Егор Калугин

Спасти товарища Сталина! СССР XXI века

Берт размеренно брел по периметру, замедляясь нарочито, чтобы выиграть время для перекура. Он знал, что за ним наблюдает охрана второго кольца, элитные звери, личная стража Саддама, переданная на объект ввиду его исключительной важности. Этим зверям скучно быть сторожами. Потому они развлекаются как могут. Издеваются над караульными внешнего кольца. Покрикивают, иногда постреливают, когда им что-то не по душе.

Еще тридцать шагов, и ворота нижнего входа в бункер – два десятка метров мертвой, непросматриваемой со второго кольца зоны. И Берт уже улыбался себе, вздрагивая от нетерпения, так хотелось курить. Сделать это под взглядами зверей было невозможно. Не признают они слабости курения. Два дня назад застали в караулке офицера-разводящего с папиросой и застрелили. Зашли и без разговоров – бац в лоб. Уносите.

Людям второго сорта, какими Берт и его соотечественники стали после захвата Саддамом Хусейном Англии, курить не дозволялось совсем. Только нутро не слушается. Тянет нервы – сигаретку бы, хоть одну затяжечку, маленькую, сладенькую. Даже зубы сводит. И никак от этой привычки не избавиться. Вон, Джонатан бросил, сумел. Две недели по ночам подушку в казарме жевал да кряхтел. Сейчас говорит – не тянет даже к табаку. Разве что совсем чуть-чуть. И снится иногда.

Берт скосил глаза к плечу. Квадратный здоровяк в черном берете и красно-песочном камуфляже, застывший у проволочных заграждений верхнего ряда, глядел прямо на него, словно догадывался, что замышляет караульный. И все же от осознания, что сейчас, через пару секунд, несмотря ни на оккупационные силы, ни на крах мировой системы и поражение в Третьей мировой, даже не обращая внимания на эту камуфлированную гориллу, он самым наплевательским образом выкурит короткую, спрятанную с утра сигаретку, Берт ухмыльнулся и шагнул за спасительную кромку ворот.

Теперь действовать полагалось очень быстро. Сдвинул автомат за спину, вытряхнул из берета спрятанный окурочек и четвертинку спички, чиркнул серной головкой о подошву ботинка. Вспыхнул огонек, и затрещал запрещенный табак, разгораясь, потянулся в сжавшуюся гортань тонкой струйкой дымок, заполнил слипшиеся без никотина легкие, затуманил мозг.

– Хорошо-о, – зажмурился караульный.

Еще затяжечка.

– Ах, хорошо…

Он и не понял, что заставило его открыть глаза. Перед ним из ничего возникла фигура в сером, словно пологие холмы, лохматом одеянии:

– Курить вредно, солдат.

И блеснул нож.

Часть 1

Агент Калуга

1

Теплый ветерок качает узловатые прутики веток с мохнатыми серебристыми почками. Местами уже зеленые, колкие на вид стебельки молодой травки упрямо топорщатся среди свалявшейся серой массы листьев на газонах. Солнышко припекает затылок, брызжет весело бликами в стеклах проезжающих авто, окнах домов, заставляя поневоле щуриться, словно кота на пригреве.

Весна-а!

– Первый, Объект садится в машину.

– Принято, Первый. Объект в машине.

А хорошо-то как! Птички чирикают что-то легкомысленное и необязательное, разгильдяйски прыгают друг за другом сквозь редкие прутики кустов. И настроение такое же разгильдяйское, беспричинно-радостное. И в душе что-то… что-то такое… словно горячий шоколад – и жжет, и приятно пахнет…

– Объект начал движение.

– Второй, принимайте Объект.

– Понял, Второй. Объект принял.

Как все же весной хорошо! Крутится год за годом колесо времени, и дни вроде все похожие, будничные да выходные, по кругу, одно за одним. То снег валит, то дождь льет, то еще какие климатические неприятности нагрянут. Дела все неотложные, спешка, суета. И вдруг! Брызнет солнцем апрель, качнет ветром раскрытые окна дома напротив и – ах! Хочется дурашливо прыгать через лужи и строить рожицы проезжающим мимо в автобусах хмурым пассажирам. И петь что-нибудь легкомысленное. «Како-ой чу-десный де-е-ень, брынь-брынь!» И острее, чем всегда, хочется любви и понимания. Зимой с этим, кажется, можно и потерпеть. А вот весной не терпится.

– Корвет пошел. Седьмой, готовность три минуты.

– Седьмой готов, – бурчу в ответ.

– Принял, Седьмой. Радиомолчание.

В моем ухе рация, замаскированная под беспроводную гарнитуру мобильника. Я сижу на лавочке весеннего бульвара, изображая разомлевшего на солнышке студента. На мне очки в толстой роговой оправе. Рядом учебник для вузов «Теоретическая механика и основы сопротивления материалов». Сейчас неизвестный мне Корвет должен попасть в кабинет уехавшего только что Объекта и установить на домашний компьютер радиомодем. Я ломаю пароль и сливаю информацию. Корвет забирает модем и уходит. И все дела.

А весна буйствует. Лохматит шалым ветром волосы. Все вокруг видится молодым и красивым, играющим, поющим и танцующим одновременно.

Вот, кстати, и она. Красота. Приближается с кошачьей грацией. Светлые, взбитые ветром волнистые волосы на плечах. Огромные голубые, как небо, глаза. Красные пухлые губы, которые, почему-то остро хочется укусить. Соблазнительное декольте. Грудь, зажатая бюстгальтером, не колышется при движении и вызывает желание в сугубо исследовательских целях ткнуть пальцем для определения степени упругости. А эти ножки! Ах, эти ножки! Эти стройные ножки, плавно выдвигаясь из расстегнутого длинного пальто и прячась обратно, будят совершенно сумасбродные мысли.

Ах, как хороша! Приближается, словно плывет. Еще чуть-чуть и пройдет мимо, исчезнет навсегда, девушка-мечта, девушка-весна!

Была не была…

– Девушка, девушка, – проговариваю хрипло, когда Красота проплывает рядом.

Она только косится сапфировым глазом с высоты своих ста семидесяти плюс каблучки, и я ясно понимаю – облом.

– Не подскажете, как пройти в библиотеку имени Ленина? – бормочу глупо.

Красавица смотрит на меня, будто на пустое место:

– Отвали, ботаник.

И нарочито издевательски вихляя крутыми бедрами, шествует мимо.

– Хе-хе, – в наушнике сдержанный смешок.

– Ха-ха-ха, – подхватывает другой.

Краска смущения моментально заливает щеки, выплескивается на уши, жжет кипятком. Я не выключил микрофон, и мой облом оказался известен всей группе. Черт!

– Ха-ха-ха, – гогочет надо мной эфир. – Бо… ха-ха…таник! Бо-та-ник!

– Радиомолчание, – обрезает смех, словно ножом, короткая фраза.

Моргает зеленым, на мгновение сменяется красным и уже устойчиво зеленеет флажок детектора сигнала в нижнем углу экрана. Корвет отработал. Есть связь.

Быстрые щелчки по клавиатуре. Выскакивает черное окошко терминальной программы, летят белые строчки команд.

– Логин. Пароль. В доступе отказано.

– Логин. Готов. Пароль. В доступе отказано.

– Логин. Готов. Пароль. Готов. Доступ разрешен. Вот он, компьютер неведомого Объекта. У меня в руках.

– Седьмой, можно работать, – запоздало говорит наушник.

– Я уже там, – бормочу в ответ.

Два жестких диска. Информация зашифрована, ключ декодера Объект носит на брелке противоугонки автомобиля – известный факт. Ничего. Развернем как-нибудь…

Пошел трафик. Скорость максимальная. Ссылки копирования мелькают на экране, мгновенно сменяя друг друга. Чудесная все же машинка, этот ноутбук «КВН-2030». Никакому западному компьютеру с ним не сравниться. До войны японцы у нас закупали эти машинки. Говорили, что и лицензию хотели купить, чтобы производить «КВН», да пришлось отказаться – на их устаревшем оборудовании такого, как оказалось, не сделать.

Медленно, со смаком, раскуриваю сигарету, будто дорогую сигару, зная, что сейчас на меня смотрят несколько пар глаз офицеров поддержки, нетерпеливо считающих мгновения. В Багдаде все спокойно. Будете знать, как ржать в эфир в режиме радиомолчания.

Неторопливо оглядываю окна дома напротив. Где же он, этот неведомый Корвет? Может быть, смотрит сейчас на меня сквозь чужое стекло? Дрожит в нетерпении на вражеской территории? Или его успели обнаружить враги, и сейчас он методично откручивает головы охранникам Объекта? А может быть, уже ранен и истекает кровью, прикрывая телом плюющий радиолучом модем, чтобы я успел закончить копирование?

Качнулась занавеска на втором этаже. В окне показалась ослепительно красивая девушка, посмотрела задумчиво выше меня, на другую сторону бульвара. Весна, весна… Что ж ты со мной делаешь? Гормоны бьют в мозг гулкими бомбами, и все девушки мира вдруг становятся для меня ослепительно красивыми.

«Все стало вокру-уг!.. брынь-брынь… го-олубым и зеле-о-оным!.. брынь-брынь…» Пьяная эйфория. Никакого пива не нужно. Сейчас бы гавайскую гитару, сомбреро и под окно к этой красавице: «Мила-я, ты услышь меня-а. Под окном стою. Я-а с гита-ро-ю…»

Ноутбук пискнул. Копирование закончено. Контрольные суммы в ажуре, слито байт в байт.

– Седьмой закончил, – произношу в воздух.

– Принято, Седьмой.

Детектор радиосигнала на экране меняет цвет на красный – невидимый Корвет снял модем. Можно уходить. Еще раз смотрю на окно второго этажа. Девушка исчезла. А жаль. У меня недокуренная сигарета и целых две минуты свободного времени. И я не прочь полюбоваться на весеннюю фею. Но занавес опущен. Фея упорхнула.

Пора.

– Основная группа – общий сбор, – требует наушник.

– Третий – принято.

– Четвертый – принято.

– Седьмой – принято, – бурчу, стреляю окурком в урну.

Щелкаю замком ноутбука и иду по весеннему бульвару. А солнышко! Ах! А сверкающие лаком автомобильчики, словно каждый из них сегодня только с конвейера. А глупо улыбающиеся прохожие, разгладившие морщины, прыгающие через лужи, будто беспечные школьники.

Весна в городе!

Перехожу дорогу, сворачиваю в уютный дворик, не оглядываюсь. Если за мной и следят, поддержка срежет любой возможный «хвост». Во дворе ленивые голуби, пара бабушек с колясками, читает книжку молодая мамаша и кормит малыша грудью. На выезде со двора стоит старенький черный микроавтобус «RAF» в потеках весенней грязи. Осторожно, чтобы не испачкаться, дергаю дверную ручку и забираюсь внутрь.

В салоне трое. Два офицера связи в беспроводных гарнитурах за пультами внешнего наблюдения. Они едва сдерживают улыбки при моем появлении. Третий, плотный мужчина в темном пиджаке, подполковник Деев, смотрит укоризненно, говорит с бесцеремонностью кадрового офицера:

– Ты, Петров, совсем оголодал? Не мог юбку мимо пропустить во время операции?

– Я в целях поддержания легенды, Леонид Захарыч, – занимаю свободное кресло, опускаю на колени ноутбук, отворачиваюсь к окну, смотрю, как качаются ветерком ветки. – Весна же…

– То-то и оно, что весна, – бурчит подполковник и замолкает.

Он знает всю бесперспективность споров. Я – приданный подразделению технический эксперт, птица вольная, у меня даже нет погон. Любого из своих офицеров подполковник раскатал бы при подобном «залете» в блинчик. Видал я подобное. Но со мной такие штуки не пройдут. Могу и послать по известным адресам, не боясь получить в морду. Потому как у меня тонкая нервная организация и бить меня по голове офицерам Комитета государственной безопасности СССР строжайше запрещено.

– Корвет выходит, – говорит связист, «сидящий» на радиоканале с агентом.

Деев поднимает к губам рацию, смотрит в тонированное окошко микроавтобуса:

– Корвет выходит. Второй группе обеспечить прикрытие.

– Два-один принял. Два-два принял, – хрипит динамик рации.

В доме напротив, в том самом доме, откуда уехал Объект, качается, блеснув отраженным солнцем в стекле, тяжелая резная дверь, и в теплый вечерний воздух из парадного выскальзывает самая соблазнительная женская ножка в мире. Осторожно щупает голубым носком туфельки край гранитной ступени. Точеная голень выводит за собой изящную коленку, полуприкрытую кокетливо бирюзовой тканью платья, и дальше, вслед за безупречным движением бедра, появляется…

Она. Фея. Нимфа. Богиня.

Изящные тонкие руки. Трепещущая на гибком стане светлая курточка, обнажающая ветром округлость совершенного плеча и тяжелую упругость бюста, скрытого легкой тканью. Тонкая паутинка волос колышется у ее щеки, изящные пальцы ловят выбившуюся из безупречной прически светло-русую прядь, прячут нежным движением за розовым маленьким ушком. И Совершенство делает мягкий шаг по ступеням вниз, на зависть всем трем Грациям, опуская каблучок волнующим душу движением.

И хотя лицо девушки скрыто наполовину стеклами дымчатых очков, я узнаю ее по повороту шеи и тонкому абрису скул. Та самая фея из окна, которую я видел, получая данные из компьютера Объекта. Прекрасная незнакомка подходит к красному маленькому автомобилю «Лада-Корвет», грациозно нагибается и садится за руль. И изгиб ее ножки, задержавшейся на долю мгновения каблучком на асфальте, совершенством линий сводит меня с ума. Захлопнувшаяся дверца мгновенно прячет великолепие красоты, я едва успеваю подскочить, как она в один поворот руля тает в потоке автомобилей.

– Поехали, – командует Деев, и наш микроавтобус медленно трогается, пробираясь по двору между припаркованных плотно автомобилей.

Я возвращаюсь в кресло. Моему смущению нет предела. Не снисходительный взгляд подполковника, видевшего мой страстный прыжок к двери, и не восхищение Совершенством тому причиной. Я ощущаю, будто таю внутри, тает все, чем я был всего пару минут назад, ощущением безвозвратной потери.

Деев улыбается снисходительно, в чем-то даже отечески. Внезапная догадка сверлит мне мозг, совмещая несколько картинок: девушка в окне – сообщение о выходе Корвета – женская ножка в дверном проеме – сигнал уезжать. Я наклоняюсь к подполковнику, шепчу:

– Она и есть – Корвет? Верно?

– Кто? – глупо переспрашивает он.

– Та девушка, – подсказываю я терпеливо.

– Которая? – недоумевает он совершенно натурально.

– В красной машине, – поясняю. – «Лада-Корвет»… она, верно?

Кажется, что подполковник сейчас задохнется от смеха, так силится он вдохнуть, выталкивает сквозь клокочущий хохот:

– Вы-пей… брому… Казанова…

Я сажусь в кресло и отворачиваюсь к окну, где плывет мимо яркий весенний город. На душе скверно.

2

Деев высаживает меня во внутреннем дворе здания Государственного подшипникового завода номер два, говорит примирительно:

– Ты там не тяни, Петров. Начальство ждет.

Я знаю, что ждет. Начальство всегда сидит в мягком кресле и только и делает, что ждет. Переживает, чтобы с рапортом не опоздать к Высшему, которому, в свою очередь, не терпится отрапортовать Верховному. Высшее звонит Начальству: «Ну как там твои орлы, мать-и-мать? Смотри у меня!» Начальство смотрит у Высшего и звонит орлам: «Ну что вы там копаетесь, олухи, мать-и-мать!» И каждый из них мечтает стать Верховным. Чтобы просто сидеть и наслаждаться ожиданием.

Смотрю на Деева долгое мгновение, хочется воткнуть ему в душу что-то язвительное, чтобы вспоминал сегодня перед сном, но злость неожиданно уходит.

– Сделаем, – говорю без выражения и хлопаю дверцей.

Иду, глядя себе под ноги, в подъезд. И хотя охранник знает меня не первый год, процедура обязательна – магнитная карточка пропуска к турникету, дежурная фраза из двух слов:

– Добрый день!

Приветствие охраннику – не дань вежливости. Говорить хоть что-нибудь обязательно. Анализатор голоса проверяет меня. И если в один прекрасный день мое приветствие не попадет в привычный спектр, этажом выше меня встретят крепкие ребята из службы безопасности.

Мой отдел на втором этаже здания завода, однако работа моя к подшипникам никак не относится. Я – технический эксперт Комитета государственной безопасности СССР. Помещение в конторе завода занято исключительно из соображений строжайшей секретности моей работы. Некоторое время отдел состоял из меня одного. Однако мне придали недавно одного белобрысого краснодипломника, Степана Голумбиевского. Молодого амбициозного ученого с перманентной трехдневной небритостью, считающего, что именно так и должен выглядеть современный советский интеллигент. Как при этом его щетина остается в трехдневном диапазоне – для меня загадка. Может быть, он и бреется каждое утро, но стоит слишком далеко от бритвы?

Охранник на лестничной площадке второго этажа провожает меня прищуренным взглядом. Видимо, мой голос не изменился, и анализатор выдал мне «зеленый свет».

Магнитная карта к считывателю, щелчок электрозамка.

– Приветствую вас, коллега! – приподнимается в кресле белобрысый тип в таких же, как у меня, роговых очках и в белом лабораторном халате.

Хотя носить халат на службе необязательно, нашему отделу спецодежду не выдают, но краснодипломник считает, что именно так необходимо выглядеть в рабочее время. У него множество странных убеждений и комплексов. Бутерброд он обкусывает с обеих сторон, как он утверждает, для баланса и эстетики. Читает только классическую литературу и речи товарища Сталина, остальное напечатанное на бумаге именует пренебрежительно макулатурой. Еженедельно по выходным посещает кинотеатр вечерними сеансами, просматривая новинки проката, и по понедельникам доводит меня до головной боли критическими заметками о современных картинах и упадке реализма в киноискусстве.

– Держи, – передаю ему ноутбук.

Голумбиевский молниеносно подключает кабели, трещит кнопками клавиатуры.

Некоторое время слежу за его манипуляциями и, убедившись, что данные в умелых руках, опускаюсь в свое кресло. Толкаю мышку, чтобы оживить компьютер. Вспышка дисплеев. Привстаю, щелкаю кнопкой чайника. Закуриваю.

Корвет. Зачем мне нужно увидеть ее еще раз – не знаю. Никогда не будет между нами ничего общего. Это не уныние, не депрессия и не заниженная самооценка. Трезвая и голая, как куры в магазине, правда. Прекрасная леди в последней модели «Лады» и засекреченный технарь в пропахшем табаком старом свитере. Но мысли круг за кругом возвращаются к ней. И пока они щекочут теплыми волнами душу, я иду на должностное преступление.

Ломаю базу данных КГБ СССР.

Сканирую данные по слову «Корвет», непроизвольно постукивая от нетерпения сигаретой по краю пепельницы. Безрезультатно. Агента с таким кодовым обозначением не существует. Меняю параметры сканирования. Результат тот же. Есть Фрегат – лысоватый, сутулый бухгалтер, нелегал в Австрийском оккупационном секторе, работает на фирму «Альштенауф», поставлявшую медицинскую вату Бундесверу. На «Фрегате» военно-морская тематика в кодовых обозначениях агентов заканчивается. Начинаю просмотр личных дел женщин, но в скором времени понимаю бесполезность этого занятия – придется просмотреть несколько тысяч фотографий. Единственное, что нас связывает с Корветом, – общая операция по скачиванию данных из компьютера Объекта с внутренним кодом три-ноль.

На папке с документацией операции моргает предупреждающе баннер: «Совершенно секретно. Доступ закрыт». Оглядываюсь на трещащего клавиатурой краснодипломника. Сколько раз я ему бил по рукам за одни мысли о подобном…

Ломаю пароль.

Цель операции: получение данных из личного компьютера некоего Ахмета Саидова, третьего советника консульства Европейского Имамата. Место проведения: Москва, проспект Победы, дом 23. Дальше, дальше…

Выполняется силами подразделения «Д», руководитель – подполковник Деев. Привлекается эксперт отдела «К». Это я. Дальше…

Есть. Прикомандирован агент СМЕРШа. На время операции присвоено кодовое обозначение Корвет. Отдельный радиоканал, сопровождение. Больше ничего.

Закрыл файл. Вышел из базы, подчистил за собой. Смял сигарету в пепельнице. Вот так. Мисс Очарование сегодняшнего дня служит в СМЕРШе. Волкодав в юбке. Вернее – в платьице и голубеньких туфельках на каблучках-шпильках.

Наполнил кружку. Утопил в кипятке пакетик чая. Можно, конечно, сломать и доступные сетевые ресурсы СМЕРШа. Но совершенно бессмысленно. У нас она была Корветом, в родной службе может быть Куколкой. Отсканировать личные дела… Зачем? Только чтобы знать, что зовут ее Тамарой Васильевной или Маргаритой Павловной, что у нее красавец муж и двое очаровательных малышей? Или я надеюсь найти в ее личном деле запись, сделанную быстрым, дрожащим от возбуждения почерком: «Ищу тридцатилетнего эксперта информационной безопасности, непривлекательного, с угрюмым крупным носом и массой вредных привычек. Главное – чтобы чаще курил и любил «Жигулевское». Где ты, мой зайчик, я жду»?

Возвращаюсь в кресло, уныло гляжу в дисплеи. Жизнь такая нудная вещь. Каждый день одно и то же. Тот же идиот в зеркале смотрит на тебя, приглядываясь – ну, что же, ты уже стал самым-самым? Поймал жар-птицу? Он только стареет. И ждет ответа…

А может – просто весна? Просто сосет под сердцем червячок при виде обнимающихся счастливых пар и в воздухе пьяное желание… Может быть, не так уж она хороша…

Закрываю глаза. И я вновь в тесной коробке «Рафика». И вновь – грациозное движение тонких пальцев, убирающих паутинку льняной пряди. Волнующе опускается на красный гранит ступени тонкий голубой каблучок…

3

– Коллега! – оборачивается краснодипломник, в глазах его неподдельное изумление. – Коллега, минутку внимания!

Подхватываю со стола кружку, подхожу. На экране монитора разворачиваются чертежи портативного ракетного комплекса, справа мелким шрифтом бегут строчки тактико-технических данных.

– Как вам, коллега? – Голумбиевский несдержанно щелкает языком. – Посмотрите, посмотрите только! Какая прелесть!

Пусковой комплекс. Футляр в виде небольшого презентабельного чемоданчика. Состав комплекса: термостойкое основание, две ракеты ВСС-18, дистанционный пульт управления.

– Смертоносная портативность, – комментирует пафосно краснодипломник, щелкает мышкой, разворачивая трехмерную модель боеприпасов комплекса.

«Портативная химическая ракета ВСС-18. Дальность полета – 100 километров, общая масса боевого заряда до 5 килограммов. В головной части располагаются кассеты, снаряженные малогабаритными бомбами шарообразной формы, в каждой из которых 0,6 килограмма отравляющего вещества. Боевые части ракет раскрываются на высоте 1 км, и элементы кассет рассеиваются на площади до 1,5 квадратного километра. При ударе о землю бомбы взрываются, и отравляющее вещество переходит в боевое состояние.

Поражающий заряд: «Роса-2» на основе зарина. Обладает двойным действием: нервно-паралитическим и кожно-нарывным. При взрыве бомбы легкие компоненты «Росы-2» распыляются в воздухе, превращаясь в аэрозоль. Тяжелые компоненты разбрызгиваются по площади поражения в виде капель прозрачной маслянистой жидкости, напоминающей росу. Относится к смесям долговременного действия. Благодаря испаряющимся из тяжелых компонентов частицам отравляющего вещества облако аэрозоля при слабом ветре до 2–2,5 метра в секунду может сохранять поражающие свойства до нескольких дней. Так же, благодаря наличию тяжелой компоненты, плотность аэрозоля в месте поражения постоянно удерживается в смертельно-опасной концентрации. Аэрозоль «Роса-2» тяжелее воздуха, и при сильном ветре облако отравляющего вещества может быть быстро рассеяно.

Рекомендуется к применению для поражения вентилируемых наземных и подземных сооружений (метро, тоннели, высотные здания) путем обстрела. За счет высокой концентрации тяжелой составляющей и проникающей способности аэрозоля любые сооружения, независимо от профиля строительства, глубины залегания и системы вентиляции будут поражены в считаные минуты.

Воздействие на человека. При поражении тяжелыми компонентами в месте попадания на кожу образуются мелкие пузыри, наполненные желтой прозрачной жидкостью. Через 1–2 минуты происходит слияние пузырей. Через 5—10 минут пузыри лопаются, и образуется незаживающая язва. Первым признаком поражения дыхательных путей аэрозолем служат выделения из носа, заложенность в груди и сужение зрачков. Вскоре после этого у жертвы затрудняется дыхание, появляется тошнота и усиленное слюноотделение. Затем жертва полностью теряет контроль над функциями организма, происходит непроизвольная рвота, мочеиспускание и дефекация. Эта фаза сопровождается конвульсиями. В конечном счете жертва впадает в коматозное состояние и задыхается в приступе судорожных спазмов с последующей остановкой сердца.

В настоящее время средств защиты от «Росы-2» не существует.

Аэрозоль прозрачен. Признаки заражения местности – слабый запах цветущих яблонь».

Последнее мне понравилось больше всего. Идешь себе, идешь. Весна, романтично так. Незабудки вокруг, лютики разные. Ах, что это за приятный запах? Наверное, где-то благоухают белые яблоневые сады! Меж пышных соцветий порхают бабочки и шмели, и – чу! Где-то запел соловей! И вдруг – насморк. Думаешь – ничего, продуло, наверное, где-то. Пройдет. И – бац! Полные штаны. Удушье. Судороги. Смерть. Лежишь на обочине с выпученными глазами. А вокруг весенним торжественным аккордом благоухает слабый запах цветущих яблонь.

Романтично, черт побери. И химикам, разработавшим смертоносную смесь с тонким романтичным ароматом, за чувство юмора – пять баллов.

– Высококлассная разработка, – трясет головой краснодипломник, что обычно служит признаком его крайнего одобрения. – Ни противогазы, ни комплекты защиты, ни бункеры не помогут врагам скрыться!

Иногда он бывает не в себе. Чаще всего это происходит с ним, когда он говорит об оружии. Однажды он признался мне, что всегда видел свою «жизенную стезю», что стоит понимать, видимо, как «предназначение», в разработке новых систем массового поражения. Потому что только новейшие разработки в этой сфере помогают сохранять мировой баланс. Чем изощреннее и страшнее новое поколение средств уничтожения, тем крепче мир на земле.

– Так было с Западом в период «холодной войны», – говорил он убежденно. – Так обстоит дело и сейчас, когда Запад повсеместно превратился в Восток. Америка сгорела, сплавилась в кварцевую радиационную пустыню после атаки террористов-смертников, взорвавших ядерные хранилища Соединенных Штатов. Прижатая ультиматумом Европа сдалась Хусейну без боя, потому что не захотела последовать примеру Штатов. Китай развалился на провинции после ликвидации руководства Коммунистической партии Китая. Только СССР во главе с Великим Вождем товарищем Сталиным сохранил и ядерный арсенал и химическое оружие. Именно потому, что мы готовы к беспощадной войне под руководством Великого Вождя – мы и живы. И наша цель – совершенствовать ядерный щит и не терять бдительности.

Расстроенный тем, что по распределению попал не в конструкторское бюро радиоизотопной бомбы, а в мой скромный отдел, Голумбиевский мог говорить о вооруженном превосходстве и ядерном паритете часами. Мне же подобные разговоры казались констатацией очевидного, а значит – бесполезной тратой времени.

– Все восстановилось? – уточняю, чтобы осадить его.

– Все, – он обиженно поджимает губы.

Расстроился, что я не поддержал беседу на любимую тему. Ну и ладно. На обиженных воду возят.

– Пакуй, – снимаю трубку внутреннего телефона, набираю четырехзначный номер и говорю щелчку в динамике, – по выезду три ноль – готово, забирайте.

Не проходит и минуты, как грохочет входная дверь и в кабинет влетает взъерошенный фельдъегерь. Похоже, начальство действительно ждет информацию. Иногда расшифрованные данные лежали у нас по нескольку дней. Пока фельдъегерь прячет диск с чертежами ракетных комплексов в специальный чемоданчик, пристегнутый к запястью тонкой цепочкой, многозначительно переглядываемся с Голумбиевским.

Как только дверь захлопывается, Степан уверенно заключает:

– Я же говорил – высококлассная разработка!

4

За окном сгущаются сумерки, стекают сиреневым туманом в подворотни, зажигают янтарные огоньки окон. Самое противное время весной. Если ты одинок. Если у тебя нет друзей, чтобы раздавить под пьяную поступь приближающейся ночи пару пива и поболтать ни о чем душевно. Если ты стоишь и куришь у окна в тени пустой комнаты, слушая, как смеется под окнами вечер голосами подвыпившей счастливой молодежи.

Я одинок. Мне фатально не везет с женщинами. Если бы я верил магии Вуду – давно уже потратил все сбережения на экстрасенсов, лечащих от «венца безбрачия». Но я реалист, и чем старше, тем крепче. Моя внешность неказиста и проста – чуть выше среднего, большой нос, невыразительные глазки. Мне почти тридцать, но выгляжу я на двадцать с хвостиком, и многие принимают меня за студента. Примирившись с отражением в зеркале, я часто ношу очки с простыми стеклами в толстой оправе, особенно на выезды по службе – так я кажусь еще безобиднее и забавнее. Но внешность, конечно, не главная беда. Виной моего одиночества – моя работа.

Девяносто процентов жизни я провожу в Интернете. У меня много обязанностей по службе, но основная – определение потенциально-опасных направлений информационных атак, организованных или случайных, а также уязвимостей сетей государственных структур. С работой приходится и дневать и ночевать. Особенно сейчас, когда враждебный мир вплотную подступил к границам Родины.

Даже мой лучший друг, Генка Цыганов, с которым в студенческой общаге была выпита не одна бутылка «Жигулевского», не здоровается со мной, после того как я показательно сломал пару раз базу КГБ. Он – начальник отдела информационной безопасности и отвечает за то, чтобы такие, как я, никогда не смогли проникнуть в святая святых государственной тайны. А моя задача – обратная. Употребить все средства и возможности, но сломать замки и украсть данные.

Я – легальный советский хакер.

Потому самые страшные для меня часы – весенние пьяные сумерки. Когда тело торчит у окна, втягивая мятный запах пробуждающейся листвы и колокольчики девичьего смеха. А ум твердит только одно – ложись спать, безмозглый старый дурак, завтра на работу.

Сегодня же весна пьянит настолько оглушающе, что мне вдруг видится – она, та самая девушка, мой Корвет, идет сейчас совсем одна по Маросейке. Идет своей сногсшибательной грациозной походкой, и весна так же пьянит ее, как и меня. И кажется ей, как и мне, что вот-вот произойдет та самая главная встреча в ее жизни, которую ждут и без которой не может быть счастья.

И, побрякивая ключами, я закрываю дверь и слетаю вниз по лестнице, затаив дыхание от предвкушения близкой встречи.

5

Вечерний воздух полон хмельных запахов. Ветер гуляет во дворах, треплет ветви. Горько на душе и сладко в то же время, будто хватанул пару ложек брусники в сахаре. Дышать хочется. Пробежаться хочется по набережной, руками махать, как крыльями, и лететь, лететь…

– Товарищ!

Оглядываюсь. Ко мне подступают двое с красными повязками «Дружинник». У одного на груди значок с изображением боксерских перчаток и предупреждением «1 разряд». У второго сломанный нос. И этот, со сломанным носом, говорит мне:

– Товарищ, а где ваш противогаз?

Черт, как я мог забыть? Висела же сумка на крючке у двери, как обычно…

– Я, товарищи, понимаете, выскочил вот, сигареты кончились, спичек нет, – лепечу, сам не понимаю что.

И соображаю – загребут сейчас.

– Вам разве неизвестно, что Советский Союз находится под угрозой ядерной атаки? – говорит второй, разрядник. – Хотите стать легкой жертвой? Помочь своим легкомыслием врагу?

– Думать нужно, товарищ. Быть начеку. Ваши действия могут быть расценены как пособничество, – качает головой первый.

Чувствую – не выкрутиться мне, точно загребут. И тут в кармане находится спасительная корочка. Хорошо, что не забыл!

– Товарищи, – демонстрирую дружинникам удостоверение сотрудника КГБ СССР. – Это проверка бдительности. Объявляю вам благодарность.

Оба вытягиваются в струнку. Видно, что были бы у них головные уборы – откозырялись бы лихо. Делают, щелкнув каблуками, «кругом» и удаляются в сумерки.

Бульвар по-прежнему пахнет весной и где-то, может быть, недалеко совсем, идет та самая девушка. Только вкус весны испорчен бесцеремонностью дружинников. Кажется уже, что не видать мне счастья. И никогда мы не встретимся с той самой девушкой. А если и встретимся – пройду мимо, испуганный, бледный, жалкий…

«Пособничество врагу»… Наговорят же.

И гулять теперь не пойти без противогаза. Да и нужно ли гулять? Зачем?

Сворачиваю в соседний универсам. Прав был Деев. Пару пива перед сном за неимением брома – и баиньки. А то… ишь, размечтался… Казанова…

Снимаю с полки две бутылки «Жигулевского» и соленые сухарики «Илья Муромец». На кассе незнакомая девушка. Одна в огромном торговом зале. Видимо, новенькая, оглядывается, косит по сторонам глазками, чувствует себя неуютно. У нее мягкий нежный рот и неуверенные тонкие губы. Она преувеличенно громко щелкает по клавишам кассового аппарата, пробивая мне чек. Я смотрю на нее сверху вниз, на серьезно сдвинутые мягкие губы, завиток русых волос у виска и неожиданно меняю решение. Не пойду я спать.

Я познакомлюсь с ней. Пусть – напрасно, но познакомлюсь. Хорошая девушка, по всему. На груди комсомольский значок. Прическа скромная. К чему искать какого-то несуществующего Корвета. Жить нужно. Просто – жить. В этом, наверное, и есть оно, счастье.

– С вас рубль двадцать, – говорит девушка и глядит куда-то в сторону, будто меня и нет.

Не глянулся я ей. Ну это ничего. Смелость берет города.

Оплачиваю покупку. Улыбаюсь доверчиво:

– Девушка, подскажите, пожалуйста, какой шоколад лучше – черный или белый?

Она озадаченно поднимает на меня круглые голубые глаза. Молчит.

– Понимаете, – говорю смущенно, – мне очень нужно купить одной девушке шоколад, но я не знаю, какой ей больше понравится…

Она принимает мое смущение за искренность, говорит неуверенно:

– Я не знаю. Всем по-разному… На вкус и на цвет, вы же знаете, товарищей нет.

Голос у нее теплый, чуть с хрипотцой, и это нравится мне.

– А вам лично, девушка, какой больше нравится? – улыбаюсь шире.

– Мне? – переспрашивает она, губы ее трогает улыбка и в уголках рта появляются мягкие нежные складочки. – Даже не знаю, как вам это поможет…

– Но вы ведь девушка, – настаиваю я, – вам, конечно, виднее, что нравится девушкам…

Подобный поворот разговора успокаивает ее.

– Возьмите молочный, с орехами и с изюмом, – говорит она, и в голосе ее появляются сладкие теплые нотки, словно она пробует сейчас этот шоколад. – Очень вкусно, – и тут же поправляется: – Думаю, вашей девушке должно понравиться…

– Все нормально, Катя? – в зал выходит милиционер вневедомственной охраны в форме, мужчина ранних пятидесяти лет с седыми усами.

– Нормально, – кивает ему девушка, и по едва заметному смущению и румянцу на ее щеках я понимаю, что близок к цели.

Милиционер бросает на меня цепкий оценивающий взгляд. По глазам видно, что он видит мои намерения насквозь. И что у меня нет противогаза, он заметил. Однако мягкое заступничество девушки, это ее «нормально» в ответ успокаивает его. И, не желая мешать молодежи, он с отеческой мудростью вперевалочку идет вдоль рядов стеллажей к входу.

Я улыбаюсь девушке:

– Подождите, пожалуйста, секундочку. Всего одну, я мигом обернусь.

И пружинистой спортивной походкой ухожу в дальний конец зала, к праздничной табличке «Конфеты. Шоколад».

Хлопает входная дверь и, судя по зычным выкрикам, в магазин вваливается подвыпившая молодежь. Едва я успеваю положить ладонь на плитку шоколада, как раздается оглушительный грохот, мужской крик и несколько тяжелых ударов, словно по бревну. Испуганно кричит девушка.

– Стоять, стоять! – молодой голос. – Открывай кассу! Открывай кассу, зараза!

Металлический щелчок и выстрел. И жуткий гогот:

– Га-га-га, смотри, смотри сколько капусты!

Опускаюсь на пол, в висках оглушительно стучит пульс. Хулиганы. Я видел их только в старых фильмах и никогда в жизни, оттого мне становится по-настоящему страшно. Хулиганы гогочут в нескольких шагах от меня. Не киношные, самые-самые настоящие. Они казались мне выдумкой, сказочными персонажами. Не может, считал я, советская молодежь быть такой низкой, животной, чтобы получать удовольствие от насилия. И вот они. Такие же разнузданные. Такие же опасные. Рядом.

По голосам их как минимум трое. У них как минимум один огнестрельный ствол. Девушки больше не слышно. Только ржание молодых:

– Гы-гы-гы…

– А я те чо говорил…

– Папа плохому не научит…

– А давай весь этот сарай разнесем?

– Гы-гы-гы… Ага, прикольно…

Ни девушки, ни милиционера не слышно. Судя по звукам ударов и выстрелу – убиты. Это значит, как только хулиганы меня заметят – и мне крышка. Убивают они с ужасающей легкостью, без раздумий. Еще страшнее, чем в кино. И мурашки бегают по спине, и руки начинают мелко подрагивать.

Нужно вызвать милицию… Да, вызвать милицию! Вынимаю из кармана мобильник и тут же отрезвляющая мысль – пока буду шептать в трубку адрес, хулиганы меня найдут. Замечаю на стене торчащие из фальшь-панели усики беспроводной точки доступа к сети. Непослушными пальцами открываю карманный компьютер. Системы безопасности зданий – одна из моих специальностей. Дрожь пальцев заставляет ошибаться, и после очередной опечатки я замираю на мгновение, делаю пару глубоких вдохов. Грохочут полки с товарами, в гулкой пустоте торгового зала универсама не прекращается гогот хулиганов.

Вошел в систему безопасности. Первое – сигнал на пульт милиции. Второе – камера видеонаблюдения в дежурке. Там никого. Либо седоусый милиционер вышел сегодня в смену один, либо его напарник сбежал. Движение стилуса и по маленькому экрану наладонника разбегаются окошки камер наблюдения торгового зала. Хулиганов действительно трое. Они палками крушат стеллаж с напитками в двух рядах от меня. Расплескиваются кровавыми брызгами банки с томатным соком. У входа в темной луже лежит тело – видимо, охранник. Девчонки не видно.

Если бы я увидел ее, лежащей на полу, мертвой – я бы ушел. Справа от меня, по плану магазина дверь в подсобные помещения. Пока хулиганы заняты разгромом – выйти, заблокировать вход и дождаться приезда милиции. Но девчонки нет и что с ней неизвестно. Девушки с мягкими неуверенными губами, с которой я даже не успел познакомиться.

Хулиганы на экране наладонника двигаются в мою сторону, и пока я не решил, что делать дальше, перемещаюсь дальше от спасительной двери подсобки, прячась за стеллажами.

Мне нужно выманить их из торгового зала и заблокировать дверь. Они убьют любого, кто попадется им на глаза. Поэтому подойти и предложить им пройти в подсобку – не вариант. Побежать перед ними приманкой – нарваться на выстрел.

По плану магазина дверь подсобки выходит к лифту. Выключаю освещение в коротком коридорчике. Привожу в движение лифт, и раскрывшиеся двери мелодично звенят.

– Что за дела? – останавливается один из хулиганов, смотрит на дверь подсобки, откуда пробивается в щель приглушенный свет фонаря.

– Чего? – останавливается рядом с ним второй, с коротким оружием, не похожим на палку – вероятно, обрез охотничьего ружья.

Светлая полоска дверной щели подсобки гаснет – лифт закрылся. Я отправляю кабину на второй этаж, и звук работающего электродвигателя приводит их в бешенство:

– Кривой, тут кто-то есть! – кричит хулиган с обрезом и бросается в подсобку.

За ним остальные. На втором этаже лифт с характерным звоном открывает двери.

– Ушел! Ушел, зараза! – слышится из подсобки.

– Не уйдет! Никуда не денется!

Я вижу на экранчике наладонника, как они наперебой тычут в кнопку, и кабинка лифта послушно возвращается. В азарте погони хулиганы прыгают в открывшиеся двери. Останавливаю лифт между первым и вторым этажом. Разом на барабанные перепонки обрушивается безумный вой, выстрелы и грохот палок в стальной западне тесной кабинки. Поднимаюсь с пола. С улицы слышится приближающийся веселый пересвист милицейских сирен.

Я ищу девушку, подхожу к кассе. Она лежит калачиком, свернувшись вокруг ножек кресла. Ее пальчики зажимают кровавое пятно живота. Несколько долгих секунд просто смотрю на нее. На белый мраморный лоб, чуть поднятые удивлением брови, сосредоточенный взгляд, направленный с немым вопросом мимо ножки кресла в пустоту.

И вдруг мне кажется, что она пошевелилась. Я даже уверен, что она шевелится, дрожат напряжением ее ресницы. И я падаю на колени в лужу крови, поворачиваю ее плечи, и шепчу – нет, кричу:

– Потерпи! Потерпи, Катенька!

Я делаю ей искусственное дыхание, дышу горячо в неживые губы и толкаю ладонями в грудь, стараясь оживить остановившееся сердце:

– Потерпи! Потерпи, Катя!

Подоспевший расчет милиции бьет меня по затылку дубинкой и надевает наручники.

6

Подполковник Деев находит меня в шестом часу утра в кабинете следователя сто шестнадцатого отделения милиции, прикованным к стулу. Захарыч морщится, трет ладонью лоб, прогоняя сонливость, молчит, глядя, как расстегивают наручники. И так же ни слова не говоря, выводит меня в зябкий утренний воздух.

Нас ждет автомобиль, и подполковник открывает мне заднюю дверь, сам садится вперед. За всю дорогу до моего дома мы не произносим ни слова. Только на углу, перед тем самым универсамом я прошу остановиться.

– Леонид Захарыч, – говорю в упрямый затылок подполковника, – вы передайте там, что я… задержусь с утра.

Мы в разных подразделениях и по службе пересекаемся довольно редко. Но подполковник кивает, не глядя на меня.

Я провожаю взглядом уходящий в утренний сумрак автомобиль и возвращаюсь в тот самый торговый зал. Заспанные рабочие восстанавливают стеллажи, кровь с пола стерта, еще блестят розовым свежие разводы влаги. За кассой другая кассирша, нахмуренная тетка с необъятным бюстом.

Домой я возвращаюсь в шесть утра и выпиваю три бутылки пива, чтобы не думать о происшедшем. И все же засыпая, вижу во сне тонкие сжатые судорогой неживые губы девчонки, с которой едва успел перекинуться парой слов.

7

«Веди смелее нас, Буденный, в бой! Пусть гром гремит! Пускай пожар кругом!» – воет мобильник.

Приоткрыв глаза, смотрю в мир сквозь частокол ресниц. Солнечный свет упрямо бьет в приоткрытые шторы. Мобильник подпрыгивает на тумбочке, под аккомпанемент утверждения: «И вся-то наша жизнь есть борьба!»

Это мелодия моего начальника.

Протягиваю руку, стараясь не двигать головой – пива оказалось слишком много для короткого сна в четыре часа. На мобильнике десять пятьдесят утра.

– Слушаю, – прижимаю трубку к уху, губы едва шевелятся.

– Петров, мне нужно срочно с тобой побеседовать, – слышится сухой голос начальника, называемый у нас «официальным».

Или готовит разнос по работе, или ожидается взыскание за сегодняшнее опоздание.

– Я просил подполковника Деева, – говорю со слабой надеждой.

Захарыч, похоже, забыл обо мне…

– Да, он передал. Ужасная история, хулиганы в наше время в Москве! Немыслимо просто, – начальник в дополнение к официальному голосу необычайно деликатен, и я окончательно просыпаюсь. – Нам необходимо поговорить.

Он замолкает на мгновение, но добавляет неожиданно:

– По вчерашней работе.

Ох, черт… Видимо, Деев в докладе по завершению операции отразил факт моего неудачного знакомства в эфире. А это пахнет «строгачом» с потерей определенной части заработной платы. А уж на партсобрании пропесочат как следует. К гадалке не ходи.

– Понял, – от разговора не отвертеться. – Когда?

– Немедленно, – произносит начальник и вешает трубку.

Вот тебе и «С добрым утром»…

Поднимаюсь медленно, словно многотонная башня. Сажусь, пинаю вяло пивные бутылки по полу. Разнос обеспечен. Приказание прибыть немедленно может служить только признаком крайней необходимости. Мой начальник, полковник Каинов, хоть и из кадровых офицеров, но солдафонством не страдает и выкручивать руки без нужды не станет. А значит, разговор обещает быть жестким и прямым. Как выражается Деев – «без вазелина».

Шлепаю обреченно в ванную. Щупаю перед зеркалом свежую щетину. Уныло смотрю в свое измятое скомканным коротким сном отражение. Жизнь такая нудная вещь. Каждый день одно и то же. Тот же идиот в зеркале смотрит на тебя по утрам с надеждой, приглядываясь – ну что же, ты уже стал самым-самым? Он только стареет. И ждет ответа.

Смотрю в розоватые глазки субъекта в зеркале и мысленно посылаю его ко всем чертям. Ограничиваю утренний туалет чисткой зубов, для снятия перегоревшего за ночь аромата пива, и споласкиванием лица. Бриться не буду. Вдобавок к покрасневшим белкам глаз, подсвеченным недосыпом и принятием алкогольных напитков перед сном, редкая щетина прекрасно дополнит вид идущего «по наклонной» ведущего эксперта. Пусть ругают. Заслужил. А вчера еще и дружинников обманул. Проверочка бдительности, мол. Если и об этом станет известно – могут в должности понизить. А это на восемь рублей оклада меньше. М-да-а-а…

Прихлебывая из кружки кислый кофе, медленно одеваюсь. Настроение мне окончательно портит правый носок из единственной чистой пары, выпуская в дырку мой мизинец. Глядя на свой голый палец, по совокупности последних событий прихожу к выводу, что из черной полосы жизни я, наконец, перешел в совершенно черную.

8

Болит голова. Маленький дятел вцепился острыми коготками в затылок и узким длинным клювом-шилом тычет в мякоть мозга. Зря я сегодня утром решил снять стресс. Нужно было ложиться спать. Просто – спать, тихо и покойно, как дите в люлечку. К сожалению, понимание очевидных преимуществ трезвого образа жизни обычно приходит только на утро.

– У себя? – останавливаюсь у столика секретаря.

Девушка поднимает на меня взгляд:

– Вы по какому вопросу?

– Вызывали.

У секретарши тонкие неуверенные губы. И складочки в самом углу рта, когда она улыбается. Совсем как у той девчонки в магазине.

– Вы, извините, – она не знает меня в лицо, но стесняется обидеть.

Совсем молоденькая девочка. Или я слишком постарел за эту ночь, называя двадцатилетних блондинок девочками.

– Петров. Ведущий эксперт. Отдел «К».

Секретарша смотрит в ежедневник:

– Ах да. Подождите немного, – поднимает на меня глаза, улыбается смущенно. – Начальство там большое. Ну, вы понимаете…

– Понимаю, – сажусь в угол так, чтобы микрофон беспроводной гарнитуры был направлен в стеклянную стенку кабинета, прикрытую изнутри опущенными жалюзи.

По движению в узких прорезях видно, что в кабинете двое. Нажимаю кнопку гарнитуры. Моя гарнитура не только замаскированная рация. Но и сверхчувствительный направленный микрофон с узким фокусом.

– Другие кандидатуры есть? – незнакомый мужской голос.

– Он – лучший, – уверенно говорит мой начальник. – Просто – лучший. Остальные и рядом не стояли.

– Но он ведь даже не офицер, – печально произносит его собеседник.

– Это – плюс.

Секретарша нажимает кнопку внутренней связи, и в кабинете пищит вызов.

– Слушаю, Аня, – говорит полковник.

Это смущающееся юное чудо зовут Аней. Стоит запомнить. Секретарша говорит, с интересом косясь на меня серыми глазками:

– Здесь Петров прибыл.

Совсем молоденькая. Ей пока все здесь интересно и кажется, что за неказистой внешностью похмельного технического эксперта может скрываться тот самый Штирлиц, который Макс Отто и штандартенфюрер. Только что из Берлина, сосредоточенный и скромный красавец-мужчина, водивший за нос весь Третий рейх и империалистов Запада.

Глупенькая.

– Он здесь, – сообщает Каинов собеседнику.

Прямо передо мной на высоте человеческого роста раздвигаются пластины жалюзи, и неизвестный долгим взглядом разглядывает меня. Я, как человек более деликатный, делаю вид, что весьма заинтересован конструкцией пластикового стула перед собой и взгляда его не замечаю.

– Не впечатляет, – после паузы говорит собеседник полковника и отпускает жалюзи.

Ну почему я никому не нравлюсь? Хоть бы раз кто за целую жизнь пощадил мое самолюбие. Ах эти бесчувственные, злые люди…

– У него уникальные способности. Блестящий аналитик. А уж в информационной безопасности нет опаснее взломщика, – уверенно произносит Каинов.

Вот как. Гм… Кажется, самое время поговорить с начальством о повышении зарплаты.

В кабинете долгая пауза, шелестит лопастями вентилятор. Кто-то барабанит пальцами по столу.

– Лучше его нет, – повторяет полковник.

– Без опыта оперативной работы…

– Я уверен, что, кроме него, никто другой не справится, – упрямится мой начальник.

Эта странная фраза интригует меня, и я непроизвольно прижимаю пальцем гарнитуру к уху, чтобы лучше слышать.

– Он – технарь. Он не умеет ни ходить, ни дышать, ни слушать. Вообще, он умеет стрелять?

– Алексей Исаевич, – примирительно говорит Каинов. – Мы ведь его не на ликвидацию посылаем…

Жизнь полна открытий, черт возьми. Судя по имени-отчеству, сквозь жалюзи меня наблюдал сам генерал Переверзев.

– И хорошо, – говорит примирительно генерал.

Долгая пауза.

– Не глянется он мне, – добавляет после долгого раздумья Переверзев. – Что-то в нем не так. Я скажу – нет.

– Алексей Исаевич, – вкрадчивый голос полковника, – я уважаю ваше решение и ваш опыт чекиста, но… внешность здесь не главное.

– Я не говорю о внешности, – хмыкает генерал. – Он не готов, вот и все…

– Он – лучший хакер Советского Союза. Да и в мире, я уверен, вряд ли найдется хоть кто-то, способный составить ему конкуренцию.

Генерал деликатно покашливает, интересуется:

– Вы уверены, что он лучший?

– Уверен. Как и в том, что сейчас он слушает нашу дискуссию, товарищ генерал.

– А он нас слушает?

– Никаких сомнений.

Секундная пауза. В узких прорезях жалюзи качается грузный силуэт.

– Гм, – голос генерала. – Ну… пусть заходит…

– Петров, заходи, – говорит, не повышая голоса, Каинов.

Я поднимаюсь, улыбаюсь неловко секретарю:

– Простите, Аннушка. Меня приглашают, – и поворачиваю ручку дверного замка кабинета начальника технической службы КГБ СССР полковника Каинова.

9

Генерала Переверзева вживую я раньше не видел. По понятным соображениям портретов его в газетах не печатали, на трибунах по праздникам он не стоял, рукой демонстрациям трудящихся не помахивал. Оказался он совершенно лысым мужиком простецкой внешности, с крупной головой, тяжелыми чертами лица и острым, живым взглядом.

– Ведущий эксперт Петров прибыл по вашему приказанию, товарищ генерал, – останавливаюсь перед длинным столом для совещаний.

Каинов глядит искоса на начальника.

– Присаживайтесь, товарищ ведущий эксперт, – кивает задумчиво Переверзев.

Скромно опускаюсь на крайний в ряду стул. Тот факт, что меня пригласили не для выволочки, а, более того, присутствие в кабинете одного из первых лиц КГБ СССР придает мне наглости, и я с интересом ответно рассматриваю лицо генерала. Когда еще представится удобный случай.

– Скажите, Петров, – прерывает недолгое молчание взаимного изучения Переверзев, – почему вы не вызвали милицию по телефону, как поступил бы любой нормальный человек на вашем месте?

Мгновенно понимаю, о чем он говорит, и напоминание о погибшей юной кассирше портит мне настроение.

– А не было времени на беседы, товарищ генерал. Представиться, назвать адрес, пару вежливых переспросов и уточнений ситуации – и мои мозги на стене. Вы же знаете эту долгую песню с дежурными отделений – ваше имя, ваш адрес, номер паспорта, где трудитесь, чем болели. В эпоху искоренения преступности они уже и разговаривать-то разучились…

Генерал прищуривается, в глазах зажигается острый огонек:

– А сломать за пару секунд систему безопасности, получается, проще?

– Для меня – проще, – рублю рукой воздух, замечаю, как Каинов надувает щеки и понимаю, что не по чину разговариваю, стараюсь смягчить. – Я хорошо знаю эти системы, товарищ генерал. Хай-тек здания, управляемые с одного пульта. Лифты, гаражи, подвалы, видеонаблюдение – и все одной кнопкой…

– Откуда знаете?

– Мне было интересно, – рассказывать о том, как в процессе изучения я сломал сеть нового Всесоюзного центра торговли, недавно открытого в столице и о котором много писали в прессе, нет желания. – Книги, журналы, технические публикации – все это доступно.

– Почему после вызова милиции не ушли? – генерал сверлит меня требовательным взглядом. – Судя по записям камер наблюдения, был прекрасный шанс выйти через подсобные помещения и не встречаться с прибывшим на место нарядом. Вы находились недалеко от двери.

Его вопрос бросает меня в прошедшую ночь. Вновь перед глазами копошащиеся у стеллажа фигурки хулиганов с палками. Дверь подсобки в пяти шагах. И исчезнувшая девушка. И притворяться нет ни малейшего желания. Пусть думает обо мне что хочет.

– Я видел тело охранника, но не знал, что с кассиршей. Молодая девушка, комсомолка. Если бы я заблокировал их в торговом зале вместе с ней неизвестно, что было бы, понимаете…

Генерал неожиданно кивает, поворачивает голову к полковнику и вновь кивает:

– Сообщите мне ваше решение до восемнадцати.

Встает, протягивает мне широкую ладонь:

– Приятно было познакомиться.

Пожимает мне руку и выходит.

10

Как только за генералом закрывается дверь, Каинов берет быка за рога:

– Ты видел материалы, которые слил вчера по операции три-ноль?

– Видел, – чего тут упрямиться.

– Тактико-технические характеристики ракет помнишь?

Так, что же там было…

– Сто километров полета, три квадратных километра поражения из одного чемодана. На память не жалуюсь, товарищ полковник.

– И о рекомендованном применении помнишь?

Помню.

– Сооружения и здания. Высокая проникающая способность, защиты нет.

Полковник молчит.

– А что… намечается? – настораживаюсь.

Он молчит. Как там было сказано в руководстве… Кажется, «вентилируемые наземные и подземные сооружения».

– Метро? – высказываю догадку.

Полковник поднимается, открывает маленький холодильник и при виде запотевших бутылок с минералкой «Боржоми» у меня непроизвольно сжимается гортань.

– Хочешь? – предлагает он рассеянно.

– Не откажусь, – киваю.

Каинов открывает бутылку, разливает по стаканам:

– В непростое время мы живем с тобой, Алеша.

Вот тебе раз. По имени за восемь лет совместной работы он меня еще ни разу не называл. И это настораживает.

– В очень непростое время живем, – повторяет он.

Подходит к окну, раздвигает шторы. Над Лубянской площадью, над Москвой высится Башня Сталина и сам Вождь, гранитный, стометровый, приветствует нас с высоты Башни поднятой рукой.

– Ты никогда не задумывался, Алеша, что было бы с нашей страной, с нами, если бы Его не было? – говорит неожиданно Каинов.

Комок внезапно подступает к горлу, и я не могу ответить. Я действительно никогда не думал, что такое возможно. Как Его может не быть?

– Что было бы, если бы Он позволил себе оставаться обычным человеком? – голос Каинова удивительно мягок. – Если бы Он умер? Ведь все умирают, таков закон природы, от этого не уйти никому. Если бы тогда, в пятьдесят третьем, когда сердце Его не выдержало забот о стране, Он не принял этого решения? Что было бы с нами? С нашей страной?

– Не знаю, – шепчу, пораженный открывшейся возможной пропастью жизни без Него.

Сталин всегда был с нами. Как Солнце. Как воздух. И всегда мудро правил Великий Кормчий своим кораблем с гордым именем Союз Советских Социалистических Республик. С ним победили войну. С ним победили разруху и послевоенный голод. С ним развитой социализм повсеместно становится коммунизмом. Как же без него?

– Если бы Он позволил себе умереть, к власти пришли бы балаболки да кукурузники, – говорит жестко Каинов. – Те, кто прятался за его спиной, кто жил для себя, не для Родины. Растащили бы страну, разворовали. Отдали бы удельным князькам право решать судьбы народов. Тех, кто о своей мошне думает, не о людях. Продали бы. И потом развалили. Может быть, и не было бы сейчас Советского Союза, нашей могучей Родины. Остались бы, словно обломки корабля, только несколько мелких стран со своими разноцветными флагами и со своими местечковыми болезнями, вроде парши на голове…

– Нет, не может так быть, – подобное мироустройство кажется бредом, не укладывается в голове, поверить в это невозможно, никак не возможно.

– Скажи, что было бы с этими малышами-государствами под натиском Саддама?

Ответа не требуется. Мы оба знаем, что случилось с миром, разделенным теперь на Имаматы. С миром, в котором страны поодиночке пытались противостоять агрессии Саддама Хусейна и его Совета Революционного Командования.

– Не было бы и нас с тобой, Алеша, – Каинов возвращается к столу, опускается в кресло. – Если бы Он не отказался тогда от изменившего ему тела. Если бы не велись разработки со дня смерти Ленина, позволившие сохранить жизнь мозга. Не каждый бы на это решился. А Он верил! Верил в нашу науку. Верил в коммунизм как никто другой! И в то, что наше дело – правое! – Каинов грохнул кулаком по столу и внезапно изменился лицом, поглядел на меня с мальчишеской улыбкой. – И знаешь, у него уже шевелятся пальцы! Он скоро выйдет к людям!

– Да здравствует товарищ Сталин! – я вскочил, слезы побежали по моему лицу.

– Садись, Алеша, – полковник смутился, вынул платок, смахнул блеснувшие на его ресницах капли. – Садись…

Вздохнул, покачал головой:

– Наша великая Родина в опасности. Никогда еще не было так трудно нашей стране. Никогда еще не было так сложно сдерживать врага. Мы со всех сторон окружены врагом. Ежедневно на границах нашей Родины происходят сотни террористических актов, гибнут люди. Саддам, после уничтожения Америки, дальновидно отказался от тактики выжженной земли в отношении СССР. Ему нужны наши ресурсы. Нефть, газ, уголь, лес. Наши люди, рабы, исполняющие его волю. Править сожженной землей он не желает, – полковник поглядел мне прямо в глаза, прошептал зловеще: – И чтобы поразить нас в самое сердце, Саддам принял решение убить товарища Сталина.

У меня похолодело под ложечкой.

– Тебе, конечно, известно, что такое Башня Сталина, – продолжил Каинов. – Это не только символ Советской Власти и победы коммунизма. Это – Дом Вождя. Укрепленная крепость с обширным подземельем, несокрушимая ни ядерными ударам, ни напалмом. Сколько ни пытались проникнуть туда смертники – даже приблизиться не смогли. И благодаря этому Сталин с нами! И Советский Союз свободен от врагов.

Так ясно и хорошо было в тот момент на душе, что снова хотелось плакать.

– Нам стало известно от наших товарищей, работающих в подполье, что в секретных лабораториях Саддама на севере Англии разработана специальная партия химического оружия ВСС-18. Это и есть то самое оружие, о котором ты читал в документах Саидова. Проникающее за считаные минуты в любое сооружение, разъедающее бетон, словно кислота…

Полковник опустил стакан на стол:

– О планах Саддама мы узнали слишком поздно. Три дня назад СМЕРШ провел спецоперацию в Северной Англии по захвату и уничтожению этой секретной химической лаборатории. Успешную операцию. Охрана и ученые секретной лаборатории уничтожены. Сооружения взорваны. Только ракет в лаборатории не оказалось.

– Как? – вырвалось у меня.

Каинов вздохнул тяжело, будто это он лично допустил просчет с захватом оружия:

– Вот так, Алеша. Чертежи, разработчики, запасные части – на месте. Готовые ракеты исчезли. Двадцать пять комплектов смертоносного яда.

– Не может быть, – ахнул я.

– Может, – Каинов жестко поглядел на меня. – Еще как – может. Враг хитер и коварен, Алеша. И след этих ракет утерян. И теперь эти ракеты могут быть где угодно. Где угодно…

– Даже… в Москве, – закончил я его мысль.

– Даже в Москве, – его взгляд отяжелел. – И вот вчера ты приносишь информацию о ракетах! Понимаешь, что это для нас значит? Ниточка, тонкая ниточка к спасению Вождя, – полковник вновь поднялся, остановился у окна. – Сам по себе Ахмет Саидов, у которого эти данные обнаружились – мелкая сошка, третий советник консульства Европейского Имамата. Однако, по нашим данным, он является членом радикальной террористической организации «Красные скорпионы», действующей в самом Европейском Имамате. А «скорпионы» – ребята не простые. Это наемники, воевавшие на стороне Саддама, и его бывшие приверженцы, самые преданные, самые беспощадные, непримиримые. Они, как видишь, тоже ищут ракеты. Только с другой целью. Чтобы убить Саддама.

– Вот как? – мысль о том, что в стане врага не все гладко приободрила.

– Именно так. Они нам не союзники. Они ненавидят СССР и считают Хусейна предателем за то, что он отказался от тактики «выжженной земли» в отношении СССР. Считают его трусом, недостойным уважения. Однако же в одном наши цели совпадают – найти ракеты. И если ракеты окажутся у «скорпионов» и они смогут ими воспользоваться в своих целях – тоже нас устраивает. В Европе сейчас набирает силу либеральная политическая ветвь, и, если Саддама не станет, есть все шансы, что Имамат станет более миролюбивым.

После стакана минералки мир для меня становится гораздо проще. Я – эксперт информационной безопасности. Мои действия функционально ограничены.

– Что нужно делать? – я поднимаюсь, замираю по стойке «смирно». – Скажите, что ломать – сломаю и раскодирую.

Полковник молчит.

– Нужно отсканировать Интернет – сделаем, товарищ полковник. Где проявится хоть намек – найдем и источник и данные, – обещаю твердо. – Отдел «К» не подведет.

– Тут задача не тривиальная, Леш.

От его доверительного тона веет настоящей, сводящей судорогой мышцы опасностью.

– Мы понимаем, что задача может показаться тебе слишком рискованной. И, более того, она действительно смертельно опасна, – говорит он тихо, почти вкрадчиво.

Неловкая пауза. Мне очень не хочется спрашивать, но он молчит, ждет вопрос, и я проталкиваю сквозь непослушное горло:

– Что? Что нужно сделать?

– Есть заслуживающие доверия сведения, что «Красные скорпионы» ищут хакера. Занимаются этим их прикормленные агенты через легальные коммерческие компании по всему миру. Они проводят испытания кандидатов, чтобы заполучить лучшего из лучших. Нам известно имя одного из таких кадровых агентов. Это некто Пэррис, работающий в компании «Honey Mill Inc.», зарегистрированной в Английском секторе Европейского Имамата. Ты ведь слышал об этом, верно?

Действительно, информацию о конкурсе в Интернете я встречал. Специалисты из Европы на нескольких закрытых форумах обсуждали предложение от «Honey Mill Inc.». Денег обещали в полтора раза выше среднего рыночного уровня. Конкурс, кажется, планировался недели через две, в начале мая.

– Верно, – киваю в ответ. – Я докладывал об этом в сводке об интернет-активности на прошлой неделе.

– Пусковые комплексы ракет содержат электронные ключи, которые, по нашим данным, хранятся отдельно от самих химических чемоданчиков. Где – неизвестно. Без ключей ракеты неуправляемы. Запустить можно, но наводить на цель нельзя. Мы предполагаем, что «Красным скорпионам» известно местоположение химических ракет ВСС-18, только ключей у них нет, и, после взрыва спецлаборатории, взять их неоткуда. Получается, что специалист по взлому и перепрограммированию им нужен, чтобы получить доступ к управлению пусковых комплексов.

Смотрю в пустой стакан. Я знаю, что он скажет дальше. И мне становится страшно, так страшно, что коленки мои подрагивают.

Но полковник замолкает. Он видит мой испуг. Мне стыдно, мысли лихорадочно скачут.

Все решено. Окончательно и бесповоротно. Конечно, я не герой. Не разведчик. И никогда не мечтал им стать. Разве что в детстве, после первого просмотра «Семнадцати мгновений весны», совсем недолго. Я был уверен всегда, что я не смогу стать Штирлицем. Не смогу вести тонкую психологическую игру, водить противника за нос изо дня в день. И разговаривать с врагами как с друзьями. И все же мне придется это сделать.

Смогу ли я? Хватит ли сил?

Механически вынимаю из кармана сигарету, и она ломается в дрогнувших пальцах. Отказаться нельзя, да я бы и не стал отказываться. И все же как это оказалось страшно, даже представить, что впереди смертельно опасная игра на территории врага за жизнь, за Вождя, за свою великую Родину.

И плечи давит ощутимо груз обрушившейся ответственности.

Это тяжелый груз. Понимать, что от тебя зависит твоя Родина. Все и каждый. И пастухи в черных бурках, ведущие свои отары перевалами Кавказа. И трактористы целинных земель, глядящие бессонными глазами в ветровые стекла своих стальных коней. И геологи в обветренных куртках, бредущие каменистыми россыпями Забайкалья. И оленеводы в мохнатых шкурах, правящие упряжками далеко за полярным кругом. И студентки в коротких юбчонках, читающие Маркса в библиотеках. Я ощутил, как странно и мистически каждый из них незримо зависит от меня, надеется на меня сейчас.

Так же, наверное, чувствует и товарищ Сталин, заключенный в своей башне, в своем недвижном теле. Лишенный возможности увидеть их всех, он помнит о каждом, и каждый думает о нем, и надеется на него. И в праздник и в будни с именем Сталина просыпается Советский Союз, могучая, свободная держава.

И так будет всегда. Я все сделаю, чтобы так продолжалось в веках.

И я чувствую внезапно, что Вождь слышит и мои мысли, и мои сомнения. И кажется мне, что статуя Сталина с башни едва-едва наклонила ко мне свою голову, вглядываясь в меня с надеждой и доверием мудрыми глазами Великого Кормчего. И передает мне незримый приказ.

– Есть, товарищ Сталин, – шепчу я вслух.

11

Каинов наливает еще по стакану минералки. Выпиваю свою одним глотком, вытираю о брюки вспотевшие вдруг ладони.

– Можно узнать задание полностью? Я, может быть, что-то упустил…

– А что ты не упустил? – полковник ставит локти на стол, смотрит заинтересованно, улыбается.

Подобный метод выдачи служебного задания мне нравится, и я улыбаюсь в ответ:

– Мне нужно попасть на конкурс специалистов информационной безопасности в «Honey Mill Inc.». К этому самому Пэррису. Конечно, побеждаю в конкурсе. Внедряюсь к «Скорпионам». Получаю информацию о месте нахождения ВСС-18. Передаю кому следует. Ну и… все, наверное.

– В общих чертах верно, – кивает Каинов. – Первая и главная твоя задача – внедрение. Способ переброски мы обсудим отдельно, это от тебя не зависит. Самое главное пока для тебя – конкурс специалистов. Каким образом будут проверять и что делать, тебе виднее, на то ты и лучший хакер. Кроме тестов по профессии тебя обязательно будут проверять. Кто ты, откуда, зачем и почему. Не связан ли с нами. Что за человек. Первичная проверка, несомненно, начнется, как только ты зарегистрируешься на конкурс. Поэтому первое, что стоит обсудить – кто ты есть и как ты представишься.

Полковник вынимает из кармана сигарету, ставит между нами пепельницу толстого стекла:

– Кури.

Я и не знал, что он курит.

– Спасибо, – выбиваю щелчком сигарету из пачки.

Его взгляд скользит по циферблату:

– Через час у тебя встреча со специалистами – психологами. Расскажешь им все, что знаешь о себе. Они подскажут, что нужно будет забыть. Проведут коррекцию. Предварительно давай наметим план подготовительных мероприятий.

Берет остро отточенный карандаш и чистый лист бумаги. Пишет в верхнем левом углу цифру «один» и обводит кружочком.

– Сто тридцать седьмой кабинет. Специалисты по легендам готовы поработать с тобой. Им все известно о «Honey Mill» и о «Красных скорпионах». Расскажешь им о себе. Они подскажут, насколько вы друг другу подходите. Слушай внимательно, там каждое слово – на вес золота.

Пишет цифру «два». Обводит.

– Мне необходимо согласовать с генералом план твоей подготовки. Времени у нас отчаянно не хватает. Просто отчаянно, – вздыхает он. – Но что-нибудь мы придумаем.

Глядит в окно, говорит раздумчиво:

– Я не буду тебе врать, Алеша. Есть у разведки такой термин – вероятность минуса. Это означает… сам понимаешь, что это означает, – он поворачивается ко мне. – Так вот, в твоем случае эта вероятность очень высока, Алеша.

Молчу, сжимаю кулаки.

– Но мы ведь должны сделать все, что можем, – добавляет тихо полковник. – И даже то, что не можем. Чтобы спасти товарища Сталина.

12

В кабинете сто тридцать семь полумрак и тишина.

– Разрешите? – останавливаюсь на пороге.

– Проходите, юноша, проходите, – слышится из глубины комнаты подрагивающий баритон.

За столом в кресле сидит старик и читает в свете настольной лампы толстую книгу в коричневом переплете.

– Присаживайтесь, – говорит он, не поднимая глаз.

В полумраке я, наконец, могу различить небольшой диван. Опускаюсь на мягкие подушки. Наличие дивана и сумрак будят смутные подозрения о том, что я попал на сеанс психотерапевта.

– Это действительно сто тридцать седьмой кабинет? – решаюсь уточнить, поскольку старик, видимо, увлекся чтением.

– Верно, юноша, – он аккуратно закладывает страницу тонким шнурком и закрывает книгу. – Именно сто тридцать седьмой.

Где-то под потолком оживает проектор, выбрасывающий на экран стены фотографию черноволосого парня лет двадцати пяти.

– Знакомьтесь, – старик смотрит на меня сквозь тонкие стекла очков без оправы. – Александр Брониславович Бжызецкий. Уроженец города Краков Польской Народной Республики. Родился в две тысячи пятом. По направлению Народного Сейма Польши из числа одаренных детей был послан на учебу в Московский государственный технический университет имени Баумана. Закончил обучение с отличием. В прошлом году, после двухлетней аспирантуры, вернулся в Польскую Народную Республику перед самым вторжением Хусейна. Заключен в концентрационный лагерь «Ратиборж» в августе прошлого года. Умер от острой сердечной недостаточности вчера вечером.

Гляжу на фотографию, пытаясь вспомнить, не встречались ли мы с этим парнем в гулких коридорах моей дорогой Бауманки, но припомнить не могу. Вполне может быть, что встречались и пили пиво вместе.

– Это – вы, – добавляет неожиданно старик.

Вглядываюсь внимательно в чужие черты лица. А ведь похож… верно, похож!

– Кроме очевидного внешнего сходства, – старик будто читает мои мысли, – несомненным плюсом в выборе легенды является общее место учебы. Значит, и общие воспоминания. Всегда сможете поддержать разговор о преподавательском составе, забавных случаях, известных всем. Еще один плюс, немаловажный – имя. Алексей и Александр. Оба на Западе будут просто Алексами.

Решаюсь высказать сомнения:

– Мне кажется, Московский университет не высоко ценится на Западе. Вот если бы Массачусетский технологический. Или Йель.

– Напрасно вы так думаете, юноша. На Востоке очень много специалистов, подготовленных советской системой образования. А она – одна из лучших. И на Востоке высоко ценят образованных людей. В некоторых странах Азии ученых называют Просветленными. И слово образованного человека на вес золота. Даже если предмет обсуждения не связан напрямую с его ученой специальностью. Там учителя лечат. А врачи учат.

– Это ведь на Востоке, – непонятно, к чему он клонит. – Мне ведь в другую сторону.

– Снова ошибаетесь, юноша. Восток в сердце каждого восточного человека. И если разум уравновешен доводами, то выбирает сердце.

На экране появляется слегка смазанный портрет грузного мужчины с тонкими черными усами. Хотя фотография сделана явно в спешке, взгляд его, тяжелый, твердый, направлен точно в объектив.

– Базу Фарис. Его имя несколько длиннее, но в Европе он обычно называет себя так. Буквально означает – Сокол, сын Льва. Он – сердце. Он будет решать, подходишь ты или нет. И насколько важную роль тебе доверят. Однако едва ли ты его увидишь. Он всегда на бегу. Всегда в движении. Он не спит дважды в одном месте. Он не имеет прошлого. Никто не может с достоверностью сказать, откуда он родом. И даже Алам, его личное имя, в переводе с курдского означающее «сокол», вполне вероятно, всего лишь самовольно присвоено в честь солидарности с борьбой курдов. Он всю жизнь на войне. Сначала он помогал другим. Учился. Его видели в Палестине и в Ливане. В Египте и Ираке. Но сейчас он работает на себя. Ему уже никто не нужен. Он – вождь «Красных скорпионов».

Всматриваюсь в лицо на фотографии. Человек – танк. Человек – бульдозер. Без компромиссов. Без жалости. Только вперед.

– Серьезный мужчина, – говорю уважительно.

– Более чем, юноша. Более чем. Он один из оставшихся «непримиримых». В этом веке не осталось рыцарей «без страха и упрека», какими могла похвастаться еще вторая половина прошлого века. Фидель Кастро. Че Гевара. Ясир Арафат. Сейчас все продается. Все имеет свою цену. И противостоять этому миру можно только компромиссами. Как парусник против ветра – «в лавировочку».

– Но Че Гевара и Арафат, мне кажется, не одного поля ягоды, – хочется показать свою осведомленность.

– Бросьте, – мелькает в свете настольной лампы ладонь старика. – Бросьте, юноша. Они – личности. А кто герой, кто негодяй – лишь точка зрения победителя. Впрочем… философия свойственна старикам. Молодости ближе действие.

Фото Базу сменяет снимок энергичного европейца ранних сорока лет, подтянутого, открыто улыбающегося в объектив.

– Саймон Пэррис. Тот, с кем ты встретишься в первую очередь. Он ловок и хитер. Чудная интуиция. Он американец, но карьеру сделал в Европе, полагая, что его пробивная энергия легче найдет путь наверх в условиях сонной Европы. Ислам он принял еще до уничтожения Америки. Встречал танки Хусейна одним из первых лондонцев. У него несколько ученых степеней. Он считает, что не заканчивают начатое только неудачники. Как любому западно-мыслящему, ему нравится действие, натиск. Не стесняйся себя хвалить перед ним. Обещай невероятное. Только оправдай свои обещания. И он – твой.

– А он – кто?

– Его наняли «Скорпионы». Организация «Красные скорпионы» представляет собой глубоко законспирированную ячеистую структуру «семерок», принятую во многих нелегальных боевых организациях и успешно распространившуюся по всему миру. Принцип ее прост – член семерки знает только своего вышестоящего командира. И если он сам командир, ему известны подчиненные. Потому охота за мелкими сошками не приносит желаемого результата. Естественно, Саймон ничего не знает о роли Базу в компании. Может быть, догадывается, но не больше. Он – официальное лицо администрации коммерческой компании «Honey Mill», вице-президент по кадрам. Не больше чем картонная фигура повара у входа в столовую, с улыбкой приглашающего отведать пельменей. Однако первый, кого тебе нужно очаровать, – Пэррис. Кандидатов по западной практике протащат сквозь стандартные американские тесты. Ваши любимые цвета, покажите понравившуюся фигуру и прочая мерзость. Я отправил твоему руководителю примеры решения подобных задач в соответствии с требуемым психотипом. Вывести ассоциативные цепочки, чтобы пройти любой подобный тест, тебе, как человеку с научным складом ума, не составит труда. Так же первичные испытания на профессионализм будут весьма стандартными. На этом этапе не будет Базу. И если тебя срежут здесь – дополнительных попыток показать себя просто не будет. Ты не пройдешь мимо картонной фигуры на входе. Поэтому – забудь о том, что внутри. Пэррис – главный для тебя.

– Спасибо, – я только хотел попросить шпаргалки. – А что это за «требуемый психотип»?

– У «Скорпионов» есть определенные представления о том, каким должен быть член их организации. Чтобы ты не ошибся, я и составил примеры решений тестов. К сожалению, ты больше склонен к созерцательности и к депрессиям, чем того требует необходимый образ. Но, думаю, ты справишься. Запомни только одно – ты авантюрист. Не безголовый игрок в покер. Расчетливый комбинатор. Пэррис уважает таких за рациональность мышления и сам причисляет себя к этому типу. Он уверен, что у него достаточно ума, чтобы манипулировать подобными. Базу предпочитает иметь дело с образованными и сообразительными наемниками, даже в большей степени, чем с фанатиками. Хотя у него другие цели в жизни, желание умных людей урвать свой кусок от пирога ему понятно. И это позволяет ему эффективно использовать подобный тип наемников. Как патроны в обойме. И пока он не ошибался, – старик положил руку на книгу. – Вопросы?

– Моя мотивация. Я делаю все ради денег?

– Ради успеха. Эфемерное понятие. И в большей части света оно означает – деньги. Но здесь и самореализация, и зависть неудачников, и удовлетворение от свершений. Можешь говорить о деньгах, но в конце предложения не забывай вставить слово – успех. Это понятно всем.

– Еще, – не хочется уходить, но застывшая на книге рука старика показывает, что мне пора. – Как мне себя вести в быту? Не в работе?

– Будь собой. С алкоголем осторожнее – это не только вредно для работы, но и не соответствует твоему образу. Немного качественных дорогих напитков. Не для опьянения, а чтобы поддержать беседу. В одиночку не пить, – он смотрит строго поверх очков, и я чувствую, что видит он меня насквозь. – Это говорит либо о склонности к алкоголизму, либо о душевных проблемах. А подобные кадры «Скорпионам» ни к чему. Им нужны адекватные надежные исполнители. Работать и жить придется среди англичан. У нас бытуют не совсем верные представления о Европе после завоевания ее Саддамом. На самом деле почти ничего для обычных людей не изменилось. Разве что кроме пятикратного ежедневного призыва к намазу. Правительство Хусейна приняло курс «мягкой» исламизации. На улицах – светские наряды. Платки у женщин и паранджа – по желанию. Кстати, за это тоже его приговорили «Скорпионы». Так вот, жизнь англичан практически не изменилась. И чтобы избежать ненужных конфликтов с англичанами, я бы советовал запомнить только один образ – под светским демократичным костюмом и демократичным воротничком почти всегда можно нащупать имперскую кирасу. Как в любом японце живет самурай, так англичанам до сих пор видится карта мира, порезанная колониями империи. Еще вопросы?

Молчу. Его объяснения складывались в завершенные образы. Но мне кажется, что узнал я не все, что потребуется. И вишу я над пропастью неизвестности, как птица на проволоке – придет срок, и порыв ветра бросит меня вниз, и хватит ли мне умения летать…

Старик касается пальцами обложки книги и неожиданно улыбается:

– Если появятся неразрешимые вопросы, ты можешь попросить об еще одной встрече через своего руководителя. Только обдумай все, что хочешь узнать трижды. И если не найдешь ответов – приходи. Не люблю пустых разговоров.

13

На потолке бледный свет утра. И чего я проснулся в такую рань, черт побери? Поворачиваюсь с раздражением на бок. «Ве-е-ди смелее нас, Буденный, в бой!» – требует мобильник, подпрыгивая на тумбочке.

Протягиваю руку, хватаю трепыхающийся телефон. На дисплее трясется бодро колокольчик и подмигивает сообщение: «Пропущен один звонок».

Вот кто меня разбудил.

– Слушаю, – прижимаю мобильник к уху.

– Необходимо встретиться, – говорит Каинов. – Лучше всего прямо сейчас.

Поднимаю голову. Будильник показывает семь часов десять минут.

– Понял, – бурчу в трубку. – Буду.

В кабинет полковника я захожу в семь пятьдесят. Аннушки еще нет, и Каинов сам колдует у кофемашины «Заря», пытаясь заставить ее выдавить чашку крепкого напитка.

– Будешь? – предлагает он вместо приветствия.

Хотя я успел выпить перед выходом из дома полчашки кислого растворимого кофе, соглашаюсь, чтобы разогнать сумрак в голове.

Садимся друг против друга в кабинете с обжигающими пальцы пластиковыми стаканчиками.

– Сегодня утвержден план твоей подготовки, – прихлебывает кофе полковник. – Куратором назначен я. Соответственно, все вопросы можешь задавать мне лично. Руководство озабочено отсутствием у тебя навыков… даже не навыков, а представления об оперативной работе. Потому составлен довольно плотный график с привлечением ведущих специалистов.

– А зачем? – если меня будят раньше восьми, я несносен и отравляю жизнь окружающим бестактными репликами до самого вечера. – Нам ведь нужно торопиться, товарищ полковник. И легенда у меня вполне мирная – выпускник Бауманки, программист…

Каинов смотрит на меня как на неразумного ребенка:

– Дурак ты. Руководство привлекает лучших из лучших специалистов, перерабатывает графики подготовки агентов не просто так. А чтобы дать тебе шанс выжить. И тем, кто будет работать с тобой. Всем нам дать шанс выжить, всей стране. И ты будешь учиться. Понял?

– Понял, – краснею, давлюсь обжигающим кофе.

– Небольшая формальность, – полковник глядит озабоченно. – У любого агента есть кодовое имя. Тебе пока не придумали. Есть идеи?

– Штирлиц, – предлагаю с ходу.

Он глядит на меня без улыбки, прихлебывает мелкими глотками кофе.

– Не подходит? – понимаю. – Тогда – Исаев. Максим Максимыч, – уточняю, улыбаюсь скромно.

– Не валяй дурака, – говорит он. – Если не придумаешь – сам назначу. Агент Стульчак. Подходяще? Или Ботаник, – в его глазах прыгают веселые искорки.

Знает! Знает о моем проколе на операции. И его замечание мгновенно отрезвляет меня.

– Калуга, – говорю без раздумий.

– Почему – Калуга? – хмурится он.

– Не знаю. Никогда там не был. Просто – Калуга.

– Родственники, знакомые, друзья? Дача в Калужской области? Троюродный дядя любит калужские пряники? – хмурится он настороженно.

Думаю пару секунд.

– Нет, – отвечаю твердо.

– Тогда почему? – настаивает полковник.

– Сам не знаю. Музыкой навеяло, что ли, – вспоминаю бородатый анекдот.

– Гм… Калуга, – задумчиво повторяет он. – Ладно. Пока будешь Калугой. Специалисты проверят, есть ли в твоем прошлом зацепки с этой местностью. А пока – вперед, к знаниям!

14

В подвале тира сухо и тепло. Пахнет порохом и металлом. Этот запах странно кислит на языке, словно полизал медяшку.

– Ты, говорят, совсем никогда не стрелял? – смотрит на меня огромный, будто гора, инструктор.

В нем метра два росту и килограммов сто пятьдесят живого весу.

И в его взгляде – жалость.

– Не то чтобы, – врать не хочется. – В компьютерных играх было. Лет десять назад. Помните, может, была такая стрелялка «Вольфенштайн». Мне там «шмайсер» нравился.

Взгляд инструктора окончательно тускнеет.

– Ну что ж. Знаешь, по крайней мере, откуда пулька вылетает…

Он берет со стола пистолет, и оружие тонет в его широкой ладони:

– У тебя четыре часа, – вздыхает он, смотрит мимо меня. – За это время ты, конечно, ничего не узнаешь.

Еще раз вздыхает, раскрывает ладонь. Пистолет в его руках кажется игрушкой:

– Это ПММ. Пистолет Макарова модернизированный, образца две тысячи четырнадцатого года. Калибр девять миллиметров, восемь патронов в магазине. Магазин в рукоятке, как у большинства моделей, – делает неуловимое движение, и в его руке оказывается обойма, сквозь прорези в боковых стенках видны тускло блестящие бочка патронов. – Будем учиться на этом. Если научишься попадать из этого – будешь попадать из всего.

Щелчок магазина.

– Чтобы начать стрелять из автоматического и полуавтоматического пистолета, нужно загнать патрон в патронник. Делается это так, – оттягивает затвор, – отпускать нужно резко, чтобы патрон вошел щелчком, – лязг затворной рамы. – И все. Можно стрелять. Спусковой крючок здесь, – показывает пальцем.

Меня немного смущает метод преподавания. Словно попал на лекцию для дебилов.

– Ну, я кино-то смотрел, – говорю развязно. – Видел, что этим щелкают. А крючок дергают. И получается «пух-пух».

Он с грустью смотрит на меня.

– Держи, умник, – протягивает оружие. – Только стволом не верти.

Принимаю пистолет в ладонь. Кроме излишней тяжести в руке, никаких эмоций. Ни чувства «сверхчеловека», как пишут в книгах. Ни ощущения «холодной стали вороненого ствола». Тупая тяжелая железка. И опасная: дерни за спусковой крючок – и полетит, не разбирая дороги, стальная горошина страшной пробивной силы.

– Подними пистолет, почувствуй в руке, – говорит инструктор.

Послушно покачиваю «макаровым» на уровне груди.

– Ты должен чувствовать баланс, – он берет со стола еще один пистолет, показывает перед собой. – Ладонь должна быть точно в выемке пистолетной рукоятки. Не под, – сдвигает ладонь, – в этом случае все твое прицеливание коту под хвост. Не над, – накрывает ладонью раму. – Так порвешь руку. А точно в сгиб. Выстрел – это механика. У пистолета очень короткий рычаг. Точка оси рычага – твоя рука. Поэтому держать его нужно мягко, но крепко. У пистолета башки нет. Он не думает. Уговаривать его не надо. Как ты его будешь держать – так он и будет стрелять. Понял?

– Понял.

– Ну раз понял – стреляй в гонг, – показывает стволом на желтый металлический круг в двадцати метрах. – Огонь.

Что-то уж больно быстро кончился инструктаж. Поворачиваюсь к мишени, поднимаю пистолет над головой и опускаю медленно вниз. Я смотрел как-то раз чемпионат Союза по стрельбе по телевизору. Там чемпионы и вице-чемпионы именно так прицеливались. И мне кажется, что инструктор будет в восторге от моей безупречной техники.

– Стой! – ревет он.

Останавливаю руку в воздухе. Стою как семафор.

– Положи пистолет, – командует он.

Опускаю оружие на стол. Инструктор движется ко мне стремительно, останавливается на расстоянии вытянутой руки:

– Ткни меня пальцем в живот.

Хотя желание инструктора кажется странным, вид его выражает крайнюю решимость. Так как он вдвое меня тяжелее и выше, спорить с ним не хочется, и я деликатно тыкаю пальцем в его твердое, словно камень, брюхо.

– А почему ты не стал руками махать, как только что? – интересуется он. – Не повел руку от уха? Или из-за спины?

Вопрос, чувствуется, с подвохом, и хочется пошутить. Но мы в разных весовых категориях, и я сдерживаюсь:

– По кратчайшей.

– Вот! – гудит он, как паровоз. – Именно! Так же и с пистолетом. Пока ты будешь руками махать – цель сбежит. По кратчайшей. Ты не по мишеням в тире стреляешь. И ждать, пока ты закончишь свои дуэльные жесты, никто не будет.

Молниеносно выхватывает из-за ремня пистолет, щелчок затвора и практически слитно, в один звук – выстрел. Гулко звенит гонг.

– Видел? – косит он на меня.

– Видел.

– Действуй, – он опускает пистолет, отходит в полумрак, командует. – Огонь.

Чувствую себя ковбоем, так же рывком хватаю пистолет со стола, тычу стволом в гонг, тяну тугой спусковой крючок. Пах! Пистолет, как живой, прыгает в руке. Промах. С потолка в месте попадания пули осыпается бетонная крошка.

– Нормально, – неожиданно говорит из-за моей спины инструктор. – Продолжай.

Вот как. Издевается. Высаживаю еще четыре патрона в неуязвимый круг и на пятом, наконец, раздается звон. Попал! Еще два выстрела – мимо. Затворная рама застывает, оголив короткий обрезок ствола.

Инструктор неслышно выдвигается из темноты, выкладывает передо мной на стол пять снаряженных обойм:

– Перезаряжай и стреляй. Как отстреляешься – продолжим.

Под его присмотром меняю обойму, возвращаю затвор на место, и он вновь удаляется во тьму.

Стреляю в ненавистный гонг. На второй обойме – два попадания. На третьей – четыре. На последней – три.

– Положить оружие, – он вновь выходит ко мне.

Опускаю пистолет на стол.

– Твои ощущения? – смотрит сверху вниз инструктор.

– Надоело, – признаюсь.

Он хохочет:

– Это правильно! Вот это – верно! Некоторые штатские относятся к оружию слишком трепетно. Особенно те, кто не умеет стрелять. Пистолет для них, что фетиш. И уважают они его, и гладят. И ствол чтобы подлиннее, и калибр побольше. А пистолет не надо любить, это не девка. Им нужно пользоваться. Правильно и эффективно. Это – инструмент. Молоток. И больше ничего. Направь молоток точно, и – гвоздь забит.

Он вновь молниеносно стреляет в гонг.

– Гвоздь забит, – комментирует гулкий звон.

Выкладывает рядком еще пять обойм:

– Повторить. С каждой обоймы три попадания. Если меньше – даю еще обойму.

Мне хочется скорее закончить бесполезное, на мой взгляд, упражнение. Уши оглохли от выстрелов, в горле першит от пороха, и я подхожу к делу с особой тщательностью. Выстрел за выстрелом – приходит тупая механическая усталость, мозг отключается. Прицел – выстрел, прицел – выстрел, прицел – выстрел. Обойма. Затвор. Прицел – выстрел. Прицел – выстрел.

– Хорошо, – как только опустели обоймы, инструктор вновь выкладывает передо мной пять.

– Но я же попал, как говорили – по три раза, – говорю обреченно. – На последней даже шесть раз.

Он смотрит на меня без выражения:

– Ты должен ненавидеть стрелять. Только тогда твой выстрел будет верным. Без эмоций. Только необходимость. Только в цель. Хороший стрелок ненавидит стрелять. И ты будешь ненавидеть. Это я тебе гарантирую.

15

В кабинете лингвиста мерно гудит вентилятор. Много приборов со светящимися дисплеями, карты на стенах. Удивительно мало книг. Мне представлялось, что лингвист только и делает, что листает словари. Но вместо словаря на столе ноутбук. Лингвист, дама пятидесяти с небольшим, с платиновыми, почти белыми, уложенными тщательнейшим образом волосами, кивает мне царственно:

– Присаживайтесь, Калуга.

Кресло только одно, спинка закинута слишком сильно назад, так что устроиться в нем можно только полулежа, и я опускаюсь на краешек, скромно сложив руки на коленях.

– Устраивайтесь поудобнее, – дама снисходительно улыбается. – Разговор у нас будет долгий.

Прилечь все же не решаюсь. Позволив себе лишь облокотиться, ответно-ожидающе гляжу на лингвиста. Заранее предвкушаю нудные многократные повторы, знакомые по школьным урокам английского и французского – неправильные глаголы, склонения, артикли, от которых сонливость берет сильнее, чем дождливым скучным вечером.

– Польша – государство в Центральной Европе, – читает дама с экрана ноутбука, в ее голосе официальные дикторские интонации, будто она сообщает обращение Верховного Совета к советскому народу по телевизору, а не энциклопедическую справку агенту КГБ. – На севере омывается Балтийским морем. На западе граничит с Демократической Республикой Германии, в настоящее время Германская оккупационная зона Европейского Имамата. На юго-западе и юге с Чешской Советской Социалистической Республикой, в настоящее время Славянская оккупационная зона Европейского Имамата. На юго-востоке, востоке и северо-востоке с Советским Союзом. Кроме того, Польша через Балтийское море граничит со Скандинавской оккупационной зоной Дании и Швеции.

Я неожиданно для себя зевнул, едва успел прикрыть рот ладонью. Дама строго посмотрела на меня сквозь очки в золоченой оправе и продолжила чтение:

– Территория страны триста двенадцать тысяч квадратных километров, шестьдесят девятая в мире и девятая в Европе. Численность населения – сорок два миллиона человек, тридцать пятая в мире. Страна разделена на шестнадцать воеводств, которые в свою очередь делятся на повяты и гмины, – дама щелкнула мышкой, видимо, перелистывая страницу. – Датой создания первого польского государства считается девятьсот шестьдесят шестой год. Тогда Мешко Первый принял христианство. Польша стала королевством в тысяча двадцать пятом году, а в тысяча пятьсот шестьдесят девятом объединилась с Великим княжеством Литовским, образовалась при этом Первая Речь Посполитая. В тысяча семьсот девяносто пятом в результате трех разделов, когда территория была разделена между Пруссией, Австрией и Россией, Польское государство перестало существовать. Польша вновь обрела независимость в тысяча девятьсот восемнадцатом году, после Первой мировой войны. Этот период считается периодом Второй Речи Посполитой. Однако в тысяча девятьсот тридцать девятом году была оккупирована нацистской Германией. После войны Польша вновь обрела независимость, стала свободной социалистической Польской Народной Республикой. В две тысячи тридцать первом году оккупирована войсками Хусейна и до настоящего времени входит в Славянскую оккупационную зону Европейского Имамата, Польский сектор.

Мне действительно захотелось прилечь, но я держался, изображая заинтересованность. Тем более что дама, наконец, отвлеклась от экрана и обратилась ко мне:

– Вдумайтесь, Калуга. Европейское государство. Государство, лежащее на пороге необъятных, диких азиатских просторов из уютных европейских домишек. На перекрестке цивилизаций. На границах влияния религий. И долгие годы сотрясаемое ударами захватчиков, разделенное на части. Разорванные семейные узы. Бесправное положение на своей земле. Вот, что такое вековая история Польши.

Что тут сказать… Я кивнул. Зевнуть не решился. Кажется, об этом мне уже рассказывали. В третьем, что ли, классе. Или в четвертом.

Дама вновь вперилась в монитор:

– Золотым веком польского государственного устройства историографами считается первый век существования Первой Речи Посполитой. В основном он был таким для воинского католического дворянства, рыцарства страны, называемого шляхтой. Шляхта ведет свое происхождение от княжеских дружинников периода раннего феодализма. Постепенно они набирали богатство и влияние, вершили государственные дела. По сути, они оставались воинами, и решение любых вопросов соединялось с насилием.

Лингвист подняла глаза на меня:

– Видите, Калуга. Золотой век государства связан с властью воинов, которые действительно в тот период именно за счет захватнических действий распространяли свое влияние на все сферы деятельности государства, народа, его культуру, язык. И за этим следуют века чужестранного гнета. Нет возможности реализации этой идеи, невозможно развивать национальный характер. Понимаете, как сложно?

Я кивнул трижды, сжав твердо челюсти, поклявшись себе, что даже если она начнет читать мне азбуку – не зевну.

– Это противоречие, жизненная необходимость в личной, в национальной гордости и условия оккупации. Страна разорвана, растерзана. И как только появляется надежда строить независимое государство, возникает призрак той самой Речи Посполитой, власти того самого шляхетства. Понимаете?

– Что? – вырвалось у меня.

– Понимаете, как спрессован этот характер?

Поднял брови, призадумался. Лингвист, сообразив, видимо, что я мало что уяснил, вздохнула, и мне стало стыдно.

– Да, действительно, – я покачал головой, показывая, насколько я удивлен этим характером. – Может быть, будем теперь учить язык?

– Укладывайтесь на кресле, Калуга, – она вновь вздохнула и закрыла ноутбук, – укладывайтесь, не стесняйтесь.

Я прилег. Дама царственной походкой приблизилась, обволакивая меня ароматом «Красной Москвы», натянула мне на голову шапочку из сплетения проводов и датчиков.

– Учить язык не сложно. Через пятнадцать минут вы будет знать сорок тысяч слов и выражений, – посмотрела на меня строго. – Сложно понимать язык. А чтобы его понимать, чтобы прочувствовать, что такое говорить на этом языке, Калуга, нужно знать, как он жил, как рождался. Понять прежде всего, что такое – говорить, думать, жить и страдать. Ведь любое наше слово – сформировавшаяся история, характер и будущее.

И щелкнула тумблером.

16

Бреду в толпе по улице Горького. День выдался неожиданно жарким и хочется снять свитер. Рядом идет пожилой мужчина в серенькой заурядной курточке. Он видит, как я неуверенно подергиваю ворот, и говорит бесцветным голосом:

– Я бы не советовал тебе раздеваться. Всегда оценивай общий настрой на улице. Ты не должен бросаться в глаза. Все в куртках, а ты в майке. Любой прохожий обратит на тебя внимание. А уж тот, кто ищет, и подавно.

Пот скользит в ложбинке между лопаток, и это движение капли по коже вызывает зуд в затылке раздражением:

– Что же, получается, лучше потеть, но – как все?

– Давай отойдем, – предлагает он, и мы останавливаемся на краю тротуара. – Угол Центрального телеграфа видишь?

– Вижу, – до края серого здания метров сто пятьдесят.

– Закрой глаза.

Закрываю.

– Теперь скажи, кто там только что прошел.

– Девушка в юбке, – в глазах еще ослепительный блеск полуобнаженного бедра. – Еще… девчонка в розовой косынке. Парень в рыжей куртке с красным чем-то на плечах, шарф наверное… Ну, еще кто-то…

– А мужчину в темно-зеленой куртке можешь описать?

Кажется, было там зеленое пятно, но мужчина был или женщина… А может, и не было зеленого. Мгновенный снимок оживленной улицы на сетчатке глаз тускнеет, остается только взмах полуобнаженной ножки и яркие пятна молодежи. Между ними – мрак. Словно и не было никого.

Открываю глаза. Мой инструктор кивает:

– Вот именно. К сожалению, достаточной практики ты получить не успеешь. Но теория чрезвычайно проста. Глаз видит все. Но мозг фиксирует только то, что ему интересно. Как фотография чужой свадьбы. На ней все пятьдесят человек. Молодые, родители, дяди, тетушки, даже бабушки и дедушки. Однако взгляд бессознательно притягивает к себе белое платье невесты. Яркие наряды подружек. Если дать изучить эту фотографию на пару минут, то при хорошей зрительной памяти, возможно, тебе удастся описать половину присутствующих. Но если ты посмотришь только мельком, то, кроме невесты и яркой свидетельницы или костюма странной расцветки фабрики «Большевичка» в третьем ряду, вряд ли что сможешь назвать. И фокус в том, что на самом деле ты видел все. Просто не заметил.

Мы продолжаем медленно идти в первомайской толпе.

– Нет лучше места для упражнений, чем праздничный город. Посмотри, сколько вокруг людей, – останавливается вновь инструктор. – Ярко одеты, вышли себя показать, улыбки на лицах, дети, шарики – все движется, мелькает. И от этого мельтешения глаз очень быстро устает. И сознание бессознательно отключается. Фиксируется только нечто значимое, большое, неожиданное. Либо определенный фактор, на который настроен мозг. Например, если идешь с ребенком – его курточка. Или шарик в руке. Остальное – не более чем фон. Декорация. И мозг отключает анализ этого хаоса. Первичная тренировка заключается именно в поиске определенного фактора. Например, мы даем задание фиксировать всех людей в черном. Затем количество факторов увеличивается. В идеале тренированный агент может воспроизвести и проанализировать любую, даже мельком увиденную картинку. Но у нас с тобой нет на это времени.

Инструктор останавливается перед площадью Пятидесятилетия Октября, заполненной людьми, красными флагами, транспарантами, портретами Вождя. Площадь пестрит, переливается смехом, песнями. Гудят вразнобой духовые оркестры, веселятся гармошки, бренчат гитары. Барабанят, дудят в горны отряды пионеров.

– Есть один метод, который даст тебе некоторую общую практику. Прямо сейчас в толпе перед нами два агента. Пол, рост, возраст я не скажу. Единственный ключ – они сейчас оба повернуты к нам лицом, хотя на нас могут и не смотреть. Они могут стоять или передвигаться. Но они в поле твоего зрения. У тебя пять секунд.

Таращусь в толпу. Мельтешат парни с газировкой, перебегают детишки, степенно прогуливаются семейные пары. Тысячи человек перетекают в глазах плотным шевелением.

– Поворачивайся, – командует инструктор.

Послушно разворачиваюсь к улице Горького.

– Сейчас мы пойдем обратно. Остановимся еще дважды, и агенты снова будут смотреть на нас пять секунд. На Пушкинской площади ты должен будешь указать мне их. Пошли.

Через несколько шагов с ужасом осознаю, что от увиденного остались жалкие клочки. Сверкающие стеклом бутылки с газировкой в руках молодежи. Стайка хохочущих девчонок. Остальное – безлико, стерто, неопределенно.

– Ты сейчас пытаешься воспроизвести картинку, – видит мое замешательство инструктор. – Напрасно. Когда стараешься вспомнить – фиксируешься на деталях. Детали – ключ к воспоминаниям. Так работает мозг. Оставляет себе метку о запахе кофе или приятной мелодии. И как только ты дергаешь деталь, то вспоминаешь или раннее утро или приятную встречу на танцах. Но в нашем деле детали топят картинку. Агент слежения, идущий за тобой, может менять части костюма, снять или надеть кепку, например. Либо перевесить сумку с плеча на локоть. Либо совсем сбросить сумку или куртку. И стараясь искать в толпе эту деталь, характерную для агента, ты уже не найдешь ее. Не цепляйся к деталям. Хватай картинку.

– Да картинки-то… и нет уже, – приходится признаться.

– Неверно. Ты ее видел, – инструктор останавливается у памятника Юрию Долгорукому на Советской площади. – Сейчас обернись на пять секунд и постарайся поймать картинку.

Оборачиваюсь. Впитываю взглядом плотное шевеление людской массы.

– Пошли, – командует инструктор.

Медленно продвигаемся дальше. Гляжу себе под ноги, чтобы не пестрило в глазах праздничной суматохой. Чтобы не растерять увиденного.

– Теперь ты должен совместить картинку с площади Пятидесятилетия Октября с увиденным только что. И многое отлетит, как шелуха. А что останется, ты проверишь в следующий раз.

Ощупью, осторожно проверяю застывшую в памяти картинку праздничной улицы. Кажется, что-то есть. Пятно лица и плечи в сером. Кажется, я уже видел его. И еще… что-то неуловимое, но знакомое…

– Тебе с внешностью повезло, – говорит неожиданно инструктор, видимо, отвлекая меня. – Бывает, родится молодец – косая сажень в плечах, румянец во всю щеку, хоть углем мажь, ростом метра под два. Такого, даже непроизвольно, глаз отмечает. На него приятно смотреть. Поэтому еще одно правило: если хочешь остаться незамеченным, ты должен быть заурядным. Как все. Средняя скорость движения людского потока. Ни быстрее, ни тише. Если хочешь остановиться – останавливайся в неприметном месте. Не торчи на углу. Даже на пустынной улице есть места, которые сознание старается отсекать. Например – мусорные бачки. На это неприятно смотреть. И не будут. Поворачивайся.

Останавливаюсь, делаю «кругом».

– Пять секунд, – командует инструктор.

Глаз уже не выхватывает детали – втягивает хаос цветов и движений, и картинка распадается фрагментами.

– Дальше, – инструктор тянет меня за рукав.

На Пушкинской площади он последний раз приказывает мне обернуться:

– Пять секунд.

Вглядываюсь и закрываю глаза, чтобы сохранить увиденное на сетчатке.

– Описывай агентов, – требует инструктор.

Картинки накладываются одна на другую слоями, отсекая лишнее.

– Мужчина лет пятидесяти, лысоватый, черные брюки, куртка… темно-коричневая, в руке у него синяя матерчатая сумочка. Еще – парень, брюнет, лет тридцать, худой, в полосатой футболке и расстегнутой спортивной куртке с надписью «Спартак». Еще есть… семейная пара… но они с ребенком… вроде все. Все.

Открываю глаза. Инструктор чуть улыбается. Кивает:

– Смотри, – и поднимает руку.

В толпе лысоватый мужчина и парень в спортивной куртке ответно поднимают ладони. Я счастлив, что у меня получилось, и машу рукой, улыбаясь глупо. Агенты опускают ладони и растворяются в толпе.

– Повернись, – командует инструктор.

Выполняю приказание.

– Перед тобой четверо. Задание то же. До Советской площади останавливаемся один раз. Пять секунд… Пошли.

17

– Есть что-нибудь будешь? – Валентин Васильевич смотрит на меня поверх меню.

Инструктор по рукопашному бою назначил мне встречу в кафе «Снегурочка» на площади Дзержинского в обеденный перерыв. В расписании занятий значилось название кафе, номер столика и его имя-отчество. Выбор места проведения тренировки меня весьма позабавил. Видимо, предполагалось, что я устрою потасовку с мирно обедающими советскими гражданами, как в американских фильмах о ковбоях.

В кафе я опоздал минут на десять, задержался на занятии по методу допроса – инструктор пристегнул меня к стулу наручником и не отпустил, пока я не выдал ему наизусть все физиологические признаки обмана. Администратор «Снегурочки» провел меня между столиками зала и указал на скромно обедающего мужчину, в темном, с отливом, явно пошитом на заказ, костюме. Небольшая узкая бородка. Холеный гражданин. Больше напоминает киноартиста. Или научного работника.

– Будешь или нет? – смотрит он безразлично.

На обед в кафе я не рассчитывал. Мне казалось, что прием пищи вряд ли уместен во время физических упражнений, и денег я не захватил. В кармане всего двадцать пять копеек. Даже на порцию пельменей не хватит.

– Нет, спасибо.

Валентин Васильевич откидывается в кресле, смотрит мимо меня с таким выражением, будто съел что-то вредное для желудка и сейчас ему станет нехорошо:

– Ну, что тебе сказать, Калуга. Дела твои плохи.

Интригующее начало тренировки.

– Потому что от еды отказался? – с остроумием у меня после упражнения в допросах все в порядке.

– Именно. Ты достаточно сильно зажат. Горбишься. Спина слабая. Ноги слабые. Кабинетный работник?

– Ну… вроде того, – вынужден я согласиться.

Он раскрывает золоченые часы на цепочке, и я машинально перевожу взгляд на сверкающий хрусталем циферблат.

– И глаза. Моторика замедленная… много смотришь в одну точку. Программист?

– Вроде того, – киваю слегка оторопело.

– Плохи дела, – неодобрительно качает он головой.

– Это вы как догадались?

– Как доктор медицинских наук, – губы его, обрамленные бородкой, кривятся. – Тебя любой мало-мальски понимающий в физиологии просчитает за пять шагов твоей зажатой походки.

Не люблю я, когда меня не хвалят.

– А я умный, – улыбаюсь нагло.

– Умный бы промолчал и на ус наматывал, – Валентин Васильевич неуловимым движением убирает часы, так, что я не успеваю проследить куда. – Да, Калуга, с глазами плохо…

Молчу, чтобы сойти за умного. И, кажется, получается.

– Молодец, – кивает он. – Первое упражнение освоено. Молчать и слушать. Со спортом ты не дружишь, я полагаю?

– Дружу. Футбол иногда смотрю по телевизору.

– Уже хорошо, – он потирает удовлетворенно бородку. – Разбираешься в тактике? Один-два-два-шесть, один-два-три-пять тебе о чем-нибудь говорит?

– Не-а, – приходится признать, а съязвить хочется. – Только тройка-семерка-туз и тройка-семерка-дама…

Он смотрит на меня пару секунд как удав на кролика.

– Тогда слушай меня, Калуга, – говорит, наконец. – Практически в любой рукопашной схватке, которая продлится более десяти секунд, ты обречен.

Прекрасная манера вести тренировку. Вдохновляющая. И даже, нужно признаться – слегка обидная.

– Занятие окончено? – поднимаюсь со стула, как говорится, не солоно хлебавши.

– У тебя еще и с нервами проблема, – он смотрит на меня как на безнадежно больного. – Как жив до сих пор-то, Калуга?

– Я свободен? – его издевки мне просто надоели.

– Сядь, – тембр его голоса меняется, словно рядом грохнул грозовой раскат, и я прилипаю задом к стулу.

От неожиданности отнимается язык, и я только таращусь на него изумленно.

– Первое, Калуга, – ты должен несколько раз очень медленно, секунда за секундой прокрутить перед глазами нашу встречу, – проговаривает он каждую букву. – Ты ведешь себя как жертва. И пока ты себя так ведешь – ты будешь жертвой. Если я сказал тебе, что в схватке длиннее десяти секунд у тебя нет шансов, ты должен сделать так, чтобы схватка закончилась быстрее. Если сказал тебе, что физически ты никуда не годен, ты должен использовать только одно оружие – разум. Ты должен обмануть противника и нанести единственный удар. Вот теперь занятие закончено.

Он смотрит на меня твердым, как сталь, взглядом и неожиданно подмигивает:

– Может, все же поешь что-нибудь?

18

Звонок полковника останавливает меня перед дверью квартиры, когда я уже вставил ключ в замок.

– Приезжай. Срочно, – говорит он и вешает трубку.

Когда через сорок минут я вхожу в главное здание Комитета государственной безопасности, Каинов сидит в своем кресле, сосредоточенно курит. Несмотря на открытое окно, в кабинете висит плотный туман сигаретного дыма.

– Присаживайся, – кивает мне полковник.

Опускаюсь на стул. Он молчит, перебирает на столе листы бумаги. Затем собирает все в тонкую стопку, взвешивает в ладони, смотрит на меня:

– Проект закрыт.

И рвет бумаги накрест.

– Проект закрыт, – повторяет Каинов, трет ладонью лоб. – С завтрашнего дня можешь возвращаться к своим обязанностям.

Вот так новость! Напряжение опасности, холодящее затылок последние дни, пульсирует в висках, тает. И в то же самое время странное беспокойство нарастает тревожно в груди.

– Ну, что молчишь? – полковник смотрит на меня через стол.

– Насколько… закрыт?

– Совсем. Агента Калуги больше нет. Программа подготовки отменена. Можешь отдыхать, – он энергично трет виски пальцами.

– Нашли ракетные комплексы? – улыбаюсь с надеждой.

– Нет, – мотает он головой.

Не спрашивая разрешения хозяина кабинета, ощупью вынимаю из пачки сигарету, щелкаю зажигалкой, тяну в легкие едкий дымок, хоть и накурился сегодня прилично, до ломоты в висках:

– Тогда почему закрыли проект?

Полковник смотрит на меня раздраженным взглядом.

– Да, я – упрямый, – отвечаю, отвожу глаза. – Почему проект закрыт?

Каинов поднимается, закрывает обыденным движением окно и садится напротив:

– Сегодня получена информация о гибели одного из наших агентов, участвующих в операции по поиску ракетных комплексов ВСС-18, – говорит он вполголоса. – Это третий наш сотрудник за последние два месяца, связанный с «Honey Mill». Руководство предполагает утечку внутренней информации. И, учитывая степень твоей подготовленности, принято решение отменить твой выезд и закрыть проект.

Меня душит возмущение. Ракеты по-прежнему неизвестно где, в любую секунду может быть нанесен удар по Башне Вождя! Нужно использовать любую возможность спасти его!

– И что теперь? – интересуюсь язвительно.

– Ничего, – выдыхает дым полковник. – Ехать домой и ложиться спать.

– Как – спать? Как можно спать? И считать химические ракеты игрушками?

– Или поехать и сдохнуть на второй день под пытками? – вскрикивает он резко.

Замолкаю, гляжу в пепельницу, где полковник аккуратно сбивает пепел с алого кончика сигареты.

– А как же… товарищ Сталин? – выговариваю упрямо. – Как же Он?

– У погибшего нет пальцев и глаз, – говорит Каинов. – Экспертиза утверждает, что пальцы ему откручивали по одной фаланге.

Молчу.

– Он восемь лет работал нелегалом, – продолжает полковник. – И проколоться просто не мог. Если уж его… То тебя, Леш, отработают в пять минут.

Мне хочется возразить, но слов уже не найти.

– Езжай домой, Леша. Отдохни. Как следует отдохни. Нужно отдохнуть, – он трет глаза пальцами, зевает. – А завтра – на работу…

– Завтра выходной, – поднимаюсь.

– Выходной? – механически повторяет он.

– Ага. Перенесли воскресенье. Праздники.

– Гм… Ну – отдыхай… Мы что-нибудь придумаем. Мы обязательно что-нибудь придумаем. И мы спасем товарища Сталина.

19

Перед сном, чтобы ни о чем не помнить, я напиваюсь «Жигулевского» и, ухмыляясь себе, падаю в постель.

Снится мне праздничный салют. Над столицей рассыпаются под восторженные вопли собравшегося на площади народа огненные всполохи. Я стою в толпе и вместе со всеми кричу под каждый всплеск россыпи разноцветных огней в небе: «Ура-а-а-а! Спра-а-а-аздник-о-ом! Ура-а-а-а!» Мне хорошо, кажется, я пьян, но скорее всеобщей радостью, чем водкой.

Неподалеку стоит девушка и смотрит восторженно в небо. В распахнутых глазах всплески созвездий разлетаются искорками. Ее мягкие губы улыбаются счастливо навстречу осыпающимся с неба блесткам. Тонкая льняная прядь послушно ветру взлетает на мгновение, и девушка прячет ее за ушко знакомым движением тонких пальчиков.

Я уже не гляжу в небо. Мне достаточно видеть падающие звезды в ее глазах и я пробираюсь сквозь толпу ближе, толкаюсь, кручусь, протискиваюсь между людьми. И вот она рядом. Ее красота обжигает огнем. Невозможно видеть что-то еще, когда она рядом. Я пью глазами совершенство и не могу остановиться. И хотя она все же не замечает меня, я стою совсем рядом и даже касаюсь своим локтем, как бы невзначай, ее руки, и это касание бьет меня оглушающе, словно током, реальностью горячей кожи.

Я пьян от счастья. Я нашел ее. Все же нашел. Несмотря ни на что. И до боли в груди вдруг понимаю, что сейчас закончится праздничный салют, и я вновь потеряю ее. Она опустит голову и растворится в толпе, если я не смогу ее задержать. Хотя бы на секунду. На мгновение. Хотя бы одним словом, которое заставит ее улыбнуться счастливо, как она улыбается небесным ярким всполохам. И я лихорадочно ищу это слово, то самое, единственное, что я скажу ей через мгновение, чтобы она осталась в моей жизни.

Новый грохот салюта качает небо и сверху обрушивается вдруг теплым ливнем. Восторженно ревет толпа выдумке пиротехников. Капли падают на лицо девушки, и я немею от восторга, увидев тонкие радуги в ее влажных ресницах.

Ливень растекается по ее щекам, оставляя странные розовые дорожки. Пока я смотрю долгое мгновение, не понимая, что это, бархатная кожа девушки наливается внезапно тяжестью, и там, где ее поцеловал теплый дождь, вспухают налитые огнем волдыри. И в воздухе над площадью растекается едва ощутимый мягкий аромат белых яблоневых садов.

Башня Сталина, освещенная прожекторами, вдруг кренится, рассыпается статуя Вождя, сначала отваливается поднятая рука, затем голова тяжелым шаром срывается вниз и врезается в толпу.

Кричу, разрывая горло. Мой крик подхватывает, кричит праздничная толпа, качается, как море, и девушка вдруг отдаляется от меня. До нее шаг. Уже два. Между нами плечи, руки, головы. Бросаюсь к ней, чтобы прикрыть, защитить, унести, расталкиваю людей, не обращая внимания на ответные тычки. И когда я уже почти дотянулся до плеча девушки, жесткое удушье перехватывает горло…

Просыпаюсь рывком, хриплю, стягиваю с горла петлю мокрой простыни.

Отдышавшись, сажусь на диване. Ветер качает ночным дыханием занавеси балкона. Пищит обиженно клаксоном где-то во дворах одинокий автомобиль.

20

Бреду по улицам среди праздных прохожих. В лужах брызжет яркое вечернее солнце. «Веселится и ликует весь народ». Завтра День Победы. Сегодня – законный выходной. День теплый, почти летний, и москвичи на радостях разъехались на дачи помахать тяпками и поесть на природе шашлычков. В городе остались только лентяи, вроде меня, и непутевая молодежь, заполонившая спортплощадки.

Опускаю руку в карман за очередной сигаретой, и вместо пачки в ладонь попадает пластик трубки мобильника. Машинально поднимаю телефон к глазам. Смотрю долгое мгновение на простенький черно-белый дисплей.

И решение приходит само.

Толчок пальца в кнопку. Надпись на дисплее: «Последний набранный номер». Еще толчок. Длинный гудок. Еще один.

– Слушаю, – бодрый ответ.

– Николай Константинович, – голос внезапно садится и приходится толкать слова, словно чугунные шары. – Мне необходимо срочно с вами встретиться.

– Гм. Насколько срочно?

– Насколько это возможно.

В трубке молчание и едва слышное дребезжание мелодии.

– Ты где находишься? – спрашивает он наконец.

– На проспекте Калинина, ближе к Садовому.

– Выходи на Садовое минут через пятнадцать.

– Понял. Буду.

Выхожу из кривых переулочков на оживленное Садовое кольцо, останавливаюсь на обочине, курю. Начинает накрапывать мелкий дождик, и когда он внезапно превращается в ливень, я перебегаю под стеклянный козырек автобусной остановки. Автомобилей на дороге не так много, и Каинов, издалека заметив меня, подъезжает на скромном вишневом «Москвиче».

– Садись, – кивает в окошко.

Опускаюсь на сиденье, щелкаю дверцей, и автомобиль сразу же трогается:

– Мне тут нужно по делам, Леш… Я тебя, как разговоры поговорим, высажу у метро, если ты не против.

– Без проблем, – киваю.

– Так что за срочность? – он перестраивает автомобиль в другой ряд.

– Я увольняюсь.

– Гм. Вот как, – полковник выворачивает руль. – Почему?

– Надоело. И вообще…

– Достойный ответ, – кивает он. – Чем планируешь заняться?

– Есть интересное предложение, – говорю без выражения. – За границей. Компания «Honey Mill» ищет эксперта информационной безопасности. Через границу как-нибудь переберусь.

Полковник аккуратно включает поворотник, пропускает несущийся мимо транспорт и паркует автомобиль у обочины. Включает нажатием кнопки радио, делает погромче и поворачивает ко мне голову, глядит нахмурившись:

– С ума сошел?

– Почему? Хорошие деньги. Работа в Европе. Комфорт, перспективы. Мне нравится.

– Отставить, – резко произносит он. – Я приказываю – отставить!

– Я ведь увольняюсь. Забыли? – отворачиваюсь, смотрю в окно на бегущих под дождем беспечных граждан.

В салоне автомобиля толкает мягко динамики льющийся дождь танцевальной мелодии. На волне «Маяка» концерт легкой музыки.

– Ты серьезно решил? – полковник вынимает из кармана сигарету, прикуривает от зажигалки.

– Спасти товарища Сталина, – произношу вертящуюся в сознании фразу. – Что может быть серьезнее…

Полковник нажимает кнопку стеклоподъемника, и сигаретный дым тонким языком бросается в приоткрывшуюся щель окна. Некоторое время Каинов молчит, курит, глядя прямо перед собой. Давит сигарету в пепельнице, набирает двумя касаниями номер на мобильнике.

– Алексей Исаевич, – говорит он в трубку, – извините, что в выходной. Есть разговор… Да… Не телефонный… Хорошо, буду.

Складывает мобильник, смотрит на меня задумчиво:

– Мне нужно часа три, Леш. Я позвоню.

– Хорошо, жду, – и, щелкнув дверным замком, выскакиваю в весенний веселый ливень.

21

Звонок Каинова находит меня в двух шагах от дома, на лавочке.

– Приезжай к себе в отдел. Через сколько будешь? – говорит он без приветствия.

На часах половина одиннадцатого вечера. Прошло уже шесть часов, и мне начало казаться, что он никогда не позвонит.

– Минут через сорок, – просчитываю с запасом.

– Там и встретимся.

Когда я захожу в офис через полчаса неспешной прогулки, полковник уже сидит в моем кресле и курит, задумчиво сбрасывает пепел, постукивая сигаретой о край пепельницы.

– Извини, мне потребовалось немного больше времени, чем я рассчитывал, – говорит он неожиданно.

– Да я не в обиде, – подкатываю кресло Голумбиевского, сажусь напротив, смотрю с вопросом.

– Учитывая твое неожиданное увольнение, порядок вещей следующий, – полковник тушит окурок в пепельнице и сразу же зажигает вторую сигарету. – Мы тебя не знаем. Никто тебя не знает. Ни одной бумаги о тебе не существует. О том, что ты с нами, знают в этом мире только три человека. Один из них – я. Второй – Переверзев. Третий – ты.

Я предполагал что-то подобное. Но рассчитывал, что будет хотя бы четверо:

– Значит, связного у меня не будет?

– Нет, – качает головой Каинов, говорит раздельно, – ни-ко-го. Ты – один. Одинешенек.

Здорово. Машинально тянусь за сигаретами.

– Совсем никого? – не то чтобы я страдал от одиночества, но иногда просто поговорить с кем-нибудь уже – счастье.

– Это сделано только для обеспечения твоей безопасности. Если у нас действительно утечка информации, добавление в связку хотя бы одного оперативника может провалить всю операцию.

– Понимаю, – закуриваю. – А кто же – контакт? Кому мне передавать информацию?

– Контакт – я, – сообщает просто полковник.

– Так вы… со мной летите? – улыбаюсь непроизвольно, представив, как ищу взглядом сутулую фигуру полковника где-нибудь в лондонском парке Святого Джеймса.

И мы с ним заговорщицки скрываемся в подворотнях сумрачных предместий английской столицы, и обмениваемся паролями-отзывами, и беседуем тихо, с отсутствующими лицами, будто незнакомые, только что встретившиеся люди.

– Нет, – вздыхает он. – Не все так просто. Порядок связи определен следующий. Существует телефонный номер. Естественно в Лондоне, – он пишет карандашом на клочке бумаги, показывает мне, – запомни прямо сейчас.

Я старательно проговариваю про себя несколько раз серию цифр и киваю. Полковник рвет бумажку, бросает в пепельницу, поджигает.

– Этот телефон всего на одну цифру отличается от номера доставки пиццы. Всегда можно сказать, что ошибся, – продолжает он, внимательно следя за огнем в пепельнице, пожирающим цифры. – Только за этим номером никого нет. Там автоответчик. Он скажет то же самое, что и номер настоящего кафе, мол, «наша пицца хороша, покупайте больше» и все, что в этом случае они говорят. Если тебе необходимо будет передать информацию, ты звонишь туда. Естественно, заказываешь пиццу. Какую, кстати, ты предпочитаешь?

– С грибами.

– А терпеть не можешь?

– С анчоусами.

– Значит, так. Заказываешь пиццу с грибами – все в порядке. Пицца с анчоусами – все плохо, выходишь из игры. Когда узнаешь, где ракеты, – закажешь пиццу с ветчиной и назовешь адрес.

– А поделиться жизненными трудностями или попросить совета не получится? – невольно усмехаюсь, и усмешка выходит кривоватая.

Полковник вздыхает:

– Такой вариант не предусматривается.

– Здорово, – качаю головой. – То есть – сами с усами, получается.

Полковник смотрит на меня без выражения:

– Предусмотрен один вариант. На самый крайний случай. Я повторяю, – он поднимает сигарету, как регулировщик палочку в знаке «внимание», – на самый крайний. Есть второй телефон, – пишет на бумажке, поднимает к моим глазам. – Запоминай.

Шевелю губами, повторяю цифры. Киваю. Полковник бросает бумажку в пепельницу, и огонек тут же съедает ее без остатка.

– Этот номер такой же автоответчик. Только другой службы. Они не имеют к нам ни малейшего отношения, агенты этой службы решают совершенно другие, отличные от наших, задачи. И действуют другими методами. Так как наша утечка информации вряд ли может быть связана с ними, мы согласовали возможность твоего обращения непосредственно к человеку этой службы в Лондоне.

Это ободряет и вселяет оптимизм.

– Ему можно будет пожаловаться на жизнь?

– По этому номеру ты должен будешь сказать только два слова, – поясняет полковник. – Первое слово – Чингиз. Это – ты. Так мы тебя представили. Больше о тебе они ничего не знают. Ни задания. Ни как ты выглядишь. Ничего. Второе слово – номер. Согласованы две площадки для возможной встречи. Первая – автостоянка у вокзала Ватерлоо, – из бокового кармана пиджака полковник извлекает фотографии и одну протягивает мне.

Угол здания с плакатом на арабском. Дорожная развязка. Урна. Телефонная будка.

– Это здесь, – уточняет он. – Запомни – номер один.

Киваю, и фотография отправляется в пепельницу. Каинов щелкает зажигалкой, терпеливо ожидает, пока глянцевая бумага разгорится.

– Это вторая площадка, – протягивает еще одну фотографию, – парковка на Хайд-Парк-Гейт.

Внимательно рассматриваю местность и киваю. Смятый снимок медленно лижет язычок пламени зажигалки.

– Так вот. Говоришь – «Чингиз» и номер площадки, – Каинов перемешивает авторучкой пепел. – На следующий день с семнадцати до семнадцати часов пятнадцати минут тебя будет ждать в указанном тобой месте красный автомобиль «Ягуар» с цифрами в номере 5 и 4. Если в салоне никого нет – не подходишь. Если в салоне больше одного – не подходишь. Если в салоне один человек, он сидит на водительском месте, не выходит, не бродит вокруг автомобиля, не открывает капот или багажник – подходишь и садишься на заднее сиденье. Называешь себя Чингизом. Как только услышишь в ответ номер площадки, где проходит встреча, – можешь говорить. Чем смогут – обещали помочь. Вот, в общем, почему я и задержался, – полковник улыбается смущенно, – нужно было все это согласовать. А Соседи, ты сам, наверное, понимаешь, не всегда рады подобным просьбам.

– Спасибо, – благодарно киваю, он мне действительно очень помог.

– В «Ллойдс Банке» на Кесингтон-Хай-Стрит в ячейке восемьдесят три сто двадцать четыре лежат пять тысяч европейских динаров. Ключ к ячейке, – полковник протягивает мне маленький ключик на брелке с номером. – Код доступа – дата рождения твоей мамы. Как только ты заберешь деньги, в тот же день ячейка будет пополнена на ту же сумму.

– Неограниченно? – вот это мне начинает нравиться.

– Не беспокойся, – усмехается полковник. – Все вычтем из зарплаты по возвращении.

Улыбаться уже не хочется. Мои сто двадцать рублей в месяц, плюс прогрессивка, а цены в Европейском Имамате, говорят, просто караул…

– Шутка, – успокаивает меня Каинов. – Только не шикуй. Сам понимаешь – для твоей легенды излишняя роскошь только повредит.

– Решения о выходе или дальнейшей работе я принимаю сам. Верно?

Полковник серьезен, сдвигает брови к переносице:

– Как только почувствуешь, что становится горячо, – выходишь. Едва только почувствуешь. Хотя бы намек, – полковник смотрит отечески. – Никто тебя не осудит. Если не сможешь выйти под своими документами, то обратишься за экстренной помощью. Вариант твоего вывода через Соседей согласован. Они помогут, – закуривает еще одну сигарету, – теперь поговорим о переброске.

Смотрит на часы.

– Через восемь часов и двадцать девять минут ты окажешься в Польском оккупационном секторе, в концентрационном лагере «Карловц», как переведенный туда Александр Бжызецкий. Условия там вполне приемлемые. Этот лагерь вроде отстойника для квалифицированных ценных специалистов. Туда собирают ученых из оккупированных стран Варшавского договора для того, чтобы распределить их потом по заводам и лабораториям, где они продолжают свои научные разработки для Саддама Хусейна. Бжызецкий получил туда направление две недели назад, по болезни задержался в лагерном лазарете, там же умер. В лазарете «Ратиборжа» работают наши товарищи из польских патриотов – тело Бжызецкого было сожжено, пепел развеян. Потому в его бараке уверены, что Бжызецкий переведен в «Карловц». Ты сразу попадешь туда, в закрытый блок «Z». Оттуда и зарегистрируешься на конкурс в «Honey Mill». У Пэрриса побывали уже шестеро из «Карловца», потому проблем с разрешением на проезд в Лондон и пересечения оккупационных зон не будет – процедура отработана. Пэррису сообщишь, что тебе порекомендовал поучаствовать в конкурсе Вацлав Гусак из Праги. Он действительно был у Пэрриса и оставил, насколько нам известно, доброе впечатление о себе. Но конкурс не прошел.

Полковник сбил пепел:

– Вопросы. Любые. Все, что придет в голову – до твоего вылета мы больше не увидимся.

Думаю. Чешу затылок. Слишком много информации вылил на меня начальник. И все же основное ясно, как день. Автономная работа. Сам себе командир. Захотел – соскочил. Захотел – заказал пиццу. А соскучился – представился Чингизом и поговорил с умным человеком.

– Этот Сосед. Какие у него полномочия? Кто такой хоть? – немного смущает, что придется в экстренном случае садиться в автомобиль к незнакомцу.

– Агент самой высокой квалификации. Все что нам известно, – полковник улыбается виновато, – мы о тебе тоже особо не распространялись. А насчет полномочий… в трудной ситуации окажут посильную помощь. Вот и все полномочия.

Думаю. Все что от меня требуется – делать свою привычную работу и в один прекрасный день заказать пиццу с ветчиной. Кажется, не так уж сложно. Только страшно не по-детски.

– В общем, все понятно, – говорю медленно, стараясь поймать хоть один хвостик сомнения в мыслях. – А если кто-то в «Карловце» знал Бжызецкого?

– Блок «Z» изолирован, из него не выпускают ни в город, ни на территорию лагеря. Мы проанализировали всех его заключенных, и тех, кто мог быть с ним знакомым, среди них нет. К тому же он восемь лет не был на Родине в период взросления. Вряд ли его кто-то узнал бы даже из старых друзей. В остальном – действуй по обстоятельствам.

Молчу. Тру кулаки. Страх не проходит.

– Деньги, – Каинов выкладывает на стол тощую пачку европейских динаров, – больше иметь не положено по лагерным правилам, но тебе и не понадобится на первое время. В лагере кормят, поят и даже выводят на прогулки, – усмехается. – А после внедрения, если все сложится удачно, сходишь по обстоятельствам в «Ллойд Банк», снимешь необходимую сумму.

Прячу деньги в карман. Полковник вынимает из кармана маленький полиэтиленовый пакет и высыпает в него содержимое пепельницы:

– Я сентиментален с некоторых пор, – качает притворно головой. – На память всякую мелочь собираю.

– Кажется, это называется фетишизм, – улыбаюсь кисло.

– Но-но! Без намеков, – прячет в карман пакет с пеплом, поднимается, протягивает руку. – Ну… удачи, Леш.

Встаю, жму ответно крепкую ладонь.

– Спасибо тебе, Леш, – неожиданно говорит полковник. – Что бы ни случилось… ты сделал верно. Я горжусь, что работаю с тобой.

Его слова бьют в самую душу. Странно подрагивает что-то внутри, и горло сжимается неконтролируемо:

– Товарищ полковник, – говорю севшим голосом, – это вам спасибо. Не каждому советскому человеку выпадет такая судьба. Спасать товарища Сталина. Спасать нашу великую Родину.

Глаза полковника странно блестят влагой, он неожиданно делает шаг ко мне, обнимает на мгновение и, шлепнув ладонью по плечу, отстраняется:

– Удачи.

И выходит не оглянувшись.

Часть 2

Медовая мельница

1

«Утро красит нежным светом стены дре-евнего-о Кремля-а-а-а!»

Открываю глаза.

«Просыпается с рассветом вся Сове-етская-а-а земля-а!» – утверждает тенор под энергичное сопровождение симфонического оркестра.

Рывком сажусь на постели, опускаю ноги на холодные половицы. Быстрый взгляд на мигающий дисплей мобильника, откуда будильник выводит бодрящую мелодию: «Холодо-ок бежит за ворот, Шум на улицах сильнее-е-ей». Половина десятого. Сквозь легкие шторы сочится серый свет пасмурного утра.

«С добрым утром, милый город, – Сердце Ро-одины-ы мооей!»

Рывком распахиваю шторы. Мокрые стекла. Серенький дождик. Взгляд немедленно отмечает два танка с зелеными знаменами, стоящие на площади, как блокпост оккупационных сил. По дорогам дисциплинированно и непривычно, по встречным полосам, двигаются гражданские автомобили. Пару секунд оглядываю всеобщее дорожное сумасшествие. Улыбаюсь криво в окно:

– С добрым утром, Лондон.

И бреду в ванную.

«Кипучая! Могучая! Никем не по-обедимая-а!»

Смотрю на себя в зеркало, щупаю щетину. Придется бриться.

«Страна моя! Москва моя! Ты самая люби-ма-ая-а!»

Выкручиваю барашек крана, и бьющая в дно душевой кабины струя воды отсекает бодрый марш будильника.

Через пятнадцать минут, свежевыбритый, спускаюсь на завтрак в кафе гостиницы. В приоткрытые форточки веет сырость, слышится шорох шин на бульваре и далекий раскатистый призыв муэдзина с мечети. Пару яиц вкрутую, кофе и булочка перед мокрым окном. Серый будничный дождик не прибавляет бодрости. Благодаря разнице во времени я, кажется, выспался впервые за несколько недель. Однако пасмурный небосвод и непередаваемое ощущение свободы после бараков концентрационного лагеря «Карловц», где я провел последние три недели в ожидании приглашения на конкурс, заставляют сонно зевать и мечтать о возможности вздремнуть еще полчасика. Потому перед выходом выпиваю еще одну чашечку кофе. Бодрость духа мне не помешает.

До офиса компании «Honey Mill Inc.» минут двадцать пешком – этот путь я многократно прошел мысленно, разглядывая в концлагере спутниковые снимки города. Сто шесть шагов до угла. Останавливаюсь, кручу головой, как бы в поисках указателей улиц. Оглядываюсь невзначай. Как и говорил старик из сто седьмого кабинета, изменений, вызванных оккупацией, на первый взгляд, и не видно. Разве что бронетранспортер на перекрестке. Оккупационный патруль из двух арабов в серо-белом камуфляже прогуливается с автоматами на плече. И зеленые баннеры на арабском и английском, призывающие соблюдать порядок и спокойствие. Да листовки на стенах с оповещением о комендантском часе.

В остальном – обычный город. И люди совершенно обычные, бредущие по своим обычным делам.

На следующем светофоре останавливаюсь, прикуриваю. Пока перехожу улицу, в сознании наслаиваются одна на одну картинки, выхваченные, как учили, без анализа из будничной суеты. И кажется, у меня уже есть компания для прогулки. Мужчина в сером плаще с зонтом-тростью следует за мной через перекресток. Сворачиваю не налево, как следовало бы, а направо. Иду долгий квартал, не оглядываясь до следующего перехода и там уже, покрутив головой, делаю вид, что понял свою ошибку, возвращаюсь обратно. Мужчина безразлично пропускает меня мимо, но на следующем углу я ловлю взглядом его зонт за спинами идущих со мной в одном направлении прохожих.

Приходится признать серьезный подход к подбору кадров – следят с самого порога. И в гостиничном номере уже могут быть жучки, или они установлены до моего прибытия. И водить меня будут круглосуточно, даже при посещении общественных туалетов, пока не убедятся в моей полной лояльности.

Потому дальше следую без изменения маршрута, головой не верчу, не останавливаюсь. Только на ступенях главного входа корпорации «Honey Mill», стряхивая капли с зонта под прозрачным козырьком, чуть повернув голову, мельком оглядываю тротуар. Мимо обыденной деловой походкой проходит мужчина в сером плаще.

2

– Добрый день. Я Александр Бжызецкий. Кандидат на должность эксперта информационной безопасности.

Девушка за стойкой администратора улыбается мне холодно:

– Ваши документы, пожалуйста.

Протягиваю удостоверение лица без гражданства, какое есть у всех на оккупированных территориях. На часах без десяти десять. В холле никого. Либо остальные кандидаты уже прошли, либо у меня индивидуальное собеседование. Девушка постукивает пальцами по клавиатуре, посылает мне еще одну морозную улыбку:

– Присядьте, пожалуйста, через пару минут к вам спустится менеджер, – и возвращает удостоверение.

Кожаный диван слишком мягок, в нем тонешь, словно в сугробе и, выкарабкавшись из плена подушек, пересаживаюсь на кресло. Пока я осторожно проверяю задом степень упругости сиденья, от стойки слышится:

– Я Стоян Краянов, кандидат на должность эксперта информационной безопасности.

Поднимаю голову. Мой конкурент, высокий русоволосый парень, явно славянской внешности, улыбается обаятельно девушке за стойкой, и ее улыбка в ответ шире официальной. Потому я сразу проникаюсь к Стояну желчной ненавистью. Девушка мне не понравилась. Высокая, худая и при этом ширококостная, оттого ее фигура кажется немного мужской, плотной. И все же мне она не улыбалась так открыто. Чем я хуже?

Пока я наливаюсь желчью, разглядывая конкурента, посреди холла возникает женщина пышных форм, ранних лет сорока в строгом деловом костюме:

– Александр Бжызецкий?

– Я, – поднимаюсь, не успев закончить проверку кресла.

– Доброе утро, Александр. Я – администратор тестирования. Следуйте, пожалуйста, за мной, – разворачивается и мелкими шажками, словно корабль, плавно провожает меня сквозь стеклянные двери по коридору.

– Александр, мы очень рады, что вы выбрали именно нашу компанию, – произносит она стандартное приветствие автоответчика, когда перед нами разъезжаются двери лифта. – Сейчас вам необходимо будет пройти официальную процедуру тестирования. Процедура совершенно стандартная. Вам необходимо будет заполнить ряд тестовых протоколов.

Входим в зеркальную кабину.

– Объем тестирования может показаться вам довольно серьезным. Наша компания весьма щепетильна в подборе кадров, – продолжает она в лифте, не глядя на меня, словно робот.

– Не сомневаюсь, – успеваю вставить, рассчитывая, что она примет мое замечание за комплимент в ее сторону.

Однако она продолжает, как заводная кукла:

– Во времени вы не ограничены. И все же прошу вас учесть, что на два часа назначено практическое тестирование по специализации. Мы готовим необходимые технические средства и ожидаем ваши ответы к этому времени.

Двери лифта открываются, следую за женщиной в широкий коридор. Пахнет кофе и мебелью. Где-то гремит допотопный лазерный принтер.

– Результат будет готов сразу же после окончания практического тестирования, и мы сообщим вам наше решение о приеме на работу сегодня же, – она открывает стеклянную дверь небольшой комнаты для переговоров. – Заходите, располагайтесь.

Овальный серебристый стол и несколько кресел рядом. На столе стопка бланков.

Женщина в дверях позволяет себе сдержанную улыбку:

– Если вы закончите раньше двух, то сможете найти меня в третьем кабинете справа по коридору. Хочу пожелать вам удачи, Александр.

Видимо, сама не верит в то, что с этим ворохом бумаг можно справиться за три часа. И, аккуратно прикрыв за собой дверь, уплывает от меня вдоль коридора за моим конкурентом.

Стопка бланков удручает своей солидностью. Действительно постарались, страниц сто пятьдесят наберется. Пролистываю быстро. Кружочки, треугольники, цветные пятна, найдите последовательности, определите зависимости. Вопросы время от времени повторяются, словно пытаются поймать на слове. Спасибо мудрому старику из кабинета на Лубянке – большинство тестов из его шпаргалок.

Когда я поднимаю авторучку с логотипом «Honey Mill» над первым бланком, женщина-корабль проводит мимо стеклянной двери моего конкурента Стояна Краянова. Она улыбается ему и поглядывает с кокетливым огоньком в глазах, столь же неуместным на ее официально-строгом лице, как легкомысленная беретка на одетой к официальному приему английской королеве. И я вновь неприятно поражен очевидному обаянию этого парня, сногсшибательному для женщин всех возрастов.

Пощелкиваю пару минут в задумчивости авторучкой, пытаясь собраться.

Закрываю глаза. И вижу московское рассветное небо. Статую Вождя, обращенную взглядом к горизонту, его поднятую руку, приветствующую поднимающееся над Страной Советов солнце.

И принимаюсь за тесты.

3

Передо мной Саймон Пэррис. Точно такой же, как на фотографии с Лубянки. Энергичный, уверенный в себе. Улыбается мне, как обретенному после долгой разлуки брату:

– Ваши результаты беспрецедентно хороши, Алекс. – «Беспрецедентно» – это словцо ему, видимо, нравится. – Должен сказать, – качает головой, – что за всю мою долгую карьеру я не встречал специалиста со столь впечатляющими результатами тестирования. Может быть, наша методика показалась вам слишком простой? Или вы заранее знали результаты, а?

Этот день меня немного утомил. Гора писанины, затем – сражение с интеллектуальной системой информационной безопасности. Однако надо быть бодреньким:

– Вы заметили мои шпаргалки? – испуганно гляжу на него и, пока он соображает, добавляю: – Шутка.

Дама-лингвист научила меня не надеяться на остроумие окружающих в стране английского юмора и загодя обозначать свои высказывания пригодными для смеха.

И Пэррис с готовностью смеется.

– Должен признаться, это было не просто, – говорю расслабленно, притворно сбрасываю ладонью со лба пот. – Однако же не так уж тяжело для хорошего специалиста. Хочу отдать вам должное, – комплимент не помешает, – методика действительно неплоха для отсеивания слабаков.

– Не показалось ли вам что-либо странным в пройденных вами тестах? – смотрит он с легкой заинтересованностью.

Показалось. Даже само задание на практическом тесте. Не обеспечение защиты периметра, а взлом защищенной сети. И мне кажется, Пэррис хочет услышать именно об этом.

– Сама постановка задачи. Я думал, вы ищете специалиста по защите информационных систем. А не грабителя, – тут смеюсь я.

– Если можешь взломать – то сможешь и защитить. Верно? – улыбается он с легкой издевкой.

– Ломать – не строить.

– Извините, не понял? – замирает он с приоткрытым ртом.

«Все ты понял», – улыбаюсь ему, вслух добавляю:

– Это старинная польская пословица. Утверждает, что ломать легче.

– Неплохо, – смеется он, поднимает большой палец.

Ох уж эти американцы. Всегда им нужно играть «своего парня».

– В процессе подбора кадров мы убедились, что можно считаться специалистом высокого класса и одновременно применять стандартные решения, – объясняется Пэррис. – Однако проблемы всегда на стыке этих известных решений. Хакеры ищут дыры в защите. И кому, как не хакеру, они могут быть хорошо известны? Согласны, Алекс?

Кажется, он забрасывает удочку. Нужно дернуть крючок.

– Абсолютно, – киваю несколько раз, чтобы продемонстрировать насколько горячо согласен. – Лучше всего особенности системы охраны знает именно вор, потому что ищет уязвимости, а охранник – спокойствие. Разная мотивация – разные результаты.

– Я вижу, вы много об этом знаете, – Пэррис осторожничает.

Нужно поддать жару.

– Достаточно, чтобы утверждать это с полной уверенностью, – делаю значительное лицо.

Кажется, он рассчитывал на другой ответ и продолжает смотреть на меня с интересом.

– Я некоторое время занимался тестированием систем информационной безопасности, – как бы не сказать лишнего. – И эти опыты убедили меня, что всегда можно найти верный путь. Нужно только немножечко постараться.

– Всегда? – в его голосе тень сомнения.

– Всегда, – киваю.

Это ему должно понравиться. И взгляд Пэрриса неуловимо меняется. Несмотря на панибратскую игру в «своего парня», в глазах его все же светилась настороженность. Теперь она растаяла. И, уловив эту перемену, я в который раз мысленно благодарю старика из кабинета сто тридцать семь. Он оставил мне столько наживок для Пэрриса, что не поймать его просто невозможно.

И мистер Саймон Пэррис поднимается из-за стола, протягивает ладонь:

– Добро пожаловать в «Honey Mill», Алекс. Ваш первый рабочий день начинается завтра в девять ноль-ноль.

На пороге я мну в кармане пачку сигарет у красной вывески «Не курить! За курение – десять ударов палками!». Каплет дождик, и хочется просто постоять на ступенях выхода под козырьком прозрачной крыши, подышать воздухом. Между облаками временами проглядывает яркое солнце, зажигает слепо окна дома напротив. У каменной ограды стоит бывший кандидат на должность эксперта информационной безопасности Стоян Краянов. Он не улыбается, хмурится, глядя на заполненную людьми улицу. Он кажется мне единственным знакомым человеком во всей Европе, и я чувствую внезапное желание подойти к нему, хлопнуть ободряюще по плечу, предложить выпить по кружке пива. Все же – братья-славяне. Все же – бывшие соперники, хоть и заочно. И несомненно – коллеги. Может быть, он тоже вырвался на свободу из концлагеря. Может быть, он остался в душе нашим, советским парнем…

Едва я делаю шаг к нему, из прозрачных дверей «Honey Mill» появляется миловидная синеглазая брюнетка, и Стоян поворачивается к ней. Его убивающая женщин улыбка вновь на своем месте. Брюнетка грациозно подхватывает его ладошкой под локоть, и они, мило щебеча, удаляются.

Каждому свое. Но мне почему-то хочется запустить в него булыжником.

4

У поворота за мной привязываются двое. Ведут, сменяя друг друга, пока я прогуливаюсь до закованной в камень Темзы, кручу головой, наслаждаясь красотами Лондона. На набережной к группе слежения присоединяется третий. Понять их можно. Если принятый на работу эксперт действительно является чужим агентом, самое время доложить об успехе внедрения. Из номера не звонил, по мобильному тоже. Значит – будет передавать информацию при встрече. И хотя подобное внимание мне немного льстит, трое меня еще не водили, все же чувствовать себя под пристальным вниманием нескольких пар глаз слегка некомфортно.

Потому захожу в небольшой ресторанчик на набережной, сажусь у стойки напротив входа и заказываю кружку пива. Пока бармен наполняет высокий бокал, набираю тот самый номер для связи с телефона, закрепленного на стойке бара.

– Всегда горячая пицца с доставкой! – бодро сообщает автоответчик. – Укажите после длинного сигнала ваш адрес и какую именно пиццу вы хотели бы получить, и наши курьеры не заставят вас ждать. Самая быстрая доставка в Лондоне! Пицца будет горячей!

Дышу в микрофон. В Москве в своем кабинете, под шум вечерней Лубянской площади сейчас сидит и курит полковник КГБ СССР Николай Константинович Каинов. Курит и волнуется за меня.

– Мне, пожалуйста, пиццу с грибами, – говорю, и голос мой дрожит отчего-то. – Отель «Джейкоб», это… номер двести двадцать один.

«Все нормально, – проговариваю про себя. – Завтра мой первый рабочий день. «Скорпионов» не видел. Пэррис пытался прощупать меня по отношению к взлому сетей уже на собеседовании. И, кажется, я ответил как надо. Меня водит слежка, сразу трое, а может, и больше. Вот такая важная персона. Звоню из бара – здесь вряд ли быстро вычислят, куда и зачем звонил один из клиентов. Спасибо за подготовку, особенно старику с книгой. Это он поймал Пэрриса, не я».

И опускаю трубку на рычаг.

5

Два рабочих дня прошли смазанно и напряженно в ожидании предложений Пэрриса о хакерской работе. Меня не беспокоили. Рутина по разгребанию системных сообщений сети. Перерывы на кофе с вежливыми улыбками молчаливых сотрудников «Honey Mill», которые, как мне кажется, все как один следят за мной.

На третий день Пэррис по телефону приглашает меня зайти в его кабинет.

– Как вам у нас работается? – улыбается он участливо.

– Прекрасно, – и позволяю себе вздохнуть при этом.

– Что-то не так? – он встревожен.

– Нет, что вы, все прекрасно, – вздыхаю вновь. – Однако, – делаю паузу, – как бы сказать, – еще пауза. – Однообразие, – пауза. – Это несколько утомляет.

– Однообразие? – кажется, он озадачен.

– Не подумайте, – поднимаю предупредительно ладонь, – я не жалуюсь. Здесь все прекрасно организовано, даже очень…

– Но – чего-то не хватает, – заканчивает он за меня.

– Ну, – покачиваю головой в раздумье, – может быть. Совсем немного…

– Чего же, как вы считаете? – смотрит с улыбкой.

Задумываюсь. Как бы это сформулировать, чтобы он понял и палку не перегнуть, ведь только что устроился, пару дней как в команде…

– Понимаете, в текущей работе для меня нет секретов. Потому…

– Не интересно? – подхватывает Пэррис.

Ай умница!

– Не то чтобы, – тяну, однако на этот раз он молчит, ждет моих пояснений, – хотя можно и так сказать…

Пэррис рассматривает меня с лукавинкой в глазах, словно кот мышку – съесть сейчас или немного поиграть? И говорит осторожно:

– Что, если я предложу вам небольшой приработок?

Неужели началось?

– Что вы имеете в виду? – так же осторожно интересуюсь, сдерживая дыхание.

А сердце бьется под ребрами, словно паровой молот.

– Бизнес – это война, вы не находите? – произносит он со значением.

– В какой-то мере, – нужно помочь ему закончить мысль.

– А la guerre comme à la guerre[1], – демонстрирует он хороший французский.

– Да… война – грязное занятие, – поддакиваю.

– Иногда приходится для бизнеса выполнять грязную работу, – добавляет он.

Как-то уж слишком прямолинейно он вышел на финиш. Я, конечно, не против, но стоит немного сгладить.

– Уж не хотите ли вы предложить мне место уборщика, – улыбаюсь настороженно, вспоминаю даму-лингвиста. – Шутка.

Он смеется, встает, обходит меня:

– Мы подумаем об этом. Если бы вы знали, как трудно в наше время найди хорошую прислугу, – и закрывает плотно дверь кабинета. – И все же думаю, рациональнее было бы использовать вас по прямому предназначению. Вы ведь сами говорили: «Ломать – не строить».

Я даю себе немного подумать. Сижу, наклонив голову:

– Вы предлагаете мне тестировать некоторые системы безопасности?

– В какой-то мере.

Молчу и этим вывожу его из тени полунаме– ков.

– Успех бизнеса зачастую зависит не только от рациональности управления и наличия ресурсов. Бывает, что остро необходимо знать, что именно лежит в кармане у конкурента. О чем он думает. Что за карта в его рукаве…

Надоели «кошки-мышки».

– Вы говорите о сетевом взломе, – смотрю на него твердо.

– Да, – просто соглашается он.

Молчу несколько секунд, словно решаюсь. Как бы не перетянуть паузу…

– Сколько? – кажется, мой голос дрогнул.

Или только кажется?

– Деловой подход, – кивает он. – Половину от текущего.

Провожу в уме несложную калькуляцию. Пэррис замечает огонек заинтересованности в моих глазах и добавляет:

– Плюс премиальные за каждую выполненную акцию в размере месячной заработной платы.

Нужно соглашаться. Но осторожно.

– С одним условием, – говорю быстро. – Я все делаю сам и так, как мне кажется верным. На свете очень много умников, но они, зачастую, только воображают себя умниками. Не хочу, чтобы кто-то мешался и портил мне работу. Получаю цель и приношу результат.

– Договорились, – энергично протягивает ладонь.

Пожимаю руку. Что-то уж очень быстро он согласился. Или мой ответ попал в ожидаемый им психотип, и Пэррис считает, что другого требования и быть не может. Или… меня еще разок проверят. Проверят в деле.

По дороге в гостиницу меня ведут трое. Им интересно, не передам ли я кому сведения о полученном предложении. Захожу в бар и заказываю добрый старый виски. Цена меня не смущает. Я теперь вполне обеспеченный человек. И когда Пэррис узнает о том, что я пил, то поймет.

Маленький праздник будущего богача. Только денежные успехи понятны западным пройдохам.

Им невдомек, что пью дорогой виски в английском пабе я за здоровье товарища Сталина.

6

Вечером следующего дня Пэррис вызывает меня к себе, аккуратно прикрывает дверь:

– Нас интересует состояние счета одного из клиентов, – говорит вполголоса. – Мы заключаем крупную сделку и хотим быть уверены в его платежеспособности. Подробная информация о клиенте здесь.

Он протягивает мне запечатанный конверт.

– Для вас организован удаленный доступ к компьютеру в одной далекой стране. Можете не опасаться ничего и действовать прямо со своего рабочего места в нашем офисе.

Вот как. Неплохо подготовились.

– Я бы предпочел все же работать с удаленной позиции, – возражаю осторожно. – Ни за кого нельзя поручиться.

– Нас заверили, что это абсолютно надежный канал, – говорит он мягко, и я чувствую за этой мягкостью настойчивое пожелание. – Не беспокойтесь. Я не ухожу, буду ждать результата в своем кабинете.

Взвешиваю в ладони конверт. Его предупреждение о том, что он ожидает результат, можно расценить только как требование приступить к взлому немедленно. При этом неведомый мне владелец удаленного компьютера будет видеть на экране все мои действия. И если включить запись команд, легко будет связать произошедшее с моим рабочим адресом. А это уже компромат. Если все пройдет гладко, у Пэрриса и его хозяев появится возможность шантажировать меня. А если меня обнаружат и вычислят, «Honey Mill» всегда сможет развести руками и сказать: «Ну, вот был такой нерадивый работник, но не беспокойтесь, он уже случайно поскользнулся на куске мыла, упал в наполненную ванну и утонул. А мы впредь будем лучше подбирать персонал».

Не так ли случилось с моим предшественником?

Вспылить, упомянуть наше вчерашнее соглашение… Не выход. За той неожиданной легкостью, с которой он согласился на мои условия вчера, и настойчивостью сейчас я понимаю, что старик был совершенно прав. Пэррис – картонная фигура. Вчера ему просто не дали инструкций по поводу возможных условий работы. Сегодня поставили жесткое требование работы с моего офисного компьютера. И вариантов отказа не предусмотрено.

– Хорошо, – киваю, – в течение часа я принесу данные по клиенту.

Он улыбается недоверчиво:

– Часа?

– Мне еще нужно выпить кофе, – подмигиваю нагло, – и закончить отчет о сегодняшней работе.

В небольшой корпоративной кухоньке выпиваю чашечку кофе, чтобы Пэррис не считал меня лгуном. Возвращаюсь на рабочее место, зажатое между пластиковых высоких ширм широкого зала технической службы. Коллеги по одному уходят домой, вежливо кивая мне в прорези ширм. Вскрываю конверт. Национальный кредитный банк Каймановых островов, Карибский Имамат. Внешний адрес банка. Номер счета для проверки. Адрес компьютера-посредника. Пароль на вход в компьютер.

Первым делом проверяю местоположение компьютера посредника. Адрес находится в сети местного провайдера Интернета на Ямайке. Вхожу в компьютер неведомого ямайского друга и первым делом отключаю ему дисплей. Проверяю состояние системы. Действительно, мое присутствие и команды хотели записать для истории. Срезаю все процессы, вызывающие подозрение. Первая же попытка войти в банк оказывается успешной – администратор сети не задумывался о возможных вторжениях и использовал простенький пароль из пяти символов. Видимо, мягкий климат Каймановых островов не на пользу заботам о безопасности. С базой данных по счетам клиентов пришлось повозиться, здесь администратор, кажется, даже немного перемудрил. Но, по счастью, оставил подсказку в текстовом файле на своем рабочем компьютере.

На указанном Пэррисом банковском счете оказалось двадцать три карибских динара. Меня просто проверили. Положили на счет копейки, только чтобы открыть счет. Передали конверт с заданием Пэррису. И включили запись на компьютере Ямайки, чтобы иметь под рукой доказательства моего вторжения в банк. А в записи полная история сетевого взлома с моего рабочего адреса. Плюс – запись камеры видеонаблюдения «Honey Mill», подтверждающая мое присутствие за компьютером в момент вторжения. Ах стервецы…

Пару минут я слушаю кипящее в груди возмущение и мысленно проклинаю Пэрриса и его товарищей, организовавших простенькую ловушку. Еще с минуту успокаиваю себя. Дополнительные проверки предполагались, и в общем даже неплохо, что все прошло настолько мягко. Может быть, следующая будет жестче.

Впрочем, не настолько я обижен наличием ловушки, как ее простотой. Будто мальчишку из детского сада решили изловить. Могли бы и поинтереснее чего придумать.

Сливаю полную базу банка и смотрю на часы. Прошло двадцать две минуты. Обрываю соединение с Ямайкой и заканчиваю рутинный отчет о сегодняшней работе. По пути к Пэррису выпиваю еще одну чашечку кофе. Если он следит за мной через камеры видеонаблюдения – пусть знает наших.

– Саймон, – приоткрываю дверь кабинета. – Я могу войти?

– Конечно, Алекс, – он отвлекается от компьютера, смотрит озабоченно на часы. – Прошло всего сорок минут… какие-то проблемы?

Вхожу. Киваю.

– Что-то не так? – он сдвигает брови.

Закрываю дверь плотно.

– Этот клиент действительно хотел обмануть компанию, – объявляю трагическим шепотом. – У него на счету всего двадцать три доллара.

– Как? – удивление Пэрриса кажется неподдельным. – Не может быть…

– Это факт, – киваю скорбно.

– Здесь не может быть ошибки? Нам рекомендовали этого клиента весьма уважаемые люди, – печалится он. – И если случится, что они ошибались…

– Я тоже подумал, что здесь что-то не так, – киваю участливо. – Я проанализировал данные. Ошибка могла быть только в номере счета. Достаточно длинный набор цифр. Конечно, можно перепутать хоть одну и тогда наш взлом не имел бы смысла. Во избежание подобных проблем я слил всю базу данных по счетам. Вы сами можете проверить, Саймон.

– Да? – он кажется немного оглушенным.

Вот теперь он настоящий. Картонная физиономия, бездумно глядящая перед собой.

– У вас в компьютере, – очень хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь, как могу, – в папке «Банк» лежит полная база по счетам Национального кредитного банка Каймановых островов.

– Вот как, – он шевелит мышкой, щелкает, смотрит в дисплей долгим напряженным взглядом.

И приходит в себя, улыбается мне отработанной годами упражнений улыбкой энергичного менеджера:

– Ах, Алекс! – качает головой. – Вы опасный человек. И предусмотрительный!

– Мне показалось, что повторный взлом, если ошибка выяснится, может привлечь ненужное внимание, – скромность моя не знает границ.

Пэррис вынимает из ящика стола пухлый конверт и протягивает мне:

– Ваши премиальные, Алекс.

Принимаю хрустящий купюрами конверт.

– Приятно работать с вами, – он тянет через стол ладонь.

– С вами тоже, Саймон, – прячу конверт в карман и жму его руку.

Он еще не знает, что провокация с записью моих действий не удалась. Но даже если узнает, уверен, мои ставки только повысятся. Вор, способный не оставлять отпечатков даже на попавшей под пальцы копировальной бумаге, нужен всем.

7

Экспресс «Eurostar» мягко замедляет ход, и за окном уже не летят – ползут дома. Париж. Всего два с половиной часа на скорости почти в триста километров в час. Пронизывающие пространство скоростные поезда сделали старушку Европу тесной и скучной. Хотя, если бы у нас в Советском Союзе ходили такие тихоходы, до Ленинграда приходилось бы добираться часов пять, тогда как наши «Сапсаны» долетают за час сорок.

Пока я пытаюсь поймать за окном контраст между двумя вечно враждовавшими цивилизациями, разделенными Ла-Маншем, поезд накрывает арка вокзального причала Gare du Nord. Пассажиры торопятся к выходу, и, подхватив сумку с ноутбуком, я двигаюсь за ними. Открывшиеся двери впускают пряный, чуть дымный аромат столицы французской революции.

Выхожу из вокзала на бывшую площадь Наполеона Третьего, теперь имени Удея Саддама Хусейна ат-Тикрити, погибшего в Китае старшего сына всемирного диктатора. В центре площади танки развернуты стволами в разные стороны – типичный для оккупационных сил блокпост. Рядом с танками укрепления из мешков. Водители авто аккуратно объезжают мешки. Видно, что привыкли к оккупации. Жизнь идет своим чередом, и я с удивлением замечаю, что толпа у вокзала состоит в основном из туристов, изъясняющихся между собой на разных языках, будто никакой войны для них и не существует. И презрение переполняет меня к ним. Как можно думать о развлечениях, когда твоя родина оккупирована врагом?

Таксисты, в основном арабы, машут мне руками, предлагая прокатиться именно в его автомобиле. Подхожу к скромно ковыряющему зубочисткой во рту европейцу с большим носом и грустными глазами:

– Монмартр, кафе «Мамаша Пино» знаете?

Он вынимает зубочистку изо рта, смотрит на меня, мелко моргая:

– Знаю.

– Прекрасно. Поехали?

Водитель флегматично кивает, и я занимаю заднее сиденье такси. Он протирает аккуратно зеркала и только после этого опускается на свое место, щелкает дверцей.

Такси выкатывается неспешно со стоянки, водитель поглядывает на меня в зеркало заднего вида, спрашивает, наконец:

– Первый раз в Париже?

– Первый, – объясняться не тороплюсь.

Открываю сумку, запускаю руку внутрь, поворачиваю к глазам данную мне Пэррисом фотографию. Смуглый брюнет с тонкими чертами лица, нос с горбинкой, задумчивые глаза под густыми бровями, смотрит вдаль. Похож на испанца или латиноамериканца, но мужчина на фотографии русский и зовут его Александр Завьялов. В составе советских специалистов еще до начала Третьей мировой войны он помогал экономике Ирака строить комбинат минеральных удобрений в Салах-эд-Дине. С началом войны возвращаться в СССР отказался. Предатель Родины.

– По делам или развлечься? – интересуется водитель.

– По делам, – бурчу раздраженно.

Водитель кивает, словно давно знал, что я приеду сегодня по делам. Своим задумчивым видом он внушил мне надежду на неразговорчивость в поездке. Если бы я хотел поболтать, то сел бы в машину любого веселого улыбчивого араба.

Пэррис передал мне фотографию и назвал место. Кафе «Мамаша Пино». Александр Завьялов, бывая по делам в Париже, всегда приходит обедать в это заведение, питая романтическую привязанность к Монмартру. Живет он в разных местах и не задерживается по одному адресу больше чем на одну ночь. Из-за постоянных передвижений он носит все необходимое с собой – ноутбук, из которого мне необходимо слить информацию, пока он будет пить свой кофе, наслаждаясь панорамой Парижа. На мое логичное замечание о том, что посетителю кафе необязательно раскрывать и включать компьютер, чтобы поесть, Пэррис загадочно пообещал, что Завьялов ноутбук раскроет и включит в ожидании электронного письма.

– Очень важного письма, – заверил меня Саймон.

Ждать он будет до двух часов дня. Потому мне нужно успеть слить информацию до этого времени.

– Нельзя ли побыстрее? – говорю водителю, когда он в очередной раз вежливо пропускает перебегающую дорогу молодую парочку.

На циферблате часов приборной панели такси уже десять минут второго.

– Это же Париж, мсье, – перехватывает он мой взгляд, проговаривает протяжно. – Здесь не нужно смотреть на часы. Это город, где нужно наслаждаться жизнью.

– Я опаздываю на важную встречу, – поскрипываю зубами.

Он молчит в ответ, только выше поднимает горбатый нос в знак презрения к иностранцу с подобным отношением к Парижу. Я же постоянно смотрю на часы, не обращая внимания на город за стеклами автомобильных окон. Изучив карту, я решил, что от Северного вокзала до кафе на Монмартре минут десять езды – всего-то около трех километров по дороге, а напрямик и того меньше. Однако мы едем уже двадцать минут, и, мне кажется, автомобиль с каждым метром замедляется, и нас обгоняют уже прогуливающиеся по бульварам пешеходы.

– Вы знаете, что мученик Дионисий, в честь которого назван Монмартр, прошел с отрубленной головой в руках отсюда до самого Сен-Дени? – водитель, видимо, пытается заработать на чай, совмещая поездку с познавательной экскурсией.

– Знаю! Долго еще мы будем ехать? – рычу.

Водитель затыкается, и его гордый галльский нос теперь смотрит в небо. По карте спутниковой системы навигации на дисплее моего карманного компьютера точка автомобиля застряла где-то посредине маршрута.

– Остановите здесь, – бросаю на переднее сиденье несколько купюр и выскакиваю из салона такси.

По карте навигатора спешу сквозь толпу. Длинной лестницей вверх, через площадь, увешанную картинами уличных художников. Узкой улочкой по склону. Пока не показывается впереди открытая веранда с красной вывеской «Мамаша Пино». Смахиваю ладонью пот со лба. Половина второго. Среди посетителей на веранде, за круглым маленьким столиком в углу перед раскрытым ноутбуком сидит брюнет, похожий на испанца, и смотрит долгим взглядом вдаль, на раскинувшийся у подножия холма город.

Поднимаюсь деревянными ступеньками в кафе. Стараясь не глядеть на Завьялова, занимаю свободный столик в двух шагах.

– Мсье? – подходит официант.

– Черный кофе и пару теплых круассанов, – вынимаю из сумки ноутбук, раскрываю.

– Сию минуту, мсье, – официант исчезает.

Кошусь на столик Заявьялова, где рядом с компьютером лежит включенный мобильник – он вышел в Интернет по телефону, не пользуясь бесплатным беспроводным соединением в кафе. Это слегка усложняет дело.

В пределах устойчивого сигнала шесть беспроводных устройств. На часах уже без двадцати два. Ломаю пароль первого устройства и попадаю на мобильный коммуникатор, папки с документами на немецком языке. Оглядываюсь. Видимо, хозяин коммуникатора один из седых германцев, сосредоточенно пьющих и закусывающих в дальнем углу веранды. Второе устройство – мобильник с интересным именем «Милашка». Вряд ли это телефон Завьялова. Третье – компьютер с цифровым наименованием. Ломаю пароль. Объемный жесткий диск занят в основном фильмами фривольного содержания. Поднимаю голову, разглядываю посетителей. В двух столиках от меня сидят двое юнцов за раскрытым ноутбуком, улыбаются, глядя в экран. Они?

– Ваш кофе и круассаны, – останавливается рядом со мной официант, опускает на стол чашечку и тарелку с булочками.

– Спасибо, – киваю.

На часах без пятнадцати два. Содержимое экрана, привлекшее пристальное внимание юнцов, скрыто за их широкими спинами. Приподнимаюсь, словно увидел кого-то в толпе, машу рукой. Между голов парней на дисплее вижу бесстыдно оголившую грудь девушку, и, пунцовый от смущения, опускаюсь на свой стул.

Четвертое устройство – телефон. Пятое устройство – ноутбук. Структура папок выглядит поврежденной, но мне знаком подобный маневр – это значит, что данные закодированы и просмотреть файлы без дополнительной дешифрации невозможно.

Сливаю весь жесткий диск на свой компьютер. Пока информация копируется, машинально прихлебываю кофе. Неожиданно давлюсь круассаном, кашляю натужно, всхлипывая, и кто-то стучит меня ладонью по спине, помогая прокашляться.

– Спасибо, – вытираю лицо, отдышавшись.

– Не стоит благодарности, – слышится мягкий баритон, и я понимаю с морозной оторопью, что на помощь мне пришел сам Завьялов.

Только киваю и улыбаюсь в ответ, пытаясь прикрыть экран, чтобы он не увидел в нем своих документов, однако он возвращается на свое место, отворачивается, созерцая Париж.

Руки мои дрожат, и я с трудом попадаю по клавишам. Пару глубоких вдохов. Пульс усмиряется, дышать становится легче.

Шестое устройство тоже компьютер. На часах без семи минут два. Думать некогда, и содержимое компьютера так же сливается ко мне в ноутбук.

– Официант, спасибо! – поднимаюсь, бросаю на стол купюры.

Через площадь, вниз по лестнице, узкими улочками на проспект и дальше, через дворы, к Северному вокзалу.

До отправления экспресса остается еще десять минут, и я останавливаюсь у киоска с открытками видов города. Снимаю с витрины открытку с фотографией белой церкви византийского стиля, парящей над городом.

– Что это за храм? – интересуюсь у худенькой женщины, торгующей открытками.

– Это Сакре-Кер на Монмартре, – смотрит она на меня удивленно. – Ее видно отовсюду.

Кажется, я что-то упустил в своей экскурсии по Парижу.

8

«Eurostar» неслышно отчаливает от платформы, словно корабль. Раскладываю на коленях ноутбук. Мне не терпится узнать, зачем Саймону потребовалось гонять меня в Париж и что ценного может содержать в себе компьютер советского эмигранта.

Информация с последнего взломанного мною компьютера оказывается бухгалтерией кафе «Мамаша Пино» – продукты, блюда, зарплата официантов и поваров, аренда помещения, налоги. Вряд ли «Скорпионов» заинтересуют эти данные, и я без сожаления стираю финансовую статистику парижской забегаловки.

Данные с компьютера с поврежденной структурой файлов кажутся при попытке просмотра бессмысленным набором букв и цифр. Десятка два минут уходят на анализ нескольких страниц нечитабельных символов. Последовательность кажется знакомой, я применяю один из стандартных ключей. Структура данных, разбросанных ранее в мусоре кода, съеживается. Всего три папки. В первой – фотографии. Стараясь не пропустить ничего существенного, рассматриваю снимки, сделанные Завьяловым в Париже. Улицы, переулки, кафе, Эйфелева башня, картинные галереи, комендатура оккупационных сил. Какие-то подвыпившие девушки-мулатки. Ничего интересного. Откладываю в сторону. В следующей папке электронные книги. Две художественных, опять же – о Париже. Несколько научных по органической химии, в основном последние монографии советских профессоров, все – свежие, этого года издания. Бегло просматриваю, откладываю на потом. В третьей папке неоконченные рукописи на стыке органической химии и медицины, о воздействии безвредных веществ на живые организмы. Проглядываю по диагонали, взгляд цепляется за фразу: «…В концентрации всего одна тысячная грамма в аэрозоли вызывает устойчивое удушье за счет спазма капилляров легких и, при непрекращающемся воздействии в течение пяти-семи секунд – паралич кровеносной системы».

Вот оно что. Закрываю ноутбук. Бессознательно барабаню пальцами по крышке.

– Вот оно что, – говорю сам себе.

Не минеральными удобрениями занимался Завьялов у Хусейна.

Краем глаза замечаю, как сидящий рядом пассажир поворачивает ко мне голову:

– Мсье, вы не могли бы не стучать?

– Да, конечно, – сжимаю в кулак беспрерывно барабанившие по крышке ноутбука пальцы.

Химическое оружие. Вполне вероятно, в неоконченных рукописях Завьялова содержатся выкладки для производства новых видов отравляющих веществ, но что с того «Скорпионам»? Чтобы использовать последние разработки, необходимы производственные мощности и самое главное – мозги. Не стоит воровать то, что необходимо будет доделывать. Проще было бы привлечь самого Завьялова. Предоставить ему нормальные условия для работы и приличную зарплату, небольшой заводик где-нибудь на периферии. И клепать химические ракеты… химические ракеты… вот оно что…

Раскрываю ноутбук. Еще раз быстро прохожу поиском по книгам с ключевыми словами «ракета», «ВСС», «Роса». Безрезультатно. Вновь неосознанно барабаню пальцами в задумчивости.

– Мсье! – голос пассажира на полтона выше учтивого.

– Да, извините, – убираю руку. – Дурацкая привычка.

– Это уж точно, – бурчит он и снова закрывает глаза, пытаясь уснуть.

Вновь по кругу. Папка с фотографиями. Папка с книгами. Папка с рукописями. Некоторое время читаю рукописи, ничего не понимая в химических формулах и выкладках. Может быть, информация зашифрована в самом тексте? Прогоняю тексты через дешифраторы. Безрезультатно. Псевдослучайных последовательностей не выявлено. Неужели Пэррис всего лишь хотел почитать неоконченные труды бывшего советского ученого? На его месте я бы подождал, пока Завьялов закончит…

Начинаю вновь барабанить пальцами и быстро одергиваю руку.

Пэррис точно знал, что у Завьялова есть некая важная информация. И Завьялов, скорее всего, хотел эту информацию продать. Товар должен быть в электронном виде – иначе незачем посылать в Париж хакера, чтобы слить содержимое электронного хранилища. Неужели я съездил впустую? И то, за чем меня посылал Пэррис, лежит где-то в другом месте, например, на маленькой флеш-карте в кармане химика? Скорее всего – нет. Кто-то передал Пэррису информацию о том, что видел важную информацию в ноутбуке Завьялова, и нигде больше. Возможно, сам Завьялов показывал ему товар.

Гляжу слепо в оконное стекло. Пролетают мимо размытые контуры близких деревьев. Рассмотреть что-то можно лишь вдалеке, где скорость летящего экспресса позволяет поймать контуры маленьких домишек. В стекле отражается неподвижно мой силуэт, блестящий глаз смотрит упрямо в пространство. Разглядеть что-то… картинка в картинке… в картинке.

Открываю папку с фотографиями. Всего – двадцать пять снимков. Двадцать пять? Чувствую, как ладони становятся влажными. Первая фотография – вечерний Париж, Елисейские поля, витрины магазинов, силуэт Триумфальной арки теряется в сумраке. Прогоняю снимок через декодер, и перехватывает дыхание. Программа определила последовательность знаков, скрытых картинкой. Три строчки.

«ВСС-18: 142FESD346».

«Start\c:173EDRF934865».

«Selfd\c:34H4QWN74T512».

Первая строка – наименование ракетного комплекса и идентификационный номер комплекта. Вторая строка – код запуска. Третья – код самоуничтожения.

Пропускаю через декодер фотографию собора Парижской Богоматери. Еще одна комбинация кодов. В каждой из двадцати пяти фотографий Парижа – ключ к запуску химических ракет.

Закрываю ноутбук, подхватываю его под мышку и пробираюсь между рядами сидений в тамбур. Достаю из кармана сигарету, не обращая внимания на таблички с предупреждениями «Не курить! За курение – двадцать ударов палками». Гляжу сквозь дым на размазанные скоростью силуэты деревьев за окном. Первый результат. Наконец-то – результат. Пэррису я, конечно же, передам информацию в том виде, в котором слил у Завьялова. Декодировать данные меня не просили. Если и попросят, то получат двадцать пять фотографий Парижа. О наличии за ширмой снимков кодов ракетных комплексов сами пусть догадываются. Что просили, то и получат. Слить содержимое жесткого диска? Вот вам содержимое жесткого диска.

А пока мне необходимо срочно передать коды запуска и данные по Завьялову полковнику Каинову. Кто знает, может быть, от химика потянется ниточка и к исчезнувшим ракетным комплексам…

Однако возможность передачи подобной информации не предусмотрена! Пицца с ветчиной. Пицца с грибами. Пицца с анчоусами. Ни одной фразы для многозначных пусковых ключей…

И существует только один контакт на экстренный случай. Только одна возможность передать данные.

Будем считать, что это тот самый экстренный случай.

На вокзале в Лондоне я подхожу к первому же телефону-автомату, набираю номер. Дождавшись щелчка автоответчика, говорю быстро:

– Чингиз. Один.

И вешаю трубку.

9

Небо звонко лопается белой молнией, катится над прозрачной крышей вокзала Ватерлоо молодой гром. По стеклянным перепонкам окон бьют отчаянно струи дождя, пенятся, растекаясь. Минутная стрелка вокзальных часов над головами толпы перебирается к цифре «один». Пять минут шестого. Дождь лишь набирает силу, и ждать, пока он успокоится, не имеет смысла.

Пробираюсь между топчущимися на выходе пассажирами, опасливо поглядывающими наружу. Делаю шаг за порог, и дождь обрушивается на тряпичную перепонку зонта тяжелыми струями, хлещет, брызжет в лицо. Улица пуста, бежит навстречу рыжая промокшая до нитки девчонка и прячется в дверях вокзала.

Слежку я сбросил еще до входа в метро, но все же делаю контрольный короткий круг у стоянки, осторожно обходя расширяющиеся на глазах лужи. И, наверное, выгляжу при этом, довольно глупо. Дождь стоит серой стеной, заливая Лондон. Поднимаю к глазам часы с капельками влаги на стекле. Восемь минут шестого.

Сворачиваю к стоянке. В ряду автомобилей два красных «Ягуара», один у выхода к вокзалу, второй в тридцати шагах. Иду медленно, присматриваясь. Первый «Ягуар» пуст, его номер «34». Прохожу, ускоряя шаги – если следующий также окажется пустым, мне придется возвращаться в вокзал и встреча не состоится, времени уже не осталось. Номер «Ягуара» – «453». За пеленой дождя виден размытый силуэт водителя. Оглядываюсь осторожно на пустынную стоянку и решительно открываю заднюю дверцу, ныряю внутрь. Зонт цепляется за крышу автомобиля и застревает неловко. Тянусь к замку, складываю зонт и закрываю дверцу.

– Чингиз, – проговариваю внятно.

– Один, – отвечает бархатистый женский голос.

Поднимаю голову. На водительском сиденье, положив изящные пальцы на руль, сидит девушка. И хотя я вижу только ее затылок, выступающий край розового ушка и тонкий абрис скул, жар узнавания окатывает лицо.

Она. Фея. Нимфа. Богиня.

Дождь исчезает из этого мира. Тают звуки. Я сам… таю, огорошенный, кажется, даже не дышу. Где-то на краешке затылка упрямая мысль говорит, что это не может быть она. Именно она. Та самая весенняя фея московского бульвара. Грациозная дива, опускавшая каблучок на красный гранит ступеней на зависть богиням. Безымянный Корвет, исчезнувший в красном автомобиле на московской дороге.

Но это она. Она. Она! Она!!!

И она смотрит на меня в зеркало заднего вида сквозь дымчатые стекла очков. И секунды срываются в безумный пляс, барабаня пульсом в висках. И я не могу вымолвить ни слова.

Девушка поправляет волосы знакомым, сотни раз виденным мною во сне движением, и я вдруг слышу щелчок минутной стрелки на часах, громкий, как выстрел. Тринадцать минут шестого. У меня осталось всего две минуты.

Рву пуговицы куртки, втыкаю в тесный карман, ловлю пальцами скользкий тюбик карты памяти, протягиваю робко девушке. Она принимает карту, не оборачиваясь.

– З-здесь к-коды, – я заикаюсь, стискиваю челюсти, стараясь говорить спокойно, но становится лишь хуже, – п-пере-д-дайте, п-пожал-уйста…

Она молчит. И ее молчание разжигает во мне холодную ярость. Я злюсь на себя за свою слабость так, что готов испепелить на месте презрением.

– В Париже сейчас находится россиянин Александр Завьялов, – злость помогает мне сосредоточиться. – Он имеет какое-то отношение к грузу. Ключи взяты у него. Он ежедневно бывает в кафе «Мамаша Пино» на Монмартре. Он – химик, может быть, это будет полезным. Закодированные ключи переданы мною по адресу.

Щелчок стрелки часов. Одна минута. Я молчу, сжав зубы. Сказать ей? Как сказать ей? Разве это можно выразить словами? И сны… и мысли… и мечты…

Она понимает мое молчание за требование подтверждения, говорит мягко:

– Хорошо, я передам.

Секундная стрелка долетела до половины циферблата.

– Спасибо, – и, щелкнув замком, выталкиваю себя под проливной дождь.

Не раскрывая зонт, на деревянных ногах бреду вдоль стоянки. Сквозь пелену струй вижу, оглянувшись на мгновение, как, моргнув мягко стоп-сигналами, «Ягуар» растворяется в сером сумраке ливня. И только в этот момент чувствую льющуюся за воротник холодную воду, бьющие по лицу крупные капли. И, подпрыгнув на месте, лечу через лужи к громаде вокзала.

Я нашел ее! Нашел! Пусть! Пусть все так странно. Но у меня есть ее телефон!

Забегаю, промокший до нитки, в здание вокзала. Гляжу на себя в отражении стекла газетного киоска. Глупая улыбка прилипла к губам, наверное, навечно. И ладно. И хорошо. Хорошо-то как! Хо-ро-шо!

Сквозь свое отражение вижу черный заголовок газетной статьи с маленькой квадратной фотографией. Человек на фото кажется странно знакомым. И только через минуту, наверное, разглядывания я узнаю его, мороз мгновенно стягивает кожу на затылке.

Все еще улыбаясь, покупаю газету, разворачиваю. На четвертой странице узкая колонка с заглавием: «Известный ученый убит в Париже». И фотография Александра Завьялова в черной рамочке.

«Известный русский ученый, автор нескольких научных работ в области органической химии, найден мертвым в Париже, на улице Ордэнэ. При нем не оказалось личных вещей, поэтому основная версия полиции – ограбление. Его имя было засекречено в СССР в течение долгих лет. Александр Завьялов стал известен мировой науке после перехода на сторону победоносных войск Совета Революционного Командования в две тысячи двадцать третьем году. Наша газета уверена, что он пал жертвой шпионов советского КГБ, и выражает соболезнования родным и близким погибшего».

Переданные мною только что данные о похожем на испанца соотечественнике уже бесполезны. Наши агенты не найдут в маленьком кафе на Монмартре романтичного химика. Хозяева Пэрриса не поверили, что я слил всю имеющуюся у него информацию, и решили завладеть ноутбуком. Это значит, что под снимками Парижа им не удалось обнаружить ключи к запуску ракет. И значит, я им еще пригожусь.

Капля с моих волос падает на газетную бумагу и, расплываясь, накрывает темным влажным пятном портрет молодого Завьялова. Предатель так и не смог найти себе новую Родину.

И остался в чужой стране, в чужом городе, в чужой земле.

10

Пэррис мной доволен. Он пригласил меня к себе в кабинет, предложил виски, и теперь я сижу, покачивая кусочками льда в бокале, слушаю его бархатистый голос:

– Вы чертовски умны, Алекс. Чертовски. Иногда кажется, то, что вы делаете, просто не под силу обычному человеку. И все же вы находите способ удивить снова.

Я расшифровал открытки из ноутбука Завьялова. Пришел с утра к Пэррису и выложил на стол цифровые комбинации. Полночи у меня ушло на транскодирование фотографий – отданные мною коды запусков немного отличаются от оригиналов, совсем чуть-чуть, но запустить с ними ВСС-18 точно в цель не удастся. И декодировать оригинальные снимки Завьялова им теперь без надобности. А значит, правды им не узнать никогда.

Теперь, когда у них есть коды пуска ракет, надеюсь, они будут искать ракеты еще усерднее. И выведут меня к ним.

– Мне попалась на глаза фотография собора Парижской Богоматери в журнале, – говорю скромно. – И показалось, что снимок из ноутбука немного отличается от нее. Согласитесь, это немного странно для изображений здания, простоявшего уже почти девять веков. Остальное – дело техники.

– Вы – выдающийся специалист, – произносит с воодушевлением Пэррис. – А услуги выдающихся людей должны, я в этом убежден, оплачиваться выше любых существующих тарифов.

– У меня приличная зарплата, – говорю удовлетворенно.

– Но ведь не запредельная. Признаюсь честно, моя заработная плата выше, чем у вас. Не хотите занять мое место? – улыбается Пэррис.

– Ваше – нет. На вашем месте, вы уж простите, нужно быть очень хитрым сукиным сыном, – говорю напрямик, и Пэррис смеется, как это умеют делать только американцы, словно я ему анекдот рассказал, а не обозвал. – Я – технический эксперт. У меня все проще.

– Но ведь вам тоже приходится быть очень хитрым.

– Умным. Не хитрым, – улыбаюсь ему открыто. – Я применяю свои знания и работаю с железом. А вам приходится крутиться среди умных, чтобы ими управлять.

– Верно, – кивает он. – Если пошел откровенный разговор – что вы думаете о зарплате вообще? Какая бы она ни была, это всего лишь ежемесячная подачка. Либо это аванс на будущее. Либо урезанный гонорар за выполненную работу. Зарплата не отражает реальности предпринимаемых усилий.

– Но в ней есть некоторый комфорт, – покачиваю кубиками льда в бокале. – Я знаю, что скоро день получки. И он обязательно придет. Что бы ни случилось.

– Если вас не уволят раньше…

– Ну так выплатят неустойку. Хотя, – я понимаю, что он ведет меня к определенному выводу и соглашаюсь, – вы правы. Это немного нечестно. Даже иногда неприятно. Я иногда завидую наемникам. Свободным специалистам. Сделал дело – получи. Не сделал – отдыхай. И не нужно каждый день, как приговоренному, тащиться к девяти на работу…

– Верно подмечено. Именно обязанность ежедневно делать одно и то же превращает даже удовольствие в скуку. Еще виски? – предлагает он.

– Не откажусь от капельки, – протягиваю стакан.

Виски он выбрал шикарный, сорокалетний, еще прошлого века.

– Совершенно верно. И самое привлекательное… бывают такие одноразовые работы, после которых наемник может не работать очень долго. Годами. И вести весьма обеспеченный образ жизни, даже в наших, не самых удобных условиях и несмотря на оккупационный режим. Настолько сделанное ощутимо в финансовом выражении…

– Где бы такую работу найти, – вздыхаю искренне.

«Сколько же ты будешь мне морковкой перед носом трясти», – думаю, глядя в улыбающиеся глаза Пэрриса.

Он, видимо, испытывает удовольствие от подобных разговоров. Нет чтобы напрямик пойти. Шлепнуть о стол пачкой купюр. Или раскрыть чемодан с золотыми слитками. Водит вокруг да около, словно кот с мышкой играет. Все равно ведь съест. Не подавится.

Пэррис делает небольшой глоток, смотрит на меня тепло, почти ласково:

– Мне вчера позвонил давнишний университетский знакомый. Ах, молодость, молодость, где ты… Поболтали о том о сем. Он – наемник. И дела у него, судя по всему, идут очень неплохо. Люди хорошо устраиваются при любой власти, – усмехается так, что нельзя не поддержать. – По странному стечению обстоятельств он обмолвился, что ищет специалиста по взлому информационных замков для разовой работы. Лучшего специалиста.

Кажется, пора клевать. Заинтересованно прищуриваюсь:

– Саймон, дружище. Лучшего специалиста вы точно знаете. Неужели вы не порекомендовали меня ему?

Пэррис смеется:

– Конечно, Алекс. Я сказал ему, что знаком с лучшим, но… рекомендовать, что вы… у меня есть некоторые обязательства перед «Honey Mill», и я не могу себе позволить так просто отдавать на сторону наши лучшие кадры…

– Но ведь здесь – зарплата, – улыбаюсь ему. – А там – премия…

Он кивает оценивающе:

– Что ж, Алекс. С вами приятно беседовать. Я пообещал другу поговорить… со специалистом.

– Спасибо, Саймон. Вижу, что друзья могут на вас рассчитывать, – салютую бокалом.

– Стараюсь, – поднимает он бокал в ответ. – С возрастом понимаешь, что человеческие отношения – главное, что может быть в этом мире. Остальное – суета сует и всяческая суета… ловля ветра…

– Хорошо сказано, – киваю.

– Это Екклесиаст, – скромно улыбается он.

«А то я не знаю», – улыбаюсь в ответ.

– Ваша эрудиция меня всегда поражала, – делаю короткий глоток и заканчиваю атаку лестью. – Мне кажется, лучший специалист по взлому весьма заинтересовался этим предложением. А ваш приятель не рассказывал, какого рода работа предлагается? И главное – размеры вознаграждения лучшему специалисту?

– Что вы, Алекс, – смеется он. – Это была всего лишь дружеская беседа. Он обмолвился только, что в этой цифре четыре нуля. Но что перед ними… даже боюсь догадываться.

Пэррис легко читает на моем лице заинтересованность:

– Я могу сказать, что вам, скажем так, понравилось предложение… но, остальное, простите, уже не в моей компетенции. Если вам действительно интересно и мой друг еще не нашел специалиста… я передам вам контакт.

– Буду весьма признателен…

В этот момент на столе пищит мягко телефон, и Пэррис, улыбнувшись виновато, снимает трубку:

– Да? Да, конечно… Прямо сейчас? – хмурится, опускает трубку, разводит руками. – Извините, Алекс. Было чертовски приятно с вами побеседовать, но дела… Я позвоню вам… как только будет что-то определенное…

Выхожу из стеклянных дверей в зыбкую прохладу вечера. Бреду по сырым туманным улицам с темными пятнами прохожих и матовым светом фонарей. В висках стучит горячим пульсом выпитый виски.

Кажется, я подошел, наконец, к сердцевине организации, скрытой за «Honey Mill». Смело предлагать другую работу недавно принятому и очень полезному, проверенному в промышленном шпионаже специалисту, начальник кадровой службы в своем кабинете едва ли отважится. Тем более в связанной с криминалом и технически компетентной компании. Без сомнения, наш разговор записан на видео и сейчас мою реакцию изучают заинтересованные люди. Может быть, сам Базу Фарис смотрит на меня в экран тяжелым беспощадным взглядом.

11

Дом на окраине Лондона я едва нашел. Пэррис настоятельно просил меня отказаться от услуг такси, и пришлось идти пешком почти двадцать минут от станции метро. Прохожих в будничный день в этом районе оказалось немного, туристы сюда не заглядывали, и я довольно быстро понял, что меня «приняли» от самой платформы двое. Они провели меня, сменяя друг друга, минут пять и внезапно исчезли. Этот странный маневр меня немного озадачил, пришлось сделать петлю вокруг автостоянки.

Преследователи исчезли. Я постоял на углу, разглядывая туристическую карту. Провожатые не вернулись. Либо их кто-то «срезал», либо меня встречали помощники университетского приятеля Пэрриса, убедились, что за мной не следят, и ушли.

Последнее предположение оказалось верным. На мой звонок дверь небольшого домика открыл один из моих преследователей – лет двадцати пяти парень, со светлыми волосами и бледной кожей скандинава.

– Я к господину Клозе, – протянул ему визитную карточку, полученную от Пэрриса.

Парень внимательно рассмотрел визитку, бесцеремонно оглядел меня светло-голубыми, почти прозрачными глазами:

– Мистер Пэррис? – у него легкий акцент, кажется немецкий.

– Я от него.

Парень продолжает изучать меня. Пауза затягивается. Видимо, решили проверить мои нервы.

– Это дом двадцать шесть шестьдесят один? – улыбаюсь вежливо.

– Да, конечно, – парень, наконец, отступает, – заходите, пожалуйста.

Короткий коридорчик, вешалка, традиционная подставка для зонтов.

– Сюда, пожалуйста, – жестом приглашает за собой блондин.

Прохожу мягкой ковровой дорожкой к приоткрытой двери.

Небольшая комната. Стеллажи с книгами до потолка. Трещит поленьями камин. Щелкают маятником высокие напольные часы. Массивный письменный стол с закрытым ноутбуком. Никого.

– Ожидайте, – парень выходит и закрывает дверь.

Пару минут стою посреди комнаты. Присесть мне не предложили. Но в ногах правды нет и, набравшись наглости, опускаюсь в мягкое кресло у камина. Пахнет книгами и старой мебелью. Тишина. Прекрасная комната. Выйду на пенсию, заведу себе дачу в Подмосковье и обязательно устрою себе такую же библиотеку в память о незабываемых встречах на Туманном Альбионе.

Снимаю с полки тяжелый том. Шекспир, «Сонеты». Открываю на первой попавшейся странице:

Уж если медь, гранит, земля и море

Не устоят, когда придет им срок,

Как может уцелеть, со смертью споря,

Краса твоя – беспомощный цветок?

Ах черт побери! Еще бы глоточек коньяка. И читать чудесные строчки средневекового поэта под щелканье маятника времени и тающее пламя камина. Знают все же англичане толк в атмосфере. Комната для чтения. Комната для курения. Комната для игры в бридж.

– Любите поэзию?

От неожиданности вздрагиваю, и книга падает на пол. У камина стоит высокий мужчина лет тридцати пяти, арабской внешности, в темно-коричневом костюме и черной водолазке. Оливковые навыкате глаза внимательно следят за мной.

– Не очень, – признаюсь, возвращаю том на место. – Извините, не удержался. Атмосфера располагает.

Поднимаюсь:

– Я от господина Пэрриса. Он сказал, что у вас есть работа для меня.

Он без выражения смотрит на меня еще пару секунд и говорит мягко:

– Это зависит от того, насколько вы способны выполнять работу, которую мы можем предложить.

– Речь ведь идет о компьютерном взломе, не так ли? – улыбаюсь осторожно.

Его манера вести беседу мне не нравится. От его пауз и вкрадчивых интонаций создается бессознательное ощущение, что за каждой фразой подвох. И сам он кажется достаточно опасным, хотя стоит расслабленно и настроен, кажется, весьма доброжелательно. И все же я кожей чувствую его силу, готовую в любой момент взорваться.

– Действительно, нас интересует нечто подобное, – соглашается он. – Однако условия выполнения этой работы вам не по плечу.

– Прошу прощения за резкость, но мне кажется, вы делаете поверхностные выводы, – я невольно подхватываю стиль его высказываний, вежливо-задиристый. – Возможно, я тот, кто вам действительно нужен.

– Возможно, – его лицо недвижно, как у древнеегипетских статуй. – Но обычно я доверяю первому впечатлению.

– Доверяй, но – проверяй, – улыбаюсь я.

Странный он все же. Не могу понять, куда он клонит. Кажется, уже отказал. И не гонит.

– Судить о квалификации специалиста по внешнему виду, думаю, сложно, – говорю примирительно. – Вы можете проверить меня.

– Вы действительно согласитесь пройти тест? – его взгляд приобретает осмысленность.

– Я пришел получить работу, – развожу руками. – Ваше право проверить мою квалификацию.

Он поднимает ладонь в приглашающем жесте:

– Присаживайтесь за стол, пожалуйста. Этот компьютер приготовлен для вас.

Наконец-то разговоры вокруг да около окончены. Опускаюсь на жесткий стул перед закрытым ноутбуком. Мужчина садится напротив меня в кресло с высокой резной спинкой:

– Задание вас не должно смутить. Я называю вам цель. И даю на взлом, скажем, десять минут. Однако условия теста могут показаться вам немного странными, – он смотрит отстраненно и внезапно вынимает из кармана небольшой пистолет. – Все время, которое вам понадобится для работы, я буду держать вас под прицелом. И ровно через десять минут, если вы не покажете мне вскрытую цель, я вас застрелю.

Чувствую, как волосы шевелятся на макушке. Адреналин бросается в кровь и стучит в висках отбойным молотком.

– Я могу отказаться? – очень хочется услышать в ответ «да».

– Можете. Если вы просто встанете сейчас и уйдете – вас не остановят. Естественно, напоминать вам о требовании неразглашения нашего метода тестирования не стоит.

– Конечно, – соглашаюсь легко, легкие ноги пружинками подталкивают меня вверх.

– Если вы пройдете тест, но по каким-то причинам откажетесь от дальнейшего сотрудничества, то получите в качестве компенсации морального ущерба тысячу европейских динаров, – продолжает он.

Если я не сумею взломать цель, он убьет меня. Он не шутит. Выстрелит в голову и тем же мягким неслышным шагом, каким вошел в библиотеку, покинет дом. И растворится в суете города. А я останусь лежать в этой комнате у догорающего камина рядом с полками бессмертных книг.

Нужно уходить. Пока есть возможность. Каинов говорил мне: едва почувствуешь опасность – можешь уходить. И в то же время уверен, что передо мной тот самый человек, который приведет меня к исчезнувшим контейнерам с консервированным запахом цветущих яблонь. В этом человеке – смерть. В нем – способность выстрелить в лоб незнакомцу на собеседовании.

Но я не могу уйти от него. Столько сил потрачено, столько потеряно людей, умных, сильных, красивых, которые любили и страдали, защищали свою Отчизну, которые пытались выйти на этого человека, приблизиться к тайне и погибли героями. Если я поднимусь и выйду сейчас, будет потерян тот единственный шанс, который может привести меня к ракетам. Тот самый шанс, что выпал мне и что не случился у них, погибших на этом пути. И если я уйду – я предам их. Предам свою Родину. Предам девушку в «Ягуаре». Предам полковника Каинова. Предам товарища Сталина.

– Я согласен, – открываю ноутбук. – Цель?

– Вы не хотите узнать, зачем рискуете жизнью? – голос мужчины вкрадчив.

– Вы говорите о денежном вознаграждении в будущем? – пальцы дрожат адреналином на клавиатуре. – Надеюсь, оно будет соответствующим условиям найма. По крайней мере, – улыбаюсь нагло, – тысячу динаров я уже заработал.

– Вы так уверены в себе? – взгляд его холоден.

– Я – лучший, – смотрю в его глаза. – Если это и не так, расстраиваться придется недолго.

– Что ж, – он снимает с запястья часы, опускает руку с пистолетом на подлокотник так, что ствол холодно смотрит мне в глаза. – Данные о цели на рабочем столе в текстовом файле. Удачи.

И жмет на часах кнопку таймера.

Запускаю на экране секундомер, вытягиваю в верхний правый угол экрана табло с летящими в ничто секундами. Может статься, последними для меня секундами. Щелчок мышкой по файлу. В тексте четыре слова: «Совет Верховного Революционного Командования». Больше ничего.

Адреналин бьет пульсом кончики пальцев. С подобной постановкой задачи можно и не успеть. А если не успею, будет нехорошо. Совсем паршиво будет…

Запускаю поиск. Определяю адрес сервера. Сканирую порты.

– На будущее, – мне хочется уколоть его и отказать себе в этом удовольствии трудно, особенно перед стволом пистолета, – при найме специалистов я бы советовал ставить задачу более определенно. Уверен, что все кандидаты до меня терпели поражение.

– Почему вы так в этом уверены? – мягко проговаривает он каждое слово.

– Наименование цели ничего не значит в сети. Оно красиво и заманчиво звучит. Для дилетантов. Потрудитесь провести хотя бы элементарную разведку. Полминуты я потратил только на определение сетевых атрибутов цели, что характеризует меня как опытного пользователя Интернета. Но никак не взломщика.

– Вам не мешает наш разговор?

– Нисколько, – трещу клавиатурой. – Если мои замечания могут оказаться полезными, я предпочитаю их высказать. Тем более, вы вряд ли будете меня слушать в другой обстановке.

– Почему вы так считаете? – его, кажется, начинает развлекать этот разговор, в голосе появляются живые тона.

Проверка показывает наличие незакрытых портов на шлюзе. Взгляд на секундомер – прошла минута. Запрос в сторону сервера. Отклик.

– Мне кажется, вы из тех, кто привык ломать. А для того, чтобы ломать, не стоит слушать, как трещит.

– Вы еще и психолог? – легкий намек на улыбку чуть расслабляет его губы.

– У меня много достоинств, – к чему деликатничать. – Гениальный человек, как правило, гениален во всем.

Пароль маршрутизатора сломан. Перехватываю трафик разрешенных сессий. Есть адреса.

– Скромность входит в перечень ваших достоинств? – интересуется он, и хотя я не смотрю на него, чувствую, что он улыбается.

Прошло две минуты.

Блокирую разрешенный в сети трафик и вновь разрешаю сброшенному пользователю попасть на сервер. Есть пароль.

– Мне скромность ни к чему, – щелкаю клавишами. – Она мешает мне зарабатывать. Как, например, вам – милосердие.

– Может быть, – он продолжает улыбаться. – Что-то еще хотите заметить по процедуре тестирования?

Снова блокирую пользователя и подменяю его адрес.

Две с половиной минуты.

– Конечно, мне не нравится процедура. Но более того мне не нравится ваш непрофессионализм, – чувствую легкое удовлетворение от сказанного, ведь он несомненно считает себя специалистом самого высокого класса.

– Вот как? – его тон не меняется.

Если я и попал в его самолюбие, он умеет держать себя в руках.

Прыгаю в сервер с ворованным паролем. И система безопасности меня внезапно отбрасывает. Сессия потеряна. На секунду закрываю глаза. Где-то ошибка. Вновь открываю доступ заблокированному пользователю. Слежу за установлением сессии. Есть. Нашел.

Три минуты десять секунд.

– Это действительно так, – подтверждаю кивком. – Я бы советовал вам сначала изучить хотя бы немного предмет, в котором вы принимаете тестирование кандидатов. В этом случае вы знали бы наверняка, что шансы атаки повышаются при соответствующей подготовке. Вам, полагаю, понятнее будет термин «предварительная разведка».

Блокирую пользователя. Система съедает пароль. Съедает сертификат. Я внутри. Внутренней трансляцией меня выбрасывает в защищенный сегмент. Здесь нужно быть осторожным. Едва пошевелюсь, и меня выбросят и автоматически заблокируют украденный мною пароль. Тогда придется начинать все сначала. А прошло уже почти пять минут, можно не успеть.

– Кроме того – инструменты, – продолжаю назидательно, мне нравится издеваться над человеком, держащим меня на прицеле, это щекочет самолюбие. – То, что вы заставляете меня делать, есть не что иное, как вскрытие зубочисткой сейфа на глазах у охраны. Для подобных действий существуют соответствующие приспособления. И полезные специализированные инструменты. То же самое, как и у настоящего взломщика. Ломики, сверла, домкраты.

Замолкаю. Смотрю сквозь сидящего в кресле мужчину, и, поймав мой взгляд, он не торопится отвечать. У меня мало шансов. Всего два. И мне нужно вычислить шлюз. Из двух вариантов. Ввожу команду. Попал.

Шесть минут. Трещу клавишами.

– Мне кажется, ваши замечания могут показаться справедливыми и полезными, – соглашается он наконец. – Но, смею вас заверить, на результаты вашего тестирования они повлиять не смогут. Вы согласились пройти тест на существующих условиях. И в случае неудачи я вас убью.

Провоцирую локальный сбой и получаю пароли пользователей. Теперь нужно проверить, насколько они защищены.

– Конечно, – киваю. – Сделка есть сделка. Надеюсь, вы так же будете соблюдать указанные вами условия. И уже приготовили мою тысячу.

Семь минут. Пальцы застывают на клавиатуре. Меньше движений в чужой сети – больше шансов остаться незамеченным. Прокручиваю мышкой лог собранных данных. Одно из имен пользователей заставляет меня глупо хихикнуть.

Семь с половиной минут. Две команды. Готово.

– Я хочу вам кое-что показать, – смотрю поверх ноутбука на хозяина библиотеки. – Не могли бы вы подойти?

Его глаза теряют выражение заинтересованности. Он холодно оценивает меня:

– Вы решили прекратить этот спектакль? У вас есть еще две минуты.

– Возможно, вас это заинтересует, – интригую и тут же понимаю, что, если буду настаивать, он пустит мне пулю в лоб и только после этого подойдет, чтобы заглянуть в экран. – Простите. Просто не хотелось двигать мышкой, иначе он заметит…

– Кто?

Осторожно разворачиваю ноутбук.

– Что это? – хозяин кабинета смотрит на меня поверх компьютера.

Светящийся прямоугольник дисплея отражается в стеклах книжного шкафа напротив достаточно отчетливо, и я вижу, что происходит на экране:

– Это вид со стороны монитора Председателя Верховного Совета Революционного Командования, Саддама Хусейна Абд аль-Маджид ат-Тикрити. Он сейчас просматривает сводки Карибского Имамата за прошлые сутки.

Хозяин библиотеки смотрит на меня жестко:

– Вы рассчитываете, что я поверю?

– Присмотритесь, пожалуйста, – я медленно, стараясь не делать резких движений, протягиваю руку и указываю в верхний правый угол дисплея. – Здесь его изображение. У него, по счастью, оказалась подключенная веб-камера. Я думаю, вы его узнаете без труда.

Мужчина чуть наклоняется вперед, вглядываясь в экран. С той стороны дисплея на него из-под седых кустистых бровей смотрит мужчина с тяжелым лицом и легко узнаваемыми черными усами.

Улыбаюсь, наблюдая, как меняется лицо хозяина кабинета. Вот за такие мгновения я и люблю свою работу.

– Он нас видит? – в голосе хозяина библиотеки впервые слышится обеспокоенность.

– Нет. Но если хотите…

Мужчина смотрит на меня. И улыбается. И улыбка у него неожиданно яркая, даже мальчишеская. Он поднимается, протягивает руку:

– Камал.

12

Звонок Камала застает меня в маленьком кафе за завтраком.

– Выходи, – говорит он без приветствия. – Синий «Volkswagen Passat» сразу за углом.

И обрывает звонок.

Качаю перед глазами чашечку с недопитым кофе. Только что «Эспрессо по-ирландски» казался мне чудесным ароматным напитком и вмиг приобрел кисловатый привкус жеваной бумаги. Опускаю чашечку на стол. Прижимаю блюдцем банкноту и выхожу в хмурое лондонское утро.

Вечный серый дождик привычно брызжет на зонты прохожих. За три недели, которые я прожил здесь, едва ли было два погожих дня. И давящая атмосфера хмурых улиц жмет настроение прохладными влажными тисками легкой депрессии. Или это страх…

Как только я опускаюсь на заднее сиденье синего «Passat», автомобиль трогается. За рулем незнакомый мне мужчина лет тридцати пяти с редкими светло-русыми волосами, сквозь соломенные пучки проглядывает розовая кожа. Нарочито длинный чубчик уложен полукругом и прикрывает высокие залысины. Судя по этому незамысловатому приему, недостаток волос кажется ему катастрофическим признаком приближающейся старости.

Водитель в молчании выруливает на перекресток. В зеркале заднего вида трогается точно такой же «Passat», пропускает пару автомобилей и пристраивается в неспешном движении за нами. Не заметить его невозможно. И по спокойной реакции своего водителя делаю единственно возможный вывод – прикрытие. Номера преследователя я не вижу, но готов поспорить, что он либо полностью совпадает, либо отличается одной цифрой от номера моей машины.

В молчании, под дробный аккомпанемент дождя по крыше, мы проезжаем хмурыми сырыми кварталами. Бормочет едва слышно радио. Аккуратно завершив очередной поворот, водитель, не оборачиваясь, передает мне с переднего сиденья ноутбук. И в тот же момент вибрирует в моем кармане мобильник. Это Камал, видимо, следует во втором авто и видит меня:

– Цель в текстовом файле.

И короткие гудки в трубке.

Плывет в стеклах серый промокший Лондон. Мягко качается автомобиль. Смотрю озадаченно в погасший дисплей мобильника и раскрываю ноутбук.

Текстовый файл «задача» деловито краток:

«Кингстон Роял Банк.

1. Информация о сети.

2. Информация о системе безопасности центрального офиса на Кингстон-Роуд (фото, видео).

3. Информация по вкладам.

4. Информация о содержимом хранилищ (фото, видео).

5. Информация о здании центрального офиса».

Куда я попал, а? Судя по этому перечню, люди Камала – заурядная банда грабителей, собравшихся «на дело». Или эта поездка лишь очередная проверка моей профпригодности?

Щелкаю клавишами, сканирую эфир. В Лондоне с беспроводным доступом хорошо, где бы мы ни ехали, всегда доступны несколько сетей. Но бесконечный роуминг в движении будет мне только мешать, и я поднимаю голову:

– Нужно остановиться ненадолго, где будет удобно. И постоять минут двадцать.

Водитель, не оборачиваясь, кивает и прижимается к обочине. Гляжу в окошко на уличный указатель. Элизабет-стрит. В ближайшем окружении восемь беспроводных сетей. Одна из сетей – гостиница «Lord Milner», и я выбираю ее для проникновения. Сети гостиниц – словно проходной двор, кого там только нет. Поди, проверь, потом, кто из постояльцев напакостил с ноутбуком…

Подключение к сети «Lord Milner» занимает три минуты. Получаю адрес и просматриваю данные в Интернете по истории «Кингстон Роял Банка».

Изначально банк назывался скромнее. Всего лишь «Кингстон Банк». Основан в тысяча восемьсот шестьдесят первом году полковником королевской кавалерии сэром Гарольдом Кингстоном Третьим на средства, привезенные из Индийских и Китайских военных кампаний шестидесятых годов девятнадцатого века. Финансистом, по-видимому, старый рубака был никудышным, и, вследствие ударов экономического кризиса тысяча восемьсот шестьдесят шестого и финансовой депрессии, продолжавшейся до тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, банк потерял все, что бравый кавалерист наворовал в Индии и Китае. Банк долгое время дрейфовал на грани банкротства. Сэр Гарольд сбежал от кредитных тяжб на очередную войну Британской империи в Афганистан, где, видимо, и пытался поправить материальное положение. На этом поприще он и надорвался – старого вояку подстрелили при штурме Кабула, и он тихо скончался в полевом лазарете в возрасте пятидесяти девяти лет. Его единственный сын, сэр Гарольд Кингстон Четвертый (похоже у семейства напрочь отсутствовало вдохновение при выборе имен), продал «Кингстон Банк» некоему Колину Уилларду, двоюродному дяде со стороны матери, и свалил за океан покорять Америку. Там его след теряется. Колин Уиллард повел дела более успешно, чем его воинственный родственник, и к началу Англо-бурской войны детище сэра Гарольда упоминается в пятерке крупнейших банков империи. Именно в это время он приобретает приставку «Роял» (неизвестно по какой причине) и выполняет несколько успешных финансовых операций с империей по обеспечению воюющих британских солдат обмундированием. «Кингстон Роял Банк» крепнет и пухнет до самой Первой мировой войны, когда, по причинам явно политического характера, терпит один их крупнейших в своей истории крахов. Поднявшись с колен благодаря самоотверженным действиям Арчибальда Уилларда, племянника усопшего Колина Уилларда, Банк ни шатко ни валко продолжает существование до Второй мировой войны, когда удар ему наносят уже бомбардировщики Германии и «оружие возмездия» ракеты «Фау-2» – здание разрушено, ценные бумаги спасти из пожара не удается. Здание банка на площади Ландинг Бэнк восстановлено только в 1946 году, и десять лет «Кингстон Роял Банк» плелся в хвосте чарта финансовых учреждений Британии. В пятидесятые годы начинается стремительный подъем. Банк вновь в десятке лучших. Предлагает желающим все виды долговой западни – от наличных на сиюминутные цели до тридцатилетней ипотечной кабалы. В Третьей мировой «Кингстон Роял Банк» не потерял ни цента. Напротив, по инициативе акционеров, банк вошел в состав Банка Революционного Совета для финансирования военных действий армии Саддама. В числе его владельцев значится младший сын Саддама, Кусей, глава тайной полиции Объединенных Имаматов. А значит – банку жить и процветать в веках.

Историю становления копирую в отдельный текстовый файл. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Проекты здания центрального офиса заимствую в Архитектурной палате. Система безопасности данного учреждения, казалось, не предполагала существования хакеров и открылась на первый стук. Так как банк был полностью разрушен при бомбежке Второй мировой, проекты довоенной эпохи меня не интересуют, просматриваю все что моложе. С момента восстановления в тысяча девятьсот сорок шестом году здание дважды реконструировалось, но последние изменения, произошедшие с центральным офисом «Кингстон Роял Банка», оказались в духе асов люфтваффе – здание было снесено подчистую и на том же месте построено заново с применением высоких технологий и современных материалов. Расширены подземные хранилища, парковка перенесена внутрь цокольного этажа, пентхаус выполнен в виде прозрачной площадки из стекла, для отдыха и проведения увеселительных мероприятий сотрудников банка сооружена крытая веранда. Это меня особо позабавило. Видимо, счастливые лица подвыпивших на корпоративной вечеринке сотрудников банка, увиденные прохожими, по задумке заказчиков строительства должны привлекать новых клиентов.

В той же Архитектурной палате я копирую данные о системе вентиляции и пожарном обеспечении. На поиск проекта безопасности приходится потратить двадцать пять минут, и все же, кроме упоминания о том, что систему разрабатывала и выполняла компания «Юнайдет Бритиш Секурити», иной информации обнаружить не удается.

Откладываю поиски описания системы безопасности. Вынимаю из пачки сигарету.

– Нам нужно переехать куда-нибудь, – командую водителю и обрываю соединение с Интернетом.

Сеть гостиницы «Lord Milner» свое отработала. Оставаться в ней – лишний повод спровоцировать администратора на проверку странной активности. А нам это не нужно.

Водитель неспешно трогается, тот же маневр производит «Passat» в зеркале заднего вида. Не зря они выбрали именно эту модель. На улицах британской столицы подобных хватает с лихвой. Автомобиль спокойной семейной жизни, среднего достатка и умеренных амбиций.

«Passat» мягко катит по улице Святого Георгия и сворачивает на набережную. Вид тяжелой, качающейся в каменных тисках реки нагоняет тоску, и я прошу свернуть в жилые кварталы. Водитель выворачивает руль, паркуется перед решеткой ворот тихого дворика. В доступности три беспроводные сети. С отличным качеством сигнала одна, под наименованием «Kill’em all»[2]. Видимо, мы припарковались под самым окном владельца сети. Ломаю пароль, и на поверку «Kill’em all» оказывается домашним зверинцем из нескольких серверов и маршрутизаторов местного крутого хакера. Вижу активность внутри сети и не могу удержаться от соблазна – включаю его web-камеру. Перед матрицей широкоэкранных мониторов сидит парень лет двадцати, увешанный пирсингом, будто в него стреляли из дробовика, агрессивно бритый наголо и, кажется, совершенно пьяный. По экранам скачут персонажи последней ролевой аркады. Мальчик играется. Не будем ему мешать.

Из его сети провожу разведывательную атаку на сеть «Кингстон Роял Банка». Без особого труда попадаю внутрь. И здесь, уже внутри доступного Интернету сегмента, меня ждет разочарование.

У «Кингстон Роял Банка» нет сети. Как таковой. Сервер с web-страницей. Граничный маршрутизатор, он же файервол. Шесть компьютеров.

Больше ничего. Ничегошеньки. Ни базы данных. Ни системы безопасности. Словно это заурядная адвокатская контора, где в ожидании клиентов начинающие юристы режутся в пасьянс дни напролет.

Закрываю ноутбук. Смотрю в водяные разводы на стекле автомобиля. Времена гроссбухов, куда пером записывали приход-расход и проценты клиента, да и арифмометров и калькуляторов на столах финансистов давно канули в Лету. У банка должны быть мощные вычислительные ресурсы, без сети ему никуда. И то, что у меня не вышло достучаться к этим ресурсам из припаркованного на лондонской улице автомобиля, не означает, что сети действительно нет. Они всего лишь изолированы от Интернета. Живут своей жизнью в пределах стен «Кингстон Роял Банка».

Создатели системы информационной безопасности этого финансового учреждения не собирались ломать себе голову, как защититься от вторжения из Интернета. Они просто не оставили двери.

И это означает только одно – я совершенно бесполезен для Камала и «Красных скорпионов».

13

– Как это – нет?

Голос Камала безразличен, и его необычная отстраненность заставляет меня нервничать. Вспоминать некстати пистолет в его руке на тестировании и бегущие секунды таймера.

– Таков один из подходов к построению сети, – стараюсь говорить доходчиво. – Когда у основного бизнеса нет соединения с внешним миром. Нельзя сломать то, чего нет, понимаешь? У серверов «Кингстон Роял Банка» нет подключения к Интернету. Потому хакеры им не страшны.

– Как же они работают с клиентами? – резонно интересуется он. – Если, например, вкладчик захочет узнать состояние счета? Не ехать же ему в банк?

– По телефону. Или SMS. Или электронной почтой. В банке сидят девочки. Перед каждой на столе два компьютера. У одного компьютера провод подключен к Интернету. У второго – к внутренней базе данных. Клиент называет девочке свой личный код. По его запросу она проверяет базу данных через второй компьютер. И пишет ответ в первый. Вот и все.

– Каменный век, – заключает Камал.

– В чем-то такой подход имеет право на жизнь.

– В чем же?

– В нашем случае, например, – вынужден признать я.

Он кивает. Сбивает с лацкана пиджака несуществующую пылинку:

– Что ты сможешь сделать?

– Если получу физический доступ к сети – все, – я ждал этого вопроса и боялся, что Камал не задаст его.

– Физический доступ? Что ты имеешь в виду?

– К любому компьютеру, устройству или проводу внутренней сети. Подключиться вручную.

– Предлагаешь совершить проникновение со взломом, чтобы проверить базу данных? – безразлично проговаривает Камал.

– Необязательно, – я обязан его убедить, иначе он откажется от меня, и дальше «Скорпионы» будут действовать без моего участия. – Вполне вероятно, что достаточно просто попасть внутрь здания. Мы могли бы посетить банк как обычные клиенты. Я заработал вчера тысячу фунтов, – извлекаю из кармана переданную мне Камалом для компенсации десяти минут страха пачку банкнот. – Кажется, было бы неплохо положить наличные в собственную сейфовую ячейку. Жаль терять деньги просто так. Сейчас очень сложная криминальная обстановка в городе.

Он смотрит сквозь меня. Молчит.

– Не всегда можно сделать все, – говорю с нажимом. – Но всегда следует это делать.

Он поднимается молча и идет к двери. Когда я в отчаянии уже готов закричать, только бы остановить его, он оборачивается в дверях:

– У тебя один день. Завтра вечером у меня должны быть все данные по этому объекту.

14

Прогуливаюсь по Кингстон Роуд, выхожу на площадь Ландинг Бэнк. Останавливаюсь на углу, разглядывая из-под кромки зонта здание «Кингстон Роял Банка», выступающее на площадь острым углом, словно корабль, странным образом забетонированный посреди города. Странная форма здания мне известна по проекту – сверху оно напоминает кусок надкушенной сырной головки или полумесяц, с вытянутой, чуть закругленной внешней стороной и заостренными краями с севера и с юга. В нем всего пять этажей – серый, облицованный мрамором цокольный этаж, три уровня окон бледно-желтой стены выше и стеклянная теплица пентхауса с узким балконом и металлическими перилами по периметру. Довольно скучное здание. Несмотря на относительную новизну постройки, от него тянет древней сыростью закладных векселей и гроссбухов. В окружении помпезных особняков позапрошлого века банк выглядит нелепо, словно детский чепчик на голове старухи.

Планировку помещений я помню наизусть. Рога полумесяца носят названия северного и южного крыла и в острых гранях – лестницы для перемещения персонала по служебной надобности. Шахта лифта и вентиляционный желоб пронзают здание в центре. Там же, перед лифтом, обширный холл парадного входа, где, уточнив нахождение нужного отдела банка у стойки распорядителя, посетители могут попасть в любое крыло или операционный зал на первом этаже. Кроме операционного зала, где принимаются мелкие клиенты, производятся расчеты и составляются договора, на первом этаже в северном крыле размещается парковка для автомобилей сотрудников банка и VIP-клиентов, куда можно попасть только по лестнице. Второй и третий этажи порезаны кабинетами персонала банка, конференц-залами и комнатами для переговоров. Выше кабинеты менеджеров – в центральном офисе «Кингстон Роял Банка» таковых достаточно, чтобы занять целый этаж. Пентхаус с небольшими переговорными предназначен для непринужденных встреч и общения, а также приема пищи сотрудниками в общем зале корпоративного кафе.

Здание, наполненное аккуратными исполнительными людьми со своим производственным этикетом и карьерными амбициями, безлико одетыми в соответствии с установленным дресс-кодом. Здание, оживающее по ежедневному расписанию приема посетителей и без сожаления покидаемое в конце рабочего дня. Внутри него так же мечтают об отпуске, повышении, считают зарплаты, как и в любом другом душном офисе мира. Совершенно заурядное и ничем не примечательное здание.

Если бы им не интересовался Камал. И если бы оно не было моей целью.

Неспешно пересекаю площадь. На мраморных ступенях под прозрачным козырьком входа отряхиваю мокрый зонт. И сквозь распахнувшиеся автоматически двери вхожу на зеленую ковровую дорожку, в теплый кондиционированный воздух «Кингстон Роял Банка».

Пахнет нежилым помещением, искусственными цветами и новой мебелью. Когда я подхожу к стойке распорядителя, к этой обычной офисной смеси запахов добавляется тонкий аромат лаванды, духов приветливо улыбающейся навстречу мне женщины-администратора:

– Добрый день. Чем я могу вам помочь? – произносит она, наверное, в сотый раз за сегодняшний день.

– Здравствуйте, – улыбаюсь в ответ.

Все же улыбка – самая заразительная гримаса. Карнеги знал свое дело, когда рекомендовал скалиться каждому встречному. С тех пор лицемерие шагает по планете инфекционным заболеванием.

– Подскажите, пожалуйста, – продолжаю растянутыми губами, – мне хотелось бы арендовать сейфовую ячейку. К кому мне обратиться?

– Вам необходимо пройти в операционный зал в сектор «Си», – она грациозно машет рукой в нужном мне направлении. – Наши лучшие менеджеры будут рады помочь вам.

– Благодарю вас, – киваю в ответ.

Я всего три недели на свободе в Западном мире, но понял очевидное – вранье шагает здесь рука об руку с лицемерием. С тех пор как капиталисты изобрели рекламу, на прилавках не осталось тухлых овощей; исчезли высокие цены, в крайнем случае, они признаются «разумными»; в банках все менеджеры – лучшие и только и ждут возможности помочь незнакомцу арендовать ячейку.

В секторе «Си» операционного зала два столика. За одним на стуле грузный джентльмен отрывисто отвечает на вопросы молодого менеджера, заполняющего на компьютере необходимые бумаги. За вторым одинокая молодая особа с вежливым выражением лица, в белой блузке и темной юбке предписанного дресс-кода в ожидании посетителей. Видимо, она и есть тот самый «лучший», кто будет рад помочь в выборе «лучшей» ячейки.

Мне необходимо немного осмотреться, поэтому я останавливаюсь за пожилым джентльменом, словно в ожидании своей очереди. Под полой куртки заглядываю в дисплей карманного компьютера. Синий флажок сигнала беспроводной сети меня весьма радует.

– Могу я вам помочь? – вытягивает в мою сторону шею особа за свободным столиком.

Перед ней открытый ноутбук. Провод подключения к сети отсутствует.

То, что нужно.

– О, простите! – делаю вид, словно только ее заметил. – Вы свободны?

– Да, конечно, присаживайтесь, – дежурно улыбается она мне.

Опускаюсь на стульчик. У нее тяжелое квадратное лицо, блеклые невыразительные глаза и будто каменный, обширный бюст под белой тканью. Ей лет двадцать пять. Улыбка, пока я откровенно рассматриваю девушку, из дежурной немного смягчается. Видимо, в личной жизни она так же одинока, как и на рабочем месте.

– Прекрасно, – немного флирта этой девушке не помешает. – Вы свободны. И вы в секторе «Си».

– Похоже на то, – она иронично поджимает губы, косится театрально на карточку, прикрепленную на каменном бюсте, где указано «Памела Андерсон, старший менеджер. Сектор «Си». – И судя по всему, это действительно так.

– О! – несомненно, ей понравится, если я замечу ее карьерные успехи. – Вы такая юная, и уже старший менеджер!

– И это, кажется, верно, – она определенно довольна мной.

Восхищенно щелкаю языком:

– Мне просто очень повезло, что я попал именно к вам, Пэм. Можно вас так называть?

И невзначай достаю наладонник, опускаю на стол рядом с ее ноутбуком так, чтобы она не видела экран. Включаю пальцем сканирование сети.

– Как вам будет удобно, – и глазки у нее светятся. – Чем я могу быть вам полезна?

Видимо, патологически одинокая особа. Как бы не случилось проблем с моим флиртом…

– Пэм, я хотел бы арендовать сейфовую ячейку, – добавляю в голос сухости. – У меня есть небольшие средства, которые хотелось бы сохранить. Я иностранец, а в наши времена, знаете ведь, много странностей происходит. И неприятных странностей. Этот мир перестал быть надежным, – доверительно гляжу ей в глаза. – А у вашего банка безупречная репутация.

– Вы совершенно верно рассудили, – ее лицо неуловимо приобретает официальность, и хотя она все еще улыбается мне, в глазах – деловая активность.

Неожиданно ловлю себя на мысли – в этом разница между нами. Между советскими людьми и капиталистами. Мы не умеем улыбаться неискренне.

– В нашем банке всегда с уважением относятся к своим клиентам, – продолжает Памела. – Какую ячейку вы хотели бы арендовать? У нас есть несколько на выбор. В зависимости от размеров.

– Так как средства у меня небольшие, то и ячейку тоже небольшую, – шучу.

Мне нужно, чтобы она скорее обратилась к базе данных, чтобы перехватить пароль.

– Самые скромные по размерам ячейки С-1. Для хранения ценных бумаг, кредитных билетов, банкнот или драгоценностей. Имеются и другие размеры, если вас это заинтересует, – подвигает ко мне буклет с изображениями железных коробок, – посмотрите, пожалуйста.

– С-1 именно то, что мне и нужно, – хочется скорее перейти к делу.

– Предъявите, пожалуйста, документ, удостоверяющий вашу личность, – говорит она, как бы извиняясь.

– Конечно-конечно, – протягиваю ей удостоверение лица без гражданства.

Она морщится едва заметно:

– Александер… Бжы-жы… Бжызецки? – читает, смотрит настороженно на меня, корректно ли произнесла мое имя и фамилию.

– Это я, – киваю. – Можно просто – Алекс.

Памела, наконец, ловит ладонью мышку ноутбука. Я краем глаза кошусь на дисплей наладонника.

– Алекс, – она опускает непривычное окончание, щелкает по клавишам. – Бжи-зе-цки.

– Бжызецкий. Через «ы», – поправляю.

– Бжы-зецки, – послушно повторяет.

– Ага, – поддакиваю.

Есть пароль. Открываю движением пальца по экрану карманного компьютера программу-взломщик.

– Ячейка С-1, – уточняет Памела.

– Ага, – киваю, едва понимаю, что она говорит – по экранчику наладонника летят комбинации символов.

– На какой срок?

– Что? – система безопасности здания отказала мне в доступе, и вопроса я не услышал.

– На какой срок вы хотите арендовать ячейку?

– Извините, задумался, – пальцем поправляю исходные данные и вновь отправляю запрос. – А какой у меня выбор?

– Месяц, полгода, год.

– На месяц, если можно.

– Стоимость услуги за месяц аренды – восемь динаров, – говорит она, смотрит вопросительно.

Есть доступ к системе безопасности. Наладонник разбрасывает на экранчике квадратики камер видеонаблюдения.

– Прекрасно, – я улыбаюсь самому себе.

Памела трещит клавишами. Скачиваю план размещения систем безопасности здания и записываю картинку с каждой камеры.

– Залоговая стоимость ключа – два динара, – предупреждает Памела.

– Замечательно!

О системе безопасности мне теперь известно практически все. Пора вскрывать базу данных по вкладчикам. Использую пароль Памелы. Отказ. Возможно, даже старшим менеджерам сектора «Си» запрещен туда доступ.

Поднимаю голову и задумчиво гляжу сквозь девушку. Она, хотя смотрит в дисплей ноутбука, смущается, так как взгляд мой туманный пронизывает среднюю пуговку ее блузки:

– Через пару минут все будет готово, – и щелчки по клавишам ускоряются.

– Не торопитесь, Пэм, – говорю отсутствующе. – У меня уйма времени…

Запускаю сканирование. Бесцеремонно ставлю локоть на стол Памелы, подвигаю к себе наладонник – я должен полностью сосредоточиться. Необходим точный пароль. Взлом потребует времени, которого у меня нет.

– Я заполнила необходимые формы, – где-то далеко бубнит Памела. – Давайте уточним, – читает по буквам. – Александер. Бжызецки. Удостоверение номер шестьсот сорок два ноль два, серия триста тридцать восемь. Ячейка С-1. На один месяц. Верно?

– Верно, – отзываюсь эхом.

В пролетающих пакетах видны длинные цифровые коды и имена. Возможно, то, что требуется.

– Сейчас мы распечатаем необходимые документы для оплаты, – успокаивает меня мисс старший менеджер сектора «Си».

Останавливаю перехват трафика. Копирую параметры. Проверка. Есть доступ.

– Все готово, – Памела протягивает мне два распечатанных листа. – Ваша подпись, – показывает мне пустую графу.

Прежде чем поставить свою роспись, медленно со вкусом читаю договор, переспрашиваю почти каждую букву – в это время сливаются данные о вкладах. Памела, судя по раскрасневшемуся лицу, уже не в восторге от перспективы пофлиртовать со мной ввиду моего полного кретинизма – я забываю ответы, переспрашиваю и откровенно торможу процесс. У нашего столика собирается небольшая очередь и просто желающие полюбоваться на непонятливого клиента.

Наконец база слита. Бумаги подписаны.

– Сейчас вас проводят в хранилище, где вы сможете воспользоваться вашей ячейкой после оплаты, – с видимым облегчением Памела прячет бланки в папку.

Около уже топчется молодой человек с табличкой на белой рубашке: «Том Хадсон. Помощник менеджера. Сектор «Си». Снимаю со стола наладонник и опускаю во внутренний карман куртки:

– Спасибо, Памела. Вы мне очень-очень-очень помогли, – говорю искренне.

Она отводит глаза и спешит отделаться от меня стандартной фразой:

– Спасибо, надеюсь, обслуживание в нашем банке показалось вам достаточно приятным.

– Вне всяких сомнений, – глупо было бы не согласиться.

Вслед за флегматичным молодым человеком с короткой стрижкой бойскаута, прохожу на кассу, оплачиваю надлежащие десять фунтов за пользование ячейкой и опускаюсь на лифте в подвал. Том провожает меня в зал, где стены состоят из металлических шкафов с узкими дверцами, напоминающими почтовые ящики в московских подъездах. Передает мне ключ от моей ячейки и указывает на небольшую комнатку, где посетители могут, не опасаясь наблюдения, потрошить свои мини-сейфы и любоваться спрятанными в них от человечества драгоценностями.

Закрываю за собой дверь кабинки. Пустой зев металлического ящика ждет моей тысячи. Покачиваю тонкой пачкой банкнот в ладони и возвращаю деньги в карман. Щелчком захлопываю дверцу сейфа. Вряд ли я вернусь за своими деньгами. А потому – незачем терять приличную сумму. Я уплатил «Кингстон Роял Банку» десять динаров. Будем считать, что за взлом информационной безопасности банка я рассчитался.

15

Лежу на диване в гостиничном номере и смотрю в потолок. Серый лондонский день медленно переходит в серую ночь. Мне лень шевелиться и ни к чему зажигать свет. Мысли замерли. Мне нужно принять решение. Именно сейчас. Пока все не зашло слишком далеко.

Эх, был бы сейчас Каинов неподалеку. Чтобы можно было позвонить и спросить…

Слитую информацию я передал через час после выхода из главного входа «Кингстон Роял Банка» на флеш-карте водителю синего «Passat», с которым вчера катался по Лондону, собирая данные о банке. С тех пор «Скорпионы» меня не беспокоили. И несколько часов вынужденного безделья я поневоле потратил на обдумывание сложившейся ситуации.

Кажется, я поставил не на ту лошадь, как говорят англичане. Последние события шли вразрез с любой информацией, известной мне о таинственной организации непримиримого Базу Фариса. По указаниям руководства я внедрился в «Honey Mill Inc.». Пэррис, один из управляющих организации, пусть и марионетка в чужих руках, все же вывел меня на ключи к ракетным комплексам. И его неожиданное предложение перейти к наемникам показалось мне тогда шансом попасть к его хозяевам, заказавшим получения ключей. Тестирование под стволом пистолета укрепило меня в уверенности, что я попал по адресу, что нужен высококвалифицированный хакер с устойчивой психикой, способный за несколько минут принять верное решение, а главное – способный за вознаграждение рискнуть жизнью. Однако задание собрать информацию о банке в центре Лондона выглядит только подготовкой к ограблению. Иначе, зачем фотографии хранилищ? И поэтажный план здания? Возможности системы безопасности. Система жизнеобеспечения здания. Вооружение и состав охраны.

Возможно, Камал действует по приказу Фариса и данные о банке нужны еще кому-то, третьему лицу, о котором мне пока ничего не известно. И все же люди Камала, кого я видел, показались мне профессионалами-наемниками. А для них главное – деньги. И ограбление кажется единственным логичным объяснением сбора информации о банке.

Неужели Пэррис все же сдал меня банде грабителей? Свободным стрелкам? И аналитики в КГБ не смогли вычислить его до конца? Понять, что кадровый менеджер «Красных скорпионов» может подрабатывать на сторону? И, значит, приняв его предложение, я совершил трагическую ошибку – в «Honey Mill» мне уже не вернуться, а оставаться с Камалом означает связать себя с бандитами и никогда уже не приблизиться к ракетным комплексам? Ключи к пропавшим ракетам я получил, работая в «Honey Mill». Эту работу, несомненно, заказали «Скорпионы». Получили свои ключи. И необходимость в хакере для них исчезла. Разовая работа. И Пэррис, который перестал получать за меня деньги, как настоящий бизнесмен, попросту продал меня грабителям.

Если так, лучше уйти сейчас, пока я не влип окончательно. Пользы Родине я уже не принесу. Кажется, я сделал все, что мог. В конце концов, я не профессионал и мою ошибку можно понять. Без связи и доброго совета… Эхх…

Теперь уже ничего не изменить. Осталось только протянуть руку к телефону и заказать пиццу с анчоусами. Пока Камал временно забыл обо мне, анализируя информацию, полученную в банке, у меня есть немного времени, чтобы скрыться, затерять следы. А потом я позвоню Корвету для выхода из игры. И увижусь с ней последний раз.

И все же до боли в груди жаль, что я ничем не помог товарищу Сталину. Не помог своей стране, задыхающейся в кольце врагов. Может, мне вернуться к Пэррису? Сказать, Саймон, мол, извини, не понравились мне коллеги на новом месте, суровые уж больно. Не мог бы ты взять меня обратно? А что… неплохой вариант. Неужели он не поймет? Может быть, у него будет еще один заказ от «Скорпионов» и мне удастся подойти к ним ближе.

Падаю с грохотом на диван. Смотрю в потолок. Я в тупике. Впору биться головой о стену и выть беспомощно, словно брошенный щенок.

А где-то далеко в Москве сейчас сидит полковник Каинов. Наверное, пишет какие-то бумаги. Или пьет кофе и смотрит в окно на Башню Вождя. Между нами тысячи километров чужой земли. Чувствует ли он? Понимает ли? Ах как жаль, что нет на свете телепатии…

«Товарищ полко-о-овник, заберите меня отсю-уда-а-а»…

Нащупываю в темноте пластик карманного компьютера, поднимаю над головой. Камал пойдет грабить банк. Великий и ужасный Камал, специалист слежки и прикрытия. Способный выстрелить в лоб пришедшему на тест незнакомцу и выйти из здания, чтобы никогда не вспомнить о нем. Не похож он на грабителя. Я не видел в своей жизни ни одного, только в кино про милицию, где все до единого грабители были опустившимися дегенератами, вечно небритыми и пьяными. Камал не такой. У него есть внутренний стержень. Не станет он искать материального удовлетворения. Он – выше. Деньги ему не нужны. А если и нужны, то не для достатка. В чем-то он похож на нашего, на советского человека, человека борьбы за будущее, за победу коммунизма.

А значит, в банке он ищет что-то особенное.

Открываю файлы украденной в банке информации.

Система безопасности? Сама по себе неинтересна. Ни унести, ни потрогать. Это – средство проникновения, не больше.

База данных клиентов? Возможно, ему необходимы данные об определенном счете. Или перевести деньги со счета на счет. Однако для этого не нужно грабить банк. Однажды вскрыв систему банковских расчетов, в следующее свое посещение я смогу сделать с ней все, что ему будет необходимо.

Наличность или ценности в хранилищах? Возможно. В этом случае действительно потребуется налет. Много с собой не унести. Впрочем, много не значит – крупногабаритное или тяжелое. Ему может быть известно, что некто в сейфовой ячейке хранит фамильные драгоценности, общей стоимостью в несколько малых африканских государств. Поэтому в разговоре со мной он акцентировал внимание на необходимости снять изображения камер, находящихся в хранилищах.

И в то же время – зачем ему фото хранилищ? Что там такого?

Открываю изображения подвальных помещений, снятые камерами видеонаблюдения.

Хранилище номер один. Стеллажи с аккуратными штабелями слитков. Золото. Не так много. Около пятидесяти крупных, килограммовых. Мелких – чуть больше. Наверняка не весь запас банка. Где-то есть еще, золото в смутные времена, особенно в период войны, товар ходовой.

Хранилище номер два. Узкие дверцы сейфовых ячеек. Кажется, именно здесь я был вместе с помощником менеджера.

Хранилище номер три. Пусто.

Номер четыре. Ячейки пошире, видимо, стандарта С-2 из буклета, показанного мне старшим менеджером сектора «Си».

Пятое хранилище. Вновь ячейки, кажется, габаритами не больше предыдущих.

Шестое хранилище. Штабель из продолговатых ящиков, укрытых полиэтиленом. Видимо, основной запас золота. В первом хранилище – для торговли в розницу. А здесь, в шестом, оно в упаковке спит под досками ящиков до поры. Сколько же в одном умещается…

Увеличиваю картинку, чтобы посмотреть маркировку ящика. Под плотной полиэтиленовой пленкой с трудом читаются три буквы: «ВСС». Дальше, кажется, тире. И единица. «ВСС-1» и что-то еще, не видно, в этом месте полиэтилен неплотно прилегает к ящику.

Вспоминаю, нахмурившись, где я слышал что-то подобное… ведь слышал… только вот где… и при каких обстоятельствах…

И мгновение узнавания выступает на лбу холодными каплями пота.

16

Поворачиваю за угол и выхожу на стоянку Хайд-Парк-Гейт. Шестнадцать пятьдесят. Красного «Ягуара» среди автомобилей нет. Прохожу, не останавливаясь, мимо скучающих патрульных оккупационных войск – они идут, покачиваясь, позвякивая подковками ботинок о булыжную мостовую, переговариваются вполголоса о своем.

Сворачиваю на узкую улочку, не оглядываясь, ускоряя шаг, словно тороплюсь. Сворачиваю за угол и останавливаюсь резко. Разворачиваюсь в обратном направлении. На улочке безлюдно, и если бы кто-то торопился, стараясь нагнать меня, уже выскочил бы прямо на меня.

Поднимаю к глазам часы. Шестнадцать пятьдесят шесть. Еще поворот, и я окажусь на той же стоянке через пять минут. Неспешно иду к Хайд-Парк Гейт. По дороге мне встречается большой мусорный автомобиль, урчащий на холостых оборотах в ожидании водителя, и я толкаю в приоткрытый кузов свой зонт. Если кто заметил меня по этой детали – надеюсь, теперь потеряет.

Я выполнил задание. Нашел, где находятся пропавшие ракетные комплексы. Через несколько минут я передам эту информацию Корвету, и нейтрализацией угрозы займутся крутые ребята из СМЕРШа. Те самые, что взорвали лабораторию. Уверен, им нетрудно будет подорвать и здание в центре Лондона. На фотографии, которую я подготовил для передачи, виден логотип «Кингстон Роял Банка» на стене и штабель из двадцати пяти чемоданов с маркировкой «ВСС-18». Этого будет достаточно, чтобы понять все без слов.

Я отключил телефон и не отвечаю на звонки Камала. С семи утра я на ногах, вещи оставил в гостинице, будто вышел на минуту, и с тех пор кружу по городу, останавливаясь иногда в небольших ресторанчиках, чтобы отдохнуть и хлебнуть чашечку горячего кофе для бодрости. А бодрость мне нужна. Ноги гудят от непривычно долгой ходьбы, и начинает ломить спину – все же я кабинетный работник и просиживаю за компьютером десять часов в день, поднимаясь только, чтобы налить себе чаю. Когда все закончится, обязательно займусь спортом. Скорее всего, займусь. Я обещал себе это не раз. Как и бросить курить.

Сворачиваю из узкой улочки на заполненную автомобилями Хайд-Парк-Гейт. На часах шестнадцать пятьдесят девять. Шаги непроизвольно замедляются. Где-то впереди, всего в сотне метров, на парковке за углом меня ждет в красном «Ягуаре» самая прекрасная девушка мира. Ее волосы безупречно уложены, но упрямая тонкая прядь, наверное, как всегда, щекочет ей ушко. Изящные пальцы лежат терпеливо на рулевом колесе автомобиля. И в салоне автомобиля тот же умопомрачительный, тонкий, изысканный аромат ее духов. Она ждет Чингиза, назначившего ей встречу вчера ночью коротким звонком на автоответчик. Нескладного агента-неумеху, сошедшего с ума от ее красоты.

Нужно будет сказать ей… Что-то нужно будет сказать. Это наша последняя встреча. Она вновь исчезнет из моей жизни всего через несколько минут. И больше мы не встретимся. Может быть, мне еще раз выпадет шанс невзначай увидеть ее издалека. Но поговорить с ней я уже не смогу. Никогда. До скончания времен. Странно, что мы встретились здесь. Со мной произошло за последние пару месяцев множество удивительных событий, но самой изумительной все же была двухминутная встреча под барабанящим лондонским дождем на парковке вокзала Ватерлоо. И у меня осталось только две минуты. Здесь и сейчас. Две минуты счастья находиться с ней рядом.

Впрочем, может статься, она лично займется подготовкой моей переброски домой, в СССР. И увезет меня сейчас со стоянки на своей красивой красной машине куда глаза глядят. И у меня будет еще уйма времени, чтобы поговорить с ней и все-все рассказать.

Останавливаюсь. До поворота на парковку осталось десять шагов. Часы показывают три минуты шестого. Она уже должна быть там. Она наверняка уже там. В голове туман, и сердце прыгает не в такт, как ему хочется – то зачастит, то замрет. Что же ей сказать… Я должен что-то сказать, иначе мне придется жалеть об этом каждую оставшуюся мне на земле секунду.

«Я видел тебя в Москве случайно, ты мне понравилась».

Неплохо, кажется. К подобному началу просится пионерское продолжение: «Давай дружить».

Может так: «С тех пор как я тебя увидел, я все время думаю о тебе».

Банально. И глупо. И нечестно. Иногда я все же о ней не думал. Когда ломал сеть Верховного Совета Революционного Командования под прицелом Камала, например. И ей эта фраза покажется пресной, словно эпизод второсортного фильма с плохими актерами, изображающими любовь.

Она живет своей жизнью. Она – офицер СМЕРШа. У нее шикарные ноги, дорогие автомобили и удивительная двойная жизнь, полная лжи и импровизации. Я для нее – одна из мелькающих в потоке событий встреч. От семнадцати до семнадцати пятнадцати в условленном месте по телефонному запросу. Пара кодовых фраз. Расставание без прощания. Встал и ушел, словно стерся из памяти. Источник информации. Или не намного больше. В какой-то мере – коллега, работающий нелегально в той же стране, что и она. И опасности у нас схожие. Значит, и сочувствие есть. Понимание.

Даже если так, представить только – коллега по опасной работе на второй деловой встрече садится в автомобиль и начинает, сладенько улыбаясь, говорить о любви. Бред. Она меня пошлет. В крайнем случае, выслушает вежливо и пошлет. В самом крайнем случае – и выслушает вежливо и пошлет вежливо. Но путь у меня один.

Минутная стрелка, дрогнув, ложится точно на двенадцать. Пора.

Подхожу к углу здания. Красный «Ягуар» припаркован в сорока метрах за широким внедорожником. Я вижу ее профиль, и понимаю вдруг, что признаний таких она слышала немало, и смешных и грубых, и… будь что будет. Посмеется. Повеселится. Пошлет. Пусть! Подумаешь. Не слышал я никогда, что ли, куда и зачем нужно ходить? Чего бояться-то?

У меня еще восемь минут. Я расскажу ей о прекрасной фее в окне на апрельском бульваре. О трех грациях, завидовавших выходящей из подъезда девушке. О снах в тревожных сполохах салюта, отражавшихся в распахнутых глазах. О том, что всегда буду ранен ее присутствием на земле и ослеплен ее совершенством.

И делаю шаг вперед.

– Алекс!

Поворачиваю голову. У противоположной стороны Хайд-Парк-Гейт стоит Камал в коричневой кожаной куртке рядом с синим «Passat».

– Алекс! – повторяет он. – Садись в машину.

17

Силой растягиваю губы в улыбке. Между нами метров двадцать, и, к счастью, он вряд ли увидит выражение моих глаз. Если я побегу, он все поймет. Может быть, он уже все понял и ждет меня, только чтобы вывезти за город и без свидетелей пристрелить в лесу.

Камал что-то говорит коротко, я не слышу из-за треска пролетающего мотоцикла, но вижу, как он открывает для меня приглашающим жестом заднюю дверцу автомобиля. За моей спиной, всего в сорока шагах сидит девушка, ожидающая Чингиза, несущего важную информацию. И если я не приду, если Камал ждет меня, чтобы убить, она никогда не узнает о том, что случилось. О том, что я чувствую. Никто не узнает, где же находятся дремлющие до поры в металлических чемоданах ракеты с ядом. Просто Чингиз не пришел на встречу. Просто сгнил в сточной канаве. Исчез. Испарился.

Мгновение растягивается в бесконечность, и я вижу, как медленно опускаются веки Камала. Застывают автомобили, летящие по дороге. Останавливаются размытыми пятнами голуби в сером небе, не закончив взмах крыльев. Замирает сердце, и я слушаю тишину внутри, которую никогда не слышал.

Если я побегу к девушке, Камал все поймет. Едва только я обернусь и брошусь со всех ног от него. Если он не уложит меня до того, как я доберусь до красного «Ягуара» и мне удастся прыгнуть к ней в автомобиль – он убьет нас обоих. Если застрелит или ранит меня раньше, через пять-десять шагов – неизвестно, как поведет себя девушка. Надеюсь, она найдет в себе силы пройти мимо и сможет передать, что Чингиз вышел из игры. Но если она хоть как-нибудь себя выдаст – они убьют и ее.

Поднимаю одеревеневшую ногу и опускаю на проезжую часть. Отчаянно визжит клаксоном автомобиль, скрипят тормоза и длинное-длинное мгновение лопается. Я на дороге, передо мной остановившийся «Бентли», испуганные глаза водителя, побледневшее лицо. Вытягиваю предупреждающе руку и бегу стрелой к синему «Passat», стараясь не попасть под колеса, под ревущие сигналы и визг тормозных колодок. Прыгаю в открытую дверь на заднее сиденье головой вперед, Камал мгновенно опускается рядом с водителем, щелкает дверцей:

– Поехали. Быстро!

«Passat» разворачивается, нарушая все возможные правила, и через мгновение уже летит вдоль ограды парка. Лежу на сиденье лицом вниз, мозг лихорадочно просчитывает варианты. Автомобиль заносит на повороте, и я бьюсь макушкой о дверцу. Не встаю, выжидая, пока «Passat» не сделает еще пару поворотов. Поворачиваю голову. Камал смотрит на меня сверху вниз, чуть повернувшись назад. Я поднимаю вверх большой палец, так, чтобы он видел.

– Сворачивай во двор, – командует Камал водителю, поднимает к губам небольшую коробочку рации, – Второй, продолжай, мы выходим.

– Понял, Второй, – хрипит в ответ эфир.

Резкий поворот и остановка. Поднимаю голову. Тихий пустынный дворик. Качаются легким ветерком листья деревьев. В боковом стекле мимо въезда во двор по дороге пролетает такой же синий «Passat», автомобиль Второго, принявшего возможное преследование.

Камал смотрит на меня безразлично.

– Ты не отвечал на мои звонки, – говорит бесцветным голосом.

Судорожно выдыхаю запас легких:

– Хоро-шо, что… вы меня наш-ли… Кажется, за мной следили… я не мог к вам…

– Кажется? – голос его, словно туман – ни тени, ни света.

– Кажется… Точно, следили.

– Почему ты так решил? – он смотрит сквозь меня, словно разговаривает с сиденьем автомобиля.

– Я видел. У меня украли мобильник, в метро, – говорю, сглатывая воздух, и меня бьет легкая нервная дрожь. – Где-то в восемь утра.

До восьми Камал не звонил мне. Я выключил телефон в десять минут девятого, когда окончательно принял решение исчезнуть.

– Хотели снять и наладонник, но я почувствовал руку, вырвался. Повезло, открылась дверь, и я выскочил. Ударил одного из них в пах, и они погнались за мной. Успел выбежать из метро. Там стоял полицейский, и они не подходили. Но и не ушли далеко.

– Сколько их было? – прерывает меня Камал.

– Трое. Все покрепче меня. Молодые. У меня не было шансов, – смотрю ему прямо в глаза.

– Что дальше? – он не отводит взгляд.

– Рядом с полицейским я долго торчать не мог. Он уже и без того начал на меня посматривать…

– Почему ты не подошел к нему и не сказал, что тебя обворовали?

– У меня в кармане наладонник. В нем клиентская база и снимки камер слежения «Кингстон Роял Банка». Если бы мне пришлось пойти в полицию, чтобы заявить на них, неизвестно, что…

– Продолжай, – останавливает он мои путаные объяснения.

– Я пошел по улице, думал, что в толпе не тронут. Когда они начали подбираться ко мне ближе, зашел в магазин, остановился у охранника, спросил, где продают лавандовое мыло… и что-то еще, не помню… побродил по магазину, а когда вернулся к входу, они меня еще ждали, – замолкаю.

Все время смотрю на Камала, чтобы он видел, что мне нечего скрывать.

– Дальше, – приказывает он.

– Я сказал охране, что видел у одного из них пистолет, и когда охрана вышла к ним, чтобы проверить, сбежал через парковку. Пару часов петлял по городу, проверяя, не идут ли они за мной.

– Дальше…

– Сел в кафе где-то на Белгрейв-роад, не помню точно, где…

Я действительно пил там кофе в одиннадцать утра. До тех пор я мотался по дворам, пытаясь обнаружить возможную слежку Камала. После двух чашечек кофе и пары горячих булочек в шоколаде за столиком заведения под названием «У Птички» я расслабился, решил, что теперь опасаться преследования не стоит. И выйти на меня Камал мог только после одиннадцати тридцати, когда я покинул кафе и неспешно шатался по городу, ощущая себя впервые за несколько недель обычным туристом. Даже воображал, как буду когда-нибудь рассказывать детям, как в Третью мировую побывал в Лондоне с опасным заданием КГБ…

– Посидел с полчаса. Мне показалось, что я оторвался от них и пошел бродить…

Нужно говорить только правду – где и во сколько я был. Неизвестно, где им удалось меня перехватить и сколько времени меня ведут.

– Почему не вернулся в гостиницу?

– В телефоне в записной книжке адрес отеля и… мне показалось, что не просто так они хотели забрать карманный компьютер, понимаешь? – чуть нагибаюсь к нему, хочу убедить в своей искренности. – Простые грабители стали бы меня преследовать по всему городу? Зачем? Мобильник уже у них. Карманный компьютер, ну – две сотни динаров. Им нужен был не я. А информация с мобильника и наладонника. Думаю – так.

– И кто же, по-твоему, они?

– Не знаю. Однако в гостиницу я не вернусь. Если я ошибаюсь и они просто обиделись на меня за удар в метро – полбеды. Если нет, то лучше не ходить. Может быть, это служба безопасности банка. Увидели вчера, что слили базу, восстановили последовательность событий. Я пользовался паролем менеджера, которая меня обслуживала для первичного проникновения. Эксперту в этом случае разобраться не составит труда. У них есть данные моего удостоверения, а значит, и место проживания известно. Решили не поднимать шум и инсценировали ограбление. В метро в давке это сделать проще всего.

– Тебе не кажется, что это похоже на паранойю? – говорит он жестко.

– Или на вранье? – в упор смотрю на него, однако смутить его невозможно, и я отвожу глаза. – Может, ты прав. Может быть, я слишком разнервничался. И все же где-то час назад мне показалось, что за мной снова появился «хвост».

Я не знаю, когда Камал и его люди вышли на меня и как. Я не выходил на связь, не появлялся в гостинице и не поехал к ним. Обнаружив меня внезапно на улице, они должны были меня проверить. И, скорее всего, скрытно вели какое-то время, чтобы убедиться, что я не под наблюдением и не встречаюсь с врагом. Только после моих петель на Хайд– Парк-Ройд решили меня остановить. Они уверены, что я чист. Иначе бы просто не подошли.

– Почему ты так решил?

– Мне показалось. Просто показалось. Может быть – действительно нервы. Не знаю. Я начал петлять. За углом только постоял, показалось, что оторвался, сбросил зонт в мусорную машину – приметная деталь все же. И пошел дальше…

– Что ты собирался делать?

Я кожей почувствовал, как исчезло напряжение. Только что морозило опасностью затылок, дрожали струнами нервы. И вдруг – тишина.

И вздыхаю расслабленно:

– А что мне делать? Собирался болтаться по городу до комендантского часа, чтобы убедиться, что слежки нет – и ехать к вам. Иначе бы вы меня сами начали искать. Чтобы пристрелить как предателя.

Камал смотрит на меня долгим пустым взглядом. Поворачивается к водителю и командует:

– Поехали.

18

Автомобиль въезжает в раскрытую пасть гаража и механическая дверь сразу же опускается, закрывая солнечный свет. Внутри уже стоит синий «Passat», тот самый Второй, принявший гонку по городу. Рядом с ним курит мужчина с аккуратно прикрытыми редким чубчиком залысинами. Он возил меня по городу, когда я пытался проникнуть в сеть «Кингстон Роял Банка». Мужчина безразлично скользит по мне взглядом, когда я выхожу из автомобиля, словно не видит.

– Алекс, – не оборачиваясь, говорит Камал, – жди меня в библиотеке.

Ровные полки книг с тиснеными корешками, остывшая зола поленьев камина. Закрываю за собой дверь. Мобильник, похищенный, по моим словам, в метро, жжет прикосновением бедро. Нужно от него избавиться как можно скорее.

Открываю стеклянную дверцу книжного шкафа. Щупаю пространство между книгами и стенкой шкафа. Щели нет. Оглядываюсь быстро. Можно попробовать в камин, если есть удобная ниша в дымоходе, делаю шаг назад и останавливаюсь. Лезть туда сейчас и ощупывать – только получить черный след сажи на руках, как только увидят – сразу же найдут. Возвращаюсь к шкафу. Где-то должна быть щель. Встаю на цыпочки, тянусь, ощупывая ровный ряд книг.

– Ищешь, что почитать?

Застываю мгновенно. Я забыл, что Камал двигается совершенно бесшумно, и испуг отнимает на мгновение дыхание. Цепляю краем пальца первую попавшуюся книгу. Опускаю к глазам. Овидий «Скорби».

– Нервы, нервы, – говорю, медленно поворачиваясь, – а книги успокаивают, – поворачиваю к нему обложку. – Например, эта. Стоит только подумать, как тяжело было этому человеку в ссылке две тысячи лет назад. Мучился. Страдал. А где он теперь? – покачиваю книгу в ладони. – Разве что здесь.

Камал произносит тихо, глаза его светятся теплом:

– Ежели кто-нибудь так об изгнаннике помнит Назоне,

Если звучит без меня в Городе имя мое,

Пусть он знает: живу под созвездьями, что не касались

Глади морей никогда, в варварской дальней земле.

Я даже не понимаю, что он говорит. Перемена в нем настолько удивительна, что я застываю столбом. И, кажется, боюсь его еще сильнее. Он казался лишенным души убийцей, холодным, расчетливым. И вот он – человек с тонкой ранимой душой. Его невозможно вычислить. Он невероятен.

Камал странно улыбается, словно виноват в чем-то, и указывает на кресло:

– Садись.

Опускаюсь в кресло с томиком Овидия в ладони. Обратное превращение проходит незаметно и за столом передо мной тот же безразличный к собеседнику Камал, способный выстрелить в любое мгновение.

– Я проанализировал собранную тобой информацию, – говорит он без выражения. – Ты нам очень помог, Алекс. Сорок тысяч динаров уже твои, – он вынимает из ящика стола бланк, протягивает. – Возьми.

Приподнимаюсь и принимаю хрустящий чек на предъявителя. Держу перед глазами. Цифры пляшут, наезжают друг на друга – дрожит рука. Пусть он думает, что от алчности. Пусть думает. Только до этого самого момента я не был уверен, что он не убьет меня. Что он поверил моей импровизации в автомобиле.

И я безумно рад. Как может быть рад человек, которому перед самой казнью вдруг принесли помилование.

– Ты получишь вдвое больше, если согласишься выполнить еще одну работу.

Я чувствую, что его предложение не предполагает возможности отказаться.

– Что за работа? – его молчание заставляет меня спросить. – Если я понимаю, это не то же самое…

– Это не то же самое, – подтверждает он. – Хотя от тебя требуется то же, что ты делал. Только в условиях, связанных с риском для жизни. Потому оплата удваивается.

– Насколько, – глотаю комок в горле, – опасно?

– Я постараюсь свести риск к минимуму. Однако же исключить не могу.

Мгновенно понимаю, о чем он говорит. Они идут в банк. И Камалу нужен взломщик в здании. И он не уверен, что я смогу с этим справиться. Потому цена оплаты высока. Потому аванс в сорок тысяч передан мне перед разговором, чтобы я почувствовал себя богачом. И богачом всего лишь на треть от возможной суммы.

И Камал, кажется, неплохо меня просчитал. Он уверен, что, как только назовет мне задание и условия выполнения, я могу запаниковать. Я действительно могу. Сама мысль о возможном участии в вооруженном налете лишает меня мужества. Я – кабинетная крыса, я стрелял только в тире, я совсем не герой. Я бы сбежал. Я даже пытался. Жаль, что не успел.

И в то же время я понимаю внезапно, что я должен быть с ними. Я должен быть среди «Красных скорпионов», когда они пойдут за ракетами. Чтобы помочь им завладеть оружием, которое будет направлено против Саддама, и передать им настоящие коды для запуска. Или взорвать себя и «Скорпионов» вместе с ракетами, чтобы они не достались Саддаму.

Чтобы спасти товарища Сталина и свою Советскую Страну.

– Что нужно делать? – поднимаюсь.

19

В гостиной шестеро мужчин. Приблизительно одного возраста, чуть за тридцать и около того. И они неуловимо похожи друг на друга странной стертостью взглядов и скупыми жестами.

– Алекс присоединяется к нам, – Камал останавливается у прозрачного журнального столика.

Мужчины смотрят на меня без интереса. Кажется, я им не нравлюсь. Они привыкли оценивать противника с первого взгляда. И не чувствуют во мне бойца. Если бы перед ними был враг, возможно, они бы улыбнулись при моем появлении. Но перед ними союзник. Союзник, по одному взгляду на которого понимаешь – этот не прикроет спину.

– Алекс – эксперт сетевого взлома, – говорит Камал, ни к кому не обращаясь. – Он поможет нам быстро выполнить нашу работу. Кроме того, он будет следить за периметром.

Взгляды приобретают выражение. Не уважение. Всего лишь признание своим.

– Знакомься, Алекс, – Камал кивает на сидящего в кресле у столика водителя «Passat», прикрывавшего нас Второго, – Стоун.

Тот смотрит на меня, чуть улыбнувшись, механически поправляет чубчик.

– Это не фамилия, – поворачивается ко мне Камал. – И не имя. Здесь нет имен. Просто – Стоун.

Киваю Стоуну.

– Берегер, – Камал представляет брюнета с тонкими чертами лица, посасывающего спичку.

В качестве приветствия Берегер опускает на мгновение веки.

– Штайн.

Медно-рыжий стриженный под «ежик» с красноватой кожей мужчина поднимает короткий, покрытый толстыми светлыми волосками, указательный палец.

– Фахади.

Смуглый, арабского типа брюнет с оливковыми, чуть навыкате глазами коротко кивает.

– Полак.

Русый коренастый парень покачивает головой.

– Шульц.

Тот самый блондин, который встречал меня в дверях дома на тестировании, он кажется самым молодым из всех, смотрит на меня светло-голубыми, почти прозрачными глазами.

– Очень приятно, – бормочу едва слышно.

– Присаживайся, – кивает мне Камал, поднимает с журнального столика пульт и у стены оживает подсветкой плазменная панель.

Опускаюсь на край дивана, рядом с Берегером. На экране трехмерная модель здания «Кингстон Роял Банка» с украденной мною документации.

– План здания вы уже видели, – Камал садится в свободное кресло, из его ладони стреляет в экран красной точкой лазерная указка. – Система безопасности банка состоит из нескольких подсистем. Первое – видеонаблюдение. Камеры находятся во всех помещениях, за исключением кабинетов менеджеров четвертого этажа, туалетов и комнат для переговоров, – отмечает он лазерной указкой на модели здания. – Второе – обнаружение вторжения. Объемные датчики движения в каждом помещении, кроме малых переговорных. Датчики удара на стеклах помещений. Активация подсистемы производится после ухода из кабинета последнего сотрудника. Третье – система блокирования коммуникаций. Включает в себя управление механическими дверями автостоянки, центрального входа и выходов с лестниц во внутренний двор, лифта и выходов на крышу, а также жалюзи окон первого этажа. Таким образом при необходимости доступ в здание одновременно может быть заблокирован в любом месте возможного вторжения.

Я не слежу за точкой указки. Смотрю на Камала. Он в очередной раз удивляет меня. В его словах чувствуется инженерная подготовка. Кто же он, черт побери?

Камал поднимает пульт дистанционного управления, и на экране появляется снимок камерой наблюдения помещения службы безопасности банка:

– Все данные о состоянии систем передаются на общий пульт безопасности. Отсюда же осуществляется управление всеми коммуникациями здания. Одновременно в помещении находятся четыре охранника. Это – дежурная смена. Двое обязаны наблюдать за мониторами камер видеонаблюдения и индикаторами датчиков, двое отдыхают, они же в резерве. Дверь комнаты службы безопасности находится посреди северного крыла, расстояние до лифтов и лестницы одинаковое. Таким образом, при необходимости охрана в состоянии перекрыть здание по горизонтали на втором этаже за двадцать секунд. Вооружение охраны на дежурстве – автоматические пистолеты. В помещении службы безпасности находятся штурмовые винтовки «Colt М4», для каждой хранится боезапас в двести патронов. Всего в здании в рабочее время находится десять охранников.

На экране вновь появляется объемная модель банка и красная точка указки:

– Четверо в комнате службы безопасности. Двое на центральном входе. Один на автостоянке. Двое в операционном зале. Двое в южном крыле на первом и третьем этажах. У всех охранников радиостанции скрытого ношения. – Камал опускает пульт на столик. – Вопросы?

Молчание. Вопросы в моем сознании роятся сотнями, дробятся, множатся, но я сдерживаюсь, жду дальнейших пояснений – мне понятно, что остальные знают больше о предстоящем ограблении и выглядеть несведущим перед группой мне не хочется.

– Тогда перейдем к плану действий. – Камал откидывается на спинку кресла. – Физически блокировать действия охраны мы не можем из простого расчета численности. Кроме того, здесь возникает вопрос синхронизации действий. Потому основная задача – занять помещение службы безопасности и заблокировать здание. В противном случае, ввиду наличия штурмового оружия и централизованного управления системой безопасности, охрана может продержаться несколько часов.

Он на мгновение замолкает. Единственный вопрос, который теперь крутится, прожигая мозг невысказанностью: «Почему он сказал «блокировать здание»? Почему «блокировать»? Ведь ограбление должно быть быстрым – взял и ушел, чем быстрее, тем лучше. Зачем блокировать себе пути отхода? Зачем?

– Порядок действий, – продолжает Камал. – Первыми в банк идут Алекс и Шульц. Алекс, твоя задача, – он смотрит на меня, – входишь в систему безопасности и записываешь несколько минут изображения с камер видеонаблюдения. Эти записи ты должен будешь крутить непрерывно на мониторах охраны. Идешь к менеджеру по обслуживанию клиентов, арендующих сейфовые ячейки. Сообщаешь о поломке ключа к сейфу. По стандартной процедуре тебе обязаны будут выдать дубликат. Для этого тебя пропустят на второй этаж в сопровождении помощника менеджера, выдача проводится в кабинете двести восемь, который находится напротив помещения службы безопасности. С тобой идет Шульц. Его пропустят на второй этаж как приятеля, это проверено. Шульц, – Камал поворачивается к блондину, – твоя задача – охранники в помещении службы безопасности. Как только Шульц отработает, – вновь смотрит на меня, – ты садишься за пульт и блокируешь здание. Задача ясна?

Киваю, в горле ком, и я боюсь, что голос может меня подвести.

– Расположение в здании, – продолжает Камал. – Штайн, ты находишься на автостоянке. Берегер – в операционном зале. Я и Фахади – на центральном входе. Стоун – у лестницы южного крыла. Полак – у лифта. Как только начнут опускаться жалюзи – нейтрализуете охранников. Вопросы по первой фазе?

– Охранник на третьем этаже, – говорит Стоун. – Он останется неприкрытым.

– Им займется Шульц, – Камал кивает.

– Но он успеет выйти в эфир на полицейской частоте, пока Шульц будет к нему идти от комнаты безопасности. – Берегер говорит вяло, словно его больше интересует спичка во рту, чем предстоящая бойня в банке.

– Пусть выходит. Нам это на пользу, – Камал поворачивает голову к Стоуну. – Как отработаешь охранника на первом этаже, блокируй лестницу, чтобы охранник с третьего не смог пройти вниз.

Стоун кивает:

– Принято.

– Вооружение? – коротко интересуется Фахади.

– Пистолеты с глушителями, – смотрит на него Камал. – Обещают теплую ясную погоду. Чтобы прикрыть что-то серьезное, придется надевать плащи, а это – лишний повод вызвать подозрение охраны. И шуметь, если придется быстро работать охрану, до того как пульт станет наш, ни к чему. Как только Шульц отработает охранников в помещении дежурной смены, у нас появятся штурмовые винтовки. Боезапаса там хватит надолго. Еще вопросы?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить. Они не собираются грабить банк. Им плевать на блокирование выходов. Они не собираются выходить. И даже на возможность сообщения в полицию в самом начале операции им плевать. Значит, фора по времени их не интересует. Закрывают двери и окна металлическими решетками. Запирают себя, словно зверей. И вместе с собой несколько десятков человек, работников банка и случайных посетителей.

Это не ограбление. Это – захват.

– Когда? – срывается с губ в полной тишине.

Камал смотрит на меня:

– Завтра.

Часть 3

Свежий запах яблонь

1

В салоне автомобиля так тихо, что слышно, как цокает пластмассовая секундная стрелочка на часах приборной панели. Смотрю в стриженый затылок сидящего впереди Шульца. Мысли умерли. Бьется толчками пульс в висках, обгоняя размеренно уходящие секунды.

– Пошли, – слышится в рации голос Камала.

Одновременно открываем дверцы и выходим в суматоху улицы. Немного мешает пистолет в наплечной кобуре, удлиненный глушителем – кажется, что на боку висит неудобная гиря, шлепающая стволом по ребрам на каждом шагу. Яркий ясный день брызжет солнцем, и, чтобы не щуриться, гляжу под ноги, на серую матовую полоску брусчатки.

– Бодрее, Алекс, – говорит идущий рядом Шульц. – В такой чудесный день стыдно печалиться.

Он двигается без напряжения, живо, словно на пружинках, и, кажется, весел от возбуждения. На ступеньках банка поднимаю голову, смотрю на него:

– С какой стати мне быть бодрее?

Разъезжаются прозрачные двери входа. Охранник лет сорока скользит по нам настороженным взглядом.

– Сам знаешь, масса дел впереди, – продолжаю, глядя на улыбающегося Шульца. – И вот ведь незадача – ломается этот чертов ключ!

Проходим мимо охранника.

– Не стоит расстраиваться по пустякам, – успокаивающе говорит Шульц, хлопает меня по плечу. – Это респектабельный банк. Сейчас тебе быстро заменят твой ключик, и жизнь наладится.

Женщина за стойкой администратора, едва прислушиваясь к нашему разговору, провожает нас дежурной улыбкой.

– Кто знает, что у них за порядки, можем потерять кучу времени, – вздыхаю, достаю из кармана наладонник, щелкаю стилусом на ходу, включая подготовленную программу для записи видеокамер слежения. – Пришлось отменить несколько переговоров. Вот еще одно напоминание – через полчаса нам нужно быть в офисе на другом конце города!

Второй охранник отмечает взглядом компьютер в моих руках, но после замечания о несостоявшихся встречах, отворачивается. На его ухе гарнитура рации скрытого ношения, проводок телесного цвета уходит под воротник белой рубашки.

– Мне кажется, ты напрасно беспокоишься, Алекс. Сервис здесь что надо, – замечает Шульц на пороге операционного зала. – А подземка домчит нас без пробок за полчаса.

– Я в этом не уверен, – заглядываю в наладонник. – Ты бы видел, как долго мне оформляли сейф!

Программа получила доступ на пульт безопасности, и запись картинок рутинной работы банка началась. Опускаю наладонник в карман.

– Будь позитивнее, – ободряет меня Шульц улыбкой.

Глаза его – лед.

– Стараюсь, – вздыхаю искренне.

У столиков сектора «С» очередь в два человека. То, что нужно. Чем дольше продлится запись, тем меньше повторов будет в запущенном по кругу потоке событий перед глазами охраны на мониторах и тем ниже вероятность, что они заметят как один и тот же человек многократно подходит к одной и той же стойке.

Останавливаюсь за полной дамой. Еще раз заглядываю в наладонник. Запись идет.

– Может быть, я смогу вам чем-то помочь? – подходит ко мне тот самый Том, провожавший меня во время моего прошлого визита в хранилище.

– О! Том, дружище, – обращаюсь к нему развязно на правах старого знакомого. – У меня случилась небольшая неприятность, – выковыриваю из узкого карманчика брюк кругляшок с номером, обломок ключа ячейки. – Видишь какого дерьмового качества у вас товар? Мне бы очень хотелось его заменить. И как можно скорее. Я – Алекс. Алекс Бжызецкий. Помнишь меня?

Судя по испуганному взгляду, мое заполнение договора он не забыл.

– Одну секундочку, – бормочет Том и исчезает.

На пороге зала появляется Берегер, рассеянно обводит глазами сектора с озабоченными менеджерами. К нему подходит служащий банка в белой рубашке и сопровождает к свободному столику.

Том возвращается с бланком в руках:

– Для оформления нам необходимо будет подняться на второй этаж.

– Я же тебе говорил! – смотрю возмущенно на Шульца. – Кругом волокита! Бюрократия!

– Извините, это не займет много времени, – тушуется Том, отступает на шаг. – Я вас провожу.

– Я пойду с тобой, – кивает Шульц. – Ты слишком разнервничался. Мне кажется, поддержка тебе не повредит.

Он прав. Нервы звенят как струны, и мне кажется, что, выбрав образ готового сорваться на крик невротика, я совершил ошибку и скоро мне действительно грозит истерика.

– Конечно же, пойдем, будешь держать меня за руки, если они затеют очередную бумажную пытку, – смотрю в упор на помощника менеджера. – Вы же не против, Том?

– Если это необходимо, пожалуйста, – едва слышно бормочет Том. – Следуйте за мной.

Возвращаемся к центральному входу, останавливаемся у лифта. У стойки стоит Камал, о чем-то беседует с резиново-улыбающейся администраторшей. По ступеням поднимается, вырастая в стеклах дверей, фигура Фахади.

Открывается дверь лифта. Охранник оглядывает нас дежурно и отворачивается. Входим в кабину, и съехавшиеся в единую стальную пластину крылья двери отсекают нас от гулкого холла. Я чувствую внезапно навалившуюся духоту, втягиваю с трудом тугой воздух в легкие и непроизвольно расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Если до этого момента отмена захвата казалась призрачной – при любых возможных накладках в операционном зале, или если Шульца вдруг не пустили бы на второй этаж, то сейчас все надежды рассыпались в прах.

Ад для людей в здании начнется через пару минут.

Лифт едва слышно толкает в пятки и начинает короткий подъем. Смотрю на отражение Тома в зеркале стенки кабины. Выживет ли он? Выживу ли я? Чувствуя мой взгляд, помощник менеджера начинает нервно коситься на меня, и я опускаю голову. Рассматриваю под ногами широкую металлическую крышку люка, сдерживаю прерывистое дыхание.

Остановка кабины, мелодичный звонок, и дверь открывает пустой коридор второго этажа.

– Следуйте за мной, пожалуйста, – Том выходит первым.

Шульц мягко ступает позади меня. Дверь номер двести четыре. Двести шесть. Двести восемь.

– Сюда, пожалуйста, – Том услужливо приоткрывает для меня кабинет.

– Я постою здесь, – говорит Шульц мне в затылок.

Оглядываюсь. За его спиной стальная широкая дверь скалится приоткрытой щелью. На толстой металлической пластине угрожающая надпись: «Служба безопасности. Вход воспрещен».

– Ладно, но будь начеку, – делаю шаг в кабинет номер двести восемь.

– Конечно, Алекс, – ухмыляется блондин.

Том обеспокоенно оглядывается на Шульца. По инструкции не полагается оставлять клиента в коридоре.

– Том, дружище, помогите мне, пожалуйста, решить все вопросы как можно быстрее, – беру его за локоть. – У меня столько дел впереди и из-за какого-то ключа терять важные сделки! Как вам это нравится? Мне сегодня звонили из самого секретариата! Понимаете? Из самого! А я здесь не могу попасть в свою ячейку!

Из кабинета на нас смотрят вопросительно четыре женщины в строгих деловых костюмах, оттого одинаковые, как матрешки.

– Да, конечно, – Том явно опасается меня, указывает на столик в углу. – Проходите сюда, пожалуйста.

Вынимаю из кармана наладонник:

– Столько встреч, столько встреч, – бормочу недовольно, тыкаю дрожащим в пальцах стилусом в экран.

Охранники в помещении службы безопасности теперь смотрят мою запись. На дисплеях видеонаблюдения Шульц больше не стоит перед металлической дверью.

– Чем я могу вам помочь? – профессионально улыбается мне женщина за столиком.

Опускаюсь на стул рядом с ней. Из-за двери раздается два приглушенных хлопка. Шульц начал работать.

– У меня, – смотрю сквозь нее, дышу длинными вдохами, – сломался… ключ…

Три хлопка подряд. Еще один после короткой паузы. Том встревоженно оборачивается к двери.

– У вас сохранились все части ключа? – официально интересуется женщина, в ее глазах мне видится почему-то глубокая неразрешимая тоска, и оттого улыбка кажется кукольной. – Если нет, то нам придется менять замок ячейки и получить с вас шесть динаров штрафа, согласно пункту «три четыре» договора аренды.

– Да, конечно, – вытягиваю из кармана металлические обломки. – Все здесь.

Еще два хлопка. Короткий вскрик и хлопок. Теперь уже женщина поворачивает голову на звук.

– Не стоит беспокоиться, – взбесившийся адреналин взвинчивает пульс, и дурацкая мысль растягивает мои губы улыбкой, – это мой кузен. У него газы. Мучается, бедняга.

Женщина смотрит на меня непонимающе.

– Шутка, – улыбаюсь ей, я на грани истерики. – Я всегда шучу, когда мне страшно, – пожимаю плечами. – Особенность организма.

– А вам страшно? – отстраненно интересуется она, прислушиваясь к звукам в коридоре.

– Да, поверьте, – мне уже не нужно врать. – И скоро вы поймете почему…

Толчком распахивается дверь. На пороге, забрызганный кровью, стоит Шульц, поднимает пистолет:

– Все на пол. Быстро! – произносит шелестящим голосом.

Женщины поспешно сползают под столы. Том торчит, словно жердь, видимо, от ужаса отнялось тело. Шульц смотрит на него секунду, оценивая, и стреляет в грудь. Лопнувшая белая рубашка на груди помощника менеджера выбрасывает фонтанчик крови, и нескладное тело валится назад, бьется с глухим стуком бильярдного шара головой о подоконник и съезжает по стене на пол.

Шульц целится в него, пока скребущие паркет ноги не замирают. Опускает пистолет:

– Алекс, можешь работать. У охраны чисто.

2

Я завороженно смотрю на ноги Тома, торчащие из-за стола. Совсем рядом из-под столешницы раздается тихое всхлипывание. Женщина-менеджер, помогавшая мне поменять ключ, видимо. А может быть, и любая другая. Не все ли равно.

– Алекс. Можно работать, – повторяет монотонно Шульц.

Его голос отрезвляет меня. Срываюсь со стула и сквозь распахнутые двери – в дежурку службы безопасности. Трупов стараюсь не замечать – темные пятна слева и справа. Прыгаю на свободный стул, оживляю клавиатуру. Управление зданием у меня. Пару тестовых команд. Сбрасываю прокрутку записи и бегло просматриваю камеры видеонаблюдения.

Берегер топчется в короткой очереди в операционном зале. Штайн на автостоянке, разговаривает о чем-то мирно с охранником, в его левой руке – незажженная сигарета. Стоун в южном крыле у выхода на лестницу улыбается девушке за столиком приема вкладов. Камал все еще беседует с администратором. Фахади неподалеку от стоящего у входа охранника рассматривает рекламные стенды в холле, словно выбирает выгодный кредит. Полак у лифта. Шульц в коридоре закрывает на ключ кабинет двести восемь с трупом и четырьмя испуганными женщинами, забегает ко мне:

– Готов? – он хватает со стойки штурмовую винтовку, щелчком вставляет магазин.

– Готов, – отзываюсь эхом.

И посылаю команду на блокировку здания.

На автостоянке, как только охранник отворачивается посмотреть на плывущие вниз крышки ворот, Штайн стреляет ему в затылок, прикуривает от зажигалки и делает неторопливую затяжку.

Операционный зал медленно погружается в темноту – скользят, словно веки, тяжелые металлические жалюзи, закрывая солнечный свет, и в полумраке вспыхивают четыре быстрых выстрела. Включается аварийное освещение – Берегер стоит над телами охранников, вытянув руки с пистолетами, и стреляет еще трижды из каждого ствола.

Стоун уже на лестнице первого этажа, и мертвый человек в черном комбинезоне со светлой, хорошо видимой на дисплее надписью «Security» сползает головой вниз по ступням.

Камал и Фахади одновременно поворачиваются и бьют из пистолетов ближайших охранников в холле, пока тяжелые стальные щиты запирают выход.

Полак входит в лифт.

Шульц бежит с автоматом по коридору третьего этажа, сбивает прикладом с ног показавшуюся из кабинета женщину. Стоун медленно, вытянув ствол пистолета вверх, поднимается по лестнице южного крыла. Переключаю камеры. Их цель, охранник на лестнице третьего этажа, видимо, слышит крик сбитой Шульцем женщины, поднимается на один пролет, чтобы посмотреть, что случилось, и блондин на бегу бьет его через коридор очередью. Охранник тяжело валится на лестницу, скользит вниз, пытаясь остановить падение, цепляется за ступеньки, оставляя темный размытый след крови. Скатывается на площадку ниже, пытается подняться, но не может, выдергивает из кобуры пистолет, поднимает ствол. Другой рукой щупает что-то на поясе, и в динамики стационарной рации пульта безопасности врывается его хриплый голос:

– Полиция!.. По-лиция!

Смотрю за положением настройки на дисплее радиостанции. Полицейская волна. Шульц уже не бежит – крадется вдоль стены коридора. Стоун, услышав выстрелы автомата, останавливается на втором этаже.

– Вы находитесь на аварийной частоте военной полиции Британского оккупационного сектора, – отзывается из динамика радиостанции женский голос. – Немедленно прекратите передачу. Повторяю – немедленно прекратите…

– Нас атакуют, – хрипит охранник. – «Кингстон Роял Банк», это охрана! Я ранен, срочно пришлите людей…

– Как вас зовут? – уточняет женщина из полиции.

– Пол Мак-грэгор, срочно пришлите людей, я ранен, и они сейчас доберутся до меня, черт вас подери, – на одном длинном выдохе проговаривает охранник.

– Кто атакует, сколько нападающих?

– Я видел одного, – охранник задыхается с клекотом, – у него автоматическая винтовка, пришлите людей, как можно быстрее, слышите?

– Восьмой, – оживает рация в моем кармане. Это Камал. – Обстановка?

«Восьмой» – мой позывной. На портативных рациях, подготовленных для захвата, установлены скремблеры, поэтому говорить открытым текстом можно, не опасаясь прослушивания.

– Чисто. Один между вторым и третьим этажами, – говорю, нажав тангенту. – Он ранен. И он вышел на полицейскую частоту.

– Что он сообщил? – уточняет Камал.

– Полиция! Слышите меня, – хрипит охранник, я вижу на дисплее, как он пытается сесть. – Черт побери, слышите меня?!

– Сообщил, что банк атакован, что ранен и что у нападающих есть автоматическое оружие, – говорю в свою рацию.

– Слушаем, Пол, – отвечает охраннику мужской голос. – С вами говорит помощник коменданта Лондона, полковник Аль-Мансур. Мы проверили вас. К банку отправлена ближайшая патрульная машина. Что еще можете сообщить?

– Они подбираются ко мне, я ранен. Срочно пришлите людей… срочно!

Стоун, подкравшись вдоль стены, расчетливо стреляет два раза между ступеньками, и охранник сползает на пол.

– Пол, говорите, Пол, – бубнит полицейская волна. – Говорите, Пол. Не молчите. Помощь скоро будет.

Стоун поднимается по ступеням и толкает стволом голову мертвого охранника.

– На лестнице чисто, – сообщает он по радиосвязи.

3

– Пол, не молчите, – продолжает монотонно вызывать охранника полиция. – Машина уже в пути. Пол, скажите что-нибудь, чтобы мы поняли, что с вами все в порядке. Пол, говорите, помощь близко.

На дисплее Стоун вынимает пистолет из руки убитого, поднимает большой палец, повернувшись к стоящему на площадке третьего этажа Шульцу.

– Что сказала полиция? – голос Камала в динамике рации кажется безжизненным.

– Обещали выслать патрульный автомобиль, – говорю под аккомпанемент бесконечных обращений полицейской волны к погибшему охраннику.

– Второй – встречай, – коротко командует Камал.

– Второй принял, – отвечает Шульц.

Блондин меняет магазин автомата и спешит по лестнице наверх.

– Третий, проверить точку, всех кого найдешь – на третий этаж.

На автостоянке Штайн нажимает тангенту рации:

– Третий принял.

Он неспешно идет между автомобилями, просматривая каждый внимательно, выгоняет из внедорожника молодую парочку, заставляет прижаться лицами к полу.

Фахади заходит ко мне, снимает со стойки автомат, щелкает затвором и поднимается по лестнице северного крыла на третий этаж. Выбивает ногой дверь крайнего кабинета, слышится его голос:

– Выходи! Выходи! Алла! Алла!

Из кабинета выскакивают две женщины, Фахади бьет одну, замешкавшуюся на пороге, прикладом, выпускает очередь в три патрона вдоль коридора. Пули штурмовой винтовки прошивают тонкие стены насквозь, выгоняя людей из простреленных кабинетов.

– Выходи! Выходи! – кричит Фахади, продвигаясь по коридору, и совсем скоро перед ним образуется толпа из испуганных одетых одинаково в корпоративные черно-белые цвета работников банка.

Полак в северном крыле на втором этаже свинчивает глушитель с пистолета и стреляет дважды в потолок. И кабинетов выскакивают люди и бегут вдоль коридора, спасаясь от его выстрелов.

Камал идет к операционному залу:

– Четвертый, ведем людей, встречай.

Стоун поднимается на площадку между третьим и четвертым этажами, садится на ступеньку, положив пистолет на колени, поднимает к губам рацию:

– Четвертый принял.

В операционном зале Берегер, расставив руки с пистолетами, держит под прицелом сбившуюся у лестницы толпу. К Берегеру входит Камал.

Включаю микрофоны операционного зала:

– Я прошу вас соблюдать спокойствие, – слышится гулко голос Камала. – Если вы будете выполнять наши требования – никто не пострадает. Если вы не будете нам мешать и будете в точности без промедления выполнять наши приказы – вам ничто не угрожает. Скоро все закончится, и вы сможете пойти домой к своим семьям и детям. Подумайте о них. Вы нужны вашим близким. Вашим детям, родителям, друзьям. Подумайте о том, что с ними будет, если вы погибнете. И чтобы вернуться к ним, к своей нормальной жизни, нужно только немного потерпеть и внимательно слушать наши приказания.

Камал замолкает. Люди переминаются с ноги на ногу. Молчат.

– Сейчас – внимание. Я прошу всех пройти на третий этаж в большой конференц-зал, – продолжает после паузы Камал.

Толпа остается на месте, словно сбившееся с дороги стадо.

– Я повторяю – всем идти на третий этаж, – проговаривает он без выражения.

В толпе шевеление, но не более того. Берегер выжидает несколько секунд и стреляет в ближайшего к нему мужчину, тот падает лицом вперед на пол. Люди в ужасе бросаются к лестнице, толкая друг друга. Самые резвые в три секунды взлетают на второй этаж, куда на лестницу выплескивается гонимая выстрелами Полака толпа второго этажа. Стоун стреляет поверх голов, не пуская выше по лестнице, выдавливая толпу на третий этаж.

Две толпы несутся навстречу друг другу по коридору, встречаясь на бегу, словно волны. В коридоре южного крыла Стоун отвинчивает глушитель и стреляет поверх голов, кричит:

– В конференц-зал! В конференц-зал!

– В конференц-зал! – вторит ему Фахади с другой стороны коридора, прошивает пулями стены.

Толпа под выстрелами, словно стадо под хлыстами пастухов, вливается в широкий зал, предназначенный для конференций сотрудников.

– Все на пол! На пол! – Фахади останавливается на пороге, выпускает очередь над головами и люди разом оседают.

В толпе человек пятьдесят, в основном женщины. Фахади стоит перед ними, расставив широко ноги, подняв ствол в потолок, и улыбается, говорит негромко, и многие послушно опускают взгляды в пол.

Штайн, попыхивая сигаретой, гонит перед собой по лестнице с автостоянки еще шестерых.

– Первый, – докладывает Полак. – Второй этаж – чисто.

– Первый, – слышится в динамике рации голос Стоуна, – третий этаж – чисто. Птички в клетке.

– Четвертый, Шестой, Седьмой, – мгновенно отзывается из операционного зала Камал. – Собрать всех сверху.

– Принял, Четвертый, – Стоун спускается по лестнице и бежит по коридору второго этажа.

– Принял, Шестой, – Берегер поднимается в южном крыле, перезаряжая на ходу пистолеты.

– Принял, Седьмой, – Полак вразвалочку выходит на лестницу навстречу Берегеру.

Ко мне заходит, чему-то улыбаясь, Стоун, забирает со стойки автомат и обоймы и, ни слова не говоря, уходит, направляясь в северное крыло.

4

На дисплее внешней камеры видонаблюдения к центральному входу в банк катится патрульный автомобиль. Едва я поднимаю руку к радиостанции, на пороге появляется Камал:

– Ну и где же эта доблестная полиция?

– Уже здесь, – киваю в сторону экрана.

Камал останавливается рядом, смотрит в дисплей, где автомобиль в раскраске Лондонской оккупационной комендатуры останавливается перед центральным входом.

– Наконец-то, – Камал жмет тангенту рации. – Второй, работай.

– Принято, Второй, – слышится голос Шульца.

Из автомобиля выходят двое. Водитель, коренастый лысоватый мужчина с округлым лицом, расставив ноги, опирается о капот. Другой полицейский, моложе, загорелый, поднимает голову, осматривается, что-то коротко говорит через плечо напарнику и поднимается по ступеням к входу.

На дисплее камеры наблюдения крыши Шульц перегибается через перила ограждений и стреляет из автомата вниз. Сбивает двумя короткими очередями водителя на землю. Молодой полицейский резко приседает от неожиданности, катится по ступеням форменная фуражка. Он выхватывает пистолет, но очередь Шульца пробивает его насквозь. Полицейский падает на лестницу, скользит неуклюже. Он жив и пытается отползти, толкаясь ногами о ступени, но одиночный выстрел в голову оставляет его лежать на месте.

– На входе – чисто. – Голос Шульца в динамике рации.

– Возвращайся, Второй, – Камал отпускает тангенту, подходит к стационарной радиостанции, настроенной на полицейскую волну, время от времени все еще вызывающей погибшего охранника.

Поднимает к губам микрофон:

– Внимание всем! Я обращаюсь к комендатуре Лондона, – в его голосе неожиданно слышится восточный акцент. – Здание «Кингстон Роял Банка» захвачено. У нас много заложников. Я предупреждаю каждого, кто приблизится к зданию: вы будете убиты на месте. Двое ваших людей уже погибли по своей неосмотрительности. И за вашу ошибку будут расплачиваться невинные. Я обещаю – впредь, за каждого полицейского, ступившего на площадь, будет убит один заложник. Прежде чем сделать шаг – подумайте о том, что вы убиваете этим ни в чем не повинных людей.

– Кто это говорит? – мгновенно отозвался эфир. – Назовите себя.

– По радиосвязи я больше говорить не буду. Вы можете связаться со мной по телефону, – Камал опускает микрофон радиостанции на пульт.

– По какому номеру? Как с вами связаться? – хрипит динамик.

Камал молчит, смотрит в мониторы, где Берегер, Стоун и Полак сгоняют людей с верхних этажей в конференц-зал. Рация бесконечно повторяет один и тот же вопрос:

– Как с вами связаться? Как с вами связаться?

Через несколько секунд звонит телефон на пульте. Камал поднимает трубку:

– С кем я говорю?.. Хорошо. Как вас зовут?.. Муслим? Я требую, чтобы через двадцать минут рядом с вами находились представители телевидения и ваш телефон был установлен на громкоговорящую связь. Я объявлю наши требования и буду следить за этим по телевизору. Если вы не выполните мои требования или я не услышу себя в эфире, – он поднимает к глазам часы, – ровно через двадцать минут будет убит один из заложников. После этого каждые пятнадцать минут будут гибнуть люди.

И опускает трубку. Нагибается, вынимает из руки одного из мертвых охранников пульт дистанционного управления и на стене дежурки вспыхивает экран телевизора. Канал теленовостей рассказывает о поездке Саддама в Испанский оккупационный сектор, толпы бросают под колеса его автомобиля живые цветы, и он улыбается, сидя в кабриолете, царственно и невозмутимо.

5

Из раскрытого окна в комнату врывается многократный пересвист патрульных сирен. Автомобили оцепляют площадь перед банком, задержавшихся прохожих полицейские манят руками, кричат им в мегафоны, не решаясь ступить и шага, чтобы не провоцировать террористов.

Камал наблюдает за ними в окно, сцепив за спиной ладони.

– Первый, все птички в клетке, – докладывает Стоун.

– Четвертый – на точку, – приказывает Камал. – Третий и Пятый – с птичками. Остальные – ко мне.

Шульц отдает свой автомат Третьему, Берегеру, и тот, вместе с Пятым, Фахади, остается сторожить заложников. Штайн, он же Четвертый, забирает со стойки автомат и уходит на автостоянку – место, где подразделения комендатуры проще всего могут проникнуть в здание, отжав домкратами ворота.

Полак, Шульц и Стоун возвращаются в помещение службы безопасности. Срывающимся голосом женщина-диктор канала теленовостей сообщает:

– Нам только что передали ужасающую новость – в центре Лондона неизвестными захвачено здание «Кингстон Роял Банка», взято несколько десятков заложников. Террористы пока не выдвинули своих требований за исключением одного – заявить о своих условиях в прямом эфире. Наша телевизионная бригада уже спешит на место происшествия, где Лондонская комендатура проводит оцепление опасной зоны и эвакуацию жителей близлежащих домов. Мы будем держать вас в курсе событий. Не переключайтесь. Канал новостей – только достоверная информация из первых рук.

– Сколько осталось? – спрашивает лениво Стоун.

Камал смотрит на часы:

– Четыре минуты двадцать секунд.

Пищит звонок телефона. Камал снимает трубку:

– Слушаю… Не смогут прибыть?.. Вы, комендатура города, жалуетесь на автомобильные пробки? Поднимайте вертолеты. И не пытайтесь тянуть время. У вас осталось ровно четыре минуты.

Бросает трубку на рычаг.

– Как вам это нравится? – криво улыбается он. – Военная полиция жалуется мне на заторы на дорогах. Идиоты.

Мужчины за моей спиной приглушенно смеются. Скачет по циферблату секундная стрелка.

– Алекс, – оборачивается ко мне Камал. – Устанавливай периметр.

Я механически обнуляю мерцающие индикаторы датчиков движения, и табло вторжения на пульте загорается ровным зеленым цветом.

– Готово, – докладываю глухо.

С момента, когда первый убитый на моих глазах человек рухнул на пол, прошло всего двадцать три минуты. И только сейчас случившееся в короткой паузе между летящими событиями ужасной реальности обрушивается на меня. Я – в захваченном террористами здании. Я – один из них. На полу конференц-зала шестьдесят два человека. В подземном хранилище двадцать пять чемоданов с химическим оружием. Здание окружено военной полицией.

И страх наполняет меня липкой дрожью.

Звонок телефона. Щелчок снятой трубки.

– Слушаю, – говорит Камал, молчит пару секунд, произносит жестко: – У вас нет еще десяти минут. Осталось две с половиной минуты.

Бросает трубку на рычаг.

– Шульц, готовь заложника, – говорит он. – Мне нужен жирный и важный. Чем старше и выше должность – тем лучше.

Блондин выходит. Я не могу пошевелиться от напряжения. Смотрю в дисплей, как Шульц проходит по коридору к конференц-залу, размеренно, спокойно, словно выполнять обыденную работу. Выбирать жертву из сидящих на полу людей.

Вновь звонит телефон. Камал ждет второго звонка и только после этого отвечает:

– Слушаю… Хорошо. Но если я не услышу себя по телевизору – вы будете виновны в смерти человека. Перед тем, как убить его, я сообщу вам его имя, чтобы вы запомнили, кого приговорили к смерти.

Шульц в конференц-зале. Стоит перед прячущими от него взгляды заложниками – они, верно, чувствуют, зачем он пришел, как чувствуют это ревущие от безысходности быки на бойне.

Трубка опускается на рычаг.

– Второй, отбой, – говорит Камал в рацию.

В конференц-зале блондин уже протянул руку и схватил за плечо грузного седого мужчину во втором ряду. Услышав сообщение, Шульц замирает на мгновение и с видимой неохотой разжимает пальцы.

– Понял, Первый, – слышится его голос.

– Экстренное сообщение, – женщина-диктор взволнованно повышает тон. – Сейчас террористы, захватившие в центре Лондона «Кингстон Роял Банк», готовы объявить свои требования в прямом эфире. Из-за заторов на дорогах нашей телевизионной студии не удалось пока добраться до штаба оккупационных сил, развернутого на месте трагедии. Для передачи сообщения в эфир организована телефонная линия в нашу студию, и вы все услышите первыми. Не переключайтесь.

Телефонный звонок. В отражении дисплея вижу, как Камал поднимает к уху трубку:

– Вы готовы? Давайте эфир…

На экране телевизора бегут буквы, будто муравьи: «Прямое включение. Террористы передают свои требования». Ниже мелким шрифтом: «Сегодня в центре Лондона террористы захватили здание «Кингстон Роял Банка».

– Мы – «Красные скорпионы», воины джихада, – говорит Камал в трубку с сильным восточным акцентом, его голос приглушенно льется из динамиков телевизора. – Наши требования просты и понятны. И мы обращаемся к единственному человеку на земле. К Председателю Верховного Совета Революционного Командования Саддаму Хусейну. К человеку, который изменил вере и остановил священный джихад. Уже полгода наши воины взирают через границы на земли неверных, называющих себя советскими людьми. Полгода эти советские собаки спят, едят, пьют, без веры, без страха перед воинами джихада. И считают нас всех, победителей Мира, воинов веры – трусами. Мы требуем от тебя, Саддам, остановить бесчестие, позорящее и тебя и твоих воинов. Мы, твои друзья, требуем немедленно нанести ядерный удар по СССР и стереть с лица земли обитель неверных, как мы сделали это с безбожной Америкой. Мы, воины веры, захватили и удерживаем более шестидесяти заложников в здании «Кингстон Роял Банка». Среди них много мусульман. Не мы сделали их жертвами, а твоя трусливая политика, Саддам. Мы обращаемся к тебе, как к истинно верующему – сохрани их жизни. Не будь трусом, покрывающим себя и свой народ вечным позором. До того как мы услышим о твоей готовности уничтожить Советский Союз, каждые полчаса, секунда в секунду за твою трусость будет платить жизнью один человек. Мы полны решимости идти до конца. Мы готовы пожертвовать всеми заложниками до последнего для нашего дела. И мы сделаем это.

6

Трубка опускается щелчком на рычаг. Из динамиков телевизора слышится гудок обрыва телефонного соединения. Женщина на экране молчит еще несколько секунд, у нее растерянный взгляд. Говорит после паузы, слова даются ей нелегко:

– Мы только что прослушали обращение террористов, захвативших и удерживающих заложников в центре Лондона. Террористы требуют немедленного ядерного удара по Советскому Союзу. В противном случае обещают убивать заложников каждые полчаса. Мы будем молиться, чтобы власти нашли верное решение и спасли невинных. Спасли нас всех.

Камал смотрит на часы, говорит без акцента:

– Алекс, открывай хранилища.

Снимаю блокировку электромеханических замков, бездумно щелкая по клавишам, и в подземных помещениях сдвигаются стальные стержни запоров на массивных сейфовых дверях.

– Готово, – говорю не оборачиваясь.

Я в ступоре. Механическая кукла, способная выполнять нехитрые манипуляции и принимать команды. Шок от услышанного настолько силен, что я сижу неподвижно, фиксирую только происходящее вокруг, без обдумывания, без оценки. И только одна мысль бьется в черепной коробке, словно взбесившийся заяц.

Неужели все сказанное в прямом эфире – правда?

– Готовьте груз, – говорит Камал за моей спиной. – Я на связи.

Полак, Шульц и Стоун выходят в коридор. Камал садится в кресло, откидывается на спинку и замирает. Оглядываюсь на него. Кажется, он спит, равномерно поднимается и опускается грудная клетка, лицо расслабленно, неподвижно.

Все во мне горит от ненависти к нему.

Я был готов на все, чтобы спасти свою страну.

Именно потому, и только потому, что я помог Камалу захватить здание, они требуют уничтожить мою Родину.

И ужас происходящего плавит мне сердце.

– Алекс, ты что-то хочешь спросить? – произносит Камал, не открывая глаз.

От неожиданности вздрагиваю и отворачиваюсь к дисплеям. Но удержаться не могу, и от чехарды мыслей в голове вопрос получается смазанным:

– Ты рассчитываешь, что Саддам тебя послушает?

– Ты действительно хочешь знать ответ? – говорит он безразлично.

Слов нет. Молчу. Надеюсь, горячо надеюсь, что Саддам не выполнит требования Камала. Что для него шестьдесят два человека по сравнению с богатствами Сибири и Урала? И все же в вопросах веры я разбираюсь слабо, ведь требования в том, чтобы обменять жизни мусульман на жизни неверных, и в чем здесь верный выбор, не мне судить…

– Хочу, – голос мой дрожит.

– Зачем тебе это знать?

В груди разливается горячая волна. Звенят напряжением нервы. Покончить с этим немедленно! Вскочить и выстрелить ему в голову! За Родину! За Сталина!

И в то же время я трезво осознаю – не время. Не время паниковать. Нужно выждать. Если Саддам сообщит о своем решении уничтожить СССР и спасти заложников, мне придется действовать. Но если он откажется… скорее всего – откажется… и тогда я еще поработаю для «скорпионов».

– Я боюсь, – срывается с губ простое объяснение. – Мне кажется, Саддаму проще уничтожить нас с заложниками. Среди них много неверных, я видел. И может быть, уже в воздухе пара истребителей, и они разнесут нас в клочки.

– Может быть, – Камал кивает в отражении монитора. – Только если он забыл, что положил в этом банке. Но если забыл, его сын, ответственный за этот груз, как глава службы безопасности Имамата, Кусей Хусейн, напомнит ему.

На дисплее трое автоматчиков спускаются по лестнице в хранилища. Он прав. Атака истребителей поднимет над Лондоном облако «Росы» и превратит в мертвый город. И, наверное, Саддам будет искренне сожалеть о потере смертоносного оружия и хитроумного плана, приготовленного для захвата СССР, его сокровищ, его просторов, его людей. Начнутся новые разработки, новые планы по уничтожению Сталина и развалу Советского Союза, а в это время недовольство его армии будет расти и множиться. Ему об этом прекрасно, должно быть, известно.

Следовательно, атаки на здание банка не будет. Ни авиации, ни артиллерии опасаться не приходится. От проникновения спецназа мы защищены системой безопасности.

Впрочем… насколько защищены… А это мысль!

У меня есть телефон агента СМЕРШа. Пусть автоответчик, но ведь кто-то его прослушает! Назовусь Чингизом, сообщу, что нахожусь в здании банка среди террористов и что ракеты здесь. Они придут. Они не смогут не прийти. Они разберут этот банк по кирпичикам, как сверхсекретную лабораторию недавно. Они спасут Советский Союз и товарища Сталина.

Мозг, поймав возможность спасения, заработал с удвоенной скоростью. Как же мне пустить внутрь офицеров СМЕРШа? Если разблокировать здание, в него хлынет спецназ Саддама – я уверен, они уже прорабатывают варианты вторжения, так как это единственный шанс для Хусейна вернуть себе ракеты и сохранить лицо. К тому же снятие блокировки здания сразу же выдаст меня. Как только жалюзи операционного зала пойдут вверх – мне конец. Из союзника я стану врагом. Мне не справиться ни с одним из них. Даже один на один.

Может быть, я что-то упустил в системе безопасности здания. Открываю на дисплее план помещений. Операционный зал – жалюзи, наглухо… Лестничные площадки – стена, железобетон. Автостоянка… Вентиляционная. Небольшая комната с дверью на автостоянку. За ней – воздухозаборник, в нем обозначены на плане узкие отверстия наружу. Это вентиляционные решетки с воздушными фильтрами. Здесь можно выйти во внутренний двор. Если пройти автостоянку, попасть в вентиляционную… Разглядываю план вентиляционной, подавшись вперед, чтобы закрыть от Камала дисплей. Между вентиляционной и воздухозаборником тонкая металлическая решетка. Странно, что система безопасности банка не предусмотрела блокировки этого прохода как места возможного проникновения. Разворачиваю трехмерную картинку и понимаю, что в системе дыр нет. Эта дыра существует лишь на бумаге. И сквозь нее никто не пройдет. Потому что в ней со скоростью тысяча оборотов в минуту рубят воздух стальные лопасти мощного вентилятора.

Но если его остановить! Это – выход. Помещение вентиляционной за двойным тамбуром, работает или нет двигатель – не слышно. СМЕРШ войдет, я отключу вентилятор… И ракеты – наши.

Звонок телефона, и я спешно сворачиваю картинку вентиляционной. Камал подкатывается в кресле к пульту, снимает трубку:

– Да, – долго молчит, слушая бормотание телефона, говорит коротко. – Вы все слышали. У вас двадцать две минуты.

На экране телевизора крупным планом панорама здания банка с подписью: «Прямой репортаж». Камал опускает трубку на рычаг и делает звук телеприемника громче.

– Мы находимся перед зданием «Кингстон Роял Банка», где час назад группа террористов, называющих себя «Красные скорпионы», захватила несколько десятков заложников, – звенящий волнением женский голос комментирует картинку, пока телекамера медленно продвигается по зданию, показывая крупно окна.

Картинка съезжает вниз, демонстрирует трупы на центральном входе:

– Террористы настроены решительно. Вы видите сейчас застреленных ими офицеров лондонской военной полиции. Террористы предупредили власти о том, что за каждого, ступившего на площадь перед зданием, будут уничтожаться заложники. Во избежание новых жертв полицейские не рискуют даже забрать тела погибших. Через двадцать минут истекает установленный террористами срок для принятия решения властями по нанесению ядерного удара по территории Советского Союза. Пока власти молчат. Мы надеемся, что благоразумие поможет спасти людей, удерживаемых в заложниках, – здание на экране уходит вдаль, и на его фоне появляется блондинка с желтом плаще с микрофоном в руке. – Санди Голдблум специально для канала новостей с места событий.

Блондинку сменяет озабоченная брюнетка в студии:

– Не переключайтесь. Наш канал расскажет обо всех событиях драмы, разыгравшейся в центре Лондона в прямом эфире.

– Шоу должно продолжаться, – говорит Камал без улыбки, глядя в экран.

На дисплее камеры слежения Полак, Шульц и Стоун входят в хранилище номер шесть. Они срывают полиэтилен, обнажая штабель зеленых чемоданов с маркировкой «ВСС-18».

7

На дисплее видеонаблюдения автоматчики выносят чемоданы с ракетными комплексами вдоль коридора к шахте лифта, укладывают вдоль стены. Судя по всему, готовят к вывозу. Но – куда? Лифтом – на крышу? Из заблокированного здания можно только улететь… Вертолет?

Мысли щелкают в голове метрономом. Базу Фарис создал группу наемников, способную украсть ракеты из любого сейфа мира. Именно для этого им требовался хакер. Именно для этой операции они наняли меня. И у них должен быть предусмотрен вариант отхода.

Шульц на дисплее камеры наблюдения коридора подвального этажа вызывает лифт. Все же они собираются вынести груз на крышу. Будет вертолет. Пока о нем на переговорах с полицией не было сказано ни слова, но иначе из здания не выбраться. Блондин поднимает один чемодан и входит в кабину лифта. Видимо, несет ракеты Камалу посмотреть или проверить товар. Поглядим, как выглядит вживую химическая угроза.

Однако Шульц выходит из лифта на третьем этаже и толкает дверь конференц-зала с заложниками. Устанавливает чемодан на столе у выхода, открывает крышку. Что внутри, я не вижу – блондин закрывает содержимое спиной. Шульц отступает. На столе, в боевом положении стоят торчком две короткие толстые ракеты, глядя носами в потолок.

Готовые к запуску химические заряды на столе перед сидящими на полу заложниками приводят меня в шок. Что же они задумали? Зачем? Что это? Что за бред? Они пришли, чтобы забрать ракеты – не для того, чтобы демонстрировать их заложникам. Зачем?

– Второй, время вышло, – произносит в рацию Камал. – Веди.

Шульц разглядывает несколько секунд ракетный комплекс с видимым удовольствием и поднимает рацию к губам:

– Принято, Второй.

Поворачивается к заложникам, смотрит задумчиво, переводя взгляд с одного на другого, и люди опускают головы, жмутся неосознанно друг к другу, нагибаются, стараясь спрятаться за спинами сидящих спереди. Блондин делает шаг и цепляет ладонью за лацкан пиджака того самого пожилого джентльмена во втором ряду, что выбрал в прошлый раз.

Я опускаю глаза. Голова кругом, сотни вопросов без ответов. Что удумал Камал? Заложники перед ракетным комплексом. Каждый из них уже хоть краем глаза посмотрел на странные толстые заряды. Запомнил маркировку «ВСС». Камал не боится, что кто-то из них передаст эту информацию после освобождения, потому… потому что рассказать будет некому. Он собирается взорвать ракеты в помещении заложников. Прямо на столе. Когда будет готов покинуть здание, он потребует вертолет. Безопасно уйти воздухом из центра города, не опасаясь быть сбитым, можно только забрав с собой десяток заложников. Но у Камала габаритный груз, двадцать пять чемоданов с ракетами. Много заложников не взять или нужен транспортный вертолет. Транспортник слишком тяжел, для того чтобы сесть на крышу. А груз очень важен. Значит… заложники останутся в конференц-зале. Кто-то из группы Камала сыграет роль заложника при погрузке. Возможно, это буду я. Все, кто останется в зале, будут убиты взрывом химических ракет, и военная полиция не скоро сможет установить, сколько именно заложников взяли с собой террористы – рассказать будет некому. И войти в здание спецназ не сможет. Скорее всего, и собравшиеся на площади будут уничтожены; площадь поражения достаточна, чтобы накрыть смертью несколько кварталов. И ближайшие улицы превратятся в заторы автомобилей, заполненных трупами.

А что именно произошло, выяснится не скоро. Неизбежный шок парализует административную машину, как это бывает с любой громоздкой организацией, погрязшей в ежедневной рутине, когда происходит настоящая катастрофа. А Камал с ракетами будет уже вне досягаемости.

Вот его план. Но он не учел двух факторов. Меня и СМЕРШ.

8

Шульц вталкивает в комнату пожилого грузного мужчину. Руки мужчины обмотаны за спиной канцелярской липкой лентой, и он едва удерживает равновесие от толчка, останавливается, широко расставив ноги, тяжело дышит. Ему больше пятидесяти, округлое лицо с голубыми глазами и совершенно седые волосы, обрамляющие аккуратную лысину на макушке, делают его похожим на преподавателя университета. Ему откровенно страшно. Он хватает ртом воздух. И крупные капли пота катятся горошинами по щекам, оставляя блестящие дорожки.

Камал сверяется с часами.

– У нас две с половиной минуты, – говорит бесцветным голосом. – Как вас зовут?

– Джеймс… Вествуд… с кем имею честь? – мужчина пытается удержать самообладание.

– Не важно, кто я, – говорит Камал, поднимает со стола список сотрудников банка, закрепленный зажимом на планшете. – Вы – управляющий банка, не так ли?

В глазах мужчины мелькает облегчение:

– Вам нужны ключи от сейфов?

– Нет, – качает головой Камал.

– Тогда… что же? – мужчина ловит взглядом его глаза, стараясь угадать. – Что вам нужно? Информация о клиентах? Я не могу ее открыть, не имею права, вам это, несомненно, известно. Ведь моя репутация…

– Мне от вас ничего не нужно, – Камал поднимает ладонь, указывает в окно. – Посмотрите туда.

Мужчина поворачивает голову.

– Вы можете подойти ближе, – Камал отступает, освобождая мужчине обзор. – Так будет лучше видно.

Управляющий банком делает неуверенно шаг к окну и останавливается в нерешительности.

– Видите? – интересуется без выражения Камал.

– Ч-что? – не понимает мужчина.

Камал обходит его и останавливается за спиной в двух шагах:

– Там, за оцеплением полиции. Вы видите что-нибудь?

– Люди? – неуверенно произносит мужчина.

– Люди, – подтверждает Камал. – Знаете, зачем они собрались?

– Н-нет…

– Они пришли посмотреть шоу. Телевидение объявило, что в центре Лондона скоро произойдет убийство. И, несмотря на возможность посмотреть на это в прямом эфире, все же здесь собралась внушительная толпа желающих видеть все вживую. Как раньше собирались на публичные казни. И они ждут.

– Ч-чего? – мужчина, кажется, понимает, о чем говорит Камал, и его начинает бить мелкая дрожь, несмотря на все усилия сохранить мужество.

– Шоу, – повторяет Камал, – и, кажется, все идет согласно программе. Телевидение уже готово.

Он делает громче звук телевизора, где на фоне здания «Кингстон Роял Банка» блондинка с аккуратно подведенными губами говорит хорошо поставленным голосом диктора:

– Менее чем через минуту истекает срок ультиматума, предъявленного террористами властям. Власти пока молчат.

Звонит телефон. Камал приглушает звук телевизора и поднимает трубку:

– Слушаю… Да… Верно. Саддам не использовал предоставленный мною шанс. Но я искренне надеюсь, что он попытается спасти следующего. Жду ответа в прямом эфире телевидения.

Опускает трубку.

– Остается несколько секунд, – говорит блондинка на экране. – Мы надеемся, что трагедию удастся предотвратить. Мы все молимся за этих людей.

Камал смотрит на часы:

– Ваш выход, Джеймс. Подойдите к окну.

Мужчина не двигается. Шульц подхватывает локтем мужчину под связанные руки, толкает вперед, пока Вествуд не упирается в подоконник. Изображение на телеэкране смазывается быстрым наездом и вот уже крупным планом на канале теленовостей пожилой джентльмен в проеме окна.

– Посмотрите, что-то происходит, – комментирует женский голос. – В окне «Кингстон Роял Банка» появляется заложник. О, бог мой, что же происходит…

– Крикните им, как вас зовут, – Камал стоит за плечом управляющего.

Тот молчит, и Шульц давит ему в затылок стволом пистолета.

– Я… Джемс Вествуд! – кричит мужчина и его голос слышен эхом из динамиков телевизора, истерика начинает трясти его тело, и он выкрикивает еще: – Джеймс! Вествуд! Джеймс! Вествуд!

Шульц нажимает на курок. Хлопок выстрела, голова мужчины едва качнувшись, пропускает сквозь себя пулю и валится вперед. Шульц толчком отправляет тело убитого в окно. Слышится запоздалый вскрик толпы, рассыпающийся волной эха по площади.

На экране телевизора грузное тело пролетает несколько метров, бьется тряпичной куклой о мостовую и застывает, вывернув неестественно правую ногу.

Звонит телефон, и Камал берет трубку:

– Да. Да. Забрать его нельзя… Он действительно мертв, и помощь ему не нужна. У вас осталось двадцать девять минут сорок секунд, чтобы спасти следующего.

9

Мне дурно. Капли холодного пота текут по вискам, как у убитого только что на моих глазах человека. Мелко сотрясается все внутри, в горле тугая мягкая тяжесть грозит выплеснуться наружу. Встаю, держась за пульт, кружится голова, и, кажется, я сейчас упаду.

– Я выйду, – говорю, глядя в пол. – Покурю…

– Полак, за пульт, – командует Камал.

Выхожу в коридор, останавливаюсь у стены, с трудом сдерживая тошноту. Нащупываю пачку в кармане, слепо вставляю в губы сигарету. Щелчок зажигалки. Долгая затяжка, на пределе дыхания. Еще одна. Кажется – легче.

Нужно держаться. Держаться. Из последних сил. И даже, когда сил не останется. Держаться.

Долгий вдох. Выдох. Тошнота отступает. Еще одна терпкая затяжка.

Вынимаю из кармана мобильник, набираю врезавшийся в память номер.

– Это Чингиз, – говорю вполголоса слушающему меня внимательно автоответчику. – Я в здании «Кингстон Роял Банка». Ракеты здесь. Я могу пропустить вашу группу в здание. Звоните по этому номеру.

Сбрасываю вызов и выключаю мобильник, выдергиваю батарейку, чтобы сбросить память о звонках.

В комнате службы безопасности звонит телефон.

– Да, – слышится голос Камала, он молчит некоторое время, видимо, слушает собеседника, говорит медленно. – Вы не цените человеческие жизни. Я понимаю, что Саддам будет тянуть время, пока я не устрою под окнами гору из трупов. И даже в этом случае, мне кажется, он будет трусливо молчать, прикрывая свою несостоятельность. Я думаю, что Саддам неспособен выполнить наши требования, он трусливо прячется от нас и от телевидения. Или выигрывает время, чтобы подготовить штурм. Так вот, передайте слово в слово – возможности штурма я ему не дам. Система безопасности активирована, и она даст нам знать о любой попытке вторжения, вам не пройти незамеченными. Если вы решитесь на штурм – мы взорвем здание и все, что в нем находится. Передайте это Саддаму. Погибнут все. Смерть за веру для нас подвиг. Вам это прекрасно известно. И пока Саддам во всеуслышание не объявит об ударе по Советскому Союзу, этой обители неверия, мы будем убивать по одному заложнику каждые полчаса, минута в минуту. Мы пойдем до конца. Мы уже продемонстрировали нашу решимость. И мы будем делать это, пока не получим однозначный ответ.

Щелчок трубки о рычаг. Металл в его голосе и готовность смертников взорвать себя вместе с заложниками поумерят пыл спецназа в желании выйти из положения силовыми методами – организовать штурм. Тем более что в этом случае Саддам лишится своих ракет. Это Камал просчитал верно. Но – ни слова о вертолете. Чего он ждет? Ракеты уже у него. Военная полиция, думаю, верит в его решимость. Единственное рациональное объяснение – Камал рассчитывает показать твердость, выбрасывая в окна заложников с четкостью метронома. Он уже несколько раз использовал выражение «минута в минуту». И сделает так, чтобы полиция не сомневалась в его точности.

Выбрасываю окурок вдоль коридора и возвращаюсь к пульту. Пока Камал не потребовал вертолет, у СМЕРШа есть все шансы войти в здание и спасти нашу Родину.

Надеюсь, они уже прослушали мое сообщение и скоро перезвонят.

10

– Кровавая драма, разыгравшаяся в центре Лондона, продолжается. Нам известно, что террористы обещали расстреливать по одному заложнику каждые полчаса, пока Объединенные Имаматы не нанесут сокрушительный ядерный удар по Советскому Союзу. Консул Советского Союза в Европейском Имамате уже выступил с заявлением, что Вооруженные силы СССР приведены в состояние полной боевой готовности и готовы отразить любой удар, а также нанести ответный ядерный удар по всей территории Объединенных Имаматов. Население в панике покидает города, бомбоубежища переполнены. Нам известно, что Верховный Совет Революционного Командования Объединенных Имаматов созвал срочное совещание, но пока никакого ответа на требования террористов нет. Наш телеканал показывал в прямом эфире кадры ужасающей расправы над одним из заложников. Напомню, что им оказался шестидесятилетний управляющий «Кингстон Роял Банка» Джеймс Вествуд. Полгода назад он отпраздновал свой юбилей в кругу семьи. Три месяца назад он принял истинную веру. И он был застрелен и выброшен в окно двадцать минут назад. – Камера перемещает картинку мимо плеча корреспондента, на тротуаре лежит мешком тело пожилого мужчины с неестественно подвернутой ногой. – Тело несчастной жертвы террористы запретили убирать. Таким ужасающим примером они оказывают на власть дополнительное психологическое давление. Наблюдать это просто страшно.

Корреспондент делает паузу. Камера задерживается на лежащем трупе и возвращается к блондинке с микрофоном в руке.

– Приближается страшный срок, – голос женщины-корреспондента дрожит волнением. – Очередные полчаса подходят к концу. Верховный Совет Революционного Командования молчит. Мы молим Милосердного Бога, чтобы террористы смилостивились над несчастными заложниками и прекратили бессмысленные убийства. Следите за развитием событий на нашем телеканале. Санди Голблум, специально для канала новостей.

Камал отворачивается от экрана телевизора, долгим взглядом смотрит в окно. На другой стороне площади корреспондент Санди Голдблум в желтом распахнутом плаще за цепочкой полицейских машин, размахивая руками, что-то кричит оператору с коробкой телекамеры на плече.

– Шоу должно продолжаться, – говорит он без выражения, кивает Шульцу. – Пора. На этот раз молодая женщина. Выбери посимпатичнее.

Блондин кивает и уходит в коридор.

Я опускаю руки на пульт. Смотрю на дрожащие пальцы. Сейчас на моих глазах расстреляют женщину. И сделать ничего нельзя. И она не последняя на сегодня. Но я не дрогну. Не дрогну. Нельзя показать свою слабость. Если я выдам себя – вылечу за заложником в окно. И тогда СМЕРШ не сможет проникнуть в здание. И тогда все жертвы будут напрасными.

В коридоре слышатся шаги, звуки борьбы, и я отворачиваюсь, стараясь не увидеть новую жертву, и все же не успеваю убрать взгляд. Шульц вталкивает в комнату девушку с растрепанными светло-русыми волосами, и от его толчка она теряет равновесие, падает на одно колено, садится на пол.

Мороз мгновенно стягивает кожу на затылке. Смотрю оторопело в пульт, и сердце, кажется, сейчас остановится.

Я узнаю ее. Девушку из красного «Ягуара», единственного моего союзника в этой стране. Девушку, выходившую весенним теплым днем из московского подъезда перед микроавтобусом Комитета государственной безопасности. Девушку, которую люблю.

Что она здесь делает? Ее не должно быть здесь! Не может быть здесь!

Поднимаю голову и коротко смотрю поверх пульта. Она. Без сомнений. Руки ее связаны за спиной. Рот заклеен липкой лентой. Серые глаза блещут отчаянием.

И тут я странно трезво соображаю, что СМЕРШ не придет нас спасать. Потому что мое сообщение некому прослушать.

Камал делает шаг к девушке, и, твердо придерживая за локоть, поднимает на ноги. Смотрит на нее оценивающе. Удовлетворенно кивает Шульцу, и блондин, улыбаясь польщенно, отходит к окну.

Девушка делает шаг назад, пытаясь освободиться, и Камал разжимает ладонь, смотрит на нее долгим взглядом черных безразличных глаз. Говорит неожиданно:

– Уж если медь, гранит, земля и море

Не устоят, когда придет им срок,

Как может уцелеть, со смертью споря,

Краса твоя – беспомощный цветок?

Я отворачиваюсь. Прячу глаза. Трясутся неконтролируемо пальцы, весь мир пляшет, плывут, сливаются цвета экранов видеонаблюдения. И в то же время сознание ясно как никогда, и я со всей отчетливостью понимаю, что через пару минут ее выбросят мертвой на тротуар. И ничего нельзя сделать. Ничего.

– Вид мертвой красоты всегда пугает, – говорит за моей спиной Камал. – И оборвавшаяся внезапно молодость оставляет глубокий след в сердце каждого. Только поэтому вы здесь. Ничего личного. Первым был респектабельный джентльмен и семьянин, долгими годами безупречной работы и добропорядочного поведения заслуживший положение в обществе. Его смерть – для чиновников, управляющих этим миром. Чтобы они задумались, как хрупко их положение. Ваша смерть – для сердца мира. Вас запомнят, ваше лицо в ближайшие дни покажут все телеканалы, ваше имя будут повторять миллионы людей. Ваша трагедия, ваше несбывшееся счастье глубоко ранит людей силой вашей красоты. Будьте благоразумны и не пытайтесь сопротивляться. Это – реалити-шоу. Вы, европейцы, любите шоу. И в этом шоу одна из главных ролей ваша. И все это ради того, чтобы люди поняли – нет сокровища выше веры.

Отражение Камала в экране монитора еще раз поднимает к глазам часы:

– У вас осталось четыре минуты жизни. Молитесь, если верите. Рыдайте, если не верите. Совсем скоро ваш выход, мисс.

И кивает Шульцу:

– Открывай окно.

11

Секундная стрелка часов на пульте катится вниз, будто в пропасть. И я ощущаю бессильную легкость, падаю за ней. Осталось три с половиной минуты. В комнате напряженное молчание, девушка молчит, не сопротивляется, не молит о пощаде. Слышатся крики полицейских и сигналы машин с площади. И гомон зевак, собравшихся посмотреть невиданное представление.

Через три минуты ее выбросят из окна. Сначала выстрел в голову. Только качнется податливой волной лен волос. И безвольной куклой ее тело выскользнет в оконный проем. Глухой удар о мостовую. И вскрик толпы.

Я должен остаться с Камалом. Должен. Держаться за него, словно клещ, вцепиться, не отпускать, пока он не выпустит все до единой ракеты по Саддаму. Пока не буду уверен, что товарищу Сталину ничто не угрожает.

И тогда я убью Камала.

И все же сердце трепыхается под ребрами. «Молчи, молчи», – шепчу ему. Оно не слушается, рвется из груди. Скоро убьют мою любовь. Понимаю это так ясно, что в груди что-то сжимается в камень, горит. И так же ясно мне, что я умру вместе с ней.

Открываю глаза. Осталось две с половиной минуты. Пальцы ложатся на клавиатуру, из-за нервной дрожи я делаю несколько досадных ошибок. Пара глубоких вдохов, сердце бьется в такт с содроганиями летящей секундной стрелки. Несколько команд. Перенос системы управления на мобильное устройство. Удаление пользователя. Блокировка.

Тревожно пищит индикатор датчика движения.

– Вижу активность на четвертом этаже, – говорю, не поворачиваясь, и голос мой звенит напряжением. – Камеры отключились.

Щелкаю по клавиатуре. Взмахиваю руками, кричу в запале:

– Выведены из строя! Разбиты! Сразу в двух местах!

Камал подходит своим мягким шагом, склоняется над пультом:

– Покажи…

Вывожу на главный дисплей план здания. Четвертый этаж. Тревожно моргают красным квадратики помещений в разных крыльях здания, окошки камер наблюдения зернятся отсутствием сигнала.

Осталось две минуты.

Камал мгновенно оценивает ситуацию:

– Проникновение. Заблокируй лифт, изменения ситуации сообщай немедленно, – поворачивается к окну. – Шульц, Стоун – со мной. Полак – выбросишь девчонку через две минуты. Секунда в секунду. Пусть видят, что, несмотря на любые провокации мы всегда пунктуальны.

Щелчки затворов, и автоматчики выбегают из комнаты, Камал – последним. Со мной остается только девушка и Полак.

Стрелка летит по циферблату, секунды растянуты чехардой мыслей. Убираю ладонь с клавиатуры и осторожно, стараясь не щелкнуть, снимаю пистолет в наплечной кобуре с предохранителя. Выкручиваю регулятор громкости рации и зеленый индикатор пластиковой коробочки гаснет.

– Первый, Первый, – щелкаю тангентой. – Сработали датчики в южном крыле третьего этажа.

Выжидаю пять секунд, снова включаю передачу:

– Первый, Первый, слышишь меня? Вторжение в южном крыле!

– Тебя не слышно, – говорит Полак за моей спиной, – проверь рацию.

– Черт, – кручу в руках передатчик, щелкаю лихорадочно тангентой. – Первый! Первый!

– Не слышно, – повторяет безразлично Полак.

– Черт! – кричу, и нервы дрожат, как струны. – Дай свою! Срочно! Там вторжение!

Оборачиваюсь, протягиваю быстро руку. И хотя я не смотрю на девушку, чувствую, что она мгновенно узнала меня.

Полак косится на часы. Осталась минута с четвертью. Снимает с жилета разгрузки рацию и протягивает мне:

– Держи.

Левой ладонью хватаю его за руку и тут же, одним слитным движением, выхватываю пистолет из кобуры и стреляю в белое пятно лица.

Нож из ножен, два шага, и скотч, стягивающий руки девушки рвется под лезвием. Нагибаюсь к мертвому, снимаю с плеча автомат, выдергиваю магазины из карманов. Пистолет Полака выхватывает из кобуры девушка.

– Уходим, – не глядя на нее, командую и бегу, не оборачиваясь, к двери.

12

Автомат за спину, пистолет в правую руку, в левую – карманный компьютер с ячейками экранов камер видеонаблюдения. В коридоре пусто. Десять шагов до двери, и мы на лестнице.

– Вниз, – указываю стволом пистолета.

Девушка послушно скользит по ступеням вдоль стены. Пальцем передвигаю ячейки по экрану компьютера. Просматриваю пространство автостоянки. Пусто. Штайн исчез.

– Стой, – шепчу резко. – Стой!

Девушка послушно замирает у стены, подняв пистолет.

Нам необходимо как можно быстрее пройти стоянку, иначе через пару минут Камал с автоматчиками, осмотрев четвертый этаж, обнаружит обман и вернется. Он будет очень расстроен внезапной смертью Полака. И свое настроение постарается как можно быстрее довести до нас.

Лихорадочно просматриваю камеры наблюдения стоянки. Штайн должен быть там. Ровные ряды автомобилей. Ни движения, ни намека на человеческую фигуру. Картинка справа. Слева. Прямо перед входом. На выезде. Перед вентиляционной. Пусто. Снова по кругу. Вход. Вентиляционная. Кусаю губы от нетерпения. Наверное, прошло уже больше минуты, и Камал уже понял, что его обманули и несется сюда, перепрыгивая ступеньки, и с ним его автоматчики.

Увеличиваю изображение. Внимательно всматриваюсь в размытую картинку. И в крайнем автомобиле у выезда со стоянки загорается вдруг маленькая красная точка. Движением пальца поворачиваю камеру видеонаблюдения. Увеличение. Вот он. Голова едва выступает полукругом на прямоугольном силуэте подголовника кресла. Разгорается затяжкой сигарета и освещает на мгновение бледное лицо. Штайн.

– На стоянке один, – шепчу девушке. – Он справа от выхода во втором ряду, в машине. Как зайдешь, держись левой стороны и вдоль стены до двери вентиляционной. На полусогнутых. Пошли.

Девушка кивает, и, слегка присев, выскальзывает в проем двери. Двигаюсь за ней почти вплотную, слежу только за камерой автостоянки, направленной в лобовое стекло внедорожника, в котором с комфортом расположился Штайн. Вдоль стены. Угол. Дальше. Красная точка окурка на дисплее карманного компьютера летит в сторону, и Штайн открывает дверь автомобиля.

– Стой, – шепчу едва слышно, и девушка настороженно замирает.

Штайн выходит из внедорожника, потягивается до хруста костей. Оглядывается. Сдвигает автомат на грудь. Девушка напряженно дышит теплыми толчками в мою щеку. На дисплее автоматчик зевает и поворачивается в противоположную от нас сторону. Прислоняется спиной к боку внедорожника, опускает голову, словно решил немного вздремнуть.

– Иди, – шепчу едва-едва. – Там дверь. Уходи туда.

Девушка неслышно скользит вдоль стены и поворачивает за угол. Я наблюдаю за Штайном. Если он случайно повернется, то увидит, как девушка пробирается к вентиляционной. И мне придется стрелять. Но Штайн не двигается, словно действительно уснул. Разбрасываю по дисплею мозаику камер автостоянки. Качается дверь вентиляционной. Девушка ушла.

На полусогнутых, пригибаясь как можно ниже, пять метров до угла. Штайн внезапно оборачивается, я вижу его голову поверх капота ближайшего автомобиля и приседаю, съеживаюсь. Увеличиваю его изображение на дисплее. Он задумчиво смотрит в сторону вентиляционной. Барабанит пальцами по крыше внедорожника, и я слышу дробный металлический стук. С минуту он, не двигаясь, смотрит в одну точку и внезапное подозрение, что он видит меня, холодит инеем затылок. Застываю камнем, кажется, не дышу.

Штайн сплевывает в сторону, открывает дверь внедорожника и садится в салон на водительское место. На затекших ногах я, мелко ступая, добираюсь, наконец, до вентиляционной и проскальзываю в приоткрытый дверной проем. Короткий звукоизоляционный тамбур. Следующая дверь.

Меня встречает настороженный зрачок пистолетного ствола в руках девушки. Поднимаю успокаивающе ладонь. Добрались. Воет электродвигатель вентиляции.

Теперь нужно проверить, где Камал. Разворачиваю на дисплее камеры видеонаблюдения здания каруселью. На одной из них, между третьим и вторым этажами, летят вниз, перескакивая через три ступеньки, автоматчики. Максимум двадцать секунд – и они найдут труп Полака. Еще двадцать секунд им потребуется, чтобы понять, что пульт видеонаблюдения и сигнализации заблокирован. И еще двадцать – на спуск к автостоянке. Итого – у нас максимум минута.

Вентиляционная камера, единственная дверь за спиной, и вместо стены – вращающийся, почти прозрачный, диск вентилятора, нагнетающего по всему зданию свежий воздух. Прикладываю палец к губам. Мы в жестяной шахте, и любые звуки здесь мгновенно разносятся коробами по всему зданию. Набираю на дисплее стилусом код отключения двигателя. Вентилятор, режущий лопастями воздух, замедляет ход, сбрасывая обороты, темнеет круг, устало отбрасывает легкие хлопки ветра. И скоро останавливается совсем.

Показываю пальцем между лопастями. Девушка послушно ложится на пол и переползает на другую сторону венткамеры. Я за ней. За вентилятором помещение еще меньше, чем у двери, можно только стоять. Но стенка – тонкая металлическая решетка, закрепленная пластиковыми стяжками на арматуре стены. Осторожно ножом взламываю крепления, придерживаю сетку, чтобы не упала и, наконец, мы вываливаемся из вентиляционной в помещение воздухозаборника.

Запускаю вентилятор, и электродвигатель с воем набирает обороты, рубит воздух.

– Что ты здесь делаешь? – я уже не боюсь быть услышанным в здании – разгоняющийся оборотами двигатель глушит мои слова.

– А ты что здесь делаешь? – сужает она глаза.

Смотрим друг на друга долгую секунду. Хоть бы спасибо сказала, что ли…

– Ладно, неважно, – бормочу тихо.

Подхожу к стенке воздухозаборника и снимаю решетку внешнего фильтра. Сквозь образовавшуюся щель виден внутренний двор банка.

– Уходи, – отступаю на шаг от прохода. – Вызови свою группу СМЕРШа. Я буду ждать вас здесь.

Девушка глядит внимательно на меня, но с места не сходит.

– Уходи! – кричу. – Ракеты здесь, понимаешь! Здесь они! Передай своим, что я их впущу в здание!

Она качает головой и что-то говорит, но двигатель раскрутился до грохота, и я не слышу.

– Уходи! – делаю шаг к ней, показываю на щель. – Здесь невысоко! Уходи сейчас же!

Девушка приближается ко мне и кричит в самое ухо:

– Я не уйду!

13

Оторопело смотрю на нее. Брови девушки решительно сдвинуты, точеные ноздри вздрагивают. В глазах ее – сталь.

– Ты должна вызвать СМЕРШ, – кричу в ответ. – Иначе всем крышка! Всем! Они требуют бомбить нашу Родину, понимаешь?!

– Я не уйду! – повторяет она.

Сглатываю ругательства. Скрипят от напряжения зубы. Что за упрямство, так-раз-так? Что это еще за глупое упрямство?

– Ты должна уходить! – кричу настойчиво, трясу пистолетом. – Здесь долго оставаться нельзя! Уходи!

– А ты остаешься?

– Остаюсь!

– И что будешь делать?

– Ждать ваших мужиков буду! Пусть поторапливаются только!

– Нет никаких мужиков!

– Что?! – переспрашиваю глупо.

– Нет никаких мужиков! – кричит она мне в ухо. – Я и есть СМЕРШ. Понял? Я – одна!

Что за глупости женские такие…

– Ты не поняла, что ли?! – кричу ответно. – Иди и приведи своих смершевцев! Тут ракеты! Тут полно крутых террористов! Пусть поторапливаются!

– Ты не понял, что ли?! – ее крик едва слышен, хотя губы ее почти касаются моего лица. – Я – одна! Одна! Нет никого больше!

– Как – нет? – бормочу оторопело.

– Не-ет, – качает она головой и показывает мне палец. – Одна!

Ах ты, черт побери, как не вовремя.

– Уехали на задание?! А связь есть с ними?

– Одна! – тычет она пальцем в мое плечо. – Одна-а!

Предположение, что это моя любовь в одиночку расправилась с охраной сверхсекретной лаборатории Хусейна и взорвала важный объект, смешит меня. Мне кажется, девчонка просто водит меня за нос.

– Не может быть! – хохочу.

– Мо-оже-ет, – кивает она.

– Да не может! – мотаю головой.

– Может!

– Так это ты одна, значит, лабораторию взорвала?

– Одна-а!

– Да ладно! Врешь!

Она молчит и смотрит на меня сурово.

– Да не может быть! Да как же… Да ты что? – не укладывается в голове. – Не-е-ет, так не бывает. Не бывает так!

А она глядит, уперев кулачки в бока, и молчит.

– Значит, так вот всех там, пух-пух, – хохочу. – Ага? А потом ядерный заряд – ба-бах! Так дело было.

Кивает.

– Слушай, – приходит спасительная мысль. – А чего ж ты этих-то не перебила, а? Тебя же на расстрел привели, а ты – молчок, даже не дергалась, как кукла. Поломала бы их там всех голыми руками…

– Ты мне помешал! – кричит.

– Чего-о-о?

– Усыпляла внимание. Удобный момент ждала!

– Ой, да ладно врать-то, – машу рукой. – Крутая какая…

– Я не вру, дурак! – кричит, и в глазах блещут молнии.

– Опа-на, – говорю. – Значит, получается, я тебе помешал, да? Значит, я – дурак, да?

– Да! Да! Да! – кричит, сжимает кулачки.

Что тут скажешь…

– Это вместо спасибо, да? – обидно, правда.

– Да!

Врет она все. Врет. И зачем врет – непонятно. Хотя кто их, женщин, разберет?

– Ладно, согласен. Ты – крутой СМЕРШ. Тогда уходи и передай нашим, что ракеты в этом здании.

– А ты что будешь делать?

– Разберусь с ними – обещаю.

Хотя, конечно, обещаю, чтобы произвести на нее впечатление.

И мысли нет, что у меня получится справиться с ребятами Камала. Даже с одним из них. Даже если неожиданно и со спины и на безоружного…

– Ты ведь из техников? – говорит она неожиданно.

– Кто это тебе сказал? – делаю изумленный вид и совсем некстати краснею.

– Передавали, что Чингиз – технарь КГБ, нелегал, нужна помощь…

– Это все провокация. Чтобы относились нежно, – вру напропалую.

– А кто ты?

– Отряд спецназначения КГБ СССР «Кобра», – говорю значительно. – Слыхала?

– Не-ет, – округляет глаза, и от этого взгляда сердце постукивает веселее и врется вдохновенно.

– Конечно, не слыхала, – говорю нагло. – Засекречено. Нас всего пятеро на весь Союз. Полковник Петров.

И прикладываю руку к виску в воинском приветствии.

– Майор Шабашова, – становится она по стойке смирно.

Ух ты, она уже майор!

– Слушай меня, майор, – говорю устало, как подобает крутому полковнику, прикуриваю сигарету. – Приказ мой будет таким. Уходить тебе надо. Скажешь, что сбежала.

– А ты… вы, что будете делать?

Переход на «вы» мне не нравится, будто отдалилась она от меня.

– Давай на «ты», мы же офицеры, – говорю примирительно.

– Ты что будешь делать? – взгляд у нее хоть и не восторженный, но близок к этому, и сердце мое тает.

– За меня не волнуйся, – качаю головой, как, по моему мнению, качают головами герои. – Справлюсь.

– Разрешите, я помогу? У меня восемь боевых, три автономных, и я…

– Никак нет! – обрываю разговорчики, с женщинами надо жестче. – Я всегда работаю один. Понятно?

– Но, товарищ полковник…

– Ясно сказано – нет, – рублю воздух ладонью. – Уходи! Это – приказ!

– Товарищ полковник…

– Не рассуждать! Немедленно уходи!

– Я не могу, – глядит она обиженно.

– Почему?

– Потому, – и в глазах ее, кажется, слезки.

– Почему это потому? – переспрашиваю оторопело.

– Я давала присягу… обещала защищать свою Родину…

– А слушаться командиров и начальников не обещала?

Молчит. Носом так смешно хлюпает. Смешно, потому что не слышно ничего. Только носик краснеет и дергается.

– Уходи! – уже не требую, прошу искренне. – Будешь жить, девочка моя.

– А вы бы… – и молчит.

– Что – я бы?

– Вы бы ушли? Там террористы, которые требуют бомбить нашу Родину, – и глядит в самую душу. – И мы можем их нейтрализовать, товарищ полковник. Ведь можем!

Я бы… Наверное, не ушел. Ведь как-то я здесь оказался. И ее помощь не повредит. Все же восемь боевых, три автономных…

– Ладно, майор. Действуем вместе.

14

В коробе вентиляции тесно и темно. Бесконечно-длинная металлическая нора. Вокруг мелкая ворсистая пыль, мгновенно забивающая нос, дышать ртом не легче – кажется, уже и гортань такая же мягкая на ощупь, как стенки короба, от налипшей пыли. Хочется скорее вырваться из тесного гроба вентиляции, выпасть хоть под автоматную очередь, но освободиться из душащей узкой норы.

Впереди ответвление, и я ловлю лодыжку девушки ладонью, сжимаю пальцами. Она замирает.

– По-во-рот, – шепчу едва-едва, но ветер из воздухозаборника, идущий от меня к ней, доносит слова, и девушка послушно скользит в боковой проход вентиляции.

На повороте я неожиданно застреваю. Ширины короба не хватает, чтобы согнуть колени, и тело застывает неуклюже – ноги еще в магистрали, а торс уже в ответвлении. Пыхчу, скребусь, пытаясь освободиться, девушка размеренно уползает вперед и внезапный страх остаться в одиночестве в замкнутом пространстве хлещет меня душащим приступом. Тянусь из-за всех сил, выкручиваюсь на месте, словно червь, сдираю кожу, трещит ткань на брюках, и все же я рывками втягиваю ноги в боковой проход. Ползу, задыхаясь, за девушкой и скоро натыкаюсь головой на острый каблучок.

– Здесь решетка, – шепчет майор.

Подтягиваю к глазам карманный компьютер, и вспыхнувший дисплей освещает мохнатые наросты пыли на стенках короба. При свете становится немного легче, удушье уже не давит гортань. Прокручиваю на экране план вентиляции. Прямо от воздухозаборника и налево. Первая вентиляционная решетка над небольшой комнатой для переговоров северного крыла. Все верно. В малых переговорных служба безопасности банка не установила камеры и потому, если Камалу удалось восстановить контроль над пультом наблюдения, нас не увидят.

– Спускайся, – шепчу. – Вниз. Вниз.

Поскрипывает вентиляционная решетка и в темноту короба проникает рассеянный свет. Девушка двигается вперед и почти бесшумно исчезает, мелькает только силуэт каблучков.

Отталкиваюсь локтями, подползаю к краю выломанного проема решетки, выглядываю наружу. Высоковато, черт побери. Как она смогла так бесшумно выскользнуть? Справа полукруглый стол с блокнотами и оставленными в панике дамской сумочкой и мобильником. Пара кресел. Слева замечаю декоративную крышку батареи отопления. Если потянуться как следует, в нее можно будет упереться руками.

Вишу вниз головой, раскачиваюсь, как воздушный гимнаст в цирке, стараясь дотянуться до выступа, и в тот самый момент, когда ладони хватают твердую поверхность батареи, мои ноги выскальзывают из короба. И, совершив почти полное сальто, я падаю на колени. От боли мир мгновенно бледнеет, краски осыпаются. Скриплю зубами, щурюсь кисло.

Девушка наклоняется ко мне, с тревогой вглядывается. Моргаю пару раз, чтобы успокоить ее, и медленно, словно калека, поднимаюсь на ноги.

– Цел? – шепчет она.

– Пус-тя-ки, – едва получается выдохнуть, оттого неубедительно выходит и приходится моргнуть бодро – я же полковник спецназа.

Как только боль немного отступает, я замечаю, как смешно она выглядит, перепачканная в пыльных наростах вентиляции, с воинственным блеском в глазах и пистолетом в поднятой к плечу руке.

И улыбаюсь невольно.

– Чего? – хмурится девушка непонимающе.

Успокаивающе поднимаю ладонь. Но от вопроса удержаться не могу:

– Как тебя зовут, майор?

Ее губы трогает странная полуулыбка, и, кажется, видит она меня насквозь. И почему-то молчит.

– Ну ладно, – говорю упавшим голосом. – Будешь майором…

– Елизавета, – неожиданно отвечает.

Хорошее имя. Лиза-Лиза-Лизавета, что ж не шлешь ты мне привета…

– Алексей, – протягиваю ладонь.

Девушка ответно поднимает руку. Ладошка у нее крепкая, теплая.

– Познакомились, – говорю, а руки ее не отпускаю.

– Познакомились, – кивает, руки не отнимает и глядит не зло.

«А думал ведь, что и не заговорю с тобой», – вертится в голове.

Из окна слышится рев толпы, и руки наши размыкаются.

Выхватываю из чехла карманный компьютер, пробегаю стилусом по камерам видеонаблюдения. Штайн по-прежнему на автостоянке, только переместился из внедорожника в кабриолет ближе к выходу с лестницы. Видимо, получил информацию о нашем побеге – блокирует возможный путь отхода. Двое, Камал и Шульц, у окна зала службы безопасности. Между ними – силуэт женщины на фоне окна. Шульц поднимает руку, голова женщины вздрагивает, словно от легкого толчка, и ее тело, качнувшись, валится в открытое окно.

Стоун на третьем этаже, автомат прикладом в плечо, идет на полусогнутых, настороже. Несомненно – проверяет помещения. Видимо, Штайн сообщил, что через автостоянку беглецы не проходили и искать нас можно только выше этажом. Пока мы болтали в вентиляционной, он, судя по всему, уже прошел второй этаж.

Видеокамера конференц-зала. Заложники сидят на полу, почти не двигаясь. С ними по-прежнему двое, Берегер и Фахани. Стоят у двери, по обеим сторонам от выхода, подняв к плечам автоматы. Возможно, ждут, что мы отправимся освобождать заложников. Прямо перед ними, на столе раскрытый чемоданчик ракетного комплекса. Две небольшие толстые чушки с коротким хвостовым оперением подготовлены к запуску, смотрят в потолок. При запуске из этого положения от удара о железобетонные перекрытия пластиковые контейнеры с «Росой-2» моментально лопнут. И в здании, и в округе мгновенно распространится сжигающий легкие свежий запах цветущих яблонь.

Сажусь на стол, машу ладонью, приглашая. Лиза присаживается рядом, смотрит в дисплей наладонника. Ее близкое плечо жжет мягким теплом кожу.

– Положение наше следующее, – шепчу, а от близости ее кружится голова. – Террористов осталось шестеро. Один на стоянке, – показываю экран с сидящим в кабриолете Штайном. – Он оттуда вряд ли уйдет, на нем периметр. Легче всего в здание проникнуть через стоянку, и они это знают, потому охрану здесь не уберут. Двое здесь, – показываю комнаты службы безопасности, где Камал разговаривает по телефону. Шульц стоит у окна. – Они только что выбросили женщину, и у них есть полчаса до следующей казни. Один на связи, второй водит заложников. Эти двое, скорее всего, сейчас отправятся нас искать, как вот этот, – показываю коридор третьего этажа, где Стоун выбивает ногой дверь. – А то, что они нас будут искать – это точно. Они уверены, что из здания не выбраться. А мы с тобой – гражданская дамочка из заложников, да техник-слабак без боевого опыта…

Чувствую – не так дышит мой майор, задумалась.

– Ну, это они так думают, что слабак и без опыта, – поправляюсь. – Так по легенде было положено. Трудно, конечно, пришлось с таким прикрытием. Сама знаешь, навыдумывают легенд эти мастера– аналитики, – покосился на нее, не перегнул ли палку. Молчит. – Короче, неважно. Цель, повторяю, как они уверены, достаточно слабая. Думают они, скорее всего, что мы с тобой в каком-нибудь кабинете спрятались, переждать решили. Потому нас один только и ищет пока. Но упускать нас, понятное дело, нельзя. Так что наша задача пока – сидеть тут тихо. Мы видим их перемещения, как только они проверят верхние этажи, то уйдем туда.

– А потом? – шепчет она мягко.

– Потом, – ее близость мешает сосредоточиться, зажмуриваюсь, собирая разбегающиеся мысли, – у нас мало вариантов. Практически – нет. Посмотри сюда, – открываю окошко видеокамеры большого конференц-зала. – Это химическое оружие ВСС-18, то самое, от которого я ключи передавал, – тыкаю стилусом в изображение ракетной установки на столе перед заложниками, и картинка приближается. – В ней комбинированное поражающее вещество, способное убить все живое в округе трех квадратных километров. А здесь, – показываю четвертый уровень подземных помещений и сложенные штабелем чемоданчики, – еще двадцать четыре комплекта. Это, в общем, и есть мое задание. И цель, вернее, одна из целей террористов.

– Понятно, – кивает Лиза.

Молчу. Ожидаю ответных откровений, но майор не спешит поделиться со мной подробностями нелегкой службы. А жаль.

– В общем, ракеты не просто так поставили перед заложниками, – продолжаю скомканно. – Будут взрывать перед выходом из здания. Путь отсюда только один – вертолет. Но его пока не запрашивали. Тянут время. Зачем – не пойму. Все, что делают – убивают, показывают всему миру с помощью телевидения каждого заложника. Секунда в секунду. Хотят, как я понимаю, показать себя способными держать обещания, твердость свою и последовательность, и все такое.

– Тебе не довели план операции? – смотрит она странно.

– Нет, – чего ж тут отпираться.

– Почему? Вы же – группа?

– Конспирация, – объясняю. – Каждому свой кусок задания нарезали.

– Ага, – говорит майор неопределенно.

– Так вот, – продолжаю невозмутимо. – Когда будет затребован вертолет, неизвестно. Но, думаю, что запросят его не раньше, чем через час до вывода – понятно, что полиции потребуется время, чтобы подготовить вертолет, который может сесть на крышу… Думаю, как минимум – за час. Как считаешь?

Кошусь на нее. У майора СМЕРШа в подобных расчетах должно быть побольше опыта.

– Согласна, – кивает она.

– Значит, у нас час времени, – подвожу итог. – Теперь гляди – ситуация неприятная. Ракеты мы оставить не можем. Мы должны их либо уничтожить, либо вывезти. Первое проще. Хоть сейчас. Спускаемся в подвал, ракеты не охраняются, запускаем все комплекты в потолок, у них дистанционное управление. Только нам с тобой – крышка, Лиза. И еще паре миллионов местных жителей.

– Чтобы спасти Родину, – говорит мой майор твердо.

Под ее взглядом умирать не хочется. Жить хочется.

– Чтобы спасти – согласен, – киваю. – Только давай оставим этот вариант на крайний случай. Есть вариант получше. Мы вывозим ракеты на вертолете. Рано или поздно все равно вертолет будет, куда они денутся, вызовут. К этому времени мы должны захватить здание. И вместо террористов с заложниками уходим. Вариант?

– Вариант, – кивает.

– Есть тонкий и неприятный момент – ракеты у заложников. В первую очередь нужно обезвредить их. Камал обещал полиции рвануть их, если начнется штурм. А ведь может начаться… Соответственно – сначала в конференц-зал.

Она молчит. Спрашиваю осторожно:

– Ну как план, майор?

Лиза качает головой, задумчиво закусывает нижнюю губку, как школьница, и так у нее это чудно получается, что я слежу за ней, очарованный.

– Очень рискованно, – говорит, помолчав. – У них шесть человек. Как только попробуем отбить ракеты в конференц-зале, они сразу же окружат нас и уничтожат. Хотя, – она смотрит странным взглядом, не с издевкой, но с хитринкой. – Тебе виднее. У тебя опыта больше, скорее всего… и группу ты знаешь…

– Мы же теперь – команда, – киваю серьезно. – Не знаю, как у вас в СМЕРШе принято, но у нас каждый в группе имеет право голоса. Значит, думаешь – не получится?

Качает головой отрицательно:

– Очень рискованно. Будет долгая перестрелка. Завязнем. Быстро они нас не возьмут. Заложников перестанут убивать секунда в секунду. А это будет для полиции сигналом, что в здании есть проблемы. И начнется штурм.

– Да, не хотелось бы штурма, – приходится согласиться. – Тут мы все проиграем. И показываться нам не стоит. Пока их шестеро, нам не светит.

– Не светит, – кивает майор.

Чтобы заблокировать нас в здании, достаточно будет одного, в крайнем случае – двух автоматчиков. А в это время он может улететь с ракетами.

– Значит, нужно сделать так, чтобы их стало меньше, – мысль срывается с губ.

– Командуй, полковник.

– Уберем Стоуна, пока он один, – говорю твердо, сглатываю ком в горле, показываю на дисплее изображение автоматчика на третьем этаже. – Вот он. Только прежде необходимо определить направление движения второй группы поиска, вот этих двоих, – возвращаю изображение Камала и Шульца. – Как только они пойдут, а пойдут они другим маршрутом, чтобы осмотреть здание по кругу, мы выходим за Стоуном. Его нужно будет незаметно нейтрализовать, – замолкаю, как убрать Стоуна я пока не знаю, опыта у меня в таких делах нет. – Так, чтобы они его потеряли. Они подумают, что он сбежал… Может быть, подумают. В любом случае, если он исчезнет, они начнут беспокоиться. Ускорят отход, вызовут вертолет. Если пропадают в здании люди… Что бы ты сделала, если бы твоя группа в таком вот положении оказалась и по одному пропадать бойцы начали?

– Не знаю, – Лиза смутилась под моим требовательным взглядом, будто школьница на экзамене. – Зависит от цели операции.

– Цель – вывезти оружие.

– Если людей недостаточно, чтобы проверить здание, то – однозначно отход.

– Вот и я так думаю. Значит, мы нейтрализуем Стоуна. Что будет? – верчу карусель камер на дисплее. – Вот Штайн, который на стоянке, с места не сдвинется. Охранники от заложников не уйдут, не бросят толпу, иначе разбегутся кто куда и стрелять некого будет. Камал и Шульц вынуждены будут в любом случае вернуться – через двадцать восемь минут у них очередное убийство по расписанию. Они связаны взаимодействием с полицией. А значит, у нас будет еще полчаса. Вот так, в общем…

Девушка молчит.

– Когда исчезнет Стоун, они поймут, что это мы с тобой. Чудес не бывает, привидения не нападают на террористов. И тогда нам придется несладко. Если они поймут, что мы способны быть для них помехой, могут временно привлечь Штайна и кого-то одного от заложников, понадеявшись на систему безопасности. И прочешут здание со всей серьезностью… Если бы ты ушла да рассказала полиции, что был еще с тобой мужчина… Показали бы по телевидению, что кто-то вырвался из здания, – еще одна слабая попытка избавиться от нее. – Было бы мне проще и полегче…

Если бы она ушла. Не знаю, какой план действий бы я принял, но самое важное – я не боялся бы за нее.

– По телевидению? – она смотрит на меня с озорной искоркой в глазах. – Я могу это устроить.

– Да ну? И как?

– Позвоню, – она снимает со стола оставленный одним из заложников красный мобильник-раскладушку.

– Позвонишь на телевидение и скажешь, что сбежала? Все переговоры на окрестных базовых станциях прослушиваются сейчас, – это я точно знаю по опыту. – Бесполезно. Обман быстро вычислят…

Лиза открывает мобильник:

– Список номеров… так… вот, например «Мамочка». Ей и позвоню…

– Ай да Лиза, – только и говорю.

Девушка улыбается мне открыто, так, что замирает под ее взглядом сердце, и поднимает мобильник к уху:

– Мамочка? Мамочка! – ее голос срывается на визг. – Ты не представляешь! Да!.. Да!.. Мы убежали! Убежали с Джимом! Мы прятались в туалете и сейчас сбежали! Да!.. Да!.. Не волнуйся, со мной все хорошо! Джим в порядке! Я тебе еще перезвоню!.. Я тебя тоже люблю!.. Да! От Джима привет!

С немым восторгом смотрю на перепачканную пылью красавицу-разведчицу. Какую комбинацию придумала за две минуты с чужим мобильником! А как провела разговор! И визг восторга совершенно натуральный. И трижды в коротком разговоре упомянула некоего Джима – мамочка уж точно не забудет, что дочь спаслась вместе с мужчиной.

Ах, что за женщина!

15

Новость прилетает на телевидение с быстротой молнии. Уже через десять минут, по тому же чужому мобильному в прямой трансляции канала новостей взволнованная корреспондент Санди Голдблум сообщает:

– Нам только что стало известно, что двоим заложникам, мужчине и женщине, удалось спастись из захваченного террористами здания «Кингстон Роял Банка». Каким образом был совершен этот дерзкий побег и кто именно эти смелые люди, мы пока не можем вам сообщить. Наш телеканал уже связался с родственниками спасшейся из цепких лап террористов отважной женщины, и в самое ближайшее время мы предоставим вам эксклюзивное интервью с подробностями побега. Оставайтесь с нами и не переключайтесь. В эфире телеканала новостей с самыми последними событиями кровавой драмы на площади Ландинг Бэнк Санди Голдблум.

Выключаю мобильник, снимаю крышку с телефона и извлекаю sim-карту:

– Все. Иначе вычислят, что номер еще в здании…

На дисплее карманного компьютера Камал и Шульц смотрят в экран телевизора комнаты службы безопасности. Блондин в бешенстве отбрасывает ударом ноги кресло. Камал спокойно поднимает к губам кулак с торчащим штырьком антенны, и из рации в моем жилете слышится его голос:

– Четвертый, отбой. Повторяю, Четвертый, отбой. Птичка вылетела из гнезда. Возвращайся.

На соседней ячейке камеры видеонаблюдения Стоун, он же Четвертый, в южном крыле третьего этажа, опускает автомат, стоит задумчиво пару секунд и обхватывает ладонью рацию.

– Четвертый, принято. Возвращаюсь, – слышится его голос.

Он вешает автомат на грудь, достает из кармана сигарету и закуривает расслабленно, прислонившись спиной к стене. Я смотрю на него в экран дисплея. Его нужно убрать. Сейчас, пока он не вернулся к Камалу.

Разворачиваю на экране план здания. Стоун находится в южном крыле. Чтобы вернуться в помещение службы безопасности, ему нужно пройти почти весь коридор, повернуть за угол и дальше к лестнице, ведь лифты заблокированы. Перехватить его можно либо на углу, либо перед лестницей – там удобная ниша в стене. Будет стрельба. В реакции Стоуна я не сомневаюсь нисколько.

Или… иначе…

Хватаю со стола лист бумаги и маркер.

– Смотри сюда, – показываю дисплей. – Он один и сейчас пойдет к своим. Пройдет здесь, – рисую на бумаге план коридора. – Мы с тобой сбежали из здания, потому пойдет он расслабленно и спокойно. Беспечно пойдет. Нужно брать. Как думаешь?

– Согласна, – кивает майор.

– Делаем так, – пробегаюсь по камерам наблюдения коридора, – вот здесь удобнее всего… у лестницы, – рисую план на листе бумаги. – Мы с тобой будем в комнате триста шесть. Он проходит мимо. Останавливается перед дверью. Я стреляю в него через дверь – здесь камера очень удобно расположена, можно видеть все снаружи до сантиметра. Пистолет с глушителем – на втором этаже не услышат…

– А если не остановится? – резонно замечает она.

– Остановится. Куда он денется, – хватаю другой лист бумаги, пишу красным маркером размашисто: «Стоун! Хочешь бесплатного пива?» – Это повешу на дверь, – скотчем из канцелярского набора со стола делаю две наклейки в верхних углах листа, смотрю критически. – Не знаю, как он, но я бы точно остановился…

Лиза критично глядит на мой плакат.

– А если он не будет смотреть в эту сторону? – у моего майора железная логика.

Действительно, может и не посмотреть. Задумается. Или отвернется. В этом случае выскакивать из комнаты, чтобы выстрелить в спину всего лишь повод нарваться на автоматную очередь – обращаться с оружием они умеют лучше меня.

– Твои предложения? – смотрю на дисплей, где Стоун продолжает наслаждаться сигаретой.

– Ты – за дверью. Я вот здесь, перед лестницей, – показывает она на плане коридора. – Если пройдет мимо – пошумишь, можно будет просто постучать в дверь. Он обернется, и я выйду из ниши.

Стоун на дисплее тушит сигарету о косяк двери и выбрасывает окурок щелчком пальцев вдоль коридора.

– Годится, – времени на раздумье уже нет. – Пошли.

Иду первым. В левой руке карманный компьютер, в правой – пистолет. По камерам видеонаблюдения до лестницы чисто. Два пролета вверх. Кручу пальцем карусель экранов на дисплее. Третий этаж – чисто. Стоун идет вдоль коридора и до угла ему секунд двадцать.

Выходим на этаж. Указываю стволом на нишу в стене, и Лиза понятливо занимает свое место. Пять шагов вперед, листок бумаги на дверь комнаты триста шесть. Стоун уже в трех шагах от угла, и я одним быстрым движением врываюсь в кабинет, прикрываю за собой дверь.

Стискиваю рвущееся дыхание зубами. Стоун на дисплее выходит за угол. Движение пальца по экрану наладонника. Теперь мне нужна всего одна видеокамера, смотрящая от лестницы вдоль коридора – переключаюсь, увеличиваю изображение. Отступаю на шаг, поднимаю пистолет на уровень глаз. Стоун выше меня на полголовы и бить нужно наверняка. Он идет расслабленно по коридору, автомат на плече и в такт его шагам стучится сердце.

Шаг.

Еще шаг.

Еще. Вытягиваю свободный ход курка. Еще два шага…

Когда он уже в шаге от моей двери, отклеивается узкая полоска скотча и бумажка с легким шорохом, слышным даже в закрытом кабинете, соскальзывает. Автомат мгновенно оказывается в руках Стоуна. Выдох останавливается у меня в горле. Бумага на двери медленно колышется на одной полоске скотча. Стоун смотрит на нее долгое мгновение, в два шага пересекает коридор и прижимается к стене рядом с моей дверью.

Он понял или почувствовал. И сейчас Стоун ворвется сюда. Делаю мягкий шаг назад и упираюсь в стол. Бежать некуда. Медленно, выставив перед собой пистолет, опускаюсь на колени, сажусь. Ложусь на пол. Когда он толкнет дверь в кабинет, у меня будет лишняя доля секунды, пока он опустит ствол. Целюсь в дверь. Стоун медлит. Я осторожно перемещаюсь правее к двери, целюсь теперь под острым углом – как только он толкнет дверь, я смогу выстрелить в щель.

Стоун не двигается. Чуть наклонив голову, читает призыв к бесплатному пиву, и я вижу на экране дисплея, как он улыбается. Убирает левую ладонь с цевья автомата и жмет прямоугольник рации в карманчике куртки:

– Четвертый – Первому.

Скорее всего, он решил, что над ним подшутили, и сейчас сообщит о странной надписи. И сюда прибегут еще несколько профессионалов. Я заблокирован в комнате и выйти могу только под автоматную очередь Стоуна. Лиза на лестнице, и через пару минут Камал с Шульцем окажутся у нее за спиной.

Нам конец.

– Первый – Четвертому, – слышится из-за двери хриплый ответ рации.

Поднимаю ствол и стреляю туда, где должна быть голова Стоуна. Второй выстрел ниже. Третий на уровне живота. На дисплее человек за дверью медленно валится на пол. Опускаю пистолет и стреляю в нескольких сантиметрах от пола еще дважды. Толкаю дверь ногой.

Стоун мелко дрожит, лежа на полу в бордовой маслянистой луже. Он, кажется, еще жив, и я тяну спусковой крючок, целюсь в голову, но взгляд его останавливается, и палец мой замирает на свободном ходе курка. Глаза Стоуна, уже в тонкой холодной пленке, словно из-за стекла, без всякого выражения смотрят сквозь меня.

– Первый – Четвертому, – хрипит рация на его теле.

Его мертвый взгляд гипнотизирует. Скорее не выражение глаз, а то самое неуловимое изменение взгляда, сделавшее их мертвыми. И я лежу, вытянув вперед пистолет, целюсь в застывшие глаза, пока в проеме двери не появляется девушка:

– Алексей… цел?

Она глядит настороженно.

– Первый – Четвертому, – повторяет рация. – Четвертый, отвечай…

– Цел, – киваю, сажусь тяжело. – Забери… автомат… рацию… все…

Она наклоняется к мертвому, разоружает.

– Четвертый, ты что – оглох? – голос Шульца в динамике рации. – Ответь Первому!

– Они долго не будут ждать, – дышу прерывисто, словно бежал не один час. – Убираем и… уходим…

Поднимаюсь на ноги. Кручу на дисплее касанием пальца камеры видеонаблюдения. Камал и Шульц по-прежнему в комнате службы безопасности. Через двенадцать минут в окно должен вылететь очередной заложник, и они решили выполнить сначала эту работу. Вполне может быть, что они все еще совещаются, стоит ли идти искать внезапно замолчавшего Стоуна.

Нагибаюсь и хватаю цепко штанины мертвеца – прикасаться к его телу противно. Втягиваю труп в кабинет триста шесть. Открываю дверцы высокого шкафа для одежды в углу и кое-как заталкиваю внутрь тело Стоуна. В неуклюжей позе среди висящих дамских деловых костюмов мертвый кажется мне особенно жалким, словно выброшенный старый скомканный носок. Его молодые залысины, которые Стоун прятал раньше специально оставленным длинным чубчиком, стараясь выглядеть привлекательнее, теперь светятся сквозь растрепанные волосы бесстыдно голо. Секунду смотрю на его глаза, безразлично уставившиеся в стенку шкафа, и быстрым движением закрываю ему веки.

Взгляд в дисплей наладонника. Камал и Шульц все еще стоят друг против друга у пульта безопасности. Возвращаюсь к дверному проему и останавливаюсь от неожиданности. Прижимаюсь плечом к стене.

Мой майор с автоматом на спине моет шваброй пол коридора, стирая розовые потеки. Оглядывается на меня, шепчет обыденно:

– Нужно убрать… натекло…

Смотрю в дисплей. Камал остался один. Шульц… Шульц идет в северном крыле второго этажа к заложникам. Стоуна они решили оставить на потом. Я понимаю Камала. Периметр сохранен, посторонних в здании нет. Придет Стоун. Некуда ему деваться. А выполнять обещания Саддаму Хусейну регулярно выбрасывать тела на площадь нужно.

– Где швабру взяла?

– Здесь, в стенном шкафу, – Лиза останавливается, опирается обеими ладонями на швабру. – Я здесь работаю.

– Даже знаю кем, – киваю.

– Дурак, – кажется, ей нравится это простое и емкое слово. – Я – старший менеджер по операциям с VIP-клиентами.

– Вот как, – качаю головой. – А со шваброй смотришься вполне профессионально.

Она смотрит на меня уничтожающе:

– Очень смешно…

– Извини, – вытираю ладонью лицо и чувствую, как неконтролируемо начинает разъезжаться улыбка. – Несет меня чего-то. Извини, Лизанька.

Мне, как полковнику, кажется уместным отечески-снисходительный тон.

– Да ладно, – она улыбается внезапно. – Шути. Мне, в общем, даже нравится. Отвлекает…

Она закрывает швабру и пластиковое ведро с водой в дверном шкафу:

– Что дальше, полковник?

16

Возвращаемся в комнату триста шесть, садимся рядышком на стол. Прокручиваю перед ней экраны камер слежения:

– Давай знакомиться. Пока заочно, но за нами не заржавеет. Вот этот у окна – Камал. Так он себя называет. Это, в общем, клички. Камал по-арабски значит «Совершенство». В шкафу – Стоун. Так он себя назвал. Это – Шульц, – показываю ей блондина, он тащит за собой по коридору упирающегося ногами в пол мужчину. – Через семь минут очередная жертва должна вылететь в окно. Но мы туда не пойдем. Камал и Шульц, поверь мне, самые опасные и грамотные в этой компании. Камал действительно близок к совершенству. А Шульц – просто зверь. Он в одиночку взял помещение службы безопасности, а там было четыре вооруженных охранника.

Кошусь на девушку. Она смотрит вопросительно, однако ни слова не говорит.

– Следующим будет Штайн. Тот, что на автостоянке. Он – один. С ним будет легче, чем с любой оставшейся двойкой. Пока они работают с заложником – отработаем Штайна. Годится?

Она кивает.

– Беда в том, что выход на стоянку у нас один, – размышляю вслух. – Есть, правда, еще вентиляционная, – поднимаю голову, смотрю на железный короб, – но это не вариант.

Смотрю на часы:

– Еще беда – у нас всего шесть минут. Камал выбросит в окно заложника и пойдет искать Стоуна. Но шесть минут нам гарантируется – Камал точен, как швейцарские часы. Ему нужно убедить весь мир в своей непримиримости. И это он сделает, даже если пойдет огненный дождь и Британия опустится на дно океана.

Касанием стилуса растягиваю картинку автостоянки. Штайн уже не в автомобиле. Видимо, ему надоело протирать задом мягкие сиденья. Он сидит на корточках в углу за дверью, автомат на коленях, руки расслаблены. Смотрит в пустоту. Словно ждет меня. Как только качнется дверь, он будет готов выстрелить. Едва качнется дверь…

Смотрю в его лицо, чуть размазанное низким разрешением видеокамеры. На корточках долго не высидишь. Ноги затекут. Интересно, сколько он выдержит? У нас осталось всего пять с половиной минут, чтобы убрать его и пройти мимо второго этажа. Значит – всего около четырех минут.

Меняю магазин в пистолете. Встаю:

– Выдвигаемся.

Кабинет триста шесть с мертвым Стоуном закрываю, ключ оставляю в дверном замке. Запертая дверь с дырами от пуль вызовет подозрения и будет обязательно выбита, а помещение обыскано. А висящий в замке ключ успокаивает. Пулевые отверстия мне не кажутся поводом для обыска. Мало ли дыр в дверях и стенах наделали, когда сгоняли в общее стадо заложников. Спасибо Фахади, пострелял всласть.

По лестнице вниз. Проверяю на экране положение бойцов группы. Охранники с заложниками. Камал с Шульцем перед новой жертвой. Штайн по-прежнему на корточках у двери. Осталось три с половиной минуты. И у меня нет даже плохонького плана, как к нему подобраться.

Если бы он сидел далеко от входа, я бы постарался проскользнуть на стоянку и подкрасться к нему вдоль машин. Если бы он расположился ближе к входу в автомобиле, тоже вариантов хватает. Но он сидит сразу за дверью. Мимо него не войти. Как же его обмануть?

Передать наладонник Лизе и выйти с поднятыми руками. Штайн поведет меня наверх, и она выстрелит. Хотя нет, не вариант. Он предварительно обязательно сообщит по рации, что я в здании. Выпустить к нему Лизу и разыграть спектакль с названием «ой, я заблудилась»… Тоже не подходит. Штайн далеко не дурак. И уж точно не гуманист. Ему известно, что все заложники обречены, и он без вопросов срежет ее очередью. А уж только потом спросит: «Откуда ты взялась, красавица?»

Площадка второго этажа. Стараюсь ступать как можно тише – от Штайна, по-прежнему сидящего на корточках, нас отделяют два пролета лестницы. Плана нет. От напряженного размышления и просчитывания вариантов в голове множится эхом пустота, и я начинаю паниковать. Плана нет. Плана нет!

Выскочить и затеять перестрелку. Прекрасный ход. Чудный. Штайн лет пятнадцать, наверное, только и делает, что стреляет по живым мишеням. У меня нет шансов выстрелить первым. Ни единого шанса.

Остался один пролет. Впереди широкая дверь автостоянки. Останавливаюсь на мгновение. Поднимаю к плечу пистолет, показываю девушке дисплей с сидящим на корточках наемником. Протягиваю руку со стволом в сторону двери, обозначаю сторону, где он находится, чтобы не оставалось сомнений из-за зеркального изображения экрана. Девушка кивает.

Медленно, стелющимся мягким шагом вниз. Осталось всего три ступеньки. Всего две. Штайн на дисплее неожиданно шевелится, тянется в карман за сигаретами, в другой руке блестит белым зажигалка. Решение молнией толкает меня вперед, и в два широких бесшумных шага я прыгаю, врезаюсь в дверь. Автомат, сброшенный ударом тяжелой двери, бряцает по бетонному полу. Я складываюсь пополам, лечу по инерции спиной вперед и в долю секунды, едва его лицо оказывается перед стволом, стреляю, как могу быстро дергаю спусковой крючок и выпускаю пять пуль, пока дверь, ударившись от Штайна, движется обратно. Падаю на бетонный пол, проезжаю еще пару метров на боку.

Штайн смотрит на меня, не мигая, несколько долгих секунд. Его голова, словно тяжелая гиря, медленно валится к плечу и увлекает за собой тело, спина скользит по шершавой стене, оставляя багровый кровавый след. Разжимаются покрытые рыжим редким волосом короткие пальцы, и на пол падает открытая, горящая еще зажигалка.

На виске Штайна, уже мертвого, краснеет кровоподтек – видимо, прикуривая, он нагнулся немного вперед и удар двери оглушил его на мгновение. И этого мгновения хватило, чтобы он не успел ничего больше понять.

– Цел? – Лиза опускается на колени рядом со мной.

– Вроде, – после падения о бетонный пол тело онемело, поднимаюсь с трудом на ноги, смотрю на часы с треснувшим стеклом. До расстрела заложника две с половиной минуты. – Давай его в багажник… куда-нибудь. Ты за ноги, я за руки.

Лиза смотрит с брезгливостью на мертвого. Поднимает на меня глаза:

– Давай ты сам.

– Вот как… ф-ф-ф… женщина, – внутри меня клокочет адреналин, словно кипяток в кастрюле. Еще немного, и сорвет крышку, и я стискиваю зубы, иначе – закричу, – все вы одинаковые… лишь бы мужик пахал, как бобик…

Проверяю багажник ближайшей автомашины. Заперто. Следующая. Заперто. Дальше тащить труп не хочется, и я открываю заднюю дверь внедорожника. Возвращаюсь, хватаю мертвеца под руки. Он теплый, словно еще живой, и прикосновение к податливому мертвому телу взвинчивает нервы.

Подтягиваю труп повыше и переваливаю в салон. Перехватываюсь, чтобы удержать тяжелое тело и не дать соскользнуть на пол, мне приходится обнять мертвеца за бедра. Толкаю его вперед, и Штайн валится на пол внедорожника. Поправляю торчащие наружу ботинки и хлопаю дверцей.

– Что с кровью делать, майор?

– Здесь небольшая кладовка есть для автолюбителей. Там держат портативную мойку.

Осталась минута. Должен успеть. Бегу в кладовку. Хватаю с полки пластиковый желто-черный бидон с торчащим из горловины шлангом, возвращаюсь. Вода из автомойки бьет напором в стену и пол, смывая кровь в водосточный желоб, прикрытый узкой металлической решеткой.

17

На дисплее наладонника Камал с Шульцем поднимаются по лестнице на третий этаж. Перед кабинетом триста шесть они замедляют шаги и останавливаются. Камал долго смотрит на дверь, затем оглядывается по сторонам. Щупает пальцем пулевые отверстия. Перебрасывается парой фраз с Шульцем. И поворачивает ключ в замке, толкает стволом автомата дверь.

Раскрываю окошко видеокамеры, установленной в кабинете. Камал стоит на пороге. Я замечаю темное пятно у шкафа и увеличиваю изображение. Кровь. Узкая маслянистая лужица. Стол на входе закрывает ее от глаз Камала, и едва лишь он сделает шаг в сторону, несомненно увидит. Камал стоит, не двигаясь, с минуту. Аккуратно делает шаг назад. И закрывает дверь.

Вытираю ладонью капли пота со лба. Пока они не нашли ни Стоуна, ни Штайна. Автостоянку уже осмотрели. Теперь прошли мимо лежащего в шкафу трупа. И ситуация остается неопределенной. Два бойца группы за пятнадцать минут исчезли. Не выходят на связь. Раствориться в здании они не могли. И выйти из здания тоже. О чем, черт побери, думает Камал? На его месте я бы уже паниковал и постарался ускорить выход из здания. Однако он методично проверяет один этаж за другим и покидать банк не торопится. Через пятнадцать минут черед еще одного заложника.

Почему же он не уходит? Камал рационален и умен. Чтобы оставаться в патовой ситуации, у него есть веские основания. Потому ответ только один – он не может пока уйти. Ему просто некуда. Он не надеется на вертолет. У него есть другой вариант. И этот самый спасительный вариант пока не готов.

Только это все объясняет.

Он останется здесь, и исчезновение его людей ничего в этой партии не меняет. Заложники по одному будут вылетать в окно с разницей в полчаса. Пока не произойдет что-то. О чем знает только он. Он один. Где-то должен быть выход. Или может появиться.

– Лиза, – поворачиваюсь к девушке. – Ты давно здесь работаешь?

Она смотрит настороженно. Ох уж эти разведчики. Все думают, что кто-то решил выпытать у них государственную тайну. Даже просьбой закурить.

– Здание новое. А в старом ты не работала? – объясняю свое любопытство.

– Здание на самом деле старое. По крайней мере – подземная часть. На этом месте были в семнадцатом веке пристани.

– Не понял, – открываю на экране наладонника карту города. – Здесь до реки метров двести. Какие еще пристани? Реку перенесли? Или она сама сбежала?

Улыбка едва трогает ее губы. Видимо, моего адреналинового юмора на сегодня уже хватило с избытком:

– Корабли оставались на Темзе. А сюда по каналам свозили грузы. Со временем каналы забетонировали.

– Гм, вот как, – я чувствую, что разгадка близко, – как Неглинку опустили под землю, значит… вот как… а не знаешь – эти каналы еще существуют?

– Не знаю, наверное…

Разглядываю полумесяц здания «Кингстон Роял Банка» на карте города. Каналы могли быть только у западной стены, где Темза слегка изгибается, уходя на северо-восток. Наличием подземных вод и можно объяснить странную форму здания с полукруглой, как бы вогнутой западной стеной – фундамент на воде не поставишь, и стена, скорее всего, повторяет очертания исчезнувшей пристани. И площадь перед банком раньше, видимо, служила всего лишь местом погрузки прибывших рекой товаров на телеги.

Раскрываю план здания. Разглядываю помещения по очереди на камерах видеонаблюдения. И сразу вижу на экране штабеля ракетных чемоданчиков, прикрытые полиэтиленом.

Вот оно. Именно так Камал планирует отход. Через подземные, забытые всеми каналы. Он приучил полицию к своей потрясающей пунктуальности. Он пригрозил, что едва кто-нибудь ступит на площадь – умрет заложник. И пообещал, что взорвет здание вместе с заложниками, если будет начат штурм. И пока полиция будет ждать полчаса до следующей жертвы, пока они будут звонить и звонить в дежурку банка, чтобы связаться ним, пока кто-то сможет принять на себя ответственность за решение выдвинуться на площадь, плюс время, которое потребуется для подготовки штурма, он будет уже очень далеко. А самое главное – там, где его не ждут. Здание оцеплено – мышь не проскочит. Никому и мысль не придет, что террористы уже смогли незаметно вырваться из оцепления. А с безопасного расстояния Камал взорвет ракеты в конференц-зале, и после этого сюда не смогут войти даже специальные подразделения химической защиты в полном защитном обмундировании – защиты от «Росы-2» нет. А если зайдут – тут и останутся. Камал выиграет, если учесть вероятную панику и растерянность властей при применении в центре города оружия как минимум пару часов. А это даже не фора. Это – бесследное исчезновение.

Хихикаю в восхищении:

– Ай молодца… просто совершенство…

Несмотря на чудовищность плана, предполагающего уничтожение нескольких тысяч человек, безупречным построением комбинации трудно не восхититься.

– Что? – Лиза глядит на меня устало.

– Молодца, говорю, – повторяю, улыбаясь.

– Кто?

– Я! – киваю скромно. – Мо-лод-ца… Я вычислил план Камала. Они уйдут через подвал.

Она смотрит на меня, будто на неизлечимо больного:

– Там – хранилище. Железобетонные трехметровые стены.

– В хранилище – да. А вот здесь – нет, – показываю стилусом в площадку перед лифтом.

– Почему – нет? – хмурится снова девушка.

– Потому что здесь это не требуется. Сэкономили строители. Денег пожалели. Лифт выходит к бронированной двери шириной в полтора метра. Стена хранилища – согласен. Три метра железобетона. Но внешняя стена – зачем?

– А почему – нет? Это же стена банка.

– Вот упрямая, а? Потому!

– Почему?

Признать, что если в этом месте непрошибаемая стена, то у меня просто не сложится план, не хочется.

– Они уйдут здесь, – настойчиво повторяю. – Здесь.

– И как?

– Подорвут стену, – единственное, что могу сказать.

– Никакой взрывчатки не хватит, – твердо заявляет она.

– Да откуда ты знаешь? – горячусь.

Она смотрит с вопросом. Знает. Разведчик-диверсант, специальная подготовка. И мне, «полковнику», кажется, положено знать об этом.

– Так вы с собой принесли взрывчатку? – интересуется осторожно она.

– Кажется, нет. По крайней мере, я не видел, – качаю головой, черт с ней с репутацией «полковника», решаюсь задать вопрос. – А сколько нужно, чтобы подорвать такую стену?

– Три метра железобетона? Зависит от типа взрывчатки. И от способа закладки. Необходимо подготовить кумулятивные заряды – бить в стене углубления, чтобы взрыв пробивал, а не размазывался по поверхности. Но в любом случае – даже не десяток килограммов.

– Углубления? – рассматриваю стены подвала. – Нет таких, кажется…

И десятка килограммов взрывчатки тоже нет. Это может означать только одно – стену будут подрывать со стороны каналов. Именно этого ждет Камал. Он разыгрывает свое шоу с невыполнимыми требованиями к Революционному Командованию и методичным расстрелом заложников. Он убедит всех, что не отступит, пока Советский Союз не будет наказан за свое безбожие. И следующий заложник не вылетит в окно в установленное Камалом время. Пока полиция будет решать, что делать дальше, площадь зальет яблоневый ад. А ракеты просто исчезнут в подземельях.

Открываю на карманном компьютере чертежи здания банка. Пролистываю. Железобетонные стены только на первом этаже. Выше внешние стены из кирпича, внутренние – гипсокартон и звукоизоляционный наполнитель. Каркас здания – металлические опоры. Подвал… действительно усиленный железобетон. В качестве фундамента по периметру основание трехметровой толщины. И только в одном месте стандартная штриховка чертежа, означающая усиление бетона металлоконструкциями, меняется шахматными черно-белыми ячейками. Именно рядом с лифтом, слева, где должны быть каналы. Перелистываю документацию, ищу расшифровку шахматной штриховки. Есть. «Старая кирпичная кладка».

Я вычислил Камала. И потому глупо улыбаюсь сам себе. Вычислил. Может быть, и я близок к совершенству?

– Здесь, – показываю Лизе точку на плане. – Здесь они уйдут. И подорвут стену с той стороны. Значит, будут еще гости. И наш план испугать Камала и ускорить отход – к чертям. И возможность улететь вертолетом – к чертям. Они не уйдут, пока не будет готов проход через подвал. И как только проход появится, они взорвут ракеты, убьют заложников и быстро-быстро уйдут. Вполне может быть, что ракеты будут взорваны одновременно с подрывом стены, так проще будет объяснить грохот от пролома в подвале, – просчитываю варианты, но вывод все же только один, и я говорю внимательным серым глазам: – Значит, нам с тобой крышка, красавица.

Девушка пропускает мимо ушей комплимент, смотрит настороженно:

– Почему – крышка?

– Все просто. Времени взрыва мы не знаем. И узнать о том, что эвакуация уже началась, сможем только, когда группа террористов спешно пойдет в подвал. Догонять их – значит, нарваться на бой. Шансов у нас нет. Уйти сейчас в подвал и ждать их там значит попасть между двух огней – после взрыва с канала придут еще наемники. Опять – крышка. Оставаться здесь и дать им уйти – нахлебаться газов «Росы-2». Всюду – крышка. Единственное, что может показаться верным – уйти из здания сейчас и попытаться перехватить их в каналах. А уйти мы можем только под видом сбежавших заложников, без оружия – иначе нас с тобой уложат на площади снайперы. Что там будет дальше, на какое время нас задержат в полиции, и насколько мы будем свободны в передвижениях, найдем ли быстро безопасный вход в каналы – это еще вопрос. Короче… в этой партии у нас свободных ходов нет. И, приходится признать – Камал переиграл нас. Он всех переиграл. Наше присутствие в здании ничего не меняет. И даже исчезновение его людей на исход игры не влияет. Потому-то он и спокоен. Шоу должно продолжаться. И это шоу продолжается точно по расписанию.

Показываю пальцем в дисплей:

– Они возвращаются в дежурку. Через десять минут на экране всех телевизоров мира должен упасть на площадь еще один застреленный заложник. Если я верно понимаю намерения Камала – последний. И они уйдут с ракетами через каналы.

И у нас с тобой, товарищ майор, только один выход. Ты уходишь через вентиляцию из здания. А я подрываю ракеты в подвале. Мы сделали все, что могли.

18

– Я не уйду, – говорит Лиза неживым голосом, смотрит в пол прямо перед собой.

– Что значит – не уйду?

– Не уйду – и все.

Чудесное объяснение. Главное – доходчивое.

– Товарищ майор, я вам приказываю, – закипаю, словно чайник.

– Не уйду, – упрямится.

– Ты что же – приказов не слушаться?

Молчит.

– Я же тебе только что все расписал как по нотам, Лиза, – наклоняюсь к ней, дышу в затылок. – У нас нет шансов. Ни одного. При любом раскладе они сделают все что задумали. Мы с тобой уже ничего не изменим, понимаешь?

Молчит.

– Мы должны спасти нашу Родину, понимаешь ты это, нет?

Молчит. Сидит, повесив голову, как виноватая:

– Мы пойдем вместе, – и смотрит, и слезки у нее собираются опять, как тогда, в воздухозаборнике.

И глаза ее – чистые-чистые, ясные-ясные. И от этого взгляда дыхание перехватывает.

– Не пойдем мы вместе, товарищ майор, – выдавливаю через силу.

– Пойдем.

– Не пойдем.

– Пойдем.

Отворачиваюсь, не в силах взгляд этот вынести, и комок в горле тугой:

– Что ж ты не понимаешь, а? Что ж ты душу тянешь из меня, а? Не могу я тебя взять с собой. Совсем не могу, понимаешь ты своей головой, а?

– Я хочу с тобой, – бубнит упрямо.

Вот напасть.

– Если ты пойдешь со мной, мы ракеты не подорвем. Не сможем! И вся наша с тобой операция зря! Все зря, понимаешь?

– Почему не сможем? – хлопает глазками.

– Потому!

– Почему? – и глядит в душу.

И тут меня злость берет, такая – до самых пяток:

– Потому что люблю я тебя, вот почему!

Глядит, глазки круглые, слезы с горошину.

– А ты спрашиваешь, – отворачиваюсь, и злость куда-то уходит, тает. – Как же я тебя своими руками подорву, понимаешь?

Молчит.

Поднимаюсь:

– Все, хватит сидеть. Пошли. Пока Камал с Шульцем будут продолжать шоу, мы как раз через автостоянку пройдем спокойно.

Молчит.

– Пойдем, Лизанька, пойдем, – уговариваю уже лаской. – Сама понимаешь, времени у нас нет рассиживаться.

– И давно? – спрашивает.

– Что – давно?

– Давно любишь?

Гляжу на часы:

– Шестьдесят один день, пять часов и тринадцать минут. Уже четырнадцать. Есть еще вопросы?

– Я с тобой.

Ох, что ж делать-то. Грохнул в сердцах прикладом автомата по столу:

– Да что ж такое-то? Непонятно тебе? Помрем и так, и так! И задание провалим! Иди! Живи!

– Мы ракеты у заложников заберем, – говорит неожиданно.

– Что?!

– Ракеты. У заложников, – смущается.

– И что? – не понимаю.

– Если они этими ракетами хотели прикрыть отход, значит, не так у них все гладко с транспортом. Тихоходное что-то. А значит, без прикрытия им уходить сложно будет.

– Так-так-так, – начинаю соображать. – И?

– А тут уже варианты. Или постараются нас сначала найти. Или вынести еще один комплекс. Запускать в подвале ведь неинтересно.

– Неинтересно, – киваю.

– А если будут выносить – будем перехватывать.

Взгляд на часы. Заложник умрет через пять минут. Карусель картинок камер наблюдения. Шульц волочет по коридору очередную жертву. Это полная женщина средних лет. Парализованная ужасом, она не сопротивляется, и кажется, что Шульц волочет по полу мертвеца.

– Пошли, Лизанька, – меняю магазин в автомате. – Самое время.

19

Площадка второго этажа. Пустой коридор. На дисплее Шульц с пистолетом пытается поставить женщину-заложнику перед окном, но она настолько ослабла, что просто не может стоять, и Шульц хлещет ее по щекам. До смерти ей осталось полторы минуты.

В конференц-зале заложники по-прежнему сидят на полу. Ложиться им запрещают, и люди поддерживают друг друга спинами. Берегер и Фахади у входа, стоять без дела им, видимо, уже надоело, и охранники подкатили себе офисные легкие кресла. Сидят по сторонам от широкой двустворчатой двери с комфортом, практически не двигаются и не разговаривают. Время от времени Фахади на дисплее немо открывает рот, глядя в сторону заложников, видимо, высказывает угрозы и пожелания, устанавливает порядок. Берегер молчит, посасывает спичку – он давно не курил.

Сворачиваем за угол. Поднимаю предупредительно ствол автомата, Лиза напряженно кивает. Она знает, что за следующей дверью заложники. Час назад ее тащил за волосы по этому коридору на расстрел Шульц.

Несколько мягких шагов. Мы у двери. Смотрю внимательно в дисплей. Слева от двери Берегер, справа – Фахади. Останавливаюсь напротив Берегера. Лиза послушно становится рядом, автомат прикладом в плечо, ствол – в стену. Проверяю положение охранников на дисплее и ладонью чуть опускаю ее автомат, показываю ей экран. Она кивает, чуть приседает, расставляет ноги для устойчивости.

Перемещаюсь вправо. Прямо передо мной за стеночкой из гиспсокартона сидит Фахади. Приклад прижимаю к плечу. Чтобы видеть дисплей, подкладываю левую руку под цевье для устойчивости оружия. Опускаю ствол ниже, на уровень поясницы сидящего Фахади – длинная очередь поведет оружие вверх.

Вдох. Еще один. Автомат качается в такт. В углу дисплея бегут мелкие цифры обратного отсчета. Нужно выдержать несколько секунд, чтобы Камал, в погоне за пунктуальностью, не смог сразу покинуть комнату службы безопасности.

Пятьдесят секунд. Сорок пять. Сорок.

– Раз! – шепчу громко и дергаю спусковой крючок.

Автомат, взбесившись в руках, прыгает, выплевывает магазин в стену. Рядом стреляет Лиза, оглушая грохотом длинной очереди. Воздух мгновенно становится взвесью раскрошенной штукатурки, и сквозь белесый туман я вижу на дисплее, как корчатся, падают на пол фигурки охранников.

Бросаю автомат с пустым магазином, выхватываю пистолет и бью ногой двухстворчатую дверь.

– Лежать! – врываюсь в зал, кричу, разрывая горло. – Всем лежать! Лежать!

Стреляю в потолок. Заложники падают на пол, жмутся друг к другу. Я не освобождаю людей. Я всего лишь пришел за чемоданом с ракетами. Если они примут меня за освободителя и устроят на радостях давку с обнимашками, Камал с Шульцем через минуту перебьют всех нас.

– Лежать! Перестреляю! Лежать!

Бросаюсь к пусковому комплексу. Жму установочный рычаг, и химические чушки опускаются в ниши чемодана.

– Лежать! Всем лежать!

Закрываю чемодан комплекса, щелкаю замками. Заложники не поднимают на меня глаз, за два часа плена они уже поняли, что не стоит смотреть на человека с оружием, чтобы остаться невредимым. Но все же я замечаю чей-то цепкий взгляд из рядов лежащих, и этот взгляд кажется мне странно знакомым. Останавливаюсь на мгновение в нерешительности, и в этот момент из коридора слышится короткая автоматная очередь.

Пистолет за пояс, подхватываю на ходу автомат Фахади, коротко выглядываю из двери. Лиза бьет вдоль коридора расчетливой очередью в три патрона, и стена у лестницы осыпается штукатуркой. Поднимаю автомат, стреляю туда же с одной руки, и пули веером рассыпаются по стене. Лиза, не оглядываясь, отходит ко мне спиной вперед. Пытаюсь заглянуть в дисплей наладонника, но тяжелый чемодан и автомат мешают. Выпускаю, не целясь, очередь и, мелко переступая, как учили, с носка на пятку, перекатываюсь к углу, где стоит на одном колене Лиза, прикрывает меня. Едва в конце коридора ложится на стену тень, девушка стреляет короткой очередью. Тень исчезает.

Сворачиваю за угол, вешаю автомат на шею, чтобы освободить руку. Движение пальца по экрану наладонника. В коридоре у лестницы только Шульц, он сидит на корточках у самого края стены. Камала в комнате службы безопасности нет. Карусель квадратиков камер по дисплею, и я вижу, как он перебегает по четвертому этажу прямо над нами, чтобы заблокировать выход на лестницу в северном крыле.

– Уходим. Уходим! – шепчу быстро, и Лиза чутко перемещается ко мне. – Они берут нас в клещи, – показываю дисплей.

– Я могу попробовать снять его, – шепчет Лиза, глядя на сидящего на лестнице Шульца, ее губы сжимаются в тонкие бледные полоски. – Как только высунется – мы увидим на экране.

Лиза выглядывает за угол, посылает еще одну очередь. Шульц на дисплее стреляет, не целясь в потолок, садится поудобнее. Он не будет атаковать, пока Камал не займет свое место.

– Он не высунется. Уходим, уходим, – повторяю твердо. – К лифтам. Быстрее!

Бежим вдоль коридора, тяжелый чемодан с ракетами бьет меня по коленям. Движением пальца по сенсорному экрану наладонника снимаю блокировку лифта, и впереди слышится гул электроподъемника.

– Быстрее, быстрее, – уговариваю лифт.

Камал должен быть уже на лестнице, и я надеюсь, мы выскользнем на лифте из западни. Касанием пальца открываю окошко видеокамеры лестничной площадки северного крыла. Пусто. Камала нет. Он, видимо, еще не добрался туда. Либо он уже за углом, рядом и готов стрелять! В панике просматриваю второй этаж. Пусто. Возвращаюсь к камерам третьего этажа. Камал быстро проходит обратно по коридору к дверям лифта.

– Стой, – шепчу задыхаясь. – Стой!

В двух шагах от меня со звоном открывает двери лифт, и я уже вижу зеркальную стенку спасительной кабины и матовый мягкий свет с потолка. Лиза останавливается, оборачивается ко мне, глядит с вопросом. Камал этажом выше, прямо над нами, улыбается прямо в видеокамеру. Кивает. Поднимает к плечу автомат, смотрит мне в лицо сквозь прицел.

И изображение исчезает.

– Ах черт, – шепчу восхищенно.

Он вычислил меня. Мгновенно и верно. Я заблокировал подъемники перед уходом. И едва он услышал движение лифта, в пару секунд понял причину исчезновения своих людей и неуловимости невидимой вражеской группы в здании.

– Что? – Лиза встревоженно поглядывает на меня, щупая стволом автомата короткий участок коридора до угла.

– В лифт не идем, – говорю быстро, размножаю на дисплее квадратиками экраны камер.

Теперь я их не увижу. Но пока камеры работают там, где еще не прошли Камал и Шульц, я смогу вычислить пути отхода. Лифт, не дождавшись пассажиров, закрывает двери. В северном крыле на лестнице третьего этажа камера по-прежнему передает картинку ступеней. Это значит, что Камал пока над нами. Словно в подтверждение моего предположения на дисплее загорается лампочка вызова лифта третьего этажа – он нажал кнопку. Шульц на другом экране слушает рацию, усмехается и одним выстрелом в камеру гасит свое изображение на моем дисплее. И я уже не слышу их радиопереговоров – они ушли на другую частоту.

Я оглох. Скоро я ослепну. Без глаз видеокамер мы для них легкая мишень. Паника захлестывает мозг. И лишь спустя долгое мгновение я понимаю, что смотрю в серые распахнутые глаза:

– Леш… что? – тревожно шепчет Лиза.

– Нас вычислили, – говорю, показываю дисплей с пустыми ячейками камер.

Ни Камала, ни Шульца теперь не видно. Лестница северного крыла пока контролируется камерой слежения – они там не проходили.

Лифт останавливается над нами. Звенит, открывая приветливо двери. И в тот же момент я вижу в верхнем левом квадратике дисплея – камере видеонаблюдения лифта, улыбающегося Камала. Он блокирует дверь длинной палкой, видимо – шваброй из стенного шкафа и машет мне рукой. Пасть лифта остается открытой. Теперь у нас осталось всего два выхода. И они надежно блокированы – справа Шульц, слева всего через пару секунд окажется Камал. И они знают, кто против них. И я прекрасно понимаю, что церемониться с нами не будут – им скоро уходить, никаких уловок и дуэлей не предвидится. Один прижмет огнем к полу, второй расстреляет. И не сомневаюсь, что у них это получится.

Нужно думать наоборот. Наоборот…

– Где швабра? – спрашиваю коротко.

– З-десь, – ее глаза недоуменно распахивают ресницы.

– Тащи. Быстро!

Выхватываю нож. Лезвием веду между дверью лифта и стеной. Щелчок фиксатора. Втыкаю пальцы между стальными пластинами дверей и тяну створку что есть силы. Она подается с трудом, открывая шахту лифта.

– Вот, – рядом стоит Лиза, в ее руках швабра.

– Вставляй между дверями, – хрипло командую.

Лиза блокирует дверь лифта. Заглядываю в шахту. По боковой стене идет лестница для проведения ремонтных работ. То, что нужно.

– Ты первая. Давай автомат, – протягиваю руку. – Наверх. Там люк в полу, забирайся в кабину…

И в этот момент гаснет выстрелом Камала камера на лестничной площадке северного крыла.

– Он уже на лестнице. Быстрее! – хватаю протянутый автомат.

Лиза осторожно ступает на перекладину лестницы. Опускаюсь на корточки рядом с чемоданом. Пульс бешено бьет виски. Смотрю в дисплей. Коридоры от лестниц пока пусты и просматриваются. Кто же первый… Шульц? Или Камал? Кто из них пойдет первым?

Из лестничной площадки Шульца вылетает короткий темный цилиндр и бьется о стену, с громким хлопком падает и, вращаясь на полу, выбрасывает из себя густой белый дым. И я понимаю, что осталось всего несколько секунд. Как только коридор заполнит дымовая завеса, Шульц окажется за углом и сможет прицельно стрелять.

Заглядываю в шахту. Прекрасная женская ножка исчезает в люке лифта и сразу же появляется растрепанная голова Лизы:

– Давай, – она протягивает руку.

Передаю ей автомат и, как только оружие скрывается в светлом прямоугольнике люка, раздается хлопок дымовой гранаты слева – Камал не будет ждать Шульца. Они пойдут одновременно.

Поднимаю тяжелый чемодан, толкаю вверх, едва удерживаясь на краю пропасти шахты:

– Держи…

Чемодан едва-едва не срывается с пальцев Лизы, ударившись о край люка, и мне приходится шагнуть на перекладину лестницы, придерживая груз одной рукой. Справа слышится сдвоенный выстрел, и краем глаза я ловлю погасший квадратик камеры слежения южного крыла на дисплее. Шульц уже рядом. Как только чемодан исчезает в люке, я выскальзываю в шахту и дергаю на себя блокирующую дверь швабру. Створка с лязгом захлопывается. И в тот же момент в южном крыле под выстрелом гаснет видеокамера.

Швабра летит в темень шахты, щелкает о стенки, дребезжит в подвале. Подтягиваюсь, тянусь изо всех сил, Лиза помогает мне, сидя на коленях, и я, наконец, повисаю на расставленных локтях в люке:

– Поеха-ли, – хриплю, – на самый… верх…

Лиза толчком выбрасывает блокирующую дверь лифта швабру, оставленную Камалом, и нажимает кнопку пентхауса. Лифт обыденно брякает, сжимает пластины дверей и мягко трогается. Вишу, болтая ногами над пропастью, и счастливо улыбаюсь красивой девушке. И она улыбается мне.

Вот оно – счастье.

20

Лифт выпускает нас в стеклянную галерею пентхауса, и, оказавшись внезапно перед нацеленными в меня окнами соседних домов, падаю на колени. Я знаю, что меня сейчас поймали в прицел несколько полицейских снайперов. И знаю, что они не выстрелят. Но открытое любой пуле пространство рвет нервы. И я, почти на четвереньках, прячусь за соседней дверью комнаты для переговоров.

Закрываю спешно жалюзи на стеклянных стенах, и комната погружается в полумрак. Девушка закрывает за собой дверь, останавливается, прислонившись спиной к двери, и глаза ее странно мерцают в полутьме драгоценными камнями. Ее взгляд смущает меня. Кажется, она готова, по совокупности сделанных мною проколов, выдающих во мне дилетанта, уличить меня во лжи, и я говорю, чтобы предупредить ее слова:

– Там снайперы. А хуже того – телевизионщики. Нам это совсем ни к чему.

Она молчит. Только глаза светятся в полумраке. И я смотрю в них, зачарованный…

– Алекс, – оживает внезапно рация. – Алекс, ответь.

Это Камал. Его голос мгновенно отрезвляет. Взгляд на дисплей. Камеры четвертого этажа передают унылую пустоту лестничных пролетов и коридоров. Значит, Камал и Шульц еще не прошли там.

– Алекс, ответь, – повторяет рация.

Отмалчиваться бессмысленно. Он знает, что я в здании. И пока медлит с преследованием. Может быть, скажет что-то ценное, что позволит мне предугадать его действия.

Поднимаю пластиковую коробочку рации к губам, жму тангенту:

– Слушаю тебя, Камал.

– Прими мои комплименты, Алекс, – неожиданно говорит он. – Ты очень неплох.

Вот как. Впрочем, Камал настолько многогранен, что изумляться его поступкам – мое непрекращающееся состояние. И восхищение остротой его ума, несмотря на то что мы враги – искреннее.

– От всего сердца, Камал, прими мои комплименты в свой адрес тоже. Ты действительно – совершенство.

– Скромность, в отличие от милосердия, все же относится к моим добродетелям, – усмехается он. – Позволь мне усомниться в искренности твоих слов.

Зачем он мне это говорит? Зачем он вообще вышел на связь?

– Не думаю, что тебе есть чего стыдиться, Камал, – говорю искренне. – Твой план безупречен.

– Был, – замечает он. – Пока ты не вмешался.

– Мне кажется, мое вмешательство не намного испортило его.

Все же… к чему этот разговор. Отвлечь внимание? Бегло проглядываю камеры видеонаблюдения. На четвертый этаж они еще не поднимались. На первом их нет. Они, по-видимому, еще на втором – камера комнаты службы безопасности уже отключена, и я не вижу, где они могут находиться.

– Не намного. Но существенно. У меня на самом деле всего один вопрос к тебе, Алекс. Ответишь?

– Как смогу, – отвечаю уклончиво.

– Я облегчу тебе задачу, и в моем вопросе будет два варианта ответа. Ты спас эту девчонку, потому что любишь ее?

Лиза слышит каждое слово. Я смотрю в ее глаза:

– Да.

– Что ж, – произносит медленно Камал. – В любом плане бывают случайности. И неизвестно, что сделал бы я, увидев в заложниках свою любимую. Спасибо за ответ. Мне было важно знать это. И я хочу, чтобы ты знал – если ты мне встретишься еще раз, я убью тебя.

– Ты отпускаешь нас, Камал? – уточняю.

– Мне просто некогда тратить на вас время, – слышится его безразличный голос. – Считай это отсрочкой. Прощай.

– Прощай, – повторяю эхом.

И здание вздрагивает, как живое, толчком взрыва.

21

На экране видеокамеры подвала пыльное облако. Едва пыль рассеивается, в черную дыру пролома в стене проскальзывает черноволосый мужчина в форме Лондонской речной полиции. Не теряя времени, мужчина по-хозяйски подходит к штабелю ракетных комплексов, снимает с верхнего ряда два чемодана и выносит сквозь пролом.

– Они уходят, – говорю, глядя в дисплей.

Там, по мере того, как Камал и Шульц опускаются в подвал, гаснут камеры видеонаблюдения лестницы северного крыла.

Они уходят. Через несколько минут концентрированный запах цветущих яблонь уплывет по каналам в неизвестность. И только остается надеяться, что они доставят его к Саддаму. А если нет?

Они – враги моего народа. Они требовали уничтожить мою страну, всех советских людей и требование это прозвучало на весь мир, разнеслось во все уголки планеты телевидением и радио. Миллиарды смотрели в небо, опасаясь увидеть падающие ракеты, миллиарды продолжают оставаться в бомбоубежищах, прижимая к себе плачущих детей, в страхе ожидая грохота рвущихся мегатонн.

Что для «Скорпионов» чужие жизни? Только заслужить дорогу в рай.

Пусть туда и отправятся. И оставят нас всех в покое.

– Их нельзя отпускать, – я чувствую, как нервы стягиваются в узел.

Всего несколько минут, и они исчезнут в подземных катакомбах. Только несколько минут. И их уже никто не найдет. И ракеты могут выстрелить где угодно. В кого угодно.

– Нельзя отпускать, – повторяю твердо.

Напасть на них – самоубийство. Спуститься на лифте в подвал – значит, получить пулю еще до открытия дверей. Если пытаться пройти по лестнице, даже один автоматчик легко заблокирует нас этажом выше, и если у Камала останется несколько минут до выхода, он запустит к нам ракету с ядом.

– Нельзя, – стучится единственная мысль.

Лиза смотрит на меня:

– У меня одна светошумовая граната. Взяла у того, на стоянке. Можно попробовать…

Она прекрасно понимает, что это не выход. Бросить с лестницы гранату и ворваться за вспышкой в подвал… Кто-то из террористов может в этот момент находиться в канале, и световой шок его не поразит. Это значит – выскочить под автоматную очередь. Вот если бы действительно швырнуть туда боевую гранату… лучше бы несколько, десяток – забросать к чертям маленький пятачок перед лифтом… или хотя бы одну, но мощную, чтобы гарантированно стереть автоматчиков из подвала… Или…

– Я отправлю им ракету, – открываю чемодан пускового комплекса.

– Там же химические бомбы, – она смотрит на меня как на сумасшедшего. – Мы же пропадем…

– Боеголовки должны сниматься, – говорю убежденно. – Если ставятся – значит, и снимаются. Такой у технарей закон.

Подхватываю наладонник, раскрываю документацию по ракетным комплексам. Для начала требуется снять одну ракету – две, боюсь, попросту развалят вход в подвал и шахту лифта, а нам этот выход нужен. Щелчок рычага и заряды поднимаются вертикально, в пусковое положение. Теперь – кнопка и специальный ключ… где же он… в нише, согласно документации, действительно лежит кривой ключик. Вставляю в паз. Нажатие кнопки, поворот ключа. Щелчок. Тяну вторую ракету вверх, и она неожиданно легко оказывается в руках. Опускаю осторожно на пол, рядом с чемоданом. Теперь – снять боеголовку. Лихорадочно листаю документацию, благо она составлена для военных, предельно подробно и просто, без намеков и обратных ссылок.

«Установка и снятие боеголовки». То, что надо. «Освободите крепление обтекателя» – освобождаю. «Потяните обтекатель вверх». Глазам открываются заполненные красными «яблоками» химических бомб пластиковые кассеты с отравляющим веществом. «Ослабить три крепежных винта в основании боеголовки». Ножом, как отверткой, раскручиваю винты. «Осторожно, без резких движений, потяните за выступы каркаса боеголовки вверх». Тяну, и заключенные в металлический корпус кассеты с бомбами отделяются от туловища ракеты. «Установите обтекатель на место и затяните винты». Нахлобучиваю обтекатель, закрепляю.

Готово.

В полуприседе, почти обняв раскрытый чемодан с готовой к пуску ракетой, выношу к лифту, устанавливаю в кабине на бок, так, чтобы нос заряда смотрел в сторону двери.

Возвращаюсь в переговорную:

– Давай гранату, – протягиваю руку.

– Зачем? – смотрит настороженно девушка.

– Давай-давай, – некогда объясняться.

Она по-детски прячет гранату за спину и молчит упрямо.

– Ну, елки-палки, я запущу ракету в подвал и только посмотрю. – Мне кажется, что пора бы ей меня послушаться.

– И что потом?

– Думаю, у них лодки или плоты. Уплыву с ракетами куда подальше… А ты, как выберешься – звони, подберешь где-нибудь, – план выстраивается на ходу.

– Я с тобой, – говорит она уже надоевшую мне фразу.

– Конечно, – мне надоело спорить. – Никуда я от тебя не денусь.

22

Летим по ступеням, спускаемся к опасной зоне на втором этаже, где видеокамеры беспомощно висят разбитыми корпусами на кронштейнах. Дальше – неизвестность. Лиза идет впереди, неслышно скользит спиной вдоль стены лестницы, выставив вперед ствол автомата – у меня под мышкой снятая с пускового комплекса ракета и хрупкая боеголовка, в другой руке пистолет. В коридорах здания уже слышится топот ног и крики освободившихся заложников, отошедших от шока перестрелки. Они, судя по звукам, кричат в окна, зовут полицию, и скоро полиция будет здесь.

Останавливаемся на площадке первого этажа. Осторожно пристраиваю у стены ракету и боеголовку. Достаю из кармана наладонник и пульт управления пусковым комплексом. Движение стилуса по экрану, и лифт в пентхаусе оживает, ползет вниз. Четвертый этаж… Второй… Прячу пистолет в кобуру, перехватываю в правую ладонь пульт запуска ракет. Лифт опускается в подвал, с лестницы слышен негромкий мелодичный звук остановки.

На экране наладонника вспыхивает светом окошко камеры видеонаблюдения в лифте, разъезжаются медленно двери. Ракетных комплексов в коридоре уже нет – их, видимо, вынесли. Перед лифтом трое. Камал, Шульц и черноволосый мужчина, они в форме речной полиции Лондона, настороженно целятся из автоматов в кабину лифта. И едва стволы неуверенно качаются вниз, я нажимаю кнопку запуска.

Хлопок взрыва оглушающе бьет в уши. Картинка видеокамеры мгновенно исчезает, подпрыгивает пол, взрывная волна выплевывает черный дымный сгусток с лестницы.

Отправляю ослепший, но работоспособный лифт наверх, чтобы им не воспользовался Камал, не смог нас обойти, оставляю только один возможный выход – лестницу. Перетягиваю автомат со спины на грудь, перехватываю в ладонь пистолетную рукоятку.

– По-шли, – командую, закашлявшись, и, пригнувшись, лечу по ступеням вниз.

– Граната! – Лиза бросает темный цилиндр в проемы выхода в подвал, и я моментально отворачиваюсь, прикрываю лицо полой куртки.

Ослепительная вспышка бьет по глазам, и оглушающий свист сверлит уши. Как ни стараюсь собраться, но пару секунд зрение плывет, ни контуров, ни цветов, только размытые пятна. И совсем рядом – короткая автоматная очередь. Приседаю, складываюсь, прижимаясь спиной к стене, быстро моргаю, и как только зрение восстанавливается, вижу Лизу над телом Шульца. Он лежит на нижних ступенях лестницы. Спина блондина дымится сплошным ожогом, но пальцы его еще шевелятся на рукоятке пистолета. Лиза настороженно целится в него, наступив на запястье.

Поднимаю автомат, скользящий шаг по ступеням, выглядываю на мгновение за угол на площадку. Закопченные стены, на полу, среди обрывков язычков пламени разорванное взрывом тело, дымится жаром одежда. Здесь один. Камала нет.

– Готов? – оборачиваюсь.

– Готов, – шепчет Лиза.

– Один ушел, – шепчу, облизываю судорожно губы и, чтобы она не опередила меня, выбрасываю тело из-за прикрытия стены.

Передо мной широкий неровный пролом в стене дышит сырой вязкой чернотой. Шаг влево, два быстрых шага вправо, прыжок влево, и я прижимаюсь спиной к краю пролома.

– Держи, – из-за угла выглядывает Лиза, толкает ко мне по полу темный цилиндр гранаты, видимо, снятой у Шульца.

Приседаю, выдергиваю чеку и швыряю за стену пролома, глухой стук, и вспышка бьет по зажмуренным глазам. Выскакиваю рывком за стену, поскальзываюсь на мокром камне и валюсь набок, отползаю быстро от освещенной кромки прохода. Вокруг непроницаемая темнота. Что-то живое и мягкое тычется мне в ногу, и я, дернувшись всем телом, стреляю. Вспышка автоматной очереди освещает на мгновение узкий тоннель канала, замшелые стены и черные резиновые лодки с уложенными зелеными чемоданами ракет, стоящими караваном у края каменного узкого бортика вдоль стены банка. Усмехаюсь облегченно, сажусь и, протянув руку, нащупываю жесткий борт ближайшей лодки, напугавшей меня прикосновением. Слава богу, я не попал в нее. Встаю на колени, слепо шарю по резиновому, живому на ощупь дну и хватаю ладонью замеченный при выстреле квадратный аккумуляторный фонарь. Щелкаю кнопкой.

Белый луч фонаря на мгновение ослепляет обожженные вспышками гранат зрачки. Осматриваюсь быстро. Туннель канала плавно закругляется, повторяя контуры здания банка на поверхности. Насколько хватает луча фонаря, видно лишь пустое колыхание черной воды и безжизненный влажный камень, поросший местами бурым мхом. Поднимаюсь, прохожу несколько шагов по узкому карнизу. Пусто. Опускаю луч себе под ноги. Мои следы ясно читаются на седом мхе прибрежного камня. Но до меня здесь уже давно никто не ходил. Еще раз внимательно осматриваю стены канала, узкую полоску каменного карниза, колышущиеся на слабой волне лодки. Никого.

Свет из пролома в стене на мгновение темнеет, и я приседаю на одно колено, поднимаю автомат.

– Ну, что там? – это Лиза.

– Ничего, – поднимаю руки. – Испарился. Может, разорвало на куски… Может, в воду выбросило…

– Точно? – шепчет она.

– Да – точно, – говорю в голос, и эхо моих слов гулко повторяет темнота канала. – У меня фонарь – все проверил. Исчез Камал.

Вода внезапным всплеском сбивает меня с ног, и я лечу вниз, в бездонную пропасть, погружаюсь с головой, а вода наваливается сверху, душит жесткой петлей горло. Неосознанно бросаюсь вниз, в глубину, уходя из захвата. Развернувшись, дергаю спусковой крючок автомата, вспарывая воду короткой ослепительной очередью, пока автомат не захлебывается. И в эту короткую вспышку вижу совсем рядом изуродованное ожогом лицо Камала, раскрытый немо рот, выпускающий пузырьки воздуха, и единственный уцелевший, горящий ненавистью глаз. Темнота вновь тянется ко мне жесткими пальцами, я выдергиваю нож и бью по ним, тычу в нее лезвием, насколько хватает дыхания, и, когда уже легкие начинают гореть и горло сжимается неконтролируемой судорогой, впуская воду, рвусь изо всех сил наверх, тянусь руками, пока, наконец, пальцы не нащупывают скользкий край камня берега.

Хватаю ртом сладкий воздух, и теплые руки подхватывают меня, тянут наверх, и я переваливаюсь на берег, лежу, распластавшись, кашляю, сплевывая воду из гортани.

23

– Живой? Живой? Не зацепило? – тревожные глаза надо мной, брови домиком, кажется, она вот-вот заплачет.

– Цел. Вроде бы, – вода из носа вытекла, во рту мерзкий привкус тины, и я кисло улыбаюсь.

– Точно, все цело?

– А что именно тебя интересует? – Я так рад видеть ее встревоженное лицо надо мной, но удержаться просто не могу.

– Дурачок, – она ощутимо бьет меня в грудь твердым кулачком.

Я счастливо улыбаюсь. Надо же. Она назвала меня дурачком. У нашего романа, кажется, есть перспективы.

Она несколько бесконечных мгновений смотрит на меня сверху, словно что-то для себя решает, и мне становится так хорошо, что я складываю руки на затылке, устраиваюсь поудобнее, как на пляже, и любуюсь склоненным надо мной прекраснейшим в мире лицом. И она улыбается вдруг мне в ответ, расслабленно, шлепает ладошкой по плечу:

– Вставай, разлегся… тебе уходить нужно…

– А ты?

Ее лицо мгновенно становится серьезным:

– Я – заложник. Уйду – решат, что заодно с террористами… и вся легенда – к чертям…

Она пытается встать, но я ловлю ее ладонь. Сейчас или никогда:

– Слушай, когда все кончится… может, посидим как-нибудь… по чашечке кофе…

Она смотрит на меня холодно, и я не выдерживаю ее взгляда, разжимаю пальцы, отпускаю нежную ладонь. Все внутри меня замерзает моментально.

Уголки ее губ ползут вверх:

– Ну, телефон ты знаешь… звони…

Грудь заливает волна счастья. Я готов кричать и прыгать от восторга, но только лепечу:

– Позвоню…

Она улыбается в ответ, поднимает плечи в неловком жесте:

– Пора мне, Леш… Звони…

Мы смотрим друг на друга, но я так и не решаюсь поцеловать ее.

– Пора, – шепчет она и делает шаг назад.

Я еще, наверное, смог бы ее остановить, но стою истуканом и только улыбаюсь в ответ. Она отступает еще на шаг:

– Оставайся в канале. Далеко не уходи. За тобой придут. У меня есть контакт с подпольщиками, коммунистами. Они выведут тебя. Понял?

– Понял, – киваю китайским болванчиком многократно.

Она молча делает еще два шага назад и отворачивается к лестнице. Счастье делает меня легким, как воздушный шарик.

– А я тебя видел в Москве, – неожиданно признаюсь ей в спину, и она останавливается на мгновение, оборачивается, блестят в глазах лукавые искорки. – Шестьдесят один день назад. Тебя звали Корвет…

Девушка смотрит на меня долгое мгновение и вдруг показывает язык:

– Отвали, Ботаник…

И убегает, подпрыгивая как школьница, вверх по лестнице.

Я хохочу как сумасшедший. Она помнит меня. Она все слышала тогда на весеннем бульваре. И она с самого начала знала, что я не полковник. И осталась со мной, зная, что опыта у меня нет, чтобы уберечь меня от смерти.

И у меня есть ее телефон.

– Не отвалю, – говорю твердо. – От тебя – не отвалю.

24

Еще улыбаясь себе, спускаюсь в туннель канала, отвязываю веревку, державшую караван груженных ракетами лодок.

За спиной отчетливо брякает звонком опустившийся лифт.

Вернулась! Вернулась!

Коротко приматываю веревку на место и бросаюсь на легких подрагивающих ногах обратно. Двери лифта еще ползут в стороны, когда я выскакиваю из пролома в здание. Из кабины делает шаг высокий черноволосый человек, поднимает мне навстречу руку и стреляет.

Все происходит так быстро и неожиданно, что я ничего не чувствую. Ни боли, ни страха. Совершенно ничего. Только стою и смотрю, как он делает, словно в замедленной съемке, еще один шаг и черненькая точка в его перчатке, протянутая ко мне, выплевывает беззвучно яркий огонек. Этот огонек странной неощутимой силой толкает меня, вертится мир, и вдруг надо мной огромный потолок в матовых белых плафонах. Пустая тишина, не слышно даже пульса в висках. Только скрип приближающихся подошв.

Он останавливается прямо надо мной огромной башней. Зрачок ствола чутко смотрит мне в глаза. И взгляд его над размытой мушкой. Тяжелый. Беспощадный. Бескомпромиссный.

– Базу, – шепчу я. – Сын льва…

Ствол чуть смещается, и теперь я вижу его лицо.

– Спасибо, что приготовил для меня ракеты, – говорит он по-русски без акцента. – Ты сделал все как надо. Но я ошибался в тебе. А ошибки я исправляю.

Ствол вновь заглядывает в мои глаза.

– Погоди… погоди, – я инстинктивно пытаюсь отползти, но черный зрачок чутко следит за моими движениями. – Ты был среди заложников… верно?.. Я видел твой взгляд. Ты ждал… пока… за тебя сделают… работу… верно…

– Верно, – улыбается он.

– И тебя никто из них не знал… из террористов…

– Меня знал Камал.

Грохот выстрела бьет в уши, и я инстинктивно зажмуриваюсь. Все. Теперь все. Слышу толчки пульса. Последние. Мягкие. Еще слышу.

И звук рухнувшего на бетонный пол тела.

– Алеша… Алешка! – качает душу девичий вскрик, и я открываю глаза.

– Алешка-а-а-а! Живо-ой! – плачет она надо мной, и горячие слезы бьют мне в лицо.

– Где… Базу?

– Живой! – хохочет она сквозь слезы.

Поднимаю голову. Базу Фарис лежит рядом со мной, подвернув мертво руку, и его беспощадные глаза смотрят сквозь меня отстраненно, остывая.

– Живой, – пытаюсь встать, но едва повернувшись на бок, снова валюсь на спину. Что-то в груди не дает мне пошевелиться, – вроде бы…

– Я помогу, – она подставляет плечо, и я, подрагивая отнимающей дыхание болью, поднимаюсь.

Соображаю удивительно ясно, может быть, так ясно первый раз в жизни:

– Беги… я сам… смогу… сам…

– Я помогу, – повторяет она, и мы мелкими шажками уходим в черную бездну туннеля.

– Все, – останавливаюсь перед колышущейся черной водой, – иди… иди…

– Я помогу…

Опираясь на ее плечо, делаю шаг в мягкую пропасть днища лодки, и, потеряв равновесие, валюсь набок, грудь режет боль, кашляю, на языке что-то соленое и липкое:

– Беги… беги!..

Она отвязывает веревку, шепчет скороговоркой:

– Потерпи, Алеша… потерпи, немножечко потерпи… они скоро за тобой придут… совсем скоро, только потерпи… скажут – Чингиз… это свои, ты отзывайся, ладно?.. Только потерпи совсем чуть-чуть…

Мокрая веревка скользит в ее ладонях, лодку подхватывает слабое течение, и она отдаляется, качаясь, светлая хрупкая фигурка на пороге тьмы.

И я вдруг ощущаю резко, страшнее боли, что больше не увижу ее.

И кричу, насколько хватает выдоха:

– Я тебя люблю!..

Кажется, кричу. Скорее – шепчу, сглатывая кровь.

И светлая фигурка гаснет во тьме…

25

– Чин – гиз.

Где-то далеко на грани сознания дробится, отражаясь от стен, отзвук.

– Чин – гиз… гиз… ги…

Свежий холодный ветер.

– Чин-гиз.

Мычу. Холод сковывает движения. Тело заледенело в луже остывшей крови.

– Чингиз!

Толкаю ладонями жирные от крови стенки лодочки, пытаюсь приподняться. Режущий зрачки после вечного мрака белый луч бьет в черный каменный свод туннеля.

– Чингиз! – радостный крик, незнакомое лицо в неясном свете отраженного стенами туннеля фонаря. – Жив.

Улыбаюсь в ответ. Кажется, улыбаюсь.

– Жив, – смеется лицо. – Жив. Чингиз.

Крепкие руки поднимают меня, несут, опускают на твердую поверхность. И незнакомый, но такой родной и теплый, кажется, голос успокаивающе приговаривает:

– Уж как она за тебя просила… как просила… ничего… сто лет теперь жить будешь… раз за тебя такая девка просит… теперь не помрешь… не посмеешь… стыдно будет, если помрешь… такая девка по тебе убивается…

26

Сентябрь очарователен.

Воздух пьянит. В нем изысканный коктейль из жарких тонов уходящего лета с ледяными нотками приближающихся осенних заморозков и горечью раннего увядания леса. Багряные элегантные клены щупают ветер чуткими ладонями листьев. Летают сверкающие паутинки, бог весть откуда сорвавшиеся – то тут, то там блеснет в солнечном мягком свете тонкая хрустальная струна и растворится невидимкой.

Истома жаркого лета. «Пышное природы увяданье»… И что-то там еще, кажется, в стихах…

Хочется сидеть в скверике на лавочке и смотреть, как падают листья. Как бегает румяная загоревшая летом ребятня в разноцветных легких кофточках. Как жирные голуби важно перебираются через тонкие теплые лужи. Сидеть и ничего не делать. Сколько их осталось, этих дней – теплых, мягких, бархатных, как кленовый резной лист. Дней, наполненных дыханием сгоревшего безвозвратно лета. И робким ожиданием тихого праздника снегопада.

И мы ничего не делаем. Любуемся корабликами листьев в черной воде пруда. На самой дальней лавочке парка, куда не забредают мамочки с детишками, расстелена газетка-скатерка. На газетке бутерброды с килькой и зеленью, банка шпрот, нарезанная тонкими ломтиками ветчина с сыром и бутылка «Столичной».

Орден Ленина, булькнув, тонет в водке. Поднимаю стаканчик, заглядываю осторожно. Орден поблескивает на дне, переливается. Хорошо ему там.

– Ты уверена, что ему ничего не будет, а? – немного волнуюсь, все же первая награда Родины, и единственная пока. – Там же эмаль, металлы драгоценные…

– Не, не будет, – Лиза сидит у меня на коленях, болтает ножками, как девчонка, жует бутерброд. – У меня таких два. Обмывались так же. И ничего.

Все же ордена мне жаль, и я подношу стаканчик к губам:

– Ну, поехали, что ли?

– Погоди, – Лиза сдвигает закуску, освобождая нужное место в газетке, качает головой. – Эх, уже маслом заляпали. Нет, чтобы для истории сохранить.

Прокашливается артистично, читает с выражением:

– Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении ученого Петрова А.В. орденом Ленина. За выдающуюся научную деятельность и открытия в области органической химии наградить ученого Петрова Алексея Владимировича орденом Ленина. Председатель Президиума Верховного Совета СССР Ю. Андропов. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко. Москва, Кремль. 23 сентября 2031 года.

Поднимает свой стаканчик:

– Вот теперь – поехали, – чокаемся картинно. – Ну, Петров А.В. С наградой Родины тебя. Ну и… спасибо, что спас.

– Да ладно, – отнекиваюсь. – Кто кого еще спас…

Лиза наклоняется и целует меня горячим долгим головокружительным поцелуем. Отстранившись, глядит на меня серьезно:

– А я ведь влюблюсь в тебя, Петров А.В. Не против?

– Не против, – признаюсь. – Давай, – щелкаю ее стаканчик своим. – А то утонет Владимир Ильич.

Выпиваем, спасаем Ленина. Мокрый, пахнущий спиртом кругляш Лиза вешает мне на грудь:

– Пусть просохнет.

Я добавляю по пять капель в стаканчики. Орден Лизы тоже отправляется купаться.

– О награждении учительницы Шабашовой Е.А. орденом Ленина, – читаю газету, приподняв бутерброд с килькой. – За плодотворную педагогическую работу наградить учительницу Перекопновской средней школы Саратовской области Шабашову Елизавету Андреевну орденом Ленина. Председатель Президиума Верховного Совета СССР Ю. Андропов. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. Громыко. Москва, Кремль. 23 сентября 2031 г.

Чокаемся. Выпиваем.

– И спасибо, что спасла, – обнимаю ее, мягкую, теплую, раскрасневшуюся от водки, и целую, целую, пока хватает дыхания, а когда дыхание кончается, Лиза опускает голову мне на плечо, и мы молчим долгую сладкую минуту, которую боится прервать даже падающий в воду лист, держится из последних сил за ветку, не падает.

«Веди смелее нас, Буденный, в бой! Пусть гром гремит!» – выкрикивает мобильник из кармана. Я не шевелюсь.

– Начальник? – глаза Лизы близко-близко.

– Ага.

– Ответишь?

– Не-а.

И мы вновь целуемся, теперь мелкими нежными поцелуями, которые могут длиться вечность. Откричавшись, мобильник обиженно замолкает, но на смену ему приходит бодрый баритон из кармана Лизы: «Дан приказ ему на Запад, ей в другую сторону-у. Уходили комсомо-ольцы. На гражданскую войну».

– Начальник? – спрашиваю.

– Ага, – кивает.

– Ответишь?

– Не-а.

Над деревьями низко-низко, почти задевая зеленым брюхом с красной звездой и едва слышно посвистывая турбиной, пролетает боевой вертолет, и ни одна веточка, ни один листик не шевелится при его невероятном движении.

– «Ми-120», «Призрак», – шепчет мне в шею Лиза. – Таких пока всего пять.

– За нами? – шепчу в ответ, спрятав лицо в ее волосы.

– Не знаю, – она обнимает меня нежно. – Алешка…

– Что?

– Ничего. Просто – Алешка…

И я чувствую, как она улыбается.

– Простите, молодые люди, – слышится хриплое с сильным кавказским акцентом, – у вас здесь свободно?

Поднимаю голову и замираю мгновенно столбом.

– Ой, – пищит Лиза, дрожит, – ой…

Рядом, всего в двух шагах стоит седой старик. Невысокий, коренастый. В военном френче без погон и таких же, в тон, отглаженных брюках. Волосы его совершенно седые, только брови и усы черные как смоль. И он глядит с лукавой искрой:

– Здесь можно присесть? – показывает он на свободное место на нашей лавочке.

– К-конечно, товарищ Сталин, – говорю, как в тумане.

И тут мы с Лизой соображаем, что нужно встать, и вскакиваем одновременно, едва удержавшись на ногах.

– Сидите, сидите, – машет ладонью Сталин.

– Товарищ Сталин, – голос Лизы звенит, захлебывается.

– Сидите, сидите, что вы, – говорит он, глядит на нас с укоризной. – Это же Парк культуры и отдыха. Садитесь, отдыхайте.

Мы опускаемся на лавочку, онемев от восторга. Лиза находит похолодевшими пальцами мои ладони, сжимает их крепко.

– Как хорошо здесь, – Сталин оглядывается неторопливо. – Пруд. Птицы плавают. Листья шуршат. Как хорошо! Почти восемьдесят лет не видел.

Он дышит, прижмурившись, и улыбается в усы:

– Как пахнет. Осенью пахнет. Хорошо пахнет.

Смотрит на нас с той же расслабленной улыбкой:

– Покурить бы еще. Врачи трубку отобрали. Не время, говорят. А курить очень хочется. Я знаю, вы курите, Алексей?

– Д-да, – и тут понимаю, на что он намекает.

Вынимаю из кармана пачку, протягиваю и не знаю, что же делать, ведь врачи запретили, не станет ли от этого хуже Вождю:

– В-вам же нельзя, товарищ Сталин.

Он аккуратно извлекает сигарету из пачки, разглядывает с интересом:

– Если товарищ Сталин говорит «можно», это значит – можно, – приближает сигарету к носу, зажмурившись втягивает запах табака, качает головой одобрительно. – Хорошие сигареты. Хорошие. Какая это марка?

– Это «Друг», – подсказываю, щелкаю зажигалкой.

Сталин прикуривает, затягивается, закрыв глаза, выпускает дым нехотя, расслабленно:

– Друг? Друг – это хорошо. Друзья – это очень хорошо. Не друзья – это всегда плохо.

Делает еще одну неторопливую затяжку, кивает одобрительно:

– Мы бы хотели дружить со всеми. Со всем миром. Только не все хотят дружить с нами. Например, товарищ Саддам Хусейн. Не хочет с нами дружить. Что тут поделаешь!..

Качает головой:

– Даже яд для меня приготовил. Грозит нам войной. Не хочет быть для нас другом. Хочет быть врагом.

Он смотрит вдаль, совершенно так же, как на старых плакатах, прищурившись:

– Немало врагов было у нашей великой Родины. Немало. И все они сгинули. Сгинет и этот.

И Сталин поворачивает голову, глядит на нас с доброй усмешкой:

– Вы ведь передадите товарищу Саддаму Хусейну от меня посылочку?

Примечания

1

На войне – как на войне (франц.).

2

Убивай их всех (англ.).

Content

Егор Калугин
Спасти товарища Сталина! СССР XXI века

Часть 1 Агент Калуга

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть 2 Медовая мельница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть 3 Свежий запах яблонь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания