Ксения Соколова и Ксения Собчак

Философия в будуаре

От авторов

Однажды, скучая на далеком солнечном пляже, мы придумали еще один – тысяча первый – способ мучать мужчин. Мы решили брать у них интервью. Блестящую идею поддержал журнал GQ – и вот уже почти 4 года наша рубрика «Философия в будуаре» заставляет читателей плакать и смеяться от восторга.

В реальности интервью выглядит примерно так: герой садится между нами и на протяжении часа чувствует себя теннисным мячом, по которому остервенело лупят два мастера ракетки. Мы любим ролевые игры – перед гостем предстают то злой и добрый следователь, то госпожи в латексе из садомазосалона, а то и скромные библиотекарши, которым так хочется рассказать правду о своей нелегкой жизни. Но как только мужчина расслабляется – библиотекарша превращается в женщину-вамп и давит лакированной шпилькой на самое больное...

При таком творческом методе самым удивительным для нас является неиссякаемая очередь известных мужчин, желающих стать героями рубрики «Философия в будуаре». И тут – в который раз – нам хочется возблагодарить Господа Бога за то, что он наделил человека – и в особенности мужчину – таким качеством, как тщеславие. Это позволяет нам – девушкам и журналистам – делать с мужчинами буквально все!

В завершении этого небольшого предисловия мы хотели бы поблагодарить всех наших героев – замечательных и очень разных мужчин – за смелость, терпение и благородство. Не обладающий этими качествами человек интервью нам ни за чтобы не дал. Да что там, не подошел бы даже на пушечный выстрел!

Приятного чтения,

Ваши Ксения Соколова и Ксения Собчак

Мужчина и Женщины

Расширяя географию будуара, Ксения Соколова и Ксения Собчак отправились в город Грозный к президенту Чечни Рамзану Кадырову. Со свойственной девушкам прямотой они спросили – есть ли в Чечне секс? Президент смутился, но удар выдержал

Собчак: Здравствуйте, Рамзан! Очень приятно снова быть у вас в гостях.

Соколова: Прислать за нами самолет было очень мило с вашей стороны.

Собчак: Да, жест настоящего кавказского мужчины. Как раз об этом мы и хотели с вами поговорить. Мне кажется, российским женщинам очень не хватает «кавказского фактора». У нас еще со времен Советского Союза кавказский мужчина был синонимом щедрости, красивых ухаживаний, букетов, комплиментов...

Кадыров: Да это вы мне комплименты делаете.

Собчак: А как же! Вы же у нас – главный кавказский мужчина. Вот и скажите – как вам удается влюблять в себя всех женщин – и чеченских, и русских?

Кадыров: Не знаю. Я уже не в теме давно. Я больше сейчас социально-экономическими вопросами занимаюсь. Я горжусь, что я чеченец. А в Чечне принято уважать женщину. Как в одной книге сказано: женщина правит миром. Ради нее ведутся войны, ради нее мужчины добиваются власти, совершают подвиги и преступления. А если так не делать, женщина рассеянно отворачивается и уходит к другому. Ты ей больше не нужен, она смотрит на тебя и улыбается, как сфинкс.

Собчак: Мне кажется, Рамзан, вы скромничаете. У вас не может быть неудач с женщинами.

Кадыров: Я говорю не о себе, а о нации. Я считаю, сегодня беда наших женщин – из Чечни и других красивые из них уезжают, рвутся в Москву, а их там продают за 500 рублей, на Тверской в клубах...

Соколова: Вы правы. Во всем, кроме расценок.

Кадыров: Потому что я никогда такими гадостями не занимался. От этого одни проблемы. Болезни всякие. Я против того, чтобы наши девушки ехали в Москву, одевались вульгарно, ходили по дорогим ресторанам. Кто будет защищать честь, достоинство, безопасность государства?

Соколова: Вы за женский призыв в армию?

Кадыров: Нет! Но нам нужны патриоты! А кто их рожает, этих патриотов? Кто будет их воспитывать? Та, которая себя продавала за 100 долларов? Это беда России.

Собчак: А свою дочку вы в Москву отпустили бы?

Кадыров: Никогда в жизни! Я дочку воспитываю как настоящую чеченскую девушку.

Соколова: А как воспитать настоящую чеченскую девушку?

Кадыров: Так же, как их воспитывали наши родители, деды, прадеды.

Соколова: То есть в исламе?

Кадыров: Конечно! Мы, мусульмане, ценим женщину. За публичное оскорбление, унижение женщины у нас бывает кровная месть. А женщина должна все это ценить и знать свое место. Например, в нашем роду ни одна женщина не работала и не будет работать.

Соколова: Почему?

Кадыров: Вам трудно будет это понять. У вас другой образ жизни.

Собчак: Мы попытаемся.

Кадыров: У нас свои обычаи. Конечно, сейчас очень много «обрусевших», кто ваших взглядов нахватался. А я хочу вернуть все, что у нас было, что оставили наши предки. Я хочу, чтоб у нас не было проституции, наркомании, чтобы не продавали наших девушек. У нас есть пятый национальный проект – патриотическое воспитание. Мальчик должен расти как настоящий чеченец, мусульманин, гражданин России. А женщина – уважаемая в республике, должна рожать сыновей. Если женщина не будет знать, что она завтра должна стать мамой и воспитывать детей, ее поведение будет всегда мешать. Вот есть храбрый смелый патриот, герой. Неправильное поведение женщины будет мешать ему в жизни.

Соколова: А если ваша дочь, например, захочет работать?

Собчак: Например, решит стать телеведущей?

Кадыров: Она не должна этого хотеть.

Соколова: А почему вы должны чего-то хотеть, а она не должна?

Кадыров: Моя старшая дочка уже знает Коран в совершенстве! Она отличница в школе, пример подает...

Собчак: Хорошо, а если она решит выйти замуж за русского?

Кадыров: Это русские женщины должны за чеченцев выходить замуж срочно, чтоб у нас была смешанная кровь, чтобы дети были сильными.

Собчак: Русская женщина захочет работать...

Кадыров: Не захочет! Я еще не видел ни одной женщины, которая хотела бы вставать рано утром, не спать ночью, чтобы работать. Если муж ей все дает, зачем работать?

Собчак: То есть вы думаете, что если молодой симпатичный чеченец предложит, например, мне (незамужней девушке) все блага – золото, бриллианты – и скажет: будешь детей рожать и дом вести, – я соглашусь?

Кадыров: Нет, у тебя не получится. Мне тебя не переубедить уже. Хотя ты сильная, красивая девушка. И телеведущая хорошая. Мы телевизор включаем, когда Собчак показывают, а когда не показывают – выключаем. Но все, что ты делаешь, для наших дочерей и сестер категорически запрещено. Запрещено об этом даже думать!

Соколова: Но телевизор им можно смотреть?

Кадыров: Не все программы.

Собчак: А какие нельзя?

Кадыров: «Дом-2», например.

Собчак: Как же вы со мной-то разговариваете? И вообще, вот вы российский телевизор ругаете, а сами очень даже горазды у себя отечественный шоу-бизнес принимать. О вас уже легенды ходят! И о вашей щедрости. То Яна Рудковская из Чечни на новеньком «Порше Кайен» уезжает, то Сергей Зверев в часах с турбийоном. У вас прямо мекка русского шоу-бизнеса! А иностранных исполнителей не приглашаете? Мадонну бы позвали или Стива Тайлера...

Кадыров: А почему я должен иностранцев звать? Чем наши хуже? Вот Сабрина, например. Несколько раз здесь бывала. Молодая российская звезда...

Собчак: Ей лет 16, по-моему...

Кадыров: Больше, 18. Совершеннолетняя уже.

Собчак: Это самое главное!

Кадыров: Да, она мне нравится. Еще Катя Лель нравится. Особенно когда на чеченском поет.

Соколова: Специально для вас разучила?

Кадыров: Не для меня, а для нации. Я для народа и чеченскую «Фабрику звезд» сделал.

Собчак: А скажите, Рамзан, вот меня давно мучает вопрос – почему чеченскую «Фабрику звезд» вел Сергей Зверев? Это, я бы сказала... несколько неожиданный выбор...

Кадыров: Нет, у нас свои ведущие были. Зверев только на одну программу приехал.

Собчак: А правда, что «турбийон» со своей руки сняли и Звереву подарили?

Кадыров: Да, я свои часы подарил ему.

Собчак: Вот мне и интересно, что общего между Сергеем Зверевым и Рамзаном Кадыровым? Вы же с ним как носорог и енот – полные противоположности! Взять хотя бы внешний вид Сергея – прическа, губы...

Кадыров: При чем тут внешний вид? У него работа такая, он стилист, поет. У него взгляды другие на жизнь. А так человек интересный, компанейский.

Соколова: А еще говорят, Кадыров – ненавистник гей-культуры. Да вы – либерал!

Кадыров: Нет, нет, нет! Ты что?! Я к гей-культуре... категорически против отношусь!

Собчак: Но, Рамзан, вы же понимаете, что Сергей Зверев, как бы это выразиться... не спит с женщинами...

Кадыров: А ты видела?! Я у него спросил...

Соколова: И что же он?..

Кадыров: Он честное слово дал, что не гей!

Собчак: И вы ему сразу поверили. То есть пришел к вам такой вот человек Сергей Зверев с силиконовыми губами, причесоном нарядным и говорит: «Я, честное слово, натурал».

Соколова: А потом: «Ой, Рамзан, какие у тебя часики...»

Кадыров: Нет! Все было не так...

Собчак: А как?

Кадыров: Я с девчатами сидел, с нашими девчатами.

Соколова: Ага, теперь на попятный!..

Кадыров: Дима Билан закончил концерт, потом наши ребята танцевали лезгинку. Потом я стал девушкам новогодние подарки дарить.

Собчак: И тут незаметно подкрался...

Кадыров: Вы меня в неловкое положение ставите! Чеченец о таких вещах даже говорить не должен. Он мне слово дал!

Собчак: По-моему, трудно не догадаться... Укладочка...

Кадыров: А я у него спросил: «Сергей, почему у тебя прическа такая неприятная?»

Соколова: Факт, неприятная.

Кадыров: Я сказал ему: сделай по-другому. Выпрями.

Соколова: Да вы прямо на все руки! Стильные советы Сергею Звереву от Рамзана Кадырова.

Собчак: Из вашего рассказа следует, что человек вы доверчивый. Рамзан, как бы мне ни было неприятно, но я должна вам открыть страшную тайну. Боюсь, кроме меня, этого никто не сделает.

Кадыров: Давай!

Собчак: Сергей Зверев вам соврал. Теперь у него на руке ваши часы. Вы вообще представляете, что он может этими руками делать?!

Кадыров: Послушайте, у вас в России очень много геев. У них есть часы, кольца, трусы. Почему я должен иметь к этому какое-то отношение?! Зверев сказал, что не «голубой», и я ему поверил. Вы не имеете права клеветать на человека! Это очень большой грех! Вот про меня тоже пишут: людоед, убийца, наркоман, похищает людей. А это абсолютно не подтверждается!

Соколова: Видим.

Кадыров: Никогда в жизни я не убивал, не похищал человека... Я простую сигарету никогда не пробовал, ни спиртное, ни наркотики. В клуб один раз в жизни пришел. Помнишь, мы там с тобой и Умаром сидели?

Собчак: Да, это был First.

Соколова: А кто в GQ Bar – постоянный клиент?

Кадыров: Это ресторан.

Соколова: Рамзан, вы так оправдываетесь, как будто мы обвиняем вас в том, что вы едите христианских младенцев. Подарить турбийон Сергею Звереву – не преступление.

Кадыров: Для чеченца это самое страшное оскорбление – сказать: я дружу с геем! Я не должен даже такое слово произносить.

Соколова: Вот это и есть разница культур, о которой вы говорили. В России слово «гей» не является оскорблением.

Кадыров: Вот поэтому русские женщины и хотят замуж за кавказцев.

Собчак: А как вы ухаживали за своей женой?

Кадыров: Мы с ней в одной школе учились. Я заговорил с ней у родника. Сказал, что хочу жениться. Потом старейшин послал в ее дом.

Собчак: То есть ни букетов, ни конфет?

Кадыров: Были военные действия. Я не знал, вернусь ли домой.

Собчак: Я знаю, что у вас семь детей.

Кадыров: Да. Три сына и четыре дочери.

Собчак: И все от вашей жены?

Кадыров: Конечно!

Соколова: А сколько ей лет?

Кадыров: 28.

Собчак (после паузы): И как... она себя чувствует?

Кадыров: Прекрасно! Воспитывает детей.

Соколова: Ваша жена – героическая женщина. Я родила одного и чуть не умерла от ужаса. А вы хотите еще детей?

Кадыров: Конечно!

Соколова: Но вряд ли ваша жена захочет рожать восьмого.

Кадыров: Почему?

Соколова: Это просто физически очень тяжело.

Собчак: Рамзан, по шариату вы, насколько я понимаю, имеете право иметь четыре жены. Вы собираетесь воспользоваться этим правом? При ваших материальных возможностях вполне можно себе позволить...

Кадыров: Ищу, ищу красивую. Пока не нашел.

Собчак: А русских девушек вы рассматриваете?

Кадыров: Раньше рассматривал. Сейчас нет.

Соколова: Почему же переменили мнение?

Кадыров: По политическим причинам. У нас в Чечне женщин на 30 процентов больше, чем мужчин. Надо своим помочь.

Соколова: А как бы ваша жена отнеслась к появлению еще пары жен?

Кадыров: Наверное, была бы против, как всякая нормальная женщина. Но я бы объяснял. Думаю, мы найдем общий язык.

Собчак: У меня в Москве много знакомых кавказских мужчин. Почти у каждого есть жена и любовницы. И я заметила большую разницу в отношении: жену – уважаю, она рожает детей, и все. А за любовницами они ухаживают – дарят цветы, бриллианты. Почему так?

Кадыров: Не знаю. У меня никогда не было любовницы.

Соколова: То есть вы жене никогда не изменяли?

Кадыров: Нет. Никогда.

Соколова: Значит, опять клевещут враги. Хорошо, а не скучно просто уважать женщину?

Кадыров: «Не скучно?»

Соколова: Но вот вы говорите, что за женой никогда не ухаживали. Что женщина – она нужна только чтобы вести дом, рожать детей. Так жить не скучно?

Кадыров: Я служу народу! У меня времени не хватает даже спать, не то что на всякое. Может, со временем...

Соколова: В нашем диалоге мне нравится то, что по весьма щекотливым вопросам мы если и не находим общего языка, то, по крайней мере, преодолеваем фатальную разницу культур. Давайте продолжим сближение. Расскажите, какие вещи являются абсолютным табу, запретом в чеченской семье?

Кадыров: Под запретом находится все, что вы делаете.

Собчак: Приведите пример.

Кадыров: Ваша речь. Матом ругаться нельзя.

Собчак: Да мы ни разу за все время разговора с вами ни одного матерного слова не произнесли!

Соколова: Хотя иногда хотелось.

Кадыров (Собчак): Ты в прошлый раз мне матерные анекдоты рассказывала.

Собчак: Так вам же понравилось!!!

Кадыров: Ну, понравилось. Но это нельзя. И вообще посмотри, как ты сидишь! У тебя же трусы видно!

Собчак: Это мое самое приличное платье!

Соколова: Ладно, не переходим на личности! А в сексуальной жизни есть какие-то запреты?

Кадыров: Такое на людях не обсуждается.

Собчак: А презервативом можно пользоваться?

Кадыров: Замолчи!

Соколова: А в Чечне вообще секс есть?!

Кадыров: Шайтан вас возьми! Нету у нас секса!

Соколова: Хорошо. Про секс нельзя, поговорим про политику. Вы зачем чеченкам выходить замуж в европейских свадебных платьях запретили?

Кадыров: Во-первых, не запретил, а дал рекомендацию. Во-вторых, знаешь, у нас какие национальные платья красивые.

Собчак: Прямо лучше Valentino?

Кадыров: А я сейчас попрошу министра культуры, чтобы тебе померить принесли. (Звонит министру.)

Собчак: Ой, я, право...

Кадыров: Хоть выглядеть прилично будешь...

Собчак: Рамзан, если у нас дошло до платья. Позвольте предложить вам кое-что. Возьмите меня второй женой.

Кадыров: Шайтан!

Собчак: Я считаю, это будет впечатляющая патриотическо-воспитательная акция. Падшая российская телеведущая исправляется под облагораживающим влиянием вас и законов шариата.

Кадыров: Интересное предложение. Но тебя придется много воспитывать. Наказывать.

Собчак: Как? Бить будете? Или в угол на горох поставите?

Кадыров: Нет. Но дома буду запирать. На ключ.

Собчак: То есть на дискотеку ни-ни? А я в окно по веревочной лестнице!

Кадыров: Придется применить наручники.

Соколова: О, какое пошло садо-мазо!

Собчак: Ага, ролевые игры.

Кадыров (грустно): Я же говорил, что вы обе – испорченный материал. А жалко.

Страсти по Андрею Малахову

Популярный телеведущий Андрей Малахов в честном и откровенном разговоре о плюсах и минусах умеренной геронтофилии

Соколова: Андрей, мы пригласили тебя, чтобы обсудить то, что называется «синдромом Деми Мур». Взаимоотношения молодых красивых мужчин и, скажем так, зрелых состоявшихся женщин.

Малахов: Ваше приглашение мне льстит.

Собчак: Ты – самое популярное лицо Первого канала, чья аудитория: женщины «за 30».

Малахов: От 38 и выше, если быть точным.

Собчак: Вот именно! Для этих женщин ты являешься тотемом. Универсальный образ молодого, интеллигентного, симпатичного любовника. Легко ли тебе с этим жить?

Малахов: Первое, что говорят мои зрительницы, увидев меня «вживую», – «какой же вы высокий». В телевизоре я почему-то кажусь им маленьким пупсиком.

Соколова: Конечно, кажешься, по сравнению с мордатыми старушками, которые на трибунах сидят и всякую белиберду выкрикивают.

Малахов: У каждой представительницы моей аудитории есть свое мнение о том, как я должен выглядеть. Одни говорят: «Как хорошо, что вы небритый». Другие: «Когда же вы побреетесь?», «Как вам идут очки!», «Вас очки уродуют!». Угодить сложно, нужно меняться, чтобы поддерживать к себе интерес.

Соколова: Этим ты владеешь в совершенстве. А случалось ли тебе в жизни сталкиваться с атакой представительниц твоей аудитории?

Собчак: Причем не в образе домохозяйки из Тамбова, а с реальным хищником с кредиткой «Центурион» и крокодиловой «Биркин»?

Малахов: Такие отношения у меня были.

Собчак: Наш с Соколовой интерес далеко не праздный. Мы сами уже находимся в довольно почтенном возрасте...

Соколова: Особенно некоторые...

Собчак: Так вот, как специальные корреспонденты издания «Вестник геронтологии» мы хотим тебя, Андрей, спросить: чем нам прельщать молодых красавцев?..

Соколова: Статями? Раскованностью в постели? Деньгами? Харизмой, может?

Малахов: Подобные отношения – это сделка. В ее рамках существуют правила игры. Очевидно, что женщине «за 50» от тебя требуется молодое бархатистое тело. И больше ничего. Ну, может, еще известность – в моем случае. В случае с молодыми девушками понимаешь, что нужен еще банковский счет, приличный доход, завод, пароход и еще куча всего.

Собчак: То есть со стареющими женщинами проще? Им хотя бы банковский счет не нужен. Возраст – единственная панацея от женской меркантильности.

Малахов: Дело не в счете. Деньги, конечно, важны. Но главное, на что покупаешься, – то, что интерес испытывают именно к тебе.

Соколова: Но к тебе как к телу...

Малахов: Знаешь, это лучше, чем к тебе, как к кошельку. Никогда не обращала внимания на людей в спортклубе, которые тренировками доводят свое тело до идеального состояния? Часто у них карточки не одного, а в среднем пяти клубов. Когда в клубе не останется ни одного человека, который не сделал им комплиментов, они меняют клуб.

Соколова: Да, тщеславен человек. Кстати, к стареющим женщинам это тоже относится.

Малахов: Еще один их безусловный плюс в том, что эти женщины могут вести себя, как хотят. Они уже получили от жизни все, что хотели. Настроение у них, как у солдат в армии, когда у них дембель наступает...

Собчак: Кстати, Андрей, я понимаю, что не очень вежливо спрашивать, но раз уж ты попал в наши цепкие ручонки, расскажи, как насчет секса с организмом «за 50»?

Малахов: У вас, девочки, есть масса поводов для оптимизма. Благодаря достижениям индустрии красоты и пластической хирургии, современные 50 – это неухоженные 30.

Соколова: Браво!

Малахов: Это правда. Сейчас множество девушек в свои 30 выглядят намного хуже, чем ухоженные тети «за 50», которые по восемь часов в день проводят в «Третьяков-спа».

Соколова: Я всегда говорила, что технологии – лучшие друзья девушек! А если представить, что пластики нет и к тебе тянет пергаментные ручонки неаппетитное, немолодое, небархатистое, сексуально неудовлетворенное женское тело...

Собчак: Я недавно читала интервью с порнозвездой Рокко Сиффреди. Так он говорит, что специально находил и трахал противных старух, находя в этом особенный кайф.

Малахов: Нет, это не для меня.

Собчак (мечтательно): А меня бы, наверное, возбудил секс с жирным, старым, богатым мужиком...

Соколова: Жирных старых голых мужиков обсудим в следующей колонке. У нас пока сидит молодой и красивый. Так как же, Андрей, – если пластики нет и пожилая влюбленная женщина с естественным телом...

Малахов: Эпохи торжества естественности я не застал. К счастью.

Собчак: Короче, я поняла, что мы с Соколовой на правильном пути – заколачиваем бабки, чтобы на старости лет жить круглосуточно в «Третьяков-спа». Какие еще будут инструкции – как слепоглухонемой старушке, отягощенной миллиардами и недугами, склеить молодого красавца?

Малахов: Посмотреть фильм «Роковая красотка» с Одри Тоту. Там очень правильно расставлены акценты. Главный мотив молодого человека в таких отношениях – ощущение, что его любят.

Соколова: Да, любовь стареющей женщины – отдельная история. Может служить идеальным примером самообмана.

Собчак: Немолодые богатые мужчины тоже считают, что их 17-летние секретарши спят с ними по любви.

Соколова: Но это же ложь.

Малахов: Я думаю, не всегда. Есть обстоятельства, способствующие возникновению любви. Одно из них – деньги. Они позволяют создать вокруг вашей истории такие декорации, что любовь может вспыхнуть из одного приключения. Когда вы с ней после этой самой ночи просыпаетесь в нереальном отеле на Лазурном Берегу, катаетесь на яхте, потом летите на вертолете в Сен-Тропе, ты ощущаешь, что можешь искренне влюбиться в женщину, которая бросает к твоим ногам весь мир.

Собчак: Ты потрясающе это описал! Но скажи, не кажется ли тебе, что в конце концов ты, как мужчина, станешь ненавидеть эту женщину – именно за ее возможности. За то, что она может бросить к твоим ногам мир, а ты можешь разве что цветов купить.

Малахов: Ты права. В первую секунду ты чувствуешь себя Томом Крузом, получившим «Оскара». В моем случае это произошло почти буквально. Вечером я не получил премию «Тэффи», а на следующее утро получил весь мир. Я подумал – зачем мне нужны эти дурацкие статуэтки, когда у меня есть то, что не даст никакая телеакадемия. Но потом происходит вот что – к твоим ногам все время что-то бросают, а ты не можешь ответить тем же, и это начинает тебя грызть, раздражать.

Соколова: Да, тяжко быть порядочным человеком. К счастью, теперь это довольно редкий недуг.

Малахов: Дело ни в какой-то моей особенной порядочности, просто однажды понимаешь, что 10 тысяч евро потрачены на платье, которое она надевает один раз. На эти деньги можно отремонтировать детский дом.

Соколова: Или, например, купить тебе новую машину...

Малахов: Машину мне, кстати, купили. Поверьте, дело не в моей мелочности и алчности, я мог иметь все, что захочу. Мысли про детский дом появляются от раздражения. А раздражение – от того, что ты не можешь адекватно ответить на ее жесты.

Соколова: Значит ли это, что ты не можешь ее любить?

Малахов: Какое-то время ты любишь. Потом появляется раздражение, и все рушится.

Соколова: То есть долговременное искреннее чувство в таком союзе невозможно?

Собчак: Бывают разные истории. Есть такая дамаювелир Лори Родкин. И у нее молодой мальчик, диджей, испанец, мачо. Классическая история: ей 50, ему 24. И вдруг я узнаю, что парень – сын мультимиллиардера, у него огромное состояние. И ему в кайф быть с этой взрослой женщиной.

Соколова: Похоже, у парня хороший вкус.

Собчак: А тебе не кажется, что женщины «омужичиваются» через такие отношения? Я видела такие романы. Это красиво и замечательно. Но женщины берут на себя мужские функции. Даже Деми Мур – с Брюсом Уиллисом она была совсем другой.

Малахов: Не вижу проблемы. Наоборот, общение с молодым человеком – стимул держать себя в форме.

Собчак: Мне кажется, что в такой паре вообще больше получает женщина, чем мужчина. И он это чувствует.

Малахов: Для мужчины это во многом тест. Когда я учился в Америке, то жил в общежитии. У меня была стипендия 200 долларов в месяц. Я ходил в самый дорогой универмаг города – просто посмотреть. А женщина, которая вела программу обмена, не могла понять зачем. Она считала, что если вы не можете себе это позволить, то и ходить не надо, это разрушает психику. Отношения со зрелой богатой женщиной – что-то вроде тех визитов в универмаг.

Соколова: Так стоит ли в него заходить?

Малахов: Каждый идет путем своих ошибок. Если бы у меня было другое воспитание, я, возможно, закрывал бы глаза на многие вещи. Однажды в юности я проводил экскурсию для норвежцев. Они подарили мне чистые, но не новые джинсы, майку и рубашку. Когда я принес их домой, родители возмутились, как я мог взять поношенные вещи у иностранцев. Мы бедные, но гордые.

Соколова: У женщин дорогие подарки брал?

Малахов: Писали, что она купила мне квартиру. Но это не так. Квартира была куплена на мои деньги. Она подарила мне машину.

Соколова: Ты на ней ездишь?

Малахов: Иногда. Но она стоит в ее гараже. И я готов в любой момент вернуть подарок.

Соколова: А теперь, имея этот опыт, ты взял бы подарок у женщины?

Малахов: На данном этапе – не взял бы. Потому что такие подарки не просто так, а за что-то или с перспективой. У меня сейчас есть серьезные отношения.

Соколова: А если бы их не было?

Малахов: Наверное, взял бы.

Соколова: Во время той истории ты чувствовал негативное отношение общества к тебе? Давление было?

Малахов: Мне было все равно. Я любил и знал, что мне хорошо, а все остальное не важно. Разумеется, доброжелателей было мало.

Соколова: А твоей женщине нравилось, что бульварная пресса интересуется вами?

Малахов: Мне кажется, она была шокирована таким вниманием. Потом это, наверное, переросло во что-то противоположное. Когда 20 фотографов тебя постоянно фотографируют, чувствуешь себя Викторией Бекхэм.

Собчак: Твоя бывшая подруга сейчас живет с барменом. Тебя не обидело, что ты оказался в таком непрезентабельном ряду?

Малахов: Просто меня поменяли на более бархатистое тело. Это неприятно, но это приходится признать. Я успокаивал себя тем, что она любила меня, а не мою популярность. Кроме того, с ней было интересно.

Соколова: А кто был инициатором разрыва?

Малахов: Она.

Собчак: Если бы мог создать образ идеальной женщины, каким бы он был?

Малахов: Это была бы моя ровесница. Разница в возрасте – серьезная работа.

Собчак: У меня только один раз были отношения с мужчиной моложе меня. Более естественным мне казалось тогда общаться с миллионером Шустеровичем, нормальная ситуация, все подружки так живут. Поэтому в отношениях мне было тяжело. Я чувствовала пульс времени, как будто я старушка, и у меня молодой любовник, и я за него плачу. И он когда-нибудь меня за это возненавидит.

Малахов: Я думаю, ты тоже попалась на этот миф – бедный молодой студент, вы гуляете, взявшись за руки... Он декламирует стихи...

Собчак: Это миф? А что же тогда реальность?

Малахов: Реальность – это сделка. Тебе предлагают сказку в обмен на твое бархатистое тело. Это если оно все еще бархатистое. В противном случае сказки вынужден сочинять ты сам.

Организованный бунт

Пламенный революционер Эдуард Лимонов рассказал о том, почему рядом с ним всегда самые красивые женщины

Соколова: Эдуард Вениаминович, до вашего прихода у нас с Ксенией состоялся небольшой литературоведческий спор. Шекспира обсудили. Гомера. Вас.

Лимонов: Польщен.

Соколова: Я сказала, что считаю вас блестящим русским писателем – единственным после Набокова. Но в жизни вы человек неприятный.

Лимонов: А я и не стремлюсь быть приятным. Если серьезно, я не знаю, хороший я или плохой. Со мной бывает очень легко. Но могу быть и тираном.

Соколова: Именно! Катя Волкова рассказывала, что вы ей джип покупать запрещали. Денег не давали. Тещу из дома выгоняли.

Собчак: Ладно тещу! А кто бросил беременную женщину с ребенком? Роскошную красавицу, которая родила вам – 65-летнему – сына! Это правда, что вы от беременной актрисы Волковой ушли к какой-то малолетке?

Лимонов: Отвратительная ложь! Меня мочат, как политика, с помощью моей личной жизни.

Соколова: Вы прямо какой-то роковой мужчина! В 65 лет, не будучи в списке Forbes, бросаете одну из красивейших женщин страны, а потом вся желтая пресса это обсуждает!

Лимонов: Давайте я раз и навсегда выскажусь на эту тему. Я надеюсь, эта моя правдивая версия приживется и будет распространяться. Во-первых, у меня 17 июля родилась дочь.

Собчак и Соколова: Поздравляем!

Лимонов: Мы решили с Катей назвать ее Александрой. Я поеду в ЗАГС и с удовольствием поставлю себе еще одну печать в паспорте. Мне так нравится, что у меня в паспорте Богдан, а теперь будет еще Александра. А с Катей мы прожили без единого скандала два года, в любви и счастье, а потом, видимо, у нее изменились жизненные ценности. В новый список ценностей я не вошел, не захотел жить по новым правилам. Меня заставить нельзя, я сам командир.

Собчак: И поэтому вы ее бросили?

Лимонов: Я вам эту тему развил, осветил, дальше сами.

Соколова: Ладно, попробуем. Только потом не обижаться. Может, все дело в фатальной возрастной разнице?

Собчак: Вы не думали, что в свои 65 вы для своей жены просто старик?

Лимонов: Господи, да что вы заладили про 65! Русские все-таки бесцеремонные люди. Нигде – ни в Америке, ни во Франции – вам не напоминают про возраст. Здесь – бесконечно.

Собчак: Мне 27, и меня этим практически попрекают!

Соколова: А я по их мерзкому счетчику вообще «ваганьковская».

Лимонов: Мне лично разница в возрасте никогда не мешала.

Соколова: Кстати, вспомнила! Я недавно прочла вашу колонку в одном дамском журнале. Не знаю, насколько искренне, но вы пишете, что с 30-летней женщиной жить нельзя, потому что у нее накоплен негативный опыт разрывов, ее бросило много мужчин.

Лимонов: Это упрощение. Мне позвонили из журнала и предложили написать текст. В первую очередь я, конечно, спросил: сколько вы платите?

Соколова: Ваша чудовищная алчность нам известна не понаслышке!

Лимонов: А что, я этим зарабатываю! Все честно. В той колонке речь шла о возрастах женщин. Я написал, что женщины после 30 очень красивы, красивее любого тинейджера, я их назвал щенками – she dog. Но душа имеет опыт. А совокупляешься именно с душой, а не с телом. Если перед тобой грустная неэнергичная или же агрессивная женщина, зачем иметь с ней дело? После этой статьи на меня обрушились все феминистки. В блогах это вызвало просто бурю. Вот в GQ я пишу, и никто меня не трогает.

Соколова: Вы у нас как-то беззубо пишете.

Лимонов: Потому что мужчины – существа хмурые, мрачные, кулаки в карманах держат. А женщины немедленно обиделись.

Собчак: Ваша концепция очень интересна. Но мне кажется, с женщиной после 30 несравнимо более интересно, чем с 20-летним мало что видавшим в жизни ребенком, годным только для секса. Вы согласны?

Лимонов: Не знаю. Я жил с разными женщинами. В том числе и с некрасивыми.

Соколова: У вас, кстати, в какой-то книжке есть смешной пассаж о том, что некрасивые лучше трахаются, потому что, бедняжки, стараются хоть чем-то понравиться.

Собчак: Вот так и женщины за 30.

Лимонов: Вы уводите меня туда, куда я не хочу идти.

Соколова: Такое ощущение, что вы нас боитесь. Да не будем мы спрашивать, сколько лет вашей нынешней барышне! Успокойтесь!

Лимонов: Давайте о литературе, о политике.

Собчак: Давайте. Мне кажется, склонность к юным натурам у вас не только в сексуальном смысле проявляется. Вы, по-моему, вообще любите иметь дело с щенками, а по сути с обладателями неокрепших мозгов. Их легко отправить хоть в койку, хоть в тюрьму.

Лимонов: Знаете, вы, видимо, очень плохого мнения о людях вообще. Никого никуда отправить невозможно. Все в истории всегда решали, куда им идти, в какую партию.

Собчак: По-моему, за выбор этих людей именно вы несете ответственность. Вы – со своим возрастом, репутацией, интеллектом, должны были думать о том, что эти ребята, делая какие-то вещи, может быть, не осознают меру ответственности. Не понимают, что придется за свои поступки сидеть в тюрьме.

Лимонов: Вы, Ксения, сейчас рискуете попасть в нелепое положение, поскольку не понимаете, что говорите. С 1993 года в той организации, которая ныне запрещена, ни одно решение не принималось единолично. Мы не имели намерения ориентироваться на пенсионеров или на детей, просто старались собирать интересных людей. Там была моя жена Наташа Медведева, Сергей Курехин, Егор Летов, смотрите, сколько мертвецов!

Соколова: Но какую-то ответственность за ваших людей вы чувствуете или полный Ницше?

Лимонов: Чувствую. Еще я чувствую ответственность за происходящее в моей стране.

Собчак: А зачем вы свою партию «национал-большевистской» назвали?

Лимонов: А что? Закономерное название.

Соколова: Ваше название состоит из двух самых отвратительных понятий XX века.

Лимонов: Это вам кажется, с вашим либеральным мышлением.

Соколова: А у вас какое мышление?

Лимонов: Социалистическое.

Собчак: Чушь! Вы же абсолютно буржуазный человек! Эти красивые кольца, костюмчик гламурный. Светский образ, красавицы...

Лимонов: Это дешевые кольца, а пиджак за 70 рублей куплен.

Собчак: Вы не оправдывайтесь, за сколько он куплен. Все равно вы выглядите, как Ленин в Швейцарии.

Соколова: С этой бородкой скорее как Троцкий. Кстати, на фиг вам борода? Она старит.

Лимонов: Борода – свидетельство мудрости. А такую форму делать меня один сокамерник в тюрьме научил – он был приговорен к пожизненному заключению. Советы таких людей как-то слушаешь.

Соколова: Форму сокамерник вам правильную подсказал. А то бывает такая отвратительная мужская растительность котлеткой – на женский половой орган похоже...

Собчак: Все равно у меня не вяжется этот ваш светский лоск с тюремной аскезой.

Лимонов: После того как я побывал на двух войнах и в тюрьме, я взял за правило, когда есть возможность, наслаждаться жизнью. Я никогда никому из партийцев не запрещал этого делать. Живите, пока живется. Посадят завтра. Или угрохают, что тоже возможно в нашей прекрасной стране.

Соколова: А что интереснее, писать или убивать?

Лимонов: Я никого не расстреливал. Убивать – это расстреливать.

Соколова: Хорошо – лишать жизни. Вы были на войне, писали об этом.

Лимонов: Ксения, вы смешная. Если вы идете в атаку, вы не знаете, кто убил: вы убили или тот, кто рядом лежит... Война – это не дуэль. Ни у кого таких ощущений на фронте нет. Есть единственное желание – выжить.

Соколова: Скажите, а зачем писателю вашего уровня вообще заниматься войной и политикой?

Лимонов: Такой у меня темперамент. Мне хотелось знать все, увидеть все, испытать.

Соколова: Моя проблема в том, что у меня хороший вкус. Так вот, мне кажется, что человек, который написал несколько блистательных книжек, может заниматься такой фигней, как современная российская политика, только из каких-то фрейдистских мотивов.

Лимонов: Я в свое время писал стихи. Мне все говорили: что это за стихи? Я начал писать прозу, мне говорили: замечательно, гениально! Потом я стал военным журналистом. Мне говорили: почему ты перестал писать прозу? Потом я основал партию. Мне стали говорить: ты что? Ты писал великолепные романы, был потрясающим журналистом. Мне постоянно говорят о том, что я когда-то делал. И я доказываю каждый раз, что я был потрясающим, когда писал стихи и прозу, я был офигительным журналистом! И я отличный политик.

Соколова: А по-моему, политика для вас – как виагра для импотента. Средство доказать себе и окружающим, что молодость не прошла. Для этого необходим экшн с участием детей и ОМОНа.

Лимонов: Вы не правы. Я уже 15 лет как вошел в российскую иконографию как человек о двух лицах: и как политик, и как писатель. Причем политическая стезя приносит гораздо больше известности, чем литература.

Собчак: Благодаря этой политической деятельности вы стали для многих приличных людей нерукоподаваемым.

Лимонов: Я положил на этих людей. Мне нужен экшн, как всем людям значительным в этом мире. Мой масштаб огромен. Моя любимая цитата из Ницше: «Все вокруг героя превращается в трагедию». И кто мне руку подавать не будет: режиссер П или художник Ж? Да пошли они. Мне с ними неинтересно. У нас сегодня жалкое искусство, жалкая литература, все жалкое.

Соколова: И политика жалкая, между прочим. И вы – часть этой жалкой политики. А были частью великой литературы.

Лимонов: Ей и останусь. Я отношусь к тому поколению, к той среде, которая дала России Иосифа Бродского, Венедикта Ерофеева. То, что происходит сегодня, мне неинтересно.

Соколова: Так зачем вы в это мешаетесь?

Лимонов: Политика – это стихия, поэзия.

Соколова: Бред!

Лимонов: Я 15 лет этим занимаюсь, а вы заглядываете через замочную скважину. Мне надо верить! Политика – это страстная вещь. Не надо говорить, что она грязная. Лучшая политика не грязная. Грязной она становится в руках людей. Лучшую политику делали идеалисты, и она становилась иногда даже кровавой. Идеалисты создали США, еврейское государство, черт знает что.

Собчак: А вот скажите, допустим, мир перевернулся, президент Медведев сошел с ума и национал-большевистская партия победила на выборах. Какое у нас будет государство?

Лимонов: Это будет президентская республика с полностью независимыми институтами власти – главным образом судом. Все ключевые государственные должности будут выборными. Система будет многопартийной.

Соколова: Город Солнца. А по-моему, единственное политическое образование, которое вы можете создать, – это восточная деспотия во главе с собой любимым.

Лимонов: Вы не хотите отказываться от стереотипов.

Соколова: Не хочу. Ваша литература мне гораздо более интересна. У вас был отличный рассказ «Женщина, вдохновлявшая поэта». Там старую женщину – некогда умную и едкую красавицу, русскую эмигрантку – спросили, каково это, быть старой? И она сказала – это как жить в скафандре. Ясное сознание и тело, которым не владеешь. Это одно из лучших описаний старости. Вы сами ее боитесь?

Лимонов: Я совершенно равнодушен к смерти. Последнее время мне кажется, что меня застрелят. Мне даже сны снятся на эту тему.

Соколова: Любой психоаналитик скажет вам, что это страх телесной немощи и есть.

Лимонов: Возможно. Но я надеюсь до телесной немощи не дожить.

Собчак: Какая немощь! Я вижу, вы до сих пор алчно на женщин посматриваете! Я имею в виду свою голую коленку.

Лимонов: Не только посматриваю. Маркиз де Сад имел любовницу 17-летнюю в 82 года.

Собчак: Собираетесь повторить подвиг? А вы уверены, что сможете в 82 удовлетворить женщину?

Лимонов: Я не стремлюсь удовлетворять женщин.

Собчак: Неужели вы стремитесь исключительно к самоудовлетворению?

Лимонов: Я этого не говорил! Вычеркните это из протокола.

Соколова: Тогда скажите мне вот что. Почему у вас всегда лучшие женщины? Вы небогаты, немолоды, не так чтобы офигительно хороши собой. В чем секрет?

Лимонов: Судьба ко мне благосклонна.

Собчак: По-моему, тут комплекс – интеллектуальный туман, харизма, сексуальные извращения.

Лимонов: Вы все время пытаетесь уйти на дорогу извращений, порока. Меня тема Фауста интересует сейчас больше, чем маркиз де Сад.

Соколова: Мечтаете о суперсделке?

Лимонов: Я уже давно подписал бумажку.

Собчак: Это была самая искренняя фраза в интервью.

Брат 2

Виктор Батурин о себе, Яне Рудковской, чучмеках и американской избирательной системе

Соколова: Мы хотели бы обсудить с вами наболевшую в последнее время тему разводов.

Батурин: А я ни с кем не развожусь. Это моя жена со мной разводится. У меня с ней нет проблем. Она блондинка. Умные мужчины женятся так, чтобы при разводе у них не было проблем.

Собчак: При чем тут блондинка не блондинка?

Батурин: Умные мужчины часто бывают богатыми, поэтому они не женятся на умных женщинах. Если умный человек решает проблему продолжения рода, зачем ему умная женщина? С такой женщиной он может дружить, встречаться.

Собчак: Хочу заметить, что не все женятся исключительно ради продолжения рода. И кстати, насчет проблем, чья бы корова мычала, а ваша бы, пардон, молчала. У вас с супругой уж столько проблем было при разводе – скандалы, интервью, дети, которых вы ей не отдаете и водите под охраной. Это разве не проблемы?

Батурин: А где проблемы? Я что, потерял на этом деньги? Или меня посадили в тюрьму?

Соколова: Вы потеряли репутацию.

Батурин: Вы плохо осведомлены...

Собчак: Возможно, ваш светлый образ искажают ужасные телеканалы, но в интервью вы выглядите просто монстром.

Батурин: Почему? Меня вся страна поддерживает. Мужчины поняли, что нашелся наконец нормальный парень. На Руси ведь как было: только жена откроет рот, раз ее по лбу, и все. Помните про купца Калашникова – там без вопросов.

Собчак: Домострой – это хорошо. Но по-моему, это все же не комильфо – отнимать у женщины детей?

Батурин: Если я даже отдам Яне детей, они сами от нее убегут. Потому что детьми занимался только я – я их в буквальном смысле выкормил.

Соколова: Грудью?

Батурин: Нет. Из бутылки. Это не шутки. Яна безумно этому радовалась, потому что она занималась бизнесом, не кормила грудью. Сейчас мои дети все понимают. Они не прощают фальши и предательства. Они считают, что прав папа. И вообще, на сегодня мы с Яной официально не разведены. Я – глава семьи, у меня есть жена, которая по всем каналам телевидения утверждает, что ничего важнее мужа и детей для нее нет. Только почему-то она не живет с детьми дома. А если так, значит, никаких прав ни на детей, ни вообще вякать у Яны нет.

Соколова: Странная логика. Почему у нее нет прав? Она же мать этих детей.

Батурин: В любом деле есть один начальник.

Соколова: Это написано в Семейном кодексе, что начальник семьи тот, кто ее содержит?

Батурин: В Семейном кодексе есть статья 172 о выполнении семейных и родительских обязанностей. Вы обязаны содержать детей и престарелых родителей – в нашей семье выполняю эти обязанности только я, потому что я единственный, кто легитимно зарабатывает деньги.

Собчак: Но ведь Яна занимается продюсерской деятельностью.

Батурин: Может быть. Но я говорю только о том, что можно доказать. Я могу предъявить налоговую декларацию и доказать, что зарабатываю деньги легитимно. Яна тратит только мои деньги. Своих у нее нет, поэтому она тунеядка, находится на иждивении мужа, соответственно, прав никаких не имеет.

Соколова: С точки зрения закона воспитывать детей – это работа и есть.

Батурин: Ну, знаете, в Америке, мать, которая не работает, не участвует в выборах. Она лишена избирательных прав.

Соколова: Пардон?

Батурин: Голосовать в Америке имеет право женщина, которая платит налоги. Если она домохозяйка, она не ходит на выборы.

Соколова: Простите, а эту ценнейшую информацию вы где почерпнули? Может быть, в трудах отцовоснователей? Джорджа Вашингтона? Алексиса де Токвиля?

Собчак: Вы понимаете, что несете ерунду?

Батурин: Слушайте, давайте закончим эту беседу, потому что она бесполезна. Я не собираюсь ставить под сомнение свои слова, потому что я ни разу в отличие от вас не сказал неправду ни в одном интервью.

Собчак: А давайте с вами поспорим, я готова поставить любые деньги на американских домохозяек. Например, 10 тысяч долларов.

Батурин: Давайте еще поспорим, что дважды два четыре. Я не виноват, что вы элементарных вещей не знаете. Если вы находитесь на самой низкой ступени эволюции, то я здесь при чем?

Собчак: Зачем вы нас оскорбляете?

Батурин: Это вы меня оскорбили тем, что не верите моим словам.

Собчак: А почему вас это оскорбляет? Вы же не Господь Бог...

Батурин: Я ни разу во вранье замечен не был.

Соколова: Так поздравляю соврамши.

Собчак: А давайте применим опцию «звонок другу». Виктор, вас устраивает в качестве эксперта г-н Шустерович? Он юрист, окончил Гарвард с отличием, живет в США. Сейчас я его наберу.

Батурин: Какое это имеет отношение к нашей беседе? Мы зря тратим время...

Собчак (по громкой связи): Алло, Сашечка, правильно ли я понимаю, что у тебя юридическое образование? Один вопрос. У нас тут спор возник. Человек утверждает, что домохозяйки в Америке не имеют права голосовать...

Батурин: Неправда, я сказал, что лица, не платящие налогов, не имеют права голосовать.

Собчак: Лица, не платящие налогов, не имеют права голосовать. Это правда? Особенно если эти лица женщины.

Батурин: Большинство неплательщиков, конечно, домохозяйки.

Собчак: Саша, можешь говорить громче? То есть это чушь? Абсолютная бредятина? Полнейшая? Спасибо.

Батурин: Я отвечу ему завтра же в газете. Если он не знает, кто в Америке имеет право ходить на выборы, это не делает ему чести. Я не виноват, что Шустерович, как и вы, не знает, что права женщин и мужчин в Америке не являются одинаковыми.

Соколова: Мы до встречи с вами не знали, что находимся на низшей ступени эволюции.

Батурин: Давайте мы покончим с американской избирательной системой.

Собчак: То есть не судьба тупой блондинке заработать денег. А ведь хочется! Если вас Шустерович в качестве эксперта не устраивает, давайте Фридману позвоним.

Батурин: Фридмана я знаю, он продавал билеты в театр, вместо того чтобы учиться в институте.

Собчак: Хорошо, кто для вас авторитет?

Батурин: Зачем мне авторитет? Если я говорю о том, что Земля круглая?

Соколова: О’кей. Мы поняли. Скажите, а что вам сделали женщины? Почему вы их не любите?

Батурин: Кто, я не люблю? Да у меня детей трое!

Соколова: Я не в этом смысле. Вы как-то агрессивно настроены. Все-таки публичный человек. Особенно теперь – благодаря красивому разводу.

Батурин: Я не публичный человек. Я не олигарх. Те, кто называет себя олигархами, на деле являются обыкновенными шестерками. Да, я имею независимость в силу своего финансового положения. Но я не влияю на государственные решения, не обсуждаю тему партий, мне позволяют быть действительно независимым, поэтому я не являюсь публичным человеком. Для моей деятельности это не надо. Мои деньги любят тишину, моя жена не знала, насколько ее муж богат.

Собчак: А ваша супруга говорит в интервью, что вы завидуете ее успехам.

Батурин: Я не готов это обсуждать. Я не разведен. Моя жена где-то с кем-то живет. Я не виноват, что ей нравится лазить через забор в наш дом, снимать это на пленку и выкладывать в Интернет.

Соколова: А вы не пытались спросить, зачем она все это делает?

Батурин: Я же не психиатр.

Собчак: Но она ваша жена.

Батурин: Жена – это которая живет в семье. А я не знаю, где Яна сейчас живет. Нормальный мужчина не подглядывает за женой, чтобы потратить кучу денег и потом умереть от разрыва сердца. Только ненормальные платят детективам. Как потом она собирается с этим жить – известно только ей. У нас с детьми ничего не поменялось в жизни.

Соколова: То есть вы отец-брошенка?

Батурин: Я не говорю, что я брошен, но это был ее сознательный выбор. К ее выбору отнеслись уважительно.

Собчак: Может, вы просто не хотите платить ей деньги? То обстоятельство, что развод может быть дорогим, способно остановить мужчину?

Батурин: Меня – нет, у нас же все было 50 на 50. В конце 2007-го Яна настояла на заключении брачного контракта.

Соколова: То есть если вы разводитесь, то теряете половину имущества?

Батурин: Есть такой термин – совместно нажитое имущество. Оно делится 50 на 50. Если мне при разделе «Интеко» сестра подарила миллиард долларов, то это имущество не подлежит разделу, так как это дарение моего родственника мне.

Собчак: Кстати, о вашей сестре. Вот пример блондинки, которая далеко не дура.

Батурин: Какая Елена блондинка? Она русая.

Собчак: Батурина – блондинка. У нее как у меня волосы.

Соколова: Зато семья у вашей сестры совсем не такая, как у вас. Крепкая, добротная.

Батурин: Да у нее муж – подкаблучник!

Собчак: Мне кажется, элемент подкаблучничества в семье только на пользу. Не согласны?

Батурин: Категорически. Если семью создают среднестатистические мужчина и женщина, то по определению мужчина делает любую работу лучше жены. Кроме рождения детей.

Собчак: Это единственное преимущество женщины?

Батурин: При прочих равных – да.

Собчак: Я недавно разговаривала с президентом компании «Росгосстрах». У него работают тысячи сотрудников. Он говорит, женщины работают гораздо более эффективно...

Батурин: Вы говорите о взаимоотношениях работодателя и наемного работника. Это отношения рабовладельца с рабом.

Собчак: Я полагаю, что женщины в выполнении работы могут быть эффективнее мужчин.

Батурин: Рабской? Конечно!

Собчак: Во-первых, то, что вы говорите, дико невежливо. Особенно учитывая, что перед вами две женщины. Во-вторых, утверждать, что женщины пригодны только для деторождения, примерно то же самое, что сказать «вот понаехали черножопые в Москву»...

Батурин: Их действительно стало больше.

Собчак: Может быть, вы хотите сказать, что люди кавказской национальности менее эффективны в работе?

Батурин: Нет, я хочу сказать, что мужчины с кавказской наследственностью выбирают русских женщин, потому что от этого улучшается наследственность кавказских наций. А для русских это плохо.

Собчак: Да вы практически Гитлер наоборот!

Батурин: Да хоть Гитлер, хоть не Гитлер. Вот я осеменяю корову с помощью элитного быка...

Соколова: Очень интересно...

Батурин: Эволюция – это улучшение породы. Наследственность может улучшаться только по линии мужчины. Женщина – носитель X-хромосомы. Она сохраняет достигнутую наследственность, а мужчина за счет привнесенной Y-хромосомы может ее или улучшать, или ухудшать.

Соколова: Да вам учебники надо писать!

Батурин: Кавказцы всегда жили анклавами, у них было меньше международного общения, они сегодня активно пользуются русской наследственностью.

Соколова: Как? Женщины же не могут улучшить наследственность?

Батурин (терпеливо и снисходительно): Объясняю еще раз. Есть русские мужчины, средние, и русские женщины, средние. Допустим, коэффициент наследственности у них равен двум, и женщина эту двойку закрепляет. Если ей попадается плохой мужчина с коэффициентом 1, она все-таки пытается вытянуть на 1,5.

Собчак: А как определить, хороший мужчина или плохой? Есть внешние параметры?

Батурин: Я дам вам несколько советов. Например, мужчина с первой группой и отрицательным резусом являются идеальным женихом для любой женщины. Третья-четвертая группы являются по наследственности самыми молодыми, следовательно, самыми непродвинутыми. В основном ими обладают хачи или люди мигрировавшие. Даже если брать статистику по советскому времени, количество браков русских женщин с представителями мусульманских народов увеличилось в разы. Чучмекам это делает честь.

Соколова: А почему, кстати, русские женщины предпочитают чучмеков?

Батурин: А почему Софья, имея возможность выйти замуж за Чацкого, вышла за Молчалина? Женщины постоянно ищут легких путей. А русская нация от этого страдает. Вот евреи – люди мудрые. Они определяют национальность ребенка в зависимости от того, какой ребенок родился. Если хороший, то по отцу. Они ищут хорошего кобеля, женят его на нееврейской девушке, рожают нормальное потомство и объявляют ребенка евреем.

Собчак: А что значит хороший ребенок?

Батурин: Не инвалид.

Соколова: Так. Все, больше не могу! Вы понимаете, какую кошмарную, феерическую бредятину весь вечер несете?! Перед вами человек с двумя высшими образованиями...

Батурин: Вот я и говорю, нормальный человек не будет получать два высших образования. Только сумасшедший тратит на это время.

Соколова: А-а-а-а!

Батурин: Нормальный человек получает высшее образование одно, и то только потому, что положено его иметь. Все остальное образование он получает в порядке самообразования...

Собчак: Спасибо. Достаточно.

Батурин: Если вы не способны образовываться самостоятельно, значит, у вас, так сказать, проблемы с умственной деятельностью.

Собчак: А как насчет вас?

Батурин: Я уважаемый человек. Много сделал для страны. То, что вы этого не знаете, говорит о вашей неинформированности. И правильно я не хотел давать вашему журналу интервью. Сейчас я еще раз убедился, что в этом журнале непорядки с головой у людей, которые там работают.

Соколова: У вас есть последняя возможность извиниться.

Батурин: Не хочу извиняться, извиняются только студенты.

Собчак: Господи, я представляю, как с вами тяжело разводиться!

Соколова: Ладно разводиться, а жить?! Это же как нужно любить деньги!

Батурин: Вам со мной жить не грозит.

Собчак: Ладно, брэйк! Последний вопрос. Мы поняли, что мы профнепригодные существа, находящиеся на низшей ступени эволюции, и такому светочу разума, как вы, с нами разговаривать, в общем, не о чем. Но возможно, в мире существуют люди, которых вы уважаете и чье мнение, в отличие от мнения Шустеровича и Фридмана, является для вас авторитетным. Оппоненты, достойные вас.

Батурин: Мне многие пытались оппонировать. Но это почти никому не удалось.

Собчак: О, это несомненно! Но может быть, кто-то все же является для вас авторитетом? Если не среди современников, то хотя бы из исторических личностей.

Батурин: Да, такой человек есть.

Собчак, Соколова (хором): И кто же это?!

Батурин: Академик Андрей Дмитриевич Сахаров.

Немая сцена. Андрей Дмитриевич Сахаров переворачивается в гробу. Занавес.

Секс-бомба

Алексей Митрофанов рассказал, что, объединив политику и порно, можно устроить ядерный взрыв

Собчак: Алексей, мы пригласили вас как искушенного знатока одного деликатного предмета...

Митрофанов: Вы имеете в виду результаты выборов?

Соколова: Нет. Порнографию.

Митрофанов: О, порнография – это великая вещь! И вовсе не так далека от политики, как может показаться. Порно имеет огромное социально-политическое значение. Я считаю, что на развал СССР отсутствие порнографии повлияло не в меньшей степени, чем кризис власти и цены на нефть. Официально заверяю, что фильм «9 1/2 недель», я не говорю про «Калигулу», сыграл решающую роль в распаде Советского Союза наравне с политическими интригами. Когда советский человек увидел «Калигулу», его мозг был разрушен.

Собчак: Вас прямо хоть в учебник! А сами где впервые порнушку увидели? В школу кто-нибудь журнальчик принес?

Митрофанов: Я сам и принес. Году в 1972-м. Авторитет среди одноклассников, кстати, подскочил до небес.

Собчак: А я первый раз порно увидела в Лос-Анджелесе, куда я в детстве ездила с родителями. Мы жили в доме папиных знакомых. Хозяин – такой тихий еврей с тремя детьми. Мне было скучно, и я, естественно, запустила видеомагнитофон. И там... Разумеется, после моей находки мне уже ни Диснейленд не был интересен, ни другие увеселения.

Соколова: Твоя детская жизнь перевернулась?

Митрофанов: Не знаю, как жизнь Ксении, а мою порнография перевернула точно. Я даже помню первый порнофильм. Назывался «Секс-пароход». Мы его смотрели у одноклассника, чьи родители работали за границей. «Выездные» – это был советский гламур и истеблишмент. Да еще пустой флэт! Мы все ходили к этому парню в гости. Все, кроме нашего соседа Володи Потанина.

Соколова: А что Володя? Порнуху не смотрел?

Митрофанов: Нет, он спортом убивался. Как ни встретишь его во дворе, он все со спортивной сумкой.

Собчак: Ох, я думаю, не от хорошей жизни. Только представьте: все нормальные ребята смотрят порно, а ты – на каток.

Соколова: Мальчик, видимо, рос упорный. За что и был вознагражден.

Митрофанов: Так вот, фильм «Секс-пароход» произвел на меня огромное, фантастическое впечатление.

Соколова: А поконкретнее...

Митрофанов: Я поднабрался техники.

Соколова: То есть до просмотра сексуальные опыты у вас были?

Митрофанов: Минимальные. Все было скучно и неправильно. А некоторых технических моментов я, как и большинство советских людей, вообще не знал.

Собчак: Ага, помню, тогда считалось, что минет, например, может делать только проститутка. Я лично знала одного человека, который говорил: как же моя жена будет делать минет, если она потом этими губами будет моих детей целовать?

Митрофанов: Я за свои 45 лет прошел три стадии снятия сексуальных табу. Когда я только начинал свою сексуальную жизнь, минет среди порядочных девушек не был принят. Презерватив считался знаком недоверия.

Соколова: Это потому что СПИДа не было и хламидиоз был менее распространен.

Митрофанов: Ну, насчет хламидиоза я бы поспорил. Просто его никто не замечал.

Собчак: Предлагаю хламидиозу посвятить отдельную колонку...

Митрофанов: Извините, советская семимиллионная армия шла по Европе. Вы представляете, что там вообще творилось?! Это сейчас хламидиоз превратили в бизнес, а тогда совграждане преспокойно с ним жили. Так вот, возвращаясь к оральному сексу – тогда, в 1978 году, среди девушек 16–18 лет минет не был принят. Зато он стал массовым явлением в следующем поколении – и это исключительно заслуга порнографии.

Собчак: И того, что особо опасные идиоты, которые говорили про «она этими губами», стали потихоньку вымирать...

Соколова: ...От алкоголизма.

Митрофанов: Продолжим хронологию. Далее в обиход вошел презерватив и понятие о том, что без презерватива – опасно. И последний этап – это начало перестройки, когда появился оральный секс в презервативе. Совсем западная история.

Собчак: Потом появился Интернет...

Митрофанов: 75% интернет-доходов – речь идет о прибыли от коммерческих сайтов – приносит порнография. Билл Гейтс, хотя и выглядит прилично, должен понимать, что одна из главных мотиваций, почему покупаются его программы, это порно.

Собчак: Думаю, при его страшненькой жене Билл и сам пошаливает.

Митрофанов: Я с Гейтсом общался.

Собчак: Ага, знаю, вы его в «Найтфлайт» водили. Расскажите...

Митрофанов: Ага, так я и рассказал. Он вон даже учителя Поносова засудил. А с женой у них 600 страниц брачного контракта, в которых прописано даже то, что общение с проститутками не может служить основанием для развода.

Собчак: А вы как сами по продажной части?

Митрофанов: По молодости было интересно. А сейчас это, по-моему, органичная часть жизни большого города. Особенно для молодых людей. Вот они сидят работают днем и ночью, познакомиться с девушками возможности и времени нет. Им приносят еду из «Макдоналдса», и проститутки это такой же «Макдоналдс». Эти девушки так и назывались fresh meat.

Собчак: У меня есть два корыстных вопроса. Мой жизненный опыт не настолько велик, как ваш. Поэтому я хочу вас спросить, правда ли, что большинство мужчин обсуждают между собой своих секс-партнерш и их постельные манеры во всех подробностях?

Митрофанов: В молодом возрасте – да. К сожалению, чем дальше, тем больше я встречаю мужчин, которые обсуждают, помогают эти таблетки или нет. И куда им делают по вечерам уколы – в эту сторону или в ту... И я тоскую по временам, когда мы обсуждали, как с ней было, дает она всем или не дает. И все остальное во всех подробностях.

Собчак: Второй момент, который меня шокировал, то, что женщины для мужчин с точки зрения секса делятся на несколько категорий. Грубо говоря, трахается она на 5 баллов или меньше, делает ли минет, согласна на анальный секс или не согласна.

Митрофанов: И это было. Это тоже было свойство времени. Понимаете, когда пал совок, рухнула и бетонная плита псевдонравственности, которая общество давила. Началась эпоха беспредела, появились ребята в малиновых пиджаках. Они по проволоке ходили и в жизни, и в сексе. Рассказы, как хорошо они провели время в бане, были обязательным атрибутом. Потом время стало меняться, общество начало покрываться тиной.

Собчак: Вы говорите, что порнография стала одной из причин краха Советского Союза. Она оказала влияние большее, чем политические лозунги. По-моему, если объединить политические лозунги и порнографию, можно создать атомную бомбу. Чем, собственно, вы, Алексей, отчасти и занимаетесь.

Митрофанов: Да, мой фильм «Юлия» имел широкий резонанс. Жириновский даже говорил, что я ссорю народы.

Соколова: А зачем вы стали вообще это снимать?

Митрофанов: Это была чисто предвыборная история. Когда я снимал фильм, Тимошенко была действующим премьер-министром. Когда фильм вышел, это вызвало шок.

Собчак: Порно со звездами востребовано.

Соколова: Не собираетесь продолжить блестящую карьеру порнографа? Говорят, вы про Прохорова собирались снимать или про Лукашенко.

Митрофанов: Нет, ничего такого. Про Лукашенко мой режиссер хотел что-то снимать. Так против него немедленно возбудили уголовное дело. Так что порнография действительно ядерное оружие.

Собчак: А вот интересно, с точки зрения порнографа, которым вы, безусловно, не являетесь, какая среди российских политиков наиболее востребованная порнопара?

Соколова: О, мне уже рисуются невероятные грезы...

Митрофанов: Дело в том, что герои должны быть... с неким шлейфом интриг, скандала, как Тимошенко и Саакашвили.

Соколова: Потом они оба секси в отличие от отечественного бомонда.

Собчак: Ну почему же, у нас тоже много секси-фигур.

Соколова: Это, например, каких? Кого бы тебе было интересно увидеть голым?

Собчак: Пусть Алексей ответит.

Митрофанов: Девочки, я не ухожу от ответа, просто в голову никто не приходит. Разве что Собчак и Жириновский.

Собчак: А чего это сразу я? Почему не Малиновская?

Митрофанов: Малиновская – это прогнозируемо. Будет просто неинтересно.

Соколова: Известно, что у нас в стране главный секс-символ – В.В. Путин.

Митрофанов: Нет за ним подогревающих фактов. Вот за Юлей стояли целые истории.

Собчак: Хорошо, есть истории про Валентину Матвиенко. Помните эту избирательную кампанию – «город устал».

Соколова: Я думаю, госпожу Матвиенко надо снимать в исторических декорациях. Императрица, фаворит...

Собчак: Какой-нибудь щуплый мужчина...

Соколова: Ну, начались девические грезы! Скажите, Алексей, к выборам не собираетесь какой-нибудь порношедевр подготовить?

Митрофанов: Нет, не собираюсь. Героев нет.

Соколова: Может, просто нет санкции политического руководства?

Митрофанов: Фильм «Юлия» также не был санкционирован.

Соколова: Ну-ну. Зато всем понравился. Как вам в голову пришла эта блестящая политтехнологическая идея?

Митрофанов: Толчком послужили слухи, что она летала на саммит СНГ и Саакашвили встречал ее в аэропорту. Потом они сели в вертолет и улетели. Одновременно пресс-секретарь Саакашвили оказалась беременна.

Соколова: Ух ты!

Митрофанов: Да, все было горячо. Сейчас что-то придумывать неинтересно. Почва должна быть, ощущение сексуальности персонажа. У нас тухловато. В эпоху гражданской войны, когда были обострены чувства, был разгул сексуальности. Сейчас сексуальность закрытая, люди законсервированные.

Собчак: Согласись, что закрытая сексуальность бывает очень даже возбуждающей.

Митрофанов: Снять, что ли, про Барщевского?

Собчак: Будут проблемы. Самые пикантные сцены, например, куннилингуса, придется подвергнуть цензуре из-за усов.

Митрофанов: Побреем!

Собчак: А у вас самого, Алексей, никогда не возникало желания сняться в порнофильме?

Митрофанов: Пока нет.

Соколова: Я однажды присутствовала на съемках порно. Более скучного зрелища нельзя придумать. Не возбуждает абсолютно.

Митрофанов: А что вы хотите? Когда человек жарит на кухне мясо, это совсем другое, чем когда тебе его подают в ресторане.

Собчак: А какая порнография вам больше нравится – европейская, азиатская, американская? На меня наибольшее впечатление производят пошлейшие сантехники...

Соколова: А у меня любимая финская порнография. Это чудо! Там все очень медленно, как бы в съемке рапидом, девочки такие жирненькие, в кружевах, что-то сомнамбулически с сантехника снимают...

Собчак: Я, как сейчас помню, были мы у Ульяны Цейтлиной на новоселье. Большой дом, кровать, подушки, перины. Ульяна говорит: у меня вот телевизор новый, красивый, давай позырим – включает Первый канал. А там как раз к богатой девушке в ее усадьбу приходят два сантехника. Что починить, чего, куда, молоточком... Пошлейшие американские дела – но как возбуждает! Мы чуть не за телефонную книжку с Цейтлиной схватились.

Митрофанов: А еще говорят, женщины любят ушами!

Соколова: Враки.

Митрофанов: Я все же предпочитаю более сложные сюжеты.

Собчак: Как вам, например, такой? Депутат Государственной Думы в гостях у двух колумнисток. Уютное кафе, приглушенный свет. Одна в блузочке белой и очках, вторая в гимназической юбке и на каблуках высоких. Он садится между ними...

Соколова: Они склоняются, все больше заинтересованные разговором, их нежные руки...

Митрофанов: Девочки, стоп! Сюжет отличный. Приходите после 3 декабря.

Великая банановая кожура господня

Известные своим цинизмом журналистки неожиданно легко позволили Дмитрию Диброву навешать им лапши на уши, как только речь зашла про любовь.

Собчак: Прежде чем заявить основную тему нашей дискуссии, я бы хотела узнать ваше, Дмитрий, мнение относительно одного весьма удивившего меня обстоятельства. Недавно, зайдя в «Останкино», я с удивлением обнаружила, что в уголке телецентра у нас будет такая маленькая симпатичная церквушка, а священником там будет отец Иоанн Охлобыстин. Дмитрий, как вы к этому относитесь?

Дибров: По крайней мере, Глебу Пьяных недалеко будет ходить просить у Господа прощения за «Франкенштейн ТВ».

Собчак: А куда же будет ходить, например, Иван Ургант?! Где синагога? Где мечеть и буддистский храм? Где справедливость и мультиконфессиональность?

Дибров: Я думаю, благодаря моему другу отцу Иоанну небесные врата там уже есть. Все зависит от того, какие небеса...

Собчак: И вам, Дмитрий, я считаю, удобно, учитывая вашу любовь к брачным делам. Вы сможете далеко не ходить, спустился вниз и женился, поднялся и снова за работу.

Дибров: С местом, где жениться, проблем не возникает. Найти бы такое место, где встречать! Я искал в ночных клубах, на гламурных тусовках, я искал в «Останкино», в библиотеках...

Соколова: Что искали?

Дибров: Любовь, конечно! Мне кажется, мое главное завоевание в том, что я оплатил собственной жизнью право оставаться наивным. Я всегда – по крайней мере с тридцати трех лет – старался строить на этой земле среду обитания отечественного интеллектуала. До этого я, как и почти все мои сверстники, лебезил перед большевиками, писал идиотические заметки, потому что боялся. Вот Миша Леонтьев, он был честный, он работал дворником при музее Пастернака.

Соколова: С ума сойти! Леонтьев был приличным человеком?!

Дибров: Он был честный. Не хотел иметь дело с большевиками, а я хотел.

Собчак: По-моему, ваш труд увенчался успехом. Вы действительно создали образ современного интеллектуала – многого добившегося в жизни, эрудированного, остроумного. Зачем же вы собственный образ теперь подрываете?

Дибров: А как я его подрываю?

Собчак: Эти скоропостижные женитьбы на юных прелестницах. Свадебные фото в глянце на белом коне в казачьем мундире. Это простительно было бы для персонажа Ксении Собчак. Но вы? Для вас, для вашей высокой планки, для вашего уровня, это выглядит... странновато. Похоже на последствия кризиса среднего возраста.

Дибров: Во-первых, фотография на лошади к свадьбе не имеет никакого отношения, она была сделана для журнала Maxim. Они специально притащили лошадь к гостинице «Украина». И говорят: «Давай представим себе казачьего полковника, чью лошадь увозит автотранспортер». Хорошая штука...

Собчак: Совсем не каждый индеец считает своим долгом появляться в обществе в перьях и с томагавком.

Дибров: А вы видели настоящих вождей на приемах американских? Они действительно так ходят! И шотландцы в килтах ходят. А я – в казачьем мундире. Потому что я и впрямь казачий полковник.

Собчак: Действительно, солидный человек. Скажите, Дмитрий, а что ощущает мужчина в 50? Вы чувствуете, как убегает время? Вы чувствуете возраст?

Дибров: Если честно, не чувствую. Почему-то предполагается, что если тебе 50 или 60, то тебе надо заниматься уже рыбной ловлей на даче. А тебе не интересна рыбная ловля! Тебе интересно кино снимать. Сколько времени, например, прошло со дня рождения сэра Пола Маккартни? Меня это не волнует. Меня волнует, каким будет его новый альбом и с кем он споет. Если об обычном человеке мы говорим о его «тварной» части, то в случае с сэром Полом уместно говорить о «богости».

Соколова: Зачем вы так часто женитесь и все время исключительно на молодых девушках?

Собчак: Вот, например, вы были женаты, кажется, на собственной племяннице...

Дибров: Чтобы это не выглядело кровосмесительством, уточню – речь идет о названной племяннице.

Собчак: Я, помню, прочитала ее интервью. Она сказала, что в Париже, куда вы ее возили, ее больше всего впечатлили лягушки, которых она впервые попробовала. И это сообщила изумленному человечеству жена утонченного интеллектуала Диброва!

Дибров: Вы имеете в виду, что Саша – дурочка? К сожалению, я не могу поддержать дискуссию. Вы меня ставите в отчаянное положение, поскольку я джентльмен и мы говорим о человеке, который действительно был мне дорог.

Собчак: Простите, если мы допустили неловкость. Но для меня как для женщины, вступающей в новую фазу жизни, вы – бесценный источник информации. Откройте мне страшную тайну, Дмитрий, почему многие взрослые, умные, потрясающие мужчины выбирают себе, как я их называю, молочных поросят?

Дибров: А вы не допускаете, что каждый мужчина хотел бы жениться на молоденькой, но вот только не каждому удается? Я не считаю, что, женившись на Саше, совершил некий экстраординарный поступок. Как говорит мой друг Гребенщиков, «некоторые женятся, а некоторые так...». Знакомятся, потом отправляются в ЗАГС, потом брак расторгают. Саша сама ведь собрала чемоданы и ушла. Здесь тоже нет ничего страшного, всех бросают. Как говорила писателю Розанову вечная девушка русской литературы Полина Суслова, которая перед тем Достоевского довела до падучей: «В России полмиллиона дам бросают своих возлюбленных ежегодно, но ты один ревешь на весь мир, как зверь».

Соколова: Если не ошибаюсь, госпожа Суслова бросила писателя Достоевского ради испанского студента...

Дибров: Именно!

Соколова: Ее можно понять. Тут старый неврастеник, там цветение юности...

Дибров: Ага! Значит, девушку вы оправдываете!

Собчак: Давайте все же от Розанова вернемся, Дмитрий, к вам. Зачем вы за короткое время два раза женились на молодых девушках?

Дибров: Вы хотите узнать, почему я дважды водил девушек в ЗАГС?

Собчак: Нет, я рискую показаться занудой, и все же мне интересно услышать ваш ответ на извечный вопрос. Мужчина в возрасте – надеюсь, я вас этим не обижу, вам не восемнадцать лет – и молоденькая, явно уступающая ему и в интеллектуальном, и в жизненном опыте, и в ощущении жизни девочка. Что срабатывает? Юный, хорошо выглядящий организм – как атрибут жизненного успеха мужчины? Желание посмотреть на жизнь ее свежим взглядом? Что?

Соколова: Или, может, любовь?

Дибров: Слава богу, что среди четырех вариантов ответа на вторую несгораемую сумму вы назвали один правильный. Это просто любовь. Вы спросите, отчего просто любовь возникает к молоденьким дамам? Разумеется, ей объективно проще возникать. Но любовь не знает цифр. Любовь – такая область, где цифры теряют значение. Я не выбирал ни одну из своих женщин по дате рождения.

Собчак: Тем не менее за последние лет пятнадцать у вас не было ни одной ровесницы...

Дибров: Если бы у меня были все как одна обитательницы Переделкинского пансионата ветеранов, это не казалось бы вам странным? Любить старушек было бы странно. А то, о чем мы говорим, вполне естественно.

Собчак: Я все понимаю. Но одно дело, когда просто увлечение, а другое, когда возникает действительно серьезная любовь. Я сужу по своей семье, своим родителям. Понятно, что между ними бывало разное, но я не могу представить ситуацию, чтобы папа, какие бы ни были у него увлечения и романтические порывы, мог бы уйти из семьи к молодой девочке. Такого не могло быть потому, что такого не могло быть никогда. На каком-то уровне возникают уже другие ощущения. Вот, как в «Невыносимой легкости бытия» у Кундеры, музыка, которая сливается в одну мелодию, когда люди сживаются друг с другом, проживают жизнь одинаково, думают одинаково. Это уже другого порядка биохимическая связь.

Соколова: И как вам кажется, что лучше – бракпартнерство или женитьба на юной даме, с которой совершенно не о чем говорить?

Дибров (Собчак): Говоря о своих родителях, вы говорите о редком совпадении. В моей жизни не было такого счастливого случая. Но одно я могу сказать точно – единственное основание, по которому я жил с женщинами в своей жизни – это любовь. И благодаря Полине я понял одну важную вещь: любовь – это когда другой человек становится для тебя важнее, чем ты сам. Вот это и есть суть. Самое главное.

Собчак: Но неужели интеллектуальное наполнение не является обязательным составляющим любви?

Дибров: Хороший вопрос. Я думаю, в любви важна некая метафизическая, космическая составляющая. Схему образования любви я мог бы уподобить в метафорическом смысле сцене из фильма «Пятый элемент». Бедные бессоновские персонажи бьются, убивают, возводят какие-то пирамиды, колонны, но тщетно: космическая конструкция безжизненна, неподвижна. И вдруг находится маленький, никому не понятный ключ, который вставляют в скважину, и все приходит в движение. Этот космический элемент для меня и есть неотъемлемая составляющая любви. Ее суть.

Собчак: Очень искренняя и очень мужская метафора: ключ, отверстие...

Дибров: Да! Иногда получается, что ты как абориген, чей единственный источник огня – молния, и он никак не умеет зажечь из нее огонь. Он уж и поленья правильно положит – где надо побольше, где помельче, и мох сухой. А вот не бьет! Не бьет! А ведь все подходит: и образование у обоих высшее, и книжки одни и те же читали. В другом же случае – хилые поленья, и мох ни к черту, а как ударило! В русском языке несколько идиом на эту тему: «Любовь зла – полюбишь и козла». А то еще говорят: «Не по хорошему мил, а по милу хорош».

Собчак: Я вот не люблю это все. Мне ближе все-таки банальное, но четкое: «Любовь – это не когда смотришь друг на друга, а когда двое смотрят в одном направлении».

Дибров: Это, Ксюшечка, вас потому что еще не било!

Собчак: Очень даже било.

Дибров: И что, летело все к чертовой матери?

Собчак: Ну, кое-что осталось. То есть вы, Дмитрий, считаете, что любое партнерство, любые отношения, где люди не предают друг друга, кончаются, когда начинается «настоящая любовь»?

Дибров: Любые отношения рассыпятся в пух и прах, как только ударит великая и божественная молния... Это – великая банановая кожура господня...

Собчак: А вам не кажется, что это просто фактор самооправдания?

Дибров: ...и часто бежит такой молнией ударенный потом обратно к своей Маше, плачет: «Вот, Маша, бес попутал». И нет такой Маши на свете, которая не приняла бы его обратно!

Соколова: Ну разве что глаз скалкой выбьет...

Дибров: Любовь, как война, – все спишет.

Собчак: Англичане говорят: «You attract what you are». Ты тот, с кем рядом ты находишься. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Если ты влюбляешься в примитивное существо, некую инфузорию-туфельку, это много говорит о тебе. Не будем сейчас про личности, но мы очень часто видим такие пары – умного, потрясающего мужчину и женщину, по классу совершенно не соответствующую ему.

Дибров: И вы спрашиваете: «Ну что, этот Бог с ума сошел?!»

Собчак: Да, вот так и спрашиваем. Может быть, выбор примитивной женщины говорит о душевной примитивности самого мужчины?

Дибров: Я пытался разбираться во всем этом. Честно. И пришел только к одному выводу: если человек еще в состоянии влюбиться, значит, он жив.

Собчак: Нет, подождите! Влюбляться можно в разное: можно в «Джоконду», а можно в «мишек» Шишкина. Один влюбляется в 6-ю симфонию Шостаковича, а другой в песню Believe Me Димы Билана. Выбор объекта как раз и говорит об уровне человека.

Дибров: Ксюшечка, по-моему, вы сейчас выкладываете из льдинок слово «вечность». Давайте назначим с вами в этом кафе встречу, когда вас растерзает эта молния? Она расплавит и вашу гордыню. И вот тогда...

Собчак: Меня не растерзает.

Дибров: А вот это – самое худшее. Всю жизнь ждать этой молнии и не дождаться. Но если намотает, где она будет, ваша гордыня? Будете дежурить часами у его подъезда.

Собчак: Я уже свое отдежурила. У меня иммунитет.

Дибров: Ой как с вами скучно! С вами спать хочется, как говорит чеховский герой.

Соколова: «Спать хочется» – двусмысленная фраза.

Дибров: Не верите в «колеса любви»? В таком случае могу вам рассказать про нашу историю с Полиной. Вы думаете, меня это не колбасило? Еще как!

Собчак: А вам не было неприятно, что за вашей спиной хихикали и перешептывались?

Дибров: Мне было не до реакции бомонда. Представьте, я лечу, вернее, обнаруживаю себя, помимо собственной воли, летящим в Ростов-на-Дону, инкогнито, без встреч в аэропорту с казаками, шашками и хлебом, я лечу, чтобы только встретиться – о Господи! – с семнадцатилетней девочкой. Что же я делаю?! Я чувствую себя словно город, красавец-город, портики-фасады, кариатиды с атлантами, а воды в нем нет – жизни нет!

Собчак: Спасибо за откровенность.

Дибров: Знаете, в чем фокус этого элемента? Вот нам – или мне – хочется, чтобы он имел космическую природу, а он, может быть, даже и не космическую имеет природу, а очень земную. Единственное «космическое» в нем – он не управляется сознанием. Это генетика. Именно здесь, в этот период времени, от этой женщины ты хочешь ребенка. У нее есть такая генетическая составляющая, которая в твою генетику очень точно ляжет, для производства какой-то крайне прогрессивной материи. Андре Моруа писал: «Не существует никакой другой любви, кроме любви с первого взгляда».

Собчак: А я не верю в любовь с первого взгляда. Любовь – это рациональное чувство. Об этом и Бальзак, и Шопенгауэр писали. Ты у себя в голове должен полюбить человека за весь комплекс качеств, за его молодость, за его background...

Соколова: А Дмитрий считает, что триггер срабатывает – и все.

Дибров: Великий природный триггер, который имеет в виду репродуктивную функцию.

Собчак: Почему этот триггер не срабатывает на женщину, равновеликую вам? «После мраморов Каррары как живется вам с трухой?» – хочется процитировать Цветаеву.

Дибров: Мы с вами говорим на разных языках, вы пытаетесь алгеброй гармонию проверить. Либо вы действительно обделены возможностью сами себе давать это разрешение на любовь, либо этот механизм еще до вас не дошел.

Собчак: Каждый судит по себе. Я хочу сказать, что я не могу влюбиться и захотеть химии и молнии, если у меня нет духовной связки, понимания, интереса к человеку.

Соколова: А меня этот триггер смущает. Я, например, чрезвычайно редко даю какие-либо обещания, потому что, если я их даю, я начинаю их выполнять. И точно так же отношусь к тому, что обещают мне, – хотя понимаю, что другой человек, какая бы степень близости между вами ни была, вообще непредсказуем. А «фактор триггера» мою стройную договорную систему разрушает на корню.

Дибров: Вы так говорите потому, что всякий раз были уверены в своих силах. Ведь ежели бы вы точно угадывали не те потребности, интеллектуальные, о которых здесь говорит Ксюша, а неинтеллектуальные, низменные потребности мужчины, о которых говорю я, что-то мне подсказывает, что триггеры бы щелкали как надо.

Собчак: А еще не хочется угадывать чужие потребности, хочется, чтобы угадывали твои.

Дибров: А может быть, ваша «интеллектуальная общность» есть не что иное, как эгоизм?

Собчак: Любой человек – эгоист.

Дибров: Тот, кто влюбляется, кто дает себе разрешение на любовь, первым делом плавит в этой любви свою гордыню. Предлагаю поговорить об этом, когда в вас все же ударит молния.

Реальная журналистика

Попытка вывести на чистую воду журналиста правительственного пула Андрея Колесникова[1].

Соколова: Андрей, разговор с вами для нас – непростая задача. По-первых, журналисту брать интервью у журналиста – уже как-то глупо. Во-вторых, будучи высоким профессионалом, вы наверняка умеете избегать провокаций.

Собчак: Иными словами, юлить и выкручиваться...

Соколова: Да и претензий у нас к вам, собственно говоря, особенных нет.

Колесников: А о чем тогда...

Соколова: Есть такая байка эпохи 90-х: братки на автосервисе требуют позвать слесаря, который чинил им машину. Он выходит к ним и спрашивает: «По машине претензии есть?» «Нет, – говорят бандиты, – по машине претензий нет. Есть претензии по жизни». Вот так и у нас к вам. Так что не обижайтесь.

Колесников: Попробую.

Собчак: Я перед интервью даже звонила Соколовой и говорю: «Слушай, давай не будем его обсирать. Я его очень люблю. Он самый талантливый пишущий журналист в России...»

Соколова: И кроме того, ценный материал для сексколонки. По-моему, вы главная – и единственная на сегодня кремлевская dominatrix.

Колесников: Я?!

Соколова: Нам кажется, в случае с вашим героем – господином Путиным – вы нашли точный вербальный аналог плетке и каблуку-стилету. Вы единственный из всех чувствуете и мастерски удовлетворяете желание великого человека быть обидно высмеянным – почти всерьез, но все же не до конца, а в меру. Как в дорогом публичном доме с BDSM.

Колесников: Это мы про секс сейчас говорим?

Соколова: В мире все секс.

Колесников: В вашем мире, наверное, да.

Собчак: От сложных метафор мы можем перейти к незатейливым народным мудростям: ласковый теленок сосет двух маток...

Колесников: Вы это о чем?

Собчак: С одной стороны, либеральная интеллигенция обожает Колесникова за слог, наблюдательность, подтексты, с другой – власть Колесникова тоже за что-то нежно любит.

Колесников: Да никто меня не любит. Ну понятно, ничего нового. Вы в завуалированной форме задаете вопрос, который я слышу много лет: «Почему вас до сих пор не выгнали из пула?»

Собчак: Хорошо, давайте начистоту: вы любите Медведева и Путина?

Колесников: Люблю ли я Медведева и Путина?!

Собчак: И кого больше?

Колесников: Я люблю девушек.

Собчак: И поэтому вы пришли к нам в такой симпатичной голубой курточке?

Колесников: Ношу такую, какие продают.

Собчак: Продают в основном черненькие. Ваш выбор многое говорит о вас – вы, кажется, модник. Для журналиста из правительственного пула это, пожалуй, даже смело.

Колесников: Я свободный человек. Я и в Белый дом в ней хожу. Зато вы обе оделись так, как будто к вам сейчас придет Владимир Владимирович Путин.

Собчак: А мы его всегда ждем. Но пока сплетничаем с вами.

Колесников: С Путиным и Медведевым у меня абсолютно рабочие отношения. Если это и роман, то служебный.

Собчак: А мне кажется, доля искреннего обожания все же присутствует.

Колесников: С моей стороны? Нет, конечно. Зачем вы выдаете желаемое за действительное?

Собчак: Это как отношение народа к Сталину. С одной стороны, диктатор, монстр и людоед, а с другой – налицо черты народного любимца. До сих пор с придыханием рассказываются истории: «Иосиф Виссарионович закурил трубочку, прикрыл усталые глаза и отдал приказ – расстрелять предателя...»

Колесников: А при чем здесь я?

Соколова: Вы используете сходный творческий метод. Создаете эпос. Талантливо – в этом ваша главная ценность для ваших ньюсмейкеров. Талантливых вообще мало, тем более в ситуации, когда политическую журналистику заменила пропаганда. Вы придумали ноухау – ваша критика импонирует не только оппозиционно настроенным читателям вашей газеты, но и льстит самому объекту. У вас получился гламурный лубок: самобытный, но в целом симпатичный лидер нации...

Колесников: То, что вы говорите, настолько далеко от реальности, это такая пропасть, что я к вам даже сочувствие испытываю.

Собчак: Вот вы замечательно пишете, как незадолго до выборов подошли к Путину и спросили: «Владимир Владимирович, какие у вас планы на будущее?» И дальше – цитирую по памяти: «Он посмотрел на меня и сказал: „Вы лучше о своем будущем подумайте“».

Колесников: Это не совсем так было. Он говорил, что, работая премьером, очень много узнал нового для себя. Я сказал, что это хорошо, в будущем пригодится. И тогда Путин в самом деле ответил, что лучше бы я о своем будущем подумал. После этого разговора многие меня вообще как журналиста похоронили. Как журналиста из пула, по крайней мере.

Собчак: Почему же вас не выгнали?

Колесников: Не знаю. Это не у меня надо спрашивать. Может, на меня просто махнули рукой.

Соколова: И как-то так удачно совпало, что, как только на вас махнули рукой, вы стали главным редактором журнала «Русский пионер», издающегося, как известно, на средства господина Прохорова. Господин Прохоров – человек очень осторожный, он на пушечный выстрел не приблизился бы к вам, если бы в ваших заметках сквозила хотя бы тень реальной оппозиционности. Тем не менее вы стали редактором финансируемого им издания. И – о, чудо! – в этот печатный орган написали колонки Сурков и Путин. Мне кажется, ваша творческая биография невероятно удачно складывается.

Колесников: Реальная история «Русского пионера» совсем другая. Я делал его до того, как его купила медиагруппа «Живи», а не Прохоров, кстати. И делал совсем с другими людьми, которые финансировали проект и перед этим долго убеждали меня, что у меня получится. Вы пытаетесь заниматься конспирологией, но она очень наивная. На самом деле все гораздо проще. Разумеется, было бы странно, если бы я не попытался предложить писать в журнал людям, которые до этого ни в какие журналы не писали. Это изобретенный мной формат. Я считаю, он очень интересный, и не только для читателей, но и для писателей. А вообще-то у нас среди колумнистов не только Путин и Сурков. У нас и другие колумнисты есть: Аркадий Дворкович, Петр Авен, Михаил Прохоров, Тина Канделаки...

Соколова: Безусловно, все перечисленные вами люди – очень талантливые журналисты. Но, согласитесь, они лишь оттеняют безупречный слог и мудрые максимы премьера.

Колесников: Я не могу вам запретить так думать. Почему же вы считаете, что я пользуюсь неким особым покровительством? Ну давайте я еще раз повторю – это не так.

Собчак: А как?

Колесников: По-разному. Просто я очень много работаю. Иногда могу ошибаться. Чуть не каждый день – репортаж. Иногда, я думаю, Путин обижается, конечно. Хотя вслух претензий ко мне никто не высказывал.

Соколова: Как вы поняли, что он обиделся?

Собчак: О, мне кажется, нет ничего проще, чем понять, что Владимир Владимирович обиделся! Вы просто в один прекрасный день просыпаетесь в городе Лондоне под угрозой экстрадиции. Или в городе Краснокаменске.

Колесников: Чтобы так обидеть, надо все-таки постараться.

Собчак: И как вы реагировали?

Колесников: Я тоже мог обидеться.

Соколова: И как выражали свою обиду?

Колесников: Например, я мог написать в заметке не «Владимир Путин», а «господин Путин».

Соколова: Смело.

Колесников: Это шутка.

Собчак: Это доля шутки. Ваши слова напомнили мне эпизод из книги Пелевина «Чапаев и пустота». Во время набегов кочевников часть населения якобы уходила под землю и пряталась там, пока все кончится. Когда сверху скакала вражеская конница, хитрые русичи тыкали пальцем в потолок и тихонько подхихикивали над глупым врагом.

Колесников: Вы же утверждаете, что читали мои заметки. Там все открытым текстом написано. То, что мне не нравится, я по-честному критикую. Мои отношения с президентом и премьером – это идеальные рабочие отношения между ньюсмейкером и журналистом. Один говорит, другой про это пишет. Поверьте мне, в Кремле или правительстве громоотвод для интеллигентной публики вроде вас давно уже не нужен. И не нужен был никогда.

Собчак: Слушайте, вы разводите нас как кроликов на Кондратьевском рынке, и нам это даже нравится. Роль простого парня из кремлевского пула вам удалась. Но мы же не слепоглухонемые. При той информационной политике, которую ведет Кремль, проще говоря, при полной подмене реальности фикцией «громоотводы» имеют первостепенное значение. Для этого создаются СМИ, молодежные движения, правые партии...

Колесников: А вы не допускаете мысли, что Кремль пытается создать не громоотвод, а реальную либеральную партию?

Соколова: Нет, не допускаем. Правящая власть, создающая оппозиционную партию, – это что-то из области суверенной демократии.

Колесников: А если оппозиция постоянно проигрывает все выборы?

Соколова: Не оппозиция, а недоразумение! Проиграть самые свободные выборы в мире – это ж надо!

Колесников: Девушки, за двадцать минут вы продемонстрировали практически полный набор кухонных интеллигентских штампов...

Собчак: Не обижайтесь, у нас нет цели доказать, что вы плохой журналист и лицемер. Вы отличный журналист. Вы создаете Путину красивую легенду – и делаете это филигранно. Я была на вашей выставке на «Винзаводе»...

Колесников: Не моей, а фотографа Димы Азарова.

Собчак: Там было не важно, что изображено. Важно, что написано под фотографией.

Колесников: Не согласен. Мы работаем вместе с Азаровым, потому что у него такой же честный и критичный взгляд на власть, как у меня. Поэтому фотография рифмуется с текстом. И эту карту вам не побить – мы оба делаем честную работу «Четыре сезона Владимира Путина» – очень резкий по содержанию фотоальбом. И мы показали его, не побоюсь этого слова, Путину – хотя можно было и побояться показывать. Я считал, что он должен это увидеть. А то как будто за его спиной сварганили что-то...

Соколова: Почему?

Колесников: Там все предельно некомплиментарно. Дело было в Сочи. Мы сначала зашли в его рабочий кабинет, потом в личный.

Собчак: Так вот взяли и смело зашли?

Колесников: Ну более-менее уверенно зашли, с альбомом в руках. Я никогда не забуду картину, когда я увидел Владимира Владимировича Путина, который стоял в дальнем углу кабинета за большим письменным столом, на котором лежал другой альбом – с репродукциями Моне. Путин его неторопливо перелистывал.

Соколова: Тонко.

Колесников: Дима Азаров, который вошел с нашим альбомом, в принципе понял, что делать ему в этом кабинете нечего. Где он и где Моне? Он должен был развернуться и уйти, и я вслед за ним.

Собчак: И что, вы ушли?

Колесников: Как писал Довлатов: «И я ушел. Вернее, остался». Мы справились, хотя это был сильный удар.

Собчак: Поздравляю! Только что родилась еще одна легенда – «Владимир Путин, тонкий психолог».

Колесников: Это не легенда.

Соколова: Я не могу сказать, что состою в фан-клубе премьера Путина, но у меня есть ощущение, что соображает он лучше своих подчиненных. К тому же его мозг не затуманен страхом – страх есть, но он другого порядка. По-моему, вашу критику Путин воспринимает как развлечение, которых в его положении, видимо, чертовски недостает.

Колесников: Вы всерьез считаете, что вам, например, нужен в жизни человек, который бы регулярно вас оскорблял и унижал?! Вы действительно находите это сексуальным?

Собчак: То есть все-таки оскорбляете и унижаете!

Колесников: Я – нет. Что вы!

Соколова: А люди вообще любят, когда их на х... посылают. Особенно это касается сильных людей. Банальная история, но секс в ней есть.

Колесников: Вы опять выдаете желаемое за действительное.

Соколова: Ничуть! Я думаю, вы кажетесь Путину достаточно смелым, и это ему импонирует – он привык к обществу трусов. Но при этом он чувствует – а «чуйка» у премьера развита отменно, что вы не перейдете границ.

Собчак: То есть вы посылаете его как бы не на х.., а в пешее эротическое путешествие.

Колесников: Мне не нравятся ваши слова-паразиты. Я никогда не опубликовал бы ничего подобного в журнале «Русский пионер».

Собчак: О’кей. Простите. Но, по-моему, вы выбрали неубедительную линию защиты. Почему бы вам не взять и не сказать нам честно: «В данной стране в данное время я не имею возможности жестко критиковать власть. Я могу критиковать ее только мягко и нежно».

Колесников: Я имею возможность критиковать жестко. И жестоко тоже. В газетах в этом смысле простая ситуация. На телевидении все по-другому.

Соколова: А с чего ты взяла, что задача Андрея обязательно критиковать власть? Перед вами, Андрей, стоит такая задача?

Колесников: Конечно. Я уверен, что любая журналистика предназначена для того, чтобы критиковать власть. Ни для чего другого она не нужна.

Соколова (разочарованно): Я дала вам лазейку. Но раз вы ею не воспользовались, я скажу, что думаю. Помоему, с вами произошло вот что. Вы действительно придумали жанр – вы искренне и остроумно критиковали власть, пока с вами не разыграли банальную двухходовку Вместо того чтобы выгнать из пула самого талантливого и оппозиционно настроенного корреспондента, его стали приручать, принимая критику снисходительно и благосклонно. Вы на это повелись, тем самым позволив вашим ньюсмейкерам достичь цели: превратить серьезного оппонента в шута. Как только это произошло, на вас посыпались блага – журнал «Русский пионер», ставший неформальной площадкой для выражения воззрений власть имущих, где любители художника Миро и знатоки проблем кадров предстают эффективными менеджерами с человеческим лицом. На вечеринку вашего журнала на крейсере «Аврора» приходит губернатор Матвиенко и другие высокие госчиновники, критиковать которых, по-вашему, есть святая обязанность каждого журналиста. Я далека от того, чтобы обвинять вас. Как нормальный, стремящийся к успеху профессионал, вы все сделали правильно. То, что происходит с вами, и есть успех. Никакого другого успеха для журналиста, пишущего о политике, в данной стране в данный момент времени быть не может. Цена вопроса: соблюдение правил игры, предлагаемых властью. Согласие на подмену реальности виртуальной реальностью. В вашем конкретном случае – вместо настоящей критики – милые байки про альбомы Моне и самовар во время завтрака с Обамой, игра полутонов, поэзия взглядов и жестов. Если вы соглашаетесь считать бред реальностью, у вас будет журнал «Русский пионер», литературные чтения, любовь бомонда, вечеринки на крейсере и Путин в колумнистах. Нет – добро пожаловать в клуб лузеров и демшизы – к Новодворской и Шендеровичу. Третьего практически не дано.

Колесников: Отвечать по существу на то, что наговорили сейчас, бессмысленно. Это какая-то адская смесь незнания, амбиций. Что же вы никак не поймете, что я ни в какие игры ни с кем не играю, потому что, например, правил игры не знаю. Мне это не интересно. За «Русский пионер» только обидно. Я создавал его по´том и кровью. А вы хамите. А я не люблю хамство.

Собчак: И правильно не любите! Все журналисты, которые хамили: Парфенов, Киселев, Доренко, хамят сейчас, фигурально выражаясь, из-под унитаза.

Колесников: Парфенов не хамил. Обладая прекрасным литературным вкусом, он делал замечательную журналистику.

Соколова: Тем не менее он получил запрет на профессию. Потому что не чувствовал меры, которую отлично чувствуете вы.

Колесников: Ну уж... Я уже сказал вам – я пишу только то, что думаю.

Собчак: И вам это удается, к всеобщему удовольствию! Вы, например, в своих текстах ни разу ни словом не упомянули Алину Кабаеву.

Колесников: Во-первых, упомянул, и не раз. Когда она участвовала в кремлевских мероприятиях, тогда и упоминал. У меня такой формат работы. Кто участвует – того и упоминаю.

Собчак: А можно вмешиваться в личную жизнь политиков?

Колесников: Я считаю, что вмешиваться в личную жизнь, пока она не становится фактором политики и не решает что-то существенное в судьбе страны, нельзя. И когда нет никаких доказательств ничему, тоже нельзя. В журналистике надо все доказывать.

Соколова: Для политического журналиста вы потрясающе деликатны.

Собчак: Кстати, о личной жизни. Недавно я обнаружила ваше фото на обложке – не газеты «Коммерсантъ», не журнала GQ, а журнала, не поверите, «ОК!». В заголовке фигурировала Тина Канделаки и, кажется, ревнивый муж ее Кондрахин. Поздравляю, Андрей, вы становитесь популярным светским персонажем!

Колесников: И это говорит Ксения Собчак?!

Собчак: А что я? Я типичный представитель массмаркета – считай, пирожками с кошатиной с лотка торгую. Вы по сравнению со мной – мишленовский ресторан! Зачем же так опускать планку?

Колесников: Почему вы считаете, что я опускаю планку? Мое появление в журнале с Тиной Канделаки закономерно – мы вместе ведем программу «Нереальная политика» на ТВ. Это такая производственная необходимость – участвовать в таких съемках.

Соколова: Кстати, а зачем вы ведете «Нереальную политику»?

Колесников: Я хотел попробовать что-то новое. Мне было скучно. Приходит момент, когда понимаешь, что надо же что-то делать. Отвечать на новые вызовы... Я сам себе и придумал такой вызов.

Соколова: По-моему, моя коллега права насчет планки. Вы отличный пишущий журналист вдруг стали делать на ТВ какой-то трэш. Зачем?

Собчак: Это не трэш. Я не согласна.

Колесников: «Нереальная политика» – трэш?

Соколова: Острые политические высказывания Виктории Лопыревой или певца Тимати интересны разве что логопеду.

Колесников: Неправда. Они интересны огромному количеству людей. Иначе у нас не было бы хороших рейтингов. И вы, я вижу, смотрите... У нас бывают разные гости. Игорь Бутман...

Собчак: Я, например...

Колесников: Да, с вами программа имела самый высокий рейтинг.

Собчак (скромно): Как обычно! Кстати, Андрей, теперь мне бы хотелось стать звездой печатной журналистики.

Колесников: Что же мешает?

Собчак: Я хотела вас, уважаемого профессионала, спросить: как бы мне... прославиться?

Колесников: А вы напишите колонку в журнал «Русский пионер».

Собчак: Ой, правда?! Спасибо, Андрей. С удовольствием! Только есть одно но.

Колесников: Какое?

Собчак: Боюсь ненароком затмить других колумнистов журнала.

Колесников: Премьер-министра?!

Собчак: Нет. Тину Канделаки.

Диалоги вагины

Олигарх и коллекционер Олег Байбаков[2] рассказал страшную правду о фрейдизме, современном искусстве и телках Михаила Прохорова.

Собчак: Поздравляю, дорогая, по-моему, мы наконец нашли интерьер, достойный нас – всем известных красавиц и умниц.

Соколова: Пожалуй, на этом апокалиптическом фоне бледнеют даже наши стати.

Собчак: А по-моему, наоборот – предстают в самом выгодном свете.

Соколова: Ладно мы! А вот за хозяина этой спальни я реально беспокоюсь. Мне кажется, человек слегка не в себе.

Собчак: Да ладно, просто Байбаков любит современное искусство.

Байбаков: Так я и думал, что мы затронем эту глубокую тему.

Собчак: Не хотите про искусство, можем обсудить п...ду.

Соколова: Редкий случай, когда эти понятия тождественны. Так зачем вы вывесили в спальне женский половой орган?

Байбаков: Я люблю современное искусство и считаю, что секс – двигатель прогресса в современном мире. Мне интересна сексуальность – в жизни, в искусстве. Эта работа не шедевр, просто достаточно оригинальная, концептуальная вещь. Девушка засунула себе в одно место журнал Priz. Эта работа о двойственности современного искусства.

Соколова: И в чем же трагический дуализм?

Байбаков: С одной стороны, это у всех висит на стенах, а с другой, это все в одно место засовывают.

Собчак: А давайте-ка подойдем к делу с точки зрения дядьки Фрейда. Представим, что я – Байбаков и я просыпаюсь в своей прекрасной кровати и каждый божий день обречен тупить на не очень приятную...

Байбаков: Во-первых, не обречен, я могу ее перевесить, что я периодически делаю...

Соколова: То есть медитация на п..ду вместо утреннего кофе.

Байбаков: Поверьте, это гораздо полезнее для здоровья! Кофе вредит, а газеты вообще лучше не читать. Это еще профессор Преображенский говорил.

Соколова: Ну, раз у нас пошли литературные аллюзии, я вспомню сказку «Буратино». Там на стене у папы Карло висел кусок старого холста, на котором был нарисован котелок с супом. А почему он там висел? Потому что у папы Карло не было супа настоящего, и он себе нарисовал суп, чтобы смотреть на него.

Байбаков: Вряд ли Ричард Филлипс, который нарисовал эту картину, голодает...

Собчак: Не сбивайте нас с толку! Давно доказано, что мужчины, которые подчеркивают свою гиперсексуальность, например, богато декорируя спальню вагиной три на четыре, имеют серьезные сексуальные проблемы.

Байбаков: У меня кроме вагины висят и другие работы.

Собчак: Там тоже все какие-то голые.

Байбаков: Я же вам сказал, что для меня секс является двигателем прогресса. Во время Великой Отечественной войны на плакатах рисовали сексуальных девушек с сиськами.

Соколова: Вы это про Родину-мать?

Байбаков: Да! И про нее! И прочих колхозниц с крестьянками. Почему их рисовали? Потому что все равно подсознательно у мужчины всегда существует образ женщины. За это всю жизнь воевали и будут воевать.

Соколова: И опять вы точно подметили! У солдата был плакат, потому что у него не было живой женщины.

Собчак: Короче говоря, нам кажется, что такими доказательствами собственного плей-бойства, как вагина во всю стену или эскорт телочек, мужчины маскируют свою сексуальную несостоятельность.

Байбаков: Вам правда доводилось встречать таких мужчин?

Собчак: И вам. В зеркале например. Но не будем о присутствующих. Возьмем вашего ближайшего друга, секс-гиганта, плейбоя всея Руси олигарха Прохорова. Всем известно, что у него пониженное либидо.

Байбаков: Кому это всем?

Собчак: Огромное количество женщин, которые с ним сталкивались, открыто об этом говорят.

Байбаков: Вы Михаила совсем не знаете – в отличие от меня.

Соколова: В сексуальном смысле – нет.

Байбаков: Я в сексуальном смысле тоже нет. Но во всех остальных смыслах знаю очень хорошо. Вы говорите полный бред. Это как современное искусство. Вы видите то, что вам показывают.

Собчак: Давайте по логике. Если человек самодостаточный, нужно ли ему все время доказывать свое мужество?

Байбаков: Абсолютно не нужно.

Собчак: Если у него все в порядке с женщинами, с потенцией, нужно ли ему иметь много телочек вокруг себя?

Байбаков: У меня абсолютно такая же логика!

Соколова: Тогда зачем вывешивать в спальне эту заявку на успех?

Байбаков: Но это моя спальня! Я же ее не в гостиной повесил. Вы здесь находитесь, потому что вы избранные люди.

Соколова: Так у избранных столбняк.

Байбаков: Это потому, что вы закрепощены, а я нет.

Собчак: А я бы хотела продолжить начатую Олегом логическую цепочку. Итак, вы сказали, что самодостаточному мужчине нет смысла доказывать свою состоятельность. Между тем ваш друг Михаил Прохоров...

Байбаков: Да что вы к нему пристали, в самом деле! Мы же про современное искусство вроде говорили. Прохоров никому ничего не хочет доказать. Он просто так живет. Вы ищете какие-то знаки, а их нет. Это его жизнь. Он от этого получает удовольствие.

Собчак: Олег, я хочу вам задать деликатный вопрос. Я к вам очень тепло отношусь. Но часто слышала, как о вас говорят: «Он у Миши Прохорова шестерка». Это очень обидное определение, тем не менее ваше имя всегда связывается с ним. Знаете ли вы об этом и как вы к этому относитесь?

Байбаков: Конечно, знаю! Меня даже во Франции арестовали вместе с Прохоровым! Об этом писали все газеты. В день, когда арестовали Мишу, я спустился в ресторан пообедать. Я до сих пор помню эти лица и выпавшие из рук вилки, потому что все сказали, что меня тоже забрали. Я Мишу уважаю за определенные качества, и поэтому я с ним работаю. Что говорят остальные, мне наплевать. Мне просто завидуют.

Собчак: Так сказать проще всего. Вот про меня говорят «скандальная личность», и я знаю почему – я действительно скандалю время от времени. Что касается вас, я лично была свидетелем одной не очень красивой сцены. О других говорят общие знакомые. Михаил иногда очень некрасиво ведет себя в отношении близких людей. Зачем вы это терпите?

Байбаков: Никогда в жизни я не слышал от Прохорова грубостей в свой адрес. Никогда не терплю таких вещей и именно поэтому не общался с Потаниным – его бывшим партнером. Я с Мишей стал общаться, когда у меня уже было все хорошо. И сейчас мне нет смысла размениваться.

Собчак: А я слышала, что Прохоров подчеркнуто унижает людей из своей свиты, делает это специально, нарочито. Пошел вон, принеси то...

Байбаков: Я даже не представляю себе, чтобы Миша мог так сказать, хотя некоторые люди этого заслуживают. Он может подколоть, сказать что-то с юмором. Он жесткий человек в плане бизнеса, но то, что он оскорбляет людей, – неправда. Такая же, как разговоры про его сексуальную несостоятельность.

Собчак: А что, про автобус телок тоже выдумывают?

Байбаков: Девушки, поверьте, Прохорову наплевать, что вы о нем думаете. У него фотографическая память. Он помнит все: где, что, когда было. Он живет в собственном мире, и этот мир с вашим очень слабо коррелирует.

Соколова: А вы знаете, какой у нас мир?

Собчак: В Москве сегодня осталось только два настолько одиозных человека из 90-х. Умар Джабраилов, который приходит с никелированным «стечкиным» в любое место, и Прохоров со своим автобусом телок.

Байбаков: «Стечкин» – все-таки не девушки.

Соколова: В каком-то смысле это одно и то же. Меч – продолжение руки самурая. С Джабраиловым как раз понятно. Он невысокого роста, чеченец. Но зачем Михаилу Прохорову, человеку огромного роста, форбсу номер один, автобус телок – это загадка природы.

Байбаков: А вы попробуйте пройти один раз кастинг, появиться за столом и узнаете.

Собчак: Ну, мы уже как-то не в том возрасте. Да, кстати, и Михаил не молод...

Байбаков: Для мужчины это самый расцвет сил! Мужчины вообще стареют медленнее.

Собчак: Это правда. Но согласитесь, Олег, все же это как-то смешно, с седыми практически гениталиями, а все в тот же автобус...

Байбаков: У меня не седые! У меня там... вообще нет волос!

Соколова: Мы ценим вашу искренность.

Собчак: Но я все же закончу о своем, девичьем. Помоему, все эти автобусы телок от неуверенности в себе. Я заметила, если мужчина сразу подарки покупает или трахнуть хочет, он просто комплексует, потому что не умеет с женщиной общаться...

Байбаков: Ну да, конечно, мои юные психологи, Миша Прохоров, форбс номер один в стране, сидит, краснеет и очень комплексует, потому что не знает, как трахнуть телочку...

Соколова: А вы знаете?

Байбаков: Я, конечно, могу сейчас предложить продемонстрировать, но не буду.

Соколова: Это интересный поворот нашего интервью. Как сказано в одном популярном секс-руководстве: «Понятия не имею, о чем мне тут с вами разговаривать, давайте разденемся и ляжем».

Байбаков: У меня была пара случаев в жизни. Например, сидим с девушками в комнате, чай пьем, и ктото из компании просто заходит голый. На девушек это производило сильное впечатление.

Соколова: И все доставалось ему.

Байбаков: Да, бывают в жизни такие вещи. У каждого свои комплексы.

Собчак: Вы правильно говорите. Это комплексы. По-моему, и ваш дом, и эта картина, и ваша полузастегнутая на три пуговицы рубашка – все это комплексы. Вы для нас пример такого мужского самовыпячивания, попытка изобразить мега-альфа-самца.

Байбаков: Вы удивитесь, но принципиально я с вами согласен. То, что я показываю, несоответствует тому, что у меня внутри.

Соколова: А что у вас внутри?

Байбаков: Знаете, почему я люблю современное искусство? Я считаю, что человек должен жить в своем времени и пытаться его опередить. Человеческая жизнь коротка. Это самая дикая несправедливость, которая существует. Я с этим борюсь. Это отдельная тема. Но поскольку я хочу жить здесь и немножко там – в завтра, я пытаюсь создать вокруг себя архитектуру и дизайн из будущего. При этом у меня масса друзей, которые просто строят себе дом-версаль и считают, что главное, чтобы дома было богато.

Собчак: У вас дом очень красивый, но какой-то... неживой. В таких домах кажется, что сейчас заиграет страшная музыка и начнет происходить какой-нибудь «хичкок».

Соколова: А самое ужасное во всем этом, что ничего такого не происходит. Скучно...

Байбаков: Да нет, даже очень весело.

Собчак: Ну, конечно, спросят у вашей какой-нибудь знакомой, ну и как с Байбаковым-то было? А она скажет: «Как выглядит Байбаков – не помню, зато какая п..да на стене!»

Байбаков: Единственная картина, которая затронула двух русских девушек!

Соколова: Действительно, давайте наконец поговорим про искусство. Это интересно, заниматься contemporary art?

Байбаков: В Нью-Йорке интересно. В Москве – нет. В России рынок крошечный. Ни один западный человек русских художников не покупает. Нет нормальной арт-критики, вообще ничего нет. Кроме того, никто ничего не понимает.

Собчак: А я вообще согласна с теми, кто считает современное искусство глобальной разводкой.

Байбаков: Это не большая разводка, чем, например, бриллианты. Или вот платье на вас тоже не за две копейки надето. А какова себестоимость ткани?

Собчак: Завтра не будет хлеба и воды, и все эти сумочки, бриллианты, платья не будут стоить ни копейки.

Байбаков: Хлеб и вода будут всегда, либо мира не будет, либо будет всегда и все. Что касается современного искусства, самое интересное – когда понимаешь, как работает система. Если ты приходишь и говоришь: «Ребята, я хочу эту картину купить, потому что завтра ее продам в три раза дороже», ты дурак. Есть современные художники, которые действительно имеют шанс стать Уорхолами. Если ты эти деньги вложишь в другой бизнес, то, может быть, через 10 лет ты больше заработаешь. Но оцененная картина – это легко реализуемый товар. Это не недвижимость, которую нельзя продать, нельзя купить. любую картину можно продать.

Соколова: Но высокую цену произведения с нулевой себестоимостью как раз и создает индустрия. То есть арт-критика и кураторы...

Байбаков: Именно так. Я могу привезти сюда Энди Уорхола и поставить его лучшие работы. Но это не говорит о том, что я хороший куратор. Наоборот, про куратора говорят хорошо, когда то, что он выставляет, с нашей точки зрения, полное говно. А это начинает стоить миллионы. Я знаю всех крупных коллекционеров. С Питером Брендом в покер играю. Эти люди четко понимают, что делают. Питер Бренд не продает свои работы здесь и сейчас. Он никуда не спешит, покупает картины и создает foundation. Он делает все для того, чтобы его помнили через двести лет.

Собчак: А может, лучше не создавать коллекцию, а, как говорят, never fly on your own supply. Может быть, вам самому уже стоит продавать современное искусство?

Байбаков: Мне это неинтересно. Мелко очень. Надо Лари Гагосяном становиться, а это тяжело. Лари – американец и начал работать на американском рынке в Калифорнии, где живет десяток художников. То есть у него был материал. Я готов работать, но материала нет. За неимением гербовой пишешь на простой. В этом смысле в нашей стране дела обстоят очень скучно – как и во многих других.

Соколова: То, что здесь скучно, вы верно подметили.

Собчак: И что же нам, скучающим, делать? На Запад переселяться?

Байбаков: Нет, расслабиться и жить нормально. Хуже вам живется от того, есть или нет в стране современное искусство? Ты живешь в этой стране, радуйся жизни в этой стране.

Собчак: Но это «оазисная» жизнь. Возьмем, например, ваш дом. Барвиха, дорогое дерево, посуда Herme&s, вагина на стене, но за забором-то скука, нищета и помойка. Вас не смущает такая жизнь? Это как квартирка с антиквариатом в зассанном подъезде.

Байбаков: Я стремлюсь себя как-то оградить. Я считаю, мы сами себя наказали. Почему у нас зассанный подъезд?

Собчак: Потому что лично вы, Прохоров, Абрамович и многие другие богатые люди, вместо того чтобы ремонтировать подъезды, строите никому не нужные хрустальные замки а-ля Фостер.

Байбаков: Сколько бедному Роме сейчас приписывают? Девять миллиардов? А Мише, который у нас самый богатый?

Соколова: Сейчас побольше, чем у Ромы. Двенадцать, кажется.

Байбаков: То есть вместе двадцать один. Если остальных олигархов приплюсовать, сколько получится? Пятьдесят наберем, как думаете? А сколько золотовалютные запасы в России составлял и до кризиса? 560 миллиардов. Зассанные подъезды должны ремонтировать те, у кого есть деньги, а именно государство. Вся инфраструктура должна ремонтироваться государством. Когда оно будет это делать, тогда частные люди, такие как Рома, будут приходить и докрашивать стеночку. Подъезд глобально даже Рома отремонтировать не в состоянии. Хотя он отремонтировал все зассанные подъезды на Чукотке. Но это не только вопрос экономики, это наше наказание. Это наказание за то правительство, которое мы выбираем, которое распоряжается нашими деньгами, потому что деньги, которые у них – это не их деньги, а наши.

Соколова: Мне кажется, у нас зассанный подъезд и плохое правительство, потому что мы сами никак не манифестируем, что нам не нравится.

Байбаков: У нас один уже отманифестировал.

Соколова: Ну да, и все остальные зассали.

Байбаков: Если такие умные, начните мыть подъезд сами.

Соколова: Ага, Соколова и Собчак – главные борцы с режимом. А вы в Америку поедете.

Байбаков: Да, потому что в зассанном подъезде не повесишь картины. Разве что слово «х...» можно на стенке написать. Поэтому искусства здесь и нет.

Соколова: На самом деле вы сформулировали главную проблему подъезда. Это не примитивная эстетика и даже не вонь: здесь просто абсолютно неинтересно. Бизнес делать – неинтересно, журналистику – неинтересно. Понятно, что из подъезда надо выходить.

Байбаков: Абсолютно правильное ощущение.

Соколова: Как вы для себя этот вопрос решаете?

Байбаков: Выхожу из зассанного подъезда и в самолет сажусь.

Собчак: А не хочется его чуть-чуть переделать?

Байбаков: Президентом стать? Неинтересно. Заниматься политикой в нашей стране – мало того что неинтересно, небезопасно, но и бесперспективно.

Соколова: Вот мы и подошли к главному русскому вопросу: либо потратить жизнь, чтобы вымыть зассанный подъезд, что невозможно, либо просто уехать в Нью-Йорк.

Собчак: А я смотрю на наших многих друзей. Они здесь и хабарик на улицу кинут, и правила дорожного движения нарушат. А за границей, что ты! Кидать хабарик нельзя, мою Нюсю на исправительные работы за это дело отправили. Давай по встречке! Какая встречка, здесь же правила... Ощущение, что у нас не просто зассанный подъезд, а еще мы сами регулярно в него ссым.

Соколова: Более того, по законам подъезда, самый крутой тот, кто больше всего нассал.

Байбаков: Не просто больше, но и дальше!

Соколова: Я хочу господам транслировать, которые читают наш журнал: ребята, хватит тут ссать на дальность, а то действительно никого не останется.

Байбаков: Ну вот, с темы искусства съехали в политику.

Собчак: Просто я считаю, что если подъезд упорно мыть, то в какой-то момент ссать перестанут.

Байбаков: Я лично Индирой Ганди в этой стране не готов становиться. Уезжать навсегда тоже не хочу. Если совсем нестерпимо будет вонять, поеду подышу.

Собчак: Господа, вернемся к искусству! Глядя на нашу прекрасную картину, я позволю себе резюмировать дискуссию – учитесь дышать жопой!

Золотые плоды

Банановый император и директор Михайловского театра Владимир Кехман[3] – о непростой, но увлекательной жизни в искусстве.

Собчак и Соколова (по телефону).

Собчак: Ну что, Соколова, все страдаешь от депрессии?

Соколова: Да, задолбало бренное существование...

Собчак: А ты не поленись, наберика на YouTube «принц Лимон»...

Соколова: С какой приблизительно целью?

Собчак: А у тебя депрессия сразу пройдет! Там некто Владимир Кехман, директор Михайловского театра оперы и балета города Санкт-Петербурга танцует партию Принца Лимона в балете «Чиполлино»...

Соколова: И что такого?

Собчак: Кехман – очень богат, банановый король, захотел руководить театром, его Матвиенко на должность назначила. Он пригласил на работу Образцову, Фаруха Рузиматова – все всерьез! И вот они ставят детский балет «Чиполлино», и вдруг на сцене появляется директор в костюме Принца Лимона и давай плясать. Все, как ты понимаешь, о...уевают... ролик становится хитом на YouTube...

Соколова: Мило... А что же Валентина Ивановна? Была ли фраппирована?

Собчак: А вот давай мы и узнаем.

Те же и директор Михайловского театра г. Санкт-Петербурга господин Кехман.

Собчак: Владимир, скажите, давно ли вы мечтали о мире большого искусства или оно свалилось на вас неожиданно?

Кехман: Такой вопрос мне еще никто не задавал! Похоже, я всегда имел отношение к искусству. Еще в 1995 году, когда первый раз в Санкт-Петербург привезли Хосе Каррераса...

Собчак: О, я помню! Вы пели!

Соколова: То есть привезли Каррераса, а пел Кехман? Объяснитесь!

Кехман: Это был очень красивый концерт. Было порядка десяти тысяч человек, мы вывели экраны на площадь Искусств – люди стояли и слушали. Я был одним из организаторов...

Соколова: И...

Кехман: Каррерас пел просто феноменально! Многие говорили, что это был один из лучших концертов в его жизни. И он сам это признал. Потом был прием в гостинице «Европейская», где я спел с Каррерасом.

Собчак: Нет уж, вы не скромничайте! Это было гениально – я помню: Каррерас пел на бис, а потом на сцене вдруг появился организатор мероприятия Кехман, который начал петь. Все, мягко говоря, обалдели.

Соколова: Вы профессионально поете? Где-то учились?

Кехман: Нет, я не учился, но у меня есть голос и слух! Я должен был настройщиком быть.

Соколова: Вот как... Но что же вас все же подвигло петь перед Каррерасом? Вы выпили, что ли?

Кехман: Шабтай Колманович, который был моим партнером в этом проекте, сказал: «Только человек, который имеет железные яйца, может петь перед Каррерасом».

Собчак: Я никогда не забуду! Каррерас, в полном обалдении стоящий у сцены, глядя на поющего Владимира...

Кехман: Он недавно был в Петербурге. Мы виделись. Много прошло времени, а он все помнит.

Собчак: Такое сложно забыть.

Соколова: Что именно вы исполняли?

Кехман: По-моему, «Город над вольной Невой».

Соколова: А капелла?

Кехман: Нет, там оркестр был.

Собчак: Как правило, у людей, наделенных хорошим слухом и голосом, существует некое стеснение. Как это, вот я сейчас выйду на сцену, вдруг им не понравится...

Кехман: Возможно, это наша фамильная особенность. Моя дочь – такой же уникальный случай. Ей десять лет, она очень хорошо поет, играет на фортепиано. На Новый год, когда у нас в театре пела Земфира, она вышла перед всеми взрослыми и тоже пела... Я не знаю, откуда это пришло, но этого внутреннего ограничения не существует.

Соколова: Да, генетика – не лженаука...

Собчак: А что именно вам больше нравится, Владимир, сам процесс, допустим, пения перед Каррерасом или вот эта сексуальная энергия сцены, сотен зрителей, чьи глаза устремлены на вас? Что завораживает? Что тянет под софиты?

Кехман: Это мне постоянно предъявляют, что меня якобы тянет на сцену! У меня нет никакого желания быть на сцене. Это происходит каким-то образом случайно.

Соколова: Может быть, это своего рода детская мечта?

Кехман: Я вырос в Самаре, учился в музыкальном училище. Я не имел никакого отношения к опере и балету, но с мамой и папой мы часто ходили в театр. И я никогда не забуду великолепный кофе глясе, который там подавали...

Собчак: Да, такие вещи врезаются в память!

Кехман: Когда я пришел в Михайловский театр, то первое, с чего начал и за чем всегда очень внимательно следил, – это чистые туалеты и очень хороший буфет!

Соколова: То есть театр начинается с сортира...

Кехман: Я бы сказал, все-таки с вешалки. С полной ответственностью это говорю. Многие мои знакомые, которые в театр раньше не ходили, сейчас любят раз в две недели минимум пойти в театр провести время.

Собчак: Нужно отдать должное Владимиру. Ему пришлось нелегко! Когда он стал руководителем театра, все ерничали – колбасник посягнул на высокое искусство! А колбасник театр фактически воссоздал, старинное здание отреставрировал!

Кехман: А чего это я колбасник?!

Собчак: Вы же торговали колбасой!

Кехман: Никогда!

Соколова: А чем? Говорят, вы банановый король?

Кехман: Уже считайте, император! Наша компания является самым крупным – уже не в России, а в Восточной Европе – производителем бананов.

Соколова: Просто какой-то бананово-лимонный Сингапур...

Кехман: Мой случай – это прецедент! Впервые в истории бизнесмена назначили директором государственного учреждения, тем более культуры, потому что Михайловский театр является Государственным академическим театром оперы и балета.

Соколова: И кто же вас назначил?

Кехман: Губернатор Валентина Ивановна Матвиенко.

Соколова: А как вы этого добились? На столе, что ли, перед ней плясали?

Кехман: Я предложил.

Собчак: А зачем? Захотели быть поближе к губернатору?

Кехман: Я и так был близок к губернатору. Помимо бананов у нас в Санкт-Петербурге крупный девелоперский бизнес. Мы занимаемся строительством. Фарух Рузиматов, с которым я познакомился на упомянутом концерте Хосе Каррераса, рассказал мне о Михайловском театре. Я подумал, а почему бы мне не возглавить его? И возглавил.

Соколова: О, теперь понятно! Давайте обсудим ваше звездное появление в роли Принца Лимона. Как получилось, что директор театра вышел на сцену в детском спектакле? Что повлияло на выбор амплуа?

Кехман: Это была небольшая провокация. Последние восемнадцать лет заполняемость Михайловского театра была максимум сорок семь процентов. Мне пришлось, рискуя собственной репутацией, спасать положение.

Собчак: Вы хотите сказать, что вырядились в желтый костюм и стали посмешищем всего «ютьюба» исключительно ради увеличения продаж билетов в собственный театр?! Да вы просто бескорыстный служитель муз.

Кехман: Что это вы, Ксения, обзываете меня посмешищем? Между прочим, в спектакле я даже не танцевал – меня вынесли как Принца Лимона просто на поклон. Это было всего один раз!

Соколова: Ну, один раз...

Кехман: Сейчас многие просят, чтобы я это повторил, но я этого делать не буду. Заполняемость театра у нас и так уже девяносто пять процентов.

Соколова: Поздравляю. А кто вам костюм шил?

Кехман: Наша театральная мастерская. Кстати, прекрасно справились. Сапоги, трико, мундир, ордена – до сих пор у меня висит.

Собчак: То есть если заполняемость опять упадет, вы готовы рискнуть?

Кехман: Надеюсь, мне не придется этого делать. Я уже мыслю совсем на другом уровне. Я хочу осуществить в театре по-настоящему масштабное действо мирового уровня. У меня есть уникальный оперный сюжет, абсолютно феноменальный. Хочу сделать новую оперу.

Соколова: И что же это?

Кехман: Это закрытая информация. Вы же знаете, как у нас воруют идеи! Скажу только, что это библейский сюжет. Это должно стать итогом моего семилетнего пребывания на должности интенданта Михайловского театра. Именно Михайловский театр всегда славился громкими премьерами. У нас были премьеры «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича, «Войны и мира» Прокофьева. Этот успех я хотел бы повторить на мировом уровне.

Собчак: Прекрасный план. А лично себе вы какую роль отводите в будущем действе? Собираетесь ли вновь выйти на сцену?

Кехман: Нет, не собираюсь.

Собчак: Когда вас выносили в роли Принца Лимона, вы почувствовали этот фантастический драйв, магию сцены?

Кехман: Конечно! Ради таких моментов – моментов выхода на сцену – все творческие люди существуют.

Собчак: А что чувствовали лично вы?

Кехман: Я боялся, чтобы меня не уронили.

Соколова: Ваше имя было указано среди исполнителей?

Кехман: Да, кажется, я был в программке.

Собчак: Круто. Почему же вы не хотите еще раз попробовать? Считаете, что недостаточно талантливы?

Кехман: Смотря в чем. На сцене – вряд ли, а в организации процесса – да.

Собчак: А в пении?

Кехман: Нет.

Соколова: А зачем поете тогда и танцуете? Может, раз есть такой сильный импульс – его следует развить, учиться, всерьез взяться за оперные партии? У Елены Образцовой взять несколько уроков? Не следует зарывать талант.

Кехман: Нет. У меня прекрасные артисты, хор чудесный, кордебалет красоты необыкновенной.

Собчак: Может быть, вы боитесь пойти на это в вашем театре, а если бы вас пригласили в другой? Неужели неинтересно было бы попробовать?

Кехман: Я прекрасно себя чувствую в своем театре в качестве интенданта.

Соколова: Владимир, в отличие от моей коллеги, я не имела чести быть раньше с вами знакомой, кроме того, я не театрал. Услышав историю про Принца Лимона, я, честно говоря, решила, что речь идет о некоем одиозном человеке, нуворише, торговце бананами, который от полноты идиотизма выходит плясать на сцену в желтом трико. Сейчас я вижу, что ошиблась.

Кехман: Благодарю вас.

Соколова: Поэтому я хочу задать вам вопрос. Очевидно, что эскапада с Принцем Лимоном нанесла урон вашей репутации серьезного человека, бизнесмена, директора театра. Не жалеете ли вы о том, что сделали?

Кехман (после долгой паузы): Не жалею. Даже если кому-то это могло показаться ошибкой.

Соколова: Как так получилось, что вы ошиблись?

Кехман: В своей основной профессии я никогда не совершал тактических шагов, только стратегические. Например, сначала мы принимаем стратегическое решение заниматься фруктами, потом – конкретно бананами. Перед тем как заниматься бананами, мы строим инфраструктуру, только потом мы начинаем бизнес. Но в театре я совершил ошибку. Мне хотелось все сделать быстро. Председатель нашего попечительского совета Илья Клебанов меня предупреждал, что быстро здесь ничего не может быть. А я ему доказывал: нет, я сделаю быстро, зритель ко мне пойдет!

Собчак: Вы по-прежнему настаиваете, что вышли на сцену в трико ради раскупаемости билетов? Не верю – буквально вслед за Станиславским!

Соколова: А госпожа Матвиенко присутствовала на спектакле?

Кехман: Нет. Но, конечно, ей все это мои доброжелатели преподнесли в красках, как положено. Но Валентина Ивановна – очень мудрый человек. И поскольку она разделяет со мной все тяготы директорской работы, она поняла меня, но попросила быть поаккуратнее.

Собчак: Вежливо попросила?

Кехман: Валентина Ивановна – герой по одной простой причине: назначить бизнесмена руководить театром – это уже подвиг.

Соколова: Несомненно.

Собчак: Так, ситуация понемногу проясняется! Так вы не выходите на сцену в желтом трико, потому что вам просто запретили? Какая потеря для искусства!

Кехман: Она не запрещала! Я сам признал, что ошибся.

Собчак: Так я и вижу, как под покровом ночи директор театра Кехман, чей талант в зародыше удушен губернаторской цензурой, надевает желтый костюм Лимона и одиноко танцует на темной сцене...

Соколова: Хватит ерничать! Мне кажется, Владимиру на его месте и так приходится несладко. Руководить театром – это тебе не бананы продавать! Там же творческие люди – неприятные и завистливые А тут такая богатая почва – нувориш становится директором театра, везде сует свой нос. Владимир, вам вообще в вашем театре комфортно?

Кехман: Знаете, великий Темирканов научил меня одному правилу. Он рассказал мне самую главную заповедь, которую надо знать, если имеешь дело с творческими людьми: если ты будешь ждать от них благодарности, ты погибнешь. У меня был момент эйфории, когда я действительно ждал благодарности за все, что я сделал для этого театра. Но, увы, в этой среде тебя никогда не будут любить. Более того, они как будто чувствуют, когда ты открываешь им навстречу сердце – и стараются побольнее тебя ударить. Не надо ждать от них хорошего. Надо просто делать то, что должен. И все.

Соколова: С учетом вышесказанного, ваш выход в роли Принца Лимона приобретает неожиданный и даже трагический поворот.

Кехман: Я же сказал, это была ошибка!

Соколова: А по-моему, круче. Это был жест отчаяния, из которых, собственно, и состоит искусство. Так что не комплексуйте, Владимир, вы к нему приобщились. И не выкидывайте желтое трико – это пропуск в волшебный мир творческих людей.

Кремлевские звезды

Разговор с Сергеем Минаевым был практически полностью посвящен сексу – бизнесмен, ведущий и писатель рассказал о своих отношениях с властью.

Cоколова: Сергей, видит Бог, как не хотела я делать с вами интервью!

Собчак: Я – свидетель!

Соколова: Вы вызываете у меня когнитивный диссонанс: милый, симпатичный человек, а делаете все время какую-то... мягко выражаясь...

Минаев (грозно): Что?

Соколова: Ну фигню, по-моему, какую-то.

Собчак: Ты, как всегда, необъективна! Сергей – модный известный писатель, телеведущий...

Соколова: А я и не собиралась быть объективной. Более того, я считаю, что ты абсолютно права. Сергей Минаев – действительно настоящий писатель, поскольку его творчество абсолютно точно отражает окружающую действительность, то есть то унылое говно, в котором мы тут живем.

Собчак: Ты – невыносима!

Соколова: И вот о чем я хочу поговорить. Будучи известным, признанным писателем, вы, Сергей, безусловно, являетесь в некотором смысле продолжателем великой русской литературной традиции.

Минаев: Кто, я?!

Соколова: И как всякий талантливый литератор, живущий в России, вы не избежали коллизии «художник и власть».

Собчак: Говорят, из вас, Сергей, делают нового Соловьева?

Минаев: Вы из меня тоже будете делать картонную фигуру?

Соколова: С картонной фигурой Владимира Рудольфовича нам пришлось беседовать только потому, что он лично к нам не пришел. Ну кто мы такие для этого великого человека?

Собчак: Зато вы, Сергей, тут – собственной персоной. Пока. Возможно, пройдет несколько лет, вы станете успешным медиаменеджером, человеком власти, рупором Кремля – и все, не видать нам вас.

Минаев: Почему?

Соколова: Забронзовеете. Начнете с понтом вещать. Вставите кольцо в желудок...

Собчак: Короче, начнется трансформация. Щупальца вырастут, рога, копыта...

Соколова: Наша задача в определенном смысле carpe diem – уловить момент, пока вы еще здесь, с нами, пока вы, так сказать, человекообразный и не начала работать программа «чужой»...

Собчак: Мы хотим, чтобы вы на своем опыте, как физиолог Павлов, описали процессы, которые происходят в организме русского человека, попадающего во власть.

Минаев: Да какие процессы?! О чем вы?

Собчак: Короче, программу Соловьева закрыли. Вас назначили преемником. Как вы к этому относитесь?

Минаев: Все, что я делаю, я всегда воспринимал как игрушки.

Соколова: Особенно это будет приятно услышать господину Суркову, который, говорят, вам теперь звонит по четыре раза за обед.

Минаев: Делать ему больше нечего!

Соколова: Да, стихи что-то не пишутся...

Минаев: Я все свои увлечения воспринимал как игру – винный бизнес, писательство. Если бы я относился к этому серьезно, то после 700-тысячного тиража «Духless» я бы е..нулся раз и навсегда.

Соколова: Почему?

Минаев: От славы. «Духless» может быть хорошей книгой или плохой, но о ней говорят уже четыре года. От такой популярности легко получить сифилис мозга, который не лечится. Не щупальца выросли бы, а крылья железные...

Соколова: Действительно, крыльев не видно. Пока. Слушайте, Сергей, раз вы такой адекватный и здравомыслящий, может, расскажете мне, как в реальности происходят эти странные взаимоотношения писателя и власти? Вот считается, что вы ходите в Кремль и вам что-то там заказывают. Что именно – сюжет, объем, моралите? Как это происходит?

Минаев: А кто сказал, что я хожу в Кремль? Со мной там кто-нибудь был? Заказчиков видел?

Собчак: Я видела. Мне прекрасно известно, что вы ходите к Суркову. Еще несколько лет назад, когда я у него была, он очень лестно отзывался о вашей книге «Дyхless». Затем вы написали «Media Sapiens» – по заказу. Поэтому ваша вторая книга получилась гораздо слабее, чем первая – живая и искренняя. А сейчас вас в качестве замены отработавшего свое Соловьева назначили критиком власти, то есть якобы критиком. Ласковая такая критика – в стиле «ладошкой по пи..де».

Минаев: В ваших рассуждениях есть слабое звено. Я никогда не старался критиковать власть, мне это не нужно и не интересно.

Собчак: Хорошо, возможно, вы стараетесь быть объективным, но это такая объективность облегченного толка – ноу-хау господина Соловьева. Вы абсолютно копируете его манеру – интонацию, жесты, даже привычку грубо перебивать собеседника. Вам велели культивировать этот образ?

Минаев: Ничего мне не велели! Прошлым летом мне было сделано предложение делать это шоу. Я сказал: «О’кей, давайте попробуем». Сделали четыре пилота. Сейчас, когда я уже немного освоился, могу честно сказать, что сперва дико волновался. Возможно, я действительно копировал Соловьева, но так бывает всегда – прежде чем сделать что-то свое, копируешь хороших профессионалов.

Собчак: Но по-моему, работая «под Соловьева», вы гробите собственную харизму которая, безусловно, есть...

Минаев: Я так не считаю. Мне все эти псевдорасследования не интересны. Все понимают, что мы делаем шоу. Но у Соловьева есть гениальная фраза: «телевизор тебя делает временно узнаваемым». Я не воспринимаю свою деятельность как карьеру – вот был писатель, стал телеведущим...

Собчак: Но слава манит?

Минаев: Нет. Я очень хорошо понимаю, чем это заканчивается.

Собчак: Зато в процессе можно получать удовольствие! Мы все понимаем, чем заканчивается жизнь.

Минаев: Это разные вещи – жизнь и мелькание в телевизоре. Это очень серьезная работа. Люди, которые берутся судить, не осознают, что это очень тяжело. У меня нет никаких иллюзий, чем это закончится. Завтра все каналы отключили, сказали спасибо большое человеческое, и тебя нет.

Соколова: А вас не смущает, что вы участвуете в договорном шоу?

Минаев: А в чем договор? Бытует ошибочное мнение, что у нас есть тренинги, планерки, летучки. Я встречался с Сурковым, мы разговаривали...

Собчак: Вы сами, насколько я понимаю, не скрываете, что в подготовке и продюсировании вашей программы участвует г-н Чеснаков, который имеет прямое отношение к Кремлю, много лет работал в его структурах...

Минаев: Я этого не скрываю, потому что структура Чеснакова – «Центр исследования политической конъюнктуры» – продюсирует программу.

Собчак: Чеснаков напрямую общается с Сурковым. Получается идеальная иерархическая вертикаль. Он делает программу и таким образом участвует в процессе, как ваш куратор.

Минаев: Я всегда представлял кураторство как тотальный п..дец: ты совершенно задавлен, у тебя сценарий, инструкция, список вопросов. У нас все происходит не совсем так. Конечно, работа с ухом...

Собчак: Знаете, этот разговор мне напоминает интервью с отпущенным, который вышел из тюрьмы. Его спрашивают: «Что, сокамерники издевались над вами, говорят, е...али даже?» А он вежливо отвечает: «Да нет, что вы, был вазелин, меня не били, все интеллигентно, по обоюдному согласию, никакого жесткого насилия...»

Минаев: Я уже сказал, что всегда воспринимал этот проект только как игру. На встрече с руководством НТВ я довольно четко обозначил, что быть рупором мне неинтересно.

Соколова: И тем не менее из вас этот рупор делают. Я не случайно вначале загнула про «коллизию». У взаимоотношений власти и интеллигенции в России есть одна интересная особенность, – вступая в эти отношения, интеллигенция всегда проигрывает. Какие бы позиции она ни защищала – государственность, великая Россия, почвенничество, западничество, – закономерность одна: как только успешный человек интеллектуального труда, не чуждый понятий порядочности, начинает выражать интересы власти, позволяет себе что-то у нее взять, совершенно логично, как ему кажется, воспользоваться административным ресурсом – человек на этом кончается. Начинает суетиться, подписывать какие-то позорные письма, лебезить, трусить. Власть для интеллигенции – такой царь Мидас наоборот: любой, кто прикоснется, гарантированно превращается в говно.

Минаев: Я думал об этом. Мне кажется, что «финита ля комедия» наступает для человека, который сотрудничает с государственными органами, в тот момент, когда он решает, что будет делать на этом поприще карьеру...

Соколова: А что делаете вы?

Минаев: Я не делаю карьеру во власти – это слишком большая несвобода.

Собчак: Но близость к власти поможет карьеру сделать в любом бизнесе, не так ли, Сергей?

Минаев: Я уже сделал несколько карьер.

Соколова: Вы думаете, ваши нынешние кураторы вас легко отпустят?

Минаев: Что значит «отпустят»? Я что там, по-вашему, кровью расписывался?

Соколова: Кто вас знает...

Собчак: Отпустят легко, дадут пинка и найдут сто сорок восемь новых таких же. Незаменимых людей не бывает. Это правило, к сожалению, действует и будет действовать. Вопрос в другом. Я очень люблю вашу первую книгу «Духless». Она очень хороша, но еще раз подчеркивает то, о чем вы говорите. Первая книга – интересная, едкая, колкая, хорошо написано о лимоновцах, смешно описан Путин, летающий под Москвой. В этом есть жизнь, жесткая ирония. Книга понравилась Суркову.

Минаев: Про «Духless» тоже говорят, что это по заказу власти.

Собчак: Нет, «Духless» – не по заказу. А вот «Media Sapiens» уже по заказу. И это видно. Поэтому вторая книга на порядок хуже первой.

Минаев: Послушайте, но кому нужно заказывать книги, когда есть полностью контролируемые несколько каналов телевидения, радио, газеты, журналы...

Соколова: Вы сами упомянули тираж 700 тысяч – это порядок цифр, который идеологические ведомства интересует. Например, журналом GQ не очень интересуются, потому что тираж всего около ста.

Минаев: По-моему, вы скромничаете. Вас в Кремле читают.

Соколова: Я не скромничаю. Наоборот, я знаю, что нас там окрестили «идеологами гламурного фашизма». Это способствует популярности нашего скромного издания.

Минаев: Мне не нравятся эти ваши под...бки! Как будто у нас существует всего два типа человека, который сотрудничает с властью, и он априори урод, и такие вот кристальные интеллигенты, как вы. Откуда это деление вообще?

Соколова: Так считали, например, советские диссиденты.

Минаев: Мы говорим о диссидентах, которые ходили стучать на Лубянку?

Соколова: Мы говорим о диссидентах, которые сидели на Лубянке, в лагерях, были физически уничтожены или высланы из страны.

Минаев: Три человека сели после Пражской весны, а остальные, которых вы называете диссидентами, сейчас благополучно ведут курсы в Историко-архивном институте. Мне кажется, вообще неправильно применять те критерии к современной ситуации.

Соколова: Пока у власти находятся выходцы из советских спецслужб, диссидентские критерии лично мне представляются наиболее верными.

Минаев: Это бред! Я сказал на форуме «Стратегия 2020»: глупо делиться на либералов и патриотов! Глупо утверждать, что человек порядочный не сотрудничает с властью, а сотрудничает только непорядочный! Если человек говно, он говно по жизни. Мы знаем многих ярких защитников гражданских свобод, которые при этом конченые уроды.

Соколова: Я как раз считаю, что человек, изначально не будучи говном, имеет шанс им стать. И это дико интересный процесс – особенно для нас с вами, Сергей, как писателей. Вот смотрите, живет себе такой отличный парень, симпатичный, милый – за что ни возьмется, везде успех. И тут появляется такой кремлевский товарищ Сурков – тоже милый и симпатичный философ и декадент, в Zegna, да еще с баблом и при ресурсе... Рассказывайте дальше!

Минаев: Вопрос превращения человека в хорошего или плохого – это всегда синергия. Хорошие люди не становятся резко плохими, а плохие – хорошими. В любом человеке есть спесь, самолюбие, стремление потрогать власть за кончик брюк. Но есть предел лизоблюдства, самонеуважения, который ты можешь либо перейти, либо нет.

Соколова: Предела нет. Как только один раз лизнул – ты уже этот ценный опыт никуда не денешь.

Собчак: К месту процитирую Жванецкого: «Как только ты сделал над собой моральное усилие и приготовился кому-то лизать жопу, ты уже лижешь жопу тому, кто первый добрался до той жопы, которую ты собирался лизать». Так что раздумывать, Сергей, некогда!

Минаев: Я отношусь к власти как к водителю автобуса. Если вы сели в автобус и вам не нравится, куда вас везут, выходите с маршрута! Только не надо дое...ваться до водителя, стучать ему в спину.

Соколова: Но ведь никто не обязывает вас целовать водителя в очко, верно?

Минаев: Послушайте, я же сказал, никого я никуда целовать не собираюсь! Я просто торгую вином, пишу книжки, делаю программы на ТВ. Потому что мне скучно.

Соколова: Какое совпадение! Мне тоже. Вот однажды от скуки я взяла джип и проехала по стране от Москвы до Владивостока. Один из главных выводов – госканалы телевидения надо запретить. Как героин.

Минаев: И кто тут после этого говорит о демократии? Запретить телевидение – это самый настоящий тоталитаризм!

Соколова: И еще я предложила бы в абсолютно тоталитарном порядке жестко навязать народонаселению канализацию и запретить гадить в очковый сортир.

Минаев: А какая связь между телевидением и сортиром? Сортиры – это экономика.

Соколова: Прямая! Во-первых, и там, и здесь – говно. Во-вторых, разруха в сортирах – следствие разрухи в головах. И наконец, именно наличие Коммуникаций – показатель уровня развития общества. У нас на 30% территории – это уровень XVII века. А кое-где – XII.

Минаев: И что, по-вашему, власть должна строить сортиры?

Соколова: По-моему, это ее прямая обязанность. Это, конечно, куда менее приятно, чем заказывать книжки прогрессивным авторам. Но именно для этого мы эту власть содержим и выбираем.

Собчак: Кто выбирает? Ты хочешь сказать, народ выбирает власть? Да этот народ давно уже все выбрал. В 90-х ему предложили: «Люди, чего вы хотите, свободы или колбасы?» «Колбасы», – дружно сказало народонаселение.

Соколова: И это нормально – масса людей почти всегда в любом случае выберет колбасу. Чтобы избежать печальных последствий «колбасного выбора», массу надо аккуратно цивилизовать. Для этого нужны теплые сортиры. Чтобы их строить, нужно попробовать перестать воровать 100% бюджета. Все просто.

Собчак: А мне кажется, ситуация, которая у нас в стране сложилась, является очень органичной. Я не вижу никаких противоречий.

Соколова: Чем же она органична?

Минаев: Знаете, как я это называю? Парадокс «Аншлага». Что первично: «Аншлаг» или аудитория, которая его выбирает? Конечно, аудитория. Если бы она это не выбирала, «Аншлаг» бы не показывали. Как только рейтинги «Аншлага» пошли вниз, его сразу закрыли. Что касается свободы слова, то она всегда была, есть и будет для тех 3% населения, которым она нужна. Те люди, которые хотят, это имеют. А тот, кто хочет смотреть сериал «Золушка из Саратова», всегда будет его смотреть.

Собчак: Согласна! Я считаю, что если вокруг находятся одни «Макдоналдсы» и калорийные «Крошкикартошки» – это проблема не владельцев этих заведений, а человека, который это ест. Он мог бы заниматься спортом и не есть картоху. Пирожковые не виноваты в том, что продают пирожки. Это мудаки виноваты в том, что жрут непонятно что.

Минаев: Правильно, Ксюша! Я считаю, что так же и с властью. Мы достойны тех чиновников, тех гаишников и того телевидения, которого мы заслуживаем.

Соколова: Кто это – мы?

Минаев: Мы – народ.

Соколова: Вы – это 3% интеллектуалов или 97% гопников?! Меня, кстати, всегда поражало, как умные, успешные русские люди сами! – за язык не тянет – говорят: да, мы имеем то, что заслуживаем! Мы признаем, что наши сограждане рабы и мы сами рабы. Наша власть нам лжет и нас трахает во все места, а мы знай себе нахваливаем!

Минаев: Ксения, я считал вас прогрессивной, образованной девушкой. Но сейчас вы несете ахинею. Я такое слышал на кухне у бабушки в 1984 году. Знаете, в чем ваша проблема? Вы представитель определенной социальной группы – ругаете правительство, цензуру, все ждете, когда за вами придут, а за вами все не приходят и не приходят. Если бы на месте Суркова был товарищ Суслов, вы давно писали бы заметки в тюремную стенгазету про успехи бригады женщинсучкорубов.

Соколова: Я огорчу вас, Сергей. У меня отлично развит инстинкт самосохранения. Я бы давно уехала из страны.

Минаев: Это страна бы решила – дать вам уехать или нет.

Соколова: Мне случалось пересекать границы пешком, в туфлях-лодочках. Но речь не обо мне. По-моему, вы сейчас абсолютно гениально проявились. Вы ведь мечтаете о Суслове, правда? И чтобы таких, как я, – на лесозаготовки или на худой конец за сто первый, а таких, как вы, – в «Совпис» и загранку? И тогда все однозначно – никто не скажет, что вы плохой писатель. Как говорил товарищ Сталин, «нет у меня других писателей». Всех схарчили.

Минаев: Ксения, я знаю две страны, где вам было бы комфортно, – одна существует на страницах книги Томаса Мора, вторая – у Кампанеллы. Хотя у Кампанеллы вам, наверное, будет не совсем уютно.

Соколова: Что ж, вы правы.

Минаев: Но вы же не любите людей, признайтесь! По-моему, ваша система взглядов – это жутчайший снобизм и тоталитаризм. Телевидение надо запретить, Суркова прогнать, Марь Иванну заставить читать журнал GQ. А вы вообще представляете, что будет, если Марь Иванна прочтет, например, это интервью?

Собчак: Марь Иванна офигеет!

Минаев (Соколовой): Я вообще вас в этой кожаной курточке представляю героиней «оптимистической трагедии». Мне кажется, вы с большим удовольствием расстреливали бы перед строем, из маузера...

Соколова: Браво, писатель Минаев! Наконец-то мы поговорим о сексе!

Минаев: Да вы...

Соколова (мечтательно): Запретные плоды... плетка-семихвостка... садо-мазо... так кто кого там у вас в Кремле?

Минаев: У нас любовь только к родине!

Собчак: У него роман с властью, он в пассиве. А потом Сергей придет с девушкой в клуб...

Минаев: Не хожу я ни в какие клубы!

Собчак: Так есть ощущение возбуждения от подавления?

Минаев: А то! У меня в шкафу висит кожаное белье, но это просто дань памяти о войне. (Соколовой): Вижу вас спичрайтером движения «Молодая гвардия» на подмостках, в беретке... Вот она, российская журналистика! Начать с творческого наследия Бунина и закончить, кто кого трахает!

Соколова: Древние греки, Сергей, называли это «космос». Все явления взаимосвязаны, а следовательно, равновелики.

Минаев: Твою мать!

Собчак: Не обижайтесь. Просто моя ученая подружка еще не попала в волшебный мир Кремля и телевидения. Она нам завидует. Как только попадет, за уши не оттащишь.

Минаев: Мы можем устроить.

Соколова: А что, познакомьте, пожалуй, с Сурковым.

Минаев: Why not? Когда пойдете в Кремль, не забудьте чулки с подвязками!

Соколова: Это ваш обычный дресс-код, Сергей?

Собчак: Да ладно, вон Дмитрий Быков зимой в шортах ходит – и ничего.

Соколова: Дорогая, ты очень кстати упомянула Дмитрия Быкова. Он же Минаева как-то особенно остро ненавидит. Готовясь к нашему разговору, я обнаружила его дивную фразу про замену Соловьева на Минаева: «В порочных системах, склонных к энтропии, плохое заменяется отвратительным». Отвратительное, Сергей, это вы.

Минаев: Это вторая цитата, претендующая на первенство в моем личном рейтинге.

Собчак: А первая?

Минаев: Я был на передаче Ерофеева на канале «Культура». Сидели там прыщавые литераторши, одна встала и говорит: «Я бы не стала подходить к литературе с таким гендерным крючком».

Соколова: Все дурнушки-интеллектуалки против вас, Сергей! Прямо заговор.

Минаев: А у нас вообще ненавидят богатых, успешных, молодых, энергичных, успешным быть в принципе западло! (Соколовой): Поэтому вы, Ксения, сейчас сидите в куртке стоимостью 18 годовых зарплат Марь Иванны и не можете говорить об этом, потому что интеллигенция должна быть бедная.

Соколова: Ерунда! Легко могу говорить.

Минаев (возмущенно): Да вы еще и двуличны! Здесь вы – интеллигенция, а здесь – нет, дайте мне мои 50 копеек!

Соколова: 99 франков.

Минаев: Вы продажная, низкопробная журналистка, профурсетка – кажется, так вас назвал мой кумир Виктор Батурин! До выборов вас не допустят ни здесь, ни в одной другой стране, потому что вы объявите восточную деспотию!

Соколова: Гарсон, валерьянки!

Собчак: Она ужасно надменная, правда?

Минаев: Нет, пусть она скажет, если она так любит народ, почему пришла в заграничной куртке, а не порватая-помятая, неухоженная, с плохим макияжем?

Соколова: Потому что в отличие от вас я не декларирую, что я – раб и живу в стране рабов.

Минаев: Вы – хуже! Вы сдали своих и не даете нашим! Вас никогда не примут в кремлевский пул.

Соколова: Спасибо за комплимент.

Собчак: А я согласна с Сергеем.

Соколова: Тоже сдаешь своих?

Собчак: Ты первая начала. Я называю это «эффект сумки „биркин“». Любая богемная девушка, отрицающая буржуазные ценности, как только получает первые деньги, тут же забывает, что она обсирала, и покупает сумку «биркин» – их пошлейший символ.

Соколова: Получим нарекания от рекламодателей. Прости, Herme`s! Лично я предпочитаю сумки других марок.

Собчак: Врешь! Если бы у тебя была «биркин», ты бы ее носила!

Соколова: Ну носила бы иногда – почему нет! Тому, кто мне ее подарил, было бы приятно.

Минаев: Телефон Vertu вам тоже подарили? Или вы тиснули джинсу в журнал и на эти деньги Vertu купили?

Соколова (скромно): Нет, вы правы, мне подарили. Но эта модель уже устарела. Я хочу новую. TAG Heuer design. И ее подарите мне вы.

Минаев: С какой это стати?!

Соколова: Чтобы господин Сурков не увидел этого интервью даже в страшном сне.

Божий дар и яичница

На пристрастные вопросы будуарных журналисток, чем кормить мужчину, чтобы его сперма была вкусной, шеф-повар Анатолий Комм[4] велел пробовать, пробовать, пробовать.

Соколова: Ты не устала заманивать джентльменов в будуар? По-моему, пора освежить декорации и переместиться на второй стратегически важный для девушки плацдарм – кухню. Она не менее сексуальна.

Собчак: Кому как. Я на кухне не бываю. Дома только сплю.

Соколова: То есть единственная альтернатива будуару – спальня? Я тебя на профессиональную кухню зову. Как у тебя – не знаю, а у меня накопились вопросы к рестораторам города Москвы.

Собчак: В таком случае едем к Комму в «Варвары». Он в отличие от коллег, любящих неуместные в ресторане театральные эффекты, фижмы и парики, честно предупреждает, что устраивает гастрономические спектакли.

Собчак: Здравствуйте, Анатолий, вам этот кафтан с инициалами очень к лицу.

Комм: Добро пожаловать. Это, Ксения, поварская куртка, спецовка любого шефа. А кафтаны по другому адресу.

Собчак: Простите, вырвалось. Кстати, про то, что к лицу, я искренне.

Комм: Приятно.

Собчак: Мы, пока ехали, договорились, что нападать на вас будем только по поводу формы. К содержанию претензий нет.

Соколова: Как говорили в гаражных автосервисах 90-х: по кузову вопросов нет, есть вопросы по жизни.

Собчак: Вы ведь стараетесь использовать исключительно отечественные продукты, а форму подачи селедки под шубой у японцев подрезали – роллов навертели.

Комм: Гастрономический смысл любого блюда в пропорциях. Взять традиционную «шубу» в идеальных пропорциях нереально.

Собчак: А может быть, и не надо, чтобы все идеально? Русский человек не любит порядок. Ему распахнутая «шуба» – только в путь. И салатик оливье на второй день ложечкой, той, что побольше, хапается за любо-дорого.

Соколова: Анатолий, вы понимаете, что изъяли душу практически из русской кухни?

Собчак: Душегуб.

Комм: Я не думаю, что русская душа – это лицо в салате. Коммунистическая свинская идеология. И терминология оттуда – «еда на газете». Эта газета все и объясняет.

Собчак: Есть еще ресторатор такого плана, как вы, – замечательный Деллос. Вы занимаетесь совершенно разными кухнями и по-разному себя позиционируете, но мне кажется, у вас есть общее качество. Витиеватый дизайн «Турандот» и ужас ваших официантов при слове «кока-кола» – странности одного порядка. Смахивает на представление ряженых: (манерно) «Сударыня, что изволите откушать?»

Комм: Я должен вам сообщить, что у меня официанты таких текстов не произносят.

Собчак: Есть гениальная история с Деллосом и его сударушками. Полночь, ресторан «Турандот». А я его ненавижу на физическом уровне, у меня от антуража ощущение балагана, а от персонала – шутов, с их «испить, искушать, сударыня». Мы сидим хмурые, усталые, в другой ресторан не могли пойти, потому что там у нас была фотосессия. Официант уносит какую-то мебель. Вокруг все эти чинные скоморохи с манжетами... Вдруг падает какой-то стол и раздается площадной раскатистый мат на весь ресторан. Показательно также, что такие места любят чудаковатые придурковатые люди.

Соколова: Они приобщаются.

Комм: Потомки солдат и матросов, которые во дворцы ходили гадить.

Соколова: Я думаю, что если бы кто-то открыл заведение, где можно реально насрать в вазу, оно бы пользовалось популярностью...

Комм: Между мной и Деллосом, Новиковым, Гусевым огромная разница. Я очень уважительно отношусь ко всему, что они делают. Эти люди – рестораторы.

Соколова: А вы нет?

Комм: Я шеф-повар. Между мной и ними такая же разница, как между продюсером и исполнителем. Они продюсеры. Приходя в ресторан «Варвары», вы приходите ко мне. Если вы покупаете билетик на того или иного исполнителя, то вы не приходите на концерт с требованием, чтобы он сыграл вам «Мурку», потому что вам мотив этот нравится. Во всем мире существуют гастрономические рестораны, куда люди приходят на поваров. Вообразите, что мы с вами решили собрать балетную труппу во главе со всеми нашими примами и привезти ее в Папуа – Новую Гвинею. Вышел вождь, племя рассаживается у костра, мы начинаем про балет, а они нам про пристрастия: вот этих двух мы хотим съесть сейчас, а тех трех после танца, попозже.

Соколова: Возникает резонный вопрос: к чему этот сизифов труд – балетные гастроли в Папуа – Новой Гвинее? Кого вы надеетесь преобразить и насколько?

Комм: Гастрономией, как и литераторством, лучше не заниматься, если есть силы этого не делать. На Западе шеф-повар имеет такой же статус, как актер, режиссер, художник, а здесь он в сознании сограждан никогда не поднимется выше обслуги. Честно могу сказать, я сейчас мог бы сидеть в цивильной одежде, но я специально этого не делаю. Мне часто здесь предлагают за 10 тысяч долларов сделать десерт, потому что я работать заканчиваю в 23.00, а в 23.05 кто-то из наших олигархов вдруг вспомнил, щелкнул пальцем...

Собчак: Это достойно уважения.

Комм: Дело не в этом.

Соколова: То есть прямо вот так, 10 тысяч долларов?

Комм: Бывает и больше.

Собчак: Для многих поход сюда – своего рода понты.

Комм: Это очень плохо. Я рад, что сейчас, через год с лишним после открытия, публика приходит ко мне на спектакли. Шеф перед или после спектакля подходит к каждому столу, потому что ты должен дать право людям либо тебе поаплодировать, либо плюнуть в лицо.

Соколова: Плюют?

Комм: Бывает. Но чаще всего просто не понимают, зачем ты притащился.

Собчак: Ну, это уже из серии анекдотов – как выпить воду из полоскательницы для рук. Шефы во всем мире подходят к гостям, спрашивают, все ли понравилось. Я о другом хотела спросить. К чему столько помпы и ограничений?

Комм: Пойдем с самого начала. Почему спрашивают кредитную карту при заказе? Это не вопрос свободного места за столом. Чтобы вас принять вечером, нужно 8 часов предварительной работы. Если потом в вашу прекрасную головку взбредет, что вы сегодня без пяти восемь все же не можете ко мне прийти, потому что у вас резко поменялись планы, я 8 часов своего труда и те продукты, которые испортил, должен выкинуть. Я не хочу их вам дарить. Я имею на это право, Вы тоже бесплатно работать не станете.

Собчак: Почему про «кока-колу» не заикайся? Почему, опоздал – ешь то, что принесли всем остальным, а пропущенное – до свиданья!

Соколова: Мне кажется, я понимаю суть претензии. Ксения имеет в виду, что не очень правильно превращать прием пищи в театральное действо. Ваша позиция, впрочем, тоже ясна: на эту гипердикость, которая разлита в здешнем воздухе, вы отвечаете таким гиперэстетизмом.

Собчак: Я бы не сказала, что это дикость. Это дикость для людей, которые приезжают сюда – из Перми, из Твери... В том же El Bulli (испанский ресторан молекулярной кухни, на который ориентировался Комм, создавая «Варвары». – Прим. ред.), куда надо записываться за год, мы захотели попробовать разные блюда, нам с милой улыбкой их принесли, хотя у них это не принято.

Комм: Насчет El Bulli – это вы погорячились или что-то путаете.

Собчак: Я была с нашим общим другом Михаилом Фридманом и его девушкой, у нас была компания большая...

Комм: Ничего бы вам там не принесли, или вы путаете ресторан. Я очень хорошо его знаю, мы с Ферраном Адреа (шеф El Bulli. – Прим. ред.) большие друзья. Поймите, вам отказывают не из вредности или понтов. Если вы опоздали, вы начинаете с того момента, на котором застали спектакль. Не потому что Комм такое говно, а потому, что я технологически не имею возможности вернуться назад.

Собчак: Это такая глобальная разводка, чтобы пускать пыль в глаза тверским лохам.

Комм: Вы рассуждаете как человек, который, опоздав в театр, топая ногами, требует еще раз сыграть ему первое действие. У меня 16 поваров на 32 посадочных места. В El Bulli 52 места и 70 поваров. Это как симфонический оркестр. Каждый из них делает кусочек своей работы каждый стол под контролем. Мы исполнили первую часть произведения и кусок второй, тут является обожаемая мной Ксения Собчак, и я должен начать играть сначала!

Соколова: Вы учите официантов разговаривать?

Комм: Конечно. Они должны понимать, что здесь делают, и иметь иммунитет к тому, что русским людям кажется, если официант начал что-то объяснять, то единственно с целью развода тверских лохов.

Соколова: Вам «Варвары» деньги приносят?

Комм: Нет.

Соколова: Чистый арт-проект? Работаете в других ресторанах, а здесь отводите душу.

Комм: Совершенно верно. Просто и вкусно накормить вас я могу в «Грине» на Петровке, в «Куполе» или здесь, в баре в «Коммпартии». В «Варварах» нет цели накормить человека.

Соколова: А какая цель есть?

Комм: Вы носите кутюр, чтобы согреться? Современные часы с усложнениями чуть ли не машину водить умеют, а хозяйки их даже не заводят. Время – в мобильном. Вы на скачках в Аскоте были? Дамские шляпки видели? Они стоят десятки тысяч, их надевают один раз. С какой целью? У меня есть цель показать вам вкус, рассказать историю. А вы, раз уж пришли, должны постараться ее услышать. Ваш живот меня не интересует. Вы же не ходите в Большой театр, как на дискотеку. Хоть там и танцуют. Как только вы поймете, что вы идете сюда не кушать, а слушать историю, рассказанную при помощи вкусов, все перестает казаться пафосным.

Соколова: У меня вопрос. Я тоже рассказываю истории, затейливые такие. У меня иногда есть ощущение, что я как человек, который расписывал египетские пирамиды изнутри, только для мертвых. Никто никогда не увидит и не поймет. У вас нет такого ощущения?

Комм: Слава богу, нет. Но я прочел вашу книгу и могу сказать – чтоб я так жил.

Собчак: Вы вкусно кормите, но еще большее удовольствие, чем от еды, я в свой первый визит к вам получила от наблюдений за соседним столиком, где поместились этакие сибирские нефтяники. Их парализовало происходящее. На лоховатых людей это действует абсолютно, как говорят англичане, mesmerizing. Они не знали, как встать, дисциплинированно спрашивали: можно в туалет сходить?

Комм: Я не знаю, кого вы в тот раз видели, но человек, который достаточно часто ездит по гастрономическим ресторанам, выходя из-за стола, подзывает официанта и говорит, сколько времени его не будет. Я должен это знать, чтоб рассчитать время дальнейших подач.

Собчак: Я это условно называю образным словом гонобобель. Свободному человеку не важно, гурман он или не гурман, вот эта лишняя гонобобель не нужна.

Комм: В Швейцарии под Лозанной есть прекрасный ресторан «Дени Мортан». В первой двадцатке мирового рейтинга. У него 22 подачи в спектакле. Сижу у него как-то и наблюдаю за столом, где ничего не едят, у них все забирают назад, приносят и уносят. Дени говорит: я должен пойти посмотреть. Возвращается вот с такими глазами. За столом оказался шеф-повар французского ресторана с двумя мишленовскими звездами. Он говорит: «Он меня спросил, а еда-то будет? Я ему посоветовал в Лион вернуться и там у себя пожрать».

Собчак: Скажите, а почему среди шеф-поваров такого уровня нет женщин?

Комм: Для меня еда – вкус. Вкус – вещь очень сексуальная. Абстрагируемся от пожрать. Если люди действительно понимают эту культуру, ощущают ее, они получают удовольствие близкое какому-то возбуждению. Среди шефов практически нет «голубых». Обычно все шеф-повара – ярко выраженные самцы. Легко добиться вкусового эффекта при мощных составляющих, но как добиться того же самого на полутонах? Для этого нужно что-то сверх рецептуры. Мужчины передают эту свою гиперсексуальность.

Собчак: Стало быть, женщин с такими качествами нет?

Комм: Ко мне приходила девушка устраиваться на работу, я ей объяснял, что у меня в штате нет женщин, потому что я их очень люблю, а эта работа им физически не по силам. Это как шпалы укладывать.

Собчак: Неприличный вопрос от Ксении из Москвы. Как ни крути, а колонка про секс: (потупившись) интересует оральный. Я при всем скромном жизненном опыте вкусовые разности все же чувствую. Уверена, что это связано с едой. Что нужно съесть мужчине, чтобы...

Комм: Это штука индивидуальная. Это мужчине нужно договориться со своей партнершей и только путем экспериментов, часто повторяющихся сравнений и дегустаций... Вопрос серьезный, между прочим. Допустим, если у одного мужчины от какого-то продукта сперма будет вкусной и сладкой, то другой, съев то же самое, может добиться совершенно иного результата. Действуйте как у Жванецкого – «как истинный ученый – все на себе».

Собчак: То есть каких-то народных историй...

Комм: Народные истории – это «Малахов+». Все зависит от группы крови, возраста, активности-спортивности... Желудок, печень, микрофлора с годами меняются.

Собчак: Удивительно, шеф-повар сумел поддержать самый сексуальный разговор за всю историю будуарной колонки.

Соколова: Подожди, продолжим. А женщинам что надо съесть?

Комм: Вы никогда не замечали, что моча ваша меняет запах?

Соколова (подумав): Малахов нам рассказывал.

Комм: Чтобы не заниматься эквилибристикой, следите за запахом мочи. Замечаете, что вы съели, и когда этот запах будет для вас... Конечно, это не «Шанель № 5»...

Собчак: Странную сцену застал молодой человек: Ксения стояла над унитазом и внюхивалась...

Соколова: С утра напилась «Шанель» в надежде на лучшее...

Собчак: Я думаю, если с утра выпить «Шанель», уже будет все равно.

Соколова: Какое поле для экспериментов. А вот и устриц принесли. Говорят, что это афродизиак, потому что вкус похож на женщину.

Комм: Ну, устрицы тоже разные, вкус у них разный...

Соколова: А какие устрицы правильные?

Комм: Бывают честно сделанные и нечестно. Есть определенные ареалы, где устрицы великолепны, – Канкаль, Бискайский залив, Северное море, наш Дальний Восток. Чем холоднее вода, тем жирнее устрицы и, соответственно, вкуснее.

Собчак: С одним вашим близким другом мы обсуждали «Варвары» – какая вкусная еда... И он говорит: так это же понятно, когда в шальные 90-е все нюхали, глотали таблетки. А эта ваша пеночка, протертости – такая классическая еда наркоманов. Верно?

Комм: Не спорю. Внимание: понты. Любой гурман вам скажет, что устрицы с лимоном – это неправильно. Как только вы выжимаете лимонный сок, вы убиваете в себе на ближайшие 5–10 минут все рецепторы. Но есть психологическая зона комфорта. Как оставить чутьчуть привкус лимона, не убив вкус устрицы? Желированный лимон в «шампуне» настолько нежен, что не обжигает ни язык, ни небо.

Соколова: А шампунь из чего?

Комм: Я должен вам объяснить, как это есть. Держите вот так и – в рот.

Собчак (облизываясь): Ловко это как у вас.

Соколова: Очень вкусно.

Комм: Ко мне как-то зашла гостья, французская аристократка, мы еще с женевского Green знакомы. Зашла с мужем, они поели. Прибегает мэтр и говорит: все, они тебя зовут, не знаю, что там будет. Я подхожу к столу. Она на меня смотрит и говорит: «Вы знаете, молодой человек, я только что изменила мужу...» Я думаю, может, я чего не понял, не стал уточнять, застыл. А она продолжает: ваша еда вызывает оргазм.

Соколова: Мне кажется, кулинария – это такая потрясающе трагичная вещь. Ты делаешь, делаешь это блюдо, и в одну минуту, смятое ложкой, оно в чьем-то желудке.

Собчак: Мы недавно рассуждали о детях, почему они едят всякую дрянь.

Комм: Вкусу нужно учиться. Хлеб с маслом, яичница, жареная картошка вкусны на уровне «Мурки». Устрица с первого раза никому не нравится, как и трюфель.

Собчак: Это вопрос разводки.

Соколова: Уста младенца глаголят истину.

Собчак: А фрукты – клубника, сливки – это все действительно из области любовь-морковь?

Комм: Это все из области секс-шопа.

Собчак: Конфеты и ананас – вернемся к «Мурке» – и две бутылочки для нас.

Комм: Да, алкоголь тоже работает. Почему в России буксует история с вином? Сколько здесь о нем писали. Если бы столько писали о гастрономической культуре, в Москве уже было бы двадцать «Варваров» и тридцать «Жерабомов». Но национальный вид досуга – сыт, пьян, лицо в салате.

Собчак: Когда мы здесь впервые ужинали, обсуждали, почему ресторан называется «Варвары». Мой Димка (Савицкий. – Прим. ред.) говорит: ну как же, все понятно. Комм вечером приходит домой, жена ему: «Ну чего, Толь, как на работе?» И Анатолий после ужина с тверскими лохами, которые просят «кока-колу» к устрицам, отвечает сквозь слезы: «Ты не понимаешь, они все варвары, варвары, варвары».

Невидимый эфир

Лучший тележурналист страны, отлученный от телевизора, Леонид Парфенов сравнивает Путина и Медведева с Дольче и Габбаной

Собчак: Леонид, мы решили не обсуждать с вами то, что обсуждают с вами все, а именно – политику, а в соответствии с названием рубрики поговорить о сексуальности.

Парфенов: А кто вас обязывает говорить со мной о сексуальности?

Соколова: Просто нашему тандему серьезных тем в этом уважаемом издании не доверяют.

Собчак: Мы хотели к вам обратиться как к гуру и попросить дать нам мастер-класс будуарной журналистики.

Парфенов: Я в этом жанре не работал.

Собчак: Тем не менее скажите, должен ли быть сексуальным телеведущий?

Парфенов: Не знаю. Это химия, ее трудно разложить на составляющие. Кто-то публике нравится, кто-то – нет. Нет единого закона. Так же как нет никакой единой России, кроме той, что неспроста пишется в кавычках. Такая у меня пословица.

Собчак: Хорошо, сузим ракурс. Вот мы с Ксенией уже третий год берем эти интервью и, не побоюсь этого слова, пользуемся разными приемчиками и, я бы даже сказала, чарами. Сексуальный фактор играет большую роль.

Парфенов: А я вас покритикую. Читал ваше интервью с Мацуевым. Вы там такие вежливые-вежливые, а потом обсуждаете, что он первый классический музыкант, не похожий на задрота. Он тему подхватывает. Но вы не смеете метафору продолжить. Спросили бы его: Денис, а каково по капле выдавливать из себя задрота? Но вы опять стали вежливыми. Сами себя испугались. Прием не отработали до конца.

Собчак: Критика принимается. Особенно от вас как автора ряда приемов, которыми теперь пользуется все отечественное телевидение.

Парфенов: Я никогда не задумывался о приемах. Когда мне говорят, что кто-то использует мои приемы, я совершенно не представляю, что, собственно говоря, используется. Мне мама всегда рассказывает, что опять какой-то дурак пошел трясти башкой, как я тряс, когда в детском саду стишки читал. Это я знал от мамы, но сам не думал: дай-ка я потрясу башкой, и это произведет впечатление, потому что будет в одном ритме с речью.

Собчак: Мне кажется, вы лукавите. Я лично читала одно из ваших интервью, где вы говорите, что точно понимаете, какой должна быть длина предложения, сколько предложений в вопросе, как монтировать, как подойти. И что это все – чистая технология. Мне это очень понравилось.

Парфенов: Это технически. Сюжеты делаются тысячами, а производят впечатление процент или два. Бывают случаи, когда люди спустя годы говорят: вот это было здорово. Мне кажется, нельзя просчитать, как это совпадет потом с настроениями людей. Они же, перед тем как сесть на тахту или с чего они там смотрят телевизор, что-то делали? Они с неким бэкграундом пришли.

Соколова: Но ТВ именно на этот бэкграунд и рассчитывает.

Парфенов: Как вы можете рассчитывать, если это воздействие на подсознание? Оно непредсказуемо! Понимаете, какая штука. Правил здесь нет и быть не может. Возьмем лучшие кадры мирового кино: вот идет Мазина в финале «Кабирии», и почему-то это трогает. А «Восемь с половиной» так не трогает, потому что слишком напридумывали...

Соколова: Очевидно, это какое-то попадание во всеобщие ожидания. И попытка приподнять людей над собой с помощью обнажения очень глубоких и чувствительных вещей, выраженных очень простыми средствами. Как-то так.

Собчак: Но вернемся к телевидению. Очевидно, что вы, Леонид, создали очень притягательный образ ведущего, которому подражают, пародируют. Мы пытаемся разложить на составляющие ваш стиль, химию вашего обаяния.

Соколова: Что такого в вас находила та тенька 55+, которая, как известно, и есть главная телеаудитория большой страны?

Парфенов: Я уверен: причина того, что мне подражают, в одном – не предложено вообще никакого стиля. Наше телевидение вопиюще бесстильно, оно абсолютно праздное в этом смысле, оно делается никак. То есть как-то делается, но без всякой задачи, стилистической в том числе. В результате предложенная хрен знает когда мода так и остается единственной, потому что больше нечего слизывать.

Соколова: То есть вы предложили моду?

Парфенов: Нет, я какой был, такой и был. Я много раз пытался объяснить, что я не актер. Максимум, чему я научился, это меньше сутулиться, потому что оператор, который меня снимает восемнадцать лет, шипит: «Ща штативом промеж лопаток как дам!» А произношу комментарии я так же, как читал стишки на елке в детском саду, – энергично говорю и в такт трясу башкой.

Соколова: Просто акт самоуничижения какой-то! Зрительское восприятие несколько отличается от вашего собственного.

Парфенов: У меня нет собственного восприятия. Каждый раз, когда меня называют Леонид Парфенов, я вздрагиваю. Я для себя Леня, а фамилию не вспоминаю.

Соколова: А я вас когда вижу на экране, считываю совсем другое: вот сидит стильный, холодный, отстраненный и практически асексуальный человек.

Парфенов: Очень интересно. То, что я холодный, слышу впервые. Видите, на вашу аудиторию моложе 55+ я произвожу совсем не то впечатление, потому что то, что вы описали, на рейтинг и успех не работает.

Соколова: Почему это? По-моему, абсолютно на него и работает. Недосягаемость – это сексуально.

Собчак: Холодность – сексуально.

Соколова: А почему вы такой холодный?

Парфенов: Как айсберг в океане! Да не холодный я! Сутулый разве что.

Соколова: Так я и думала, что с вами непросто будет за секс поговорить.

Парфенов: Никакого секси-образа я специально не конструировал. В кадр вошел довольно поздно. До этого я работал за кадром, а до того вообще в газетной журналистике.

Соколова: Писали заметки в газетки, брали интервью?

Парфенов: И заметки, и интервью, и репортажи «как живешь, первичная», и отклики на смерть Брежнева, и про рабочую смену комсомольско-молодежных бригад.

Соколова: Что-то совсем несексуальное.

Парфенов: Я поступил в Ленинградский университет в 1977-м и помню газету «Смена», где главным редактором был Геннадий Селезнев, а куратором обкома комсомола – Валентина Матвиенко.

Собчак: Прекрасные люди!

Парфенов: Фантастические! Периодически случалось закручивание гаек. Это означало, что рок-группы надо было называть ансамблями. Приливы оттепели и заморозков.

Соколова: Приливы – это у женской аудитории 55+.

Парфенов: Тогда что-то разрешалось и было запрещено. Как сейчас. Все же знают, чего можно, а чего нельзя.

Соколова: А как они это знают? Из воздуха ловят?

Парфенов: Нынешняя журналистика не является журналистикой – во всяком случае, на федеральных каналах и в новостях, а является неким ритуальным показом того, что должно считать новостями. Два человека зрелых лет, повелители страны, под одну цифровую камеру занимаются самодеятельным жэковским театром. И этот протокол – их принужденные реплики – выдается за репортаж.

Соколова: Получается как-то несексуально.

Собчак: Ну почему же? Путина находят сексуальным миллионы женщин. У него в этом смысле высокий рейтинг.

Парфенов: Мы же не знаем, как бы было, если бы была конкуренция? У вас в комнате одно окно, и какой у него рейтинг?

Собчак: Подождите, но у нас же есть Дмитрий Анатольевич Медведев!

Соколова: Тоже просто ходячий секс!

Собчак: Владимир Владимирович, по-моему, обладает совершенно отличной от вашей, Леонид, но примерно настолько же холодной сексуальной энергетикой. Мне ужасно стыдно делать это признание, но три-четыре раза Владимир Путин являлся мне в эротических снах.

Соколова: Знаешь, Собчак, GQ – это, безусловно, площадка для выражения лояльности кровавому режиму, но не до такой же степени! Я от тебя такого не ожидала.

Собчак: Я сама от себя не ожидала! Все думала, к чему он мне приснился?

Парфенов: Наверное, к деньгам.

Соколова: К деньгам снится говно.

Собчак: Этой блистательной фразой можно было бы закончить наше интервью.

Соколова: Мне кажется, нашему гостю есть что сказать на эту тему.

Парфенов: Я могу только про коллективные грезы вспомнить, как комментировал – в «невидимом эфире» у Киселева на RTVI – дивные кадры, когда Путин с Медведевым выходят из Спасской башни, и их так долго-долго тянут камеры. Чем далее они тянут, тем становится все более ясно, на что это похоже. Это же Дольче и Габбана! Вот показали коллекцию. 143 миллиона моделей вынесли коллекцию политического сезона 2007/2008, и теперь вышли на аплодисменты сами авторы. И чем дольше они идут, тем понятнее, кто постарше и полысее – это Доменико Дольче, а кто помоложе и поволосатее – Стефано Габбана.

Соколова: Вот после такого женская аудитория 55+ и не может успокоиться по ночам, мучимая эротическими приливами и снами.

Парфенов: Уверяю вас, Путин снится не только женщинам. Я полагаю, мужчинам – к деньгам – он снится даже чаще.

Соколова: Это уже навязчивая коллективная гомоэротика получается. Без дядьки Фрейда не разобраться. Но смотрите, что получается. Путина – человека, мягко говоря, физически малопривлекательного – власть сделала абсолютно сексуальным. Телевизор, видимо, обладает сходным магическим эффектом. Скажите, Леонид, как по-вашему, красивому ведущему больше доверяют, чем некрасивому? Или в телевизоре некрасивых не бывает?

Парфенов: А я откуда знаю?

Соколова: Вы там долго работали. Я не лично про вас говорю, вообще есть такой момент?

Парфенов: Спасибо за комплимент! «Доверяют ли красивым ведущим – я, конечно, не про вас!»

Соколова: Я этого не говорила. Вы кажетесь мне холодным – и только.

Парфенов: По-моему, главное – это попасть в ожидания. Вот в ваши я, видимо, не попал.

Собчак: Слушайте, вот есть очень умный, дико начитанный, очень интеллигентный человек – Дмитрий Быков. Но когда он в шортах (!) что-то вещает про кино у Гордона, ему веришь гораздо меньше.

Парфенов: Это называется «совсем не старается». Есть огромное количество людей, деятелей культуры, которые полагают, что «ящик» – это не ремесло. «Я книжки умные пишу, поэтому приду подарочком, еще все спасибо скажут, в ножки поклонятся».

Собчак: А что скажете про Гордона? У него была маразматическая ночная передача. Я, правда, ни слова не понимала, но оторваться не могла.

Соколова: Такой же эффект дает вдумчивое курение травы. Но Гордон определенно дешевле.

Парфенов: Я не стану включать телевизор, чтобы слушать умные и непонятные мне разговоры. Чтобы заинтересовать зрителя, этого мало, по-моему. Надо менять картинку.

Собчак: А Соловьев? Мне кажется, при всех претензиях к нему он профессионал.

Соколова: А по-моему, мужчина вполне бездарен. Просто усидчивая посредственность.

Собчак: Ты, Соколова, не умеешь быть объективной! Объективно Соловьев – профессионал, просто он подонок. Я считаю, что человек может быть подонком и при этом быть хорошим профессионалом. Одно другому не противоречит.

Соколова: Я считаю, что качество, именуемое «подонок», сильно ограничивает профессионализм в человеке.

Собчак: Не согласна.

Парфенов: Я программы Соловьева не смотрю. Мне мешает его тон, я не могу это воспринимать. На 13 этажах в «Останкино» нет людей, не любящих себя, но Соловьев в смысле любви к себе в кадре побил рекорд самого Диброва. У Димы было какое-то нагловатое ростовское шармирование. А у Соловьева все чудовищно серьезно. Совсем без самоиронии.

Соколова: А вы сейчас можете в каком-либо качестве на ТВ вернуться?

Парфенов: Нет. В текущем эфире действует негласный запрет на профессию. Так что я делаю только историко-культурные фильмы. Вот сейчас, к двухсотлетию Гоголя, на Первом канале вышло две моих серии.

Собчак: Но вы хотели бы?

Парфенов: Меня избавили от проблемы выбора. То, чем сегодня занимается отечественное ТВ, я делать не могу. Пиар власти – это не журналистика. Повторы одного и того же про маньяков – это не журналистика. Кроме того, вся стилистика безобразна и скучна.

Собчак: А вы не чувствуете своей собственной ответственности – как журналиста – за создавшуюся ситуацию? Во время перестройки ТВ смотрели все – оно было абсолютно живое.

Парфенов: Да, но довольно скоро постперестроечная журналистика стала обслуживать элиту так же, как это было при советской власти. Демократы первой волны и журналисты идеально воспроизвели матрицу. Помните на питерском ТВ Бэллу Куркову, которую называли подставкой под микрофоном Анатолия Собчака?

Собчак: Да, но я также помню Невзорова, который в те же годы позволял себе каждый день делать передачу, где обливал грязью мэра города, в котором жил. При этом ему разрешали работать, никто его не трогал, он делал то, что хотел, и его боялись.

Парфенов: Эта музыка недолго играла. В конце 90-х подобное уже стало невозможным. Невзоров издает журнал про лошадей.

Собчак: Весь срок моего отца Невзоров работал. Когда отец приезжал на благотворительные приемы, чтобы для голодающего города деньги выбить, Невзоров снимал его с бутербродом. И эту заставку я помню маленьким ребенком. С этого начиналась его программа каждый день. Так что свободная журналистика тогда была.

Соколова: Кажется, вы задели Ксению за живое. А как вы считаете, почему демократы так легко вернулись к советской модели?

Парфенов: Потому что решили, что для собственного блага можно использовать известные приемы. В 1996-м решили, что можно надувать рейтинг с 2 до 52%, потому что можно втюхать этим овощам все что угодно. Куда они денутся? А потом втюхивание стало тотальным, и мы получили то телевидение, которое имеем теперь. Это огромная проблема – чтобы власть перестала считать своих граждан овощами.

Соколова: Мне кажется, на решение этой задачи в России потребуется смена нескольких поколений. Если она вообще может быть решена.

Собчак: Во всяком случае, сейчас мы этого решения точно не придумаем! Позвольте, Леонид, если мы уже заговорили о журналистской ответственности, рассказать о том, что вы несете ответственность лично за меня.

Парфенов: Да? Какую именно?

Собчак: В начале 2000-х годов, который во многом предопределил мою дальнейшую судьбу. Я в золотом платье, на кого-то ору, что меня не так одели и причесали. Все это вызвало дико негативный резонанс. Зато именно тогда меня осенило, что негативный пиар – это единственный способ бесплатного пиара. Люди это съели! Я не то что родила образ, который многим, в том числе и вам, показался чудовищным, но который дал мне возможность сделать карьеру и сейчас заниматься тем, чем я хочу, и развиваться туда, куда хочу. И все благодаря вам!

Парфенов: Я помню этот репортаж и даже его название – «пупсики земли». Это тогда был только появившийся гламурный тренд, который потом стал господствующим. Вот эти бутылки «Кристалл» за полторы тысячи евро, вы в золотом платье. Вот это отношение. Вы взяли на себя труд быть такой преднамеренной фурией, которая швыряет в маникюршу косметичку.

Собчак: Потом этот прием работал долгие годы.

Парфенов: Так какие претензии?

Собчак: Никаких! Совсем наоборот. Вы меня в определенном смысле сделали, вывели на орбиту. Благодаря этому я четвертый сезон веду телевизионные программы.

Парфенов: Ну что ж, я рад за вас. Добро пожаловать в профессию!

Ускользающая красота

Василий Степанов, звезда фильма «Обитаемый остров», рассказал о проблемах красивых людей и узнал, с какими комплексами растут некрасивые дети

Пролог

Собчак: Соколова, как ты думашь, что такое красота?

Соколова: Я не знаю. Всю жизнь ломаю над этим голову. Это какая-то печать Бога. Что она значит, я пока не понимаю.

Собчак: Но нас с тобой Бог явно не опечатал.

Соколова: Хоть и с отвращением, но вынуждена с тобой согласиться.

Собчак: Знаешь, как мне было обидно в детстве. Красивой девочке стоило только зайти в комнату, как все уже умилялись и улыбались. Мне же, чтобы понравиться окружающим, приходилось предпринимать неимоверное количество усилий.

Соколова: Вот-вот. А я эти попытки вообще в детстве оставила. Думала, научусь что-нибудь хорошо делать, вот меня и полюбят.

Собчак: И что, полюбили?

Соколова: Ага. Некоторые даже называют неприятной красавицей.

Собчак: А мне вообще пришлось стать кумиром миллионов. И все равно той девочке мало. Я, знаешь, это все к чему? У нас есть шанс позвать сюда красавца и обо всем узнать из первых рук. Василий Степанов – звезда «Обитаемого острова».

Соколова: Да, мне о нем говорили. В смысле фильм говно, но мальчик – прелесть.

Собчак: Это все твои так называемые друзья-псевдоинтеллектуалы. Ну что, зовем Василия?

Соколова: Давай. Попробуем разговорить эту красоту.

Те же и Василий Степанов.

Собчак: Василий, перед интервью нам говорили, что вы – человек стеснительный, неуверенный в себе. Но я вижу, что это не так. Вы держите прямой взгляд. Это редкое мужское качество.

Степанов: Мне сказать что-то надо?..

Соколова: Совершенно необязательно. Мы можем просто говорить друг с другом.

Собчак: Нет, так неинтересно. Вам все же придется с нами разговаривать! Вы для нас бесценный источник информации. Мы, как две не сильно красивые девушки, решили узнать наконец всю правду о том, как чувствует себя в жизни космически красивый человек.

Соколова: То есть вы.

Степанов: Космически красивым меня все-таки сделали.

Собчак: Родители?

Степанов: Нет, я имею в виду грим, образ в фильме.

Собчак: Не врите. У нас есть глаза, и этими глазами мы видим, что вы очень красивы.

Степанов: Кто, я?!

Соколова: Слушайте, вы как советская женщина, которой делают комплимент, а она говорит: фигня, я просто голову помыла.

Собчак: Вы стесняетесь, что ли?

Степанов: Чего?

Собчак: Своей красоты.

Степанов: Как вам сказать? Я не считаю себя красивым мужиком, если вы об этом.

Собчак: Вся страна считает, Федор Бондарчук считает, а вы не считаете...

Степанов: Это нормально. Должно быть у меня хотя бы одно достоинство. Я, например, интеллектуальными способностями не отличаюсь.

Собчак: Меня подкупает, что вы так честно о себе рассуждаете. Мне Федя Бондарчук рассказывал, как он вас нашел: увидел в социальной рекламе, где вы играли молодого солдата. Ваша красота в одночасье сделала вас из обыкновенного молодого человека суперзвездой. Мне вот что интересно – как вы относитесь к тому факту, что вас выбрали не за талант, не за ум или какие-то другие высокие человеческие качества, а исключительно за внешность. Вам не обидно?

Степанов: Да ничего не обидно! Вначале я комплексовал, а сейчас думаю – по хрену. Что хотят, то пусть и говорят, что хотят, то пусть и воротят. Пишут – не пишут. Я даже за этим не слежу, потому что не собираюсь разменивать себя на оценки чьи-то...

Собчак: Вася, спокойно, мы на вас не нападаем. Вы нам очень нравитесь, правда.

Степанов: Нет, я просто объясняю. Я не знаю, что дальше будет. Я учусь пока.

Соколова: А мне кажется, наши вопросы про внешность вас очень раздражают. Почему?

Степанов: Да нет! Я еще раз говорю – хорошо, что у меня хотя бы это есть. Потому что у меня нет интеллектуальных способностей...

Соколова: Да кто вам это сказал, черт подери? Просто так человеку принижать себя не свойственно. Мы в этой колонке обычно отталкиваемся с прямо противоположным эффектом.

Степанов: Никто меня не убеждал! Я и сам все знаю. Например, если бы я поступал в какой-то другой институт, не театральный – технический, физический, я бы не поступил, потому что у меня нет способностей. Я могу мордой что-то изобразить, и слава богу.

Собчак: Такое самоуничижение – все же большая редкость. Особенно для мужчины. Мне кажется, кто-то вам все же эти комплексы внушил.

Степанов: Я сам знаю! Я в школе плохо учился, у меня были проблемы. Чего себя тешить? Я могу физическую работу делать. В театре могу...

Собчак: Мне кажется, вы просто боитесь, что вам хотят навязать роль тупого красавчика. И честно говоря, так и происходит.

Степанов: Да! Все эти интервью, которые у меня берут, это же идиотизм! Вопросы однотипные, одни и те же, провокации тупые. Я сначала сдерживался, но внутри все это копится и, если честно, раздражает дико.

Соколова: А какие вопросы вам обычно задают?

Степанов: «Как вы попали в кино? Чем до этого занимались? Есть у вас девушка?» Я старалcя по-максимуму честно отвечать, но постепенно понял, что это очень много энергии забирает. А обратного потока нет.

Собчак: Мы поэтому и решили, что не будем спрашивать про фильм «Обитаемый остров», и хотим поговорить именно о вас. Вы действительно идеальный пример мужчины, которому внешность обеспечила невероятный карьерный взлет. Я бы на вашем месте с ума сходила от счастья...

Степанов: Да не схожу я с ума!

Соколова: А когда вы поняли, что красивы? Вам в детстве говорили «Ой, какой хорошенький мальчик!»?

Степанов: Говорили, конечно, но я старался особо не пользоваться этим, пытался другие качества в себе развить. Мне, если честно, вообще неприятно, когда моя внешность обсуждается.

Собчак: Неприятно, когда говорят, что ты красивый мужчина?

Степанов: Что такого, что я красивый? На меня теперь смотреть, что ли, надо? Я икона какая-то? Мне просто неприятно, что меня не позиционируют как человека. Вот! Нет, я все прекрасно понимаю. Но мне тяжело.

Соколова: У меня создается ощущение, что вы просто очень искренний человек. И эмоциональный. И может быть, все это чересчур.

Собчак: И это очень круто! Людей настоящих очень мало. Мы уже несколько лет берем интервью у самых разных людей, известных и выдающихся. И обычно человек демонстрирует нам образ очень профессионально. Заранее подготовлены ответы на все вопросы. И человека очень тяжело спровоцировать на что-то искреннее и настоящее. Что-то такое достать из него. А в вас очень много искренних ноток. Вы их, по-моему, сами в себе боитесь.

Степанов: Нет, я не боюсь. Просто я от них страдаю. Люди разные попадаются. Хотят выудить что-то, узнать, какой я.

Соколова: А какой вы?

Степанов: Простой, люблю с людьми общаться. Но внутри я закрытый. Самокопанием увлекаюсь.

Собчак: То есть вы – не душа компании?

Степанов: Нет. Но я могу это сыграть, если надо.

Собчак: Вот слушаю я Василия и думаю, как все-таки несправедлив мир! Человек никогда недоволен тем, что имеет. Вот Василий красив как Бог и сетует на свою внешность, за которой не видно человека. А я бы в детстве и юности что угодно отдала за эту внешность! Для того чтобы меня разглядели как человека за страшненьким ребенком со стрижкой под горшок, мне приходилось столько энергии тратить – рассказывать мальчикам анекдоты, фокусы показывать, доказывать, что со мной веселее, чем с этими – с бантами и идеальными лицами.

Соколова: С тобой и правда веселее.

Собчак: Господи, как я страдала! Приходила домой и думала: «Боже, ну почему я не Вероника?» До сих пор помню, как ее зовут, с длинными белыми волосиками, огромными глазами и маленьким носом. У меня все было наоборот!

Степанов: Зато теперь вас это, наверное, больше не беспокоит.

Собчак: Еще как беспокоит. Комплекс, что я не идеально красивая женщина, остался на всю жизнь. Что бы я ни говорила, когда я вижу своих красивых подружек, внутри возникает такое неприятное ощущение...

Степанов: А мне кажется, вы абсолютно индивидуальны, самодостаточны. Мне кажется, вы настолько интересны, что красота не важна.

Соколова: Вот! Вот она разница. Так, как вы сейчас сказали, может говорить только идеально красивый человек, не обремененный этими комплексами. Вам небось в детстве не говорили: «Девочка страшненькая, но какая талантливая»! Помимо прочих преимуществ, которые дает красота, она делает жизнь проще.

Степанов: Ну что вы обе заладили – красота да красота! Что такое вообще, эта красота?

Соколова: Красота формирует априори положительное отношение к ее обладателю. Есть всякие исследования высоконаучные, что красивых преступников чаще оправдывают, красивых детей реже наказывают в школе. Красивых соискателей охотнее берут на работу. На сегодняшний день это медицинские факты. И когда ты осознаешь себя некрасивым, а у тебя в твоей отнюдь не идеальной женской головке имеется еще такой мощный аппарат для рефлексии, ты чувствуешь, что тебя обидел Бог и ничего хорошего с тобой никогда не будет.

Степанов: Это неправильно! Неправильно, мне кажется. Вот нас, например, в институте учат, что важна не красота, не какие-то природные данные, что нет красивых и некрасивых людей.

Соколова: Ага, нам тоже это в школе говорили. Эмпирическим путем на себе проверено, что это полный бред!

Степанов: Подождите! Есть определенные стереотипы, которые сложились, и вы находитесь в их плену. Мужчина якобы должен быть высоким с правильными чертами лица...

Соколова: Это не стереотипы, это биология. По параметрам роста и симметрии самка выбирает себе наиболее качественного самца.

Собчак: Так, Соколова, я бы попросила не умничать... Мне, например, мужчины среднего роста нравятся.

Соколова: Сорри, мэм!

Степанов: Ну вот, Екатерина Вторая – она же уродина, грубо говоря...

Соколова: Кто сравнит нас с Екатериной Второй, получит в глаз!

Собчак: Вы нас успокаиваете. Еще нужно было сказать: «Она тоже уродина»!

Степанов: Нет, я просто говорю, что индивидуальность – это важно.

Соколова: По-моему, к психоаналитику надо всем троим!

Степанов: А по-моему, вы надо мной просто издеваетесь.

Собчак: Вот уж точно, сытый голодного не разумеет! Поймите, Василий, вы для нас человек, который побывал в космосе, где нам никогда не побывать. Вот мы и пытаемся узнать, как себя чувствует человек, которому красота открыла все двери.

Степанов: Я не чувствую этого. Я не чувствую, что мне внешность может открыть какие-то двери.

Соколова: А как вы ухитряетесь этого не чувствовать? У вас же божий дар.

Собчак: Вы можете вспомнить какие-то случаи из жизни, когда вы это ощутили?

Степанов: Однажды я барменом работал. И девушки начали глазеть, косить так в мою сторону. Я понял, что, наверное, симпатичный.

Собчак: А сколько лет вам было?

Степанов: Восемнадцать, по-моему. Но меня это и тогда не грело. Я старался бороться со стереотипом. Я хотел другие качества в себе развивать.

Соколова: А вам не приходило в голову, что, эффективно пользуясь своей внешностью, можно сильно облегчить себе жизнь?

Степанов: А я не хочу облегчать! Я не хочу, чтобы мне было легко.

Соколова: Почему?

Степанов: Я не против комфортной жизни, благосостояния. У меня так сложилось, что с детства ее очень усложнял мой отец.

Соколова: Ваш папа военный?

Степанов: Нет. Он милиционер.

Соколова: Это многое объясняет. А что сказал ваш папа, когда посмотрел фильм?

Степанов: Что мой герой такой же раздолбай, как и я. Его тоже отовсюду выгнали.

Соколова: Папа завидует. У вас, кстати, нет ощущения, что все, что вы делаете, вы делаете «для папы»?

Степанов: Нет. У меня свои взгляды на жизнь.

Соколова: Расскажите о них.

Степанов: Я на внешности просто не заморачиваюсь, не зацикливаюсь на ней. Да, меня взяли в кино, да, планы красивые получились. Это кому-то нравится. У меня появились новые профессиональные возможности. Здорово! Я всегда этого хотел, чтобы была полноценная профессия. А эта профессия мне помогает себя раскрыть. Я понимаю, что на мне как-то очень много оков наслоилось, и поэтому мне приходится очень сильно над собой работать, чтобы себя раскрывать.

Собчак: Знаете, у меня такое ощущение от вас... Как будто я вижу перед собой маленького зверька, которого кто-то загнал в угол, и он весь топорщится, боится... Загнанный зверек, которого хочется погладить, накормить. Но он не дается, он привык, что когда ему сначала протягивают кусочек еды, то потом бьют больно.

Степанов: Не знаю, я вообще не люблю интервью эти.

Соколова: Хорошо, не переходим на личности, говорим абстрактно. Как вы думаете, почему вообще в природе существует разделение на красивое и некрасивое? В чем смысл?

Степанов: Нет красивых и некрасивых людей. Все красивые!

Соколова: Не все. Красивое мне приятно, некрасивое отталкивает. Хотя урод может обладать потрясающими человеческими качествами. Зачем все так несправедливо устроено?

Степанов: Не знаю. Например, красивые девушки мне не очень нравятся.

Собчак: Не очень?

Степанов: Не знаю, как объяснить. Сама по себе внешность мало значит. Какая-то энергетика должна быть, посыл, импульс. Я красивых девушек как-то не воспринимаю. Я на них люблю поглазеть как мужчина. Но понимаю, я уже могу как-то в голове просчитать, какая с этой девушкой будет постельная история.

Соколова: Вот старый циник писатель Лимонов рассказывал нам, что страшненькие девушки в постели больше стараются.

Собчак: Вы согласны с писателем Лимоновым по этому вопросу?

Степанов: Какая-то тема странная...

Собчак: Почему странная? Очень, мне кажется, актуальная тема. Вы сказали, что красота женщины для вас не главное. И вы в этом смысле не одиноки. У красивых мужчин часто бывают отнюдь не самые красивые жены и подруги. И наоборот. Брэд Питт и Анджелина Джоли – наверное, единственное исключение в этом смысле, поэтому у них сейчас мегауспех. Обычно рядом с красавцем девушка невзрачная, но со стальным характером...

Степанов: Вот, вот, вот...

Соколова: То есть вам нравятся со стальным характером?

Степанов: Да!

Собчак: Ну они же вас мучить будут, Василий. Вы же человек мягкий и добрый.

Степанов: Я скорее неконфликтный.

Собчак: А драться приходилось в жизни?

Степанов: Драться? Не особо часто. Я занимался спортом и всю энергетику плохую, которая накапливалась, туда отдавал. Так из меня зверь какой-то выходил. Он и на сцене из меня выходит.

Соколова: А что это за зверь в вас такой?

Степанов: Не знаю. Во мне очень много какой-то тяжелой энергии. И ее надо выдавать – в драке, на сцене. Потому что в жизни я стараюсь сдерживаться, на провокации не поддаваться.

Собчак: Это мы уже поняли! Честно говоря, мы вначале хотели предложить секс втроем, но поняли, что об этом, кажется, не может быть и речи.

Семейный совет

Президент «Крокус Групп» Арас Агаларов о ценностях – истинных и мнимых, – о том, почему он не будет перевоспитывать Россию

Собчак: Арас Искандерович, мы хотели бы обсудить с вами семейные ценности. В мире кризис – считается, что спасение одно: возвращаться от денег к человеческим отношениям. В этой связи интересно спросить вас – отца практически идеального восточного семейства, – спасут ли эти отношения мир?

Агаларов: Я убежден, что все начинается с семьи. Когда у человека правильное отношение к семье, то у него и к родине, и ко всему правильное отношение.

Соколова: А правильное – это как?

Агаларов: Сложно сказать. Бывают семьи, в которых старые бабушка или дедушка брошены. В доме престарелых или больнице. Если покопаться в истоках, это воспитание. Бывают, конечно, исключения. Я знаю случаи, когда люди хорошо относились к своим детям и внукам, а их все равно забыли. Такое тоже бывает. Но обычно – наоборот. Будучи молодым, человек вел эгоистичный образ жизни. Свои интересы ставил выше интересов своих детей, занимался собой. Он постарел, и ему платят тем же. А в семьях, где родители посвящают много времени детям, видят совсем другое отношение.

Соколова: В Древней Спарте стариков сбрасывали со скалы – как отработанный материал. Мне кажется, что в России сейчас к пожилым людям такое же отношение – собственные дети оставляют их нищенствовать, болеть и умирать абсолютно хладнокровно. И это почти ницшеанское хладнокровие. Я имею в виду, что в нашей стране, по-моему, абсолютно прерваны любые семейные традиции, и сдача родной мамы в дурдом за квартирку в Новокосино – нормальное явление. Как вы – человек, выросший и живущий совершенно в иной традиции отношения к близким, семье, роду, – здесь существуете? И возможно ли эти утраченные русскими семейные связи как-то восстановить?

Агаларов: Перевоспитывать Россию или мир – задача неподъемная.

Собчак: Дело не в перевоспитании. Для вас не секрет, что многие люди в Москве, обсуждая, например, вашу семью, говорят: ну это Восток. Говорят пренебрежительно, подчеркивая, что это абсолютно чуждая культура, отсталая и нецивилизованная. Сами понятия – «кумовство», «родственные связи» имеют в нашем языке негативный характер. Как вы существуете в среде, враждебной вашим ценностям?

Агаларов: Я когда-то листал психологические книжки вроде «Семья и брак», «Психология брака» и удивлялся их содержанию. Рациональный эгоизм: надо себя ставить выше всего, и в доказательство тысяча терминов.

Соколова: Индивидуализм – главное достижение цивилизации. Протестантский слоган – каждый за себя и за всех Господь. Но ведь работает!

Агаларов: Все, кто изучает психологию, – это одинокие люди. У большинства не то что нет семьи, у них, как правило, нет друзей.

Соколова: Это стереотип.

Собчак: Как бы то ни было, на индивидуализме построен цивилизованный мир.

Агаларов: Мое объяснение этому – потому что так жить удобно.

Соколова: Удобно в каком смысле?

Агаларов: В прямом. Эгоисту жить удобнее.

Соколова: Удобно отвечать только за себя?

Агаларов: Конечно.

Соколова: Зачем вы делаете так, как неудобно?

Агаларов: Просто я знаю, что каждый день я должен звонить маме.

Соколова: Что вы ей говорите?

Агаларов: «Как дела? Как настроение? Как давление?» Маме 94 года. Я каждый год насильно вытаскиваю ее из Баку в Москву, потому что это для нее стресс. И стресс мобилизует ее. Она говорит: нет, ты что, как я доеду? Как дойду до самолета? Я говорю: донесем, проведем. В 88 лет я ей сделал у Акчурина (Ренат Акчурин – известный кардиохирург, академик Российской академии медицинских наук. – Прим. ред.) операцию. Мне все говорили: ты сумасшедший, ты убьешь свою мать. И вот мы сидим в палате. Акчурин видит, как я мучаюсь.

Я должен принять решение: делать операцию или нет. Я по телефону советовался с лучшими кардиологами мира. Они говорят: женщине 88 лет, оставь ее в покое, не мучай. Сколько суждено, столько проживет. Восьмичасовая операция, наркоз. Такие ужасы рассказывали. Я говорю: что будем делать? Акчурин сказал фантастическую фразу. Надо быть гениальным человеком, чтобы такое сказать. «Я снимаю с тебя сыновий долг принятия решения. Решение принимаю я. Я делаю операцию не твоей маме, а своей. Операция завтра». Когда мы потом зашли к маме в реанимацию, Акчурин ее спросил: «Вы можете присесть?» А она, увидев меня, говорит: «Что значит присесть? Я сейчас встану». Когда она встала, Акчурин остолбенел. Как можно в 88 лет встать на ноги после тяжелейшей операции. Мама потом сказала, что очень боялась умереть, потому что я бы расстроился. Мой сын видел наши отношения с детства. Это передается из поколения в поколение. Поэтому мы – семья.

Собчак: Все, что вы говорите, очень красиво и почти невероятно. Как вы сохраняете эти хрупкие вещи в столь враждебной среде?

Агаларов: Эти отношения не надо демонстрировать публике. Это наши внутренние дела. Вы спросили, я рассказал.

Собчак: Но у вас это распространяется и на бизнес. Вы действительно живете неудобно. Как у Высоцкого: «какой ни есть, но он родня». У вас, я смотрю, в ресторанах и менеджеры, и администраторы – троюродный брат, двоюродная сестра, чья-то родственница, внучка-дочка...

Агаларов: Есть такое. Это на грани допустимого. Если мы понимаем, что бизнес позволяет накопить какой-то жирок, этот жирок отдается своим.

Собчак: А браки? Наше общество из каких-то абсурдных соображений осуждает брак по расчету. Хотя, по-моему, в таком браке гораздо больше смысла, чем в какой-то безответственной love story...

Агаларов: Вы моего сына Эмина имеете в виду?

Собчак: Конечно. Он очень разумно женат на дочери президента Азербайджана. По-моему, это прекрасный выбор родителей.

Агаларов: Значит, рассказываю. Нигде в прессе этого не было. Лет пять назад Эмин с двумя своими друзьями на Новый год поехал кататься на лыжах в СанктМориц. Вдруг звонок. «Пап, хочешь хохму, здесь семья президента Азербайджана в полном составе». Проходит ровно два дня. Он мне звонит: «Какая-то непонятная история. Мы три дня подряд обедаем за соседними столами. Я сейчас дам 100 евро официанту, чтобы нас пересадили». Я говорю: не пересаживайтесь, это неудобно, раз вы сели. Лучше подойди и от меня президенту Алиеву передай привет. Он подошел и сказал, что папа передает привет.

Собчак: Вы дружили с Алиевым?

Агаларов: Мы были знакомы. Тогда Эмин впервые обратил внимание на Лейлу. А потом у нас с ним состоялся такой разговор. Эмин сказал, что влюбился, но боится начать ухаживать за Лейлой, потому что вдруг это будет воспринято неправильно. Восточная семья всетаки. Я сказал, что, по-моему, они вполне цивилизованные люди. Можно начать ухаживать.

Соколова: Вы сейчас делаете сенсационное заявление. Женитьба вашего сына на дочери президента Азербайджана воспринимается нашим светским обществом как идеальный восточный договорной брак.

Собчак: Красивый, богатый, талантливый мальчик, принцесса...

Агаларов: Вы же видели их отношения. Эти отношения искусственно создать невозможно. Они безумно любят друг друга.

Собчак: Я с Эмином дружу давно. Он меня всегда приглашал на свои концерты. И я человек очень наблюдательный. Я помню, первый концерт у него был в «Радиус-холле». И я наблюдала тогда за ним и Лейлой. Одним глазом, журналистским, я смотрела на сцену, а другим – на Лейлу. Я была поражена ее взглядом, тем, как она вообще на него смотрит. Я видела, что она абсолютно влюблена. Она не отрывала взгляда от сцены. Все разговаривали, выпивали, а она сидела, не могла шелохнуться, настолько она вся была там. Всегда в отношениях кто-то любит больше, кто-то меньше. Мне казалось, она любит больше.

Агаларов: Нет, там взаимно. Просто у Эмина мой характер. Мы никогда не умели ухаживать. Даже когда нам безумно кто-то нравился. Я не мог подойти, что-то сказать. Эмин как папа. Есть какой-то комплекс.

Соколова: Вот это интересно! Вы же восточный мужчина – это напор, быстрота, натиск! А вы – «не мог подойти...».

Агаларов: Я не мог себе представить, что я могу подойти и что-то сказать. Я ждал, что подойдут ко мне.

Соколова: К вам должна подойти женщина?

Агаларов: Может, не подойти, но подать какой-то знак... Она сама придумает, женщина всегда придумает.

Собчак: Вы нас шокировали. Мне кажется, это русские мужчины привыкли чего-то ждать, а кавказский человек всегда начинает сам тебя обхаживать: цветы, подарки, замечательные сюрпризы.

Агаларов: Это потом. Первый сигнал, явно выраженный, должен идти от женщины...

Соколова: Но что это все-таки? Взгляд?..

Агаларов: Они знают.

Соколова: Это у вас иллюзия, что они знают. Вот мы точно так же сидим и ждем, пока нам подадут сигнал.

Агаларов: Здесь, видимо, дело в гордости, достоинстве мужчины. Может быть, это неправильно, но я себе не представляю, что я к кому-то подойду и получу отказ.

Соколова: Вас это всерьез травмирует?

Агаларов: Да. Поэтому я думаю, ну и черт с ним, мало ли что, лучше не подойду. А если откажут, потом всю жизнь будут мучения, какой идиот, что подошел, и тебе отказали. В разных ситуациях по-разному бывает, это не означает, что мне надо подмигнуть или пальцем поманить, но нужен от женщины какой-то знак... Мужчина это всегда чувствует.

Собчак: Эмин тоже такой... сдержанный?

Агаларов: Да, он, как и я, не любит публично демонстрировать свои чувства. Когда у них с Лейлой начался роман, он даже стеснялся, что она так бурно выражает свою любовь. У нас в семье это устроено более консервативно. У них в семье наоборот – «лапуля, мамочка, ты моя любовь» – более откровенно. Я думаю, это правильно – воспитывать детей в любви. У Эмина в этом плане был определенный недостаток. Все-таки школа, Швейцария, фактически полуконцлагерь, потом Америка – практически полное одиночество в отрыве от семьи, тут есть с нашей стороны пробелы. Он теплотой не был окружен. А Лейла – любимое дитя в полном смысле этого слова. Когда мы ее увозили, мне ее мама так доверительно говорит: «Арас, вы понимаете, что она в принципе никогда никуда не выходила вообще? Она ни с кем, кроме нас, никогда не общалась. Абсолютно домашняя девочка».

Соколова: Вы описали нам семейную идиллию. А скажите, есть в такой жизни какие-то моменты, которые лично вас тяготят? Все же принадлежать себе означает не принадлежать себе...

Агаларов: Я мог бы оградиться от всех, ни с кем не встречаться...

Собчак: Так, кстати, многие и делают – достигая очень высокого уровня жизненных показателей, обрубают все связи.

Агаларов: Я мог бы не отвечать на звонки и не слушать просьбы. Мне даже знакомые говорят: «Арас, как это ты отвечаешь на звонки? У тебя что, нет помощников?» Я никогда не обставлял себя этими условностями не потому, что хотел казаться простым, а потому, что я на эту тему не думал. Я любому человеку могу сказать «нет». Знаете, как бывает, родственник какой-нибудь приходит и говорит: «Мне нужно 40 тысяч долларов, потому что я квартиру покупаю...» Я говорю: «Подожди, ты знаешь вот этого, у него того, что у тебя есть, еще нету. Прежде чем тебе дать 40, я должен его вопрос решить так, чтобы у него было, как у тебя. А потом, если у меня появится возможность, я тебе дам 40».

Соколова: То есть вы как Господь Бог – только все же стараетесь по справедливости.

Агаларов: Надо научиться говорить «нет» и объяснять. И еще я никогда не жду за свои дела благодарности. Я просто забываю, что было. Это легче забыть, не помнить. Если все помнить, можно лопнуть. Потому что иногда в ответ на добро получаешь такие вещи!

Соколова: Говоря с вами, мы все время оперируем словом «восточный» – восточные ценности, восточная семья... Скажите, «восточная тема» – это реальность или миф?

Агаларов: Это реальность. Это есть во всех мусульманских семьях. У нас в семье в мечеть никто не ходил и Богу никто не молился, кроме моей бабушки. В арабских странах, когда я говорю, что мы нерелигиозны, это вызывает шок. Когда бабушка молитвы бормотала, я, помню, дико нервничал. Мне, мальчику, казалось, что с ней что-то не так. Я говорил: «Хватит молиться!», а она мне: «Надо благодарить Боженьку за каждый прожитый день». У моей бабушки было четыре сына и две сестры. В Баку по тем временам жило полтора миллиона человек – большой город, не деревня. Но все должны были каждый день к бабушке зайти.

Собчак: А чужих эта система принимает? И может ли изменить?

Агаларов: Вряд ли. Это разные планеты.

Соколова: Вы – человек мира. Жили в Баку, Америке, России. Это действительно разные планеты. Где вы чувствуете себя наиболее комфортно?

Агаларов: Я понял, что городская среда полностью модифицировалась – независимо от места и континента. Традиции остались разве что в селах. В Америке этот процесс стал абсолютным. Нью-Йорк – город одиноких людей. Миллионы одиночек. Почему там все рестораны, пять тысяч ресторанов, битком? Все удивляются. Потому что человек дома один не может находиться. Он пришел домой после работы, кинул манатки, и ему надо в бар, ресторан.

Соколова: А вы замечали, что в Нью-Йорке очень легко знакомятся люди? На улице к тебе подходят, в парке запросто могут подсесть. Они все как бы на одном корабле, но в разных каютах. Действительно, «каждый за себя и за всех Господь».

Агаларов: Абсолютно правильное наблюдение. Цивилизация сопровождается усилением процесса разобщения.

Соколова: Нельзя ли совместить завоевания цивилизации и заботу людей друг о друге?

Агаларов: По-моему, нет. Все это долго уничтожалось государствами, системой, капиталом. Сейчас все направлено на собственный успех. А я вам еще немного расскажу про свою бабушку. Она застала дореволюционный период. Жила в богатой, знатной семье в Баку. Фамилия Агаларов – от слова «ага», это как титул. Семья бабушки переехала в Баку до революции, купила много недвижимости. Эту недвижимость советская власть всю конфисковала. И вообще все конфисковала – бабушке удалось спрятать золотые монеты, царские червонцы. Когда я был маленький, у бабушки была пенсия 21 рубль. Пенсию ей приносила старая женщина-почтальон. И бабушка всегда давала той рубль. И я дико нервничал.

Соколова: Вам сколько лет было?

Агаларов: Десять.

Соколова: И вы уже нервничали из-за денег?

Агаларов: А как же! На рубль пять мороженых можно было купить, шесть пачек «Шипки» или «Авроры». Потом бабушке сделали пенсию 23 рубля. Три из них она стала отдавать почтальону. Сделали 27, она стала семь отдавать. Ей сделали – 32, она отдавала 12. Однажды я спросил бабушку: «Почему ты отдаешь так много?» И она сказала: «Она старая женщина. У нее тяжелая работа, мне ее жалко». Я это навсегда запомнил.

Соколова: А вы могли бы так?

Агаларов: Честно говоря, не знаю.

Закон джунглей

В гуще панамских джунглей две нахалки пытались убедить бизнесмена и тусовщика Дмитрия Васильева, что давать девушке много денег – традиция, освященная веками

Собчак: Дмитрий, во-первых, спасибо вам. Ради нас с Ксенией вы согласились прилететь аж в Панаму!

Васильев: Ради вас, девушки, я готов на все! Даже если кое-кто из вас решил вести лоховскую передачу «Последний герой» и засел на 40 дней в джунглях...

Соколова: Кстати, вчера мы с Дмитрием выяснили, что джунгли, то есть страна Панама – модное место для дауншифтинга. Утром мы встретили дивного бывшего соотечественника. Еврейский дядечка в гавайке поведал нам, как он здесь завел телку, а потом привез ее в Москву. Правда, телка была ужасно неухоженная – так он ее отмыл и нарядил.

Васильев: Ага, а потом в Москве все восхищались и спрашивали: где он раздобыл такое сокровище? Правда, потом он ее бросил, так как телка, почувствовав, что у нее все уже хорошо, опять перестала мыться.

Соколова: По-моему, это естественно. Я однажды подслушала разговор в раздевалке спортклуба. Одна девушка спрашивает другую: «Почему у тебя такие лоховские трикотажные трусы?» А та отвечает: «А зачем мне кружева? Я уже замужем!»

Васильев: Вот! Типичный пример женских рассуждений! Кстати, он сказал еще одну интересную вещь – якобы в Панаме абсолютно нормальным считается, что любая телка берет за секс бабло. Это у них в порядке вещей.

Соколова: Да ну?!

Васильев: Б...я буду!

Собчак: Так мирно и ненавязчиво наш разговор вырулил именно на то, что я хотела бы обсудить. Сидя 40 дней тут на острове, я много думала.

Васильев: Бедняжка! 40 дней без секса! Как тебе это удается?

Собчак: Плохо удается. Страдаю я. Всего Бергмана пересмотрела. Мысли умные в голову лезут.

Соколова: Это какие, например?

Собчак: Например, про вашу панамскую телку. Вы хотите сказать, что девушка не права? А я считаю, ничего подобного! Просто она с первобытной прямотой озвучила то, что цивилизованное общество пытается скрыть!

Соколова: Похоже в отсутствие секса ты превратилась в борца за правду...

Собчак: Да! И не скрываю этого! По-моему, давать девушке деньги – это естественно и нормально. Так было во все времена! Просто наш патриархальный социум совсем изолгался! Женщина, которая в той или иной форме продается за деньги, считается ужасной меркантильной тварью. В результате дамы полусвета на вопрос, что самое дорогое вам подарил мужчина, без запинки отвечают: «Новогоднюю открытку», чтобы их не уличили в продажности.

Васильев: Интересно, Ксения, а почему это вас так беспокоит? Похоже на какое-то самооправдание... Хотя не вы первая. На прошлой неделе я имел разговор с одной симпатичной девицей, любовницей моего знакомого. Она мне прямо задала вопрос: «Как вы относитесь к тому, что мы берем у вас бабки?» Ну не дура?!

Собчак: Давайте честно, Дмитрий. Я считаю, что виноваты мужчины. Вы сами в той или иной форме покупаете женщину, а потом ее же и обвиняете в меркантилизме. Я думаю, это все от каких-то фатальных мужских комплексов.

Васильев: Я слышал, как вы с Соколовой смеялись над людьми, у которых комплекс, что их любят только за бабки. Но ко мне это не относится.

Соколова: Вы так самоуверенны?

Васильев: Да, я сам считаю себя пи...датым парнем и без бабок!

Собчак: Но вы не можете это проверить!

Васильев: Да, я могу ошибаться. Но видимо, меня спасает самоуверенность. Кроме того, у меня не так много денег, чтобы париться. Я трачу на женщин много, но не десятки миллионов долларов.

Собчак: ПМЖ соблюдаете?

Васильев: Что это?

Собчак: Мы в прошлой колонке обсуждали с господином Маниовичем Правила Московской Жизни: два раза с девушкой переспал – везешь в Милан на шопинг на выходные. Месяц – это уже колечко. Самое выгодное в ПМЖ, конечно, дети – это уже и квартира, и счет в банке, и все хорошо. Как еще объяснить, что огромное количество женщин рожают детей, зная мужчину тричетыре месяца?

Васильев: По-моему, эти правила теряют актуальность – рецессия по ходу.

Собчак: Да ладно, времена меняются, ценности остаются.

Васильев: Хорошо, буду с вами невежлив, но честен. Да, я их соблюдаю.

Соколова: Круто, что вы это признаете. А зачем?

Васильев: Просто так! На самом деле, нет никаких правил. Все это обычно, так было всегда. Вот эта – ничего телочка, другая так себе, уехала и вопросов нет. Понятно, что «каратники» уходят к близким, женам и любимым. А рождение ребенка – это совсем другое. Когда любимая девушка рожает ребенка, ты готов что угодно ей купить...

Соколова: Жаль, что нас не слышат фотомодели с Брянщины. Вы только что дали им четкую инструкцию, как вас на бабки разводить.

Собчак: Дмитрий, вероятно, вы хотели бы, чтобы матерью вашего ребенка была не б...ь? Но вам почемуто не приходит в голову подарить ей книжку Камю. Согласно ПМЖ, деторождение имеет конкретную, очень высокую материальную стоимость.

Васильев: Это потому, что у нас мир сейчас такой... Вряд ли женщину порадует книжка Камю в качестве подарка.

Соколова: Главный закон ПМЖ: «Дала – получила мало, родила – получила много».

Васильев: Важно, чтобы хорошо дала и хорошо родила.

Собчак: Как писал старичок Пелевин: «Нужно не просто делать минет, а еще кончиками губ как бы улыбаться».

Васильев: Я бы на вашем месте не обобщал. Почему возникают бабки? Потому что кому-то проще дать бабок, чем забивать голову какими-либо отношениями. Выбор прост – пятерка денег или геморняк со всеми этими свиданиями и хождениями в кино...

Соколова: А девушка легко соглашается на подобную замену?

Васильев: Какая-то легко соглашается, какая-то нелегко...

Собчак: Мне не хочется сводить этот разговор к телкам Пети Листермана. Мы говорим о принципах. Вы согласны, что существует глобальный, мировой принцип: мужчина платит за отношения с женщиной?

Васильев: Я не согласен. Мир стал другим.

Соколова: А что изменилось?

Васильев: Раньше какие-то вещи считались неприличными. А сейчас мир целиком построен на деньгах. В России это так явно, потому что очень быстро и кардинально сменилась мораль. В СССР было полное отрицание меркантильности, а теперь у нас или у вас ничего на уме, кроме бабок. Мой папа считал, что я не должен быть банкиром. Потому что это плохая работа, которую делать неприлично.

Соколова: А чем он объяснял, что это неприлично?

Васильев: «Что ты будешь ковыряться в бумажках, считать чужие деньги...» Родители хотели, чтобы я был ученым. Но в 90-е годы я понял, что никаким ученым не буду, я денег хочу, хочу ездить на нормальной машине, жить в нормальной квартире, а не в Чертаново. У меня родители очень бы огорчились, если бы знали, как я живу. Мы с ними живем в разных странах практически и отлично себя чувствуем.

Соколова: А я, например, сомневаюсь, что вы нормально себя чувствуете. Вы сами сказали, что в вас вложили задатки порядочного человека. А сами живете по кодексу ПМЖ. Такая раздвоенность грозит сумасшествием. Знаете, почему в тоталитарных странах огромная статистика душевных болезней и самоубийств? Потому что люди всю жизнь вынуждены говорить одно, а делать другое. А вас даже никто не заставляет. Вы сами загнали себя во все это.

Васильев: Я же сказал вам, мир стал другим, он «баблозависим». И это гораздо лучше тоталитаризма. Вас беспокоит, можно брать бабки или нельзя? Отвечаю – можно и нужно.

Собчак: Нас беспокоит не то, можно или нельзя брать бабки. Нас беспокоит то, что женщины, берущие бабки, в обществе выставляются меркантильными тварями. Мы хотим восстановить справедливость.

Соколова: Или изменить мир...

Васильев: Да, вы девушки с амбициями! Но нельзя обобщать. Есть, например, реально ох...евшие телки.

Соколова: Это как мы?

Васильев: Нет, вы посложнее. Ох...евшие – это у которых руки мерзнут возле перчаточного магазина. И это еще сложная схема!

Собчак: А может, мужчина просто жадный и подарков не дарит?

Соколова: По-моему, есть две причины мужской жадности – это скупость и комплексы. Скупость – это не к нам, это в медпункт. А комплексы – это когда мужчина боится, что его любят за деньги. Хотя я лично этого не понимаю – ну чего тут бояться?! Любят – и отлично, за деньги или за член, какая разница?! И то и другое – твое!

Собчак: С такой широтой подхода ты, Соколова, себе мужа не найдешь!

Соколова: А я уверена, что мой слепоглухонемой старичок-миллиардер от своего счастья никуда не денется!

Васильев: Я знаю много мужчин, которые уверены, что все им дают исключительно за деньги.

Соколова: Ага, и всю жизнь ищут ту единственную, что даст не за бабло, а за его развесистые мужские стати. Вам повезло, Дмитрий. Перед вами сидят целых две таких наивных идиотки.

Собчак: Мне, например, приятно, что для моего молодого человека важно то, что я работаю.

Васильев: Работающая подружка – это вообще очень приятно...

Соколова: А чего в этом приятного?

Васильев: Ничего не делающая телка обычно скучновата, а девушка, работающая на внятной работе, не моделью, это уже другой уровень.

Собчак: Ага, работает в библиотеке, получает 3000 рублей, все знает.

Васильев: Дело не в количестве денег.

Собчак: И в нем тоже. Недавно один мой друг-олигарх про свою женщину сказал: наконец-то у меня появилась девушка, у которой на счету свой миллион долларов.

Васильев: Но это приятно! Девица заработала миллион долларов!

Собчак: Он не говорит, что она для этого делала. Радует сам факт того, что у нее есть свое бабло и он может быть уверен, что она с ним не из-за денег.

Васильев: Работающая девушка приятнее, чем тупые, ничего не делающие приживалки. У них много свободного времени, чтобы тратить твои деньги и е...ать мозг. Один знакомый мне сказал, что у него жена перемещается по городу со скоростью 5000 в минуту. А еще с женщиной надо о чем-то разговаривать... Иногда это дело достаточно мучительное...

Собчак: Это точно.

Васильев: Кроме того, есть такое соображение: вот я завел себе девушку из провинции. Чтобы я мог с ней где-то появляться, девушка должна соответственно выглядеть, одета так, чтобы меня самого не тошнило, ее надо отмыть, машину ей купить... пока она не достала тебя посылать за ней водителя...

Собчак: А если вы встречаетесь с состоятельной девушкой? Что вы ей на день рождения подарите? Коллекцию фильмов Бергмана?

Васильев: Мне такое в голову не придет. Я подарю что-то приличное.

Собчак: Часы или телефон Vertu? Вот так вы и навязываете нам свои ПМЖ.

Васильев: Из ваших слов явствует, что у нас сформировался класс социально ответственных девушек. Вероятно, их радуют не «мазерати», а добрые sms. Но согласитесь, все же большинство девушек совсем другие.

Собчак: Телок, вы хотели сказать... Я одного не понимаю, почему телок называют меркантильными? Они же делают абсолютно естественную вещь. Раньше женщина выбирала охотника на мамонта, как самого перспективного представителя популяции, а теперь – олигарха. Кстати, как только вопрос денег снимается, все возвращается к мамонту. Вот у нас на проекте «Последний герой» Виктория Лопырева, гламурная красавица из Москвы, как только попала в экстремальные условия, тут же дала не какому-то Абрамовичу, а самому мощному и сильному самцу, который оказался дальнобойщиком. И это нормальный ход вещей!

Васильев: Разумеется, если наступит мировой коллапс и схлопнется капитализм, цивилизация и банковская система, женщины начнут давать самым сильным, волосатым и так далее самцам. Но пока не случилось мировой катастрофы, проблема в другом: готова ли девушка отказаться от своих принципов и принципов и каких-то моральных установок в обмен на перспективу, например, всю оставшуюся жизнь не работать и жить на деньги мужа? Я говорю о приличных девушках, а не о «листермановских телках».

Собчак: «Листермановской телкой» может стать любая при ряде обстоятельств. Если заняться конкретно этой девушкой, возить на хороших машинах, в хорошие рестораны, то нет никого, кто бы не сломался.

Васильев: Вы плохо думаете о людях.

Собчак: Вот, например, я читаю в журнале: очередная прекрасная девушка рекламирует свой «Ягуар» в журнале HELLO! Icons открытым текстом: «Эту машину мне подарил муж после ссоры!» Я не понимаю, как он может что-то подарить после ссоры! Человек после ссоры должен виниться, на коленях стоять, но не приносить подарки. Пошел, по-бл...довал – вот тебе ключики... Вы сами, Дмитрий, сделали бы в такой ситуации подарок?

Васильев: Ни в коем случае! Я в принципе не считаю измену преступлением.

Собчак: И что бы вы сделали, если бы были пойманы с поличным?

Васильев: Это зависит от того, о каких отношениях идет речь. Если они важны – буду пытаться что-то объяснить... А если нет, то моя позиция: я делаю, что хочу в этом мире, и если кто-то не согласен, пусть идет на х...

Соколова: «Измена не преступление, ребенок – бизнес, делаю, что хочу» – очевидно, что мир сошел с ума! Мне интересно, как и где это произошло, где точка невозврата?

Собчак: По-моему, так всегда было. Вспомните куртизанок, содержанок, одалисок и прочее.

Соколова: То бишь разного рода симпатичных бл...дей. Но почти во все времена бл...дство – в том числе и гламурное – имело свою нишу. А сейчас – по крайней мере в одном, отдельно взятом городе М – оно распространилось повсеместно. Ведь нет такого места – ресторана, клуба, катка, наконец, где не было бы бл...дей. Вот и получилось, что на бл...дских принципах стали строиться семейные отношения. Это ад! Вопрос в том, кому все это нравится?

Васильев: Но то же самое происходит в Мадриде, Лондоне, Париже; просто в Москве больше красивых девушек.

Соколова: Абсолютно нет! Ты в каком-нибудь Woolsely хоть одну бл...дь видел?

Васильев: Я согласен, что в ряде случаев наши мужчины еще не выработали... культуры обладания деньгами. У нас все повернуты на деньгах больше, чем в Европе.

Собчак: А сколько, ты считаешь, надо женщине в месяц, чтобы нормально существовать?

Васильев: Я думаю, тысяч 50.

Соколова: А как ты посчитал?

Васильев: Есть гениальная фраза, которую произнесла одна моя знакомая. Если ты даешь своей девушке пятерку в месяц, будь готов, что таких, как ты, у нее будет десять.

Соколова: Ну на этой оптимистической ноте мы, пожалуй, и закончим эту беседу.

Химия и ж

Михаил Маниович[5] – бизнесмен, коллекционер, фигурант самого скандального развода сезона – о своем взгляде на финансово-половые отношения и нравы московской тусовки

Собчак: А вы оказались неожиданно приятным человеком, Михаил. Симпатичный мужчина, в свитере.

Маниович: А вы думали, я монстр?

Соколова: Не будучи с вами лично знакомы, мы составили впечатление о вас по заметке в журнале Tatler.

Собчак: Речь идет об интервью вашей бывшей жены Светланы. Из него следует, что роскошная женщина Светлана 15 лет жила с монстром и увальнем, который удерживал ее исключительно с помощью своих огромных денег. Но потом глаза ее открылись, и она нашла себе молодого небогатого красавца – чиновника то ли РАО, то ли ЗАО. У них теперь рай в шалаше, а вы – от бессильной злобы – строите козни, например, не даете разрешения на вывоз детей за границу. Паре приходится ютиться в сочинском шале. Ну и кто вы после этого, Михаил?

Соколова: Я все-таки хочу вмешаться. Как сказал поэт, если на клетке с носорогом написано «тигр» – не верь глазам своим. Вот я смотрю на Михаила, и мне не кажется, что его можно любить только за деньги. Помоему, в нем есть и иные привлекательные черты.

Маниович: А по-моему, мой образ в Tatler получился положительным. Меня даже спрашивали, не я ли заказал статью.

Соколова: Да уж, репутации продажной прессы повредит только некролог. Но не стоит обманывать себя, Михаил. Там написано, что вы похудели на 40 кг. Это сколько же вы весили, когда жили с красавицей Светланой? А ваша жадность? Кто не купил бедной женщине какой-то вшивый магазин?!

Маниович: Ничего себе вшивый! Невозможно купить магазин в «Метрополе»!

Собчак: Мне кажется, после прочтения статьи в Tatler читательницы должны задаться вот каким вопросом: а может, действительно романтический ужин в кустах в Нескучном саду для женщины гораздо важнее, чем бриллианты, 15 лет совместной жизни в полном благополучии, важнее даже, чем дети и любые морально-этические обязательства? По-моему, это должно быть неприятно и обидно.

Маниович: Хорошо. Я попробую объяснить. Я 10 лет провел в вашем московском гламуре.

Соколова: Нашем?

Маниович: Вы имеете к нему непосредственное отношение.

Соколова: А вы нет?

Маниович: Я в это дело давно наигрался.

Соколова: Гламур – это мыльный пузырь. Или, если хотите, комедия дель арте. Мы все в ней – смешные актеры. И вы, кстати, в первую очередь. Вы воплощаете образ «папика», мечту провинциальной фотомодели, который может купить все-все в магазине.

Собчак: Особенно в магазине Cartier, на втором этаже.

Соколова: И вот появляется довольно новый в нашей пьесе персонаж – ваша героическая жена, которая говорит – нет, меня ты не купил. Я ухожу от тебя с молодым красавцем. По крайней мере, так выглядит со стороны.

Маниович: Продолжая образный ряд, я должен заметить, что в пьесе под названием «гламур» я не более чем скромный статист.

Собчак: Да? А кто тогда главный герой? Светлана?

Маниович: Конечно.

Собчак: Не обидно ощущать себя статистом? У нас с вами есть масса общих знакомых. Все они в один голос говорят, что до развода вы были идеальной богатой московской парой: она – умница, красавица, намного моложе вас, и вы – богатый муж, выполняющий все ее капризы, покупающий бриллианты и бизнес.

Маниович: Я рад, что кому-то казался идеалом. На самом деле жизнь проходит совсем по-другому. 15 лет совместной жизни – это большой срок. Были дети, интересные вещи. Мы боролись за выживание. Годы, которые я прожил в России после эмиграции, – это было настоящее выживание. За эти годы случилось несколько положительных вещей. Во-первых, я остался жив. Вовторых, никто ко мне не может прийти и сказать, что я его предал. И наконец, рядом была молодая жена.

Соколова: Она была союзником?

Маниович: Нет, никогда. Эти жены никогда не бывают союзниками. Они всегда наблюдатели.

Соколова: Что значит «эти жены»?

Маниович: «Эти жены» – это, образно говоря, такая группа химиков. Химики, которые берут ваши деньги и превращают их в говно. Они понимают, что по ходу у них есть какие-то обязательства. «Папики» хотят детей, счастья с большим домом, коллекциями, Сен-Тропе, Санкт-Мориц.

Соколова: Но вы же умный человек, бизнесмен, вы же на раз должны просчитывать разводку.

Собчак: А мне кажется, тут, что называется, обоюдная вина. Вы сами их развращаете. Такой мужчина, как вы, – хрестоматийная мечта любой женщины. Вы приходите и говорите: «Дорогая, отныне тебе не надо ни о чем думать. Я сам все решу. Твои проблемы – мои проблемы».

Маниович: Ошибаетесь! Я не говорю «мои проблемы», я говорю «наши общие». Но в том-то и дело, что в итоге ее проблемы – наши общие, а мои – только мои. Есть хороший анекдот. Банкир женится на молоденькой девочке, она ему говорит: у меня несколько условий. Он: для тебя все что угодно. Она: вас, банкиров, отстреливают, я не хочу просто так остаться молодой вдовой. Он: страховка 50 миллионов, что бы ни случилось. Она: где мы жить будем? Он: дом в три этажа на Рублевке, дача в Ницце, шале в Сен-Тропе. Она: теперь третье условие – я хочу заниматься любовью каждый день. Он: вообще не проблема, меня запиши на четверг.

Собчак: В вашей жизни тоже так было?

Маниович: Я надеюсь, что не всегда. Но в какой-то момент происходит метаморфоза. Один мой товарищ постоянно повторяет жене одну вещь. Крайне малоприятную и даже мерзкую. Но она точно дает представление о том, что происходит. Он говорит: «У нас здесь жизнь, как на мясокомбинате. Пока ты внутри, ешь сколько влезет, но навынос не даем». Я не знаю, плохо это или хорошо, но это условия той игры, которая происходит последние годы на территории бывшего Советского Союза.

Собчак: В отношении семьи это очень циничное условие.

Маниович: Вы находите? Невозможно не производить ничего и потом вдруг объявить: я тебе отдала лучшие годы. Есть две ситуации. Первая – мужчина встречает другую женщину, у него возникает чувство вины. И тогда он платит. И есть вторая. Когда мужчина не сделал ничего плохого. Разорвать хочет она. Почему он ей должен? За что?!

Соколова: Для решения этих ситуаций существует закон. Дети остаются с матерью, а мать – с деньгами. Все просто. Или я не права?

Собчак: Михаил, вы сказали, по-моему, одну очень интересную вещь. Насчет материальной составляющей ваших отношений.

Маниович: Материальный компонент присутствует в любой семье.

Собчак: Но, согласитесь, по-разному. Есть семьи, где муж зарабатывает деньги и делает максимум для своей любимой женщины, а она эти деньги, как правило, «химичит». Неужели вы не задумались о том, что, если не будет денег, вас просто бросят.

Маниович: О плохом в жизни стараешься не думать. Может, зря. У меня есть два бесплатных совета – мужчинам и женщинам. Мужчинам я могу сказать, что сказка о Золушке в жизни не работает.

Собчак: Работает другая сказка – из грязи в князи.

Маниович: А женщинам не мешало бы почаще вспоминать сказку о рыбаке и рыбке.

Соколова: Удивительно, что о таких очевидных вещах вы догадались в столь почтенном возрасте.

Собчак: Давайте выложим все карты на стол. Я вам расскажу, что о вашей истории сплетничают в свете. А вы в ответ на это расскажете, как было на самом деле. Идет?

Маниович: Попробуйте.

Собчак: Итак, жена от вас ушла, а потом ненадолго вернулась. Вам был дан второй шанс. Вы от переживаний похудели на 40 кг. И вот происходит ваш юбилей, где очень трогательно, в платье невесты, Светлана поет вам песню. Слезы стоят у нее в глазах. Все очень романтично. При этом многие гости в зале знают, что на самом деле финальное решение уже принято. У нее есть другой мужчина. Цинизм ситуации заключается в том, что через 10 дней Светлана опять от вас уйдет. Как болтают длинные московские языки, все это происходило на фоне того, что одновременно Светлана просила у вас деньги на большой магазин. И после того как на этом дне рождения вы отказались спонсировать мегапроект, она вас бросила и вернулась к чиновнику, так как чиновники у нас теперь – сильный бренд. Более того, с этим чиновником, задействовав какие-то его связи, совершила рейдерскую мини-атаку на магазин, переписав на себя права владения. Это говорит о том, что сейчас госчиновники – новая олигархия в нашем обществе. Я подчеркиваю – то, что я рассказала, это дайджест огромного количества светских сплетен, которыми окружена ваша история. Кстати, даже сплетники в этой ситуации симпатизируют вам, не понимая этого странного ослепления.

Соколова: А теперь, Михаил, quo pro quo – хотелось бы услышать вашу версию.

Маниович: Все просто и тупо до безобразия. Я всегда говорил бывшей жене, фэшн-бизнес – один из самых жестких бизнесов, которые существуют. Бизнес Светланы был абсолютно нерентабельным, а я затыкал дырки.

Собчак: А почему вы это делали, если бизнес был нерентабельным?

Маниович: А потому что, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Соколова: То есть вы смирились с тем, что рядом с вами – химик высокого класса?

Маниович: Мы все за что-то платим: и мужчины, и женщины.

Соколова: За что платили вы?

Маниович: За детей, спокойствие, хорошую семью.

Собчак: Вы считаете, за эти вещи нужно платить?

Маниович: Я платил.

Собчак: Это, пожалуй, самое отвратительное последствие деятельности сияющей плеяды химиков. Эти женщины умудрились сделать так, что мужчина абсолютно всерьез говорит: я платил за возможность иметь дом, семью.

Маниович: Это все неоднозначно. Метаморфоза не совершается за один день. Это трудно отследить. Ты любишь человека и хочешь много ему дать, а постепенно начинаешь платить. 15 лет назад, когда я познакомился со своей бывшей женой, я был богат, но не очень. Наша история отнюдь не начиналась с бриллиантов на втором этаже Cartier.

Соколова: Вот мы – как настоящие исследователи нравов – и пытаемся понять, как это развивается. Когда опухоль становится злокачественной?

Маниович: Когда происходит подмена понятий. Отчасти благодаря глянцевым журналам.

Соколова: Поздравляю. Я часто слышу эту точку зрения – в том, что я мудак, виноват ваш журнал. В нем так было написано.

Маниович: Послушайте, и вы поймете, о чем я. Однажды моя бывшая жена сказала: «Я за эти 15 лет прогрессировала. В отличие от тебя. Я стала иконой стиля, специалистом в фэшн-бизнесе, а ты кем был, тем и остался». Я говорю, секундочку, когда мы познакомились, у меня работали 20 человек, сейчас 1200. И вообще, икона стиля – это супер, но это на мои деньги. Если тебе перекрыть кислород, то не будет никакого стиля. Фэшн-бизнес – это не бизнес. Бизнес – когда ты дешево купил, дорого продал и на разницу живешь. А когда разницы нет, ты покупаешь дешево, продаешь дорого, но тратишь по дороге столько, что надо докладывать, это уже не бизнес.

Собчак: А вам после этого заявления не хотелось перекрыть «иконе стиля» кислород?

Маниович: Представьте, я приходил домой, где у меня двое маленьких детей. Как взрослый сильный мужчина я себе говорил: засунь-ка ты обиды в одно место и спокойно посмотри, что можно построить. Где причина? Были бы магазины, такие, как она хотела, до сегодняшнего дня жили бы.

Соколова: То есть получается, что 15 лет вашего брака разрушила непокупка магазина? Может, лучше было его купить?

Маниович: Дело не в этом. Моей жене хотелось полной экономической независимости.

Собчак: Для чего?

Маниович: Потому что у нее завелся мальчишкаальфонс. И я уже прекрасно понимал, что происходит. Но... речь все-таки о бывшей жене, матери моих детей. Ее я готов был обеспечить. Но не ее любовника.

Собчак: Но вы все же решились пойти на ее условия? Я имею в виду ее короткое возвращение к вам.

Маниович: Когда эта ситуация начала прогрессировать и меня поставили перед дилеммой: деньги или ничего, я поставил крест и сказал: «Валяй, дорогая». Моя жена постаралась, чтобы для меня все прошло максимально болезненно – я три месяца не видел детей. Она их забрала, переехала на дачу, поставила вооруженную охрану.

Собчак: Шантаж детьми?

Маниович: Это популярная в Москве практика. При разводе жена увозит детей. Потом приходит симпатичный адвокат: «Хочешь видеть детей? 100 тысяч в месяц». За что?

Собчак: За то, за что вы платили всю жизнь. Платите дальше.

Маниович: У вас типичная женская психология. Вы слышите то, что хотите слышать. Я вам сказал, у нас мясокомбинат: кто внутри, ешь сколько хочешь, но навынос не даем.

Соколова: И мы о том же. Но давайте абстрагируемся от вашей истории и попробуем понять, как устроен наш московский мясокомбинат. Мы определили несколько ключевых вещей. Итак, «точка невозврата», это когда жена богатого мужа понимает, что стала иконой стиля, а муж у нее как был лох, так и остался. В результате она заводит себе другого мужчину – молодого и красивого. Искренне полагая при этом, что все лошиные бабки должны остаться при ней.

Маниович: Раз пошла такая пьянка, открою секрет. То, что у моей жены есть любовник, я узнал задолго до того, как она уходила от меня. Я знал этого парня, он ходил ко мне в дом с женой. Его жена – дочка бывшего замминистра атомной энергии. Хорошая молодая девочка. Пара детей. Я вам даже больше скажу. Когда я узнал про его роман со Светланой, я с ним встретился. Я спросил: «Что ты делаешь? У тебя двое маленьких детей! Моя жена требует минимум 50 тысяч дохода в месяц!»

Собчак: Вы как будто говорите не о жене, а о болонке!

Маниович: Послушайте, Ксения, разница между вами и моей женой в том, что ваши 50 тысяч вы зарабатываете сами, а моя жена привыкла брать их у меня.

Собчак: Все равно унизительно говорить о женщине: ты ее не потянешь. В этом и есть суть проблемы: для вас перестало быть важным, за что вас любят – за то, что вы Михаил Маниович, или за магазин. Вы играли по общепринятым в тусовке правилам. Вы говорите, что готовы были платить за семью. Что вы обсуждали с любовником своей жены сумму ее содержания. Почему же вы, мужчина умный, интересный, готовы были играть по этим «химическим» правилам?

Маниович: Хороший вопрос. Наверное, потому что любил.

Собчак: Но как можно любить человека, в котором не уверен? Когда не знаешь, где будет человек, если у тебя завтра закончатся деньги?

Маниович: Почему же? Я знал совершенно точно. Этот человек будет не со мной.

Собчак: Но, господи, объясните мне тогда, в чем дело! Морок на вас, что ли, наводят?! Это же самое важное ощущение-то, что твой человек останется с тобой рядом, несмотря ни на что! Я знаю это по своим родителям. Когда у моего отца начались проблемы, мама рвала всех, как тигр. И он мог быть в ней уверен. Это то, ради чего вся эта любовь нужна.

Соколова: По-моему, это две разные истории. Одна называется «мужчина и женщина». Другая – «мужчина, женщина и деньги». Деньги – это полноправный третий игрок.

Маниович: Не деньги. Возможность за них что-то получить. Я с себя вины не снимаю. Я был старше, опытнее – все видел. Но я позволил себе этого не замечать, жить в иллюзии. Самое страшное, когда иллюзий не остается. И ты четко и точно понимаешь, по каким правилам живешь. Для мужчины это удар ниже пояса. Ты должен собраться с силами и решить, что делать дальше. Когда есть силы, режешь по живому, когда нет – продолжаешь игру, хотя ничем хорошим она не заканчивается.

Соколова: Раз уж у нас такой вечер откровений, скажите, Михаил, вы изменяли жене?

Маниович: А что вы подразумеваете под изменой?

Собчак: Вероятно, именно то, что вы изменой не считаете: в бане там, в клубе ночном.

Маниович: Будем считать, что я этого не говорил. Это сказали вы.

Соколова: Ок. Я спросила, потому что телки в бане – это органичная составляющая всей нашей странной глянцевой жизни, химического заводика с колечками Cartier за измены, одинокими грустными женами в Форте-деи-Марми, телками от Очкарика, папиками, детским шантажом и прочей блевотой. Мне просто интересно, зачем люди, которые могут потратить деньги, чтобы сделать жизнь друг друга приятной, загоняют себя в такой чудовищный ад?

Маниович: Эту жизнь пропагандируют глянцевые журналы.

Собчак: А мне кажется, это от мужской неуверенности. Иногда очень умные, обаятельные мужчины считают, что, только сообщив девушке о своем статусе и миллионах, они могут стать ей интересны. Кроме того, любого человека можно избаловать, если ни с того ни с сего начать осыпать его золотом.

Маниович: А как насчет стадного чувства? Все так делают.

Собчак: Вы молодец, что не стесняетесь в этом признаться.

Маниович: Бесконечные подарки. Эти сумки безумные!

Собчак: Крокодиловые... Это же конвейер говна! У Мани есть, у меня нет. А ты видел, что Вася своей подарил на дэрэ? После этого уже не подаришь тостер. Как дети. Вы очень точно говорите: чем бы дитя ни тешилось! Вы человека как на наркотики подсадили, на денежный наркотик.

Маниович: Я повторяю, я не снимаю с себя вины. Все, что происходит в семье, – это 50 на 50 вина супругов. Более того, ответственности на мне больше. Я старше, я умнее, я богаче. Я все что угодно. Я все это проходил. Все, что я делал, я делал искренне. После рождения сына я был самым счастливым человеком на свете. После трех дочек у меня появился сын – наследник. И вдруг я понял, что моя – ныне бывшая – жена считает, что свою функцию она выполнила. У нее уже есть двое детей. Ты получил то, что хотел, а теперь будь любезен, дай-ка мне...

Собчак: Магазинчик в «Метрополе»... Да, они буквально-таки говорят. Я родила ЕМУ. Может быть, у меня какие-то старомодные понятия, но мне кажется, дети рожаются не ЕМУ, а НАМ. Или я ошибаюсь?

Маниович: Кончилось это тем, что я теперь хожу в детский сад, тут, на Арбате. Я общаюсь со своим собственным ребенком в детском саду.

Соколова: А вот я вам сейчас задам каверзный вопрос. Что вы подарили Светлане на рождение сына?

Маниович: «Бентли». Сейчас жалею.

Соколова: Вот! Что и требовалось доказать. На фига?!

Маниович: Вы замужем?

Соколова: В разводе.

Маниович: Я думаю, что, если бы вы родили своему мужу, молодому и имеющему возможности, сына или дочь, он был бы счастлив и подарил бы вам машину – что в этом плохого?

Собчак: Попробую объяснить. Я сама езжу на «Бентли», прекрасная машина. Но у меня есть один принцип, и лучше остаться старой девой, чем через него переступить. Когда я рожу мужу ребенка, я хочу, чтобы не он мне подарил «Бентли», а чтобы мы с ним вместе решили купить «Бентли». Мы вместе живем, мы вместе принимаем решения, оба зарабатываем, и никто никому не может ничего подарить.

Маниович: Мы тоже решали вместе, что ей подарить. Она хотела «Феррари».

Соколова: Михаил, я вас слушаю и, по-моему, понимаю, где базовая ошибка. Вы же фактически нанимаете человека на работу – женой. Подписываете с ней контракт: создает видимость благополучия – получает ежемесячное содержание, талантливо создает – безлимитная кредитка, родила – получает «Бентли» и т.д. То есть «жена» – это хорошо оплачиваемая должность. Но вы бизнесмен и должны понимать, что в какой-то момент интересы работодателя и наемного работника расходятся. Работнику начинает казаться, что он звезда, и он требует увеличения содержания.

Собчак: И грозит от вас уйти на госслужбу!

Соколова: А может и вообще подсидеть!

Собчак: Я абсолютно согласна! «Жена» у нас воспринимается как работа. Так многие живут. Звонишь, бывало, подружке: давай встретимся! «Не могу. У меня муж в семь с работы приходит, я уже должна быть дома с борщом». Не то чтобы я против борща, просто существуют два принципиально разных подхода: либо у вас в семье отношения «работник–работодатель» и из вас тянут деньги, либо вы – равные партнеры и принимаете решения вместе.

Маниович: Надо отдать моей бывшей жене должное, она не тянула деньги, я сам давал.

Собчак: Поясню на примере. Я покупаю сумку за 25 тысяч евро. Если мы покупаем ее вместе, на общие деньги, которые мы вдвоем зарабатываем, это может показаться дорого. А если я покупаю ее на деньги другого человека, мне не кажется, что это дорого.

Маниович: У вас, Ксения, есть сумка за 25 тысяч евро?

Собчак: Да, есть, и не одна, сама покупала. Слава богу, я уже прошла эту стадию. Сейчас мне это кажется ужасным абсурдом. Я их даже не могу носить!

Маниович: Потому что вы сами деньги зарабатываете.

Собчак: А самое грустное, что смотрю я на вас, Михаил, и понимаю, что вы человек привлекательный, интересный, но, по-моему, ваша следующая супруга – а она обязательно у вас будет – все равно станет играть с вами по этим же правилам, потому что вы сами будете их внедрять.

Маниович: Это настолько далеко от меня...

Собчак: А если Светлана снова решит к вам вернуться, вы ее простите?

Маниович: Конфуций говорил: «Тот, кто тебя предал дважды, предаст в третий раз».

Собчак: Вы дали замечательные советы и мужчинам, и девушкам, а спутнику Светланы можете что-то посоветовать?

Маниович: Отвечу фразой еврейского философа: «Никогда не делай другим то, что не хочешь, чтобы сделали тебе». На несчастье других счастья не построишь.

Собчак: А еще знаете, что обидно? Вы и Светлана столько лет были крепкой светской парой, и вдруг в одночасье все рушится и предается огласке. Может быть, стоило все это сделать как-то тише, цивилизованнее. Вашу историю уже несколько месяцев обсуждает вся Москва.

Маниович: Вся Москва – не наши друзья. А как в Москве дружат, не мне вам рассказывать.

Собчак: В огласке есть некоторые минусы. Вот вы дадите нам интервью, а наш журнал и девушки читают. И девушки сделают очень важный вывод. Мужчина холост, может взять на работу женой...

Соколова: Дальше девушка создает CV – то есть в нашем случае, приятный вам образ.

Маниович: А что, это идея.

Собчак: То есть вы готовы повторить все сначала? Третий раз?

Маниович: Один мой товарищ сказал так: ты был один раз женат, считай, что на твоей спине вытатуировали букву П. Второй раз – «О». Я очень не хочу, чтобы в третий раз ты получил букву «Ц»... Я ему ответил: когда я был первый раз женат, какое-то время я был счастлив. Я был второй раз женат, какое-то время я был счастлив. Если для того, чтобы быть счастливым, на мне должны написать букву «Ц», то, по-моему, ничего страшного в этом нет.

Соколова: То есть химики умеют делать счастливым? Может, деньги за дело берут?

Собчак: Это не счастье, это его иллюзия. Это как имитация оргазма. Когда ты изображаешь оргазм, получается гораздо фееричнее, чем по-настоящему.

Маниович: Только когда ты все время его имитируешь, тебе кажется, что фальшивые вздохи и крики – это оргазм и есть.

Собчак: Так же и с любовью. Химик изображает любовь гораздо лучше и фееричнее, чем она есть на самом деле. И вы на это ведетесь.

Соколова: Мне кажется, что у богатых мужчин – «алхимиков» и женщин-«химиков» есть взаимное притяжение. Это идеальная замкнутная система. Поэтому, по-моему, Михаилу светит третья «химия».

Собчак: А я хотела бы пожелать Михаилу познакомиться с молодой или не очень, работающей девушкой, которая будет из другого отряда людей. А если такая девушка вдруг появится, вы, главное, не начинайте ее этой мишурой закидывать. Незаслуженные деньги – огромное испытание, особенно для женщины.

Маниович: А я считаю, что, если человек внутри хороший и в нем есть стержень, ничто его не испортит.

Соколова: На это я вам Библию процитирую: «Соблазн должен прийти в мир, но горе тому, через кого он приходит».

Маниович: Тогда и я вам процитирую: «Знает праведник душу скотины своей».

Соколова: На химкомбинат!

Барышни и футбол

Самонадеянные колумнистки решили расспросить Гуса Хиддинка о футболе. Компенсировав свое невежество наглыми манерами, девушки рассердили невозмутимого тренера

Хиддинк (нервно вбегая в холл отеля «Мариотт»): Кто назначил это интервью?! Где моя пресс-служба? Почему я о нем не знал?..

Соколова: Произошло недоразумение. Я понимаю ваши чувства. Но знаете, я ради вас сегодня утром прилетела из Катманду...

Хиддинк: Правда? Тогда я уже не сердит. Я был немного не в духе, так как... не знал о некоторых встречах, но теперь, когда я знаю, что вы приехали настолько издалека, я потихонечку успокоился.

Соколова: Спасибо. Очень мило, что позволяете нам задать несколько глупых девичьих вопросов. Я очень мало знаю про футбол, но мне ужасно нравится фраза Франца Беккенбауэра: «Футбол – самая существенная из несущественных вещей».

Хиддинк: Я согласен с Беккенбауэром. Футбол очень существенная вещь именно среди не важных вещей. В это дело вовлечено огромное количество людей по всему миру. Как напрямую, так и посредством общения, связей. Поэтому это уже не просто футбол. Очень важны взаимоотношения между клубами, между странами, городами. И поэтому это гораздо больше, чем просто 90 минут игры. Любопытно, я читал некоторые статьи, там писали, что футбол способен на время остановить гражданскую войну. Так, например, лет 20–30 назад в Нигерии, когда бразильская команда была приглашена на матч с Нигерией, враждующие стороны договорились прекратить войну на 3–4 дня, и причиной этому стал футбол.

Собчак: А вам не кажется, что это своего рода сублимация войны, поэтому футбол и может остановить войну? Я имею в виду, что футбол некоторым образом позволяет выпустить пар, агрессию. Это похоже на современную войну – блицкриг, где нации могут победить или проиграть, и все это быстро, прямо там, на поле.

Хиддинк: Да, но все-таки я считаю, что эти вещи нельзя так прямо сравнивать. От войны, какими бы ни были ее причины, зависит жизнь, в буквальном смысле. То, что вы говорите о сублимации, правильно, но мы всегда действуем в рамках правил игры, в рамках правил спортивной машины. В войне этого нет, любая война – грязная штука.

Собчак: А бывает, что игроки или тренеры реально ненавидят друг друга после матча или после того, как выиграла другая команда?

Хиддинк: Нет, это чувство не ненависть. Если доходит до ненависти – это плохо, это отрицательная энергия. Конечно, ты расстроен какое-то время. Когда мы проигрываем, я злюсь, расстраиваюсь, переживаю, как любой человек. Но в спорте не может быть ненависти.

Собчак: Да, но иногда это переплетается. Что касается меня лично, то я футболом не увлекаюсь и не много о нем знаю, но вы мне интересны как очень значимая фигура для России, при вас футбол стал не просто спортивным событием, но чем-то, что сплотило народ. Вы чувствуете разницу между отношением здесь, в России, к вашему успеху и тем, что было, например, в Корее?

Хиддинк: Какое длинное предисловие к вопросу! Я не чувствую себя иностранцем, я работаю здесь уже два года.

Собчак: Вы чувствуете себя русским?

Хиддинк: Да нет, ну, конечно, я иностранец. Но я познакомился с таким количеством людей в этой стране: в Москве, в Петербурге и за пределами этих больших городов. И мне очень понравилось здесь, поэтому я и подписал контракт еще на два года. Если мы можем приносить радость, можем многое делать для футбола – это прекрасно. Но вопрос-то ваш был, кажется, не об этом.

Собчак: Я хотела узнать, есть ли разница между тем, как вы ощущаете свой успех здесь, в России, будучи столь уважаемым и почитаемым человеком, и тем, что было в Корее. И дело не в деньгах. Ведь для них это было грандиозно, они назвали площадь вашим именем, потом у вас там остров...

Хиддинк: Нет, у меня нет островов. Меня пригласили на остров Чеджудо, и в случае если я туда приеду, они мне предоставят дом и все прочее.

Собчак: Так все-таки дело в деньгах.

Хиддинк: Нет, дело не в деньгах. Конечно, в футболе крутятся большие деньги, но они – не более чем орудие, благодаря которому что-то происходит. И происходят прекрасные вещи! К счастью, в последнее время обновляются стадионы, мы можем обеспечить болельщикам более комфортные условия. Мы сейчас вкладываем деньги в молодых игроков, в обучение наших тренеров. И для этого нужны деньги. Люди, которые вкладывают деньги в футбол, делают очень много. В этом плане очень многое делает Федерация, НАФ очень много делает для того, чтобы деньгами поддержать развитие футбола. Но себя я не считаю кем-то особенным ни здесь, ни в Корее. Я прежде всего люблю футбол. Когда я вижу, как играет молодежная команда или две молодежные команды, я получаю удовольствие от игры, от движений игроков. И это самое важное, все остальное – орудия, благодаря которым все осуществляется.

Соколова: Существуют такие понятия, как итальянский футбол, немецкий футбол, английский. Например, немецкий футбол – это техника, итальянский – вдохновение, а русский футбол, какой он?

Хиддинк: Ну вот, а говорили, что в футболе не разбираетесь... Больше так не говорите. Раньше действительно были различные стили: британский, например, итальянский, ориентированный на защиту, испанский – очень эмоциональный, немецкий, который был не столько техничный, сколько основанный на работе игроков, на тяжелой работе. Что касается России, то в прошлом было немало успехов и был свой стиль, но сейчас футбол глобализируется. И если хочешь добиться успеха или быть конкурентоспособным, ты должен прибегать к глобализированному стилю, и, мне кажется, это очень привлекательный стиль. Ты, безусловно, должен быть хорошо организован в плане защиты, не подвести свою защиту, но в большей степени этот стиль ориентирован на атаку, атаковать, атаковать, и чем быстрее, тем лучше. За редким исключением так принято по всему миру.

Собчак: А вы не планируете культивировать все же некий особый русский стиль?

Хиддинк: Русский стиль... Русские люди, хотя они иногда кажутся сдержанными в плане реакций, на самом деле очень эмоциональны. Понемножку мы меняемся, начинаем играть в более узнаваемый футбол, в котором поражение граничит с победой, он более острый, более увлекательный. Русские игроки не склонны замыкаться на защите, я работаю с открытыми, эмоциональными людьми.

Собчак: Как вы считаете, футбол – сексуальная игра?

Хиддинк: Сексуальная... Да нет, она, пожалуй, слишком груба, брутальна, чтобы быть сексуальной.

Собчак: Но ведь грубость, брутальность – один из сексуальных фетишей.

Хиддинк: Я это не люблю. Когда ты действуешь грубо, будь то в футболе или в сексе, ты причиняешь боль другому. Это нехорошо.

Собчак: Ну как же, ведь футболисты по всему миру становятся секс-символами.

Хиддинк: Это другое. Вы-то меня спрашивали о качестве самой игры, а это совсем другая вещь. А вы имеете в виду то, что в наше время футболисты становятся тем, чем раньше были поп-звезды. Они становятся знаменитыми, появляются в глянцевых журналах, в программах, не связанных с футболом. Я сам делаю исключения и появляюсь в журналах, хотя вообще не люблю все это. Мне важно фокусировать свое внимание исключительно на игре. Сейчас очень много влияния извне, со стороны шоу-бизнеса, на мой взгляд, это отвлекает.

Соколова: Кто-то называет футбол сублимацией войны, кто-то сублимацией секса. Есть ли какая-то взаимосвязь между футболом и успехом нации в целом, в экономическом, в социальном плане?

Хиддинк: Можно найти кучу сравнений, то, что вы сейчас перечислили: сублимация войны, секса и т. д. Футбол – игра легкая для понимания, трудная, правда, для исполнения, но чтобы играть, не нужно ничего особенного, как в некоторых играх, где требуется какое-то снаряжение, экипировка, в футболе все предельно просто. Играть может кто угодно и где угодно. Я много поездил по миру, был и в богатых, и в более бедных странах, в Азии, в Африке. И везде играют в футбол. Я время от времени бываю в Африке в городах, в деревнях, которые на самом деле бедны, но при этом в футбол играют все.

Соколова: Насколько я знаю, вы были учителем, прежде чем стали тренером.

Хиддинк: Не школьным учителем. Я был профессиональным футболистом много лет, потом я получил образование учителя физкультуры. И с огромным удовольствием лет двенадцать я работал с ребятами от 12 до 20 лет, у которых были какие-либо социальные или умственные проблемы, кто-то несколько отставал в развитии, у кого-то были проблемы криминального характера.

Собчак: Вы можете выделить профессионального футболиста из молодежной команды, например, увидеть в мальчишке не просто техничного футболиста, но звезду, харизматичного футболиста? Многие хорошо играют в футбол, но не все становятся такими звездами, как Дэвид Бекхэм, которого знают все девушки, даже те, которые никогда не смотрят футбол. В теннисе, например, такова Анна Курникова, которая не является самой лучшей теннисисткой, но все знают о ее сексуальности, ее волосах и т. д.

Хиддинк: Нет, последние два примера я бы точно не выделил: этого футболиста и эту теннисистку. Все это далеко от футбола, это своя индустрия, глянец и пр. Все это далеко от того, с чего они начинали как обычные спортсмены...

Собчак: Но они звезды!

Хиддинк: Для меня звездность не имеет никакого значения.

Собчак: А мне кажется, это важно. Для игроков очень важна такая популярность! Они становятся секссимволами. Так Аршавин стал знаменитым, благодаря своему «тшш»...

Хиддинк: Для меня все это не важно, мне это не интересно.

Собчак: Вам это совсем не важно?

Хиддинк: У меня был однажды игрок, у которого был жест, на мой взгляд, неприятный, хотя народу нравилось. Это был не футбольный жест, а чисто эгоистический. Когда у него что-то получалось, он показывал на самого себя пальцем вот так... или так. Мне это не нравилось, и я попросил его так не делать.

Собчак: Почему?

Хиддинк: В командном спорте «звездность» ничего, кроме проблем, не создает. Ну, например, ты забил красивый гол, но ведь для того, чтобы ты забил этот красивый гол, постарались все, вся команда. Футбол – командная игра, и я не люблю, когда игроки выражают эгоцентризм своим поведением. Для успеха нужна вся команда, конечно, мне нравится смотреть, как играют звезды, но они все равно зависят от команды, от других игроков.

Собчак: Но все-таки внешность играет роль?

Хиддинк: Для кого-то, но не для всех. Бекхэм – конечно, звезда, я это признаю.

Соколова: Если бы вы были супербогатым человеком, вы купили бы футбольную команду?

Хиддинк: Футбол – очень интересный бизнес. И многие люди, в России особенно, любят покупать. Но я все-таки считаю, что главная причина не в деньгах. Я, правда, никогда не говорил с ними на эту тему, но думаю, что самое главное то, что они любят футбол и, будучи богатыми, могут его поддержать. Здорово, когда они помогают молодым игрокам.

Собчак: Мы не обсуждаем, плохо это или хорошо. Вы бы сделали это?

Соколова: Вы могли бы быть владельцем команды и тренером одновременно. Так, кажется, еще никто не делал.

Хиддинк: Ок, да.

Собчак: Вам случалось когда-нибудь присутствовать на договорных матчах? Может быть, не как тренеру, а как зрителю.

Хиддинк: Нет.

Собчак: Вы никогда не видели подобные матчи?

Хиддинк: Нет, не видел. Вы хотите коротких ответов. В таком случае, нет. А что вы называете договорными матчами?

Собчак: Когда результат проплачен...

Хиддинк: Нет.

Собчак: Еще один вопрос дилетантки, которая пошла на матч и не из любви к футболу, а потому что все пошли, и мне ничего не оставалось, как пойти на матч в Монако между «Зенитом» и «Манчестером». За 20 минут до конца игры диктор объявил только по-русски: «Просьба к команде, которая станет победителем, остаться на поле на 10 минут после игры». Объявили только по-русски, это было смешно и нелепо. Вы чтонибудь можете об этом сказать?

Хиддинк: Я не знаю почему, может, для поздравления.

Собчак: Вы были там?

Хиддинк: Да, я был там.

Собчак: Вам не показалось странным, что когда победитель еще не был определен, оставалось играть еще 20 минут, а объявляется только по-русски, не по-английски: «Просьба к команде, которая станет победителем, остаться на поле после игры?» Это фантастика!

Хиддинк: Нет, это не странно, просто, значит, тренер был уверен, что «Зенит» победит, и правильно. Я об этом объявлении не знал.

Собчак: Существует имидж футболиста и имидж девушки футболиста. Многие девушки мечтают выйти замуж за футболиста. Как вы считаете, трудно быть женой футболиста?

Хиддинк: Не знаю, вопрос не ко мне. Вы хотите коротких ответов – я не знаю, спросите у жен.

Собчак: Ну, ладно, другой вопрос. Вы как-то влияете на поведение игроков вне поля? Вы их как-то наказываете или критикуете за их поведение вне игры?

Соколова: И на каком языке?

Хиддинк: Вы априори уверены, что я так делаю. Не знаю. В национальной сборной я иногда высказываю просьбы, пожелания, иногда на общих встречах, иногда с командой либо с глазу на глаз... (Собчак): Я вижу, вы хотите перебить, перебейте...

Собчак: Прошу прощения, может, я не очень точно выразилась по-английски. Я имела в виду, ругаете ли вы их за что-то, что они делают вне игры, вне поля. Например, зачем ты дал интервью такому-то журналу? Почему ты так нелепо одеваешься? Подобного рода критика.

Хиддинк: Я это и хотел объяснить. Но вы перебиваете, хотите коротких ответов. Следующий вопрос.

Собчак: Нет, я хочу длинных ответов. Простите...

Хиддинк: Вы не даете сказать! Я был на полуслове, и вдруг вы хотите что-то вставить, перебить...

Собчак: Да нет, я просто подумала, что вы не так меня поняли...

Хиддинк: Я вас прекрасно понял.

Собчак: Ну и...

Хиддинк: Я уже забыл вопрос! Все. Интервью закончено.

Собчак: Нет, у меня есть еще один, последний вопрос. Мне это важно. Возвращаясь к критике игроков. Например, поведение Аршавина, помните, вся страна была слегка разочарована его интервью Петру Листерману про телок, при том, что у него есть жена и двое детей...

Хиддинк: Я ничего не знаю об этой истории и не могу никак ее прокомментировать.

Собчак: Неужели вы не видели это интервью? Все это обсуждали...

Хиддинк: Нет, никогда. А судить о чем-то, чего я не знаю, я не могу.

Собчак: Вам не понравились наши вопросы?

Хиддинк: Вы перебиваете, слушаете только себя.

Собчак: Мы перебивали не потому, что хотели прервать вас, просто, возможно, наш английский оставляет желать...

Хиддинк: У вас великолепный английский. Но вы хотите коротких ответов.

Собчак: Что вы имеете в виду?

Хиддинк: Вы хотите слышать только то, что хотите... Вы звезда.

Собчак: Ну почему же? Вы ведь тоже звезда. Вы считаете, быть звездой плохо?

Хиддинк: Нет, не считаю.

Собчак: Но вы таким тоном это сказали...

Хиддинк: Жаль, что ответы, которые я давал, вас совершенно не заинтересовали.

Соколова: Это совершенно не так! Простите...

Хиддинк: Нет, с вами никаких проблем нет. Дело в вашей подруге...

Соколова: Похоже, я могу загадывать желание – сижу между двух звезд...

Собчак: Я просто пыталась сказать, что это очень плохо, когда Аршавин, имея жену и детей, обсуждает телок. Я об этом хотела спросить вас всего-навсего.

Хиддинк: Я же сказал, что ничего не знаю об этом. Ответ «нет» вас устраивает?

Собчак: Нет, конечно. Но если другого нет...

Хиддинк: Все! Я пошел.

Космос и золото

Режиссер Алексей Герман-младший – призер Венецианского кинофестиваля – о том, почему, став лауреатом, он отправился на банкет для лузеров

Соколова: Вы как-то сказали, что кинорежиссер похож на капризную обидчивую институтку, которая обожает блестящие побрякушки. В Венеции ваш филым «Бумажный солдат» получил практически главную побрякушку. Институтка довольна?

Герман: Не совсем так. Я говорил, что режиссер – это нечто среднее между девочкой-институткой и прорабом на стройке. Это странно, но мне всегда казалось, что после такой награды что-то в моей жизни изменится. Что меня посетит состояние эйфории, я буду чувствовать себя великим. И вяло так подавать всем ручку...

Соколова: Для поцелуев?

Герман: Да. Но знаете, что интересно? Как я переживал за следующую картину, так и переживаю. Как мучился вопросом, как бы прожить достойно, так и продолжаю мучиться. Возможно, прибавилось уверенности. Мой отец говорит: можно презирать ордена, но лучше презирать, когда их имеешь.

Соколова: Вы теперь крутой?

Герман: У меня не та профессия, где можно всегда быть крутым. Сегодня ты крутой, а завтра – наоборот. Достижения быстро забываются. Режиссура – это бег на длинную дистанцию. Много моих товарищей, прекрасных молодых режиссеров, которые начинали с огромного количества статуэток, сейчас являются тяжелыми психическими инвалидами. Потому что ощущение, что ты – король мира, губит. Расскажу мою любимую историю про Венецианский фестиваль. После того как мне вручили статуэтку, нас повели на специальный банкет – только для лауреатов.

Собчак: А что, был банкет для лузеров?

Герман: Да. Это было как-то очень... по-русски. И разумеется, на банкете для тех, кому повезло, было пафосно и скучно. И я решил пойти на банкет для лузеров. Там все танцевали и было весело. За мной немедленно побежал мой агент, который сказал: «Алексей, вам туда нельзя! Зачем вам эти bulishit people?» И я осознал весь цинизм ситуации – мы снимали эту картину в чудовищной грязи. И вдруг взяли какой-то приз и стали гламурными. А, например, моя следующая картина может никаких призов не получить и тогда снова – добро пожаловать в ряды bulishit people. Такая жизнь.

Собчак: Мне кажется, вопрос не в перемещении в пространстве, а во внутреннем ощущении. В вашем ответе для меня, например, ключевым было слово «уверенность». Мне кажется, трудно быть уверенным в себе кинорежиссером, когда тебя называют Герман-младший. Когда над тобой нависает такой громадой папа.

Герман: Папа не может нависать, я его люблю.

Собчак: Ваш отец не видел двух ваших последних фильмов. Ваша неуверенность помешала их ему показать?

Герман: Нет.

Собчак: Папа не хотел их видеть?

Герман: Мой отец десять лет снимает тяжелейшую картину. Он делает это, периодически лежа в больницах. Это первое. Второе – папа настолько меня любит и за меня волнуется, что ему страшно будет мне сказать, если кино окажется плохое.

Соколова: Вы не хотите ставить отца в неловкое положение?

Собчак: Я, кажется, понимаю, что имеет в виду Алексей. Например, я вчера уговаривала своего молодого человека посмотреть фильм с моим участием. Он говорит: «Ты знаешь, мне кажется, это будет не очень хороший фильм. Поэтому я лучше не пойду его смотреть, чтобы ты потом не расстраивалась». Хотя у вас в семье, понятно, другой масштаб... И тем не менее вам не обидно?

Герман: Что значит – обидно, не обидно? Есть разные семьи. У нас такая.

Собчак: Семьи разные – это точно. Возьмем несколько фамилий. Бондарчук, Тодоровский, Герман. Мне кажется, у всех вас – «поколения детей» – должно быть ощущение слишком высокой планки, которую не перешагнуть.

Герман: Конечно, такая проблема есть. Конечно, хочется на этом фоне стать крутым, «взять высоту», перепрыгнуть планку.

Соколова: Насчет крутизны мне забавную историю рассказывала Энрика, жена Антониони, про Андрея Тарковского. Тарковский несколько раз гостил у Антониони на вилле. Микеланджело Антониони был очень богатым человеком – великолепным плейбоем и бонвиваном своего времени. У него был шикарный дом в Умбрии, лучшие машины и даже игрушечный радиоуправляемый флот.

Герман: Игрушечный флот! Хочу быть богатым и иметь игрушечный флот!

Соколова: Тарковский дико комплексовал, что Антониони признанный и богатый, а он бедный и звать его никак. Поэтому каждое утро он – загорелый и стройный – медленным шагом отправлялся к самой опасной в округе отвесной скале и прыгал с нее в море. Антониони каждый раз морщился.

Герман: Хорошая история. Я читал, как Тарковский был в Каннах на фестивале и у всех взволнованно и даже суетливо выяснял – какие сплетни, кто что получит? Когда я это читал, я думал, господи, зачем это ему, человеку, который снял «Рублева» – лучший фильм на Земле?! Что ему в этих побрякушках?

Собчак: Недавно вышла книга «Дневники Тарковского». Я помню одну его фразу оттуда. Что-то вроде: «Мы обсуждаем совместный проект. Меня пригласили поучаствовать. Я, Бергман и Антониони. При чем здесь Антониони?»

Соколова: Похоже, не давал покоя игрушечный флот!

Собчак: А какие сейчас понты у режиссеров?

Герман: Откуда я знаю?

Соколова: Я вас сейчас процитирую. По памяти. «Мне все равно, на чем подъезжать, но если у меня будет выбор между автомобилем узбекской сборки и „Феррари“, вряд ли я выберу узбекскую сборку».

Герман: Это какое-то старое интервью. Вы хотите, чтобы я сейчас сидел и врал? Конечно, я предпочитаю «Жигулям» «Феррари», которой у меня никогда не будет.

Соколова: Почему?

Герман: Потому что такая профессия.

Соколова: У Антониони была.

Собчак: А у Федора Бондарчука «Бентли».

Герман: Это... Федор Бондарчук. Куда мне до великих?

Собчак: Сейчас в вашей интонации было поболыше скепсиса, чем у Тарковского про Антониони.

Герман: Нет, ничего подобного.

Собчак: Понравилась вам «9 рота»?

Герман: Не самое плохое кино.

Собчак: Дипломатично. Есть режиссеры вашего поколения, чье творчество вы уважаете?

Герман: Да, конечно. Илья Хржановский. Очень понравился «Коктебель» Хлебникова.

Собчак: Подождите! Я все-таки, извините, хочу вас вернуть к теме. Вот вы говорите: я очень уважаю, что делает Федя. Но при этом две секунды назад, сделав очень характерное выражение лица, вы сказали: «Ну куда мне до великих?» В этом была ирония. Завидуете все-таки «Бентли»?

Герман: Ничего подобного.

Соколова: А на чем ездите вы?

Герман: Сейчас меня возит водитель Николай на «Рено», которому лет пятнадцать.

Собчак: Интеллигентские заморочки. Хотя Алексей в этом смысле даже радует – эффектно выбивается из среды...

Соколова: ...владелыцев «Бентли». Ты сегодня, кстати, на «континентале», дорогая?

Герман: У нас разная среда.

Собчак: Гламур vs антигламур. Действительно, существует такой расхожий образ – режиссера-интеллигента, снимающего арт-хаусное кино, где в кадре все время драматические события, персонажи многозначительно молчат, звучат песни Окуджавы. Святая обязанность деятеля арт-хауса – неискренне порицать гламур вообще и Федю на «Бентли» в частности. Вы хотя бы не порицаете. Что уже внушает если не доверие, то симпатию. Потому что у нас принято очень жесткое разделение. Вот есть гламурные режиссеры, коммерческие фильмы. И есты арт-хаус. С такими «подстраховками» в виде очены правильной темы – Юрий Гагарин, полет в космос, мучения, интеллигенция, Булат Окуджава.

Герман: Вы имеете в виду мой филым «Бумажный солдат»?

Собчак: Я имею в виду... как бы это сказать... некие страховочные маты в виде вечных тем, которые лежат вокруг вашей картины. При этом вы сами человек молодой, модный, без этих вот снобских штучек.

Герман: Ну, я вообще не очены понимаю, что такое подстраховочные маты. Не очень понимаю, что такое снобские штучки. Моя задача была не заниматься повторением европейского арт-хауса. Мне было не интересно снимать трясущейся камерой про какие-то такие псевдосоциальные проблемы. Я вообще считаю, что арт-хаус – понятие выдуманное, маркетинговый ход.

Собчак: Я говорю про разделение на коммерческое кино и кино, так сказать, не для всех.

Герман: Нет такого.

Собчак: То есть вы считаете, что ваш фильм «Бумажный солдат», получивший приз в Венеции, будет иметь коммерческий успех?

Герман: Если бы мой фильм не был коммерческим, ни один иностранный продюсер не дал бы на него денег. Девяносто процентов русских фильмов деньги только теряют. Я уверен, что наш фильм не будет убыточным. Другой вопрос – хочу ли я, чтобы на мой фильм пришли миллионы зрителей? И все бы плакали, поздравляли, стояли на коленях, говорили, какой я гениальный, замечательный. Конечно, хочу. Но даже ради этого я не стал бы снимать кино, в которое не верю.

Соколова: А скажите, почему вы всегда снимаете про прошлое? Вы делаете ювелирную картинку. Но абсолютно... неживую.

Герман: Следующий фильм я как раз собираюсь снимать про сейчас. Но не про настоящее, не про современность. Потому что у нас с вами разная современность.

Соколова: Обидеть норовите?

Герман: Современность разная у всех. Она не хуже, не лучше. Она не пересекается. Вот «Бумажный солдат» – фильм не о времени, хотя оно там присутствует. Это моя попытка разобраться, что такое «я», «мы», как мы устроены. И как наша страна обращается к нам, с нами, как мы любим свою страну.

Собчак: А кем бы были вы, если бы жили среди ваших героев в 60-е годы?

Герман: Не знаю. Мне просто казалось, что они както иначе жили, судя по книжкам. Вот сейчас время предмета, мир состоит из предметов, мы видим предмет – и падаем.

Соколова: А тогда какой был мир? Мир мысли?

Герман: Не знаю. Но то, что сейчас люди стали предметами – это точно. Нас характеризуют предметы. Машина такая, сякая.

Соколова: «Не для всех так», когда-то записал Ленин на полях книжки Ницше. Я думаю, что 60-е годы тоже характеризовали предметы. Они характеризуют любое время – просто в разных пропорциях. У вас в кино есть фраза. «Мы все симпатичные, но бессмысленные». Вы ощущаете такой современную среду?

Герман: Наверное, я сам себя таким ощущал, когда писал и переписывал сценарий. А вообще я затрудняюсь ответить умно и правильно на ваш вопрос.

Соколова: Лепите как есть.

Собчак: Мне кажется, сейчас прозвучала, Ксюша, очень важная фраза. Надо ответить правильно и умно. То же ощущение было и от фильма – надо сделать все правильно и безопасно, чтобы где надо похвалили. Чулпан Хаматова – общепризнанная актриса. Название. Опять же тема. Все, чтобы застраховаться от критики.

Герман: А на мой взгляд, наоборот – это кино сделано максимально неправильно. Я не шел на компромиссы, чтобы облегчить ему судьбу. В главной роли вообще грузин. Мне говорили, не бери грузина. И, извините меня, пожалуйста, но фильм был недешевый.

Соколова: А какой, кстати, бюджет?

Герман: Около четырех миллионов. Сначала нам денег не хотели давать – про русскую интеллигенцию, говорили, никому не интересно.

Соколова: Это правда.

Собчак: А вас не унижает то, что режиссер должен ходить, просить деньги?

Герман: Это моя профессия.

Собчак: После того как вы привезли из Венеции награду, за вас хоть кто-то порадовался? У меня было ощущение, что это вызвало скорее негативную реакцию среди ваших коллег и в СМИ.

Герман: Вы знаете историю про Звягинцева? Он получил двух «Львов» за вполне достойную картину, и, господи, как же его все за глаза поливали! Это было просто стыдно слушать.

Соколова: Почему поливали?

Герман: Потому что всегда в России все всех поливают.

Собчак: Нет, послушайте, когда Россия выигрывает в футбол или даже на «Евровидении», это вызывает всеобщий массовый восторг. Награда на Венецианском кинофестивале – это достойное культурное событие, очень важное для авторитета страны. Почему это вызывает только негатив, критику или просто молчание?

Герман: Я думаю, в моем случае часть критиков на всякий случай перепугалась. Потому что герой – грузин.

Соколова: И президент Медведев вам не позвонил, как Диме Билану, и не поздравил вас с победой?

Герман: Увы. Зато в газетах написали, что картина неудачная, непонятная, плохая. Непонятно, о чем речь. А речь, например, о сталинских лагерях. Причем – удивительно – итальянские, английские, американские журналисты поняли, о чем речь и о каких лагерях. А российские – нет. Это означает политическую ангажированность, на мой взгляд.

Соколова: Вы говорили, что хотели бы снять фильм о Германии тридцатых годов.

Герман: Очень хотел.

Соколова: То есть это времена Веймара, я так понимаю.

Герман: Раньше. В Германии сложно найти на это деньги. Немцы не любят, когда кто-то занимается их историей. Это колоссальная история про мутацию. Например, Геринг был успешным, блестящим, молодым летчиком. Во что он превратился? В жирного...

Соколова: В жирного массового убийцу.

Герман: В этой истории меня интересует процесс превращения человека в чудовище.

Соколова: Одна английская газета сравнила путинскую Россию с Веймарской республикой. Вы видите что-нибудь общее?

Собчак: Ну ты загнула!

Соколова: Это не я – англичане.

Герман: Я не уверен. Думаю, там были другие социальные предпосылки.

Соколова: Я имею в виду не социальную сторону, а эстетическую. Веймарская республика считается эпохой расцвета большого гламура. Как современная Москва.

Герман: Не знаю, как-то не проводил таких сложных параллелей...

Соколова: А что такое, на ваш взгляд, вообще гламур?

Герман: Вы.

Веселый грустный человек

Режиссер Иван Дыховичный о неприличных вещах – способах соблазнения женщин, любви к тирану, деньгах и смерти

Собчак: Иван, спасибо большое, что вы к нам пожаловали на огонек.

Дыховичный: Спасибо, что позвали.

Собчак: У вас всегда была репутация плейбоя и бонвивана. Любителя роскошных автомобилей, женщин и прочих красивостей.

Дыховичный: Красивость – с этим словом я бы поборолся. По-моему, красота – это воздух для человека. Многие люди лукавят, когда говорят, что их не прельщают изящество, красота, гламур – по их мнению, это добавляет им легковесности. А мне кажется, что все самые веселые, смешливые, легкие люди внутри очень серьезные.

Собчак: Возможно, в этой легкости-серьезности и есть секрет вашего обаяния. Вас всегда окружали самые красивые женщины...

Дыховичный: Это везение. Я не очень высокого роста. Не идеальной внешности. Чтобы очаровать женщину, мне надо было обладать другими качествами – веселостью, остроумием. Знаете, был такой композитор Покрасс, который «Мы красные кавалеристы» написал. Он говорил: «Мне главное – женщину довести до рояля». Главное, довести женщину до того места, где вы что-то умеете. Предложить ей что-то оригинальное.

Соколова: Что же оригинального вы предлагали?

Дыховичный: Я не был наглым молодым человеком. Но у меня в 1976 году была машина «Феррари». И я был артистом Театра на Таганке. Еще играл на гитаре.

Соколова: Три безотказных афродизиака.

Дыховичный: «Феррари», надо сказать, в этом качестве в 1976 году не очень срабатывала.

Соколова: Что, девушки были неалчные?

Дыховичный: Дело не в том. Просто на «Феррари» тогда никто не обращал особого внимания. Это была просто невзрачная небольшая машина. Все знали иномарки «Мерседес», «БМВ». А это что? Тарахтелка. Когда я ее продавал, ее никто не хотел у меня покупать.

Соколова: А где вы ее взяли и кому продали?

Дыховичный: Я был популярным человеком в Театре на Таганке, играл главные роли. И туда ходили люди. Весь интеллектуальный, вообще.

Соколова: ...бомонд?

Дыховичный: Не бомонд. Это были Шостакович, Шнитке, Солженицын. И соответственно, с ними директора гастрономов, автомобильных комиссионок и другие столпы общества.

Соколова: Какая все-таки была правильная иерархия! Колбаса и музыка.

Дыховичный: Колбаса сидела дальше, чем Шостакович. Сегодня – наоборот. У меня был поклонник – директор автомобильного комиссионного магазина. И к нему поступила машина «Феррари». Cтоила, как «Жигули».

Соколова: Тому, кто в 1976-м сел на «Феррари», наверное, нелегко держать планку. С женщинами то же самое?

Дыховичный: Я не могу сказать, что совсем не разменивался. Конечно, когда ты находишься в куражном состоянии, то пытаешься проверить мир на вшивость. Далеко ли края пропасти. Было много пустого. Невозможно с первого захода взять самое лучшее и понять самое главное. Надо не бояться и пробовать. Жизнь – это поле, где ты учишься отличать милостивого государя от государя.

Соколова: По-моему, эту задачу решают единицы. Она требует сверхусилий.

Дыховичный: Мне кажется, человек живет интересно, только если он себя над бытием за волосы подымает. Переживания воспитывают человека подобно тому, как развитой ум более радует трагедия, чем комедия. Ох, что-то я серьезно с вами заговорил...

Соколова: А если бы вы снимали фильм о своей жизни, какой бы выбрали жанр?

Дыховичный: А я все время снимаю фильмы о своей жизни. И ни одной картины, похожей на другую, я не снял. К счастью.

Собчак: А какой жанр, по-вашему, лучше всего годится для описания нашей нынешней жизни? Саспенс, может быть?

Дыховичный: Нет. Это, безусловно, триллер. Абсолютная трагедия. Сейчас время очень похоже на 1930 год.

Собчак: Звучит неприятно.

Дыховичный: Я не сказал – 1934-й или 1937-й. Это то, что им предшествует. Когда оптимистическая жизнь вдруг превращается в триллер. Самое опасное для человека время – это когда он успокаивается. Я сейчас хочу сделать фильм о Маяковском. Вернее, не о самом Маяковском даже, а о личности человека, попавшего в очень сложные обстоятельства. Когда личности не нужны. И такому человеку остается только покончить с собой. Так вот, огромная масса людей, которая называется «страна», захотела хозяина. Захотела, чтоб был кто-то, кто скажет, куда идти. И чтоб было жить спокойно. Сталин им тогда дал жить спокойно. Он был очень любим в тот момент. Но что было дальше, все знают.

Собчак: Сталин и сейчас любим. За него миллионы в Интернете голосуют...

Дыховичный: Я не был этим удивлен. Я был очень огорчен. Казалось, прожив эти пятнадцать лет в новой эпохе, русский человек должен ощутить какое-то собственное достоинство. Увы, этого не произошло. Люди по-прежнему отдают себя на полное управление другими людьми. И, что удивительно, так думают и богатые люди!

Соколова: Не любите богатых?

Дыховичный: Я замечательно к ним отношусь. Я никогда ничего плохого не сказал о новорусской буржуазии. Она много сделала, многого не сделала. Ошибалась, попадала в сложные обстоятельства. Талантливые люди. Но нельзя же так себя вести!

Соколова: Как?

Дыховичный: Нельзя на глазах у народа так барствовать. Нельзя так прожигать жизнь. Должна же быть какая-то ответственность! Деликатность.

Соколова: А с чего вдруг нельзя? Они такой же народ – невежественный, хамский, инфантильный. Только больше не нищий.

Дыховичный: Меня вот что удивляет: вот они со своими «гелендвагенами» и «майбахами» стоят в пробке четыреста метров длиной. И дорога пустая – хозяин поедет. А они стоят и не гудят. Кто они такие? Да, народ. Простой народ.

Собчак: По-моему, вам просто обидно. Вы когда-то по этой дороге на единственной в Москве «Феррари» гоняли. По тем временам вещица сильно покруче «майбаха» – я бы сказала, эквивалент яхты океанского класса.

Дыховичный: Я абсолютно не против денег. Но должно быть что-то еще! Сейчас в нашей стране я ни о чем, кроме денег, вообще не слышу!

Собчак: Я предпочитаю слушать про деньги, чем речи секретаря ЦК КПСС.

Дыховичный: Да, я жил во время речей, но я вырос среди Флеровых, Солженицыных, Шнитке – людей, которые определяли культуру и были настоящими гуру этой страны. Сейчас людей такого масштаба просто физически нет.

Соколова: А о чем ваш последний фильм?

Дыховичный: Он называется «Европа–Азия». Жанр мне сложно определить. Эта картина смешна и темпераментна. Она сделана по пьесе братьев Пресняковых. Там снимались Таня Лазарева, Иван Ургант, Шнуров. И ваша соведущая.

Соколова: Публичные фигуры призваны обеспечить коммерческий успех?

Дыховичный: Раньше я никогда не строил кино на медийных людях. В этой картине каждый изображает самого себя. Человек публичный не всегда является тем, что он из себя делает на публике. Он бывает много глубже, умнее, нравственнее, чем кажется.

Собчак: Говорите, Иван, говорите!

Дыховичный: Публика провоцирует человека на определенный тон. Кому интересны глубокий серьез и мрачная глубина? Поэтому не надо этим играть.

Соколова: Особенно если не умеешь.

Дыховичный: Учить людей не надо. Не надо быть очень серьезным. Можно многие глубокие вещи выразить иронично и легко. И вообще я ненавижу в кино умные мысли.

Соколова: Почему?

Дыховичный: Потому что они выглядят очень глупо.

Соколова: У Тарковского не выглядели.

Дыховичный: Я не хочу вас разубедить. Я учился у Тарковского, это феноменальный персонаж в моей жизни. Я очень люблю «Андрея Рублева». У него там много умных мыслей. А ведь лучшие моменты не эти. Лучшая сцена – с Никулиным, которому заливают олово в глотку.

Соколова: Ага, легчайшая игра смыслов...

Дыховичный: ...Ролан Быков, который скомороха играет. Или просто девушка, которая идет по полю. Никого он там не учит. Никогда нельзя до конца формулировать вещи. Это выглядит назидательно. Словно я – последняя инстанция. Это мое мнение.

Собчак: Иван, я хочу задать не совсем деликатный вопрос. По праву вашего друга, вашей актрисы, человека, который близко знает и любит вас, восхищается вами. Свой последний фильм – комедию «ЕвропаАзия» – вы снимали, когда вам был поставлен диагноз «рак». Вы монтировали в больнице, зная, что обречены. Почему вы это делали?

Дыховичный: Знаете, я считаю, что прожил довольно длинную и интересную жизнь. Не сказал бы – счастливую, но интересную точно. Когда мне поставили диагноз «рак лимфы» и сказали, что жить осталось три или четыре года, я подумал, что, учитывая мой возраст, это довольно много. И еще я подумал, что самое худшее, это начать себя жалеть.

Соколова: Врачи сразу сказали вам правду?

Дыховичный: Да. Я этого потребовал.

Соколова: И когда вы вышли из того кабинета, куда вы пошли?

Дыховичный: Я поехал домой. И конечно, мне стало себя жалко. Но когда я почувствовал этот комок в горле, то улыбнулся, потому что, знаете, ведь очень приятно, когда себя жалко, и что такой я... несчастный человек, умираю вот... Потом я подумал – а что, может, это такая мне выпала интересная участь? Жить быстрее. Не терять времени. И я действительно совершенно по-другому стал жить.

Собчак: То, что с вами случилось, вы воспринимаете, как плату?

Дыховичный: Да. Я воспринимаю это, как плату, которую взимают с того, кому много дано. И если человек что-то делает не так, заблуждается, не любит жизнь, с ним по-другому разговаривают. С дурака ведь не спрашивают. А с меня спросили. И я не был к этому готов. Но я старался никого не ругать, не винить в этом. Я сам виноват. И если мне сместили срок, надо его правильно использовать, чтобы эти три года не превратились в болезнь. Болезнь – это самое ужасное, что может быть. Весь этот скулеж, жалость, уродство и так далее.

Соколова: А не хотелось выяснить отношения с Небесным Отцом? «Господи, я же был хорошим мальчиком. Почему я, а не они?..»

Дыховичный: Я не считал себя хорошим мальчиком никогда. Хотя, конечно, я себя любил. Есть такая самурайская заповедь. Два раза в день думай о смерти. Это очень умная мысль. Человек должен понимать, что всю жизнь он идет, в общем, к финалу. Но финал для каждого разный. Я очень рано столкнулся с потерей близких людей. Я приучал себя к мысли, что смерть – это то, что может случиться в любую секунду. Ужасно не умирать, а болеть. Я никогда не болел. У меня в театре не было никогда замены. У меня не было второго состава.

Собчак: Вот поэтому меня и поразило ваше поведение в этих обстоятельствах, ваша упорная борьба. Казалось бы, человек веселый, легкий, привыкший к красивой жизни, женщинам, быстрым машинам, должен быть сломлен фатальностью ситуации, необратимостью своего положения. Вы же стали бороться и добились результатов, в которые, глядя на вас полгода назад, почти никто не верил.

Дыховичный: Очень важно вести себя достойно в этой ситуации. Если ты начнешь себя жалеть – конец. И надо жить и делать что-то каждый час, каждый день. Или лучше застрелиться.

Соколова: А не было мысли?

Дыховичный: У всех есть такие мысли. Но надо ставить себе четкие цели. Я понимал, что надо доделать картину. Кто ее доделает? Я и доделывал, несмотря на боли.

Соколова: Вам было очень больно?

Дыховичный: Как вам сказать? Бывало и очень больно. Представьте, что каждый месяц вам делают химиотерапию, после которой у вас наступает полное отсутствие иммунитета. Вы подвержены любой провокации. Каждый раз в момент ее окончания вы умираете. Всерьез. Неделю может держаться температура сорок один. И колотит. Потом вы возвращаетесь обратно.

Соколова: Делать комедию?

Дыховичный: Я комедию делал, да.

Собчак: Еще и анекдоты рассказывал.

Дыховичный: Очень смешные! Очень смешную комедию монтировал, когда отходил. Меня это поддержало. И люди, которые со мной работали. Им было трудно, они смотрели на меня и не узнавали. Но я их подбадривал. И мне кажется, что это меня спасло от многого. Теперь я совершенно не боюсь. Хотя мне и сейчас никто не дал никаких гарантий. Понимаете?

Соколова: То есть вы не знаете, сколько вам осталось жить?

Дыховичный: Полгода назад мне сказали, что я проживу три или четыре года. Затем прошло полгода – произошла ремиссия, и на сегодняшний день неизвестно, сколько мне отпущено.

Соколова: То есть вам в определенном смысле «вернули наркотики»?

Дыховичный: Что вы имеете в виду?

Соколова: Мне кажется, чтобы вынести фатальное и невыносимо грустное для человека устройство мира, человеку «дают наркотики» – ощущение осмысленности жизни, собственной значимости, привязанности, любви, успеха в профессии, отдаленности конца и так далее. Бывают моменты, когда наркотики забирают – депрессия, смертельный диагноз, переживание гибели близких. Человек оказывается в космосе – ледяном, абсолютно определенном и абсолютно пустом пространстве отчаяния. Он видит свой невеликий путь как он есть, без трогательных виньеток, уютного домика, большой дружной семьи и газеты с его знаменитым лицом – просто дорогу от рождения к старости, болезни и смерти. Не всем дано это пережить. Редко кто может об этом разговаривать.

Дыховичный: Знаете, как я думал там, в больнице? Вот приходит навестить меня человек, смотрит на меня. И я вижу, что он просто физически не может на меня смотреть. Я думаю, ну вот, смешно! Может, ты выйдешь – на тебя кирпич упадет! Что ты жалеешь меня, потому что я умираю? Себя жалей!

Собчак: Так легче, когда кирпич.

Дыховичный: Да нет! Человек – пушинка. Вы не представляете, какое это нежное существо. Это ф-фу! Но мы же живем! Мы же вообще через такое проходим! Я всю жизнь был очень большой хулиган, абсолютный экстремал. Но когда у меня появились дети, я стал думать: вот что он сейчас делает во дворе? Господи! А вдруг какая-то палка упадет? Я все время думал о том, сколько рядом с ребенком ужаса происходит.

Соколова: А ребенку – хоть бы хны!

Дыховичный: Вот, я понял, как сказать! В этом состоянии вы должны превратиться в ребенка. Ребенок ничего не понимает, поэтому с ним ничего не может случиться.

Соколова: А как превратиться в ребенка?

Дыховичный: Это легко. Вы просто становитесь абсолютным человеком, у вас есть сиюминутные цели, и вы их выполняете.

Соколова: А как реагировали ваши близкие на то, что с вами происходило?

Дыховичный: По-разному реагировали. Но я был удивлен, что близкие люди ко мне относились удивительно хорошо.

Соколова: Почему это вас удивило?

Дыховичный: Потому что рак – это жуткая болезнь. Я лежал шесть месяцев в больнице. Каждый месяц – ад. Каждый раз ты доходишь почти до самого конца. С тобой страшные вещи происходят – внешние и внутренние. Я не хотел, чтобы люди приходили – старался уберечь. Но у меня есть Оля – моя жена, удивительный человек. Достойный. Она не впала в сентиментальность, не рыдала. Может быть, дома плакала. Но при мне держалась. А я ее всячески в этом поддерживал. И я, правда, смерти теперь не очень боюсь. Я близко к ней подошел и понял, что она такое.

Соколова: И что она такое? Умирающий Феллини сказал, это смерть – путешествие.

Дыховичный: Конечно, путешествие. Только незнамо куда.

Соколова: На самом деле у смерти просто дурная репутация. Никто ведь не доказал, что после нее будет плохо. А люди относятся к ней так, словно это венерическая болезнь.

Дыховичный: Очень странное сравнение. Но похоже.

Соколова: Был еще такой фильм «Жизнь – это болезнь, передающаяся половым путем».

Дыховичный: Не поспоришь. Правильное отношение к смерти у человека призвана формировать религия. Есть религии, где переход человека в иной мир воспринимается позитивно. В нашей православной культуре смерть воспринимается очень тяжело.

Соколова: Пожалуй, самые жуткие похороны – это русские похороны.

Дыховичный: Мне это не очень симпатично, честно говоря. Но у нас очень тяжелая жизнь, и, может быть, поэтому такая у нас и вера. Люди боятся об этом думать и говорить. Но, на мой взгляд, чем больше думаешь об этом, тем легче этому сопротивляться. Мне кажется, человек должен понимать ответственность перед жизнью. Мы думаем, что будем вечны. Особенно такое мышление свойственно сильным, могущественным или богатым людям. Им кажется, что их деньги и воля, сила характера избавят от этого. Но не избавят. И даже не могут спасти ребенка, если он болен. Ничего ты деньгами не сделаешь – ничего! Понимаете?

Соколова: Был такой американский профессор Рэнди Пауш. Недавно он умер от рака поджелудочной железы. Перед смертью этот красивый, успешный человек – воплощение американской мечты – прочел «последнюю лекцию». Запись стала невероятно популярной и посмертно принесла профессору несколько миллионов долларов. Если бы вы читали такую лекцию, что бы сказали вы?

Дыховичный: Принимайте жизнь такой, какая она есть. Любите и цените ее. И жизнь вам ответит. Не сразу. Но мне кажется, это единственный способ. Бывают страшные обиды на жизнь. Я столько раз обижался! Но знаете, что запоминается? Самые трагичные вещи. Даже в путешествии вспоминается то, как вы опоздали на поезд, а не то, как прекрасно вы на нем ехали. Понимаете? Вы запоминаете тех людей, кто не ответил вам взаимностью. Это самые важные для вас люди в жизни. Нужно помнить и тех, кто ответил взаимностью и любил вас, а вы тогда это не ценили. Минуты счастья. Они нам достаточны. Вот такой простой способ жизни, он самый достойный. И вообще, как бы сказать про жизнь? Есть одна фраза. Мне женщина одна в деревне сказала. Я упал, и мне было очень больно. Она сказала: «Если больно – значит жив».

Подвиг разведчика

Миллиардер, банкир, депутат и подполковник СВР Александр Лебедев предпочел расстрел сексу с гимнасткой

Собчак: Кого бы нам с тобой еще помучить?

Соколова: Придумала! Давай позовем банкира Лебедева.

Собчак: Сашу? Ну, не знаю... Он хороший человек, мой друг...

Соколова: Ты думаешь, я могу хотя бы на йоту допустить, что обладатель более чем трех миллиардов может быть плохим человеком?! Forbes list и злодейство несовместимы – вот наш девиз! Более того, на сегодня Александр Лебедев – флагман свободы слова, борец за правду...

Собчак: Ты про эту историю с Путиным и Кабаевой?

Соколова: Конечно! Опубликовать в собственной газете слух о грядущей свадьбе премьер-министра и депутата Госдумы – это же настоящий подвиг, учитывая, что премьер-министр – самый обидчивый в мире чекист.

Собчак: Так это же не Лебедев придумал, а какие-то похмельные журналюги.

Соколова: Какая разница! В ситуации тотальной цензуры это была настоящая песнь Буревестника. А какой резонанс! Ты когда-нибудь слышала, чтобы The New York Times и The Washington Post перепечатывали заметки из газеты «Барсик», пардон, «Московский корреспондент»? А пресс-конференция Путина на Сардинии? Это же чистый цирк!

Собчак (с сомнением): Не знаю, станет ли Александр Евгеньевич об этом с нами говорить. Дело-то щекотливое.

Соколова: А мы, как водится, издалека на кривой козе...

Собчак: Придумала! Давай дадим ему фотографии разных гимнасток-депутаток и других спортсменок, желательно ню, и предложим выбрать самую красивую.

Соколова: Иногда мне кажется, что вы, Ксения Анатольевна, оканчивали не МГИМО, а иезуитский колледж.

Собчак: На себя посмотри.

Соколова: Ладно. Решено. Печатаем фотки.

Собчак: И никому не говори про наш план-кинжал. А то мало ли...

Соколова: Могила!

Бар на крыше отеля «Ритц-Карлтон» с роскошным видом на Кремль. В уголке примостились Собчак и Соколова. Бодрой энергичной походкой входит Александр Лебедев в косухе и джинсах.

Собчак и Соколова (умильно): Здравствуйте, Александр Евгеньевич!

Лебедев (сурово): К интервью подготовились? Фотографии гимнасток принесли?!

Собчак: А вы откуда знаете?!

Лебедев: Я старый разведчик.

Соколова: Что, наши телефоны прослушивали?

Лебедев: Упаси боже! Вы думаете, я стал бы нарушать закон, да еще в таком положении?

Собчак: А что у вас за положение?

Лебедев: А вы программу Андрея Караулова не смотрели? Газет не читали? Вот, например, у Ремчукова в «Независимой» написано, что я хуже Сталина.

Соколова: Вы – лучше! А чем мотивировано лестное сравнение?

Лебедев: По версии газеты, Иосиф Виссарионович щадил жен и детей политических противников – в отличие от меня.

Соколова: Ну, во-первых, не щадил, а во-вторых, это г-н Ремчуков поспешил технично от вас отмежеваться. Кстати, в упомянутой газете написано, что вы опубликовали грязный слух о свадьбе Путина и Кабаевой в отместку за то, что вас в Думу не пустили и не дали места сенатора от Ленинградской области. Что скажете?

Лебедев: Бред! Вообще, вся эта история с «Московским корреспондентом» – провокация. Если бы я хотел нанести оскорбление, я бы сделал это в более благородной форме.

Собчак: Почему же оскорбление? Алина Кабаева – красивая девушка. Выдающаяся спортсменка. Депутат Государственной Думы. По-моему, ее расположение делает честь любому мужчине...

Соколова: Только не герою публикации! Владимир Владимирович не был так эмоционален со времен «мочить в сортире». «Терпеть не могу тех, кто лезет со своим гриппозным носом и эротическими фантазиями в чужую жизнь»... Кстати, Александр Евгеньевич, говорят, вы в тот момент болели гриппом?

Лебедев: Это Путин не про меня сказал. Это образ такой собирательный. Но мои враги и эту фразу президента использовали против меня. Те, кто подстроил всю эту провокацию с публикацией статьи.

Собчак: И кто же эти негодяи?

Лебедев: Лужков Ю. М.

Соколова: О, я так и вижу, как маленький лысый человечек под покровом ночи крадется в типографию и там корявым почерком пишет крамольную заметку в газетку...

Лебедев: Ну почему же в типографию? Есть более тонкие способы.

Собчак: Вы считаете, коварный мэр подкупил журналистов?

Лебедев: Я этого не утверждаю, но факты...

Соколова: Бинго! Разумеется, виноваты продажные журналисты. Эти нищие, алчные, беспринципные люди...

Собчак: Алкоголики притом...

Лебедев: Вы смеетесь, а между тем после упомянутых событий часть редакционного коллектива до сих пор беспробудно пьет и в сознание не приходит. Другая часть настучала друг на друга, кто-то кому-то дал в глаз. А третья настучала на весь коллектив и сейчас уже Кремлем взята на работу.

Собчак: А вы к какой части относитесь?

Лебедев: Я – ни к какой. Я издатель, а не журналист.

Соколова: А я – журналист. Поэтому у меня вопрос: зачем же вы наняли на работу таких подонков?

Лебедев: Отвечу вам словами товарища Сталина – у меня нет других писателей.

Соколова: А у меня есть. Только они не будут издавать газету «Московский корреспондент».

Лебедев: Почему?

Соколова: Потому что это очень плохая газета. Даже на фоне общей чудовищности современных российских массмедиа.

Лебедев: Я не согласен. «Московский корреспондент» был интеллектуальным таблоидом.

Соколова: С этого места поподробнее...

Лебедев: Это была попытка простым языком объяснить какие-то вещи московскому обывателю на понятном ему языке. Результатом я был недоволен, как и вы. Собирался перевести газету в еженедельный формат. Закрытие «Московского корреспондента» просто совпало со злосчастной статьей.

Соколова: Да? А я слышала, вы ее закрыли, потому что вам позвонил из ФСБ человек на букву П. А потом еще из Кремля человек на букву...

Лебедев: Нет! Я ее сам закрыл. Этим жестом я признал, что беру на себя часть ответственности, хотя я ничего не знал про статью.

Собчак: Ты знаешь, Ксюш, я думаю, что Александр Евгеньевич говорит нам правду. И становится первым в мире человеком, который сам потопил корабль, не дожидаясь, пока по нему выстрелят из пушки.

Соколова: Отнюдь, дорогая! В последние годы мне пришлось наблюдать множество аналогичных суицидальных актов. Правда, мне они кажутся скорее сексуальными. В том смысле, что кровавый режим еще даже не нагибал, а представители независимой прессы уже портки спустили и в красивой позе стоят...

Собчак: Ну вот хотя бы кто-то заговорил про секс в нашей острой политической колонке. А раз так, давайте, Александр Евгеньевич, представим некую совершенно фантастическую ситуацию. Если бы вас захватили бандиты и сказали: «Лебедев, либо расстрел, либо тебе нужно выбрать одну из наших красавиц-спортсменок к себе в сожительницы или хотя бы на одну ночь». Вот эти прекрасные женщины. Ксюша, передай, пожалуйста, Александру Евгеньевичу фотографии.

Лебедев: Это – провокация! Я же говорил, чтобы не было никаких гимнасток!

Собчак: Тогда – расстрел. Потом, разве мы вам чтото неприличное предлагаем? Вот посмотрите, Чащина. Фигура, кстати, бюстгальтер модный. Вот депутат Госдумы Хоркина живописно раскинулась на диване...

Лебедев: А почему я должен обязательно спортсменку называть?

Собчак: Потому что спорт – это актуально. Мне кажется, в нашей стране спорт вообще становится супертрендом. В частности, женская гимнастика. Как вы думаете, почему столько гимнасток в Госдуме?

Лебедев: В свое время я устал отвечать на вопросы, почему в Госдуме и вообще во власти так много чекистов.

Соколова: А мне кажется, чекист и гимнастка – это вообще идеальный симбиоз. Такие сверхлюди-символы, рабочий и колхозница времен суверенной демократии. Он защищает родину, а она упражняет растяжку и прекрасно варит борщ.

Собчак: Александр Евгеньевич, а вы согласны с тем, что все спортсменки – дуры?

Лебедев: Вы же сами сказали, что среди них есть депутаты Государственной Думы.

Собчак: Чемпионки, красавицы, умницы! Что же вам мешает сделать выбор?

Лебедев: Я выбираю расстрел.

Собчак: Уппс...

Лебедев: Но прошу потом занести в протокол, прежде чем быть расстрелянным, я выступил с высокой оценкой красавиц-спортсменок, которые были мне представлены, и всех российских девушек вообще. Но я – однолюб, я решил выбрать приговор.

Соколова: Александр Евгеньевич, как долго вы прослужили в СВР?

Лебедев: 12 лет.

Соколова: Чувствуется. «Я люблю всех российских женщин» – именно так ответил президент Путин, когда его спросили, собирается ли он разводиться и жениться на Кабаевой.

Лебедев: Я расскажу вам анекдот. Идет в ставке Гитлера обсуждение плана «Барбаросса». За столом сидят Гитлер, Борман, Гимлер и так далее. Вдруг входит симпатичный мужчина в форме полковника, расталкивает всех, подходит к столу, сгребает все карты в авоську. Видно, что на руке у него татуировка, а сзади парашют волочится. Собрав все в авоську, он выходит. Первый от шока отходит Гитлер и говорит: «Это кто?» Борман отвечает: «Штирлиц». «А кто это?» – «Советский разведчик». – «И вы позволили ему забрать секретные документы?!» – удивляется фюрер. «Да мы много раз пробовали его схватить, а он всегда выкручивается». Вот.

Собчак: А я знаю другой анекдот. К дедушке приходит внук и говорит: «Дедушка, расскажи, как в немецком плену было?» Тот говорит: «А просто, внучек. Немцы нас собрали, построили в ряд и говорят: либо будем делать из вас пидарасов, либо расстреляем. Выбирайте». – «И что ты выбрал, деда?» – «Конечно, расстрел». В точности как вы.

Лебедев: Это вы от бессилия глумитесь. Все равно вам меня не поймать.

Собчак: Я все же сделаю попытку. Давайте представим еще одну фантастическую ситуацию. Мне кажется, в нашем случае это самый правильный формат разговора. Если бы вы были президентом и у вас были отношения с некой прекрасной спортсменкой, как бы вы отреагировали на скандальную публикацию какой-то полужелтой газеты?

Лебедев: Опять провокация. Ответь я, допустим, что не обратил бы внимания, получается, что я не согласен с позицией Путина. А скажи я, что применил бы к газете санкции, получится, что в заметке есть доля правды, а в стране существует цензура.

Соколова: Ну надо же, какая неожиданность!

Собчак: Вы отвечайте на вопрос.

Лебедев: Я бы сказал: зачем вы лезете со своим гриппозным носом в чужую личную жизнь.

Собчак: Спасибо. Вы ответили на вопрос.

Соколова: Александр Евгеньевич, вот вы взрослый, хорошо образованный, состоявшийся человек. Миллиардер. Дружите с Элтоном Джоном и Джоан Роулинг. Возглавляете благотворительный фонд совместно с Михаилом Горбачевым, строите детские больницы, театры, онкоцентры и выдвигаете вполне цивилизованные законодательные инициативы. Вы акционер «Новой газеты». Вы активно высказывались против инициативы депутата Шлегеля относительно поправок в закон о прессе, которые полностью уничтожают ошметки российской свободы слова. Скажите, вы всерьез полагаете, что можно одной рукой защищать свободу слова, а другой – закрывать собственную газету по звонку из Кремля?

Лебедев: Я сам закрыл газету. С учетом ряда дел, которые я не закончил, я не мог остаться в ситуации, когда я оскорбил президента.

Собчак: Оскорбили не вы, а газета. Вы же сами рассказывали нам, что не имеете обыкновения вмешиваться в редакционную политику.

Соколова: Тут дело не в том, кто кого оскорбил. Такие «оскорбления» выходят в наших газетах сотнями. И когда дело не касается «величества», никто за них никакой ответственности не несет. Иначе Глеб Пьяных получил бы уже три пожизненных. Дело в том, что парадоксальным образом ситуация с публикацией слуха в вашем таблоиде оказалась абсолютным показателем ситуации со свободой слова в стране. По-моему, Путин выдал такую эмоциональную реакцию, так как просто не ожидал, что кто-то отважится на нечто подобное. Забавно, тираноборцами, сами того не подозревая, оказались сотрудники малоизвестной желтой газеты. Это роковая случайность. Но вы, как издатель, публично ратующий за свободу слова, не должны были после этого закрывать газету. Тем самым вы признали, что принимаете правила игры, против которых боретесь.

Лебедев: Журналисты газеты действовали непрофессионально. Они не проверили информацию!

Собчак: А как ее в данном случае можно было проверить?! По-моему, все просто. Так, как вы, думают очень много людей, да, свободу слова у нас притесняют, это неправильно. Но почему я должен лезть на амбразуру? У меня дела, бизнес и т.д. Пусть кто-нибудь другой занимается.

Соколова: Никто, ни в какие времена не вправе требовать от обычных людей героического поведения. Поэтому мы не можем требовать от г-на Лебедева стать г-ном Ходорковским. Но мне интересно другое. Скажите, Александр Евгеньевич, вам вообще это все зачем? Откуда такая тяга к публичности?

Лебедев: Для меня политика – инструмент, который необходим, чтобы проповедовать какие-то свойственные мне ценности, ставить цели и решать задачи. Поверьте, я четко понимаю, что делаю.

Соколова: Это хорошо. Потому что со стороны ваши действия иногда не совсем понятны. Скажите, например, зачем весь город увешан билбордами в честь 15-летия «Новой газеты»?

Лебедев: А что такого?

Собчак: Да вот фото, где вы с Горбачевым, как бы это сказать... Вы так к Михаилу Сергеевичу льнете, так выглядываете из-за его плеча, что это выглядит просто смешно. Такая по-детски наивная жажда всенародной популярности.

Лебедев: Согласен, фотография неудачная, но это не важно.

Соколова: Вы правы. На этом билборде есть кое-что гораздо более важное. Это подпись внизу. И теперь, Александр Евгеньевич, я задам вопрос, ради которого пришла на интервью. Скажите, почему фамилия «Горбачев» написана строчными буквами, а «ЛЕБЕДЕВ» прописными?

Лебедев: Действительно? Странно...

Соколова: То есть это не вы распорядились?

Лебедев: Нет, не я.

Собчак: Снова провокация?! Враг не дремлет?

Лебедев: Вот именно!

Свой среди чужих

Борис Моисеев о том, почему геи – лучшие друзья девушек. Разумеется, после бриллиантов

Собчак: Боря, многие очень достойные женщины считают тебя своим другом. Как ты думаешь, почему они доверяют тебе сердечные тайны? Что в тебе есть такого, чего нет в большинстве мужчин?

Моисеев: Мне кажется, проблема мужиков в следующем. Они считают, женщины им должны на том основании, что у них есть член.

Собчак: Есть такая буква в этом слове.

Моисеев: Это называется жлобство – считать, что не ты должен женщине, а она тебе. Женщину надо просто любить и беречь – хотя бы на том основании, что это не ты ей, а она тебе детей рожает, принимая муки нечеловеческие.

Собчак: Ты даже не представляешь, как мало мужчин в состоянии это оценить.

Моисеев: Так я про это и говорю! Почему отношения рушатся? И семейные, и человеческие? Потому что большинство придурков не понимают, что семья – это не просто «фак» делать. Семья – это духовное начало всего.

Собчак: Мне кажется, все дело действительно в факторе члена. Просто по факту его наличия мужчина не в состоянии понять женщину. И наоборот. Ты согласен?

Моисеев: А ты задумывалась почему?

Соколова: Может, это вообще фатально? И взаимопонимание между полами изначально не нужно и не запрограммировано, как осложняющее процесс детопроизводства?

Моисеев: Я думаю, природа тут ни при чем. Просто большинство мужчин считают, что х... – их самое большое достояние. А если у него еще пара золотых монет заводится – самооценка просто зашкаливает!

Соколова: Тогда напрашивается вывод, что дело просто в отсутствии мозгов.

Моисеев: У мужчины мозг есть до того момента, пока он не кончит.

Собчак: Мне кажется, это разница менталитета. На эту тему есть гениальный анекдот. «Разговаривают две женщины. Одна спрашивает другую, как прошло 8 Марта? Та отвечает, ужасно! Этот мудак повел меня к себе домой, сразу трахнул, через пять минут кончил и заснул. Вторая говорит, ой, а у меня, не поверишь, все было супер! Поехали сначала в ресторан, он заказал самое дорогое вино, посидели-выпили, потом поехали к нему домой, он час лизал, потом час меня трахал, потом еще час мы разговаривали о важных вещах. Тем временем на другом конце Москвы разговаривают два мужика. Один другому, слушай, как 8 Марта прошло? Тот отвечает, у меня – офигенно! Сразу поехали ко мне, мозг мне не е...ала, потрахались, я заснул, выспался, настроение отличное, просто супер. Второй: а у меня какой-то ужас. Сначала потащила в ресторан, потом м...к официант, перепутав, принес самое дорогое вино. Потом поехали ко мне. У меня час не вставал, потом я час не мог кончить, потом еще час не мог заснуть. Чувствую себя ужасно!» Мне кажется, в этом состоит разница между мужчиной и женщиной. Женщину могут понять либо ее подруги, либо друзья другого пола – но только те, кто на нее, как на женщину, не претендуют. Поэтому мы к тебе и пришли. Как к человеку, который хорошо понимает женщину и женскую психологию.

Моисеев: Мне кажется, гетеросексуальную пару может спасти третий человек. Это не правда, что третий лишний. Я могу доказать это на примере своей жизни. Я живу в гетеросексуальной семье.

Соколова: Это как?

Моисеев: У меня есть друг, который прекрасно живет с женщиной, имеет детей. Но я живу в этой семье. Я ей являюсь подругой, и мне интересно быть с ее бойфрендом. Я тебе клянусь – этот брак не развалился благодаря мне. Они были на грани развода.

Соколова: Почему?

Моисеев: Потому что из-за меня она не ревнует его к телкам! Я ей просто сказал: давай я возьму его на себя!

Соколова: А к тебе она его не ревнует?

Моисеев: Нет.

Соколова: Я с трудом в это верю.

Собчак: Вообще да, я бы тоже не ревновала. Ревновать мужика к мужику как-то странно. Это другие отношения.

Моисеев: Я больше друг. Друг и ей, и ему.

Собчак: А ты его к ней не ревнуешь?

Моисеев: Нет.

Соколова: Считается, что женщина в таких случаях очень страдает.

Моисеев: Она не страдает. Наоборот, счастлива, что все так получилось. И что у него нет желания идти к другой телке. Она ему доверяет. Почему? Не знаю. Может, они – единственная такая пара. Но я думаю, не единственная.

Соколова: Мне всегда казалось, что ревность не зависит от пола ее объекта. Если ревнуешь человека, то ревнуешь и к женщинам, и к мужчинам. Странно, что ты его не ревнуешь.

Моисеев: Не знаю, я в спокойствии. Такая тишина. Никуда не дергаюсь, она никуда не дергается. Она говорит: я спокойна, я знаю, что он поехал к тебе. Мы встретились, мы поужинали. Потом я с ней могу отдельно встретиться, она мне расскажет, какая он сволочь – что он сделал вот это, это и это, а обещал то-то и то-то. Или же, наоборот, он мне жалуется.

Собчак: А как тебе удалось с ней подружиться?

Моисеев: Просто, наверное, я его сильно люблю. И нашел вот этот вход в семью. Я сам открыл дверь в их дом и сказал: чтобы все было по-честному, нужно признаться, что мы друг от друга хотим. Мне от него физического контакта даже особо не надо. А ей надо! И она знает, что благодаря мне он не водит телок. Он безумный красавец, он не тупой. Хотя и тормоз слегка. Флегматик. Ему хорошо, и его это устраивает.

Соколова: Мне кажется, мы затронули очень важную вещь – вопрос взаимного доверия. И до какой степени оно может доходить.

Моисеев: Совершенно верно. Мы доверяем друг другу. Я не ревную его к жене. У него дом с ней, семья-дети. Как я могу прервать эту историю? Скрепить – да. И она уверена во мне. Она красотка, и умная, и с образованием.

Соколова: Мне кажется, что отношения мужчины и женщины – это почти всегда состояние войны. Между ними не может быть доверия. Все время приходится притворяться. Пелевин как-то отлично описал эту ситуацию: «Можно сказать, наш мир населяют два вида наркоманов, которые принимают сильнейшие психотропы с очень разным действием. Они видят диаметрально противоположные галлюцинации, но должны проводить время рядом друг с другом. Поэтому за долгие века они не только научились совместно ловить принципиально разный кайф, но и выработали этикет, позволяющий им вести себя так, как если бы они действительно понимали друг друга».

Моисеев: Мне кажется, вопрос все-таки в отсутствии доверия и дикой ревности к своему полу. Дело не в том, что она считает, что он найдет секс лучше. Нет. Но когда пара живет совместно, у них появляется такая общая жизнь – они начинают предпочитать или не любить одно и то же: например, манную кашу оба любят соленую, а не сладкую. И ужасно больно предательство этого совместного уютного мира, вот этих мелочей. Страстное желание уберечь все это и порождает ревность, недоверие.

Собчак: Я не думаю, что оно начинается на пустом месте. Это заложено в самой природе отношений.

Моисеев: Ты думаешь, дело в физиологии? Возможно. Тут тоже надо уметь контролировать себя.

Соколова: Зачем?

Моисеев: А чтобы не пережрать. Уметь «недоесть» в сексе друг друга.

Соколова: А ведь хочется доесть!

Моисеев: Если пережрать, будет отрыжка. Это физиологический закон.

Собчак: Просто, когда мы пережрали, мы можем честно сказать себе – все, с завтрашнего дня никакой манной каши! Она мне на-до-ела! А если себя сдерживать, всю жизнь будешь есть манную кашу. Или проживешь с одним партнером. Ничего не попробуешь.

Моисеев: Если хочется уйти – уйди.

Соколова: А тебе случалось ссориться с подругами-женщинами?

Моисеев: Практически нет. Я слишком хорошо их чувствую. Чувствую, когда у них горе.

Соколова: А почему натуралы этого не чувствуют?

Моисеев: Не знаю. Я не чувствую так мужиков. Я сам мужик.

Собчак: Просто ты видишь те же галлюцинации, что и женщины?

Моисеев: Да. Я вижу их трагедию и понимаю, отчего она может стать одинокой или стать завоевательницей. И почему она может предать.

Соколова: А почему?

Моисеев: Есть всякие истории. Я знаю, что мужчины на женское предательство ужасно реагируют. Какой бы он ни был крутой, внутри обиженный ребенок. Вообще проиграть историю любви для человека – это больше, чем провал в бизнесе или проблемы со здоровьем. Это самый страшный проигрыш для человека. Главное, из-за чего переживает женщина, – это время, которое она впустую потеряла. «Я отдала ему лучшие годы. Свою красоту, свою девственность». Девственность не столько физическая, сколько моральная. Первое кольцо, объятие, движение навстречу...

Собчак: Знаешь, Ксюша, в чем трагедия и цинизм нашей жизни? В том, что мы говорим с Борей уже 15 минут, и если бы мы по говорили еще минут 20, при условии, что у нас был бы хотя бы крохотный шанс, мы бы в него влюбились.

Соколова: Увы, похоже, шансов нет...

Собчак: Когда человек настолько тебя чувствует, понимает, ловит каждое слово, ты понимаешь – вот оно. То самое! Зато если бы Борю женщины интересовали физиологически, он ни х...я бы в них не понимал и не хотел бы понимать! И это, блин, ужасно грустно.

Соколова: А вот «не понимал» или «не хотел понимать». Меня интересует, существует ли в принципе возможность...

Моисеев: Я бы не понимал.

Собчак: Может ли мужчина одновременно понимать и хотеть?

Моисеев: Он может понимать и страдать при этом очень сильно. Есть мужики, которые имеют в себе бабское начало. Я внутри, наоборот, – мужик. Я знаю, из чего слеплена женщина. Наверное, я понимаю глубже слезы женщины, даже причины ее физического упадка. Почему многие женщины опускаются? Они вроде бы встречают мужика с х...м, только внутри этот мужик хуже, эгоистичнее, слабее, чем баба. Он стерва, эгоист, все только себе, только себя удовлетворяет. Подкоркой он понимает, что он баба, а две бабы долго вместе не живут. Можно лизнуть, возбудить, но этим все и кончится.

Соколова: И тут начинается упоительный процесс мерения х...ями. А поскольку женский х... – понятие виртуальное, он непобедим.

Собчак: Да, так и есть. Я думаю, мужчина, который умеет дружить с женщинами, не воспринимает их как сексуальный объект. Мне вот всегда было интересно – как занимаются сексом гинекологи? Каждый день по многу раз заглядывать в запретный орган, который должен сводить с ума от желания...

Соколова: Мне кажется, это разные вещи – работа и жизнь.

Собчак: Я просто хочу сказать, что, когда человек настолько хорошо понимает женскую душу и женские эмоции, относиться к женщине как к объекту вожделения он не может. Боря, я права?

Моисеев: Права. Женщина – моя сестра. У нас с ней гармония отношений. И мы видим секс, ночь, рассвет одним взглядом. Мы знаем, как надо просыпаться.

Собчак: Именно поэтому просыпаться вместе нам неинтересно.

Соколова: А у тебя были романы с женщинами?

Моисеев: Конечно! И очень серьезные романы. Серьезные героини были в моей жизни. Но это не могло долго продолжаться. Возможно, если бы я встретил женщину с мужским характером, а не такую, которая хотела бы рассыпаться, как сахар, что-то могло бы получиться. Женщина всегда выбирает пассивную роль. Очень мало женщин, которые ведут своих мужиков. Вот в семье, о которой я говорил, женщина – актив. Теперь вы понимаете, почему мне разрешено там быть? В койке она играет для него роль. А по жизни – она ведущая. И она сама заставила его прийти в мой дом. Она ему разрешила встречаться со мной.

Собчак: Сама?

Моисеев: Конечно, она это спровоцировала!

Соколова: Ты уверен, что она счастлива?

Моисеев: Она говорила это при свидетелях. Мы вместе уже шесть лет.

Соколова: Если так, они оба – необыкновенно мудрые люди.

Собчак: Ты уверен, что она не боится, что все это превратится в банальный любовный треугольник?

Моисеев: Нет-нет, девочки, знаете, почему она не боится? Во-первых, моя работа и профессия не дают мне возможности им надоесть. Я всегда ожидаемый гость, член семьи. Я у них не задерживаюсь. Кроме того, он понимает, что если кто-то из нас выпадет, у него ничего не будет. Она умнее, мудрее. Она женщина, но с огромным «х...ем».

Собчак: А твой лучший друг – это женщина или мужчина?

Моисеев: Только женщина. Остальное – нюансы моей недолгой сексуальной жизни. У меня она началась поздно – в 27 лет.

Соколова: Почему так?

Моисеев: Я жил в такой стране, культура была другая. И потом, я делал карьеру, всегда был на этом зациклен. Я не позволял себе душевных терзаний. Знал, что должен встать на ноги, что, кроме меня, никто мне ничего не даст. А любые отношения, все эти канканы, прогулки вокруг Большого театра, все это требует времени, украденного в результате у самого себя.

Собчак: А вот скажи, как, по-твоему, что самое главное должен знать гетеросексуальный мужчина о женщине, чтобы ее завоевать?

Моисеев: Главное – никогда не упрекать и не принуждать к сексу во время кризисных дней.

Собчак: Ух, как мы обе сразу закивали!

Моисеев: Да, не требовать от нее секса, если ей тяжело и она не хочет. Наоборот, надо на три дня уйти в тень. И позволить ей быть одной, чтобы она восстановилась.

Соколова: Совет неожиданный, но правильный. Мужчины панически боятся этой немотивированной смены женского настроения. Они не понимают, что физиология может иметь настолько большое значение. А что женщине стоит знать про мужчин?

Моисеев: Женщине надо понимать, что у мужчин тоже бывают критические дни. После того как у женщины проходят критические дни, они наступают у мужчины.

Собчак: Почему?

Моисеев: У него зажим начинается. От того, что наше общество плохо воспитано. У мужчин есть момент брезгливости... Дайте ему паузу. И все будет ОК. Надо стараться относиться друг к другу с пониманием и уважать то, что дано нам природой.

Соколова: Гигиенический компромисс?

Моисеев: Всякий. Тогда вам будет всегда интересно.

Собчак: А как завоевать мужчину?

Моисеев: О, это очень просто – надо позволить ему иногда быть слабым. Вот с женщинами – сложнее. Ей надо позволить быть стервой. Эти две позиции диаметрально разные, как Северное и Южное полушарие.

Соколова: Ролевые игры?

Моисеев: О да! Скажи ему: «Ты – ох...ительный, котик!» Понятно, что он не котик, а людоед! Но ты должна ему рассказать, что он котик!

Соколова: То есть залог успеха – врать откровенно, без стеснения?

Моисеев: Конечно! Ты должна ему все время гнать, иначе он расслабится. И все время придумывать новую игру. Ты кидаешь ему таблетку, снотворное. Или сексуальную витаминку – стоять, б...я! И на подушку! «Моя подушка, любимый, сшита из моих снов, а в этих снах ты делаешь со мной такое! Хочешь покажу?»

Соколова: Но это же full-time job! Времени больше ни на что не остается!

Собчак: Да уж, тут не до интервью. Тут целыми днями интертейнмент надо обеспечивать. Турецкая анимация отдыхает.

Соколова: «Я тучи разведу руками...»

Моисеев: Только так, а иначе ничего не будет! Девочки, мне за 50, а моим... друзьям немножко за 20. Значит, нужно учиться разговаривать на их языке.

Соколова: Мимикрировать...

Моисеев: Возьми браки, где она младше, он старше, или наоборот. Почему они держатся? Они говорят на одном языке: полдня на его языке, полдня на ее.

Собчак: Сколько же мы получили от тебя ценнейшей информации! Тебе надо вести кружок для телок!

Соколова: С тобой, наверное, девочки советуются?

Моисеев: Да, постоянно! Все мои подруги. Вся наша общая тусовка.

Собчак: Боря, я хочу прямо сейчас с тобой посоветоваться.

Моисеев: Слушаю тебя.

Собчак: На днях встретил меня случайно один человек – хороший знакомый. Поговорили о делах. Я стала прощаться – а он вдруг смотрит на меня и так сочувственно говорит: «Ребенка тебе, Ксюша, пора родить!» Я буквально застыла. А потом стала думать – зачем он это сказал? Хотел обидеть? Не похоже – мы давно и хорошо знакомы. Или просто «добра желает» и по причине отсутствия воспитания не понимает, что это бестактность и хамство. Такая хреновая народная мудрость. А главное, не понятно, как на такое отвечать. Как ни ответь, будешь дурой выглядеть.

Моисеев: Не будешь. Если еще раз спросит, просто попроси его тебе в этом деле помочь.

Собчак и Соколова (хором): Гениально! Борис Моисеев – наш кумир! Теперь чуть что, будем тебе звонить!

Моисеев: Девочки, welcome!

Александр. С комплексами

Александр Цекало – о манках маленького человека, тщеславии и гаражных воротах

Собчак: Александр, я начну с банальности.

Цекало: Давайте.

Собчак: Мы хотим поговорить с вами о комплексе Наполеона. Каково большому прекрасному человеку существовать в маленьком теле?

Цекало: По кайфу.

Собчак: Это чувствуется. Мне кажется, что вы, Александр, очень любвеобильный и нравитесь женщинам...

Цекало: С чего это вы решили, что я нравлюсь женщинам? Вот вам я нравлюсь? А вам? Не уверен.

Собчак: Мне кажется, многие восхищаются не только вашим талантом и чувством юмора, но и вами, как мужчиной. Вы любимец женской аудитории Первого канала. Такой красивый, статный...

Цекало: Что выросло, то выросло.

Собчак: Давно замечено, что мужчины невысокого роста испытывают слабость к рослым женщинам...

Соколова: Это называется «итальянская пара».

Цекало: Или тот самый комплекс Наполеона. Не могу сказать, что я как-то особенно от него страдаю. Моя нынешняя жена почти такого же роста, что и я. Хотя, как вы знаете, так было не всегда.

Собчак: А много у вас было больших женщин?

Цекало: Нет. Маниакального пристрастия к какимлибо физиологическим параметрам у меня не было. У меня была Лолита, но поводом для наших отношений послужил отнюдь не рост. Мне нравился ее голос, я писал ей песни, а потом мы решили вместе ехать пробиваться в Москву.

Собчак: Но ваш успех на сцене был именно в вашей комической контрастности. А как вы справлялись с этим в жизни?

Цекало: Что касается сцены, то дуэт вообще не планировался. Я должен был быть режиссером и продюсером шоу, но надежды на музыкантов не оправдались, группы не получилось, и мы решили петь вдвоем. На первых двух фонограммах вообще не было мужского голоса. На съемках нашего первого клипа мы забыли рубашки. Так возникли костюмы, в которых мы работали два года – фраки на голое тело, которые придали нам известный шарм.

Собчак: Так Александр вырулил на знакомую ему тропиночку – образование дуэта «Академия».

Цекало: А почему нет? Мне этот дуэт близок и дорог.

Собчак: Не увиливайте от темы. Мне интересно, существует ли для вас фетиш женского роста?

Цекало: Говорю же, нет. Для мужчины вообще, по-моему, не очень достойно подсчитывать количество женщин того или иного роста. Это вопрос комплексов. Если вы так хотите знать, у меня комплексы, безусловно, были. Рост, внешность и прочее. Но с приходом популярности у любого человека часть комплексов снимается.

Соколова: Абсолютно правильно. Более того, популярность очень часто является этих самых комплексов прямым результатом.

Собчак: С тобой трудно не согласиться.

Цекало: В моем случае неприятные ощущения по поводу роста и полноты с приходом популярности перестали иметь значение.

Соколова: Потому что вас стали по телевизору показывать и все девчонки стали давать?

Цекало: Я имел в виду скорее внутренние ощущения.

Соколова: Извините за резкость. У нас просто в прошлый раз был Николай Фоменко, который пенял нам на то, что мы с нашими героями слишком вежливы – никаких жареных фактов, провокационных вопросов, изюминки. Вещи, говорит, боитесь своими именами называть. Колонка все же про секс. Вот мы и стараемся, провоцируем.

Цекало: Попробую войти в вашу тональность.

Соколова: Как вы считаете, физические несовершенства помогают чего-то добиваться в жизни?

Цекало: Смотря кому. Зависит от наличия мозгов.

Соколова: Да, уродливый идиот – это, пожалуй, безнадежно.

Цекало: Мне помогали. Когда я учился в школе, у нас в классе был красивый парень.

Собчак: Как Ваня Ургант?

Цекало: Нет, Ваня Ургант красивый только по сравнению со мной. А Витя Король был абсолютно красив – высок, рус, длинноволос, ладно скроен, – в общем, все девчонки были его. Но так было до поры до времени. Потом девочки подросли, а я тем временем стал играть на гитаре в музыкальной группе. Оказалось, что играть на гитаре и складно излагать свои мысли для покорения девочек важно. Пришлось научиться делать то и другое. Парень я был смекалистый и еще в пионерском лагере заметил, что вокруг человека с гитарой все кучкуются.

Собчак: Боже мой, как все просто!

Цекало: Люди вообще довольно примитивно устроены. Так я победил Витю Короля. В себе. И сделать это было не так уж сложно. За исключением внешних данных все необходимые в том возрасте мотивы для самоутверждения у меня были – я был юрок, ловок, спортивен, гибок, играл хорошо в футбол, баскетбол, на гитаре. Но я стеснялся своей фамилии. Это как раз было одним из комплексов-хотений, о которых вы говорите. Помню, например, такой случай. Я пришел к отцу и сказал: «Папа, мне не нравится моя фамилия». Он спросил: «А какая нравится?» Я сказал: «Мне нравится фамилия Матросов».

Соколова: Господи, бедные мы – советские дети!

Цекало: А папа мне сказал: «Попробуй сделать что-нибудь такое в жизни, чтобы кто-нибудь захотел твою фамилию». И я услышал его.

Соколова: А помните момент, когда впервые ощутили гордость за фамилию Цекало?

Цекало: Я думаю, это момент прихода популярности. Когда я уезжал из Киева в Москву, родители меня не отпускали, они не верили, что я там чего-то добьюсь. В открытую они мне, конечно, ничего не говорили. К тому времени я уже закончил эстрадное отделение Циркового училища и параллельно Инженерный институт в Ленинграде. Родители были очень недовольны тем, что я выбрал эстрадную карьеру. Мы какое-то время даже не общались. У меня не было денег, я был нищим в прямом смысле, жил в подвалах. И делал наш дуэт. И вот в 1990 году происходит «Новогодний огонек» Первого канала. Потом «Что? Где? Когда?», и вдруг целая серия передач с нашим участием. Кабаре-дуэт «Академия» оказывается везде! У меня было ощущение, что горб, который я всю жизнь таскал на спине, вдруг раскрылся и из него выросли крылья. Мне захотелось позвонить родителям и сказать: «Папа! Я сделал что-то для фамилии нашей!» Кстати, недавно я узнал, что она означает. Фамилия Цекало происходит с Западной Украины – так называли манок у егеря, один из манков, и он производил такой звук – «цик, цик, цик», – и получилось Цекало.

Собчак: Сейчас я – упорная девушка – изящно поменяю тему. Расскажите-ка, Александр, о своих манках.

Цекало: Манках для чего?

Собчак: Не для птичек, естественно, для девушек. У каждого мужчины – особенно такого интересного, как вы, – есть арсенал приемов, которые он использует для завоевания девушек. Кто-то начинает, например, рассказывать анекдоты, острить и каламбурить, потому что знает: разговорный жанр – это его сильная сторона. Кто-то играет на гитаре или фокусы смешные показывает. А кто-то в театр девушку ведет. А какие манки у вас – популярность, материальная составляющая?..

Цекало: Ой, я не знаю. Я уже слишком взрослый дядечка, чтобы показывать эти фокусы.

Собчак: Слушайте, у вас же еще не климакс. Эта история актуальна в любом возрасте. Вот я, например, никогда не выбрала бы в качестве площадки для завоевания мужчины дискотеку, потому что знаю, на дискотеке у меня шансов нет никаких – танцы в клубе – это не моя история. Мне нужно темное тихое место и два часа времени, задушевный разговор, алкоголь, колбаска...

Соколова: А мне – прямой eye contact с жертвой. Я – королева eye contact!

Цекало: Ну вы сейчас начнете глумиться...

Соколова: Очень возможно, вы такой серьезный сидите. Давайте мы вас развеселим, нальем что-нибудь.

Цекало: Знаю я вас и как вы ваши манки заряжаете.

Соколова: Вполне нехитрые. Стаканчик красненького, скабрезная шутка, ласковый взгляд... А у вас – у вас какие?

Цекало: Популярность я не использую. Мне 46 лет.

Соколова: Да ладно!

Цекало: Да, и я разное повидал. У разных людей в разное время наступает такой момент, когда человеку никакие манки не нужны, а если они есть, он не хочет их применять, потому что это будет нечестно – это будет охота, а ее не хочется, хочется увидеть кого-то, для кого ни достаток, ни популярность, ни вес, ни рост не имеют значения. Я сейчас говорю очень банальные вещи, и, наверное, многие известные люди, которые давали вам интервью, уже скулили подобным образом...

Соколова: Да у нас тут вообще один бесконечный скулеж! «Я пожилой человек, все знаю, все видел...» Фоменко вот тоже говорил: я старый, никто не дает, в общем, кокетничал. Васильев Андрей туда же, мол, я старенький, от женщин активных устал. Ладно, оставим манки, продолжим про комплексы. Скажите, Александр, вам случалось самоутверждаться за счет женщины?

Цекало: Мне кажется, каждый мужчина всю жизнь самоутверждается за счет женщины. Вся жизнь – это покорение.

Соколова: Любой мужчина?

Цекало: Для любого мужчины покорение женщины это элемент самоутверждения.

Соколова: Но человек, за счет которого кто-то самоутверждается, всегда страдает.

Собчак: Самоутверждение – это попытка выглядеть лучше в собственных глазах за счет кого-то. Чтобы самому таким образом возвыситься, нужно унизить...

Цекало: По-моему, не совсем так. Помните кино «Список Шиндлера»? Когда Шиндлер объясняет, почему нужно заплатить деньги, чтобы из лагерей отпустили несколько сот евреев. Его собеседник спрашивает – зачем тебе это? Какие основания? А для Шиндлера этот жест – императорская привилегия. Он смотрит на себя в зеркало, ищет лики римских императоров и понимает, что, спасая евреев, он самоутверждается за их счет. То есть он над ними возвысился, сохранив им жизнь. И это хорошая форма самоутверждения.

Соколова: Во-первых, прекрасен переход от женщин к обреченным на смерть евреям. Иногда действительно прослеживается что-то общее. Особенно в отечественной культуре. Во-вторых, прежде чем Шиндлер начал спасать евреев, он заработал денег на системе, которая стала их уничтожать.

Цекало: Мы все существуем в той или иной системе. И большинство наших шагов, как правило, действительно продиктованы какими-то радостями или комплексами, оставшимися с детства. Получив этот опыт, мы взрослеем, обзаводимся манками и со всем этим сложным инструментарием приближаемся к другому человеку. Да, мы стараемся самоутвердиться – часто за счет унижения или подавления. Но не всегда. Если человек умен, если ему доступно благородство и сострадание, он в конце концов понимает, что секрет счастья – это не топтать другого, а самому научиться приносить жертву – финансовую, временную, любую. Когда не покоряешь человека, а просто спокойно понимаешь, что сделал хорошее дело и тебе за это ничего не надо. Это тоже элемент самоутверждения. И в этом ничего дурного нет. У меня был такой случай. Я увидел по телевизору, что человек попал в аварию, просили помочь. Я взял и помог, абсолютно анонимно. А потом девочка, которой я помог, меня нашла, меня кто-то сдал – было ужасно приятно. Девочке было 16 лет, ее сбила машина, ей выбило все зубы. И я вдруг представил себе эту девочку, и как ее в школе заклюют.

Соколова: Вспомнили себя?

Цекало: Отчасти. Хотя зубы у меня, к счастью, были. Эта девочка пришла с мамой и показала новые зубы, которые ей вставили. Было очень приятно. И я могу честно признаться, что помог девочке не только чтобы сделать доброе дело, но и чтобы посмотреть на себя со стороны.

Соколова: Вам вообще свойственно проявлять великодушие?

Цекало: Я несколько раз в жизни «страданул» и теперь очень закрыт. Было несколько историй, после которых я не просто закрылся, но построил железные ворота – такие как в гаражах.

Соколова: Вас часто обижали в жизни?

Цекало: Не думаю, что чаще, чем других. Зависит, как к этому относиться. Я, например, недавно кундалини-йогой заниматься начал. Это жесткая, довольно тяжелая форма йоги.

Собчак: В плане физических нагрузок?

Цекало: Там есть элемент преодоления и истязания. Момент преодоления боли и дискомфорта, который возникает во время физического упражнения. Ты подавляешь в себе это, и после медитации наступает состояние, при котором, если кто-то, например, извне на тебя набрасывается с плохими новостями, ты спокойно говоришь: все в порядке, сейчас разрулим.

Собчак: Меня в вас, Александр, вот что удивляет. Мы с вами оба в шоу-бизнесе. Вы – артист. Сейчас вы не даете концертов, не снимаете клипов. Вы занимаете высокую менеджерскую должность и ведете некоторые передачи. Но артист – это же безумно тщеславный человек. Чем вы теперь кормите ваше тщеславие?

Цекало: Я понял замечание. Безусловно, выскоблить из себя человечка, который сидит внутри и болезненно жаждет внимания к себе при выходе на сцену, практически невозможно. Для кормежки этого ненасытного капризного гнома, который звенит бубенцами и больно бьет по внутренним органам, необходимы растущие популярность и слава. Это – родом из детства. Но, как мне кажется, я оптимизировал процесс. Эта тварь меня больше не кушает. Есть ТВ-программы, которые я веду. Я играю спектакль с Гришковцом, и это для меня громадная отдушина. Это не средство заработка. Это идет на корм тому, который внутри.

Соколова: И что, вам удалось его как-то утихомирить?

Цекало: Он стал маленький, раньше был больше. Занимал почти все тело. Сейчас сидит где-то между левой почкой и селезенкой, в кишках засел Первый канал. Под печенью – Гришковец, под сердцем – дама сердца. Моя жена. Любимая. Я недавно женился.

Собчак: По-моему, в этой анатомии Первый канал занимает куда больше места, чем любимая.

Цекало: Возможно. Но постепенно баланс перераспределяется. Даже ворота стало можно слегка приоткрыть.

Соколова: Которыми вы от мира защищались? Гаражные?

Цекало: Нет, не гаражные. И не ворота. У меня теперь скорее как в Венеции, в старых гостиницах. Такие ставни с дырочками...

Скачка с мачо

Николай Фоменко, о специфике мужских запахов и занавеске, как о непременном атрибуте секса

Собчак: О чем мы будем с ним говорить?

Соколова: О настоящих мачо. Мне кажется, он такой.

Собчак: Отлично! Давай спросим, правда ли, что у настоящих мачо маленький х...? Пусть выкручивается. А мы ему для храбрости нальем. Как ты думаешь, что бы нам такое с Николаем выпить?

Соколова: Мы с Николаем недавно в ралли участвовали – на джипах австралийскую пустыню пересекли. Пили в основном виски.

Собчак: А, так вы знакомы? То-то я смотрю, ты юбочку покороче надела.

Соколова: От тебя ничего не скроешь. Действительно, в пустыне мне не удалось Николая соблазнить. Возможно, гламурный антураж произведет на него впечатление.

Собчак: А на фиг он тебе вообще нужен? Мне кажется, он хоть и полон тестостерона, но в сексе примитивен. Водки выпьет, колбасой закусит и грубо завалит на тахту. И никаких твоих любимых извращений, ролевых игр, предварительных ласк в костюме пчелки или слоника. Ни латекса, ни плетки.

Соколова: Что бы ты понимала! Николай – мужчина с большой буквы «М»...

Собчак: Вот и говорю, м...!

Фоменко: Здрасте, девочки!

Соколова и Собчак (церемонно): Привет.

Фоменко: Ну?

Собчак: Мы хотели с вами о сексе поговорить.

Фоменко: Со мной вряд ли можно говорить о сексе.

Собчак: Вы им не занимаетесь?

Фоменко: Я скорее на тренерской работе.

Соколова: Что, никто не дает?

Фоменко: Нет, не дает. Случилось что-то непоправимое.

Собчак: Бросьте, Николай. Вас женщины любят. Они любят, когда вот так по-простому, по-мужицки – баня, баба, водка.

Фоменко: Фу!

Собчак: Что «фу»? Скажете, вы не такой?

Фоменко: Ксения, вы же помните меня в Австралии?

Соколова (краснея): Ой, да!

Фоменко: Разве я, выпив, тащил вас за палатку?!

Соколова: Нет, это я, выпив, тащила вас в машину слушать саундтрек из кинофильма «Повар, вор...».

Собчак: Так, не отвлекаемся! Мы до вашего прихода тут посплетничали. Ксения считает, что вы мачо-мэн, и я согласна. Вы мужчина обаятельный, но обаяние у вас несколько специфическое – по-моему, вам не слабо и член о занавеску вытереть.

Фоменко: Это зачем?

Собчак: Например, после легкого секса.

Фоменко: Что значит «легкого»?

Собчак: Легкий – значит нефантазийный. Короткий и простой. Мне кажется, от вас другого не дождешься. Хотя я могу ошибаться – у нас же с вами ничего не было. Пока.

Фоменко: Вам не светит.

Собчак: Да ладно, я просто теоретизирую. Я, когда человека встречаю, сразу думаю о том, каков он в сексе.

Соколова: У нас с тобой, Ксюша, просто какая-то тождественная ментальность!

Собчак: Так вот. Глядя на вас, Николай, я думаю о занавеске. Как вы голый стоите возле нее и удовлетворенно курите. А за вами в комнате стол и на нем колбаска, бутылка водки и тахта. Вот такой у меня складывается образ.

Фоменко: Вы абсолютно правы. Более того, занавеску я приношу с собой.

Собчак: Это какая-то особая занавеска?

Фоменко: Конечно! Я ведь хожу в кримпленовом костюме, чтобы культивировать специальный мужской запах, который, согласно вашему утверждению, должен от меня исходить.

Собчак: Но запах есть? Думаю, от вас должно пахнуть мужчиной. Можно я понюхаю?

Фоменко: Давайте начнем с подмышки. А я буду сопровождать ваши обонятельные ощущения познавательными комментариями. Итак, главное, чем я знаменит, – это запах изо рта. Несмотря на то что я не курю, запах остался с 10-го класса. Есть также запах подмышки, ну и... так сказать, нижняя часть запаха.

Собчак: Я не готова это обсуждать.

Фоменко: Почему? Вы же хотели.

Собчак: Сменим тему. Вы лобок не бреете?

Фоменко: О, как вы примитивны! Все проецируете на себя. Бритье – это по вашей части. Передней.

Собчак: А у вас что, по задней?

Фоменко: Погодите! До бритья мы еще не дошли. Закончим с запахом. Итак, я – чрезвычайно ароматный – захожу к девушке, чтобы овладеть ею. Грубо и примитивно, как вы понимаете. Первое, что чувствует девушка, это, конечно, запах изо рта, потому что я тяжело дышу и никогда не езжу на лифте. Я поднимаюсь пешком, чтобы усилить работу желез внутренней секреции. Девушка открывает дверь, я вхожу, в моей руке зажата занавеска.

Собчак: Все, началось «Русское радио».

Фоменко: Теперь уж слушайте, раз просили. Итак, сначала девушка ощущает запах моих кроссовок, и ее накрывает. А я уже держу наготове занавеску, чтобы сразу вытереться, потому что, как вы знаете, у нас, вонючих мексиканских мачо, секс очень быстрый и не фантазийный, ведь у нас нет времени и мы очень возбудимы! Раз, и все!

Собчак: Серьезно? А что нужно сделать, чтобы вас возбудить?

Фоменко: Женщина в процессе не участвует.

Собчак: Почему? У вас такая симпатичная жена, вы же не возбуждаетесь на кого попало?

Фоменко: Честно говоря, да.

Собчак: А я вас возбуждаю?

Фоменко: Вы? Как бы сказать повежливее...

Соколова: Николай, вы на мою подружку не обижайтесь. Она в душе добрая, хотя и хамка.

Фоменко: Почему?

Соколова: Не знаю, наверное, у нее было тяжелое детство и много комплексов. Скажите лучше, вы действительно мачо-мучачо или это образ?

Фоменко: У меня столько образов, что даже страшно подумать...

Соколова: И какой вы на самом деле?

Фоменко: Я ох...енный.

Собчак: Я заметила у всех ох...енных такую особенность – они поддрачивают сами на себя. Им женщины вообще не нужны.

Фоменко: А зачем утруждаться? Бывало, сядешь на левую руку, потом достаешь и начинаешь заниматься онанизмом. Это называется «секс с незнакомкой» – рука ничего не чувствует.

Собчак: То есть незнакомка все-таки лучше, чем жена?

Фоменко: Незнакомка негибкая – она ведь онемела, пока я на ней задницей сидел.

Соколова: Переходим к следующему пункту нашей программы. В психологии существует теория замещения, это когда люди компенсируют физические несовершенства...

Собчак: Короче, правда, что у всех настоящих мачо маленький член?

Фоменко: Да, это так. Но лично я сейчас записался в очередь на специальную операцию.

Собчак: Нет, ну серьезно. Я думаю, что вы говорите неправду. У вас же большой нос. А считается, что, если у мужчины большой нос, это значит, что и член соответствующий.

Соколова (авторитетно): Все это глупости.

Собчак: А у меня всегда совпадало.

Соколова: Жалко все-таки, дорогая, что мы с тобой не мужчины. С такими носами все бабы были бы наши.

Фоменко: Увы, мой нос создает у вас превратное впечатление. Но вскоре я сброшу завесу тайны с органа, который вас так интересует. Я планирую триумфальное возвращение в отечественный шоу-бизнес, а в нем, как известно, с маленьким х...ем делать нечего. Поэтому я собираюсь сделать операцию – в прямом эфире.

Соколова: Вас покажут по каналу Discovery?

Cобчак: Почему вы все переводите в шутку? У вас что, действительно на эту тему комплексы?

Фоменко: Я весь состою из комплексов.

Собчак: Мне кажется, комплексы присутствуют у всех публичных людей.

Фоменко: Я не часто ломлюсь в ящик.

Соколова: Это сейчас. А отчего, кстати, тебя совсем перестали показывать?

Фоменко: У меня маленький член, поэтому его неудобно туда засовывать...

Соколова: Но раньше как-то получалось?

Фоменко: Раньше я экспериментировал...

Собчак: А как вы поняли, что член – маленький? Вы когда первый раз измерили?

Фоменко: Я открыл журнал GQ и прочитал, что средний х...й мужчины... забыл!

Cобчак: Говорят, средний – 12 сантиметров.

Соколова: А ты откуда знаешь?

Собчак: А я тоже читаю журнал GQ!

Соколова: В GQ таких маленьких не печатают.

Фоменко: Вы забыли про диаметр!

Собчак: Между прочим, диаметр гораздо важнее, чем длина.

Соколова: Это кому как.

Собчак: Двадцать – вот залог счастья!

Соколова: Эту колонку проплатило агентство по увеличению пениса.

Собчак: Так как же ими все-таки меряетесь?

Соколова: Маленькая иллюстрация на тему. Мне нужно было для статьи нарисовать комикс – несколько омоновцев, которые писают. А в кружочках надо было подписать их реплики. Я обратилась к мужской части редакции – слушайте, говорю, расскажите, какими словами вы обмениваетесь, когда писаете? Повисла тишина, а потом кто-то сказал – а мы ни о чем не говорим, мы смотрим и сравниваем.

Собчак: Николай, это правда?

Фоменко: Честно говоря, я в такой компании никогда не писал. А теперь, девочки, я вас хочу спросить. Вот мы читаем в женских журналах, что размер члена – это полная ерунда и никому не интересно, женщинам важны чувства и умение пользоваться этим членом, вертеть им в разные стороны. Это правда?

Соколова: Как бы тебе сказать...

Фоменко: Только не надо про эффект сосиски, пролетающей по коридору, я прошу тебя!

Соколова: Я на днях прочла книгу Чарльза Буковски «Женщины». Книга про то, как старый чувак, который всю жизнь проработал на почте, начал писать стихи. И ему стали давать разные падкие на стихи глупые бабы. И вот он описывает, как трахает бесконечное количество этих баб. И рассуждает, кто из них лучше, кто хуже. Так вот, по мнению лирического героя, самый главный недостаток в женщине – большая вагина. То есть мы говорим – маленький член, а они говорят – большая вагина.

Cобчак: Это и есть вечный дуализм бытия.

Фоменко: Девочки, а что вы застеснялись? Сейчас такая вагинопластика, все возвращают, как было...

Собчак: А кто может любить маленькие вагины? Правильно. Тот, у кого маленький х...й!

Соколова: Логика, однако.

Собчак: А мне кажется, что главное – не физиология, но антураж. У Бертолуччи есть отличный фильм «Под покровом небес». Там один из героев – арабский принц с закутанным лицом, в которого влюбляется Моника Беллуччи. И вот в какой-то момент он снимает повязку с лица, и мы понимаем, что это банальный никому не интересный арабец. А был просто романтический антураж – повязка, верблюд, прислуга. Вот так и в вас, Николай, – интригует этот мачизм. Эти цепочки на шее, щетина, смачный плевок сквозь зубы.

Фоменко: Да полно вам, Ксения. Я бы посмотрел на того, кто посмел бы при вас плюнуть. Вы бы через секунду встали и ушли.

Собчак: Нет, я люблю брутальных. А вас, Николай, какие женщины возбуждают?

Фоменко: Мне нравится, когда девушки разговаривают.

Собчак: Значит, мы должны действовать на вас, как ведро виагры.

Фоменко: Не уверен.

Собчак: А как вы думаете, какие мы в постели?

Фоменко: Кто это «вы»?

Собчак: Ну вот я и Соколова.

Фоменко: Про вас я могу сказать, что вы занимаетесь сексом механически, подстраиваетесь под происходящую ситуацию и на самом деле пока вы еще не в курсе... Вы еще не знаете, что настоящий секс – это когда теряешь сознание. И к этому надо стремиться. Соколова в этом смысле, конечно, более серьезный человек, но ей необходимо выпить. Эту границу надо поймать, потому что, если она выпьет чуть больше, она, конечно, потеряет интерес к сексу. Я думаю, правильная доза – это два бокала красного. И после второго уже можно брать.

Соколова: Нельзя. Потому что после второго меня как раз пробивает «на бычку» и до пятого лучше не подходи.

Фоменко: Не рассказывайте! Я же помню. У вас бычка начинается после пятого.

Соколова: Конечно, если после второго нет секса, то после пятого начинается бычка.

Собчак: А я вообще против секса на первом свидании. Мне кажется, за таким сексом нет никаких личностных отношений и ничего серьезного получиться не может.

Фоменко: Может. Может получиться такое, что всю жизнь перевернет. Бывает так, три часа разговора, потом секс, и наутро ты словно в другом мире просыпаешься и бросаешь ради этого все.

Соколова: Вы, мои новые друзья из Петербурга, оба романтики. То ли дело мы со стариком Буковски – another day, another body!

Фоменко: А вы, Ксения, к старику не примазывайтесь. До него вам еще пить и пить.

Соколова: А я стараюсь. Потому что слишком остро ощущаю несовершенство этого мира. К тому же алкоголь, как вы знаете, Николай, увеличивает количество потенциальных секс-партнеров. Начинаешь обращать внимание на брутальных мужчин.

Фоменко: Вот за это и выпьем!

Твердый в каждом знаке

Главный редактор газеты «Коммерсантъ» Андрей Васильев – о мужской брутальности

Собчак: Андрей, мы хотели бы поговорить с вами о брутальных мужчинах. Хотите вы того или нет, но мы воспринимаем вас именно так.

Васильев: Так я для вас брутальный? Как человек или как мужчина?

Собчак: Как человек вы нам сейчас не интересны. Нам интересно, какой вы мужчина. Я, как известный любитель садомазохизма и прочих извращений, воспринимаю вас как мужчину жесткого, который может вот так вот прийти, грубо схватить и...

Васильев: Меня, конечно, прикалывает, что вы меня так воспринимаете. Но я на самом деле не такой.

Соколова: А какой?

Васильев: Я старый страус. В мое время принято было обниматься, целоваться. Приходишь бывало со свидания, а друзья тебе – ну что, целовались? А потом е...ались? Да какое там!

Собчак: Вам лет 16, наверное, было?

Васильев: Да нет, гораздо больше! Это были, конечно, дремучие времена, но та закваска до сих пор осталась. Сейчас я как в той шутке: раньше боялся, что откажут, а теперь боюсь, что согласятся.

Соколова: Интересно, а когда страх пришел?

Васильев: Да вот уже несколько лет боюсь.

Соколова: А если выпить для храбрости?

Васильев: Это непременно!

Собчак: Так, может, выпьете?

Васильев: Мне потом на работу... А ладно, вы и мертвого уговорите! Официант, двойной бурбон!

Собчак: Андрей, мне кажется, что втайне каждая женщина мечтает о таком мужчине, как вы. Ждет, что он подойдет, взглянет с презрением, что-нибудь гаркнет, брутально опрокинет стакан водки, схватит за шкирку и будет долго, грубо и сильно е...ать...

Васильев: Это все банальные эротические фантазии. На самом деле все не так. Я – жертва юношеской сексуальной травмы.

Собчак: В каком смысле?

Васильев: Все было так, как вы рассказывали. Только долго, грубо и сильно е...али меня.

Соколова: Рассказывайте!

Васильев: Сейчас я расскажу, как потерял невинность. Мне был 21 год, я был на киносъемках в Ялте. Играл восьмиклассника. Совершенно небрутальная роль. В этом же фильме Миша Ефремов свою первую роль играл. Так вот, к нам на съемки пригнали миманс Большого театра – это даже не кордебалет, а те, что в опере подтанцовывают. Короче, толпа теток. А меня тогда как раз выставили из гостиницы за дебош, и мне негде было ночевать. Я с горя стал клеиться к какой-то тетке, которая оказалась 1946 года рождения. Вот она, война.

Соколова: Она что, сразу паспорт показала?

Васильев: Нет, сначала она другое показала. Не менее ужасающее. Но жить было негде. А ко мне еще два друга-подонка приехали из Москвы. Короче, мы все у этой тетки из миманса поселились, и она нас всех оттрахала. Так я потерял невинность.

Соколова: Да, это травма на всю жизнь!

Васильев: А ведь хотелось совершенно другого! Отнюдь не пожилых теткиных статей. Мы чего только не придумывали, чтобы повинности избежать! Например, шли в бар на 16-м этаже гостиницы «Ялта», пытались нажраться. Но у нас не было денег, чтобы серьезно нажраться. Поэтому мы чуть-чуть выпивали и делали вид, что пришли домой очень пьяные и уже не стоит.

Собчак: И как, прокатывало?

Васильев: Фиг-то! Ей это было абсолютно до фени. У нее был муж «голубой», и, видимо, это ее достало. Самое стремное началось, когда мои дружки уехали, а мне еще несколько дней надо было протянуть. Одну ночь я в милиции провел.

Собчак: Согласно Фрейду, после такого сексуального потрясения вы всю жизнь должны были избегать женщин с агрессивной сексуальностью.

Васильев: Ага, я и избегал! Я тогда вернулся из Ялты в Москву, где у меня была хорошая девочка, которая честно меня полгода ждала. Мы поехали с ней на дачу, и я ее трахнуть не смог. Вот.

Соколова: А дальше?

Васильев: Самое интересное, что трахнул ее потом мой так называемый друг Андрей Орлов, хотя это была моя девушка. И, в общем, я ему за это чрезвычайно благодарен. Она же девственница была. Хотя, конечно, для виду сказал: какой же ты мне, сука, друг...

Соколова: Ну а эта ужасная женщина из миманса, она хотя бы обучила вас каким-нибудь... приемчикам?

Васильев: В общем, да, техника появилась. Но все равно это было западло. Отдаться за жилье...

Соколова: Почти за хавчик.

Васильев: Хавчик был мой. Я уже тогда 120 рублей зарабатывал! Но женщин я с тех пор боюсь. Вот понты и кидаю.

Соколова: Вот разговариваем мы с вами, вы такой милый, доброжелательный. А, бывало, встретишь вас в помоечном клубе «Маяк», так сидите и орете на всех. Вполне брутально.

Васильев: Так я же пьяный! Рассказываю. В «Маяке» вы меня можете встретить только после работы, а рабочий день у меня длится 12 часов. Когда я прихожу в «Маяк», у меня люди спрашивают: у тебя что, умер кто-нибудь? А у меня просто стресс. И пока я два двойных не выпью, у меня такая харя...

Соколова: Брутальная?

Васильев: Вот-вот. К тому же это отпугивает девушек.

Соколова: Страшно, что кто-нибудь все-таки даст?

Васильев: Грустно, конечно, это осознавать. К тому же мне давно никто не нравится.

Собчак: Даже когда вы пьяный?

Васильев: Когда пьяный, конечно, многое нравится. Когда пьяный, и стоит дольше.

Собчак: Да, но кончить невозможно.

Васильев: А это что, проблема?

Собчак: Мне казалось, да. Час, два, а что потом? Мужчина в алкогольном бреду – это утомительно осознавать.

Васильев: Я в бреду никогда не бываю, хотя выпить могу много.

Собчак: Я, конечно, не мужчина, но мне хочется логического завершения процесса, некоего красивого финала.

Васильев: Он будет! Знаете самое короткое стихотворение на русском языке? «Светает. Люська, уходи!»

Соколова: Вот она, настоящая брутальность! Люська, уходи! А на Люську только-только нахлынуло!

Собчак: А почему сразу Люська? У меня мама, между прочим, Людмила.

Васильев: Я цитирую классику.

Соколова: Андрей, я, как журналист, к нашей встрече подготовилась. Авторитетный источник – с длинными красивыми ногами – подтвердил мне, что вам не всегда удается увернуться, сославшись на немощь, от восхищенных вашей брутальностью девушек. Так вот, наш достойный доверия источник уверяет, что под брюками у вас оказались черные стринги.

Васильев: Давайте уточним. Стринги – это что?

Соколова: Трусы такие сексуальные. Типа «саморезы».

Васильев: А, на ниточках! Вранье! Я действительно дико не люблю носить вот эти длинные, боксерские и никогда их не ношу. У меня достаточно короткие трусы.

Соколова: Вопрос не праздный. Брутальный мужчина в стрингах – объект нашего с Ксюшей особого интереса. Образно говоря, стринги – обратная сторона брутальности.

Васильев: Не, не мог я. Ну, допустим, я был очень пьян и на мне были стринги. Но я же где-то должен был их взять? Купить – причем в трезвом виде... Нет, не мог!

Собчак: Да вы не смущайтесь. В стрингах нет ничего плохого. Так, интересный фетиш.

Васильев: Нет, такое я бы запомнил.

Собчак: Девушка осталась довольна, не переживайте.

Васильев (гордо): В этом я не сомневаюсь. Может, она так обрадовалась, что домыслила стринги. А может, она меня просто сзади не видела. И что вы пристали ко мне с этими стрингами? Что, спросить больше не о чем?

Соколова: Ну почему же? Просто мужчина в стрингах – очень яркий образ. Феерическое сочетание самовлюбленности и дебилизма.

Васильев: Да я же говорю, не было этого!

Собчак: А может, у мужчины просто ягодицы красивые и он стремится товар, так сказать, лицом показать.

Васильев: Мне однажды девушка сказала: «У тебя нормальная фигура, но отвисшая жопа. Так нельзя». Я так обосрался! Даже упражнения для жопы делал. Хорошо, у нас в качалке станок такой есть. И получше стало.

Соколова: А вы как относитесь к тому, что девушки вас комментируют? Напрягаетесь?

Васильев: Нет.

Соколова: А сами комментируете?

Васильев: Воздерживаюсь.

Соколова: А что должна делать девушка, чтобы вам понравиться?

Васильев: Мне нравится, когда девушка проявляет инициативу. Я же говорю, я не брутальный – скорее на поводу иду.

Соколова: А это все ваша женщина из миманса виновата! Если к вам бодро подсесть и начать с вами флиртовать, вы поведетесь?

Васильев: Могу. Если степень алкогольного опьянения соответствующая. Поскольку мне по работе все время надо е...ать, е...ать и е...ать, когда я отдыхаю, хочется чего-то... приятного.

Соколова: В том смысле, чтобы вас?

Васильев: Инициативные девушки заводят. Но инициатива бывает разная – агрессивная и мягкая, подспудная. Агрессивная мне меньше нравится.

Собчак: А ваши сотрудницы не пользуются вашим состоянием ради карьерного роста? Легкий способ – прийти в «Маяк», поговорить о душе...

Васильев: А я с сотрудницами не связываюсь. Я давно принял такое решение. Раньше у меня бывали случаи, когда я изнывал по году. С секретаршей одной была такая вещь. Причем не девочка, уже взрослая была баба. Я видел, что дико ей нравлюсь. И сам ее безумно хотел. Целый год изнывал. Но потом сошло на нет. Еще помню, помогал одной девушке писать заметку. Вернее, сел и сам за нее все написал. Писал и думал – вот закончу, вот еще два абзаца, и за это все так тебя вы...бу!

Соколова: Хороший секс вообще работать помогает.

Васильев: Удачный секс – это, конечно, прикольно. Когда приходишь на работу со слегка завышенной самооценкой, это всегда хорошо.

Собчак: А с другой стороны, когда приходишь на работу с нереализованной энергией, тоже хорошо.

Соколова: По-моему, мы произносим какие-то банальности. Давайте лучше про любовь. Андрей, когда вы последний раз занимались сексом в трезвом виде?

Васильев: Попробую припомнить. Разве что утром с похмелья...

Соколова: Я не то имею в виду.

Васильев: Может, совсем в юные годы. Вы что, хотите, чтобы я с девушкой сидел и пил чай?

Соколова: Упаси боже! Чай – вредный продукт. Мешает усвоению бурбона. А вы вообще умеете за девушками красиво ухаживать? Сколько процесс длится?

Васильев: Да не важно. Сколько надо, столько и длился. Для меня процесс ухаживания сосредоточивается на том, что мне дают. Недавно целых три дня ухаживал. Каким-то обсосам – ее друзьям – «мохито» покупал.

Соколова: Круто! А потом?

Васильев: Трахнул.

Соколова: И все?

Васильев: А что еще? Я все-таки человек женатый.

Соколова: А ничего, что мы тут вот это вот при живой жене?

Васильев: ПЛОХО!

Собчак: В случае чего скажете, что мы все наврали.

Васильев: Я, серьезно, дико стремаюсь отношений. У меня времени нет на это. А потом, получается, что я жене изменяю.

Соколова: То есть если девушку трахнул один раз, это не измена? А если два...

Васильев: Можно так сказать. В таких ситуациях я любую женщину воспринимаю как ипостась своей жены. Она же в этот момент отсутствует! А второй раз – уже баба другая. Я в этом смысле очень строго.

Соколова: Боюсь, что эта неловкая лесть супруге после всего вышесказанного не спасает положения.

Собчак: Интересно, а жену такая арифметика устраивает?

Васильев: Я не спрашивал.

Собчак: Вот журнал выйдет, и узнаем.

Соколова: Погоди ты. Мне интересно. Значит, первый раз у нас ипостась жены, а второй – уже баба.

Васильев: Да, это отношения.

Соколова: Удивительная логика! Мне вообще нравится наша колонка – мы узнаем о мужчинах много нового и интересного.

Васильев: Ну и молодцы! Поверьте, я не просто так отношений избегаю. У меня было все по-серьезному. Я однажды от жены ушел. Жил в каморке под лестницей, а ей двухэтажную квартиру оставил. И вот у меня под лестницей были длительные отношения с одной актрисой. Очень утомительные!

Соколова: Садомазодрамкружок?

Васильев: Вроде того. Актрису бросил муж, а меня бросила жена. Она мне рассказывала, какие все мужики сволочи, а я ей – какие все бабы суки. Назвать это серьезным сексом я не могу. Е...али друг другу мозг. Еще у меня был серьезный роман с одной светской львицей. Она клевая была. Но там я просто устал. Такое грузилово было. Я испугался. Сбежал, в общем. Кстати, когда у меня со светской львицей этой было, у меня один друг спрашивал: ты что, е...нулся вообще? Ты что делаешь? А я ему: ты знаешь, у меня такое ощущение, что я смотрю сериал и при этом в нем участвую. А он мне: не заметишь, как вляпаешься. А я: нет, я успею. И я успел выключить телевизор.

Собчак: А сейчас какой-нибудь феерической истории не хочется?

Васильев: Сейчас для меня женщина – это приключение. Приключение должно быть в кайф. Это вообще аттракцион короткий.

Соколова: Это в мужском понимании. Большинство женщин по-другому мыслит.

Васильев: Тогда это уже не приключение. Это уже СУДЬБА. Вот судьбы я больше не хочу, это точняк. Хотя зарекаться, конечно, нельзя. Встретить можно кого хочешь. Только это стремно. Не успел выключить – и ты уже внутри телевизора. Но я старенький старичок! У меня есть инстинкт самосохранения.

Соколова: То есть брутальному мужчине Васильеву нужны короткие прекрасные приключения?

Васильев: Да. Но они нужны тогда, когда нужны. Когда охота – это охота. А когда неохота – ну его на хрен.

Бой с тенью

Ксения Собчак и Ксения Соколова решили разнообразить формат интервью и вступили в порочную астральную связь со своим кумиром Владимиром Соловьевым[6].

Пролог

Вечеринка open air в Нахабино. Всенародный любимец Владимир Соловьев наслаждается обществом поклонников. Из-за кустов «домиком» выходят Соколова и Собчак.

Собчак: Какая удача! Это же мой кумир, любовь всей жизни, орденоносец и борец со всем плохим Владимир Соловьев!

Соколова: Почему это твой? Что можешь ты, ведущая пошлых передач, знать о подлинной страсти! Такой, которую я много лет испытываю к Владимиру Рудольфовичу!

Собчак: Ах ты! А впрочем... Пусть наш бог сам рассудит.

Соколова: Да, пусть выберет между моим умом и твоей красотой.

Собчак: Моим горячим любящим сердцем и твоей холодной ледышкой!

Соколова: Моими печальными все понимающими глазами и твоим длинным носом!

Собчак: Пусть выберет!

Соколова: Да свершится суд Париса! (Соловьеву) Владимир Рудольфович!

Соловьев: Чего?

Собчак и Соколова (хором, волнуясь и перебивая друг друга): Вы наш кумир... Глас обездоленных, секс-символ, спаситель Отечества... Мы...

Соловьев: Что такое?! Уберите от меня этих пьяных женщин!

Соколова, Собчак: Нет, вы не поняли! Мы если и пьяны, то от любви. К вам! Мы боготворим вас и хотели бы пригласить как героя в колонку... Прикоснуться, так сказать... Заключить в объятия... (Нежно обвивают руками шею Владимира Соловьева.)

Соловьев: Что такое? Оставьте в покое моей пиджак! Нет!!! (В панике убегает во тьму.)

Две недели спустя. Ресторан «Бон». Пламенеющая готика. Мрачно-торжественные Соколова и Собчак. На золоченом троне – повелительница потустороннего, маг и экстрасенс Алена. Рядом – Владимир Соловьев из картона в натуральную величину. Пахнет бедой.

Маг Алена: Здравствуйте, девушки. Вы меня звали, и я пришла.

Соколова: А вы принесли?

Маг Алена: Да. Вот – это карты Ленорман, щуп, маятник и кинжал, астральный уничтожитель.

Собчак: Уничтожитель не понадобится. Надеюсь. Госпожа Алена, позвольте поблагодарить вас за то, что согласились нам помочь и объяснить вам, в чем дело.

Маг Алена: Я вижу, случилось страшное...

Соколова: Да. От нас сбежал мужик.

Маг Алена: Такое бывает.

Собчак: Только не с нами. Но мы не собираемся сдаваться. Мы будем сражаться за его благосклонность, как раненые павианы. Павлины, я хотела сказать.

Маг Алена: С кем сражаться?

Соколова: Друг с другом.

Маг Алена: А как же ваша дружба – вы так трогательно смотритесь вместе?

Собчак: Нам повезло. Мужчина мечты отверг нас обеих. Но мы не сдались. Мы пригласили вас как представителя вселенской кармической комиссии, посредника между бренным миром и сонмом высших сил. Мы хотим спросить у этих сил – кто из нас?

Маг Алена: Кто – что?

Соколова: Кто из нас имеет шанс завоевать сердце Владимира Соловьева?

Маг Алена: Он же вас прогнал.

Соколова: Практически ссаным веником! А мы всего лишь хотели прикоснуться к любимому телу...

Собчак: Нас не прогонишь! Мы не последние девочки в этом городишке и не привыкли к поражениям. Лично я не успокоюсь, пока не получу этого потрясающего мужчину. Или не отдам его ей. (Больно тыкает пальцем в плечо Соколовой.)

Соколова: Спасибо, Ксения. Я всегда знала, что если у меня и есть настоящий друг, то это ты. Я тебе тоже Владимира Соловьева, если что, отдам. Пусть кровью обольется мое раненое женское сердце! Итак, госпожа Алена, – пусть решат карты, кинжал и щуп – кого выберет наш кумир?

Маг Алена: Хорошо, девочки, сейчас мы разложим карты Ленорман. Ленорман – это не таро. Здесь нет философских глубин, только руководство к действию.

Соколова: То, что надо.

Маг Алена: Вам надо будет идентифицировать себя. Вот, смотрите, здесь есть карта собаки – это друг, карта лисы – хитрость, и медведь – властитель. Давайте ваши левые руки.

Собчак: По-моему, выбор очевиден. Ты лиса, я собака.

Маг Алена: Да будет так! (Соколовой): Итак, сначала вы. Ваш деловой союз с ним не состоялся.

Соколова: Было дело... Я у него интервью однажды брала.

Собчак: Ага, помню, вся Москва под столом валялась от смеха.

Соколова: Дура! Володе, между прочим, понравилось. Он даже на своем сайте разместил.

Маг Алена: Девочки, не отвлекайтесь. Итак, вы пообещали ему что-то интересное. С вашей стороны было только кокетство, предложение к игре. И только. А он человек не то чтобы корыстный, но власть денег для него существенна. То, что вы предложили, не несло для него материальной выгоды.

Собчак: Вот, Соколова, я тебе говорила, надо было ему денег дать. Уже был бы наш.

Соколова: Думаешь, попала в список «Форбс» и все можешь купить за бабки? Нет, Владимир Соловьев не таков! Он по тридцатке евро за корпоративы берет. И вообще, секс за деньги – это не спортивно.

Маг Алена: Не все так просто. Владимир остался при своем интересе – материальном. И есть подозрение, что так поступить рекомендовал ему некий человек, который инструктирует и направляет вашего героя. Разрешает что-то или, наоборот, советует отказаться.

Соколова: Возможно, речь идет о его учителе каббалы г-не Слуцкере?

Собчак (с подозрением): А не может быть, что этот человек живет за таким красным кирпичным забором с башенками?..

Маг Алена (уклончиво): Этого девица Ленорман не знает. Теперь – карта собаки, то есть вы, госпожа Собчак. О, здесь у нас все запущено! Он чувствует исходящую от вас смертельную опасность. Любое общение с вами грозит ему жуткими переменами в судьбе, полной дискредитацией его персоны. Ему могут приписать слишком личные, даже интимные отношения с вами – и тогда все, конец репутации в обществе, крах. Горит человек через дамочку!

Собчак: Госпожа Алена, то, что вы говорите, – очень важно для меня. Скажите прямо, испытывает ли Владимир Рудольфович Соловьев ко мне большое искреннее чувство, которое связывают лишь условности и путы, наложенные обществом? Иначе говоря, томит ли его мой чудный взгляд? Раздается ли в его душе мой нежный голос?

Маг Алена: Здесь есть двойственность, дуализм мужского сознания. Был бы он помоложе, не имел бы такой кристальной репутации в обществе...

Собчак: По-моему, этой репутации повредит только некролог...

Маг Алена: Ей повредит приятельство с вами – одиозными дамочками. Дамочкам все равно, они развлекаются, он для них всего лишь еще одна победа в донжуанском списке.

Соколова: Госпожа Алена, вы нам, право, льстите, в нашем возрасте и с нашей внешностью уже не приходится быть особенно разборчивыми...

Маг Алена: Есть и еще кое-что. Возможно, я вас сейчас разочарую и кумира вашего. Но... это ведь не я. Это карты. Я лишь транскрибирую, расшифровываю смыслы. Видите эту карту?

Соколова: Вы имеете в виду медведика со шваброй?

Маг Алена (строго): Это не медведик, а символ властей предержащих. Так вот, данное сочетание недвусмысленно показывает, что у Владимира Рудольфовича Соловьева проблемы с сексом. (Портрет Владимира Соловьева с грохотом обрушивается на пол. Свечи гаснут. Всеобщее замешательство.)

Соколова: Да... Это несколько меняет дело. Собчак, в принципе я готова уступить.

Собчак: Вот, Соколова, какая ты. На уме только плотские удовольствия. А меня его душа интересует. Кстати, о душе. Госпожа Алена, а что говорят карты, почему у Владимира Рудольфовича не стоит?

Маг Алена: Конкретной причины пока не вижу. Мы потом исследуем это с помощью щупа. Может быть, переутомление или проблемы со здоровьем. Может, вообще переоценка ценностей.

Собчак: Но у него же шестеро детей!

Маг Алена: В этом деле количество в качество не переходит. Но я вам вот что скажу – то, что портрет упал, на магическом языке знаков и символов означает, что мы приблизились непосредственно к самой глубинной сути. И суть – это секс. Возможно, у Владимира в юности была какая-то тяжелая психологическая травма.

Собчак: А я думаю, ему просто никто не давал. Потому что он был толстый и лысый.

Соколова: Тебе не стыдно? На себя посмотри. Не зря Владимир Рудольфович в Интернете написал, что ты вся переделанная – вон нос какой себе справила, уши, челюсть вставная опять же как сияет. Вот тебе и завидно.

Собчак: Что ты, я вовсе не хотела обидеть Владимира Рудольфовича. Он же сам про это книжку написал! Как похудел на 40 килограммов, волосы пересадил. Куда мне до него! Он спортом, как дикий зверь, каждый день занимается.

Соколова: Кстати, ты мне напомнила одну важную вещь. Знакомые девочки, которые тот же спортклуб, что и Владимир Рудольфович, посещают, рассказывали, что у нашего кумира очень красивые ноги. Стройные, как дорические колонны, белые, как мрамор, и совершенно без волос. Девочки хорошо рассмотрели, потому что Владимир Рудольфович имеет обыкновение носить в клубе мини-шортики в обтяжку.

Собчак: Так он что, ноги бреет?

Соколова: Хэ зэ, может, эпилирует.

Собчак: Зачем?

Маг Алена: А мы сейчас призовем к ответу астральный щуп. (Берет щуп.) Девочки, задавайте вопросы. Только четко формулируйте.

Соколова: Итак, я спрашиваю у высших сил, правда ли, что Владимир Соловьев каждое утро бреет ноги?

Маг Алена: Щуп не движется. Вопрос задан неправильно.

Собчак: А если так? Действительно ли Владимир Рудольфович намеренно избавляется от волос?

Соколова: А как еще избавляться от волос, если не намеренно? Спонтанно, что ли?!

Собчак: Ну почему спонтанно? Может, они сами выпали! Или он их с ног на голову пересадил.

Маг Алена: Тихо! Щуп пошел! Ответ: да, этот человек действительно избавляется от волос. Но не намеренно.

Соколова: Тогда следующий вопрос: нет ли в организме Владимира Рудольфовича неких органических нарушений, в результате которых он утратил волосяной покров на нижних конечностях?

Маг Алена: Так, тихо, внимание на щуп... Ага, есть! Есть органические нарушения.

Собчак: Эти органические нарушения вызваны приемом гормональных препаратов с целью похудения?

Маг Алена (удерживая распоясавшийся астральный щуп): Абсолютно точно!

Собчак: Все понятно. Тайские таблетки жрал. (По ресторану «Бон» проносится порыв астрального ветра. Картонный портрет Владимира Соловьева вновь оказывается под столом.)

Маг Алена: Ох, девушки, и энергия у вас!

Соколова: Возможно, у портрета голодный обморок. Он кушает плохо. Ксюша, кажется, мы докопались до сути. Госпожа Алена, позвольте еще один вопрос нашему досточтимому щупу.

Маг Алена: Спрашивайте.

Соколова: Я прошу вселенскую кармическую комиссию ответить на вопрос – вызвали ли гормональные препараты, которые этот человек употреблял с целью похудеть, исключительно аллопецию нижних конечностей или они затронули более существенные области, например структуру головного мозга?

Маг Алена: Да. Они затронули.

Собчак: Это означает, что он не может больше заниматься сексом?

Маг Алена: Увы, это меньшее из случившихся с ним зол. Изменения мозга имели такой характер, что все интересы господина Соловьева получили противоположную направленность и сосредоточились в одном-единственном пункте.

Собчак и Соколова (хором): В каком?!

Маг Алена: Астральный щуп тут бессилен! Нужен магический суперкристалл. Итак, смотрим... Ох, девочки, я не могу этого сказать...

Собчак и Соколова: Говорите, госпожа Алена! Мы примем любую правду!

Маг Алена: Кристалл недвусмысленно показывает – Владимир Рудольфович Соловьев хочет стать президентом Российской Федерации.

Соколова: Да, блин... Как я сразу-то не догадалась. Нас прогнал, волосы выпали, необратимые изменения... Да, Собчак, с Российской Федерацией нам не тягаться. Тут такое садо-мазо! Наши жалкие плюшевые наручники отдыхают.

Собчак: А по-моему, мы с тобой лучше Российской Федерации! И сексуальнее.

Маг Алена: Кстати, о политической географии. Была я тут на одном конгрессе парапсихологов. Так там из соображений политкорректности решено было отказаться от слов «онанизм» и «мастурбация» и заменить их словом «автономия».

Соколова: Правильно, автономия всегда тяготеет к федерации.

Собчак: Теперь, когда мы с тобой знаем страшную правду, нам остается... как бы это сказать... образовать автономные области.

Соколова: Ага, такие две Немало-Мудацкие автономные области...

Собчак: Я так не согласна! Я не могу без объекта наслаждения! Я согласна даже на этого картонного...

Соколова: Маньячка, оставь портрет в покое.

Собчак: Знаешь, а давай его разрежем. Я себе возьму нижнюю часть – лысую, а тебе достанется верхняя волосатая!

Соколова: Конечно, тебе всегда все лучшее!

Собчак: Дурочка, у меня что? Бритые ноги и то немногое, что между. А в твоих руках мозг нации! Разрежьте портрет! Тебе – верхняя волосатая, мне – нижняя безволосая.

Дружба vs постель

Бизнесмен Александр Мамут[7] ценит в женщинах умение дружить. Женщины ценят в нем способность наслаждаться обманом

Собчак: Александр, мы пригласили вас как обладателя репутации тонкого человека с большим вкусом...

Соколова: Начинаем с грубой лести...

Собчак: Прием старый – зато работает! Каким вы видите образ идеальной женщины?

Соколова: Г-н Немцов на этих страницах недавно сформулировал внешние параметры современного женского идеала – с учетом географических особенностей. Получилось что-то вроде Даны Борисовой в скаутских гольфах. Это предпочтения большинства. Хотелось бы послушать мужчину с более утонченными запросами.

Мамут: Мне кажется, прежде всего мужчина ищет в женщине дружбы. По-моему, дружба – это высшая форма любви.

Соколова: Редкая точка зрения. Считается, что любовь – это чувство, дружбе скорее противоположное.

Мамут: Так считают те, кто никогда не поднимался до такого уровня любви. Мне интересен спорт высоких достижений, а не физкультура.

Соколова: А вам часто попадались женщины, с которыми можно дружить?

Мамут: Не могу сказать, что они попадались, но я знал таких женщин. Они – редкость.

Собчак: Вечно одно и то же. Мужчины жалуются на отсутствие суперженщин. А женщинам не хватает хороших, правильных, идеальных мужчин.

Мамут: Почему же? Среди моих друзей, например, большое количество содержательных, глубоких и очень одиноких мужчин.

Соколова: Среди наших друзей множество глубоких и содержательных женщин. Давайте откроем клуб одиноких сердец.

Собчак: Мне кажется, сильные люди разных полов отторгают друг друга. Нужно просто раз и навсегда с этим примириться. В человеке, с которым мы хотим провести жизнь или ночь, мы ищем не сложностей, а, наоборот, простых, банальных, теплых вещей...

Соколова: Ты имеешь в виду изделия из ценного меха на черный день?

Собчак: Нехорошо быть такой меркантильной, когда речь идет о духовности!

Соколова: Мне кажется, что сильные высокоорганизованные личности – вроде нас, дорогая – рано или поздно начинают со своими мужчинами мериться, как бы это сказать, по определению отсутствующими органами.

Мамут: А я как раз не настаиваю на том, что оба партнера должны быть выдающимися личностями. Это не обязательно. Просто они живут в глубокой дружбе.

Соколова: Лично мне вообще с мужчиной проще дружить. Без секса. Потому что пока мужчина друг, у меня к нему нет претензий. Он имеет право опоздать на встречу, сказать глупость. Я могу простить ему даже манеру застегивать пиджак на нижнюю пуговицу. Но как только он становится любовником – все! Моя лояльность кончается. Я беру транспортир и становлюсь самой въедливой занудой на свете.

Собчак: А еще, бывало, смотришь на мужчину-друга и думаешь – какой хороший человек! Ну зачем ему этот ад? В качестве бойфренда он тебя не выдержит, лучше его сохранить как друга.

Мамут: Если у вас такое происходит, значит, вы просто перестаете любить мужчину после того, как характер отношений меняется. Вы начинаете себя любить больше, чем его.

Соколова: Мы перестаем с ним дружить.

Мамут: Почему?

Соколова: Не знаю. Это какая-то странная женская особенность.

Мамут: И все же для меня идеальная женщина – это женщина-друг.

Соколова: А в чем ее дружество должно проявляться?

Мамут: Друг – это прежде всего тот, с кем интересно.

Соколова: Интересно и с врагами бывает.

Собчак: И с соперником, с соперницей.

Мамут: Это другое. Это упоение в бою.

Собчак: Мне кажется, в лице женщины мужчина ищет друга, которому он мог бы показать свою слабость, неуверенность, сомнения. То есть те качества, которые мужчина априори должен скрывать от других мужчин.

Мамут: Отчасти это так. Но не главное. С другом ты действительно искренен и в словах, и в поступках. А искренность – это слабость. С другом тебе не надо все время играть героя, даже когда на это нет никаких сил. И я не согласен с тем, что любовь привносит в дружеские отношения порочность, становится постоянным источником «дефекта отношений», превращая искренние чувства в игру. Все-таки мы живем не в мире животных.

Соколова: Правда?

Мамут: Мы живем в достаточно хладнокровном и ментально управляемом социуме.

Собчак: Как ты думаешь, у мужчин первый порыв к женщине – дружеский или «социальный»?

Мамут: Когда видишь новую женщину, которая кажется интересной, яркой, необычной, первый импульс – дружеский, то есть это скорее абстрактное любопытство, а не желание того, чтобы эти отношения начали куда-то двигаться.

Соколова: Но все-таки первый импульс – это реакция на фигуру, форму губ, лицо – или что-то другое?

Мамут: Сначала возникает скорее интерес не к тому, как она выглядит, а как она себя ведет и что говорит. После этого даже не совсем идеальные черты лица приобретают другое значение.

Соколова: А что вас привлекает в ее поведении? Умение себя вести, хорошее воспитание, речь, чувство юмора?

Мамут: Если женщина может шутить, это, несомненно, привлекает внимание. Особенно если она способна шутить тонко и, что очень важно, доброжелательно.

Собчак: Ключевое слово «доброжелательно». Это, по-моему, встречается реже всего.

Собчак: У вас есть любимый женский образ в литературе?

Мамут: Их много. Очаровательный персонаж Холли Голайтли – главная героиня «Завтрака у Тиффани». Симпатичны бальзаковская кузина Бетта, Бэкки Шарп из «Ярмарки тщеславия». Бунинские героини... Вера из «Обрыва», Аглая из «Идиота»...

Собчак: Почему Аглая, а не Настасья Филипповна?

Мамут: По-моему, это очевидно.

Собчак: Я давно знаю Александра и привыкла к тому, что его мнения всегда нестандартны.

Соколова: А можно некорректный вопрос? Кто ваши родители?

Мамут: Родители – юристы. Отец – ученый, мама – адвокат. Работают до сих пор. Я тоже юридический факультет МГУ окончил. Я считаю, что люди моего поколения – те, кто в 60-х родился – счастливчики. Мы начали жизнь в одних условиях и уже в зрелом возрасте попали в совершенно другую среду. Я себя ощущаю человеком во многом из того времени. Кто-то из моих сверстников легко перешел в новую жизнь и комфортно себя чувствует. Но это очень индивидуально. У нас нет еще сформированных традиций общественного поведения. Зачастую, поскольку нет ничего, кроме моды и тенденций, люди живут между небом и землей.

Соколова: Это нормально.

Мамут: Главное, что с этим невозможно спорить.

Соколова: А вам уютно в новом мире?

Мамут: Уют – это вещь, которая создается человеком. Время не может создать уют. Я уверен, что люди, которые чувствуют себя в жизни уютно, – это люди, которые сформировали свое пространство: ценности, пространство друзей, пространство профессии, пространство увлечений. В новой жизни жить трудней, зато возможностей больше.

Соколова: Вы одинокий человек?

Мамут: Мне не скучно одному. Но больше всего я люблю общение. Для меня самая большая ценность – это дружба, любовь.

Соколова: Так дружба или любовь?

Собчак: Первое слово дороже второго!

Мамут: Согласен.

Собчак: Вы говорите об особенностях поколения, смене ценностей. А мне кажется, парадокс в другом. Сегодня практически каждый человек хочет нормальную семью, дом, комфортную ситуацию. Родители наших сверстников жили вместе по 20 и более лет. Развод был трагедией. Логично, когда дети стремятся повторить модель жизни родителей. Почему мы живем по-другому?

Мамут: В то время семья была скреплена огромным количеством формальных и неформальных обстоятельств. А сейчас к семье отношение более легкомысленное, чем, например, к воспитанию детей. К воспитанию детей, мне кажется, люди с каждым годом относятся все серьезнее и серьезнее.

Соколова: А нужна ли вообще семья в мире, где человек вполне способен выжить один?

Собчак: По-моему, это отмирающая категория. Хотя все по-прежнему дико хотят семью.

Соколова: Хотят скорее образ, «домик в деревне». Это такая... фантомная боль.

Мамут: Люди сетовали на отмирание института семьи во все времена. Но природа человека как существа биосоциального остается неизменной. Он стремится создавать семью. Просто отношение к этому модных комментаторов текущей действительности может меняться. Лично я по-прежнему верю в то, что просто трудно найти единственного человека. Когда это получается, создается семья: и дом, и дети. Это алгоритм, в котором общество может воспроизводиться.

Соколова: А раньше проще было единственного человека найти?

Мамут: Не могу сказать, что раньше было проще. Просто сегодня больше возможностей выбора. Современный человек говорит: неужели моя единственная жизнь будет замкнута в этом романе, в этих отношениях?

Собчак: По-моему, мужчины были мудрыми, не давая женщине свободу. Свобода – это наркотик. Когда женщина становится независимой, она начинает подругому смотреть на отношения с мужчиной. Не самым выгодным для мужчины образом. Мне кажется, это очень мешает личному счастью.

Мамут: По-моему, женская свобода – обстоятельство положительное. Общество становится от этого современнее, активнее, ответственнее. Любое осложнение среды, правил, любая конкуренция усиливает игроков.

Соколова: Это закон бизнеса.

Мамут: Это закон эволюции.

Соколова: Кое в чем они совпадают.

Мамут: Мужчина, который думает, что выйдет на улицу, возьмет женщину за руку, и она за ним пойдет на край света, – ошибается. Сейчас, чтобы завоевать женщину, он должен быть подтянутым, успешным, читать ваш журнал...

Соколова: Мне кажется, к счастью для мужчин, женщины по-прежнему мечтают о том, чтобы их взяли за руку и...

Мамут: По-моему, «увези меня отсюда» – ключевая фраза, которую женщина хочет сказать мужчине. Ей хочется кому-то шепнуть: увези меня – и исчезнуть с ним. Женщине всегда хочется другой жизни.

Соколова: А что хочется мужчине?

Мамут: Ему хочется быть героем. Это не всегда значит совершать подвиг. Скорее, он хочет быть героизированным. Например, женщина говорит: увези меня отсюда. А он не может увезти ее на острова. Он ведет ее на троллейбус. И она восхищенно смотрит на него.

Соколова: Вот это я называю настоящей женской доброжелательностью! А если у нее лучше получается подвиги совершать?

Мамут: Так часто бывает. Бывают браки, где женщина умница, красавица, состоявшаяся, в том числе и профессионально, а он – просто хороший человек. Несмотря на это, она относится к нему с восхищенным интересом. На фоне ее подвигов он выпиливает что-то лобзиком, а она им восхищается.

Соколова: А она искренне лобзиком восхищается или все же манипулирует слегка?

Мамут: Женщина, как правило, искренне манипулирует.

Соколова: Это как?

Мамут: Таков алгоритм ее искренности.

Собчак: Симуляция оргазма?

Мамут: Знаете, никто еще не доказал с достоверностью, что на мужчину разное впечатление производит симуляция и искренность. Обман – вполне приемлемая вещь. Это реальность, в которую тебя погружают.

Собчак: У Пелевина есть замечательный образ женского обмана. Лиса А-Хули из «Священной книги оборотня».

Мамут: По-моему, эта прожившая тысячи лет лиса-оборотень – и есть идеальный женский образ в глазах мужчин.

Соколова: Наслаждаться обманом может только очень высокоорганизованный разум. И то до известного предела. Главный женский обман – это измена. Вы могли бы простить ее так же легко, как сымитированный оргазм?

Мамут: На этот вопрос нет универсального ответа. Кто-то может простить, кто-то нет.

Соколова: Меня интересует мнение человека, способного лояльно отнестись к обману.

Мамут: Когда отношения становятся дружескими, исчезает необходимость обманывать.

Соколова: А по-моему, наоборот. Представьте себе ситуацию. Живут люди – муж и жена – вместе много лет. У них дети, семья, дружба и т. д. И вдруг один из них влюбляется. И оказывается перед кошмарным выбором – уничтожить в себе чувство, которое, возможно, кажется ему самым сильным в жизни, или предать лучшего друга.

Мамут: Здесь не может быть универсального ответа. Это как спросить: отпечатки пальцев, они какие? Разные. Так и тут.

Соколова: Вот я, подобно литераторам Средневековья, давно пытаюсь сама себе ответить на вопрос – должно чувство долга превалировать над инстинктами или человек – органичная часть животного мира?

Мамут: Вы смотрели фильм Стэнли Кубрика «С широко закрытыми глазами». Он как раз об этом. И четких ответов нет. Мне кажется, отношения между людьми похожи на пазлы. Ваше поведение в сложный момент – это элемент пазла. Если вы найдете недостающий кусочек, мозаика сложится. Не найдете – будет дырка.

Соколова: То есть разум все же берет верх над инстинктом.

Мамут: Да, вероятно, так.

Собчак: Мы можем обсуждать это сколько угодно. Однако факт физической измены моментально переклинивает. Ты просто не можешь справиться с собой.

Мамут: Человек реактивен. Эмоционален. Пропустите первую реакцию. Не получилось – пропустите вторую.

Соколова: Ага, воткните в руку вилку и сохраняйте спокойствие...

Собчак: Мне кажется, женщины, способные «пропустить первую реакцию», скорее встречаются в литературе, чем в реальности.

Соколова: Александр, вам приходилось в жизни встречать женщин, похожих на ваших любимых литературных героинь?

Мамут: Мне приходилось встречать женщин, которые умели вести себя просто. Но в этой простоте была высшая степень организованности. Если говорить об идеале – для меня это доброжелательная простота, которая подразумевает очень глубокое содержание. Уверенность в себе, основанная не на каких-то атрибутах, а на сути.

Соколова: Это суперженщины. Типаж Джеки Кеннеди. Их сейчас очень немного.

Мамут: Их всегда немного, но, по-моему, нынешняя жизнь способствует их появлению.

Собчак: Проблема с суперженщинами в том, что они кардинальным образом могут поменять жизнь мужчины. Большинство людей хочет в жизни стабильности, а не феерий.

Мамут: Это так. Но тут по Сеньке и шапка. Чувствуешь, что горячо, – не лезь.

Собчак: А вы бы полезли, Александр?

Мамут: Даже не знаю.

Соколова: Честный ответ.

Собчак: Очень мужской.

Мамут: Сейчас я могу сказать себе: стоп – это невозможно. А раньше не мог.

Соколова: Опыт?

Мамут: Скорее возраст. Раньше хотелось покорять все на своем пути. А сейчас думаешь, с этим человеком интереснее будет общаться, например, не как с любимой девушкой, а как с сестрой. Никакого риска.

Соколова: Люблю кольцевые композиции! Дружба как отсутствие риска – именно с этого мы начали разговор.

Собчак: То есть все-таки победила дружба? А как же трагическая любовь, фатализм, экстрим?

Мамут: Кому-то необходим внешний экстрим. А у меня экстрим внутренний. Он не требует физических действий, скорее интеллектуальных усилий. Все внутри, на мой взгляд.

Соколова: Хотела бы с вами согласиться, но понимаю, что не достигла подобных высот духа. Мне пока необходим внешний экстрим.

Мамут: Это – слабость.

Соколова: Женщина – слабое существо. Даже идеальная.

Ненормальный Барсик

Сергей Полонский, президент «Миракс Груп» и строитель башни «Федерация», – о том, какая женщина нужна настоящему любителю экстрима

Собчак: Сергей, как только мы решили затронуть тему секса и экстрима, сразу вспомнили о тебе. Мне кажется, у нас получится разговор настоящих экстремалов.

Полонский: Это у тебя после цирка на Первом канале такое самоощущение?

Собчак: А разве нет? Мне кажется, из твоих знакомых девушек я самая экстремальная.

Полонский: Пожалуй.

Собчак: Зато ты – точно настоящий экстремал. Казалось бы, у тебя огромный бизнес, нервная работа, постоянный стресс. Тебе бы домой прийти...

Соколова: Тапочки и в коечку...

Собчак: ...Но не таков Сергей Полонский! Ты проводишь над собой самые странные эксперименты: Атлантику пересекаешь, участвуешь в трофи, на снегоходах по Кольскому полуострову ездишь, даже в могилу закапываешься...

Соколова: Можно про закапывание поподробнее?

Полонский: Закапывание – это ерунда! Вы в погребе в детстве сидели?

Соколова: Сидели...

Полонский: Вот, это примерно то же самое. Закапывание – детский лепет по сравнению с тем, что я пережил в Карелии этим летом.

Собчак: Расскажи!

Полонский: В прошлом году мой тренер, ученик Кастанеды, предложил попробовать новый тренинг для тех, кто уже несколько ступеней прошел. В восемь утра мы сели в электричку. Толпа народу, идет дождь. Приехали на станцию, потом часов пять шли пешком. Вышли на какую-то поляну. Я спрашиваю: что будем делать? Он говорит: тебе надо обойти эту территорию и выложить на понравившемся месте круг радиусом четыре метра. Потом сесть в этот круг и четверо суток сидеть. Одному. Есть ничего нельзя, часов нет, телефонов тоже. Можно пить воду из котелка. Тренер ушел, я нашел красивое место около озера. Минут 30–40 выкладывал круг. Сел. Спустя полчаса чувствовал себя так, будто мне дали пожизненное заключение и я отсидел первые сутки. Солнце встало, налетели миллионы комаров. Спальный мешок насквозь прогрызали. Утром комары исчезли, появились слепни. Они прилетали почему-то всегда по двое. Только ты расслабишься, они садятся. Двоих сразу ты убить не можешь. Убиваешь одного, другой на какое-то время улетает, а возвращается опять вдвоем. И так раз сорок.

Соколова: Похоже, повадки слепней были изучены досконально?..

Полонский: А то! На сороковой раз я понял, что убивать их бессмысленно, это ни к чему не приведет. Лучше с ними договориться. Я так и сделал, и слепни вдруг исчезли. Прошли сутки. Я понимаю, что впереди еще трое – бесконечность. Нереальная, дурная. А еще жара, Карелия, белые ночи, солнце практически не садится. Я думал, вот же идиот, куда поперся, сидел бы сейчас в офисе, кофе выпил, кондиционер включил. На фиг это нужно? Вот сейчас встану и уйду. Но уйти – значит не пройти какой-то этап в жизни и стать слабее. Короче, я продолжал сидеть. На вторые сутки стал замечать вещи, которых никогда не замечал. Я увидел, как ползет муравей, несет соломинку. Как колышится вода, падает листочек зеленый. Цвета вдруг стали другими. На третьи сутки уже не хотелось никуда уходить. Появилось ощущение, что здесь настоящий мир, а там – матрица, все неправильное, искусственное. Возвращаться совсем не хотелось.

Собчак: Но всегда приходится возвращаться...

Полонский: Да, но зато, вернувшись, ты понимаешь, что все трудности в бизнесе, мысли о том, больше или меньше денег ты заработал, никакого значения не имеют.

Соколова: Не для всех так...

Полонский: Если нацеливаться только на деньги, денег не будет – это аксиома. Абсолютно точно! У меня есть знакомые, которые ужасно хотят заработать денег, но у них это никогда не получается. А я, наоборот, просто хочу сделать какое-то дело, а деньги автоматически получаются, приливаются. Если ты делаешь дело, получаются деньги, а если ты думаешь о деньгах, то не получается ни денег, ни дела.

Собчак: Золотые слова!

Полонский: Тело человека всегда хочет комфорта. А комфорт – лучший способ снизить активность мозга. Когда оказываешься в экстремальной ситуации, мозг посылает сигнал – сиди в кругу, будешь сильнее, узнаешь, почувствуешь новое. А тело физическое ноет: старик, зачем тебе это нужно? У тебя все есть: кондиционер, машина, вези меня домой, на диван. Недавно в Америке проводили исследование среди управляющих крупных компаний. Выяснилось, что, если у человека дом больше 750 м2, акции его компании не растут, она перестает развиваться. Потому что человек уверен, у него все будет хорошо, его компания – номер один. Он думает не о бизнесе, а о доме. И акции компании начинают падать.

Собчак: То есть ты хочешь сказать, что делаешь все эти странные вещи, чтобы постоянно держать себя в тонусе?

Полонский: Да мне это просто в кайф! Бывает экстрим за гранью, а бывает – в пределах разумного. Например, полтора года назад, когда мне было 33 года, мы шли через Атлантику. 14 суток в океане. За эти 14 суток ничего не происходит. Только солнце восходит и садится, восходит и садится. И больше ничего.

Собчак: Зато нет комаров.

Полонский: Комаров нет, зато есть палуба 80 квадратных метров. На палубе 12 человек. На третьи сутки понимаешь, что обсудили уже все. Все байки рассказаны. А еще пилить 10 суток!

Соколова: Алкоголь не пробовали употреблять? Отличный способ сжать время.

Полонский: А как же! Употребляли. Но ведь надо было стоять вахту, менять паруса. А парус весит 10 кг. Дни проходят, картинка не меняется. Полный сюр. Можно умереть от скуки. Потом происходит интересная вещь. Ты четко осознаешь, что миллионы лет назад солнце так же всходило и садилось. И миллионы спустя будет так же всходить и садиться. Есть ты, нет тебя – ничего от этого не меняется. Ощущение, как будто на другой планете. Никакие твои действия ни к чему не смогут привести. И наконец, ты понимаешь, что кнопки exit не существует. Ты не можешь вызвать туда ни вертолет, ни самолет. Нет выхода. В обычной жизни он всегда есть. Вот сидим мы с вами, надоели вы мне, я встал и ушел...

Соколова (задумчиво): Ага, попробуй...

Собчак: В Атлантике тоже есть выбор – утопиться.

Полонский: Пожалуй, это единственный вариант.

Собчак: Сергей, ты так интересно рассказываешь! Мы тебя слушаем как сирену. Между тем тема колонки не раскрыта. Вот скажи, как по-твоему, женщина тоже должна быть экстремальщицей и делить с тобой Атлантику, «МиГи» и сноуборд?

Полонский: Хороший вопрос. Конечно, каждому нужно свое. Но женщина должна развиваться. Обычно женщины перестают развиваться, когда выходят замуж. Они останавливаются в некой точке Х, понимая, что нашли свое счастье и больше напрягаться не надо. Отношения становятся бытовыми.

Собчак: Судя по всему, эта история не для тебя!

Полонский: Мне кажется, люди должны что-то давать друг другу. Должен происходить процесс обмена. А если ты даешь, а девушка крестиком вышивает и больше ничего, это не интересно. Женщина должна уметь удивлять. Допустим, сидела-сидела, а через три месяца взяла и приготовила ужин.

Собчак: Тоже мне, экстрим!

Соколова (скромно): Смотря в чьем исполнении...

Полонский: Или, например, вы сидите в ресторане, и вдруг она подходит к сцене и начинает петь какую-нибудь песню. Еще можно на лошади скакать, стрелять по тарелочкам...

Собчак: А ты можешь влюбиться в женщину за то, что она делает тройное сальто на сноуборде? Или прыгает с парашютом круче всех?

Полонский: Нет такого мужчины, которого это не заводит.

Соколова, Собчак (хором): ЕСТЬ!

Полонский: Разумеется, абсолютному большинству мужиков удобнее управлять домохозяйкой, которая сидит дома, готовит жрать и воспитывает детей. Но лично мне больше нравятся увлекающиеся девушки. Например, я ей предлагаю в выходные поехать понырять. А она в ответ: «Извини, я с друзьями уже договорилась поехать на борде покататься». ОК, тогда в следующие выходные поедем куда-нибудь вместе. Это нормальная история. От таких девушек мужчины теряют голову.

Собчак: Да ничего подобного! Они врут!

Соколова: Я не думаю, что врут. На самом деле у них просто логические связи нарушены. Большинство мужчин действительно мечтают о лихих девочках на вертолетах и сноубордах. Но в реальности рядом с такой девочкой надо напрягаться. Поэтому лучше завести кекелку-фотомодель со скалкой и борщом.

Полонский: Это верно, любовницу обычно хотят иметь феерическую, а жену – домохозяйку. В этом вранье! По-моему, надо искать такую девушку, которая эти качества может совмещать.

Соколова: Довольно сложно печь пампушки, когда ты все время на лыжах и в истребителе.

Полонский: Это раньше было сложно, когда жили без домработниц и посудомоечных машин. Сейчас, если человек что-то из себя представляет, у него штат домашней прислуги, помощники. Проблем с бытовухой нет. Проблема пампушек решена, есть место подвигу.

Соколова: Речь не о пампушках, а об экзистенциальном противоречии.

Полонский: Надо отказываться от стереотипов! Например, все мужчины хотят, чтобы девушка была красивая. Но 90% красивых девушек не умеют заниматься сексом. А страшненькие умеют. Красивая как думает? Она уверена, что все мужчины упадут к ее ногам, поэтому она может равнодушно лежать и курить сигарету. И уметь два слова связать ей вовсе не обязательно. Но с девушкой, которая ничего не умеет говорить и делать, не интересно в обществе. На сноуборде она боится сломать свои красивые ноги. Секс вообще...

Соколова: Об этом отлично написал Лимонов. Чем у девушки толще жопа, тем больше надежды на хороший секс.

Полонский: Правильно, страшненькие понимают, что в этой жизни им все равно ничего не светит. Нормального барсика хапнуть своей красотой они все равно не смогут. Они напрягаются, постоянно что-то ищут. Какие-то другие возможности, чтобы хапнуть нормального.

Собчак: Это ты тактично объяснил, почему я так люблю кататься на сноуборде?!

Соколова: А я – летать на истребителе?!

Полонский: Вот сделали «Форбс» – журнал. Для кого? Для таких, как вы. Вы раньше не могли понять, где нормальные барсики, а где нет. Сейчас открываете «Форбс», там все черным по белому написано. Запоминаете барсика, заходите в Интернет, смотрите, чем он увлекается, где этого барсика следует ловить. Если человек увлекается стрельбой по тарелочкам, вы берете и три месяца учитесь стрелять по тарелочкам. Приезжаете якобы случайно. Красиво подстреливаете тарелочку, и барсик ваш.

Собчак: Гениальный рецепт! Используем.

Соколова: А мне и по тарелочкам не надо учиться. Я ведь зачем журналистом стала? Чтобы к любому барсику на законных основаниях можно было пристать. Ох, дяденька, какой вы умный, не дадите ли интервью для независимой прессы?

Полонский: Я же говорю, вы хитрые! Кого угодно разведете.

Собчак: А ты не пробовал своим приключениям придать сексуальный оттенок?

Полонский: Что ты имеешь в виду?

Собчак: В людном месте, например, на кухонном столе, в иной экстремальной ситуации...

Полонский: Я считаю, что если у человека такого не случается хотя бы три раза в год, этот человек жизни не видел. Я, например, занимался сексом в лесу, на снегоходе, при температуре –20 °С. На Дворцовой площади, в кабриолете, на глазах у изумленных ментов, которые даже подойти постеснялись.

Собчак: А скажи, свой бизнес ты в похотливых целях не пробовал использовать? Все эти экскаваторы, фундаменты, башни?..

Соколова: Краны, траншеекопатели...

Полонский: Ну, разошлись! У вас журнал GQ называется, а не «Вестник нимфоманки». Ладно, расскажу. Есть у меня мечта. Погрузиться с аквалангом метров на пятнадцать и там... Как вам идея?

Собчак (в сторону): Дур нет!

Соколова: Недавно я первый раз в жизни летала на истребителе. Тяжело было, честно скажу. Перегрузки, похмелье, шпильки... Так вот, прекрасный мужчина, который меня катал, перед полетом сказал: сейчас ты почувствуешь нечто такое, после чего тебе не захочется ни секса, ни оргазмов, а захочется только делать бочки и петли.

Собчак (с интересом): И что, правда больше секса не хочется?

Соколова: Не знаю, еще как-то не разобралась в ощущениях. А вот г-на Полонского хочу спросить. Не кажется ли вам, что весь этот наш экстрим – замена простому человеческому сексу, от которого адреналин в промышленных количествах не вырабатывается?

Полонский: Мне кажется, это трудно сравнивать. Иногда о каких-то вещах действительно думаешь: да, это лучше, чем секс! Но надоесть может все, что угодно. А секс не надоедает.

Собчак: А вот скажи, если бы какая-то высшая сила – Бог, инопланетное существо или две колумнистки журнала GQ – поставила тебя в ситуацию жесткого выбора – либо ты, Сергей, навсегда отказываешься от экстрима, либо от секса. Что бы ты выбрал?

Полонский: Не хочу вас, девочки, обидеть, но две дуры могут такой вопрос задать, на который сто умных не ответят.

Собчак: Ты, кстати, не знаешь, Ксю, почему нас здесь все время дурами обзывают?..

Полонский: Если человек увлекается чем угодно – не важно, чем именно, – это значит, что у него есть интерес к жизни, фан, драйв. У него тогда и все остальное будет получаться. Вот меня часто спрашивают: у вас огромный бизнес, вы строите самое высокое здание в Европе. Как вам удалось за пять лет сделать то, что другие делают всю жизнь? Или вот мою землячку Собчак возьмем. Ксюха – страшненькая по большому счету девчонка...

Собчак: На «дуре» он решил не останавливаться!

Полонский: Или, например, как ее – Пэрис? Тоже смертный грех. Так вот, Ксюша за шесть с половиной лет обогнала реально всех телочек столичных.

Соколова: Вот именно! Понаехали тут!

Полонский: Я уверен, если бы Ксюха не каталась на сноубордах, не летала на самолете и в невесомости, у нее ничего бы не получилось. Она вовремя поняла, что надо напрягаться, потому что при ее 1,62 м путь в модели ей закрыт.

Собчак: Я, между прочим, 1,72 м!

Полонский: А в модели надо минимум 1,78. К тому же с твоим кривым носом тебя в модели точно не возьмут.

Собчак: Да что ж это такое?!

Соколова: Это из Полонского энергия отрицательная прет. От недостатка секса.

Полонский: Энергия не может быть отрицательной, она всегда с положительным знаком.

Соколова: Энергия со знаком минус – это черная дыра.

Полонский: Эту дыру не видел никто.

Соколова: Энергия тоже понятие умозрительное.

Собчак: Конечно, теперь они про физику. Соколова все время умными разговорами берет, потому что спортом не занимается! А я, между прочим, Сережа, после твоих слов буду комплексы испытывать. Скажи мне честно, хотя бы теперь, когда я научилась ходить по канату, и на шпагат могу сесть, и катаюсь на сноуборде, я могу рассчитывать на любовь экстремала? Хотя бы теоретически?

Полонский: Ну, если научишься делать сальто...

Собчак: Я в цирке уже научилась.

Полонский: Теперь учись на сноуборде!

Поп исполнитель

В бывшей монастырской пошивочной внучка раввина и правнучка сельского священника расспросили отца Иоанна Охлобыстина о православных ценностях, женском священстве и сути понятия «блуд»

Пролог

Собчак: Странный он какой-то, этот отец Иоанн Охлобыстин. С одной стороны, вроде как священник. С другой – в кино Распутина играет. По-моему, батюшке такими вещами заниматься не подобает. Это оскорбляет чувства верующих.

Соколова: А что это ты так завелась? Сама регулярно церковь посещаешь?

Собчак: Нет, я атеистка. Хоть и внучка раввина.

Соколова: Я – тоже. Хотя и правнучка священника.

Собчак: Мне за старушек обидно. Они искренне во все это верят, а им лажу подсовывают. Ты пасхальную службу по ТВ видела?

Соколова: Нет. Я ТВ не смотрю. Тем более про ползучее православие.

Собчак: А я видела. Лживая ложь. Противоестественный симбиоз церковного начальства и высших госчиновников.

Соколова: А Охлобыстин при чем?

Собчак: Мне кажется, он тоже неискренен. Просто использует образ священника, играет. Он ведь актер. А так, по-моему, нельзя.

Соколова: Тебе, по-моему, самой скоро пора проповедовать. Мне, например, гораздо интереснее, почему ему все это позволяют. Православная церковь – очень консервативная организация.

Собчак: Вот мы его сейчас и расспросим.

Те же и отец Иоанн.

Охлобыстин: Извините, девушки, опоздал! Лекцию читал в «Библио-Глобусе». Кстати, вы знаете, где сидите?

Собчак: В «GQ Bar», по-моему.

Охлобыстин: Раньше здесь была монастырская пошивочная. Я тут свой первый подрясник шил.

Собчак: Мы хотели с вами, святой отец, не о подрясниках говорить. Таиться не будем.

Соколова: Мы, собственно, как обычно, о своем – о б..ях.

Охлобыстин: В смысле, о дамах...

Соколова: Да, в богословском контексте. Отец Иоанн, помните ли вы то место из Блаженного Августина, где он называет женщину «сосудом с нечистотами»?

Охлобыстин: Да, Аврелий Августин Блаженный Гиппонский оставил обширное литературное наследие. Мало кто его читал, кроме мудреных богословов...

Соколова: И бывших студенток филологических факультетов.

Охлобыстин: Я полагаю, эта цитата вырвана из контекста. Вы прочтите «Исповедь». Августин видел образ женщины совершенно по-другому. Не как искушения. А как матери. Мать для Августина – эталон. Самое святое в жизни. Материнство есть олицетворение женщины. Это даже в человеческом языке заложено. Нельзя же сказать «родина-отец».

Соколова: По-немецки – можно.

Охлобыстин: Ну, это немцы...

Соколова: Что русскому хорошо...

Охлобыстин: Правильно, то немцу – смерть. Я считаю, что вся история человечества – это история реализации мужчин ради женщин. Уж такие вы существа. С вами сложно бороться. Легче согласиться. Но даже если согласиться, вы начинаете задумываться: а что это он так быстро согласился? И потом все равно поступаете, как выгодно вам.

Соколова: Мой психоаналитик говорит, что демонизация женщин – обратная сторона шовинизма...

Собчак: Кстати, церковь – один из немногих оставшихся оплотов настоящего махрового секс-шовинизма.

Охлобыстин: Почему?

Собчак: Женщина не может быть священником.

Соколова: Это относится не ко всем конфессиям.

Охлобыстин: Женщины-священники пока, к счастью, редкость и в других конфессиях. В православии это невозможно в принципе.

Собчак: Почему?

Охлобыстин: Церковь негативно относится к идее женского священства в силу того, что основной дар и основная задача женщины – это деторождение. Вся репродуктивная линия, воспроизводство – это женская миссия. Без нее человеческое бытие вообще теряет смысл. Мужчине некому оставить то, что он сделал, не для кого работать. Потому что делать для себя – это, простите, духовное рукоблудие.

Собчак: А вы для кого делаете?

Охлобыстин: Для курочек моих, девчат, дочек. У меня четыре дочки и двое сыновей.

Соколова: Шестеро детей?

Охлобыстин: Да, я женился по любви.

Собчак: Но есть женщины, которые не хотят рожать детей, а хотят быть священниками. Вы считаете, им нельзя?

Охлобыстин: Я здесь согласен с отцами церкви. Женщина столько сил отдает процессу деторождения...

Собчак: А если она не хочет отдавать силы процессу деторождения, а хочет быть священником?.. Кстати, а почему бы не совмещать?

Соколова: Тем более что с развитием технологий деторождение требует все меньше и меньше усилий...

Охлобыстин: Нет, это канонически нельзя. Девочки, я сейчас не подготовлен к ответу, но уверен, этому есть каноническое обоснование.

Собчак: Значит, Распутина православному священнику в кино канонически играть можно, а женщине в церкви служить нельзя?

Охлобыстин: Почему это мне нельзя Распутина играть?

Соколова: А у вас в фильме есть сексуальные сцены?

Охлобыстин: Нет, конечно.

Соколова: Но, по-моему, Распутин был б.., то есть, извините, святой отец, я хотела сказать, ужасный распутник!

Охлобыстин: Ничего подобного! Распутин, конечно, не был святым человеком. Но и то неправда, что о нем пишут, будто бы он весь растрепанный, с огромными обнаженными половыми органами метался по столице. Это бред сумасшедшего, потому что его бы тут же под зад ногой...

Соколова: Но князь Юсупов пишет...

Охлобыстин: Князь Юсупов был гомосексуалист.

Соколова: Ну и что?

Охлобыстин: Распутин его лечил.

Соколова: От педерастии? Подобное подобным?..

Охлобыстин: Вы были на отчитке? Это экзорцистский ритуал, когда изгоняют бесов. Когда бабушка начинает раскидывать здоровых мужиков, девчата маленькие орут мужскими голосами, а взрослые девчонки задирают подолы и вытворяют невесть что... Беса поразному можно изгонять. Распутин был наделен этой силой. Он реально лечил.

Соколова: Мне кажется, он все же больше был аферистом.

Охлобыстин: Он был запутавшийся талантливый мужик.

Соколова: Скажите, пожалуйста, ваше церковное начальство не возражает против того, что вы, например, играете в фильмах? Для православного священника ваше поведение довольно нетипично...

Охлобыстин: Вы имеете в виду, что я гетеросексуален?

Соколова: Смешно.

Охлобыстин: А я с ними не контачу. Нет времени.

Соколова: У вас же приход в центре Москвы. Как вы его получили?

Охлобыстин: А это не мой приход. Я в нем просто служу. Мне, честно говоря, плевать, кто что думает. У меня есть свой контингент – те, с кем я работаю.

Соколова: Это кто?

Охлобыстин: Экстремалы, военные... Я военный капеллан 45-го полка 18-й разведгруппы.

Соколова: Что значит «экстремалы»?

Охлобыстин: Парашютисты, летчики, байкеры, спортсмены, те, кто занимается боевыми искусствами. Я сам занимаюсь боевыми искусствами.

Собчак: И это дает вам право плевать на других людей?

Охлобыстин: Да почему же плюю?! Вот меня, например, спрашивают: почему ты, священник, ходишь в джинсах, а не в подряснике? Подрясник – это семь метров ткани. А у меня шестеро детей. Стиральная машина у нас работает беспрерывно. Мне жалко мою жену Оксану. Если я буду в этом подряснике таскаться постоянно, стиральная машина на один круг, то есть на два часа, будет больше стирать.

Собчак: Постоянно носить облачение – это обязанность православного священника?

Охлобыстин: Нет, но это признак хорошего тона. У меня однажды удивительная история была. Когда американцы бомбили Сербию, туда не поехал снимать ни один канал. Я за свои деньги поехал. Был тогда еще светским человеком, работал в журнале Московской Патриархии. На Пасху меня пригласил к себе патриарх Павел. Перед праздничной службой моя группа снимала, а я к патриарху в алтарь пошел. Патриарх дал мне облачение и сказал по-русски с акцентом: одевайся. Я ответил: нет, я не священник. А он: все равно одевайся. Надел на меня престольный крест, который несут обычно на Пасху те, кто с патриархом служит. И пошел впереди. Я до сих пор помню эту картину: весна, Сербия, мальчик с четырьмя колокольчиками идет, потом патриарх, и я с этим крестом в облачении. Священником я стал ровно через год. И считаю, моя главная функция заключается совсем не в том, чтобы носить подрясник.

Собчак: А в чем главная функция вас как священника?

Охлобыстин: Разумеется, ритуальная составляющая – это важно. Есть великие таинства – например, таинство литургии. Но это понятно уже человеку осмысленному. А осмысленным человек становится тогда, когда начинает понимать принципиальное отличие Ветхого Завета от Нового. Вот тут и нужна бывает моя помощь.

Соколова: И что же вы им объясняете?

Собчак: Ну если совсем просто, Ветхий Завет – это свод конкретных правил жизни и перечень наказаний для тех, кто отказывается им следовать. Господь как бы говорит человеку – ты много заработал, отдай мою долю. Сейчас бы сказали, на благотворительность. Согрешишь – будешь наказан.

Соколова: Жизнь «по понятиям»...

Охлобыстин: Можно сказать и так. Или разговор старшего с ребенком. В Новом Завете Бог признает то, что мы эволюционировали и нам не нужно уже, как младенцам, объяснять: я тебе «чупа-чупс» не дам, если ты уроки не выучишь...

Соколова: Видимо, в этом и есть его великая прогрессивность.

Собчак: А мне в этом смысле Ветхий Завет ближе. Там все по справедливости – «око за око». А у нас – подставляй правую щеку. Бесконечное смирение – главная идея православия. Не зря говорят, что православие – религия бедных.

Охлобыстин: Это не так. Православие – самая прогрессивная религия.

Соколова: И чем же она прогрессивная?

Охлобыстин: Вы заметили, что у православной церкви не было конфликтов с наукой? Вот у католиков... земля то овальная, то круглая.

Соколова: Просто в России науки не было...

Охлобыстин: У нас был Ломоносов.

Соколова: Коперник и Галилей умерли значительно раньше...

Охлобыстин: Дело не в этом! Просто православному человеку было абсолютно наплевать, квадратная земля или круглая.

Соколова: Видимо, в этом и есть его великая прогрессивность.

Охлобыстин: Православие – то, что внутри человека...

Соколова: Поскольку то, что снаружи, православному человеку по фигу. Поэтому – религия бедных. И никакого противления злу.

Охлобыстин: Неправда! Кстати, из монахов всегда получались самые лучшие бойцы. Когда я выхожу на бой на татами, я больно бью сам себя по щеке – все, вопрос снят.

Собчак: Так можно снять любой вопрос.

Охлобыстин: Нет, нельзя. Нельзя снять вопрос вульгарности, глупости, вопрос блуда.

Соколова: А что есть блуд?

Охлобыстин: Половая физкультура. Все эти нелепые телодвижения без намека на любовь. Секс с разными партнерами.

Соколова: А если человек, меняя партнеров, просто ищет того самого, своего?

Собчак: Если он влюбляется сегодня в одного, а послезавтра – в другого?

Охлобыстин: Значит, ему надо сходить к психиатру и воспользоваться транквилизаторами, чтобы научиться влюбляться не на один день, а хотя бы на неделю.

Соколова: Но мир меняется. Семьи в традиционном понимании нет. Секс – не табуированная, а абсолютно доступная вещь, отношения свободных людей. Мужчина и женщина, в общем, являясь независимыми друг от друга, имеют возможность искать себе пару, в том числе и постельным способом.

Собчак: Это блуд или не блуд?

Охлобыстин: С точки зрения церкви, правильно то, что направлено к любви. Не к усладам физиологическим, половому поскудничеству. Если мужчина и женщина полюбили друг друга и вне брака позволили себе, в этом есть спорный момент, но это едва ли можно осуждать, потому что люди одиноки, особенно в нашем мире.

Собчак: Ну почему же сомнительный? У человека нет любви. Он не ищет семьи, а просто хочет заняться сексом. Он идет и как свободный человек в свободной стране не за деньги, не на Ленинградке...

Соколова: ...Предлагает секс другому свободному человеку. Тот, будучи одиноким свободным человеком, на это соглашается.

Охлобыстин: Блуд – дорога к одиночеству. Это проверено столетиями. Если женщина легко позволяет...

Соколова: Почему женщина?

Охлобыстин: Просто женщине блуд сложнее дается. Для мужчины все это гораздо проще. Женщина в любом случае склонна идеализировать, она всегда надеется.

Соколова: По-моему, вы склонны идеализировать женщину...

Охлобыстин: Она надеется на материнство.

Собчак: Неправда. Я, например, ни на что такое не надеюсь. Я могу наврать обществу, вам, но внутренне я не то что не готова к материнству, мне его даже близко не хочется. Мне снятся кошмары, что я беременна. И это не потому, что я плохая или хорошая. Я просто не хочу. И что с этим делать? И что получается, я тоже блудница?

Охлобыстин: Нет, блудница – это та, которая осознает это. А вы – «обуенная».

Собчак: Звучит не очень.

Охлобыстин: Обуенная – значит одержимая. Это болезнь. Вам надо на отчитку.

Собчак: К старцу Григорию? Или к вам?

Соколова: Я бы к вам на исповедь не пошла.

Охлобыстин: А почему?

Соколова: Да вот часики у вас Breitling. Футболочка John Galliano.

Охлабыстин: Ну и что такого?

Собчак: Вы говорили в интервью, что вам хочется, чтобы одна дочка вам Bentley подарила, вторая – дом.

Охлобыстин: Да я шучу! Зачем мне Bentley. Тем более мне Bentley не нравится. Разве что купешка.

Соколова: Смотри-ка, отец разбирается!

Охлобыстин: Ну я же мальчик! Я, конечно, священник, но от этого не перестал быть мальчиком. Я обожаю хорошие часы. Нормально разбираюсь в одежде, гаджетах, парфюме. Например, всегда покупаю парфюм своей жене. Что в этом такого?

Собчак: Да, я однажды видела священника, у которого на рясе было вышито «Пьер Карден». Тоже, видимо, разбирался.

Соколова: А какие машины вам нравятся?

Охлобыстин: Последняя Lamborghini, но это не для наших дорог. Audi «сотка».

Соколова: У вас вкусы, как у моего 6-летнего сына. Он тоже от Lamborghini в восторге.

Собчак: У него есть возможность стать священником и приезжать в храм на собственной Lamborghini.

Соколова: Или на «пульмане» с охраной ФСО в храм Христа Спасителя на Пасху.

Собчак: Иван, вы видели трансляцию пасхальной службы из ХХС?

Охлобыстин: Нет, я на Пасху в храме был.

Собчак: А я видела. И это выглядело ужасно.

Охлобыстин: А что такое?

Собчак: Столпотворение чиновников... На меня это произвело самое отвратительное впечатление. В Америке приходишь в церковь, стоит там простой народ. А у нас я прямо слышу голос режиссера: так, бабушек первый ряд выводим, пошла массовка... Стоят бабушки со свечками. Сзади чиновники со значками. Потом целование яиц пасхальных...

Охлобыстин: Храм Христа Спасителя – это главный собор страны. Там так и должно быть. Мне кажется естественным, что старшие чины церкви, те, кто возглавляет этот гигантский общественный институт – а это огромная ответственность, – ставят в первые ряды первых лиц государства по той простой причине, что в будущем им взаимодействовать с этими людьми... А выход потом будет выражаться в чем? В том, что они бабушек будут кормить в приходах своих и смогут построить храмы.

Соколова: И что у них будут еще больше квартирки и домики и еще наряднее «пульманы», и они все смогут заказывать подрясники у «Пьера Кардена».

Охлобыстин: Я, между прочим, никаких подрясников там не заказывал.

Собчак: Да, на вас, святой отец, простая демократичная майка John Galliano.

Соколова: А кстати, что это на ней написано?

Собчак: Принт статейки какой-то из модного журнала. По-английски.

Охлобыстин: Я по-немецки читаю.

Собчак: А мы вам, святой отец, сейчас переведем.

Соколова и Собчак (хором, склонив головы к персям отца Иоанна): «В этом сезоне изобретенные Джоном Гальяно трусы стиля „пуш-ап“ пользуются особенной популярностью. Мужчины с плоскими от природы или недостаточно развитыми ягодицами будут чувствовать себя гораздо более комфортно в белье, создатель которого провозгласил девизом сезона...» Э-э...

Соколова: Ксюша, как бы ты перевела эту идиому, учитывая присутствие духовного лица?

Собчак (с готовностью): «Держи жопу по ветру!»

Охлобыстин: На отчитку обеих!

Веселые картинки

С помощью фоторобота Борис Немцов составил портрет сексуальной мечты современного русского мужчины

Собчак: Борис Ефимович, мы пригласили вас, чтобы провести эксперимент.

Немцов: Может, не надо экспериментов?

Соколова: Увы, боюсь, у вас нет выхода. Смотрите, как мы с Ксенией нарядились. Кружева, кожа, супермини в 2 часа дня... И все это исключительно ради вас.

Собчак: Не ради же Проханова!

Немцов: Не прибедняйтесь. Вы отлично смотрелись рядом с писателем.

Соколова: О, это было нетрудно! Зато на вашем фоне так легко затеряться...

Немцов: Изгаляемся, значит...

Собчак: Как можно! Мы пригласили вас как знатока и ценителя женской красоты.

Соколова: Надеемся, ваш опыт и глубокое знание предмета помогут нам составить собирательный портрет идеальной женщины.

Немцов: Я польщен. Однако боюсь вас разочаровать. Я плохой эксперт.

Соколова: Почему же?

Немцов: Я пристрастен. И потом мой опыт не так всеобъемлющ, как может показаться...

Соколова: Не скромничайте. Про вас говорят, что вы страну из-за баб прое...али.

Немцов: Это кто говорит? Кох, что ли? Вы, девочки, что-то путаете. Если бы не либеральные реформы, вы бы не про секс писали, а про удои.

Собчак: А я считаю, это Борису Ефимовичу от избирателей комплимент. Его хотя бы за сексуальные успехи не любят. А некоторых просто за то, что рыжие.

Немцов: Чубайсу просто с имиджем не повезло. Почти как Ксении Собчак. Анатолий Борисович – приличный, достойный человек. Эффективный менеджер. Друзей не предает. Жене верен. При этом считается, что он подонок и ненавидит людей. Про Собчак тоже думают, что она распутная, гулящая, а на самом деле она совершенно моногамная.

Соколова: Откуда вы знаете?

Собчак: Не важно! Здравостью суждений Борис Ефимович подтвердил, что мы не ошиблись в выборе эксперта. Господин Немцов, перед вами стоит задача составить из нескольких портретов образ идеальной русской женщины.

Немцов: Фоторобот, что ли? А зачем?

Собчак: Чтобы нам было к чему стремиться.

Немцов: Боюсь, вам уже некуда.

Собчак: Тем не менее. Миллионы женщин жаждут завладеть вашим вниманием. Помогите им. (Протягивает портрет.) Что вы можете сказать по поводу этой девушки?

Немцов: Ничего. Ах нет, это же Даночка Борисова! Симпатичная девочка...

Собчак: Бинго!!! Я знала, что это ваш типаж. Так чем же вам нравится Дана?

Немцов: Она спокойная, покладистая. И еще... сразу видно, что она может глобально отдаться мужчине.

Собчак: Отдаться любая может. Нет недающих, есть плохо просящие.

Немцов: Нет, отдаться не на полчаса, а целиком. Вот ты, например, не можешь отдаться. То есть физически можешь, а потом вскочишь и скажешь: «Все, я на тренировку пошла».

Соколова: Простите, Борис Ефимыч, а что именно во внешности Даны свидетельствует о том, что она, как вы говорите, может «глобально отдаться»?

Немцов: Взгляд. Глубокий, безмятежный, спокойный, как...

Собчак (находчиво): ...у коровы?

Немцов: Ну почему нужно быть такой злой?!

Соколова: Нормальная женская черта.

Немцов: Вы хотя бы видели коров? Я видел. В Индии...

Соколова: Они там кошмарные. Ходят, как сомнамбулы, и жуют пакеты.

Собчак: То есть по Дане видно, что ради вас она будет целлофан, как корова, жевать?

Немцов: Не вздумайте писать эту гадость! Я не хочу Даночку обижать.

Соколова: Вы и не обижали. Давайте продолжим про «отдающийся» женский взгляд. Какой он? Спокойный, уверенный?..

Немцов: Уверенный – у вас. А у Даночки – покорный. Сразу видно, что она не стерва. Не укусит – не то что некоторые.

Собчак: Ясно, вы любите тех, которые не кусаются. Что скажете про Ренату Литвинову?

Немцов: Рената – арийская женщина. Сексуальная мечта солдата Третьего рейха. Меня такие не заводят. Возможно, потому, что во мне течет еврейская кровь. Она симпатично ведет себя на экране, я понимаю ее приемчики, фокусы. Но для меня она не сексуальный объект.

Собчак: Тогда вот вам целых три сексуальных объекта. Группа «ВИА Гра».

Немцов: Мне эти девушки нравятся, потому что они из помаранчевой страны приехали.

Собчак: А по сексуальной части?

Немцов: Украинки вообще сексуальные.

Собчак: Да, особенно ночью на Ленинградском шоссе. Нежные и недорогие.

Немцов: «ВИА Гра» совершенно не ассоциируется с «украинской пехотой». Они талантливые, продвинутые и нравятся многим. Но я равнодушен.

Соколова: Почему?

Немцов: Мне кажется, они тюнингованные. А я не поклонник тюнинга.

Собчак: Почему? По-моему – это нормально. Если у человек кариес, он зубы лечит. А если грудь отвисла, вставляет имплантаты.

Немцов: Тюнинг – это обман. Я однажды в сауне видел мужика, который в ягодицы силикон закачал. Его девушка сказала, что не даст ему, пока он в зад имплантаты не вставит. Он вставил, в баню пришел, сел на горячую лавку и задница деформировалась.

Соколова: Какая жестокая девушка! А вы не любите, когда вас обманывают?

Немцов: Терпеть не могу! Когда тюнингуются или оргазм имитируют. Лучше бы честно мужикам говорили, что не так, чем неестественно стонать и ахать.

Собчак: Бывают девушки, которые оргазма вообще не испытывают. Вас же хотят развлечь. Так и с тюнингом. Вот у меня тюнинга нет, но лифчик push up я иногда ношу.

Немцов: Зачем?

Собчак: В тщетной надежде заманить самца фальшивыми статями.

Немцов: Все эти штучки для мужчины никакого значения не имеют.

Соколова: Сейчас Борис Ефимович расскажет нам, что любит женщин без косметики и главное в них – душа.

Немцов: Я этого не говорил! Мне просто нравятся ухоженные девушки, а не силиконовые.

Собчак: Раз мы заговорили о силиконе, не могу не вспомнить одного молодого политика...

Немцов: Так это же Маша Малиновская! Мне Маша нравится. Она без комплексов.

Собчак: И вы бы дали себя поцеловать плотными холодными силиконовыми губами?

Немцов: Нет! Ни за что.

Собчак: Следующая в списке ваша коллега, госпожа Хакамада.

Немцов: Вы правы, она моя коллега. Хотя в 2003 году у нас с Ирой была договоренность, что, если СПС наберет 10 %, у нас случится любовь. Набрали 4.

Соколова: Низкий рейтинг для любви.

Немцов: Я считаю, что Хакамада – прекрасный пример для всех российских женщин. Во-первых, Ира – очень ухоженная. Во-вторых, у нее хороший вкус. В-третьих, она тщательно следит за собой даже в тяжелой обстановке. Мы как-то ездили с ней по Сибири, и почти во всех гостиницах, где останавливались, не было воды. Но она всегда была идеальна. Она красавица, молодец и очень стильная.

Собчак: Раз мы заговорили о большой политике, давайте обсудим г-жу Новодворскую.

Немцов: Не трогайте Валерию Ильиничну.

Соколова: Никто не собирается ее обижать. Лично я к этой женщине отношусь с глубоким уважением.

Немцов: Валерия Ильинична – искренний, образованный и наивный человек.

Собчак: Подписываюсь.

Немцов: Конечно, она за собой не следит. Я с ней из-за этого ругаюсь. Однажды она спросила меня о чем-то из интимной жизни. И я сказал: «Валерия Ильинична, в жизни мало счастливых мгновений. Любовь и физическая близость – это счастье. Зря вы себя этого лишаете». Она погрустнела, но согласилась.

Собчак: Ульяна Цейтлина с вами бы полностью согласилась.

Немцов: Ульяну я видел всего несколько раз. Однажды у Зеленина на тусовке. Потом в Лондоне. Мы обсуждали тему целлюлита.

Соколова: С чего бы?

Немцов: Я предложил теорию, которая ее вдохновила. О том, что целлюлит – это вторичный половой признак женщины.

Соколова: О, вы совершенно правы. Чем больше в женщине эстрогена, тем больше шансов, что будет целлюлит.

Собчак: Хочешь сказать, целлюлит коррелирует с женственностью?

Соколова: Увы. Вот у г-на Немцова целлюлита никогда не будет.

Собчак: А у вас грудь волосатая?

Немцов: Не очень. Собчак меня видела почти голым, а делает вид, что не помнит.

Соколова: Кокетничает. От застенчивости.

Немцов: Мы с Ксюшей вместе по Средиземному морю на ледоколе плавали. Я, чтобы ей понравиться, специально серфингом занимался в набегающих волнах. А она... Ладно, это другая история. Про Ульяну. На мой взгляд, Ульяна – образец женщины, которая следит за собой каждую секунду. Я бы сказал, иногда даже чересчур.

Соколова: Раз вам нравятся ухоженные женщины, вот достойный пример...

Немцов: Это кто? Жанна Фриске? Не узнал. В клипах она сексуальна. В жизни мне не понравилась.

Соколова: То есть пока в личном рейтинге Немцова первая – Дана Борисова.

Собчак: Я думаю, сейчас мы взорвем чарты. Встречайте – Наталья Водянова!

Немцов: Наташа – супер!

Собчак: Что я говорила! Все-таки не первый год вместе на ледоколе плаваем.

Немцов: Наташу я знаю практически с детства. Когда я был губернатором Нижнего Новгорода, Наташа была восходящей звездой-моделью. Она с Автозаводского района.

Собчак: Говорят, овощами торговала.

Немцов: Она действительно из очень простой семьи. Жила в пролетарском районе. Она мне сказала: «Сейчас нашу губернию знают из-за вас, а скоро ее будут знать из-за меня».

Соколова: Наташа оказалась не глупа.

Собчак: Мне кажется, она глобально отдаться тоже может.

Немцов: Нет, Водянова глобально отдаться не может. Она себе на уме.

Собчак: Хорошо, сымитировать глобальную отдачу.

Немцов: Я не поклонник имитаций.

Собчак: Вас разведут так, что и не заметите! Я знаю, мы с вами в мафию играли.

Немцов: По-моему, Водянова – увлекающаяся женщина. Внешне спокойная, она способна на безумные поступки.

Соколова: О, эти милые мужские мифы!

Немцов: И все-таки она искренняя!

Собчак: Как Дана Борисова.

Немцов: Дана не искренняя! Она покорная! У Водяновой изумительно привлекательные губы. Очень красивая улыбка.

Собчак: Тогда вот вам еще одна улыбка!

Немцов: Ингеборга Дапкунайте – замечательная актриса.

Собчак: Мы не о том. Она секси?

Немцов: Нет, я с ней бы не стал.

Соколова: Почему? Кровожадные зубки?

Собчак: Мне кажется, женщина с небольшими зубами...

Соколова: Зубы хоть и небольшие, зато их очень много.

Собчак: Как у акулы?

Немцов: Это вы – акулы! А Ингеборга милая. С ней поговорить можно.

Собчак: В этих целях тебе больше подойдет диктор телевидения.

Немцов: Катя Андреева? Катя – красавица. Русский типаж. Добрые глаза, большие чувственные губы. Это вызывает кучу всяких фантазий... Только зря она этими губами так самозабвенно произносит отцензурированные тексты на главном путинском канале. Сложит бантиком и все Пу-тин, Пу-тин...

Соколова: Если Рената Литвинова, с точки зрения секс-символизма, – воплощение Третьего рейха, то г-жа Андреева – секс-воплощение третьего срока Путина.

Немцов: Это совершенно несексуально!

Соколова: Если речь зашла о Путине, пора перемыть косточки первой леди. Вот она, под зонтиком...

Немцов: Нет, никогда! Даже обсуждать не хочу. Не хочу обидеть Владимира Владимировича, но, если он продолжает делить спальню с супругой, он, безусловно, боец.

Соколова: Ага, невидимого фронта.

Собчак: Вы полегче!

Немцов: Конечно, крестного отца обижают.

Собчак: Ну вот, только я в GQ на работу устроилась...

Соколова: Из GQ тебя не сразу попрут. А вот из цирка на Первом канале могут. Ладно, жену действующего президента обсудили, обсудим дочку бывшего.

Немцов: Татьяна Борисовна? Я всегда относился к г-же Дьяченко с уважением. Как к дочери президента.

Соколова: Роман с дочерью президента – классический сюжет.

Немцов: У меня была возможность с принцессами и с дочерьми миллиардеров общаться. Только я этого всегда избегал.

Собчак: Я бы сказала, упустил свое счастьюшко.

Немцов: Ты лучше на себя посмотри! Вспомни, как со свадьбы сбежала.

Собчак: Давай, дави на больную мозоль.

Немцов: Я, кстати, к тебе стал хорошо относиться именно после того случая. Понял, что ты не меркантильная.

Собчак: Польщена. Вот вам за это Любовь Константиновна Слиска.

Немцов: Она... добрая.

Собчак: Ну а как женщина? Говорят, типаж завуча особенно востребован в нашей стране.

Немцов: Скорее училки в мини-юбке...

Соколова: Это какой-то буржуйский порнофильм. А мы про российский парламент.

Немцов: Любовь Константиновна – это скорее директор школы. В сексуальном смысле меня скорее воспитательницы привлекают.

Собчак: Ага, Дана Борисова в очочках, в гольфиках и скаутской юбке воспитывает 25 детей. А слабо покорить сильную женщину? Слиска – это же настоящий Эверест...

Соколова: Джомолунгма!

Собчак: Марианская впадина!

Немцов: А я не хочу всю жизнь бороться, покорять вершины и впадины. Почему я должен бороться в горизонтальном и вертикальном положении? С женщиной я хочу покоя.

Собчак: Певица Валерия. Косит под ваш любимый образ. Блондинка, покорные глаза.

Немцов: Валерия – драматический персонаж. Она вызывает сочувствие. А сочувствие и влечение – разные ощущения.

Собчак: А как же образ маленькой жалкой девочки в носочках?

Немцов: В смысле, е...у и плачу? На эту тему есть гениальная история. Был такой профессор Жевакин. Он прошел всю войну. Когда наши войска вошли в Германию, он поселился у фрау Либкнехт. Тройка НКВД решила его судить. Вышли на берег Эльбы и говорят: «Капитан Жевакин, какие у вас отношения с фрау Либкнехт?» Повисает пауза. Чекист достает маузер и переспрашивает: «У вас были близкие отношения?» Жевакин понимает, что ему пи...дец, и говорит: «Да, я ее е...у, но с ненавистью». Чекисты отпустили Жевакина.

Соколова: Так с прибаутками мы подошли к концу списка. Его замыкает Ольга Дергунова, глава Microsoft Россия. Бизнес-леди.

Немцов: Да, деловая...

Соколова: Не сводит с ума от желания?

Немцов: Нет. Деловых не люблю.

Соколова: Все понятно. Дана Борисова – форевер. Пошли, Собчак, у нас нет шансов.

Немцов: Почему? У тебя есть шанс. Только тебе надо расслабиться. У меня такое ощущение, что тебя окружают противотанковые ежи. Видела на Ленинградке? Сначала – противотанковые ежи, потом проститутки.

Соколова: Ежи и проститутки... Как точно вы, Борис Ефимович, нарисовали мрачный пейзаж моего внутреннего мира!

Немцов: Девочки, а можно я вам глобальный вопрос задам? Вы понимаете, что наш разговор является полной х...ней?

Собчак и Соколова: Конечно!

Немцов: Открываешь, бывало, журнал GQ. Там Лимонов, Киселев, Ерофеев – серьезные люди пишут о серьезных вещах. Потом переворачиваешь страницу. И там вы.

Соколова: Ну и что?

Немцов: Просто не успеваешь перестроиться. А вот если бы рубрика честно называлась «Х...ня», настройка головного мозга менялась бы в правильную сторону.

Собчак: Ладно, уговорили. Итак, уважаемые читатели, встречайте: Борис Немцов в рубрике «Х...ня»!

Соколова: По-моему, обмениваясь любезностями, мы забыли обобщить наш собирательный женский портрет. Итак, в версии уважаемого Бориса Ефимовича идеальная русская женщина должна...

Собчак: Быть покорной, как Дана Борисова...

Соколова: Иметь губы, как у Кати Андреевой, но не осквернять уста госпропагандой...

Собчак: Она не должна работать.

Соколова: Это блондинка. Не стерва.

Собчак: Кошечка. Желательно из обездоленной семьи, торгующей картошкой.

Немцов: Для меня материальное положение значения не имеет. Но романы с богатыми девушками никогда хорошо не заканчивались. Меня хотели женить на внучке Рокфеллера. А Борис Николаевич – на принцессе Виктории.

Соколова: И как принцесса Виктория?

Немцов: Очень милая девушка.

Собчак: Да, глаза вполне коровьи. Но как у хорошей коровы. Породистой.

Немцов: Ксюша, почему ты такая злая?

Собчак: Потому что я веду рубрику «Х...йня».

Немцов: Хорошее название я вам придумал!

Собчак: Правильно, тому, кто страну прое...ал, остается только х...йню придумывать.

Немцов: Да что вы все заладили, прое...ал да прое...ал! Между прочим, я считаю, импотентов нельзя пускать в политику. Они закомплексованные, злые, мстительные. Гиперсексуальный политик – гораздо перспективнее. Взять хотя бы Джона Кеннеди. Можно сказать, что он прое...ал Америку или нет?

Соколова: Я бы сказала, не успел...

Немцов: Когда начался Карибский кризис на Кубе, Кеннеди е...ал Мэрилин Монро. Люди из администрации ворвались к нему в кабинет и сказали: «Господин президент, Хрущев запускает ракету». Тогда Кеннеди ненадолго встал с Мэрилин и поговорил с Хрущевым. И Карибский кризис закончился.

Соколова: Нетривиальная трактовка событий новейшей истории...

Собчак: Полная х...йня!

Рояль в кустах

Блестящий пианист Денис Мацуев играл перед Папой Римским и королевой Англии. Любопытным девушкам Денис рассказал, как завоевать его сердце – нужно упасть на него с неба. Или хотя бы с дерева

Собчак: Денис, мы хотим обсудить с тобой, извиняюсь, твои взаимоотношения с музой.

Мацуев: Попробуйте.

Соколова: Мы знаем, что у тебя до сих пор нет музы. Мы хотим узнать почему.

Собчак: Мы с Ксенией давеча разговаривали, как обычно, разошлись во мнениях, но согласились в главном, что влюбиться в творческого мужчину – для женщины кошмар. С другой стороны, талант – второй афродизиак после денег.

Соколова: А для кого-то первый...

Мацуев: Я согласен. Жизнь со мной – это кошмар.

Собчак: Считается, что у творческих мужчин возможны два варианта отношений с женщинами: либо когда оба – личности, как Ростропович – Вишневская. Либо когда она посвящает ему всю жизнь без остатка.

Мацуев: Без остатка – это скучно.

Собчак: А как не скучно?

Мацуев: Я пока не знаю. Еще не определился с выбором.

Собчак: Мне кажется, ты не похож на плейбоя.

Мацуев: Разбивать сердца – не моя задача. Для меня женщины делятся на две категории: те, кто приходят на мои концерты, и женщины вообще. Когда я играю, я очень четко ощущаю женскую энергетику. Это для меня важнейший импульс.

Собчак: А для чисто мужской аудитории тебе не приходилось играть?

Соколова: Тебе интересно, не дает ли Денис концертов в гей-клубах?

Собчак: Почему сразу в гей-клубах? Может, ему приходилось играть для мальчиков в закрытой лондонской школе. Или в Кремле в День чекиста. Каждый судит в меру своей испорченности, Ксюша...

Мацуев: Я без женской энергетики не могу. Не хватает романтизма. Особенно если играешь романтическую музыку.

Соколова: А как ощущается женская энергетика?

Мацуев: Это трудно объяснить. Во-первых, любая новая музыка – это как роман с новой девушкой. Абсолютно то же самое! У меня в последние четыре месяца так было с Первым концертом Рахманинова. Это единственный, который я не играл. Так вот, я им просто бредил последние четыре месяца. Даже иногда носил ноты под мышкой, крепко прижав к себе. Эта музыка настолько хороша, что ее хочется ощущать. Как девушку трогать. Рахманинов написал Первый концерт в 19 лет. В консерватории учился чувак. Гениальная вещь.

Собчак: Рассказ впечатляет. Мне еще никогда не приходилось бороться за мужчину с Первым концертом Рахманинова. Похоже, это соревнование априори выиграть нельзя.

Мацуев: Это не соревнование. И то и другое для меня абсолютная необходимость. Мне необходим человек, которому можно послать эсэмэску перед концертом. У меня такая традиция. За две минуты до выхода я пишу: «Все, пошел», и мне отвечают. Без эсэмэски я уже выйти не могу, подсел на это дело.

Собчак: А эсэмэски разным девушкам посылаешь?

Мацуев: Последнее время одной.

Собчак: А что будет, если тебе понравится девушка, которая слушает Диму Билана?

Мацуев: У меня была девушка, которой нравился Дима Билан.

Соколова: Сенсационное признание!

Мацуев: Я ее довольно быстро переучил. Стала слушать Рахманинова.

Собчак: Ты наверняка в жизни деспот и тиран, носишься со своей нотной папкой...

Соколова: А что? По-моему, очень мило.

Мацуев: Да вы, оказывается, провокаторши! Я могу, конечно, сказать сейчас...

Собчак: Ну и скажи!

Мацуев: Я, наверное, первый пианист, который разрушил мнение, что музыкант – это обязательно, извините, задрот.

Соколова: Еще одна сенсация! А что, задрота приходилось по капле выдавливать?

Мацуев: Нет, просто я не задротом родился. Если бы вы меня встретили на улице, вы бы могли предположить, что я пианист?

Собчак: Я бы решила, что ты приличный мальчик из хорошей семьи.

Соколова: А почему выглядеть как пианист стыдно? Среди пианистов попадались вполне импозантные.

Мацуев: Да, Ференц Лист, например...

Соколова: Ван Клиберн, Глен Гульд...

Мацуев: Я, наверное, отчасти обречен был стать пианистом, потому что у меня в семье пианисты в трех поколениях. Но я думаю, если бы родители понимали, что у меня нет таланта, они бы настаивать не стали. В нашей профессии трагедия на трагедии. Массовая невостребованность. Не существует никакого ключа к успеху. Никто не может сказать, что нужно, чтобы играть 100 концертов в год.

Соколова: Может, нужно быть звездой?

Мацуев: Других вариантов нет. Это сейчас вообще тенденция. Не только в музыке.

Собчак: У тебя есть постоянные поклонницы, которые бывают на всех концертах?

Мацуев: Да. Были, например, три японки, которые следовали за мной повсюду. Они отслеживали мой график и появлялись в самых неожиданных местах. Например, в Рио-де-Жанейро.

Собчак: Три японки – это красиво!

Соколова: Хорошенькие?

Мацуев: Красотки неимоверные! Даже с ровными ногами.

Собчак: Ты поддался искушению? Доказал свою брутальность?

Мацуев: Брутальность? Нет, сразу с тремя не получилось. Но все равно было классно! Я их уже ждал, думал, приедут или не приедут на очередной концерт. Настоящие фанатки!

Собчак: У тебя были романы с поклонницами?

Мацуев: Вообще-то по неписаным правилам их заводить нельзя.

Собчак: По-моему, ты себе противоречишь. С одной стороны, женщине должна нравиться твоя музыка, с другой – она не должна быть твоей поклонницей.

Мацуев: Мы вроде бы рассуждали о музах.

Соколова: А с музой не может быть романа?

Мацуев: Запутали меня окончательно! Бывают романы, а бывает муза – одна на всю жизнь.

Собчак: Погоди-погоди, у нас все ходы записаны. Ты сказал, что с поклонницами нельзя заводить роман. С другой стороны, женщина мечты – та, которая будет интересоваться твоей музыкой, жить твоей жизнью. И где ты собираешься найти такую девушку? Красавицы, обожающие Рахманинова, в «GQ Bar» не сидят.

Мацуев: Я ее найду! Если бы не верил, давно женился бы на гейше. Японские жены – идеальные. Я жил с японкой. Через некоторое время она превратилась в рабыню. Такие отношения мне не нравятся. Покорность меня не заводит. Я перестаю быть в состоянии драйва и перехожу в состояние задрота.

Собчак: А мне кажется, в тебе просто живет скрытый порок.

Мацуев: Ага, страшный! Мой дедушка-эстонец умер, когда ему было 82 года, в постели с 28-летней венгеркой.

Соколова: Понятно, гены.

Мацуев: Я бы хотел умереть такой смертью.

Собчак: Я в шоке! Венгерка... А как же муза?

Мацуев: Может, это дедушкина муза и была.

Соколова: Он тоже был музыкантом?

Мацуев: Играл потрясающе на скрипке. Он был часовой мастер, эстонец двухметровый. Дед умер еще до моего рождения, но я чувствую, что-то от него мне передалось.

Собчак: Мне кажется, ты из тех мужчин, кто может довести женщину до страшной влюбленности.

Соколова: Есть такое подозрение...

Собчак: А есть женщина, которая для тебя является идеалом?

Мацуев: Идеалом не знаю, но женщины-легенды завораживают. Раз уж мы начали говорить про Рахманинова, расскажу историю. Два года назад я играл в Лас-Вегасе. Играл Второй концерт Рахманинова. И вдруг в зал заходит Лиз Тейлор. Весь зал встал и зааплодировал сразу. Оказалось, что она живет в Лас-Вегасе, любит Рахманинова и иногда приходит, когда эту музыку играют. Помните фильм «Рапсодия», где ее героиня влюбилась в пианиста, который играл Второй концерт Рахманинова? Я в тот день играл Второй концерт. Она подарила мне букет цветов. Зал встал. У нее слезы. Этого не сыграть. Тейлор – грандиозная женщина, потрясающая! Глаза – фантастические, взгляд этот меня просто заворожил. Вот ради таких моментов вообще что-то делать стоит.

Собчак: А как ты видишь свой идеальный образ в глазах женщины, которая приходит на твой концерт?

Мацуев: Я бы хотел сделать то, что делал Рихтер. Полностью убрать свет в зале и направить луч исключительно на руки. Когда пианист играет, его лицо и фигура часто выражают мучение. А это лишнее, человеческий фактор не нужен произведению.

Собчак: Тебе приходилось использовать свой талант для соблазнения девушек? Это так сексуально – свечи, рояль...

Мацуев: Да, рояль очень сексуальный инструмент. Однажды подошла ко мне девушка после концерта и говорит: «Можно автограф?» Я говорю: «А где расписаться?» Она отвечает: «На мне!» Поднимает майку, а там татуировка – рояль прямо между грудей.

Собчак: А тебе приходилось использовать рояль в интимных целях?

Мацуев: Пробовал. Но это не самое удобное ложе. Хотя многое зависит от того, с кем...

Собчак: А что тебя в девушках больше всего заводит?

Мацуев: Взгляд, наверное.

Собчак: А как ты себе представляешь, например, идеальное знакомство?

Мацуев: Я не буду оригинален. Для меня идеал – это роман моих родителей. Представляете, 7-й класс школы. Выезд куда-то за город на пикник. Папа стоял у дерева, и вдруг мама просто свалилась на него сверху. Она любила лазить по деревьям, под мальчишку косила. Они вместе почти 40 лет. Он ее до сих пор ревнует как сумасшедший.

Соколова: Ага, вот он, долгожданный рецепт соблазнения Мацуева!

Собчак: Ну упала она с дерева, и что? Я не верю, что ты 40 лет с этой женщиной проживешь. У тебя длительные отношения были?

Мацуев: Больше года никогда. А у вас?

Соколова: Мой рекорд – шесть лет.

Собчак: У меня цикл – три года. Причем всегда все это по одинаковому сценарию и всегда одинаково хреново заканчивается. Я нахожу сильного человека, постепенно я начинаю его ломать... Как только я добиваюсь своей цели, мне это становится неинтересно...

Мацуев: Мне друзья говорят, надо семью завести и жить в ней по понятиям. Вроде ты занимаешься ребенком, я – зарабатываю деньги. Это ужас какой-то.

Собчак: Все понятно, Соколова, наша проблема в том, что мы передерживаем. Год прошел – и в сад. А что тебя, Денис, больше всего отталкивает в женщине?

Мацуев: Равнодушие, отсутствие романтизма...

Соколова: Самая романтическая история в твоей жизни?

Мацуев: Однажды я на частном самолете прилетел к девушке из Америки в Лондон на одну ночь.

Собчак: И что, она была одна? Не произошло классического анекдота, когда ботинки из-под кровати...

Мацуев: Нет, это было правда красиво.

Собчак: Ты действительно романтик. Пожалуй, гейша тебе и вправду не нужна.

Соколова: Нет, тут требуется драматургия.

Собчак: Ага, фантазийный жанр – ситуации, интриги! Чтобы плющило и колбасило!

Мацуев: Вы меня раскусили.

Соколова: Пошли составлять секретный план падения с дерева...

Собчак: Тем более я в цирке за акробатку.

Мацуев: В Москве деревьев мало.

Собчак: Найдем! Денис, ответь на последний вопрос. Если бы у тебя был жесткий выбор: либо отправиться на необитаемый остров с девушкой, которая прыгает с дерева и исполняет всевозможные другие акробатические трюки, либо с девушкой, которая знает все про Второй концерт Рахманинова, – ты бы какую выбрал?

Мацуев: А так, чтобы и то и другое, нельзя?

Собчак: Нельзя.

Мацуев: Тогда выбираю эквилибристку. Я вообще люблю прыгающих девушек.

Примечания

1

Андрей Колесников – журналист, телеведущий, специальный корреспондент газеты «Коммерсантъ».

2

Олег Байбаков – бизнесмен, президент «ОНЭКСИМдевелопмента».

3

Владимир Кехман – бизнесмен, председатель совета директоров JFC, с мая 2007 года генеральный директор Михайловского театра в Санкт-Петербурге.

4

Анатолий Комм – шеф-повар. В настоящее время ему принадлежат рестораны «ВАRВАРЫ», «ГРИН гурмэ ХО клаб», «Купол» и «ВАRВАРЫ ital-bar».

5

Михаил Маниович – президент YAM International (полиграфическое оборудование).

6

Все приведенные в статье факты являются плодом воображения отвергнутых женщин.

7

Александр Мамут – предприниматель, финансист. Один из учредителей ОАО «Седьмой континент». Совладелец компаний «Ингоссстрах», «Корбина телеком», «Голден телеком». Основной акционер Oriel Resources, интернет-компании SUP, владелец клуба и ресторана The Most.

Content

Ксения Соколова и Ксения Собчак
Философия в будуаре

От авторов

Мужчина и Женщины

Страсти по Андрею Малахову

Организованный бунт

Брат 2

Секс-бомба

Великая банановая кожура господня

Реальная журналистика

Диалоги вагины

Золотые плоды

Кремлевские звезды

Божий дар и яичница

Невидимый эфир

Ускользающая красота

Семейный совет

Закон джунглей

Химия и ж

Барышни и футбол

Космос и золото

Веселый грустный человек

Подвиг разведчика

Свой среди чужих

Александр. С комплексами

Скачка с мачо

Твердый в каждом знаке

Бой с тенью

Дружба vs постель

Ненормальный Барсик

Поп исполнитель

Веселые картинки

Рояль в кустах

Примечания