тебя? Не вздумай спросить, для всех ты вчера легла спать, а сегодня встала. Никакого Каракорума.

Я не поверила своим ушам:

– Что?! Ты хочешь сказать…

– Не кричи, весь дом разбудишь. И иди сюда, я тебе все объясню.

– Ты хочешь сказать, что все это мне приснилось? Или ты меня так проучил, чтобы не была слишком самостоятельной?

– Нет, оно было, но мы вернулись обратно к началу. – Голос у мужа твердый, даже жесткий. – Если хочешь повторить, можно повторить, но результат будет тот же – Гуюка убьют.

– Но почему, Вятич? Почему его нельзя оставить в живых, ведь тогда монголы схлестнулись бы между собой, и нам было бы легче.

– Он слишком многим мешал. Так лучше для всех, в том числе и для него. Он одинок, в заносчивости или еще почему растерял друзей, обидел жену, всех, а одинокому в клубке змей не место.

Я улеглась и некоторое время молчала.

– Вятич, а историю вообще можно менять или это решается без нас? Я пыталась, но ничего не получалось. Рязань пала, Козельск сожгли…

– Но ведь и на Неве шведов с датчанами побили, и рыцарей на Чудском озере тоже.

– Ты хочешь сказать, что там и наша заслуга?

– Есть немного… А историю менять можно, только тогда она будет совсем другой. Хочешь изменить?

– Я уже пыталась, не получается.

– Не так пыталась.

Я насторожилась, мой муж зря таких вопросов не задает, что-то здесь не так…

– Настя, тебе пора пройти Посвящение. Если хочешь, конечно. Ты доказала, что многое можешь сама, что достойна.

– Это изменит мою жизнь?

– Конечно. И не только твою, Федину тоже.

– Я… я не могу вот так сразу…

Вятич рассмеялся:

– Ну не до завтрака, конечно, у тебя будет время подумать.

– А ты скажешь, в чем будут изменения?

Муж покосился на меня несколько… странновато.

– Ну, я же должна понять, готова я к ним или нет. Морально, я имею в виду.

– Не была бы готова, я бы и речи не заводил.

– А когда?

– О, началось! Живи пока.

– Нет, ты скажи, когда? И что мы можем изменить?

– Что тебе понравилось в Каракоруме, когда мы только приехали туда?

Я была так зла на этот город, что недовольно проворчала:

– Ничего!

– Не ври, это потом ты разозлилась, а сначала? Кто мне внушал, что мы почти в Вавилоне?

– Если ты будешь напоминать, что был Сильвией…

– Не буду. Так что?

– Монголы веротерпимы. Ну и что, это не мешает им быть убийцами!

– Разве только они убийцы? А теперь представь, если бы весь мир был столь же веротерпим?

– Ты собираешься изменить весь мир?

– Почти. Не хочешь помочь?

– Ты серьезно?

– Совершенно. Но это потом, сначала Федю в люди выведем. А пока иди сюда…

Я с удовольствием подчинилась сильным ласковым рукам мужа. Мир подождет, пусть немного побудет неверотерпимым, совсем немного, хоть пару часиков…

Позвольте вам не поверить, или Все так, да не так…

Первое примечание, касающееся реальных событий данной книги: место смерти Великого хана Гуюка.

Двоюродный брат Бату-хана Великий хан Гуюк действительно двинулся на земли улуса, которым правил Бату, и ни для кого не было секретом, для чего именно. Ведь Батый был единственным, так и не присягнувшим ему на верность. И Батый вышел ему навстречу, но столкновения между чингисидами не состоялось, потому что Гуюк внезапно умер.

Почему, отчего и как – неизвестно. То ли никто не рискнул написать, что был отравлен, то ли подействовали другие силы… Где это произошло? Тут у официальной науки некоторая путаница.

То, что Великий хан со своими туменами прошел Джунгарскими воротами, сомнений не вызывает, иначе с войском не пройти. Если бы когда-то жители Средней Азии сумели договориться и просто закрыть Джунгарские ворота подобием китайской стены (а там объемы были бы куда меньше), то ни монголов, ни позже джунгар можно не бояться. Но этого не случилось, потому воротами проходили многие и многие набежники, разоряли богатейшие города Мавераннахра и предгорий Алатау…

Так прошли и монголы. А вот куда направился Гуюк дальше? И где его встретил (или все же не встретил) Батый со своими туменами?

Сначала о Батые. Его землями считались в том числе Сары-Аке, то есть степи северней Балхаша, ну и до самой Волги и дальше, Дешт-и-Кыпчак. Но ждать Великого хана на своей земле хитрый Батый не стал, он остановился лагерем в местности Алакамак, на расстоянии семи дней пути от Койлыка. Правильно, зачем же разорять собственные земли, мало ли что случится?

Что это за местность? Она на границе нынешнего Казахстана и Киргизии, восточней Тараза, примерно в районе города Отара. Не самое лучшее место, но для битвы вполне сошло бы. Расстояние до Койлыка действительно около пятисот километров, то есть семь дней пути для войска.

В официальных источниках о смерти Гуюка говорится примерно так: неожиданно (как кстати-то!) умер, не дойдя до Мавераннахра в… Самарканде. Но Самарканд – это не просто Мавераннахр, это его середина! Как можно оказаться в Самарканде, не доехав до границ Мавераннахра? И почему в великом Самарканде, где из века в век записывались все происходившие события, никто ничего не знал ни о прибытии монгольских туменов, ни о смерти там Великого хана Гуюка?

А все куда проще, в данном случае у переводчиков сработала привычка, а остальные бездумно повторяют.

Еще раз сначала: Гуюк прошел Джунгарскими воротами (иначе идти просто невозможно) и невольно оказался у озера Алаколь близ уже известного нам Койлыка. Есть такой поселок, раньше был городом, и находится он рядом с… Саркандом. Саркандом, а не Самаркандом! Вот там и оставалось между Гуюком и Батыем семь дней пути, потому и не дошел Великий хан до Мавераннахра, для этого надо было сначала сразиться с Батыем, ведь богатейшие города Мавераннахра лежали за спиной у Батыевых туменов на юго-западе.

Батыю эти города были не нужны, ему, видно, хватало русских, но следующий курултай, выбравший Великим ханом его приятеля Мунке (сына Сорхахтани), прошел неподалеку от Алакамака в Таласе. Таласская долина славилась своим плодородием и вполне располагала к раздумьям по поводу будущего империи и личности Великого хана тоже. Особенно помогли тумены Батыя, стоявшие вроде как на страже безопасности собравшихся. Чингисиды такой заботой прониклись, проголосовали за Мунке и поспешили от греха подальше восвояси, чтобы начать бодаться за белую кошму снова. Но это уже другая история…

Но тут возникает вопрос с князем Александром Ярославичем Невским, который, как известно, вместе с братом отправился из Сарая в Каракорум, но, когда туда приехал, Гуюка уже не было в живых, русские земли между братьями распределяла вдова Гуюка Огуль-Гаймиш. Распределила в пику Батыю, отдав Киев и Новгород Александру, а Владимир и Переяславль Андрею, с этого началась некоторая «недружба» между братьями. Но сейчас не о взаимоотношениях Ярославичей и их тяжелых последствиях для Руси.

Как могли русские князья разминуться с войском Великого хана на не слишком широкой тропе в Джунгарских воротах? Для этого надо было идти другим путем, заведомо зная, что Гуюк движется через ворота.

Каким? Откуда вообще известно, как ездили в Каракорум в тринадцатом веке?

Вообще-то описаний немало, но европейцам наиболее известны отчеты о путешествии францисканских монахов Плано Карпини и Гильома Рубрука. Первый побывал на курултае, объявившем Великим ханом Гуюка, второй ездил уже позже при Мунке (Менгу). И тот, и другой крайне быстро, просто стрелой, второй оставил более подробное описание своей поездки.

Есть еще переводы Рашид-ад-Дина, который побывал в Каракоруме еще позже, а также отчеты сопровождающих армянского царя, книга Марко Поло, которой мало доверяют, и многочисленные описания китайцев, касающиеся как Каракорума, который они называли Холинем (или Та-Холинем). Остальные вроде Лонжюмо или Бридди, ездили либо не до самой Монголии, либо позже.

Считается, что Рубрук точно повторил марщрут Плано Карпини и его сведения лишь подтверждают написанное Карпини.

Исследователи отчетов Плано Карпини и Рубрука делятся на две непримиримые стороны, одни категорически монаху верят, другие столь же категорически все отрицают. Верить не проблема, написано же, что ехал, ехал и приехал в Каракорум, в чем могут быть сомнения? А их очень много…

Нелепости в описании пути Рубрука настолько бросаются в глаза, стоит только взять карту в руки, что поневоле задумаешься. Вернее, нелепости с точки зрения официального мнения о его пути.

Считается, что Рубрук пересек Волгу 8 августа и отправился на восток, через 34 дня после переправы через Урал (Жайык), видимо, у Сарайджука, был в бассейне Сырдарьи и к 8 ноября в городе Талас (видимо, Тараз, но это уже не столь важно, Таласская долина). Получается примерно 1800 км за три месяца, то есть где-то по 20 км в день. Скорость далека от крейсерской, хотя вполне караванная, причем двигались по степи, где в это время уже не жарко, но еще не холодно. Неудивительно, Рубрук, по его собственному признанию, отличался завидной упитанностью, лошадям приходилось нелегко.

А дальше начинаются либо чудеса, либо вранье. Даже если не обращать внимания на заявление, что горы Алатау являются продолжением Кавказских, только по другую сторону Каспийского моря (где Каспийское море и где Алатау!), то со сроками непонятно что.

Рубрук с легкостью заявляет, что в день они проходили расстояние примерно от Орлеана до Парижа. Даже если не сомневаться, что грузный всадник на не лучших лошадях, а Рубрук сам в этом признается, способен день за днем проделывать такой путь и остаться живым после 5000 километров и даже быть способным бодро распевать псалмы, то все равно остается много вопросов.

Сначала про километраж. Любой путешественник подтвердит, что труднее всего определяются расстояния в море, горах и пустынях (степях). Не имея карты, спидометра и представления о местности, по которой движешься, практически невозможно на глазок определить расстояние до какой-то вершины или путь, пройденный за день по степи. Недаром караванные расстояния измерялись днями пути, а не километрами или лье.

А уж человеку, даже не представлявшему, что за земли лежат на его пути, ориентирующемуся в лучшем случае по сторонам света, а в скорости по тому, сколь резвая попалась лошадь, вообще определиться, сколько же пройдено, невозможно.

Чтобы понять, что у Рубрука слишком избирательная память, достаточно положить перед собой карту, на которую нанесены средневековые города Средней Азии в XIII веке. Гонцы, даже ханские, не ездили по азиатским просторам просто так, они передвигались по караванным путям. Это разумно, потому что на этих путях стояли караван-сараи, были источники воды, можно сменить лошадей и купить еду. А еще переночевать почти без риска быть попросту убитым и ограбленным. Немного позже даже существовала специальная книга, расписывающая расстояния от одного караван-сарая до другого и дни пути для каравана и для гонца. Если гонец умудрялся проехать быстрее, он получал награду.

Но Рубрук не был ханским гонцом, он просто вынужден двигаться по караванному пути, неважно, какому, иное смертельно опасно. Это Плано Карпини, по его словам, везли очень быстро, чтобы успел попасть на «коронацию» Гуюка как представитель покоренных народов, Рубрук-то ехал вроде по собственной воле проповедовать, к чему же скакать галопом? Да не просто галопом, а делая по два дневных перехода (между прочим, по подсчетам получаются все четыре, ведь два – это 50 км, а они делали, по его словам, по 100–110!).

Но он не упоминает ни одного среднеазиатского города, ни единого! А ведь караванные пути не миновали больших городов, на то и караваны. Если после Урала шли между Каспийским и Аральским морями через Устюрт, нельзя было пройти мимо Ургенча, Бухары, Самарканда. Если Аральское море обогнули с севера, то не пропустить Туркестана, Отрара, Тараза. Но Рубрук рассказывает о сравнительно небольшом (называя его большим) Койлыке – Кайлаке, а вот о многолюдном Таразе ни слова.

Странная забывчивость и невнимательность, не заметить либо огромный по тем временам, уже почти восстановившийся Самарканд, либо широко известный Тараз надо еще постараться. Есть версия, что шли просто степью, не подходя к городам и караван-сараям близко. А у кого тогда лошадей брали?

Общепринято, что от Тараза он ехал мимо Балхаша до Койлыка, потом через Джунгарские ворота и на Монголию.

Итак, за Таласом с неделю ехали между горами справа и морем слева. Считается, что это Алатау и Балхаш. От озера Балхаш до гор в самом «узком» месте в районе Сарканда не меньше 150 км. В какой бинокль Рубрук мог разглядеть и горы, и озеро одновременно?

Рубрук пишет, что на обратном пути объезжал это же озеро-море по северному берегу и снова горы были справа, причем с гор в озеро стекало множество небольших речек.

Попробуем вычленить из его красочного описания все, что связано с этим озером-морем. Любопытные подробности получаются.

Озеро окружностью 25 дней пути на красивой долине, окружено высокими горами, с которых в него стекает множество речек. Раньше вокруг было много городов и селений, которые монголы разрушили, чтобы пасти скот. Там дуют сильные ветры, вода солоноватая, но пить можно.

К долине, на которой озеро-море, подошли горами, где жили каракитаи (каракидани), эти горы – отроги более высоких гор, расположенных на юге.

Пройдя долину, путники повернули на север к большим горам, покрытым в то время года глубокими снегами.

В одном из городов долины Кайлаке Рубрук прожил целых 12 дней и даже нашел неподалеку несторианское поселение!

Традиционно считается, что это озеро-море – Балхаш. Но…

Окружность Балхаша (если обходить не по самой кромке воды) примерно 1300 км, двадцать пять дней вокруг – это быстрым скоком, а расстояния мерились обычно в караванных днях (километров по 25–30 в день).

Красивой местность вокруг Балхаша может назвать только уроженец тех мест (свое всегда красивей).

Никаких городов вокруг озера в большом количестве сейчас нет и никогда не было, просто места топкие, а в устье реки Или так вообще малопроходимые. Были по пути из Тараза в Сакранд, но это в предгорьях Заилийского Алатау, до которых от Балхаша, повторяю, от 150 до 320 км. Почва вокруг озера болотистая и для путешествий не слишком удобная. Но Рубрук пишет о красивой долине со множеством красивых речек.

Но главное – ни с севера, ни с юга рядом с Балхашем гор нет! А уж высоких тем более. От озера не видно Алатау, а от Алатау озеро. Повернув за Балхашем на север, можно оказаться только в Восточно-Казахстанской степи, где ныне печально знаменитый Семипалатинский полигон, но никак не в высоких горах с глубокими снегами.

Что касается каракитаев, то они хоть до прихода монголов и контролировали местность до Балхаша, но их столица Баласагун была несколько в другом месте неподалеку от другого озера…

Такое откровенное несовпадение описаний Рубрука с нынешней картиной Южного Казахстана позволило одним быстренько найти множество городов, должных быть по пути, объявить нынешний Койлык тем самым почти христианским Кайлаком, что у Рубрука, реку, через которую ему пришлось переправляться даже на судах, рекой Или и так далее (хочешь быть счастливым – будь им!). Другие тут же заявили, что Рубрук врал, и принялись всяк на свой лад интерпретировать его вранье, подгоняя под свои версии.

А версий нашлось много. От простого утверждения, что, дескать, монах-враль дальше Сарая или Сарайчика на реке Урал вообще не бывал, а остальное просто списал со своего предшественника Плано Карпини или кого-то другого. Списывать, кстати, было с кого, потому что не одни францисканские монахи путешествовали от того же Мавераннахра в Китай или Каракорум и обратно. Каждый второй купец мог подробно рассказать обо всех прелестях пути.

Другие дали Рубруку индульгенцию и, закрыв глаза на полное отсутствие гор по берегам Балхаша, заметили только путь на север и расположили Каракорум… на Иртыше. Могу в ответ процитировать все того же Козьму Пруткова про желание быть счастливым.

Так что же, действительно не был Рубрук в Каракоруме и описание его дороги просто расцвеченные россказни Плано Карпини? Правда, непонятно, как он смог сговориться с Рашид-ад-Дином, который жил не там и в другое время, а также с армянскими авторами, побывавшими в Каракоруме примерно в то же время.

Но в данном случае оспаривать пребывание Рубрука в Каракоруме не буду, оспорю скорее его маршрут, вернее, то, как он озвучивается официально.

Итак, Балхаш в качестве озера-моря на красивейшей долине в окружении высоких гор как бы ни старались подогнать, не подходит уже по причине отсутствия этих самых гор. Ветром сдуть их не могло, землетрясений, способных уничтожить, тоже не было.

Но есть другое озеро-море, полностью подходящее под описание Рубрука. Окружность примерно 500 км (25 дней пути по 20 км в день). Находится в долине, окруженной высокими горами. Там дуют (особенно в ноябре, когда и проезжал Рубрук) сильные ветры, отчего оно производит впечатление бурного моря. С гор в озеро впадает большое количество речек. Вода солоноватая, но пить можно. В этой долине издревле было много городов, которые монголы разрушили.

Окрестности примерно столетие принадлежали каракитаям, а их столица Баласагун (ныне окрестности города Токмак) была совсем рядом.

На берегах озера стояли два христианских монастыря, один из которых армянский с мощами святого Матфея.

Если от восточного края долины направиться на север, то горами можно выйти на Жаркент и Кульджинский перевал, откуда прямая дорога на Монголию (не очень прямая, но нахоженная).

Что за озеро? Как ни удивительно, но это хорошо известный Иссык-Куль.

Подходит по всем статьям, вплоть до маршрута до него. Есть еще одна примечательная деталь, Рубрук упоминает на озере большой остров. На Балхаше острова нет и не было, во всяком случае, настолько большого, чтобы его отметить. А вот на Иссык-Куле был, существует даже легенда о том, что на этом острове стоял большой дворец более позднего покорителя этих мест, знаменитого Тамерлана – Хромого Тимура, в четырнадцатом веке оттяпавшего у чингисидов большой кусок Центральной Азии, в том числе и район Иссык-Куля.

Озеро довольно часто трясет, вокруг же горы, оно меняет свою площадь и местами глубину, и под водой действительно существует затонувший то ли дворец, то ли целый город.

К чему все это?

Просто интересно…

Content

Наталья Павлищева
Спасти Батыя!

На Восток

Караванными путями…

Новая подруга

Драконы в горах

Дела монгольские

Пора

Каракорум

Когда муж и жена не одна сатана

Почетная пленница

Скорпионы в банке

Король умер, да здравствует король!

Домой

Позвольте вам не поверить, или Все так, да не так…