Леонид Бехтерев

Бой без выстрелов

Быль военных лет

1

Был август 1942 года. Курортный городок, живописно раскинувшийся у подножия Большого Кавказа, дремал в знойной истоме. Казалось, жизнь замерла и все живое беспечно и лениво пережидает дневную жару.

Но так могло только показаться. Город жил тревожно и напряженно: к нему приближался фронт. Год назад все санатории и дома отдыха здесь были заполнены ранеными и больными советскими воинами. Сейчас они наполовину опустели — раненых эвакуировали в глубокий тыл.

Дорога на юг была забита составами. Они шли по обоим путям. Правда, слово «шли» не совсем точно передавало темп движения. Не шли, а ползли. Двигались армейские тылы, эшелоны с эвакуированными, оборудованием заводов, тракторами и комбайнами, зерном и шерстью, продовольственными запасами, промышленными товарами.

Нелегко было в этих условиях вырвать и порожняк, и паровоз, и, наконец, даже место на рельсах для эвакуации госпиталей. И все-таки ежедневно на главную магистраль выходило по нескольку эшелонов с ранеными. В то же время товарищи, ведающие эвакуацией, все более настойчиво предлагали руководителям госпиталей эвакуировать раненых любыми средствами, всех, кто может ходить, отправлять пешим порядком.

На вокзале шумно. То и дело подвозят носилки с ранеными. Один эшелон полностью загружен. Его отвели на товарную станцию, чтобы не мешать погрузке двух других эшелонов.

К концу дня, когда вагоны были заполнены, на станции все затихло. Оставалось ждать паровозов.

В вагонах замолкал негромкий говор. Через раздвинутые двери вливался поток свежего, прохладного воздуха. После дневного зноя, когда вагон казался раскаленной печкой, раненые задремали. В наступившей тьме редко где можно было заметить красный огонек папиросы — докуривали на сон грядущий последние самокрутки.

Но вот тишину нарушило гудение самолета. В небе распустился один парашют, другой, вспыхнули осветительные ракеты, заливая станцию мертвенно-бледным светом повешенных в небе «лампадок». В вагонах все проснулись. Те, кто мог добраться до дверей, вываливались на асфальт перрона, сползали на шпалы, распластывались у стенки платформы или между колесами вагонов.

Большинство не могло сползти даже с носилок. Раненые с тяжелыми переломами были в гипсе. Раненые в грудь, живот, в голову, казалось, оцепенели, уставившись взглядами в крышу вагона.

Прерывисто гудел мотор самолета. Фашистский разбойник методично развешивал на парашютах свои светильники. Потом открыл пулеметный огонь. Очереди трассирующих пуль прорезали темноту неба ярким пунктиром. Пули глухо били в асфальт перронов, звонко ударяли в рельсы, певуче рикошетя в темноту… Оцепенение проходило.

— Горох не страшен!

— У него и бомбочки есть!..

— А может, он их уже покидал?..

Свет «лампадок» сперва падал через оконные проемы товарных вагонов на пол. По мере того как парашюты с осветительными бомбами спускались к земле, ярко вырезанный квадрат окна полз по полу, взбирался на стенку вагона, тускнел: догорали «лампадки».

Самолет прошелся по кругу над эшелонами, и возник новый звук: воющий свист. Тишину потрясли разрывы бомб. Приземистое, низкое здание вокзала дрогнуло. После света «лампадок» и пламени взрыва мрак ночи показался особенно густым.

Раненые окликали друг друга, выясняя, все ли живы, какой вагон резанула цветная струя свинца.

— Григорь! Как у вас?

— Порядок… А вам досталось?

— Нет, в сторону пулял…

Вагоны гудели громким разговором. Лежавшие на носилках обсуждали миновавшую опасность, высказывали надежду, что налет не повторится. Большинство тех, кто покинул вагоны, обратно забраться не могли. У многих были повреждены перевязки, открылись раны. Под вагонами раненые стонали, ругались и с муками ползли на открытое место. То и дело вспыхивали огоньки самокруток.

Под утро несколько человек приковыляли в комнату дежурного по станции. Бритоголовый мужчина в белом полотняном кителе сидел за столом, опершись подбородком на ладонь. Услышав возню у двери, он с усилием раздвинул веки, довольно нелюбезно спросил:

— Зачем пожаловали?

Раненые переглянулись.

— За отправкой пожаловали… Или ждете следующего налета? — колюче спросил один из них.

— За отправкой… Законно. Отправлять надо. А чем?.. — Дежурный сильно потер голову. — Если бы я имел хоть паровозишко… Самый паршивый…. Тяги нет!..

— Вызовите из депо… Где оно тут у вас?

— На узловой станции.

— Звоните туда, требуйте!

— Звонил, дорогие мои, звонил, и не раз…

Дежурный усталым, очевидно и ему надоевшим, жестом придвинул поближе трубку селектора и глухим голосом стал вызывать узловую станцию.

Селектор молчал. Замолчал и дежурный. Раненые переглянулись.

— Почему молчит?

— Хотел бы и я знать, почему. Последний раз говорил с диспетчером в полночь… — Дежурный посмотрел в журнал. — Да, в двадцать три с минутами… Разговор не закончили. Узловую бомбили. А потом связаться не удалось…

Еще несколько раз пытался дежурный связаться с узловой станцией, но безуспешно. Наконец удалось ему поймать голос с промежуточного разъезда. Сообщение оттуда было неутешительным: над узловой — немецкие парашютисты, путь в нескольких местах поврежден.

— Закупорили, как в бутылке, — сказал один из раненых.

— Да-а, — протянул другой.

— Может, десант в узловой уничтожат, — не очень уверенно произнес дежурный. — Путь починят…

Возражать ему никто не стал, но надежды на то, что эшелоны с ранеными уйдут из тупика, ни у кого не осталось.

2

Сформированный в городе партизанский отряд ночью ушел в горы. Николай Николаевич, командир отряда, задержался главным образом из-за того, что надо было решать судьбу раненых, погруженных в эшелоны. Утром он говорил по телефону с соседним городом, там уже определенно знали, что эшелоны отправить не удастся.

— Раненых надо спасать, — сказали Николаю Николаевичу. — Всех, кто способен двигаться, группами в сопровождении врачей направляйте по дороге в горы. Что касается тех, кто двигаться не может…

Николай Николаевич слушал, стараясь не пропустить ни одного слова. План предлагался неожиданный, трудноосуществимый. Но другого выхода не было.

— Найдите надежного человека, — напутствовали Николая Николаевича. — Под вашу личную ответственность. Не каждый справится, сами понимаете…

Николай Николаевич понимал, хорошо понимал: человек нужен незаурядный. Где же его найти такого, чтобы отвечал всем требованиям?

Ясно, что надо врача. Лучше бы не местного, а из числа раненых, который в городе малоизвестен. При всем этом надежного, отважного, но и осмотрительного, который обладал бы огромной выдержкой. Кто подскажет, где взять такого? Многие работники горкома ушли с партизанским отрядом, другие — эвакуировались. С кем посоветоваться?

Осторожно, исподволь командир включил в поиски отрядного врача. Тот называл фамилии своих коллег, давал им характеристики.

— Опытный терапевт, депутат горсовета.

— Не подойдет…

Врач называл другого:

— Всеми уважаемый. Член партии с десятилетним стажем.

— Не подходит. Давай еще.

— Очень надежный, опытный. Орденоносец…

— Тоже не годится.

— Николай Николаевич, да тебе что, прохвост нужен?

— Прохвоста мне не надо. Нужен человек надежный, но без видимых заслуг, что ли.

— Для фашистов? Чтобы доверяли?

— Вот-вот, чтобы войти в доверие мог.

Врач погрузился в долгие размышления.

— Этот, может быть, подойдет: был главным врачом, снят за растрату.

— Пьет?

— Да, не обходит.

— Нет, в сторону.

— Есть еще один: не местный, из раненых. Лечился и замещал начмеда в госпитале… Только крут очень и кулакаст.

— Что значит — кулакаст?

— Все в кулак забирает, не дает простора.

— Так это в данном случае хорошо. Врач?

— Хирург. Только вот — у женщин успехом пользуется.

— Бабник?

— Да нет вроде. Не столько он, сколько за ним ухаживают. Беспартийный. В тридцать седьмом сидел.

— За что?

— Так, по недоразумению, разобрались — и выпустили.

— Разыщи. Я хочу встретиться с ним.

— Трудно, но постараюсь.

Доктор направился к двери.

— Возьми моего коня! — разрешил Николай Николаевич.

* * *

Командование госпиталя, размещенного в военном санатории, готовилось уехать рано утром. На дворе стоял большой автобус. Мотор его работал на малых оборотах, сотрясая кузов мелкой дрожью. На две подводы укладывали последние чемоданы.

Ковшов пришел, когда почти все места уже были заняты. Он сел на заднее сиденье. Вскоре явился и начальник госпиталя. Шофер захлопнул дверцу и двинул машину к воротам.

Пока автобус петлял по горбатым улицам, Ковшов наблюдал, что творилось в городе. Улицы оживились. Многие жители шли к выходу из города — в сторону гор. Женщины и старики тащили наспех связанное в узлы имущество. Вот подросток катит детскую коляску, тяжело нагруженную скарбом, а рядом идет мать, на ее руках ребенок.

Большой продовольственный склад около товарной станции горит. Над ним медленно расплывается черное облако. Ветер несет от пожарища густой кухонный запах — горелого хлеба, мяса, масла… Горожане выхватывают из огня все, что еще можно спасти — мешки и ящики, тюки и коробки…

Ковшов видел много эвакуации и отходов. И всегда было больно и тяжело, но сегодня все воспринималось особенно остро. За время лечения и работы здесь, в глубоком тылу, притупились воспоминания об оставленных городах и селах Смоленщины, а теперь все поднялось в памяти, больно ударило по сердцу.

Автобус выбрался за город. На неровной дороге подбрасывало и раскачивало его, как утлую лодчонку в бурном море.

И все же Ковшов ухитрился задремать. Сказались многие бессонные ночи и крайняя усталость. Проснулся он тотчас, как только автобус остановился. Дорога узкая, слева — гора, справа — высокий обрыв. Впереди, перед машиной, стоит автоматчик.

К дверце автобуса подошел лейтенант. Козырнув, обратился:

— Товарищи командиры, ваши документы! — Заученно сослался на какой-то приказ.

Его право проверять документы никто не оспаривал. Лейтенант не спеша просматривал служебные удостоверения. Удостоверение Ковшова прочитал, но не вернул. Закончив проверку, сказал:

— Вас, товарищ военврач, прошу остаться.

— В чем дело? — спросил начальник госпиталя.

— Военврачу Ковшову нужно задержаться здесь, — сухо заметил лейтенант.

Автобус ушел без Ковшова.

— За вами придут, — сказал лейтенант.

— Долго ли ждать? — спросил Ковшов.

— Обещали быть часа через полтора.

Ковшов отошел в сторонку, сел на землю, прислонившись к камню. На дороге было тихо. Бойцы переговаривались вполголоса. На Ковшова навалился сон. Он пытался отогнать его, двигая то одной рукой, то другой, но движения были вялые. С мыслью о том, что спать нельзя, Ковшов уснул.

Проснулся от громкого разговора на дороге. Не сразу память восстановила прошедшее и связала с настоящим. Встал, потянулся, отряхнул приставшую к брюкам траву, зябко передернув плечами.

Было совсем светло. Только теперь заметил Ковшов, что здесь скопилась значительная группа раненых. Одни сидели, другие лежали. Все угрюмо молчали, недружелюбно рассматривая Ковшова. Он чувствовал эти взгляды даже спиной.

— Что произошло, лейтенант? — спросил Ковшов.

— Послушайте, что рассказывают раненые.

Ковшов посмотрел на отдыхавших. Заметил знакомое лицо. Где видел он этого солдата? Припомнил, что месяца два назад в одном из госпиталей он консультировал операцию — у солдата осколком мины было раздроблено плечо. Спросил:

— Как левая рука после операции?

Солдат посмотрел на левый рукав, плотно обтянувший повязку, безнадежно махнул правой:

— До руки ли, товарищ военврач, когда и голову скоро потеряю…

— Зачем же паниковать? Все будет хорошо!..

Раненые зашевелились. Лежавшие поднялись с земли.

— Хорошо? Кому хорошо? Может быть, тем, кого бросили на станции? — зло спросил боец в тельняшке, видимо, морячок.

— Ему, конечно, будет хорошо!

— Он здоров, как вол… И пешком до гор доберется. А костыльникам как? — небритый солдат оперся на костыль и встал. — Как же, товарищ военврач, мне от фашиста уходить? На карачках ползти?

— Далеко ты уползешь? Много ли прошел, а уж язык на плече! — ответил небритому солдату другой, с правой рукой на перевязи.

Лейтенант не вмешивался в разговор, он хмуро смотрел на Ковшова и тоже, как видно, осуждал его.

— Я-то еще ползу. А носилочные с вокзала куда ползти будут? В яму?!

— Товарищи, не пойму вас, — мягко сказал Ковшов. — Какие носилочные? Куда ползти? Объясните толком.

Лейтенант подошел ближе к Ковшову:

— Раненые рассказывают, что в городе на станции стоят два эшелона с больными и тяжелоранеными. Эти тоже были в эшелонах, но после ночного налета бомбардировщиков выбрались из вагонов и дотащились сюда. В вагонах большинство — носилочные больные, совершенно беспомощные. Очевидно, враг уже отрезал дорогу, пути эшелонам нет.

— Эшелоны? — изумился Ковшов. — Да ведь сегодня ночью они ушли.

— Должны были уйти, но не ушли, — жестко сказал моряк.

— Как же так? — взволновался Ковшов. — Не знал я… Не верить вам не могу, а поверить — трудно.

Подошла группа раненых. Среди них Ковшов заметил еще одного знакомца — Вадима Колесова. У него тяжелое ранение челюсти.

— Вы, Колесов, тоже ушли?

— Все уходят, кто может, товарищ военврач. Я местный житель. Мать умоляла: «Оставайся, куда пойдешь перекошенный». А я у фрица жить не согласный…

— Как рана? — спросил Ковшов, взглянув на покрасневшую повязку.

— Худо. Кровоточит, очень больно…

— А что в городе? Эшелоны стоят?

— Когда уходил, эшелоны были на станции.

Ковшов тяжело вздохнул, задумался. Его невеселые думы прервал командир:

— Товарищ военврач, за вами пришли.

Ковшов увидел врача, у которого в качестве консультанта не раз бывал на операциях. Тот улыбнулся и устало вздохнул.

— Все-таки перехватили! Успел. — И крепко стиснул руку Ковшову.

— Так это вы меня задержали?

— Да. Вас просят возвратиться в город.

— Зачем?

— А этого и я не знаю. Вам скажут.

Козырнув всем, они скорым шагом пошли по дороге, которую Ковшов недавно проехал в автобусе. Навстречу им попадались все новые группы людей. Шли раненые, поддерживая друг друга, шли старики, дети, женщины. Само горе шло по этой дороге. Многие сидели на обочине, на жесткой выгоревшей траве, припудренной пылью. Сидели, не имея сил двинуться вперед и страшась возвращаться обратно.

3

Николай Николаевич пытливо глядел на Ковшова глубоко запавшими глазами. Перед ним стоял рослый, широколицый человек. И хотя его рассматривали молча и долго, он держался спокойно, а потом усмехнулся: «Смотрите, мол, разглядывайте — мне не жалко». Стоял невозмутимо, даже с ноги на ногу не переступил.

— Садитесь, — наконец сказал Николай Николаевич. — Я теперь в городе единственная власть, — начал он. — Времени у нас мало, но все же расскажите о себе. Без лишних подробностей, но и не торопясь.

— Родом с Кубани. — Говорил Ковшов коротко, точно отдавая рапорт. — В царской армии ротный фельдшер.

В советское время окончил мединститут. В армию мобилизован перед войной. В тридцать седьмом году арестовывался, но через несколько месяцев был освобожден. Женат. Рана поджила.

— В партии?

— Нет. Готовился, но арест помешал.

— А об аресте что думаете?

— Понимаю, что была ошибка. Кто в ней виноват — не мне разбираться. С Советской властью этот случай меня не поссорил.

— На станции были сегодня?

— Нет. Но слышал, что эшелоны не ушли.

— Не ушли. И не уйдут. Некуда. Остались тяжелораненые. Вывезти их, очевидно, возможности не будет. Надо срочно убирать их с вокзала.

— Да, там им не место.

— А что потом?

— Повязки заменить, раны обработать и эвакуировать.

— А если, повторяю, не удастся всех эвакуировать? — жестко спросил Николай Николаевич.

— Тогда надо лечить.

— А если придут фашисты?

— Все равно надо лечить!

Николай Николаевич наклонился к самому уху сидящего Ковшова. Врач слушал командира так же внимательно и напряженно, как Николай Николаевич несколько часов назад слушал по телефону приглушенный голос из соседнего города.

— Согласны ли возглавить это трудное дело?

— Да, согласен.

— Все ли ясно? — уже более громко спросил командир.

— Да, все ясно. — Ковшов поднялся. — Встанут тысячи вопросов, которые придется решать самому, сейчас о них нечего и говорить.

— Дело нелегкое и опасное. Надеюсь на вас, на вашу выдержку и осмотрительность. Если есть колебания, лучше теперь отказаться.

— Опасно? На фронте тоже опасно. Выдержу.

— Там легче. Бой вести придется без оружия против жестокого вооруженного врага. Население города вас поддержит, в этом я не сомневаюсь.

Командир помолчал, закурил. И, выпустив густую струю табачного дыма, ругнулся.

— Все это дьявольски неожиданно. Задание вам дано, а на кого опереться — и сказать не могу. Надо бы толковых помощников вам подобрать. Придется и это делать самому. Да, постойте-ка, в госпитале Илья Утробин работает. Если не уехал — оставим. Человек опытный — бывал в переплетах.

— Николай Николаевич, как вы посмотрите на такое дело. Больница, если мы не эвакуируем раненых, может существовать только с помощью населения. Но с приходом фашистов в городе наступит голод. Я полагал бы, что не надо жечь продовольствие, лучше раздать его населению. Это продовольствие вернется потом в больницу, раненым. Только можно ли это? Ведь я знаю директиву: уничтожать все, ничего не оставлять врагу.

— А мы врагу и не оставим. Мысль ваша правильная: раздадим и предупредим, чтобы прятали надежно.

* * *

Начальник продовольственного снабжения госпиталя Илья Данилович Утробин впервые за трое суток спал дома — из госпиталя все, что можно, эвакуировано, раненые погружены в эшелоны. Жена и дочь готовятся в дорогу — завтра двинут в горы.

Выспался Утробин хорошо. Утром позавтракал и стал собираться. Вытащил из ящика стола картонную папку, завязанную белыми тесемками, — здесь хранились все нужные бумаги. Разворачивая пожелтевшие листы, многие из которых уже протерлись на сгибах, Утробин перебирал свою жизнь. Вот давнее письмо однополчанина Шугаева. Встретился с питерским слесарем пулеметчик Утробин в 9-м Российском полку 3-й Кавказской дивизии на Румынском фронте. Шугаев и его друг Максимов были первыми большевиками, которые помогли ему найти путь в жизни. После Февральской революции он член полкового комитета. Вот отпускное удостоверение — с ним приехал в родные места в ноябре 1917 года. Тогда же с другими фронтовиками создал Совет крестьянских депутатов. Отряд Красной гвардии в сорок штыков, которым командовал Утробин, громил контрреволюционные банды.

В особой пачке — документы героических лет гражданской войны на Северном Кавказе: командир роты в партизанской дивизии, командир летучего пулеметного отряда. Бои на Северном Кавказе, в Азербайджане, Армении, Грузии. Из степей, через горы и ущелья Закавказья пришел Илья Утробин в Батуми. Вот дорогой сердцу мандат делегата Первого всегрузинского съезда Советов… В суровые годы в тяжелой борьбе с врагами закалялся солдат революции. В 1920 году он стал членом Коммунистической партии, ее бойцом. Трудные годы восстановления, строительство колхозов, хозяйственная работа…

— Данилыч, думаешь собираться али нет? — окликнула его Елена Николаевна.

— Собираюсь, собираюсь, мать. За мной дело не станет…

— Одурела, Илюша, совсем я… Ума не приложу, что брать…

— Бери, без чего обойдись нельзя. Бельишко, там, обувь, одежку… Может, и зимовать не дома придется.

— А остальное?

— Не повезем же черепки. Не до них! После победы заведем… Ну, не плачь же…

— Линейка когда приедет? — спросила Елена Николаевна.

— Должна бы по времени и подъехать. Чего задерживается? — недоумевал Утробин.

Солнце поднялось высоко, а линейки не было. Утробин собрался дойти до госпиталя, поторопить, но не успел. Запыхавшись, вбежал санитар.

— Товарищ… Утробин… вас в… госпиталь… требуют… срочно…

Каждое слово он отделял глубоким вздохом.

Не расспрашивая, Утробин схватил фуражку и выбежал на улицу.

После ухода мужа Елена Николаевна устало опустилась на диван и закрыла глаза. Дочь Паша, думая, что мать уснула, ходила тихо, еще и еще раз вспоминая, не оставила ли чего крайне необходимого.

Уже давно перевалило за полдень, когда вспотевший от быстрой ходьбы Утробин забежал домой. К нему кинулись жена и дочь.

— Едем же! Время теряем…

— Остаюсь… Ехать нельзя… А вас захватит военная полуторка. Уговорил… Двоих возьмут.

— А ты, Илюша?

— Надо оставаться. Поверь, Лена, иначе не могу. Раненые не отправлены… На вокзале такое творится!

— Илюша, пусть едет одна Паша. Я остаюсь…

— Уезжай, родная. — Утробин обнял за плечи жену. — Мне спокойнее, если ты в безопасности.

— Нет… Паша, — обратилась мать к дочке, — ты все свое в один чемодан сложила?

— Да, мама…

Утробин обеспокоенно взглянул на ходики, что мирно и не спеша отбивали шаги времени.

— Прощайся, мать, с Пашей. Пора!

Грузовик стоял около магазина. Утробин с трудом втиснул в кузов Пашин чемодан, подсадил плачущую дочку, так и не успев поцеловать ее. Помахал ей и, надев фуражку, скорым шагом отправился в госпиталь.

* * *

Утром в эшелонах уже знали, что главная магистраль перехвачена немцами и раненых вывозить некуда. Люди понимали, что им грозит: несколько гитлеровских автоматчиков смогут расстрелять два эшелона безоружных раненых. Даже и автоматчиков не надо, достаточно двух факельщиков — подожгут вагоны, и беспомощные пассажиры задохнутся в дыму, сгорят заживо.

Те, кто мог двигаться, ползком, перекатываясь с боку на бок, подбирались к дверям вагонов и выбрасывались на рельсы, на асфальт перрона. Проклятия, стоны, крики раздавались со всех сторон. Равнодушное солнце, вставшее из-за гор, ярко освещало эту горькую картину. Оно поднималось все выше, припекало сильней, увеличивая страдания раненых.

Одна за другой на вокзале стали появляться женщины. Их вело сюда не любопытство, а беспокойство за судьбу раненых, которых они любовно и самозабвенно выхаживали в госпиталях с первых дней войны.

То, что увидели женщины на станции, сразу заставило их забыть личные тревоги и заботы. Раненым нужна теплота сердца, отзывчивость души, нежность рук. Таково уж женское сердце: увидит одного — пожалеет всех…

Анна Матвиенко, сестра-хозяйка госпиталя, встретила на станции знакомых по госпиталю.

— Аня, дай пить, — просили они.

Матвиенко с солдатской фляжкой бросилась к водопроводному крану. Выпустив тонкую струйку, кран стал хрипеть тяжело, с присвистом, как астматик. Анна ждала, ловила в горлышко редкие капли. Но вот кончились и капли. Кран перестал хрипеть и затих.

Передав раненым фляжку с небольшим количеством воды, Матвиенко побежала в госпиталь. По дороге позвала соседку Зою Завадьеву. Обе возвратились с полными ведерными чайниками и стали поить людей из рожков. На перроне, у вагонов, везде, где были раненые, сновало уже много женщин. Кто ведром, кто кофейником или миской носили воду из ближайших родников.

Не столько холодная родниковая вода, сколько душевное участие женщин ободрило раненых. Исчезло ощущение заброшенности, появилась надежда на спасение.

На станцию пришла и врач Лидия Григорьевна Тарасова. Ее поразило положение раненых. Она тотчас бросилась домой, чтобы принести все, что было у нее из пищи и медикаментов. Уже выходя с кастрюлькой и пакетом, Лидия Григорьевна натолкнулась на соседку, медсестру госпиталя Жанну Роеву. Мягкая, неизменно вежливая, Тарасова сейчас жестко бросила соседке:

— Дома сидите? А на станции раненые мучаются.

— На станции? Разве их не отправили? — удивилась Роева.

— Не отправили! — И побежала со двора.

Молва о том, что эшелоны не отправлены, что раненые на станции, распространилась по городу. Женщины наспех собирали кошелки и сумочки с едой. Несли на вокзал все, что было под рукой, — помидоры и огурцы, фрукты, кусок вареного мяса, блюдечко творогу, стакан сметаны, бутылку молока…

Напоив и накормив раненых, женщины задумались: что же дальше? Кто-то подхватил носилки и понес раненого в прохладное здание театра. Пример был подан. Никто не давал распоряжений, никто не командовал, а женщины уже бежали в вагоны за порожними носилками, клали на них раненых и несли в помещение театра. А здесь уже распоряжалась пожилая медицинская сестра, знавшая многих жительниц города:

— Не так, Маша, ставишь. Тут же проход должен быть…

— Этого, Ксеничка, несите в дальний угол. Ему нужна немедленная помощь.

Возвратившись на станцию, Лидия Григорьевна на некоторое время растерялась. Смотрела на раненых, на побуревшие от крови перевязки, сломанные лангетки, слушала стоны и не знала, что же ей делать. Но постепенно оцепенение проходило. Она не представляла всей сложности обстановки, которая сложилась в этом районе. Но одно было ясно: многие нуждались в срочной помощи. Если эшелоны уйдут даже через три-четыре часа, то все равно этих раненых нельзя отправлять, не оказав им немедленную помощь. Понимала она и другое: на вокзале, где пыль и грязь, раны открывать опасно. Требовались стационарные условия. В здании театра, куда начали переносить людей, операционную тоже скоро не развернешь.

Лидия Григорьевна решила направлять раненых в санаторий имени Пирогова, где палаты и оборудование позволяли разместить больных и быстро оказать им помощь. Многих местные жительницы разобрали по квартирам — лишь бы укрыть от гитлеровцев, которые вот-вот могли нагрянуть в город. Все понимали, как это опасно. Обнаружив раненого бойца в доме, фашисты не помилуют. Но никто не думал об опасности. Раненых укрывали и принимали всюду как самых близких, родных людей, которым в доме и лучшее место и самый вкусный кусок.

4

В тот день на вокзале сошлись пути главных героев нашего повествования. Лидия Тарасова оказалась здесь после того, как отдала свой талон на право первоочередной эвакуации. Она готовилась покинуть город, но встретила врача Фридман. Та горько плакала.

— Что с вами? — спросила Лидия Григорьевна.

— Беда. Мне не дали эвакуационного талона. Без него кто же возьмет меня? А пешком с двумя детьми мне не уйти. И оставаться нельзя. Что делать, что делать?

Лидия Григорьевна обняла женщину и сказала:

— Воспользуйтесь моим.

— А как же вы?

— Я одна, как-нибудь выберусь. — И отдала просиявшей женщине свой эвакуационный талон.

А потом на вокзале она вовсе забыла о себе. Это была мужественная женщина, принявшая боевое крещение еще в гражданскую войну.

…Случилось это в прикаспийском городе. Лидия Григорьевна, тогда молодая медицинская сестра, дежурила в красногвардейском лазарете. Закончила вечернюю раздачу лекарств. Врач обошел тяжелобольных. «Дежурство у вас, Лидочка, будет спокойным, — сказал он сестре. — Можете спать. Я пошел — компания ждет, пулечку разыграем… Приду утром…»

Но спать не пришлось, дежурство оказалось необычным. Вскоре после полуночи в городе вспыхнула стрельба, по улицам носились всадники в лохматых папахах и горских бурках. Выздоравливающий солдат, стоявший на посту, вбежал в лазарет: «В городе банды имама Гоцинского…» Лидия знала, что имам Гоцинский объявил газават — священную воину Советской власти и зверски расправлялся с ее сторонниками. Знала и то, что красногвардейцы ушли из города. Еще днем проводила мужа — Герман был фельдшер и сопровождал отряд в походе. И молодая женщина решила: «Наши скоро возвратятся. Надо держаться».

— Бандитов в лазарет не пустим! — сказала она раненым.

Из склада достали винтовки, патроны, раздали больным, кто мог держать оружие, санитарам.

Лазарет размещался в старом мрачном здании с толстыми стенами и узкими окнами.

— Окна бы надо закрыть, сестрица, — предложил один из раненых.

— Матрацами? — спросила Лида.

— Слабовато… Мочало не остановит пули…

Тогда вспомнили о складе — там были мешки с мукой. Окна закрыли матрацами, а потом — мешками с мукой.

Утром пришла в казармы небольшая группа красногвардейцев. Она присоединилась к защитникам лазарета.

Банды Гоцинского охватили город со стороны гор и заняли его. Несколько раз подскакивали бандиты к лазарету, но получали отпор и откатывались. Потом началась настоящая осада. Среди защитников появились раненые и убитые. Лазарет вел бой, командовала которым медсестра Лидия Тарасова.

Раненые слышали, как у вокзала разгорелась жаркая перестрелка. Красногвардейцы возвратились, но отбить город собственными силами не могли. На помощь пришел пролетарский Баку. Через двое суток город снова стал советским.

Когда Лидия встретилась с мужем, Герман стал обдувать ее волосы: «Мукой запорошило». Но то была не мука — прядь волос у молоденькой медсестры побелела, оставив на всю жизнь памятную метку.

…Пришел на вокзал врач Георгий Самсонов, стройный, подтянутый, в военной форме. Пришли Михаил Ефремович Чеботарев и его жена Мария Федоровна.

Чеботарев еще вчера на совещании в военном госпитале, где он работал начмедом, решил, что остается в городе. И доказал товарищам, что именно ему, а не кому-нибудь другому надо остаться. Уже вчера стало ясно, что всех раненых эвакуировать не удастся. Кому-то надо их здесь лечить, присматривать за ними. Кому же, как не ему, Чеботареву, доказывал Михаил Ефремович. Он — беспартийный, работает по вольному найму.

— Да и стар я по горам ходить, — говорил Чеботарев, — не дойду. А здесь еще пригожусь. Вы говорите — опасно. А где нынче безопасно? Во время войны страшно от насморка помереть, вот что я вам скажу.

И остался со своей Марией Федоровной, с которой не разлучался ни на один день за последние двадцать лет.

Собравшиеся врачи встретили на вокзале и старого хирурга Самарина. Тяжелой шаркающей походкой шел он вдоль эшелонов. То, что он увидел, потрясло старика.

— Что с вами, Митрофан Петрович? На вас лица нет…

— Здравствуйте… — Он вяло пожал руки коллег. — Посмотрел — и сердце так сжало, что хоть на асфальт ложись…

Крупную, в синих узлах вен руку Самарин прижал к груди, как будто этим можно было успокоить сердце. Глубоко вздохнув, добавил:

— Слава богу, что вас встретил. Вы же не уедете без них? Что-то делать надо, а что — ума не приложу.

— Шли бы вы, Митрофан Петрович, домой. Право же, отлежитесь денек-другой, — тепло говорил Самсонов. — А мы? Куда же мы от раненых!

Самарин ушел, а Самсонов и другие врачи остались — помогали раненым, давали советы, мучительно раздумывали, как спасти людей, но не находили того верного средства, которое могло бы отвратить беду.

В это время появился на вокзале Ковшов. Увидел раненых, послушал стоны и крики, вспомнил возмущение тех солдат, что встретил на дороге: было им чем возмущаться!

Присматриваясь к сосредоточенной работе женщин, Ковшов мысленно отметил: «Делают то, что надо делать неотложно. А что дальше? Что завтра?» Это уж ему решать. Теперь он в ответе за всех беспомощных, страждущих людей. Группа врачей двигалась по перрону ему навстречу.

— Петр Федорович, какими судьбами? — спросил Самсонов. — Я слышал, что вы уехали.

— Вот, вернулся. А судьбу вы видите. — Он широким жестом показал на станцию. — Наша общая судьба.

Узнав, куда и зачем уносят раненых, Ковшов спросил:

— Сколько раненых осталось в городе?

Отозвался Чеботарев:

— Было в госпиталях более тридцати тысяч. В последние дни эвакуация шла интенсивно. Здесь два эшелона, третий на товарной. Из госпиталей забрали не всех…

— Да-а, — протянул Ковшов. — Что ж, которые остались — все наши. Правильно решили убрать их со станции. Из театра, после того как вынесем из вагонов всех, тоже надо убирать. При любых условиях нужно лечить.

— Уже начали перевязки, — сказала Лидия Григорьевна.

— Где же? — быстро спросил Ковшов.

— В санатории Пирогова.

Заметив остановившихся в нерешительности женщин с носилками, на которых лежал раненый, Тарасова быстро сказала:

— В санаторий Пирогова несите, родные.

— А почему именно в этот санаторий, Лидия Григорьевна?

— Во-первых, это близко от вокзала. Во-вторых, там в сохранности все имущество. А в-третьих, куда же кроме? Там теперь уже больше сотни носилок.

Ковшов с интересом присматривался к этой женщине, нашедшей, очевидно, самое правильное решение.

— Вот это здорово и правильно! — не удержался он от похвалы. — Пойдемте туда, товарищи, — пригласил он собеседников.

Врачи миновали полукруглую площадь с сиротливо и ненужно торчавшим поворотным кругом для паровозов, поднялись по крутой улице.

У входных ворот санатория стоял сторож с берданкой. Во дворе почти обычный порядок. Разве что бумажные обрывки остались от вчерашней эвакуации.

В густой тени высоких деревьев и санаторных корпусов стояло уже много носилок. Ряды их удлинялись — то и дело женщины ставили новые.

— Этого не сюда! Видите — ранение конечностей. Несите на площадку к столовой, — распорядилась пожилая женщина.

Ковшов мысленно отметил и это: сразу же идет первичная сортировка раненых. И еще отметил он — не слышно ни стонов, ни ругани. Около носилок женщины с водой, с немудрой, быстро собранной снедью. Вот медсестра в белом халате делает раненому укол… Нет, здесь не то, что на вокзале. Здесь уже порядок!

— А помещения почему закрыты? — спросил Ковшов.

— Послали за начпродом. Ключи у него…

Вскоре пришел Илья Утробин, остановился в сторонке, отдышался. Ковшова он выделил сразу — всех остальных знал, а этого видел в первый раз. Высокий, темно-русый, уверенный и спокойный, он понравился Утробину: на такого можно положиться. Самсонов представил Утробина Ковшову: «Начальник продснабжения госпиталя». Пожали руки, испытующе посмотрели друг на друга. Медленно, как бы прислушиваясь к своим словам, Ковшов сказал:

— Товарищ Утробин, здесь человек двести. Они нуждаются в помощи. Немедленной. Ваш госпиталь боеспособен?

— Госпиталь охраняется, в нем все цело.

— Работники?

— Многие еще в городе.

— Я думаю, это то, что надо, — обратился он к Чеботареву и Самсонову. Те согласно кивнули. — Распорядитесь, товарищ Утробин, вызвать всех сюда.

Во двор санатория имени Пирогова шли и шли женщины с носилками. Появилась линейка, запряженная парой лоснящихся от пота коней, на ней возили тех, кто мог сидеть.

В санаторий собирались врачи и работники госпиталя. Все почувствовали чью-то организующую руку. Ковшов собрал на первое совещание медицинский персонал. Попробовали свести воедино разрозненные сведения о раненых. Выходило, что в городе около двух тысяч раненых и больных военнослужащих Красной Армии. Большая часть — с тяжелыми травмами. Больные не способны себя обслуживать, нуждаются в немедленной помощи. Обработка раненых затрудняется тем обстоятельством, что водопровод и электростанция в городе выведены из строя — воды и света нет.

— Долг врача разделить судьбу раненых. Не будем разбираться, почему они остались в городе — теперь это не поможет, надо что-то делать, — горячо говорил Самсонов.

— Что делать — это ясно: лечить, кормить, ухаживать, — отозвался Чеботарев.

— Согласна, нельзя бросать раненых, — сказала Тарасова, — но немного будет нам чести, если судьба окажется общей лишь в печальном ее финале: фашисты расстреляют и тех, кто лечит, и тех, кого лечат.

— Нам следует заняться самым неотложным, — взял слово Ковшов, — успокоить больных, чтобы все поняли и убедились — они не забыты, облегчить их моральные и физические страдания. Важно не слово, а дело. Почти всем неотложно требуются перевязки.

— Раньше, чем делать перевязки, — перебила его Тарасова, — надо устроить баню, потому что все загрязнены. Сменить белье. Для обработки ран развернуть операционные. Продуктов у нас нет, но я уверена, их даст население. Значит, нужен пищеблок.

— Совершенно правильно, Лидия Григорьевна, — снова заговорил Ковшов. — Практически нам придется заново развернуть больницу.

Ковшов обратился к Илье Даниловичу:

— Товарищ Утробин, продукты есть на складе?

— Кое-что осталось. День-два можно прокормиться…

— Это хорошо! День-два… Очень хорошо! А с топливом как? Санпропускник можно подготовить?..

— Есть запас угля и яма мазута. Санпропускник в порядке.

— А вода? Водопровод же не работает?..

— Запасной бак полон.

— Видите, товарищи, развернуть больницу и выполнить то, что мы считаем неотложным, будет не столь трудно. Итак, первое решение принято: развернуть больницу.

— Как же это — развернуть? Надо разрешение у городских властей получить, а их нет! — сказал кто-то из присутствующих.

На него было зашикали. Ковшов поднял руку, призывая к тишине.

— Как это нет? — спросил он. — Мы — советские люди, мы и хозяева. Здесь вижу нескольких офицеров нашей армии. Это ведь тоже власть, военная. За судьбу раненых мы с вами все в ответе перед государством, перед народом, перед своей совестью, наконец.

— Должен же кто-то руководить больницей? — спросил тот же голос.

— Избрать комитет…

— Создать совет…

— Назначить начальника…

— Я думаю, что лучше избрать инициативную группу, которая и возглавила бы работу. У нас все должно быть на добровольных началах, — ответил Ковшов.

— Правильно! Изберем группу!..

В инициативную группу вошли Самсонов, Чеботарев, Ковшов, Тарасова и Утробин.

В тот же день инициативная группа собралась, чтобы распределить обязанности. Ковшов предложил именовать лечебное учреждение больницей.

— Больница, но чья?

— Я не хотел говорить там, на общем собрании, а здесь надо сказать. Надежды на то, что фашистов остановят на подступах к нашему городу, мало. Скажем прямо: такой надежды нет. Эвакуировать раненых мы не можем. Какой выход? Раненые остаются в городе на попечении общества Красного Креста, членами которого мы все являемся. У нас будет больница общества Красного Креста.

— Фашистов флаг Красного Креста не остановит, — заметил Самсонов.

— Я знаю, что фашисты бомбят госпитали, стреляют по флагу Красного Креста. И все же Красный Крест может помочь, — возразил Ковшов. — Я считаю, что следует избрать именно такое наименование. Общество Красного Креста для того и создано, чтобы помогать больным и раненым во время войны. Многочисленные Женевские конвенции провозгласили право раненых на покровительство Красного Креста, неприкосновенность медицинских учреждений. Решить дело с наименованием надо сейчас. И сегодня же следует обратиться с призывом к горожанам о помощи оставшимся в городе воинам.

Никто не возражал, потому что иного выхода не было. План, предложенный Ковшовым, не давал гарантий, но оставлял хотя бы надежду.

Так было определено название нового учреждения: «Больница Красного Креста». Инициативную группу решили именовать оргкомитетом общества Красного Креста.

Распределили обязанности. Главным врачом избрали Ковшова, его заместителем по медицинской части — Самсонова, секретарем — Чеботарева, заведующей одним из отделений — Тарасову, заведующим хозяйством — Утробина.

Обсуждались и другие вопросы.

— Как быть с теми больными, на которых нет историй болезни? — спросила Лидия Тарасова.

— Надо составить новые… на всех, — коротко ответил Самсонов.

— Не тратьте времени на демографические данные. Пишите фамилию, имя, отчество, без всяких званий и других сведений. Потом допишем, — заметил Чеботарев. — И надо просмотреть аптеку, что в ней есть.

— Можно и без осмотра сказать, что надо пополнять. Хорошо бы собрать уцелевшие медикаменты в других госпиталях.

— Очень правильная мысль! — ухватился Ковшов. — Толковых бы людей для этого…

— Найдем!

— Больница — это очень хорошо, — говорил Чеботарев. — Уже теперь многие раненые взяты населением на квартиры. Полагаю, что и впредь надо поощрять размещение наших воинов среди населения. Многие из жителей знакомы с уходом за больными. Но раны могут давать всяческие осложнения. Придется налаживать поликлиническое обслуживание этой группы раненых, а также организовать и помощь на дому.

Оргкомитет поручил Чеботареву возглавить этот участок работы.

— Еще одно. — Михаил Ефремович пососал затухшую трубку. — Мы не госпиталь. Для Красного Креста нет разницы между военными и гражданскими больными. Надо открыть двери больницы и для жителей города.

И это предложение было принято.

Тут же, как только закончилось совещание, Ковшов стал писать обращение к населению. Он писал, что в городе осталась часть тяжелораненых, вывезти их не представляется возможным. Их надо лечить. Оставшиеся в городе врачи, медицинские сестры и няни приглашаются в санаторий имени Пирогова, где сосредоточиваются раненые: нужны ласковые руки и отзывчивые к горю сердца. Больных надо кормить, но продуктов нет. Население города не может оставить беспомощных голодными. Нужны хлеб и молоко, фрукты и овощи, мясо и масло — за все продукты, пусть в самом минимальном количестве, раненые будут благодарны…

Еще раз перечитав написанное, Ковшов размашистой скорописью подписал: «Больница общества Красного Креста».

Позднее на больших листах ватмана было написано это обращение и развешано в самых людных местах.

Лидия Тарасова подумала, что в сутолоке, которую переживает оставленный город, могут и не обратить внимания на эти объявления. Обращение она написала на простыне, прибила на два шеста и с одним из знакомых врачей пронесла его по самым оживленным улицам медленным шагом, который был так необычен в городе, охваченном лихорадкой эвакуации. Шли они, приковывая всеобщее внимание. Призыв многих заставил задуматься и не остался безответным.

5

В те дни, когда жители города разносили по домам продовольствие и имущество из оставленных складов и санаториев, здравница имени Пирогова охранялась — сидели старики сторожа, а потом выздоравливающие солдаты, вооруженные старой, видавшей виды берданкой, к которой не было патронов.

Потом кому-то пришла мысль сделать устрашающие надписи на дверях складов, аптеки, палат и корпусов. Появившиеся на одной из дверей слова: «Осторожно! Минировано!» действовали магически. Опасную дверь обходили стороной.

Больше того, по вечерам под покровом темноты к санаторию подвозили мешки и тюки, сгружали их в подвалы и накрепко запирали.

Когда Утробин рассказал Ковшову об этих строгих надписях, то Петр Федорович от души рассмеялся:

— Здорово придумали! — и, посерьезнев, добавил: — Сейчас нам, Илья Данилович, каждая крупинка пригодится.

Утробин имел от Николая Николаевича прямое задание — остаться с ранеными. Он остался, взял на себя заботу об их снабжении — это на первых порах. Но в глубине души он все-таки надеялся, что так или иначе удастся раненых эвакуировать. И сейчас спросил у Ковшова:

— Вы все-таки полагаете, что нет никакой надежды вывезти раненых?

— Илья Данилович, давайте говорить откровенно, — ответил Ковшов. — Вы среди нас старейший, как я слышал, коммунист. Вы знаете здешних людей, от вас я жду большой помощи. Будем готовиться к самому худшему. Надежды на то, что гитлеровцев остановят, мало. Все южное крыло нашего фронта в тяжелом положении. Надо многое сделать, чтобы задержать врага: подтянуть подкрепления, сосредоточить дивизии, переформировать измотанные отступлением и боями части. Вы солдат и понимаете, как это трудно, когда противник сидит на плечах. Представим себе, что гитлеровцы завтра войдут в город…

— Хуже и не придумаешь, — тихо отозвался Утробин.

— Фашисты в городе, и мы со своими ранеными тоже здесь. И нет у раненых, кроме нас, никакой защиты. Только мы, безоружные. А встретимся с врагом, злобным, беспощадным и коварным — у гитлеровцев большой опыт расправ, они найдут отщепенцев, которых поставят себе на службу, — полицаев, бургомистров, провокаторов и предателей.

— Трудный предстоит бой, — вздохнул Утробин.

— Это будет действительно бой. Единственное оружие — сплоченность и бдительность. Надо забыть о себе, может быть, зубы в десны вдавить придется, но терпеть, чтобы спасти тех, кто остался на наших руках.

— И зубы вдавливать, и язык прикусывать!

Положив руку на плечо Утробина, Ковшов продолжал:

— О вас знаю. О себе скажу немного. Прошу верить мне. Я готов к самому худшему…

— Вы думаете, фашисты скоро будут в городе?

— Черт их знает. Могут дать и передышку.

Помолчали. Утробин понизил голос:

— Сообщаю, что запасы продовольствия у нас немалые. Не хотел говорить при всех. Позавчера привезли изрядно. По складу не оприходовано, документы в бухгалтерию не успели сдать…

— Отлично. И не проводите по бухгалтерии. Пусть это будет резервом на всякий случай. Ищите, что еще осталось на складах и везите в санаторий.

— От населения же продукты принимать надо. И чтобы не обидеть, да и конспирация нужна.

— Тоже верно.

Они хорошо поняли друг друга. Беседой оба остались довольны.

В больнице между тем шла оживленная работа. Она была привычна и понятна. Все, кто пришел в госпиталь и остался там, нашли себе дело. Иван Иванович Лукин работал до войны эвакуатором в санатории имени Пирогова, в госпитале он стал старшим санитаром. Сегодня трудолюбивый санитар взялся за санпропускник. Накачал воды в котел, натаскал угля и разжег топку. Ему никто не давал приказаний, он и сам знал, что сейчас нужно делать.

На кухне рабочие столовой растопили плиту. Весело потрескивали дрова в топке, тихо гудело пламя. Повара Евгения Белецкая, Ашот Багдасаров, диетсестра Анна Фесенко принимали все, что приносили жители города, и ломали голову, что же готовить из самых разнообразных продуктов, имевшихся под рукой в малых количествах?

— Не знаю, чем и кормить. Одни фрукты, зелень, — сокрушалась Белецкая.

— Ладно, будем варить компот, — отозвалась Фесенко.

Но в это время на кухню вошли солдаты из команды выздоравливающих. Каждый был с тяжелой ношей. Глухо стукнули о пол мешки.

— Принимайте продукты, товарищи военповара первого ранга!

«Военповара» уже ощупывали и осматривали мешки. Сахар, рис, манка…

— Живем, Аня! — Белецкая посмотрела на горящую плиту. — Здесь мы не развернемся. Перетащим все в большую кухню. Сварим кашу.

— Конечно, кашу! Рисовую, с маслом, на молоке, — повеселела и Фесенко.

Солдаты, взвалив на плечи тяжелые мешки, понесли их в большую кухню госпиталя.

Сестры и няни оборудовали палаты. Койки и матрацы были на месте, но в помещениях много пыли. Стали мыть — кончилась вода. Всполошенные, прибежали к инженеру госпиталя Каспарову.

— Беда, Алексей Григорьевич!

— Что за беда?

— Воды нет!

— Скажите Ивану Ивановичу, что я разрешил брать из санпропускника.

Заправляли постели свежим бельем. Заведующий вещевым складом Николай Кириллович Кубыльный целыми тюками разносил его по корпусам.

Врачи на дворе осматривали больных, отбирая нуждавшихся в неотложной обработке ран, распределяли по будущим отделениям больницы. Раненых уносили в санпропускник, их места занимали другие — с вокзала продолжали подносить новых.

Когда Каспаров забежал домой пообедать, за ним почти вслед вошел посыльный:

— В госпиталь требуют… Вода кончилась…

Водопровод не работал. Запасный бак быстро опустел.

Мало кто знал, что был еще подземный резервуар. Каспаров включил его, но строго предупредил:

— Экономьте воду, а то скоро и этот бак дно покажет.

* * *

В середине дня начмеда разыскал хирург, профессор Федоренко. Блестящий специалист, человек мягкий и отзывчивый, он многому научил здешних врачей, имевших малую хирургическую практику. Не однажды бывал с ним Самсонов на операциях и всякий раз удивлялся, как профессор у стола словно молодел, глаза задорно поблескивали над марлевой повязкой.

Самсонов был влюблен в профессора. Он был для него образцом специалиста и человека. Георгий Сергеевич понимал, конечно, что ему потребуется много лет, чтобы, нет, не сравняться, а только приблизиться по мастерству к этому виртуозу. Присутствовать на его операциях — удовольствие и отличная школа. А когда профессор консультировал операцию молодого хирурга, Самсонов волновался больше, чем на институтском экзамене.

Старик, очевидно, провел тяжелую бессонную ночь. Серое осунувшееся лицо, тяжелые мешки под глазами. Не успел врач поздороваться с профессором, как тот спросил:

— Операционная готова? Можно начинать?

— Нет, дорогой Евгений Юрьевич, придется часок-другой подождать… Может быть, отдохнете? Вид у вас утомленный.

— Не до отдыха, Георгий Сергеевич! Все равно не уснешь.

Самсонов уговорил профессора полежать, отправил его с одной из сестер, клятвенно заверив, что, как только все будет подготовлено, его позовут.

Утробин сбегал домой и снова пришел в госпиталь. Заглянул в санпропускник, на кухню, в палаты — везде шла работа. Зашел в склад — в нем было тихо и прохладно. Сел на мешок, прикрыл глаза, уставшие на ярком солнце. Снова и снова возвращался к разговору с Ковшовым. Сколько дней придется кормить людей — не известно. При экономии сахар, крупы можно растянуть, овощи, фрукты — даст население. А как с мясом? Сегодня каша, но ведь не каждый же день одна каша… На подсобном хозяйстве есть свиньи, овцы… Да, подсобное хозяйство… Надо съездить теперь же. Лошади заняты на перевозке раненых, а придется взять. Поедешь завтра — ничего не найдешь.

Встряхнул головой, отгоняя дремоту, встал. Скомандовал ездовому из выздоравливающих:

— Белобородов, возьми линейку, поедем.

В тот же день Утробин забрал скот, оставшийся в подсобных хозяйствах.

* * *

Ковшова тревожила мысль о воде: и резервный бак не бездонный. Надо иметь надежный источник. Хорошо бы восстановить водопровод. Но кто сможет это сделать?

Порекомендовали мастера на все руки Павла Данилова. Он сразу понравился Ковшову — немногословный, подвижной, какой-то очень ловкий, ладный и решительный. Ковшов знал, что он собрался уходить в горы, пока немцы не перерезали дорогу.

— А что, если б я попросил вас остаться с ранеными? — спросил Ковшов. — Не скрою, дело трудное и опасное.

— Опасности не боюсь. На фронте каждый день в обнимку с ней ходят, — ответил Данилов.

— Придется при немцах жить, ходить словно по острию бритвы, жизнью рисковать…

— Если буду полезен — останусь, — просто ответил Данилов.

— Безусловно будете полезны, — с чувством ответил Ковшов, пожимая руку нового помощника. — Есть неотложная задача. Запасы воды на исходе. Обработка раненых не закончена, да и не все еще собраны. Вода нужна! Нельзя ли пустить водопровод? Может, повреждения невелики?

— Займусь водой, — без лишних слов согласился Данилов.

* * *

К вечеру в больнице на нескольких столах шли операции. Одного за другим клали раненых под рефлектор, вскрывали гнойники, очищали раны, соединяли переломы. Операции не прекращались и ночью — электрики пустили аварийный движок.

У столов работали профессор Федоренко, профессор Рыбников. На одном столе еще шла операция, а на другом уже готовили следующего больного. Рыбников был неутомим. Окончив операцию, менял перчатки и начинал новую. Только к рассвету он стал все чаще просить диетсестру:

— Аннушка, стакан чаю!.. Покрепче…

6

День прошел в хлопотах. На другое утро пришли дурные вести: в соседнем городе — немцы.

И работники больницы, и раненые выслушали новость как приговор — надежды на эвакуацию ни у кого не осталось. Но работа, начатая накануне, продолжалась.

Сносили раненых из других госпиталей, с товарной станции, где стоял еще один санитарный эшелон.

Какой-то дедок привез на подводе троих раненых с дороги в горы. Один с костылем, у другого рука в гипсе — «на самолете», так называли в госпиталях лангетки, а третий — знакомый Ковшова — с раздробленной челюстью Вадим Колесов.

— Где тут Красный Крест помещается? — спросил дедок сторожа.

— Здесь… А ты откуда, дед? Зачем тебе Крест?

— Да вот на дороге подобрал — притомились солдаты, не уйти с их-то силенками. А тут слух прошел: какой-то Красный Крест объявился, что раненых и убогих собирает. Вот и привез. Принимайте.

— Скоро же ты узнал о Красном Кресте.

— О добром деле, милый, слух не черепахой ползет, а летит ласточкой!

Раненых сняли с повозки, на носилках отнесли в тень большого дерева. Скоро появились женщины — одна с кастрюлькой, другая — с тарелками. Спутники Колесова с жадностью хлебали борщ, а Вадим и рта не мог раскрыть. Его дразнил аромат мясного навара. Умоляющим взглядом он попросил есть. Принесли теплого бульона. Преодолевая боль, он пил из рожка.

Сегодня был сварен полный обед: мясной борщ, второе блюдо тоже мясное. Кухня работала полным ходом, приток продовольствия от населения не уменьшался. А с водой по-прежнему было плохо. Вода была на исходе и в подземном резервуаре. Ковшов то и дело спрашивал:

— Пришел Данилов?

Но Данилова все не было, и никто не знал, куда он девался. «Наверное, все-таки ушел в горы», — подумал Ковшов. Он уже собрался разыскать Каспарова, чтобы вместе с ним отправиться на водокачку, когда услышал громкий возглас:

— Закройте кран!

Ковшов бросился во двор и увидел, что из крана, которым пользовались для поливки газонов, бежит струя мутной воды.

— Вода пошла!

Струя становилась прозрачнее, полнела? — набирала силу.

Ковшов распорядился:

— Наполнить резервуары, ванны, все что можно!

Потом пришел с ног до головы грязный Данилов. Оказывается, ночью он разыскал работников водопровода. Те сначала отказались пустить воду:

— Фашист у города, для Гитлера стараешься!

Пришлось уговаривать, объяснять, для чего вода. Дошло. Решили подключить водонапорный бак к сети, но только для санатория имени Пирогова, отключив другие линии. Всю ночь лазали по колодцам, копались на главной магистрали. И вот вода пошла.

Рассказывая об этом Ковшову, Данилов заметил:

— Воды хватит на неделю. А если придут немцы, так придется снабжать водой и их. Водокачка не разрушена, только сняты и запрятаны моторы, части от двигателей. Пустить не трудно. Уверен, что водопроводчики все недостающее оборудование захоронили.

Но радость от удачного решения «водной проблемы» вскоре омрачилась новым осложнением: запасы печеного хлеба кончились, а хлебозавод не работал.

— Обедом накормим, вечером обойдемся кашей, а как дальше? — Утробин выжидающе посмотрел на Ковшова.

— А население разве хлеба не приносит? — спросил Ковшов.

— Тем хлебом всех раненых не накормишь. Сегодня даем по сто пятьдесят граммов.

— Мука есть?

— Есть.

— Наладить бы пекарню. Знающих бы, толковых людей на это дело.

Знающий, толковый человек скоро нашелся — столяр госпиталя Фадеев. Узнав, в чем дело, он с готовностью взялся организовать пекарню.

— Справится? — спросил Ковшов Утробина, рекомендовавшего Фадеева.

— Справится, — заверил Утробин. — Организатор пробивной, как раз то, что нужно.

Днем собрался оргкомитет общества Красного Креста. Подводили первые итоги. В больнице уже более семисот раненых, часть из них еще ждет санобработки. Раненые продолжают прибывать, главным образом с товарной станции. Вокзал уже опустел, там никого не осталось.

Утвердили заведующих отделениями, договорились о ночных дежурствах, о твердом распорядке лечебного учреждения.

Уже в потемках забежал Фадеев.

— Товарищ начальник, помещение нашел. Думаю, что годится. Завтра доложу подробно. — И, не дожидаясь расспросов, скрылся во тьме.

На людях Ковшов был бодр, подтянут, спокоен. Стоило остаться одному, как одолевали тяжелые мысли. В эвакуацию он уже не верил, не надеялся. Правильно ли все, что они делают? Думая об этом, он почти физически ощущал бремя огромной ответственности, которую взвалил на себя. Оно давило уже, это бремя, хотя самое трудное еще впереди. Пытался представить будущее, продумать, наметить какие-то ходы, но будущее было так туманно и неопределенно, что от таких дум голова наливалась свинцовой тяжестью.

Чеботарев вчера заявил:

— Что бы ни было, а пресмыкаться перед фашистами я не буду!

Ковшов тоже не собирался пресмыкаться. Но почему не использовать, к примеру, слабость ограниченных — тщеславие? Надо уметь обнаруживать слабости врага, использовать любой шанс, который предоставит обстановка. Осталось же, черт возьми, что-то человеческое, пусть не у многих, хотя бы у отдельных немцев. Ведь читали же они Гете, Шиллера! А где те шесть миллионов немцев, что перед приходом Гитлера к власти голосовали за Тельмана? Не все же они поддались националистскому угару?! Наконец, наш партизанский отряд в горах. Чем-то он сможет помочь, как-то поддержать.

Тревожные мысли не оставляли Ковшова ни на минуту, но когда он выходил во двор, шел по палатам, люда видели человека, которого не берет усталость, уверенного и твердого, заражавшего других уверенностью, бодростью, спокойствием.

В тревогах и хлопотах прошло несколько суток. Не разделенные ночным отдыхом, они все слились для Ковшова и многих других работников в один длинный-предлинный день, наполненный работой и напряженным ожиданием: вот-вот в город войдет враг…

Закончилась переноска раненых. Помещения больницы были заполнены. Пришлось занять и столовую соседнего санатория «Утес». Последние два дня поступали одиночки, которых привозили местные жители. Худенькая, видно, очень больная женщина помогла двум добраться до больницы Красного Креста. Разыскала Ковшова:

— Прошу принять. Приведу еще третьего. — И, как бы извиняясь, добавила: — Сил не хватило помочь троим сразу.

Ковшов удивился, как эта слабая женщина смогла привести двоих. Позвав проходившего санитара, он поручил ему отправить раненых в санпропускник. Когда те, тепло поблагодарив женщину, ушли, Ковшов обратился к ней:

— Лечить будем, ухаживать будем, а прокормить — трудно.

— Товарищ доктор! Буду помогать и продовольствием, всем, что есть в доме. Пойду по домам, в села пойду — только лечите. Сама бы пришла работать, да не могу — малярия треплет.

В тот же день у Ковшова произошла встреча с Борисом Викторовым.

Они хорошо знали друг друга еще по госпиталю, что размещался в бывшем санатории Красной Армии.

Знакомство началось с размолвки. После того как рана на руке Ковшова поджила, он пошел на врачебную комиссию, возглавлял которую Викторов.

Петр Федорович несколько поспешил, напросившись комиссоваться, рассчитывая, что ему дадут на двадцать — тридцать дней отпуск. Он уже предвкушал поездку домой, свидание с женой и детьми. Но Викторов все повернул иначе.

— Выписывать, конечно, еще рановато, — сказал он, осмотрев рану и изучив историю болезни. — Определенно рановато, но коль скоро вы просите — выпишем… Об отпуске не мечтайте. Не отпустим. Пока сами не можете оперировать, будете консультантом. Опыт фронтового врача нам очень нужен. Ваш опыт. Учите терапевтов хирургии. Одно ваше присутствие у новичка на операции — неоценимо. Не надо спорить! — Викторов заметил, что Ковшов готов вспылить. — Это мнение буду отстаивать в любой инстанции и уверен — меня поддержат.

Жаловаться Ковшов не пошел, но и не скрывал от Викторова своего недовольства, наоборот — подчеркивал его сухостью официальных уставных приветствий, краткостью разговора: «да», «нет».

После того как Ковшов побывал на двух операциях, которые вели бывшие терапевты, он убедился: прав был Викторов, и не замедлил сказать ему об этом. Викторов широко улыбнулся и заметил:

— А я почему-то ждал от вас именно такого признания.

Сегодняшняя встреча с Викторовым обрадовала Ковшова.

— Вы же в горы уехали, Борис Михайлович? — удивился Ковшов.

— Меня уверили, что семья вывезена. Оказалось, нет, — ответил Викторов. — Вернулся к семье. Слышал о вашей работе. Если нужна помощь — рассчитывайте на меня.

— Нужна, еще как нужна! — обрадовался Ковшов.

У него сразу было готово и предложение. Вчера два солдата, пришедшие на костылях, сообщили, что в госпитале, который размещался в санатории «Совет», осталось более ста двадцати раненых. Ковшов сразу же отправился туда вместе с «ходоками». Еще по пути узнал от них, что врачей в госпитале нет, зато есть завхоз, который всем заправляет.

Завхоз сопровождал Ковшова, когда тот обходил палаты. В разговоры Ковшова с больными не вмешивался. Положение здесь было лучше, чем то, что видел Ковшов на вокзале. Кормили раненых хорошо, но раны нуждались в обработке.

Ковшов успокоил больных как мог, пообещал прислать опытного хирурга. Он отобрал восемнадцать человек, которые могли передвигаться и состояние здоровья которых не вызывало особых опасений. Включил в группу санинструктора и предложил двигаться в горы.

Перед уходом из санатория Ковшов сказал раненым:

— Мы откроем здесь отделение нашей больницы. Берегите продовольствие! Мы возьмем его на учет.

Вмешался завхоз:

— Я не согласен… Мы сами.

— Как это — сами? Хирургов нет у вас, а больным лечение нужно.

— Найдем и хирургов.

Так ни о чем и не договорились с завхозом. На прощание он сказал:

— Предательство замышляете: собрать и всех врагу предать. Легче и без хлопот для Гитлера.

Разговор этот расстроил Ковшова, но он не отказался от мысли превратить санаторий «Совет» в отделение больницы Красного Креста. Сейчас рассказал об этом Викторову и предложил ему возглавить там работу.

Викторов согласился и посоветовал поискать кого-нибудь из представителей городских властей — может, кто и объявится. Тогда конфликт со строптивым завхозом удастся уладить легко и просто.

Они шли по опустевшим, безлюдным улицам. Город словно вымер, только изредка, пугливо озираясь, человек перебежит улицу и скроется. Во дворе городского Совета встретили уборщицу.

— Никого нет, милые. Уехали… Сазонов остался, — сказала она.

— Это кто — Сазонов?

— Секретарь горисполкома. Ему поручили раздать паспорта тем, кто мобилизован на оборонные работы. Сегодня и он не заходил, может, тоже эвакуировался.

Подхватив ведро с углем, женщина заторопилась по своим делам.

Врачи зашли в городской отдел НКВД. И там было пусто. В одном из кабинетов горотдела милиции нашли трех мужчин. Одетые в темные рубашки и потрепанные пиджаки, они производили странное впечатление. Неожиданное появление двух посторонних прервало их беседу.

Белые шелковые занавески на окнах спущены. В комнате полумрак и прохлада.

Не отвечая на приветствие врачей, сидевший с краю высокий и усатый человек строго спросил:

— Кто вы? Что нужно?

Ковшов представился, предъявил служебное удостоверение, коротко рассказал историю оставшихся раненых, о больнице и ее обитателях.

— Да-а-а, — раздумчиво протянул усатый и пригласил врачей сесть.

— А вы кто, товарищи? — спросил Викторов сидящих.

— Не следовало бы говорить, да вижу, надо, — усмехнулся усатый. — Мы партизаны. Сегодня уйдем в горы. Раненых вывезти не можем, но и бросить их нельзя.

Ковшов рассказал о том, как в санатории «Совет» завхоз принял его за предателя.

— Этому легко помочь. — Усатый вырвал из блокнота лист и что-то быстро написал. — Отдайте завхозу. Подчинится!

Бумагу взял Викторов.

Усатый что-то сказал на ухо своему товарищу. Тот поднялся и позвал Викторова, они вышли из комнаты.

— Спутника вашего не знаю, товарищ Ковшов, — начал усатый, — так что лучше без него. О том, что вы успели сделать, нам известно. Командование одобряет, уполномочен сказать вам спасибо. Если бы вы сюда не забрели, мы бы вас разыскали. Глаз с вас спускать не будем, чем можем — поможем. Но, сами понимаете, возможности у нас ограниченные. К вам явится наш связной Иван Федотович Ребриков. Он приедет на парной линейке. Устройте его, помогите сохранить лошадей. Вот пока и все. У вас широкие полномочия, действуйте по обстановке. В общем, раненые вверены вам, и ваша задача — спасти их. Во что бы то ни стало.

— Понял, — сказал Ковшов.

— Вот и хорошо. — Усатый крепко тряхнул его руку. — Желаю удачи.

Возвратился Викторов. Вместе с Ковшовым они вышли из здания. Улица дохнула жаром. В глаза, привыкшие к полумраку, ударило солнце.

— Немного же мы нашли. — Викторов прикрыл глаза рукой.

— А у меня легче стало на душе, — сказал Ковшов.

Викторов внимательно посмотрел на него, но вопросов задавать не стал. В центре города они расстались. Ковшов, идя мимо вокзала, заглянул к дежурному по станции. Все тот же бритоголовый в полотняном кителе человек сидел у молчащих аппаратов.

— А вы еще на посту? — удивился Ковшов.

— Пока враг не войдет в город, пост не оставлю! Могу сообщить: на ближайшей станции фашистов нет. Прошли дня четыре назад танки, шли в южную сторону.

Ковшов поблагодарил за сообщение и вышел на улицу.

7

Эту ночь, впервые за пять суток, Ковшов спал крепко. Проснулся свежим и бодрым.

День начался разговором с Фадеевым. Войдя, тот весело поздоровался:

— Здравия желаю, товарищ военврач!

— Здравствуйте, Федор Яковлевич. Как дело с пекарней?

— Порядок.

— То есть?

— Печи горят, тесто подходит! Сегодня первую выпечку выдадим.

— Боюсь и верить! Так быстро?

Фадеев скупо рассказал о том, как нашел хлебопеков-стариков, много лет проработавших в пекарнях, «профессоров хлебных наук». Все пошли с охотой, когда узнали, для чего их приглашают. Вместе с ними Фадеев отремонтировал тестомесильные лари, изготовил разделочные столы, стеллажи. Печи оказались в порядке. Но ни одной формы. Всю ночь работали «профессора» — из старого кровельного железа ладили формы для двух оборотов: один в печке, второй подходит перед посадкой. Кладовщики завезли муку. Печи оборудованы под мазутное топливо. Яма с мазутом полна — хватит недели на три.

— Что платить твоим профессорам?

— За что платить, Петр Федорович? Я все объяснил. Поняли: надо — так надо! Платы не будет. Это же все народ идейный, за деньги бы не пошли.

— Скажите им, товарищам своим, большое спасибо от всех раненых. Примите и вы большую благодарность, — пожал Ковшов руку Фадееву. — Сегодня объявим, чьей выпечки хлеб больные есть будут.

— Можно давать по полкило. Обеспечим!

Потом случилась очень важная для Ковшова встреча. В госпиталь пришел Митрофан Петрович Самарин. Давно жизнь столкнула этих людей на одной дороге. Еще во время первой мировой войны встретились они на Закавказском фронте. Самарин — полковой врач, Ковшов — ротный фельдшер. Может быть, эта встреча и предопределила будущее Ковшова, его любовь к хирургии.

— Слышу: Ковшов, Ковшов. А это, оказывается, ты, Петя. Обрадовал ты меня, старика, — говорил Самарин, старческими глазами всматриваясь в Ковшова. — Седеешь, брат. Рано нынче седеют… Почему бы это, Петя? Да, вырос, окреп, добрый казак вымахал! Только морщин многовато для твоих лет…

— Всего хватило мне: и для седины и для морщин, Митрофан Петрович. И вас годы не красят. Выглядите неважно.

— Сердце шалит. Как побывал девятого утром на станции, едва отлежался…

— Ложитесь к нам, Митрофан Петрович, подправим немного.

— Я не лечиться — лечить пришел. Работа мне лучше всяких лекарств. А дома один на один с думами изведусь.

— Пользу принесете большую, только не хотелось бы подвергать вас опасности…

— Не бойся, Петр, у операционного стола не умру.

— Не об этом я, Митрофан Петрович. Когда войдет враг, что будет? Удастся ли провести фашистов?

— И это мне не страшно, Петр. Что — смерть? Была бы она не глупой и бессмысленной. В какое отделение определишь?

Растрогал старик Ковшова готовностью к самопожертвованию и поддержал тем, что одобрил мысль о больнице Красного Креста.

* * *

В этот день и раненые в палатах чувствовали себя бодрее. После скудного хлебного пайка сегодняшний казался праздничным.

По всем статьям хорош был этот день!

После обеда, завывая мотором на крутом подъеме, к воротам больницы подошла машина. Первая мысль у врачей: немцы. Из окон, из дверей выглянули встревоженные люди. Выглянули — и обрадовались. Из кабины полуторатонки, не спеша, вылез начальник эвакопункта Проценко, из кузова бодро и молодо спрыгнул на асфальт комиссар Бабкин.

Как им обрадовались! Еще бы: раз они здесь — значит, есть надежда на эвакуацию. Из палаты в палату летела весть о приезде начальства. Загудели палаты радостным гулом. В одной доморощенный остряк сказал:

— Наверное, узнали, что нам сегодня хлеба порядочный кусок дали, вот и явились.

На остряка набросились все. Возмутились не тем, что шутка неудачная, а тем, что человек мог плохо думать о людях, которые из безопасного Затеречья приехали к ним сюда. Кто-то уже шарил костыль возле койки, кто-то искал туфлю, чтобы запустить в шутника, но вошедшая сестра успокоила страсти.

На кухне для гостей срочно готовился обед. Никто поварам и намека еще не дал, а на плите шкварчало, булькало, потрескивало. Врачи, перебивая друг друга, сбивчиво рассказали о сделанном: радость рвалась из сердца. И нельзя остановить было этот разговор, хотя Проценко и посматривал на часы.

У машины солдаты охраны отряхивали пыль с обмундирования, протирали пулемет, установленный в кузове.

Наконец кольцо стало менее плотным. Руководители эвакопункта выбрались из него и прошли с Ковшовым в кабинет.

— Доклада не надо. Все ясно. Вы проделали большую и благородную работу, — прочувственно говорил Проценко. — Задерживаться мы не будем. Засветло вернемся к себе. Командование обеспокоено судьбой раненых. Мы убедились, что горная дорога свободна и не так уж плоха. Наш приезд, если хотите — разведка. Эвакуировать больных можно. Завтра пришлем колонну автомашин. Готовьте раненых к перевозке. Вопросы есть, Петр Федорович?

— Если так, то вопросов не имею! Раненые к перевозке готовы!

Чеботарев, скупой на выражение чувств, тоже сиял. Он то и дело раскуривал свою трубку.

— С автотранспортом и у вас, очевидно, тяжело, — сказал он. — Лучше всего организовать вывоз раненых в два этапа. Сперва на перевал, а потом в ваш город. При этом потребуется меньше машин, ускорится вывозка. При теперешней погоде больные могут побыть сутки-двое и на воздухе.

— Очень дельная мысль, Михаил Ефремович, очень! — Проценко пожал Чеботареву руку.

Пообедав, гости уехали. И не было, наверное, в госпитале ни одного окна, выходящего во двор, из которого не махали бы им руки людей в белых халатах или госпитальных пижамах.

Давно улеглась за машиной пыль, давно уже заглохли звуки ее мотора, а у окон все еще стояли люди, глядели вслед.

Всю ночь, несмотря на уговоры и сердитые окрики дежурных, не затихало в палатах. С утра в больнице установилась настороженная тишина. И на человека, который громко сказал или кашлянул, сразу смотрели с таким укором, что он и без слов понимал свою вину: все вслушивались, чтобы не пропустить момент, когда появится автоколонна.

Время шло, а на улицах было тихо, как и все последние дни.

Кто-то высказал мысль, что вероятнее всего ночью придут, чтобы не показываться воздушной разведке противника. И тотчас все поверили: разумеется, ночью, и только ночью придут машины.

Темнота сгущалась, ожидание становилось все более нетерпеливым, но машины не подходили…

На следующее утро о руководителях эвакопункта уже мало кто говорил с уважением.

— Думаешь, сами приехали? Начальство пригнало, вот и решились. И пулеметик прихватили.

— И неизвестно, что еще доложат после возвращения.

— Могут заявить, что нас и нет совсем.

— Так машин могло не оказаться, — пытался кто-то оправдать руководителей эвакопункта.

— Как это могло не оказаться? Ведь знали, что говорили, не спьяна болтнули, — набросились на защитника.

А вскоре выяснилось, что Проценко и Бабкину не удалось достать машин для эвакуации раненых.

8

Днем приехал на линейке пожилой мужчина. Видно, не малый путь отбили кони своими копытами, если мокры от пота. Мужчина с прокаленным на солнце лицом, пощипывая пегие усы, спросил в проходной, как найти главного врача, и неторопливо прошел в канцелярию. Скоро туда потребовали Утробина.

— Илья Данилович, подкрепление прибыло. Еще один доброволец, да и с лошадьми. Иван Федотович Ребриков, — представил Ковшов прибывшего. — Зачислите повозочным, устройте.

На расспросы Утробина новый повозочный отвечал неохотно, кратко. Всего и сказал, что родом из Краснодарского края, направился в эвакуацию, да лошади притомились. Решил поработать в больнице, коль она за благородное дело взялась.

В конце дня по городу зашумели моторы мотоциклов. Было их с десяток. Потом шум заглушили резкие и сильные звуки автоматных очередей. Мотоциклы пронеслись по улицам, выскочили на площадь у почтамта. И здесь раздался треск стрельбы. Двое немцев вылезли из колясок и, захватив длинный шест, вошли в здание. Через несколько минут они появились на крыше над большими часами. Повозившись немного, подняли над зданием флаг с фашистской свастикой. Скоро по проспекту, утопавшему в ярком цветении клумб и газонов, гитлеровские мотоциклисты промчались обратно.

В больнице слышали стрельбу. Рассказы взволнованных очевидцев ничего не добавили к тому, что уже знали раненые: гитлеровская разведка появилась в городе. Скоро жди весь «новый порядок».

Слабый огонек надежды на эвакуацию погас.

В палатах установилась тревожная тишина. Люди разговаривали полушепотом.

В кабинете главного врача собрался оргкомитет. Все были: встревожены. Хоть и ждали, что враг с минуты на минуту может появиться в городе, все равно это казалось неожиданным.

— Случилось то, к чему мы готовились, — проговорил Ковшов. — Может быть, завтра следует ждать гитлеровцев в больнице. Времени осталось мало, работы предстоит много.

Договорились о самом неотложном. Решили в санатории «Совет» открыть вторую больницу общества Красного Креста. Главным врачом назначили Бориса Михайловича Викторова.

— Прошу из больницы не уходить, товарищи. — Ковшов подумал и повторил это емкое слово. — Товарищи… Может быть, завтра придется называться господами.

И снова, как в первые дни, каждый взялся за дело, выполнял его без шума, споро и добросовестно.

Не прошло и часа, как на самом высоком, третьем, корпусе вечерний ветерок уже полоскал белую простыню с нашитым с обеих сторон кумачовым крестом. Все швейные машины стучали — шились нарукавные белые повязки с красным крестиком, маленькие флажки с той же эмблемой. Федор Фадеев допытывался у своих «профессоров хлебных наук», как писать слова «Красный Крест»: в кавычках или без кавычек? Пекаря скребли затылки, мяли свои бороды, но этой тонкости не знали:

— Чего мучиться, рисуй, Федор Яковлевич, сам крест поярче. А заковык много впереди будет.

Эта работа шла на виду у всех. Ее не скрывали, не прятали. Но одновременно шла и другая, более важная. И делали ее при закрытых дверях.

Врачи просматривали все истории болезни. На первой странице после фамилии, имени, отчества шли сведения о воинском звании, должности, национальности, партийности, другие данные, которые не следовало знать врагу. Эти истории предстояло переделать. Не просто выбросить первый лист, а переписать все, чтобы и по цвету бумаги не заметили…

В новых историях болезни уже не фигурировало иного звания, кроме одного: рядовой. Все были беспартийными, не было больше и комсомольцев. Вполне понятно, что исчезли политруки, комиссары и чекисты. Кое-кому придумывали и новую национальность, соответствующие фамилии, имена.

В палатах — своя горячая страда. Мало изменить данные в истории болезни, надо подумать и о внешности раненого.

— Ну зачем вам эта щетка? — спрашивала сестра раненого с ежиком а ля Керенский. — Еще за командира фашисты примут. Вы же рядовой? — как бы невзначай спрашивала она.

Без сожаления расставались с лихими чубами, с пышными усами, с «польками» и «боксами». Все машинки для стрижки в ходу, всем бритвам нашлась работа. За ночь головы были обработаны машинкой под два нуля…

В одной из палат работала Римма Жуковская. Ее подозвал один из раненых, попросил нагнуться и тихо сказал:

— Спрячьте, сестричка, мои документы. Жив буду — разыщу вас.

Он отдал ей партийный билет, служебное удостоверение. Раскрыла, прочитала: лейтенант Федор Прокутов. В руке почувствовала металлический кружок, посмотрела: медаль «За отвагу». С другой койки тянулась рука с документами: майор Базелюк…

— Запомните: Римма Ивановна Жуковская, адрес… — Сестра назвала улицу, номер дома. — Если меня не будет — всякое может случиться, — ищите в саду под абрикосом, там закопаю.

Много женских рук приняли в тот день на сохранение документы, ордена и медали.

Иван Тугаев уже в темноте встал на костыли и вышел во двор. В одной из стен забора он ножом вытащил камень, запрятал в нише комсомольский билет, орден Красной Звезды, вставил камень, затер глиной пазы.

Корзинами собирали санитарки дорогие сердцу солдатские реликвии — письма родных и фронтовых друзей, фотографии. Содержимое корзин шло в топки.

Белье рядового и офицера… Разница в одном: офицерское — с пуговицами, у рядовых — с тесемками. Но и этой мелочи не упустили. Николай Кубыльный тюками выдавал со склада солдатские нательные рубахи и кальсоны, солдатское хлопчатобумажное обмундирование, бывшее в употреблении, застиранное, заношенное… Скоро не осталось у больных ни командирских планшетов, ни сумок, ни шерстяных гимнастерок, ни суконных брюк.

К утру по внешнему виду все были рядовыми бойцами.

В палатах работа шла быстрее, чем в кабинетах врачей. Здесь она затянулась на всю ночь, продолжалась днем и закончилась следующей ночью.

Тяжелее всех последняя ночь перед приходом врага выдалась для работников продовольственных складов. Они нашли укромное помещение и на спинах перетаскивали мешки с мукой, крупами и сахаром, ящики с вермишелью, мылом, табаком. Когда в склад пришел Утробин, чтобы припрятать продовольствие, он уже ничего не мог добавить к стараниям Долгова, Аркелова, Белобородова — они хорошо все обдумали и правильно решили.

Утром тяжелый замок висел на складе, где осталось продуктов только на текущий расход. Вход же в тайный склад замаскировали, завесили каким-то зловонным тряпьем.

В подвалах запрятали ковры и ковровые дорожки, наиболее ценную мебель, посуду.

Наутро работники больницы на рукавах носили повязки. К дуге в упряжке был прикреплен белый флажок с красным крестиком. Врачи оделись в штатское и выглядели непривычно мешковато и неуклюже.

Ночью были укреплены на видных местах новые листы ватмана с тем же призывом больницы Красного Креста к населению.

Несколько последних дней Утробин все собирался поговорить по душам с кем-либо из командиров или политработников. Пока раздумывал, его самого разыскал Николай Охапкин:

— Хотел бы с вами побеседовать, Илья Данилович.

Утробин припомнил Охапкина — батальонный комиссар. Лежал здесь же в госпитале, в офицерской палате. Осколочное ранение ноги.

— Всегда готов, товарищ Охапкин.

— Фамилию запомнили?

— Да и звание помню. К разговору откровенному сам стремлюсь. Пройдите в мою конуру.

«Конура» была облюбована Утробиным в подвале здания водолечебницы. Здесь он спал, здесь прятался иногда и днем.

— Слушаю вас, товарищ батальонный комиссар, — сказал он Охапкину, когда спустился в «конуру». — Здесь только мы, говорить можно обо всем.

— Я хотел бы знать, к чему эта больница, Красный Крест?

— Надо же вас лечить, кормить. Эвакуировать не удалось и, наверное, не удастся.

— Что же, и при фашистах будет Красный Крест?

— Если не удастся вывезти, значит, будет.

— И вы думаете, что в этом спасение?

— Другого выхода не нашли, хотя и искали все врачи. Может быть, вам он известен, другой выход?

— Только один — эвакуация. Другого выхода нет.

— А этот ваш единственный — исключен. Если правильно повести дело, то наш Красный Крест может и при фашистах спасти сотни жизней.

Батальонный комиссар замолчал. Наморщив лоб, о чем-то сосредоточенно думал.

— Может быть, вы и правы. Рядовых, возможно, удастся спасти. А командный состав весь погибнет.

— Может и не погибнуть. У нас в больнице просто не окажется ни командиров, ни политработников, ни коммунистов — все будут рядовыми.

— Но это же не скроешь!

— Можно и скрыть, если раненые будут правильно вести тебя. Сие зависит от вас.

— От меня?

— В том числе и от вас. Надо поставить дело так, чтобы дисциплина в больнице была отменная, чтобы предательства не завелось… Одним врачам это сделать не под силу. От имени горкома поручаю создать организацию раненых — комитет, совет или как по-другому назовете. Если будет ваша организация — шансы на спасение увеличатся значительно. Раненые должны знать твердо: в больнице только рядовые.

— Задача ясна! Мысль очень правильная. Подберем такую группу, что в каждой палате наш глаз будет.

— Ну вот и отлично. Только тянуть с этим не следует. Немцы в любой момент могут нагрянуть в больницу.

9

Гитлеровцы вошли в город тихо. Может, потому, что их было мало. Они заняли под свои учреждения гостиницу «Савой», где еще недавно размещался один из госпиталей. В корпус санатория «Ударник» гитлеровские солдаты перетаскивали с автомашин тяжелые сейфы.

В центре города появились какие-то люди, одетые в гражданское платье, но с нарукавными повязками. В некоторых из них горожане узнавали местных хулиганов, уголовников, любителей кутежей и легкой жизни. Сейчас они представляли полицию.

Днем центральную площадь оцепили. Туда впускали, оттуда — нет. Когда собралась толпа человек в двести, на площадь выехал верхом человек с испитым лицом и бесцветными глазами. Приподнявшись на стременах, он обратился к толпе с речью.

— Господа!.. Я не оговорился: господа! Теперь вы освобождены от большевистского ига и стали господами собственного положения. Фюрер, немецкие войска принесли вам новый порядок. Каждый может торговать, заниматься предпринимательской деятельностью. Коммунисты и комиссары запугивали вас, будто бы немецкая армия совершает насилия и зверства. Не верьте этой пропаганде! Будьте спокойны за свою жизнь, за свое достояние. Господин комендант поручил мне, начальнику полиции, заявить, что немецкие власти проявят ко всем гуманное отношение, если встретят готовность сотрудничать с ними и служить новому порядку…

Фамилия начальника полиции — Курицын. Он сообщил, что в городе создается городская управа во главе с бургомистром господином Бочкаровым. По всем вопросам население должно обращаться в управу.

Закончил свою речь Курицын угрозами в адрес коммунистов, чекистов, евреев, призвав всех «лояльных граждан города» сообщать о них немецким властям и ему, начальнику полиции.

После речи Курицына оцепление сняли. Горожане поспешно расходились.

«Ну, это еще не столь страшно, — думали некоторые. — Может, и обойдется…»

Уже к вечеру в городе расклеили приказ военного коменданта майора Бооля и начальника гестапо Гельбена, которым еврейское население обязывалось немедленно сдать немецкому командованию все ценности: золото, серебро, драгоценные камни, ковры, произведения искусства, костюмы, белье, обувь и сто тысяч рублей денег.

Больница притаилась. Работа шла как обычно, хотя, отправляясь на обход палат, врач не знал, закончит ли он его, а повара не были уверены, что обед попадет больным.

Коротким было очередное совещание оргкомитета. Задним числом составили протокол собрания врачей — членов общества Красного Креста, решение о создании больницы и избрании комитета. Копию постановления получил каждый член комитета.

На обычной пятиминутке не обсуждались вопросы лечебной работы. Говорили о том, что враги возможно уже сегодня нагрянут в больницу. Ковшов давал последние наставления:

— Нужно отвечать на все их вопросы. Будут интересоваться, есть ли у нас командиры, коммунисты, политработники, евреи. На наше счастье, их у нас в больнице нет. Они давно эвакуированы. Правда, мне говорили, что были лейтенанты, но и они ушли пешком. — Ковшов испытующе посмотрел на товарищей. Медленно продолжал: — Надо, чтобы все забыли о наших званиях. Нет у нас военврачей ни первого, ни второго, ни третьего рангов. От привычной формы обращения придется отказаться. Мне не очень нравится слово «господин», но придется употреблять его… У нас на Кубани говорят, что гусаков лучше не дразнить. Поступимся мелочами, чтобы выиграть в главном. Если вопросов нет — вы свободны… господа!

Встал Ковшов, встали и все присутствовавшие на пятиминутке.

Ковшов приказал пустить в ход резервную электростанцию санатория, которая в свое время, с вводом городской ТЭЦ, не была демонтирована.

— Зачем это, Петр Федорович? — удивлялись работники его распоряжению. — До электростанции ли? Обойдемся и аварийным движком.

— Больница остается. Надо пускать рентген, электрокабинет. Это же ускорит лечение!

Проходя по территории больницы, Ковшов обратил внимание, что груда каменного угля, наваленная у котельной, значительно уменьшилась — не осталось и половины. Асфальт подметен, но все же видна мелкая пыль там, где вчера еще был уголь. «Раззявы! — подумал он о хозяйственниках. — Не сохранили. За одну ночь уполовинили запас топлива…»

Встретил Утробина. Был он утомлен и, что называется, взмылен.

— В бане были? — не без сарказма спросил Ковшов.

— Да, помылся…

— Моетесь, а уголь растаскивают. За одну ночь уплыло столько…

Утробин улыбнулся:

— Потому и мыться пришлось.

Ковшов недоуменно посмотрел на Утробина, глаза которого смеялись.

— Не поняли? Мы за ночь набили углем два подвала. С глаз убрали.

— Фу, чертовщина! А я думал, замерзать придется.

По оккупированному городу шли на свое дежурство работники больницы. Полицаи, фашисты подозрительно оглядывали нарукавные повязки с красным крестом, останавливали:

— Куда идешь?

— На дежурство.

— Где дежуришь?

— В больнице общества Красного Креста.

— Какое еще общество? Большевистские штучки!

Приходившие приносили в больницу известия о последних событиях. Несколько человек опоздали: угодили на митинг у «Савоя».

Вечером стало известно, что полиция арестовала секретаря горисполкома Сазонова, который не успел вовремя скрыться. Его избили и уволокли в помещение санатория «Ударник».

Весь день ждали в больнице оккупантов. Ждали и боялись визита. Когда стемнело, Ковшов облегченно вздохнул:

— Еще день и ночь отсрочки.

Ночью снова в топке горели связки старых историй болезни. Были они не так объемисты, как первые, но врачи приносили их чаще.

10

Когда больница Красного Креста делала первые свои шаги, Чеботарев уже был занят организацией амбулаторного лечения больных и раненых. Сколько их нашло приют у жителей города — этого никто не знал. Неизвестно было число их и Чеботареву. Но, наблюдая, как разбирали раненых с вокзала, как расходились они из госпиталей, он отчетливо представлял, что их не одна сотня. Многие из них уже знают о том, что в санатории имени Пирогова открыта больница Красного Креста, остальным об этом станет скоро известно. В случае необходимости они или сами придут в больницу, или обратятся за помощью жители города, на чьих квартирах находятся раненые.

Чеботарев решил, что при больнице надо иметь амбулаторный медицинский пункт. Он был создан. Заведовал им врач Бабушкин — отличный хирург, человек большой смелости и исключительной честности. Тяжелая болезнь подкосила его здоровье. Остатки своих сил Бабушкин отдавал обслуживанию раненых. Уже первые дни показали, как необходимо было наладить амбулаторное лечение: в медицинском пункте ежедневно бывало по пятьдесят-шестьдесят человек, а в некоторые дни — и до сотни. Приходили люди с товарной станции, с окраин города.

— Как самочувствие? — спрашивал Чеботарев.

— Нормально.

Но скоро в эти короткие ответы было внесено разнообразие:

— Самочувствие хорошее, вот только помыться бы.

В городе не работало ни одной бани. Помыться — это проблема не из легких. Несмотря на то что больница испытывала недостаток воды, двери больничного санпропускника открылись и для амбулаторных больных.

Через несколько дней Бабушкин говорил Чеботареву:

— Больные очень довольны санпропускником, но это же, Михаил Ефремович, не все. Мы их моем, а белье они надевают грязное.

Сменить белье оказалось не так уж трудно: вещевые склады Николая Кубыльного были, казалось, неистощимы.

На приемах в амбулаторном пункте работала группа врачей, часть их обслуживала вызовы на квартиры. Шли по первому зову в любое время суток со стерильным перевязочным материалом и хирургическим инструментом. И после такого посещения еще одному человеку становилось легче, его выздоровление шло быстрее.

«Далеко все-таки от товарной до больницы, — раздумывал Чеботарев. — Тяжело увечному ходить. Надо там что-то подыскать…» В своей кожанке, на локтях вытертой добела, с неизменной трубкой в зубах, опираясь на палку, однажды отправился Чеботарев на станцию. Но подыскивать ему ничего не пришлось — там уже действовал медицинский пункт. Развернула его врач Гурас. Она же вела и ежедневные приемы. Десятки раненых побывали здесь, получили помощь. Чеботареву понравилась и постановка работы на медпункте, и энергичная, хлопотливая Гурас.

— Вы так хорошо все организовали, что не знаю, как и благодарить вас, — с чувством похвалил он врача. — Упрекну разве за одно: не знают о медпункте многие раненые в вашем районе, идут за тридевять земель в больницу.

— Разрешите не согласиться с вами, Михаил Ефремович. Дело в том, что многие раненые стремятся попасть на прием к «своему» врачу, который его лечил, знает характер и состояние раны. К нам идут тоже «свои», — улыбнулась Гурас.

Чеботарев и здесь организовал группу врачей и сестер для посещения раненых на квартирах. Медпункт вошел в систему Красного Креста и получил из складов больницы чистое постельное белье, из ее аптеки — перевязочный материал и медикаменты.

После организации второй больницы и при ней создали амбулаторию.

Население города получало медицинскую помощь только от первой больницы. Там не отказывали и в стационарном лечении. Но скоро стало ясно, что для горожан необходимо отдельное учреждение. Была открыта городская поликлиника.

Город теперь был уже неплохо обеспечен медицинскими учреждениями. Две больницы, поликлиника, амбулатории, в которые, конечно же, обращались и горожане за медицинской помощью. Лечебные учреждения Красного Креста не делали разницы в обслуживании.

Работники больничной аптеки были завалены работой. По сотням назначений и рецептов они готовили лекарства. Это создавало неудобство и для аптеки и для больных. Очень нежелателен был и наплыв посторонних на территорию больницы.

В комитете общества Красного Креста одобрили деятельность врачей, работавших в амбулаториях и по обслуживанию раненых на дому, и решили открыть две аптеки — в городе и на товарной станции.

Чеботарев встречался с сотнями людей. И эти встречи давали свои плоды. Вот он присел на скамеечку около дома к женщинам, которые тревожно судачат о чем-то своем.

— Бабоньки, милые! Раненых в городе осталось много. Бросить их нельзя, помочь надо…

Группа женщин растет, они внимательно слушают Чеботарева. И новые адреса, куда можно поместить раненых, появляются в потрепанной записной книжке Чеботарева.

Выбив пепел из трубки, Чеботарев отправляется дальше. Случается, что из группы женщин поспешно поднимется одна.

— Вот бестолковая! Врач же был, а я не посоветовалась: Танюша кашлять стала.

Она догоняет Михаила Ефремовича. Разговор не о Танюшином кашле:

— Вы, товарищ, вычеркните из книжки Авдотью…

— Почему надо эту Авдотью вычеркнуть? — удивляется Чеботарев.

— Ненадежная… Про Советскую власть плохо говорит. Нельзя к ней раненых помещать.

— Так сама же вызвалась! Мы насильно не навязываем.

— Да разве она при нас откажется? Мы и простор ее домашний знаем и достаток нам весь известен. Причин для отказа у нее нет. Только вычеркните ее, худа бы не было.

Чеботарев достает книжечку, подносит ее к самому носу, находит ненадежную Авдотью и вычеркивает ее адрес.

А женщина возвращается к скамеечке, где все еще судачат соседки, и рассказывает:

— Простудилась, говорит, наверное. Ты, говорит, ее в городскую поликлинику приведи. Посмотрят, лекарства пропишут. В какую поликлинику, спрашиваю, если все они закрыты? Оказывается, бабоньки, Красный Крест открыл поликлинику и аптеки. Завтра нее схожу…

* * *

Поздним вечером возвращался из своих походов Чеботарев в городскую поликлинику.

— Из Соколовки сегодня были? — сразу же спрашивал он Бабушкина.

— Что вас, Михаил Ефремович, Соколовка заботит? Последние дни только о ней и спрашиваете. И сегодня оттуда на прием не приходили.

— Вот видите: не приходили, — ворчливо сказал Чеботарев, посасывая трубку. — А заботит она потому, что много раненых туда взяли. Взять-то взяли, а ухода, наверное, за ними нет. Завтра с утра туда отправлюсь.

Соколовский поселок, или Соколовка, как называют его в городе, вытянулся на одной из окраин вдоль глубокой балки. Застроен поселок маленькими индивидуальными домиками. У каждого дома — сад. Разросшиеся деревья иногда скрывают в густой зелени и сам дом.

В спасении советских воинов население Соколовки приняло самое горячее участие. Именно сюда уносили раненых из эшелонов, не ушедших со станции. Сюда из госпиталей самостоятельно пробирались те, кто способен был хоть немного передвигаться на костылях.

В один из своих «обходов» добрался Чеботарев и до Соколовского поселка. Не спеша поднимался он по его пустынной улице, надеясь встретить кого-либо из знакомых. Прошел до конца и, постукивая палочкой, направился обратно. Возле одного из домов услышал голоса. Подошел к забору, постучал палкой. Голоса смолкли.

— Кто есть живой? — окликнул Чеботарев.

— Все пока живые, — в тон вопросу прозвучал ответ.

К забору подошел рослый, статный парень. Рассматривая его сквозь очки, Чеботарев заметил, что одет он явно в чужой костюм: на плечах пиджачок вот-вот затрещит, рукава коротки. Пока парень медленно шел, Чеботарев успел подметить: бережет правую ногу.

— Здравствуйте, товарищ! — поздоровался Чеботарев.

— Здравствуйте.

— Как ваши раны?

— Раны? Откуда вам известны мои раны? — удивился парень.

— Врач я, Чеботарев моя фамилия, — представился Михаил Ефремович. — А вы ранены в правую ногу. От меня не скроете.

— Чертовщина! Думал, что уже не заметно… Антон Орлов. Ранена действительно правая. Мария Федотовна говорит, что подживает…

— Мария Федотовна? Это кто, хозяйка?

— Да нет же, наш врач…

— Вас, стало быть, здесь и лечат?

— А как же? Из эшелона пришли сюда, а на второй день и врач объявилась.

Оказалось, что Мария Федотовна Кунакова открыла здесь медицинский пункт. На приеме в нем побывали многие, к другим Кунакова ходила сама.

«Так вот почему отсюда к нам не ходят», — подумал Чеботарев. Он разыскал Кунакову, которая очень ему обрадовалась.

— Сама собиралась в больницу, — сказала она. — Медикаменты, что захватила в госпитале, на исходе, бинтов уже нет. А у нас здесь около трехсот раненых.

После посещения поселка Чеботаревым и тут стали получать перевязочные материалы и медикаменты, чистое белье. Чеботарев был доволен: и здесь никого не бросили, не забыли.

11

В больнице спохватились: нет у них ни одного гражданского больного.

— Надо, Георгий Сергеевич, освободить хотя бы с десяток коек да положить гражданских, — взволнованно обратилась к Самсонову Лидия Тарасова.

— Освободим, койки будут. А где же больные?

Население города в эти тревожные дни не думало о болезнях. До лечения ли, когда в городе фашисты!

У работников госпиталя среди знакомых нашлись старухи и старики, нуждающиеся в медицинской помощи. Уговорили их лечь в больницу. Старухи домовито расположились в палате и завели нескончаемый разговор о болезнях и старческих немощах.

Со стариками пришлось повозиться.

— Что мне в той больнице делать? — упирался рыжебородый дед.

— Лечить, дедушка Анисим, будем.

— Чего меня лечить? Гитлеры вот вылечат.

— Ну зачем, дедушка Анисим, отчаиваться, — уговаривают его две молоденькие сестры. — Жить будете.

— Лечите кого надо, а мне уже в Могилевскую губернию пора.

— Несознательный вы, дедушка Анисим! Красный Крест должен лечить и военных и гражданских. А гражданских у нас маловато.

— О господи, в самом деле «новый порядок» пришел: здорового в больницу упрашивают.

— Мы у вас столько болезней найдем, что сон потеряете.

Старик не слушал девушек, бубнил свое:

— А когда в самом деле болел, так не клали. В горсовет старуха ходила жаловаться.

— Дедушка, в палате на лучшую кровать уложим.

— Так, значит, недобор по гражданским? — хитровато улыбаясь, спросил старик.

— Полежите недельку, отдохнете, а потом выпишем, — наседали сестры.

— Недельку? Раненых объедать?

— Дедушка, Мария Степановна ваша ходит в больницу, продукты носит, свое кушать будете. И вас навестит. Может, и раньше выпишут. Понимаете, лечь надо обязательно!

Дед разгладил бороду и внушительно ответил:

— Ведите. Коль болеть надо — я согласный.

Заполнялись новые истории болезни. И если бы дед Анисим почитал свою, он удивился бы, как еще жил на свете при таком обилии недугов.

* * *

У закрытых ворот больницы остановилась легковая машина. Вышли четыре офицера. Один из них ногой отворил калитку, прошел на территорию больницы, за ним — остальные. Сторож молча вытянулся у своей будки и застыл.

На шум мотора из кабинета вышел Ковшов. Докторский халат ослепительно бел, упруго накрахмален. На рукаве — красный крест. На белом круглом колпаке — тоже красный крестик. Ковшов не успел представиться, как офицер на чистом русском языке небрежно спросил:

— Начальник госпиталя?

— Нет, господин офицер, главный врач больницы Красного Креста Ковшов.

Офицер внимательно осмотрел врача с головы до ног, на секунду задержал взгляд на носках до блеска начищенных коричневых туфель. Потом медленно еще раз провел взглядом по высокой фигуре доктора. Ковшов встретил взгляд офицера спокойно и твердо.

— Почему больницы? Мы имеем данные, что это — госпиталь русских раненых.

— Есть и раненые, которые остались в городе. Они совершенно беспомощны. Международное общество Красного Креста взяло на себя попечение о них. В городе нет больницы. К нам идут больные горожане, и мы оказываем им медицинскую помощь.

— Где размещаются раненые и больные?

Ковшов показал на корпуса, пригласил осмотреть все.

— Не имеем времени.

— Я очень прошу господ офицеров посетить хотя бы несколько палат. Вы первые представители немецкой армии, которые удостоили посещением больницу!

Говоривший по-русски что-то сказал остальным и, взглянув на ручные часы, двинулся вперед:

— Показывайте!

Идущий рядом Ковшов говорил офицеру о трудностях, которые переживает больница.

— Кормим тем, что приносит население. Рацион скудный. Надеемся, что командование германской армии окажет больнице свое покровительство.

Офицер молчал, не отзываясь ни словом, ни жестом. Вошли в палату. Раненые лежали на койках, молча смотрели на немецкого офицера. Не разомкнув рта, офицер круто повернулся и пошел по коридору. Ковшов постучал в следующую дверь. Глухо прозвучал старческий голос:

— Войдите.

Это была женская палата. На восьми тесно сдвинутых кроватях лежали старухи. Вслед за офицером вошла дежурная сестра. Окна закрыты, в палате душно. Офицер поморщился, повернулся к выходу. Его молчание беспокоило Ковшова. Он готовился отвечать на вопросы, но никто ни о чем не спрашивал.

В следующей палате среди раненых лежал старик. Рыжая борода разметалась на белизне простыни. Дежурная сестра обратилась к Ковшову:

— Петр Федорович! Больной час назад доставлен с улицы. Улькус дуадени.

— Язва двенадцатиперстной кишки, — пояснил Ковшов офицеру и снова повернулся к сестре.

— Дежурный врач предполагает перфорацию. Ввели морфий, назначен на консультацию к хирургу, — закончила она.

Неожиданно для Ковшова офицер заговорил:

— Армия фюрера гуманно относится к русским пленным. Вам много клеветали на нашу армию коммунисты и евреи — не верьте им. По приказу фюрера немецкая армия создает лазареты для раненых. Пленные содержатся в лагерях, где им обеспечено питание и уход. После победного окончания войны они возвратятся в свои семьи. Всем будет сохранена жизнь. Те, кто проживал в районах, завоеванных победоносной армией фюрера, по выздоровлении могут с разрешения немецкого командования выехать домой.

Произнеся эту речь, офицер повернулся, вышел из палаты и направился к выходу из корпуса. Уже на улице спросил:

— Где еще есть раненые?

— В бывшем санатории «Совет». Там наша вторая больница.

— Поедом туда!

Ковшов сел в машину. Когда подъехали к санаторию, большая группа раненых находилась во дворе. Подошел врач Викторов.

— Главный врач второй больницы Красного Креста Борис Михайлович Викторов, — представил его Ковшов.

Едва кивнув Викторову, офицер сказал Ковшову:

— Господин Ковшов, вы сейчас скажете раненым то же, что я сказал там, в палате!

Сказано это было вполголоса, так что услышал только Ковшов. Произносить речь ему не хотелось, но и уклониться он не мог. Надо сказать и ничего не сказать. Пока Ковшов думал, офицер нетерпеливо посматривал на него.

— Господин офицер германской армии посетил несколько палат первой больницы Красного Креста, — начал Ковшов. — Господин немецкий офицер от лица командования германской армии заверил, что с вами будет гуманное, то есть хорошее, обращение. Господин немецкий офицер заявил, что все, кто говорит о нехорошем отношении немецких властей к русским пленным, клевещут на армию фюрера. Господин немецкий офицер заявил также, что все русские раненые, уроженцы оккупированных германской армией районов, могут потом выехать к своим семьям. Армия фюрера содержит пленных в лагерях, где им обеспечивается питание и уход, а после победы Германии они возвратятся к своим семьям.

Чтобы слушатели поняли его отношение к словам офицера, Ковшов после небольшой паузы добавил:

— Как видите, господин немецкий офицер полностью подтвердил то, что я на днях при обходе говорил вам. Вы хорошо помните мои слова?

— Помним! — отозвалось несколько голосов.

Офицер обеспокоенно посмотрел на Ковшова. Петр Федорович, чтобы подчеркнуть, что он говорил не от себя, а по принуждению и передавал чужие слова, повернулся к офицеру и громко сказал:

— Господин офицер, может быть, я что упустил из вашей речи?

Офицер качнул головой и зашагал со двора. Когда вышли за массивные решетчатые ворота, офицер предложил Ковшову сесть в машину.

«Любезен, — подумал Ковшов. Усмехнулся: — Где взял, там и положь…»

Но, спустившись к «Савою», машина повернула влево, в противоположную от первой больницы сторону.

«Что еще? Куда везут?» — с беспокойством подумал Ковшов.

12

Вслед за офицером, что-то кратко сказавшим часовому, Ковшов поднялся на второй этаж одного из корпусов санатория «Ударник».

На двери кабинета, пока офицер отмыкал ее ключом, Ковшов успел прочитать слово, написанное латинскими буквами: «Венцель». Очевидно, фамилия хозяина кабинета.

Офицер вошел, снял фуражку, повесил ее и прошел к столу. Сел и обратился к Ковшову:

— Господин Ковшов, составьте список раненых. Форма: фамилия, имя, отчество, год рождения, вероисповедание, род войск, воинское звание, должность, партийность, национальность, место рождения или жительства до армии, куда хотел бы ехать после выздоровления.

— Господин офицер, разрешите записать. Могу забыть.

Офицер открыл ящик стола, вынул из него бумагу и, подавая Ковшову, сказал:

— Здесь все вопросы, которые нас интересуют. Список в двух экземплярах — на русском и немецком языках. Сведения должны быть точные, за вашей подписью. Учтите, что мы за обман расстреливаем.

— Когда я должен представить эти материалы, господин офицер?

— Завтра к десяти часам.

— Господин офицер, разрешите заметить, что к десяти утра физически нельзя составить столь обширный материал, а в отношении экземпляра на немецком языке просто невозможно, потому что нет работников, знающих немецкий язык.

Офицер подумал и сказал:

— Представьте русский экземпляр послезавтра в десять утра. Моя фамилия Венцель.

— Будет сделано, господин офицер!

Венцель вывел Ковшова на лестницу и, что-то крикнув часовому, вернулся в кабинет.

Выйдя из подъезда на залитую солнцем улицу, Ковшов вздохнул с облегчением. Не спеша, наслаждаясь свободой, шел он в больницу. Шел и пытался ответить на многие вопросы. Почему, например, немецкие офицеры так поверхностно осмотрели палаты. Он-то думал, что сразу же начнется придирчивая проверка состава. Списки. Зачем им вероисповедание? Да и что напишешь в этой графе, если среди раненых, наверное, верующих и нет. Куда хочет ехать? Место жительства? Все эти вопросы — только попытка зашифровать главные: звание, должность, партийность. Первое упоминание о расстреле… Даже в ответах о вероисповедании можно ведь при желании усмотреть обман.

У рекламного щита Ковшов остановился. Закрывая наспех оборванные старые афиши, висело большое объявление — приказ о регистрации евреев без различия пола и возраста. Устанавливался срок: до двадцатого августа все жители еврейской национальности обязаны лично зарегистрироваться в комендатуре.

Проходя по пустынной площади, Ковшов увидел у подъезда «Савоя» легковые автомашины и мотоциклы, часовых у дверей и у входа во двор. Парные патрули прогуливались по улицам вблизи гостиницы. Очевидно, здесь комендатура. А что же в «Ударнике»? В каком учреждении он был?

Ковшов не заметил, как дошел до больницы, где с нетерпением ждали его возвращения, беспокоились из-за долгого отсутствия. Он спокойно улыбнулся:

— Привыкайте к моим отлучкам… господа. Тут же дал задание готовить списки раненых.

— Ответы на вопросы возьмите из историй болезни. Для заполнения тех граф, на которые не дает ответа история болезни, опросите раненых. Я предупрежден, что за обман немецкого командования меня расстреляют.

Ковшов проговорил это с обычной своей медлительностью и снова улыбнулся:

— Обманывать немецкое командование у нас нет оснований, мы ничего не скрываем.

Потом Ковшов прошел по палатам. Хоть на минуту, но зашел в каждую. Знал, что больные не меньше сотрудников встревожены первым посещением врагов. Шел он по больнице, улыбался, на ходу делал замечания: здесь увидел пыль на стекле, там — следы на паркете… «Все идет нормально, — говорил он своим видом. — Волноваться нет оснований».

* * *

Списки писали во всех отделениях, но не ставили порядковых номеров и вносили в списки далеко не каждого.

Под вечер в кабинет Ковшова вошла санитарка Кристюк.

— Господин Ковшов, разрешите поговорить…

— Садитесь, товарищ Кристюк. Мы одни, можно обращаться по-старому. Господином называться утомительно… Слушаю вас, товарищ Кристюк.

— В городе объявлена регистрация евреев. Я — еврейка. Что делать?

Ковшов знал старательную женщину не первый день, но принимал ее за украинку.

— Кто в санатории и в городе знает вашу национальность? — задал он встречный вопрос.

— Она указана в паспорте, в анкете отдела кадров госпиталя.

— Анкеты работников госпиталя вывезены или уничтожены. Остался паспорт. Сожгите его!

— А как без документа? Может, лучше зарегистрироваться?

— Скажу откровенно, мы одни. Фашисты поголовно истребляют евреев. И здесь не будет исключения. Зарегистрируетесь — и погибнете. Не являйтесь в комендатуру!

— Боюсь.

— Если не явитесь — есть шанс остаться в живых. Явитесь — наверняка расстреляют. Вместо паспорта выдадим справку больницы. Решайте.

— Спасибо, Петр Федорович! Сделаю по вашему совету.

— Хорошо. Дайте такой совет и другим, национальность которых немногим известна, только на меня не ссылайтесь.

Вопрос о регистрации то в гестапо, то в комендатуре, то в полиции касался все новых и новых групп работников. На следующий день поступило распоряжение прислать на регистрацию военных врачей. Нет сомнения, что скоро потребуют в гестапо оставшихся в городе членов партии.

На совещании оргкомитета договорились, что решать вопрос — явиться или уклониться — должен каждый самостоятельно. Если же в городе многие знают военного врача из числа работников больницы, то лучше пройти регистрацию, чтобы не навлекать беды на больницу, не рисковать жизнью раненых. Товарищам, которых мало знают или совсем не знают в городе, лучше уклониться от регистрации.

Илья Утробин не мучился вопросом — идти или нет, когда объявили регистрацию членов партии. Он заблаговременно получил из партизанского отряда указание: идти.

Внешне в городе все было спокойно. Но сегодня неизвестно, какими путями пришло в больницу сообщение о том, что гестаповцы расстреляли секретаря горисполкома Сазонова. И хотя не было очевидцев, слуху поверили.

Списки больных в указанный срок были готовы и представлены Ковшову. Он просмотрел все, изъял листы с фамилиями ста двадцати человек, подписал список и отправился к Венцелю.

Дежурный, которому он доложил о цели прихода, провел Ковшова в коридор, приказал ждать.

Долго никто не вызывал Ковшова. Время тянулось медленно, невольно росла тревога.

Ковшов наблюдал, как по коридору проходили немецкие офицеры и солдаты. В кабинет Венцеля тоже заходили. Не раз через незакрытую дверь он слышал громкое «хайль». Входили и выходили, а Ковшова не звали. Ему стало не по себе. Может быть, именно сейчас, в эти минуты, гитлеровцы громят больницу…

Через три часа дежурный явился с переводчиком и сказал Ковшову: сегодня принять его не могут, пусть придет завтра.

Уставший, как после тяжелой физической работы, Ковшов возвращался в больницу. «Зачем потребовалось это сидение в коридоре? — думал он. — Венцель на месте, сам назначил время. — И тут пришла в голову простая мысль: — Держали, чтобы напугать. Пусть, мол, подумает три часа, попереживает, потом легче будет разговаривать с ним…»

Ковшов уверился, что продержали его три часа в коридоре именно с этой целью. И почувствовал облегчение. Что ж, он готов сидеть сколько угодно, ожидая приема у гитлеровского чиновника. Этим не проймете, господа фашисты.

13

— Здравствуйте, господин Венцель! — спокойно поздоровался Ковшов с немецким офицером, когда на другой день был приглашен к нему в кабинет.

Сегодня психологическая подготовка к беседе продолжалась полтора часа. Девяносто длинных минут! Ковшов весь подобрался, будто к прыжку готовился.

— Списки! — потребовал Венцель, не ответив на приветствие.

Ковшов не спеша открыл папку и бережно вынул списки. Он тщательно расправил подогнувшийся уголок и положил листы на стол перед офицером. Гитлеровец начал просматривать списки, а Ковшов, стоя у стола, наблюдал. Он видел склоненную голову, аккуратный, по ниточке, пробор. Рыжеватые волосы чем-то густо смазаны, гладко зачесаны и держатся прочно.

Первые страницы офицер просматривал внимательно. Потом стал переворачивать быстрее.

— Вы шутите, господин Ковшов! — Ударив ладонью о стол, Венцель вскочил. — Что вы представили?

— Списки, как вы приказывали, господин Венцель. По форме, которую вы мне вручили, — невозмутимо ответил Ковшов.

— Я не вижу в списках ни одного офицера, ни одного комиссара, ни одного коммуниста. Где они? Вы обманываете немецкое командование!

— Господин Венцель! Я помню ваше предупреждение. Списки правдивы.

— Вы будете утверждать, что среди больных нет коммунистов, нет чекистов, нет евреев и офицеров?

— Да, господин Венцель, я утверждаю это!

— Кто же вам поверит?

— Однако это именно так, господин Венцель. В вас я вижу боевого офицера немецкой армии, который достаточно знаком с советскими порядками. Вы же знаете, что при заблаговременной эвакуации в первую очередь вывозятся в тыл командиры, политработники, коммунисты и комсомольцы. Город эвакуировался несколько дней. Здесь был не один десяток тысяч раненых. Все отправлены. Осталось несколько сот брошенных городскими властями в последних эшелонах. Сплошь рядовые с тяжелыми ранениями. Мне рассказали, что в эшелоне были два младших лейтенанта, но и они ушли из города.

— Вы даете себе отчет, чем вам это грозит, господин Ковшов? — высокомерно спросил офицер.

— Я уже сказал, господин Венцель, что помню каждое ваше слово. Обманывать немецкое командование я не могу и не хочу: если я дам ложные сведения, вам не трудно будет уличить меня в обмане. Жизнью своей я дорожу, поэтому правдив, господин Венцель. Я же знаю, что вы будете проверять эти списки.

Венцель уставился серыми немигающими глазами в глаза Ковшова. Тот выдержал тяжелый взгляд. Венцель перевел глаза на дверь, не спеша подошел к ней, опустил защелку замка.

— Я понял, господин Ковшов: вы боитесь партизан и чекистов. Не бойтесь, все сохраним в тайне.

Венцель прошел к столу, взял из стаканчика карандаш и подал Ковшову. Еще не понимая, чего от него хотят, Ковшов взял карандаш.

— Отметьте командиров, политработников, коммунистов, чекистов. Не пишите — только птичка или точка. Большего не требуется.

— Господин Венцель, мне негде ставить птички, — ровно и спокойно ответил Ковшов, кладя карандаш на стол. — Уверяю вас, что тех, кто вас интересует, в больнице нет.

Снова и снова Венцель возвращался к вопросу о командирах, политработниках, комиссарах, но Ковшов стоял на своем. Немец нервничал, вскакивал со стула, то и дело напоминал об ответственности, но его собеседник упрямо стоял на своем: «Нет, эвакуировали раньше, ни одного не осталось…»

Венцель устал от беседы, но не хотел признать себя побежденным. Подумав, он коротко сказал:

— Сдайте списки в полевую жандармерию.

— Где она находится, господин Венцель? — не выдавая радости, спросил Ковшов.

— В «Савое».

Собрав списки в папку, завязав тесемки, Ковшов попрощался с Венцелем и вышел на улицу.

Нервное напряжение проходило. Ковшов почувствовал, что ноги стали ватными. Он вошел в парк и присел на скамейку. Отдых после разговора с Венцелем был необходим. Тем более, что предстояло новое испытание.

В «Савое» все повторилось почти полностью. Только карандаша здесь в руки не давали. Час продолжалась до одурения однообразная беседа: «Есть?» — «Нет». — «Есть»? — «Нет». Процедура была еще более утомительна оттого, что велась через переводчика, бесцветного, с бегающими глазами типа.

Из жандармерии Ковшова со списками направили к коменданту города.

Майор Бооль занял кабинет на третьем этаже гостиницы. Рядом, в трехкомнатном номере, он и жил.

Сопровождавший Ковшова солдат что-то сказал дежурному. Тот поднялся и показал Ковшову знаками: иди! Он привел его в приемную, к женщине, сидевшей за маленьким столиком.

Женщина посмотрела на Ковшова и улыбнулась:

— Садитесь, господин…

— Ковшов.

— Ах, так вы тот Ковшов, о котором все говорят? Главный в Красном Кресте?

— О чем говорят — не знаю, но я действительно являюсь главным врачом больницы Красного Креста… Разрешите представиться полностью: Петр Федорович Ковшов.

— Симонова Фаина Трофимовна. Секретарь и переводчик майора Бооля, — после небольшой паузы назвалась женщина, пригласив Ковшова сесть.

Поклонившись, Ковшов сел.

Улыбка, первое за день приглашение сесть ослабили душевное напряжение. Ковшов тоже улыбнулся.

— Вы русская?

— Да. Почему вы спросили об этом?

— Очень хорошо говорите по-русски и предложили мне сесть. Где я нахожусь?

— В приемной военного коменданта города майора Бооля. А разве вы не знали, куда идете?

— Меня вели. Утром был в «Ударнике», а какое там учреждение — не знаю…

— Так и не знаете?

— Чему удивляться? Власти новые, незнакомые, немецкого языка не понимаю — откуда мне знать?

— Вы были в гестапо… Слышали о таком учреждении?

— Слыхал… Догадывался, но не был уверен.

— Почему?

— Не только там, всюду допытывались, кто из раненых — командиры, политработники, коммунисты.

— А сюда зачем вас привели?

— Да вот со списками раненых хожу весь день. Требуют офицеров, коммунистов, а у нас их нет. Уж и не знаю, нужны ли кому эти списки. Рядовыми и беспартийными никто не интересуется, кроме нас, врачей.

Симонова пристально посмотрела на Ковшова и, повернувшись к окну, медленно и тихо произнесла:

— Большое вы задумали. Но не дадут вам довести его…

— А что делать? Я же врач… Видели бы вы, что творилось на вокзале.

— Видела и… понимаю…

— Когда же вы успели? — спросил Ковшов. Мелькнула мысль, что Симонова по заданию фашистов заранее все высмотрела, вынюхала.

— Здесь я уже полгода. Эвакуирована из Ленинграда.

Ковшов едва удержался, чтобы не крикнуть: «Какой же черт понес тебя на службу к врагам?» Разговор прервался. Симонова встала, прошла в кабинет коменданта. Кто эта женщина? Что заставило эту хорошенькую молодую брюнетку сидеть в приемной гитлеровского коменданта? Какие мысли скрыты в ее голове под кокетливой прической? Дорого бы дал Ковшов, чтобы прочитать их.

— Господин комендант просит вас, — сказала Симонова, стоя в открытых дверях.

Ковшов поднялся и прошел в кабинет. Симонова закрыла дверь и села у стола коменданта. Ковшов достал списки из папки и положил на стол.

— Господин комендант спрашивает, почему принесли эти списки ему?

Ковшов рассказал о посещении гестапо, о беседе с Венцелем, о разговорах в жандармерии, заявив, что все интересуются офицерами и коммунистами, которых нет среди раненых — они эвакуированы в первую очередь.

Комендант невозмутимо слушал слова перевода. Потом через Симонову сказал:

— Вы утверждаете, что ни офицеров, ни коммунистов нет. А если проверить, то они, возможно, окажутся?

Ковшов сказал, что господин Венцель предупредил его об ответственности вплоть до расстрела за обман немецкого командования. Больница общества Красного Креста рассчитывает на гуманное отношение к раненым со стороны оккупационных властей и ничего не скрывает.

— Мы будем рады, если немецкие власти проверят и сами убедятся, что больница общества Красного Креста не преследует никаких политических и военных целей… Она взяла на себя заботу о несчастных, брошенных в городе. За те семь дней, когда в городе не было ни советских, ни германских властей, половина из них умерла бы от голода или от ран, если бы Красный Крест не принял на себя попечение о них.

Комендант, выслушав перевод, минуты две что-то говорил Симоновой, потом звонил по телефону. Закончил разговор и, положив трубку, кивком головы отпустил Симонову.

— Пойдемте, господин Ковшов.

Петр Федорович вышел в приемную первым. Повернувшись, он увидел, что Симонова вынесла из кабинета и списки.

— Заберите с собой. Может быть, вам они еще пригодятся.

Ковшов молча взял листы и, не торопясь, уложил в папку.

Симонова проводила его до коридора.

— Вы меня осуждаете? Не отрицайте, я же вас понимаю… Мне жить хочется, красиво жить…

Ковшов молчал, ожидая, что же еще скажет Симонова.

— Говорят, в вашем госпитале…

— Простите, у нас не госпиталь, а больница.

— Ай, какая разница! Пусть больница… Говорят, у вас в больнице всего полно…

— Что вам нужно?

— Хотелось бы хороший диван…

— Скажите адрес, я вам пришлю.

Ковшов, записав адрес, откланялся. И уже когда пошел к лестнице, Симонова пригласила:

— Заходите, если что нужно. Кстати, бургомистр и полиция что-то против вас имеют…

14

Дверь в его кабинет была открыта, и Ковшов услышал незнакомый голос еще на лестнице, а потом и увидел говорившую — пожилая женщина стояла, прислонившись к дверному косяку. Говорила взволнованно, часто утирая слезы, сморкаясь в платок. Ее слушали врачи и несколько сестер. Ковшов остановился, слушал, не входя в кабинет.

— … Вы не представляете, что они вытворяют! — рассказывала женщина. — Три дня прошло, а жить надоело. И при царе такого не видывали. Врачей и медсестер, что собрали на работу, заставляют помойки чистить. Ихняя медсестра, Минна прозывается, избила сестру Буримову, а все санитарки ее синяки носят. Не поверите, даже кусает. Как зверюга лютая налетает — и бьет, и кусает. Ну, право, волчица бешеная. И глаза страшные делаются… Пожаловались старики начальнику госпиталя (название его и выговорить трудно: какой-то обер-артц, Геллер по фамилии), так он вызвал фельдфебелей и приказал выпороть стариков — повара Мидулина, сторожа Мирошниченко, истопника Федоровского. Мидулин сознание потерял, едва выходили его. Фельдфебели с плетками ходят, чуть что — через плечо вытянут, а если не увернешься — и по глазам достанется.

Женщина часто всхлипывала. Ей дали воды. Сдерживаемые рыдания сотрясали ее, стакан дрожал в руке, вода расплескивалась. Усадили на стул. Все молчали, подавленные рассказом.

Немного погодя, женщина снова заговорила:

— К чему придрались — не знаю, но напустились на столяра Мигаля. Геллер приказал выпороть его. Фельдфебели схватили старика, вытащили на улицу, на ступеньках у входа начали истязать. Он худенький, дряхленький, а они — хоть вместо трактора в плуг впрягай — порют… Отмучился страдалец.

— Умер? — спросил кто-то.

— Умер.

Женщина опять заплакала.

Ковшов вошел в кабинет, строго спросил:

— Что здесь, господа, происходит? Политбеседу устроили?

— Петр Федорович, вы послушайте, что она рассказывает!

— Нельзя же молчать, Петр Федорович!

Ковшов поднял руку.

— Господа! Мне неприятно слушать галдеж. В чем дело?

Тарасова взволнованно начала пересказывать то, что Ковшов уже слышал, стоя на лестнице.

— Госпожа Тарасова, — прервал ее Ковшов, — я не расположен слушать клевету на немецкую армию!

Все удивленно уставились на Ковшова.

— Что нужно этой женщине? — спросил он.

Та ответила сама:

— Товарищ господин Ковшов, возьмите меня на работу в вашу больницу. Сил больше нет…

— Вот что, гражданка, идите-ка отсюда, пока я вас в полицию не отправил.

Женщина оторопело посмотрела на Ковшова, потом всех обвела взглядом, как бы ожидая пояснения. Все молчали. Тогда она зло сказала Ковшову:

— Говорили о тебе хорошее, только зря. Оборотень ты, фашистам продался. — Уже на лестнице добавила: — Шкура!

Врачи по одному, понурясь, выходили из кабинета. Задержались Самсонов, Чеботарев и Тарасова.

Когда, кроме них, никого не осталось, Ковшов рассказал о посещении гестапо, жандармерии, комендатуры.

— Почти весь «новый порядок» прошел. Везде требуют назвать командиров, комиссаров, евреев, чекистов, коммунистов. Наши списки без этих данных не потребовались. — Ковшов вынул списки и положил в стол. — Не думаю, что этим и кончится. Возможно, будут проверять, всех. Получить нужные им данные прямым ходом не удалось, теперь будут искать обходные пути…

Очевидно, еще под впечатлением того, как строго обошелся Ковшов с женщиной, все слушали молча.

— Ну почему вы, Петр Федорович, так страшно нагрубили этой женщине? — наконец не выдержала Тарасова. — Ей негде, кроме как у нас, просить сочувствия и помощи… Она же к нам, понимаете — к на-ам пришла! — Тарасова безнадежно махнула рукой и заплакала.

Самсонов подал Лидии Григорьевне воды. Ковшов молчал, ожидая, пока успокоится Тарасова. Заговорил он мягко и ласково:

— Дорогая Лидия Григорьевна! Мне тоже плакать хочется. Только слезы плохо помогают. Гестапо от нас не отвяжется, пока мы его не убедим, что мы — только Красный Крест. И проверять нас будут всякими способами. И своих людей подсылать, и наших заставлять работать на них. Очень уж большая ставка в нашей игре — рисковать не имеем права. У меня нет гарантии, что сегодняшняя посетительница не подослана гестаповцами. А у вас есть такая гарантия?

Тарасова с тревогой посмотрела на Ковшова.

— Успокойтесь, Лидия Григорьевна. Я этого не думаю. Больше того, я ей верю. Все, что она рассказала, видимо, правда.

— Ну вот, сами же признаете.

— Да, признаю. А поступить по-другому не мог. Просится к нам на работу? Могли бы устроить. Потом пришли бы к нам из гестапо или комендатуры — давай объяснения. Пожалеть? Нам надо не одну ее жалеть, а многих, у нас же на руках полторы тысячи раненых. Их кто пожалеет?

— Она что вам сказала? Слышали?

— Слышал. И скажу вам, что слышать это — нелегко. И скорее всего еще не раз такое услышу. Стерплю. Обязан стерпеть — из-за раненых!

— Может быть, вы и правы, Петр Федорович, — прошептала Тарасова. — Только тяжело. Ох, как тяжело!

— Будет еще тяжелее. Одного прошу: осмотрительности! Не только о себе думайте, но больше о тех, кого мы должны спасти. Должны, понимаете?

Тарасова ушла. Вспомнив, что Чеботарев — ленинградец, Ковшов спросил у него:

— Михаил Ефремович, вы среди эвакуированных из Ленинграда не знаете Симонову Фаину Трофимовну?

— Симонова… Симонова?.. Нет, не вспомню такой. Может быть, и видел, а не помню. Почему она вас интересует?

— Встретил в комендатуре — переводчик и секретарь коменданта.

— Нет! — теперь уже категорически ответил Чеботарев. — Женщину, которая могла стать секретарем немецкого коменданта, я среди ленинградок не знаю!

— Георгий Сергеевич, — обратился к Самсонову Ковшов, — в ближайшие дни я, наверное, мало смогу заниматься лечебными делами больницы. Обходитесь без меня.

Самсонов молча кивнул.

Когда ушли все, Ковшов снова в думах своих вернулся к Симоновой. Почему она отдала обратно списки больных? «Не дадут довести до конца… Заходите, если нужно будет…» И потом еще это настораживающее предупреждение о полиции и бургомистре… Кто же она, эта женщина? Друг или самый худший из врагов — изменник? Ковшов вызвал Данилова, передал ему адрес Симоновой и распорядился:

— Отвезите туда хороший диван. Посмотрите квартиру, что там еще надо.

— Петр Федорович, беда! — Утробин не вошел, а вбежал в кабинет.

— Что еще за беда, Илья Данилович? — встревожился Ковшов.

— Полицаи муку забрали!

— Как забрали?!

— А так, забрали.

Случилось вот что. Фадеев вместе с возчиком Климовым погрузили три мешка муки.

— Ну, трогаем, Алексей?

— Поезжайте вы один, Федор Яковлевич.

— А ты?

— Боюсь. Когда-нибудь расстреляют нас за эту муку. Может, и сегодня.

— Не трусь, Алеша! Везти-то все равно надо.

Повозка миновала вокзал и спускалась к «Савою», когда ее остановили два полицая. Пощупали мешки.

— Мука?

— Мука, господа полицейские, — подтвердил Фадеев.

Оба полицая сели на повозку.

— Трогай!

Но Климов не мог тронуть лошадей: он был бледен, трясся и молчал.

— Что с ним?

— Малярия начинается, господа полицейские. Приступ. — Фадеев взял вожжи, и лошади тронули с места. Когда выехали на площадь, полицаи приказали повернуть направо.

— Мне на пекарню Красного Креста, это в другую… — начал было Фадеев.

— Бери вправо и не рассуждай, а то будет тебе крест.

Алексей спрыгнул с повозки и, не переставая дрожать, ушел. Подвода въехала во двор дома. Полицаи сбросили мешки на землю и с хохотом сказали Фадееву:

— А теперь езжай в пекарню.

Он поехал в больницу и все рассказал Утробину.

— Сволочи! Три мешка! — возмущался Илья Данилович.

— На ужин хлеб есть? — спросил Ковшов.

— Ужин обеспечим. А ночная выпечка сорвана.

— Это еще не самое страшное, Илья Данилович. День перебьемся. Нажимай на кашу… Придется идти к бургомистру с жалобой.

— Наплюй-ка, Петр Федорович! Кому жаловаться и на кого? Предателю на предателя, вору на вора. Еще хуже выйдет…

Ковшов задумался.

— Нет, — сказал он, — все-таки придется идти в управу.

— Да черт с ними, с этими мешками! Не надо ходить, Петр Федорович, — отговаривал Утробин.

— Надо, — стоял на своем Ковшов. — И с этой «властью» познакомиться нужно. Есть у меня один план…

Утробин выслушал и не мог не одобрить.

— Завтра и познакомлюсь с господами предателями, — невесело пошутил Ковшов. — Может, и удастся провести.

15

И опять Ковшов сидел в приемной, на этот раз у бургомистра. Полная женщина, почтенный возраст которой был надежно скрыт под толстым слоем белил, румян и пудры, дважды пугливо ныряла в кабинет бургомистра и, возвращаясь, неизменно произносила:

— Заняты. Просили ждать.

Ковшов ждал, настраивая себя на беседу с бургомистром, а мысли нет-нет да и возвращались к иным делам. Ребриков сообщил, что в горы просят медикаментов. Ковшов направил связного во вторую больницу. Вместе с тем предложил Викторову пополнить аптеку второй больницы, чтобы Ребриков мог оттуда переправить все нужное партизанам.

Дела в больнице шли неплохо. С пуском физиотерапевтического кабинета лечение велось успешней. Отличные результаты для заживления ран дало опудривание их белым стрептоцидом и сульфидином. Этих лекарств при объезде аптек собрали немало и щедро присыпали ими плохо заживавшие раны. Все больше коечных поднималось, выходило на прогулки, занималось лечебной физкультурой. Весь персонал работал четко. Придирчиво оценивая деятельность больницы, Ковшов мысленно сравнивал ее с госпиталем и приходил к выводу — в больнице больше порядка. Очевидно, общая опасность сказалась на дисциплине и ответственности каждого…

Неожиданно в приемную вошел Данилов. Поздоровавшись с секретаршей, он подошел к Ковшову и, понизив голос, сказал:

— Хорошо, что застал вас здесь. Полиция арестовала якобы за связь с партизанами этого старика…

Ковшов прикусил язык, с которого готов был сорваться вопрос: «Ребрикова?»

— Ну… сторожа Киракова, — продолжал Данилов. — Увезли в полицию.

— Возвращайтесь в больницу и никуда не отлучайтесь, — распорядился Ковшов.

Данилов ушел, а он просидел в приемной еще минут сорок, пока его пригласили в кабинет бургомистра. «Тоже психическая обработка», — подумал Ковшов.

Пропуская его вперед, секретарша шепнула: «Обращайтесь к нему «господин бургомистр». Что ж, и за эту подсказку спасибо.

— Здравствуйте, господин бургомистр!

— Здравствуйте, господин Ковшов. Прошу садиться.

Ковшов быстро рассмотрел этого бесцветного человека. Все в нем было стерто, ни одной характерной черты нельзя уловить на пухлом лице с маленькими усиками. Ничего, кроме важности. Речь снисходительна, движения медленны и плавны. И что поразило — сидел бургомистр во фраке с белоснежным жилетом, обтягивавшем округлившийся живот. «Откуда этот подонок достал фрак? — подумал Ковшов. — Наверное, в театре позаимствовал».

— Слушаю вас, господин Ковшов! — небрежно бросил бургомистр, глядя на часы, висевшие на стене справа.

— Разрешите поздравить вас, господин бургомистр, с удачным началом высокополезной деятельности вашей, — начал Ковшов. — Поразительно, как быстро в городе прекращена анархия, началась предпринимательская деятельность: открыты частные магазины, два ресторана с превосходной кухней. Полагаю, что вы заслужите благодарность фюрера.

— Благодарю вас, благодарю вас, господин Ковшов…

Почтительно выслушав пышные фразы о великих идеях фюрера, об освободительной миссии его армии, о трудах его, бургомистра, во имя «нового порядка», Ковшов приступил к разговору по существу. Он рассказал о положении, в котором оказались раненые, о благородных целях общества Красного Креста. Бургомистр благосклонно внимал.

— Не мне говорить, господин бургомистр, какие высокогуманные цели решает армия великой Германии. Деятельность нашей больницы Красного Креста не противоречит, а подчеркивает и подтверждает это. Вчера я был любезно принят господином комендантом…

Ковшов заметил, что упоминание о коменданте произвело впечатление на бургомистра — он сразу стал более внимателен.

— Не скрою, да и вам это отлично известно, — продолжал Ковшов, — что в городе ходят всевозможные, вне всякого сомнения клеветнические, господин бургомистр, слухи. Дабы развеять их, лишить врагов «нового порядка» малейшей возможности клеветать на немецкую армию, мы, учредители больницы Красного Креста, почтительнейше просим вас, господин бургомистр, взять больницу под свое покровительство в качестве почетного председателя организационного комитета.

Ковшов склонил голову. Бургомистр вышел из-за стола, милостиво пожал руку Ковшова.

— Благодарю вас, господин Ковшов. Я обдумаю, посоветуюсь.

«Без разрешения гестапо не согласится», — подумал Ковшов. Вслух он сказал:

— Мы горячо надеемся на положительное решение. Мне бы очень хотелось, господин бургомистр, воспользоваться счастливым случаем беседы с вами и обратиться к вам с сообщением о двух достойных всяческого сожаления инцидентах. Разрешите?

Последовало милостивое разрешение. Ковшов рассказал о муке, которую вчера захватили полицаи, и об аресте Киракова.

— Вы понимаете, господин бургомистр, что эти инциденты нарушают Женевские конвенции, в которых все великие государства мира провозгласили неприкосновенность имущества и персонала Красного Креста.

На звонок явилась секретарша.

— Вызовите, госпожа Теракитова, господина начальника полиции.

Курицын скоро появился в кабинете. Он и бургомистр величали друг друга господами, обращаясь в высшей степени официально. Ковшов не услышал ни их фамилий, ни имен, ни отчеств.

Костюм начальника полиции повторял форму офицера немецкой армии, только цвет материи другой. Говорил он вяло, движения какие-то расслабленные. Глазом врача рассматривал Ковшов истощенную фигуру: «Какой недуг его гложет?»

— Вы больны, господин начальник полиции? — участливо спросил бургомистр.

— Нет, господин бургомистр, просто ночь не спал, — ответил, заметно смутившись, Курицын.

— Господин главный врач больницы Красного Креста жалуется на полицию.

Ковшов начал со второго инцидента:

— Сторож Кираков, господин начальник полиции, тихий, вполне благонадежный человек.

— Среди таких и выбирают партизаны связных. Их немало оставлено в городе.

— Вполне возможно, господин начальник полиции, но только не Кираков…

— Кто же поручится, что он благонадежен и лоялен по отношению к «новому порядку»?

— Я поручусь, господин начальник полиции, — твердо сказал Ковшов. — Право же, мне не хотелось бы по пустякам беспокоить господина коменданта…

И опять Ковшов не без злорадства подметил, как эти пыжащиеся «господа» теряют апломб. «Однако Бооль держит их в страхе…»

— Зачем, господин доктор, впутывать господина коменданта в этот пустяковый случай? Если вы ручаетесь — мы освободим Киракова…

— Благодарю вас, господин бургомистр (поклон), и вас, господин начальник полиции (поклон). Я пришлю за ним человека.

Что касается муки, Курицын обещал разобраться. Мука, очевидно, была ему дороже Киракова.

Ковшов еще раз поблагодарил своих собеседников и собирался откланяться, когда дверь в кабинет раскрылась и без доклада вошел мужчина лет тридцати. Смуглое лицо, черные аккуратные усы. Он вошел мягким, пружинящим шагом горца. Оба господина вскочили, как подброшенные пружинами.

— Добрый день, ваша светлость!

— Здравия желаю, ваша светлость!

Поднялся и Ковшов, удивляясь этой водевильной сценке. Ему хотелось расхохотаться, но все сохраняли величайшую серьезность. «Их светлость» подал бургомистру, потом начальнику полиции два — указательный и средний — пальца для пожатия. «Еще один бог на иконостасе этих подонков, — подумал Ковшов. — Кто же это?»

— Разрешите, ваша светлость, представить вам главного врача больницы Красного Креста господина Ковшова.

«Светлость» плавно качнул головой, не подав и двух пальцев, громко, как на параде, произнес:

— Начальник медико-санитарного управления городской управы, врач, князь Борис Батмиев.

Ковшов поклонился.

— Ваша светлость, общество Красного Креста просит меня принять пост почетного председателя их общества, — сказал бургомистр.

— С таким же предложением мы обращаемся и к их светлости, — сказал Ковшов. — Я собирался лично передать это приглашение.

«Светлость» черными острыми, как у орла, глазами, рассматривал Ковшова. Медленно проговорил:

— Нахожу это преждевременным, так как мне лично не ясен характер лечебного учреждения. Если оно лояльно к новому порядку, то почему не вошло в систему медико-санитарного управления?

— Ваша светлость, международное общество Красного Креста…

— Мы вернемся к этому вопросу, доктор. Я спешу. Господин бургомистр, господин начальник полиции, надеюсь, прием, на который соберется высший свет города в честь немецкого командования, будет безупречен?

— О да, ваша светлость! — почти в один голос сказали оба.

Приложив два пальца к фуражке, которую он так и не снимал, князь Батмиев вышел.

Направляя Данилова в полицию за Кираковым, Ковшов напутствовал:

— Эту коробочку передадите лично Курицыну. Скажете: доктор Ковшов прислал.

— А что в ней?

— Нужно проверить одну догадку.

Данилов скоро возвратился с Кираковым. Старик, украшенный многими кровоподтеками и синяками, был рад, что его выручили.

— Не знаю, кто был больше счастлив: Кираков ли, покидая полицию, или Курицын, распечатав коробочку, — рассказывал Данилов. — Как только раскрыл — заторопился и накричал на дежурного за задержку с доставкой старика. Чем это вы его обрадовали?

— Морфием, — усмехнулся Ковшов. — Он морфинист, но старается это скрыть. Диагноз подтвердился. Отлично!

Ковшов рассказал о приеме у бургомистра.

— Как в оперетте побывал. Только музыки и пения не было. Чем этот надутый кретин бургомистр не граф Воляпюк!

Оба рассмеялись.

— Да, много всяких «пюков» вынесла на поверхность волна оккупации, — сказал посерьезневший Данилов.

И Ковшов стер с лица последние следы беззаботной веселости, задумался.

— А «врач князь Борис Батмиев» — штучка опасная, — произнес он. — Этот умнее бургомистра и начальника полиции, вместе взятых. И ключей к нему нет… Чувствую, Павел Иванович, что он еще доставит нам немало неприятностей.

* * *

Прием в честь немецкого командования состоялся. Долго ждали прибытия оккупационных властей, но почтил вниманием «высший свет города» только второй комендант майор Лидтке. Кресла, предназначенные для начальника гестапо Гельбена и коменданта Бооля, стоявшие по правую и левую сторону от хозяина приема — бургомистра, так и оставались пустыми.

Князь Батмиев настороженно посматривал на двери зала, чтобы не упустить момента и на цыпочках броситься навстречу запоздавшим гостям.

Но гости так и не появились.

16

— Как вам понравились три кита, на которых стоит теперь наш город? — таким вопросом Симонова встретила Ковшова, когда он на следующий день зашел в приемную коменданта.

— Простите, Фаина Трофимовна, о каких китах вы говорите?

— Вы же были у бургомистра!

Ковшов внутренне отметил осведомленность Симоновой, усмехнулся едкому сравнению надутых лягушек с могучими властелинами океанов. Симонова расхохоталась.

— Разве они не киты, поддерживающие нашу землю?

— Мне не показалось. Может, запах нафталина помешал оценить их достоинства, — в тон вопросу ответил Ковшов. — Удивляюсь неразборчивости тех, кто пользуется их услугами.

Симонова промолчала и заговорила о другом. У Ковшова от того, что она сказала, внутри похолодело.

— Оказывается, — все тем же тоном проговорила она, — вопрос о наличии командиров и комиссаров в вашей больнице занимает не только немецкие учреждения, но и некоторых частных лиц.

Она вытащила из стола сложенную треугольником бумагу — листок ученической тетради, подала Ковшову.

— Читайте адрес.

— «Гестапо. Господину Боолю. Лично».

Ковшов поднял глаза от треугольника и посмотрел на Симонову.

— Разве господин Бооль…

— Не только вы не разобрались еще в немецких учреждениях. Письмо сюда попало по ошибке. Прочитайте содержание.

Ковшов развернул треугольник. Печатными буквами сообщалось, что в больнице Красного Креста укрываются комиссары и командиры. Далее шло столбиком под номерами перечисление. Порядковая нумерация оканчивалась цифрой 14. После списка — фраза: «Проверьте, господин начальник гестапо, и вы убедитесь». Подпись: «Слуга великой Германии».

У Ковшова потемнело в глазах. Около приемной послышались шаги. Симонова вырвала из его рук листок и сунула под папку. Ковшов окаменел. Мысленно он уже представил, что за этим доносом последует. Но, может быть, еще не все потеряно? Он взял себя в руки.

— Зачем вы показали мне эту мерзость? — как можно спокойнее спросил Ковшов.

— Чтобы вы, Петр Федорович, знали ее.

Симонова, говоря это, улыбалась. Небрежно достала листок доноса, аккуратно сложила его вдвое и… разорвала. Еще раз сложила и опять разорвала. Широко открытыми глазами следил Ковшов за движениями ее пальцев, пока мелкие клочки не были брошены в корзину. А Симонова смотрела на него и по-прежнему улыбалась.

— Спасибо, Фаина Трофимовна! Пусть бы и проверили. Того, кого ищут, у нас нет, но, знаете, всякое волнение и беспокойство для раненых…

— Все понимаю, Петр Федорович! Ошибка автора доноса в адресе оказалась полезной.

Ковшов уже забыл, зачем он пришел к Симоновой. Он все еще не верил, что донос уничтожен. Ведь могла же она снять копию, могла, наконец, отдать в гестапо обрывки — там не пожалели бы труда на то, чтобы их прочитать.

— Кстати, премного вам благодарна за внимание. Вчера пришла домой, а меня ждут роскошные вещи… Спасибо!

— Это мелочь, не заслуживающая благодарности. Какая же красивая жизнь без хорошей кровати? — Ковшов не сдержал улыбки. — Вчера наш работник не застал вас. Сегодня когда вы будете дома?

— Хотите зайти с визитом? Майор Бооль ревнив. Боюсь, что он будет в большой претензии к вам и ко мне…

— Я не собираюсь дразнить ревнивого майора, просто хочу помочь вам устроить красивую жизнь.

Симонова улыбнулась и назвала время: шесть часов.

Вернувшись в больницу, Ковшов сам отобрал в подвале ковер ручной работы. Вызвав Данилова, поручил ему ровно в шесть доставить ковер на квартиру Симоновой.

— За какие заслуги?

— Даже тебе не скажу, Павел Иванович. Сделай так, чтобы знали об этом ковре ты да я… Если пригласит — посмотри квартиру. Скажи, что это от меня подарок, в разговоры о больнице постарайся не вступать.

Отдав это распоряжение, Ковшов ушел из больницы. Походил по пустынным аллеям сада за театром, по перекидному мостику прошел дальше и выбрал уединенную скамью над обрывом.

Обстановка усложнялась. Гестапо и господа из управы, полиция и жандармерия несомненно ведут подкопы под больницу. Может быть, Киракова брали затем, чтобы получить какие-нибудь сведения? Хорошо, что за это взялась полиция — выручить Киракова оказалось нетрудно. А если бы гестапо? Эти, конечно, свое еще возьмут: ненадолго они оставили Ковшова в покое… А кто писал донос? Работник больницы или предатель со стороны? Кто этот «слуга великой Германии»? А Симонова? Разорванный донос, что это — жест с целью завоевать доверие или искреннее желание помочь? Кто эта женщина, которая так прозрачно и просто намекнула на свои интимные отношения с Боолем? «Пробую устроить красивую жизнь»… Нет, это, очевидно, не горькая шутка… Красивая жизнь, когда рядом кровь и горе? Может быть, она, что называется, и нашим и вашим? А может быть, разведчица? Если разведчица — то чья? Возможно, гестаповская. Ни в чем не признался, ничего не сказал ей Ковшов, но видела же она его растерянность. С ума сойти можно от таких загадок!

Тревожил и Ребриков. Больше суток находится в отлучке. Партизаны попросили медикаментов, значит, у них есть раненые. Только бы не перехватили старика с медикаментами… И опять этот донос. Он, как заноза, не дает покоя. Ковшов перебирал в уме одного за другим сотрудников. Некого заподозрить… Не вызывала у него симпатии машинистка Клава. Она стала кричаще одеваться, всегда накрашена, надушена так, будто ванну из духов принимала. Несколько раз заставал Ковшов в канцелярии около машинистки немецких офицеров. Имя свое переделала, превратившись в Клару… Нет, не она. Она могла отдать любому из офицеров и уж, во всяком случае, узнать фамилию начальника гестапо…

Недодумав всех дум, Ковшов вернулся в больницу. Занимался обычными делами и все поджидал Данилова и Ребрикова. Вместо них появился Утробин.

— Петр Федорович, а повозочный-то — толковый старик.

— Это который? У нас все старики.

— Да Ребриков же! Воз овощей привез на кухню: куда-то в станицу сгонял. Просил вам сообщить, что, мол, не зря хлеб больничный ест.

Одна тяжесть свалилась с души. Данилов пришел уже затемно.

— Рассказывай подробно.

— Подарок приняла. Рассмотрела рисунок, сказала, что бухарская работа, в коврах толк понимает. Попросила помочь повесить на стенку. Когда повесили, отошла, посмотрела и даже в ладоши захлопала: очень понравился. Хотел уйти. Пригласила к чаю. Обстановка простенькая, вся мебель разная. Посуда, очевидно, из столовой, старая, выщербленная, с трещинами. Но к чаю поставила варенье, лимон, сухарики сдобные, масло. В продуктах, наверное, не нуждается. Хвалила вас. Говорит, интересный мужчина, мужественный. Рассказала, что Батмиев и бургомистр добивались у коменданта разрешения выселить больницу из санатория Пирогова, но это им пока не удалось… Родилась в Петрограде, в состоятельной семье. С детства знает немецкий и английский, говорит, что в совершенстве. Просила передать ее благодарность.

Данилов передохнул, посмотрел на Ковшова, улыбнулся и продолжал:

— Говорила, что для создания уюта ей еще многого недостает. «Хочу, говорит, богатое гнездышко свить…» В американском журнале читала о меблировке квартир. «На фотографии, говорит, такую мебель видела, какой у нас и не выпускается. Все у нас, русских, говорит, — топорно и грубо, не то что за границей…» Приглашала заходить к ней на службу… Куда-то собиралась, несколько раз обеспокоенно взглядывала на часы… Справлялся у эвакуированных ленинградок. Знают ее, рассказывают, что уже несколько раз была замужем. Выбирает мужчин видных и по должности выгодных. И здесь, как приехала, сразу же пристроилась к какому-то военному снабженцу… Вот, пожалуй, и все.

— Спасибо, Павел Иванович.

Данилов ушел. Ковшов походил по кабинету, раздумывая. «Господина начальника полиции» привели в восторг десять ампул морфия, Симонову — бухарский ковер. Тоже мне, загадочная персона! Ломал голову, раздумывал, даже допустил мысль, что наша, что по заданию…

Продажная тварь. Продается фашистам, но хочет, чтобы и мы услуги оплачивали. Поэтому и начала разговор о красивой жизни и всяких нехватках».

От досады Ковшов даже сплюнул: проститутка, самая обыкновенная стерва. Донос разорвала потому, что ждала платы за это. Не заплатил бы — дала бы ход и доносу.

Симонова прояснилась. Теперь понятно, как использовать ее в интересах больницы. В надежде на подарки будет говорить больше, чем другие. Но за каждую услугу — расчет!

Снова мысли вернулись к «слуге великой Германии». Поймет же он, что донос не достиг цели. И, поняв, напишет новый. Если предатель в больнице — в одиночку не выловить его. Нужно, чтобы все усилили бдительность. А как предупредить большой коллектив? Профсоюзного собрания не созовешь. О доносе сказать нельзя: разговоры могут дойти до гестапо… Вот ведь жизнь.

Ковшов пошел по территории больницы, завернул на склад к Утробину.

Илья Данилович что-то подсчитывал на счетах, громко стукая костяшками. Когда он закончил, Ковшов рассказал о «слуге» и его доносе.

— Нам не выловить эту сволочь. Вот если бы сами раненые взялись. Только как им скажешь? Сегодня я скажу, а завтра меня в гестапо снова со списками…

— Я подумаю, Петр Федорович, как это сделать. Может, что и придумаю.

— Хорошо бы.

Через час на склад зашел Николай Охапкин.

— Все может пойти прахом, если «слуги великой Германии» не будут найдены, — сказал ему Утробин. — Ищите и среди обслуживающих, и среди раненых.

— Илья Данилович, вы уж мне эти мысли не развивайте — все ясно. Займемся!

17

Приход фашистов в город не внес на первых порах заметных изменений в работу амбулаторий и аптек Красного Креста. Только в медпункте на товарной произошли перемены. Сразу же после объявления регистрации евреев врач Гурас разыскала Чеботарева:

— Прошу меня заменить. Не хочу других подвергать опасности.

— О какой опасности речь ведете?

— Я — еврейка. Приказано регистрироваться. Начнут с меня — и до раненых могут добраться.

— Кто знает вашу национальность? — спросил Михаил Ефремович встревоженную женщину.

— Многие. Мне придется идти на регистрацию.

— Может быть, лучше уехать из города?

— Нет, что вы! У меня же мать опасно больна.

— Подумайте, посоветуйтесь с матерью. Если решитесь — дайте знать. Снабдим документом, отправим в деревню.

— Спасибо, Михаил Ефремович. А от работы меня все-таки освободите.

Работа в медпункте на товарной была поручена врачу Гурьянову. Чеботарев переговорил со всеми врачами, обслуживавшими раненых на квартирах и по месту жительства.

— Нам придется продолжать работу в условиях оккупации, — говорил Чеботарев. — То, что мы делали открыто, будем делать конспиративно, тайно. Это опасно. Если вы не чувствуете в себе сил для такой работы — скажите, мы заменим.

Ответы были похожи один на другой:

— Что вы, Михаил Ефремович! Если не доверяете — другое дело. Опасно? Я знаю, на что иду…

Все остались на своих местах.

Были уничтожены списки, документы. Теперь все хранилось в памяти — и адреса, и раны, их характер и состояние.

— Фашисты сами или их городские власти придут к вам, — инструктировал Чеботарев врачей медпунктов. — Ведите себя спокойно. Будут интересоваться командирами, политработниками, коммунистами — у вас их нет, они эвакуированы в первую очередь. Заходят иногда рядовые раненые, но мало. Регистрацию мы не ведем — нет бумаги.

Пришло время, и городская управа заинтересовалась учреждениями Красного Креста. Теперь работники поликлиники, медицинских пунктов и аптек то и дело сообщали Чеботареву:

— Сегодня приходили из управы… Высокий такой, с усиками. Назвался начальником медико-санитарного управления. Интересовался штатом, требовал книгу регистрации. Потребовал показать склад аптеки. Мы объяснили, что медикаменты остались при эвакуации города. Предложено составить опись всех медикаментов и перевязочных материалов. Что делать? — спрашивали работники аптеки.

— Составлять… Запасы там небольшие, показывайте все наличие, ничего не прячьте. Главное — сохранить аптеку больницы.

— Приказали составить список, кого обслуживает медпункт, — докладывали с Соколовского медпункта. — Мы ответили, что не можем, так как регистрации не ведем.

— Правильно, — одобрял Чеботарев.

Городская управа не имела ни одного медицинского учреждения. Оккупационные власти требовали немедленного создания санитарной службы — они боялись вспышек эпидемических заболеваний. Князь Батмиев настаивал на передаче поликлиник, медпунктов и аптек медико-санитарному управлению.

Комитет Красного Креста долго обсуждал требование, фактически — ультиматум управы. Ковшов решительно возражал:

— Начнут с наших передовых постов, потом доберутся и до базы.

Другие члены комитета считали, что следует передать все учреждения, кроме амбулаторных пунктов при больницах. Многие из врачей, обслуживающих раненых, останутся на местах и будут продолжать свое дело. То, что эти учреждения находятся под властью городской управы, будет неплохой маскировкой. Аптеки и медпункты со снабжения медикаментами снять, а своим врачам для раненых отпускать их из больничной аптеки.

В конце концов так и решили сделать. В середине сентября на медицинских учреждениях сменили вывеска: теперь они значились за городской управой.

За месяц работы медицинских пунктов и амбулаторий удалось составить представление о количестве раненых у населения. Без городской поликлиники было сделано более пяти тысяч перевязок. Медицинский пункт на товарной обслуживал около трехсот человек, Соколовский — не меньше.

После решения комитета Чеботарев повидался со всеми врачами.

— Вы переходите в систему медсанупра, но это только вывеска. Фактически все должно остаться так, как было.

— Только на этом условии мы здесь и останемся, — отвечали ему.

— Работу по обслуживанию раненых надо скрывать. Если введут регистрацию посещений — ни одной записи о раненых там не должно быть, — наставлял Чеботарев.

— А если нас заменят другими?

— Когда заменят, тогда и будем разбираться. Ведь не исключено, что вместо одного надежного медика придет другой, тоже надежный. Жизнь покажет.

Перемену хозяина работники медицинских учреждений и жители города скоро почувствовали. Все врачи были вызваны в медико-санитарное управление. Они явились в назначенное время, но почти час томились в приемной: князь занят. Когда наконец «светлейший» изволил пригласить их в кабинет, оказалось, что там, кроме него, никого не было.

— Господа врачи, советские порядки кончились! — с места в карьер понес князь. — Извольте верой и правдой служить великой Германии и фюреру. Служите правдой, за неправду — расстрел. С завтрашнего дня вся медицинская помощь будет платной.

Князь звонком вызвал секретаршу.

— Раздайте господам врачам ценник на медицинские услуги и прейскурант на медикаменты.

Заботливо разработаны и утверждены управой цены на все: перевязку и осмотр, операцию аппендикса и удаление зуба, выслушивание сердца и проверку нервной системы.

— Господин Батмиев, но ведь по таким ценам к нам никто не пойдет, — воскликнула Кунакова, успевшая бегло просмотреть ценник.

— Это дело больных… Не пойдут — пусть дохнут, меньше забот. Население России очень велико. Германии не нужно столько рабов.

Как зловонные помои из ушата, вылил он порцию злобной антисоветской клеветы и кивком головы отпустил врачей.

Теперь в медпунктах и амбулаториях стало тихо: больные не имели денег на оплату даже простого осмотра, не говоря уж о лечении. Дежурные врачи и сестры высиживали положенные часы: за день появлялись две-три записи в журнале регистрации, не больше, зато часто забегали то одна, то другая женщины.

— Что-то температура поднялась… Заглянули бы, — произносила одна, убедившись, что, кроме врача, в помещении никого нет.

— Днем молчит, а ночью стонет. Не иначе, рана мучает, — сообщала другая.

И как только закрывался медпункт, врачи шли по известным им адресам, выясняли, почему подскочила температура у одного, почему ночью стонет другой.

В городской поликлинике создали группу для работы по вызовам. Пойдут ее работники по одному адресу, а обойдут всю улицу.

В аптеке теперь тоже нет очередей, очень ограниченный запас лекарств уменьшается медленно: цены — не подступись.

Чеботарев, как и раньше, совершал ежедневные походы по бывшим учреждениям Красного Креста. В карманах своей кожанки он носил порошки, таблетки, настойки, микстуры. Лечение больных продолжалось.

18

Взрыв бомбы, каких много разбрасывали фашисты с самолетов, — это последнее, что слышал батальонный комиссар Николай Охапкин. Он потерял сознание. Пришел в себя уже в медсанбате. В правой ноге нестерпимая боль, ступня ее немилосердно зудела. Он сделал движение, пытаясь подняться, но снова потерял сознание.

Из медсанбата Охапкина перевезли в полевой госпиталь. Здесь врачи продолжали борьбу за его жизнь. И когда исчезли все признаки газовой гангрены, комиссара отправили в глубокий тыл. Он попал в этот маленький курортный городок. Только в санитарном поезде обнаружил, что правой ступни у него нет. Охапкина поразило то, что зудела, чесалась именно правая ступня.

В госпитале лежать бы комиссару еще на койке, но он потребовал себе костыли. С большим трудом осваивал хождение с опорой на три точки, хотя и третья точка — левая нога — была в гипсе и сильно болела. Каждый шаг заставлял стискивать зубы. На лбу выступал холодный пот.

После разговора с Утробиным он обошел все корпуса, побывал во многих палатах, подбирая людей, на которых можно было с уверенностью положиться. То с одним, то с другим уединялся комиссар где-либо в углу коридора, или на балконе, или в курилке, когда она пустовала.

Охапкин долго размышлял о судьбе раненых, искал пути их спасения. И ничего не находил. Рождались различные варианты, но они относились скорее к области фантазии, а не реальной действительности и начинались обычно словом «вдруг»…

Да, то, что делают врачи в сложившихся условиях, — единственно возможный способ спасти раненых. И стало быть, надо помочь врачам осуществить их замысел. Опытный политработник находил для каждого нужное слово. Слегка заикаясь, он рассказывал раненым о той роли, которую должна сыграть больница Красного Креста, какая строгая дисциплина требуется от каждого.

Прошло немного времени, а от Охапкина уже протянулись незримые нити связи в каждый корпус, в каждую палату. Его актив и составил ту группу, которая руководила всей скрытой работой внутри больницы. На каждом этаже у нее был свой представитель, который назывался «старшим». А в палатах имелись свои «ответственные». Эта группа не называлась ни комитетом, ни штабом, ни советом. Она ни разу не собиралась в полном составе. Но влияние ее было заметным. Врачи сразу почувствовали, что в палатах произошли какие-то изменения, и изменения к лучшему.

— Прямо-таки поразительно! — удивлялся врач Самарин после обхода своих палат. — Не узнаю больных.

— Что же произошло? — встревожился Самсонов.

— Произошло приятное, — поспешил врач успокоить начмеда. — Больные строже стали относиться к себе. Такой дисциплины, такого порядка и в лучшие дни не наблюдал ни в одном госпитале.

— Так чего же этому удивляться? — спросил Самсонов.

— Очень удивляюсь! — отозвался Самарин. — Видел я их на вокзале. И здесь, в палатах, наблюдал. Всем ясно, что живем мы, можно сказать, на пороховой бочке, а ни паники, ни всех этих тоскливых разговоров нет. И капризов тоже. Такая, знаете ли, выдержка, что нельзя не удивляться!

Эмма Ланцова остановила Ковшова на дворе больницы.

— Товарищ Ковшов, возьмите меня работать в Красный Крест.

Ковшов посмотрел на эту худенькую школьницу со смешными, загнутыми вверх косичками.

— Тебя еще не хватало! — сухо ответил он, но смутился под взглядом, чистым, как родник, и уже мягче спросил: — Что умеешь?

— Да ничего, — честно призналась Эмма и испуганно добавила: — Только я очень буду стараться. Очень! — и прижала ладони крест-накрест к груди.

— Иди в главный корпус. Может, хоть больных с ложки кормить будешь.

Вот эта девочка-щебетунья, вскоре оказавшаяся незаменимой в отделении, стала очень деятельной помощницей Охапкина. Он знал от нее все, что происходило на улицах города, все распоряжения и приказы оккупантов и городской управы, которые расклеивались на заборах, стенах домов и рекламных щитах. Эмма же быстрокрылой ласточкой летала по корпусам и этажам больницы, разыскивая нужных Охапкину людей, передавая им или короткие и какие-то странные и непонятные слова, или приглашение покурить свежего табачку — «серебрянки».

На табачок заходил то один, то другой. Охотников покурить было много, табаку мало. Только странно, что после перекура в палате и не пахло дымом.

И на этот раз перекур не затянулся, Охапкин рассказал о «слугах», просил внимательнее присматриваться к людям, особенно новым, в больнице, к тем, кто их навещает, кто и кому пишет…

19

— Мука кончается, — сетовал Ковшов. — Хлеба от населения поступает все меньше. Чем кормить будем — не представляю. Без хлеба увеличивается расход круп, а их тоже мало. Хоть бросай все к чертовой матери!

— Нельзя, Петр Федорович, бросать! Никак невозможно! — горячо отвечал Фадеев. — Это же наши!

— То-то и дело, что наши. Сегодня диетсестра Фесенко выступала в церкви: после службы рассказала молельщикам о положении раненых, просила помощи продовольствием. Священник поддержал ее просьбу и от себя сказал, что забота о сирых и убогих угодна господу… Слез было много, а сколько будет продовольствия? На базаре буханка хлеба к ста рублям подбирается. Ни одной путной пекарни, кроме нашей, нет.

— Разрешите, Петр Федорович, со стариками потолковать.

— Толкуйте, ищите выход.

Едва успел уйти Фадеев, как в больницу нагрянули немцы во главе с Венцелем. Вслед подвезли на грузовой машине группу советских граждан разных национальностей — грузин, армян, чеченцев, ингушей, балкарцев.

— Господин Ковшов, мы проверим всех раненых и больных.

— Прикажу принести халаты.

— Обойдемся без них. Вы останьтесь в кабинете.

— Проверка без врача? Господин Венцель, я не могу…

— Господин Ковшов, вы останетесь в кабинете и не выйдете до конца проверки. Нас проводят лечащие врачи. Пусть все будут на своих местах.

— Разрешите дать указания?

После разрешающего кивка Ковшов послал секретаря предупредить, чтобы все врачи были в своих отделениях, а раненые — на своих койках.

Венцель и его свита вышли. Немецкий автоматчик остался у открытых дверей.

«Вот он, донос… — лихорадочно думал Ковшов. — Кто: Симонова или «слуга великой Германии»? А может быть, не один «слуга»? Четырнадцать или больше в гестаповском списке? Хуже всего сидеть здесь. Бой — там, в палатах, здесь — тыл… Может быть, уже ведут к выходу первых…»

Посмотрел в окно. На дворе пусто и зловеще тихо. Немецкие машины стоят на улице.

— Мне к господину главному врачу! — услышал Ковшов громкий голос у входа.

Автоматчик утвердительно махнул рукой. Вошел солдат из команды выздоравливающих, одетый в гражданскую одежду. Ковшов поспешно накрыл газетой бумагу, которую только что достал из кармана.

— Господин главный врач, топливо подвезено. Только у брички поломалось колесо.

Ковшов встречал этого человека, но не помнил его фамилии. Он с недоумением слушал доклад о каком-то топливе, о колесе: знал, что солдат этот не работал на лошадях.

Посетитель, понизив голос, сказал:

— Евреев искать приехали… Людей разной национальности привезли.

— Ничего, брат, сейчас не сделаешь… Колесо сломалось, не уедешь… Потом отремонтируем… — громко заговорил Ковшов — на тот случай, если автоматчик понимает по-русски.

— Господин главный врач, я доложил о колесе кому надо, — продолжал солдат, — обещали принять срочные меры. Разрешите идти?

Хотелось обнять этого сообразительного солдата и горячо поблагодарить, но Ковшов ограничился сухим:

— Идите.

Стало быть, не тот донос. Это уже легче. Евреев среди раненых мало, они хорошо замаскированы новыми фамилиями и национальностями, только бы не растерялись, не сорвались…

* * *

В палатах шла проверка. Офицер указывал пальцем на раненого, спрашивал национальность. Если раненый ответил «кабардинец», ему сразу же задавался вопрос на кабардинском языке. Ответ — по-кабардински. Привезенный гитлеровцами знаток языка подтверждал: кабардинец. Спрашивали второго, третьего, десятого… И так в каждой палате. Пока проверялись первые палаты, патриоты успели многих военнослужащих еврейской национальности вывести то в санпропускник, то в туалет, заправив койку, как свободную. Потом их доставили в уже проверенные палаты. Короткое, но своевременное предупреждение было кстати.

У некоторых евреев в графе «национальность» указано: караим. Офицер получил несколько таких ответов.

— Что такое караим? — обратился он к Лидии Тарасовой.

— Так называется небольшая горская народность Кавказа.

— Не слыхал.

— Здесь на Кавказе, господин офицер, много народностей. Я в свое время долго жила в Дагестане, а перечислить три десятка национальностей, которые там живут, не смогу, никогда не могла запомнить.

Среди знатоков кавказских языков не оказалось караимов. Офицер, подозрительно посмотрев на очередного караима, прошел дальше.

Гестаповцы придирчиво оглядывали всех, искали малейшей приметы командира, но всюду видели стриженые головы, солдатские рубахи. Задавали вопросы, но получали одинаковые ответы: рядовой, беспартийный…

Ковшов сидел и мучился. Правда, после того как побывал солдат из выздоравливающих, к нему заходили сестры или санитарки с какой-нибудь пустяковой бумажкой на подпись и с краткими — шепотом — сообщениями: «Первое отделение прошли. Благополучно…» «Второе осмотрено. Нормально…»

Несколько часов шла проверка. Надоела она и самим гестаповцам. Вошедший в кабинет Венцель не скрывал усталости и раздражения.

Когда он вошел, Ковшов встал.

— Может быть, господин Венцель прикажет подать чаю? На дворе жарко.

От чая гестаповец отказался, но бутылку боржому схватил с жадностью и из горлышка выпил почти всю. Поднялся, кратко распорядился:

— Поедете со мной.

Вслед за Венцелем вышел Ковшов, позади — автоматчик, как конвойный. Покосившись на автоматчика, Ковшов сказал дежурному в проходной:

— Передайте господину Самсонову, что я уехал в гестапо с господином Венцелем.

Машина шла к «Ударнику». В больнице тем временем взволнованно обсуждали, за что же арестовало гестапо главного врача.

Неспокойно чувствовал себя и Ковшов. Что это — арест или опять везут объясняться? Проверка, кажется, не дала гестаповцам ничего. Арестовать могли и раньше…

Венцель оставил Ковшова в коридоре, на том же стуле, где уже дважды он сидел раньше. Сам зашел в один из кабинетов.

Ковшов ждал вызова в гестапо, но не сегодня, полагал, что это будет позднее. Он достал из внутреннего кармана помятую, разлохматившуюся на сгибе бумагу, развернул, посмотрел на нее и бережно спрятал в карман.

Мысли текли неторопливо, как и минуты ожидания. Утомленно прикрыв глаза, Ковшов еще и еще раз продумывал каждый шаг свой, каждое мероприятие больницы. Кажется, все сделано правильно, он пока нигде не сорвался. Нигде? А та, может быть, секундная растерянность у Симоновой… Не могла же она не заметить впечатления, произведенного на Ковшова доносом «слуги великой Германии». Не могла, эта хитрая и изощренная архибестия.

Не случайно из партизанского отряда, правда уже после этого случая, предупреждали: больше осторожности в отношениях с Симоновой, задабривайте, давайте подачки, но ни одного откровенного слова. Вспомнилось, как изложил указание Ребриков: «Она играет и будет играть как актриса. Будь и ты артистом, переиграй ее. Это — не наш человек, а враг и, возможно, опасный».

«Не наш человек…» Это он своевременно понял. А вот переиграть — это сложнее. Не менее сложно, чем игра в гестапо…

А все-таки хорошо, что есть за спиной партизанский отряд.

Там, в отряде, понимают и сложность задачи, и трудность обстановки, и страшную опасность. Вот и это предупреждение: «Не нервничать, не терять самообладания». Предупреждение своевременное. Нервы надо держать в кулаке. Когда минут через сорок Ковшова провели в кабинет, он был уже спокоен.

В кабинете кроме Венцеля находился еще один офицер. Он сидел за столом и что-то писал. В углу сидел тип с крысиной мордой и бегающими глазами, очевидно, переводчик.

Закончив писать, офицер предложил Ковшову сесть и показал на стул, стоявший посередине комнаты.

— Ковшов, почему вы скрыли от немецкого командования, что являетесь военным врачом? — торопливо перевел вопрос офицера тип с крысиной мордой.

— Простите, господин…

— Господин Геринг, заместитель начальника гестапо, — подсказал Венцель по-русски.

— Простите, господин Геринг, но я не являюсь военным врачом.

Геринг сказал что-то Венцелю. Тот поспешно вышел.

Через несколько минут он ввел в кабинет человека, которого Ковшов, кажется, встречал раньше, но не мог припомнить, где и когда.

— Вы знаете этого человека? — обратился через переводчика Геринг к вошедшему.

— Да, знаю. Это военный врач Ковшов.

— Господин Геринг, это ложь, я уволен из армии.

— Товарищ Ковшов, вы же были помощником начальника военного госпиталя по медицинской части! — воскликнул пришедший.

Переводчик быстро переводил. Ковшов дождался конца перевода и спокойно сказал:

— Да, я временно исполнял обязанности начальника медицинской части, но потом был уволен из армии по состоянию здоровья, как инвалид. Работал в госпитале по найму.

По знаку Геринга человека увели.

— Что со здоровьем?

— Ранен в правую руку.

— Где, при каких обстоятельствах?

— На Западном фронте… При попытке перейти через линию фронта…

Ковшова ранило под Смоленском, когда он выводил из окружения группу раненых. Попытку перейти через линию фронта он придумал сейчас, решив, что в этой лжи его здесь никто не уличит.

— Это ложь, Ковшов! Вы — коммунист.

— Господин Геринг, я не член партии и не могу им быть…

Ковшов достал из кармана бумагу, которую смотрел в коридоре и, так же бережно развернув, встал, чтобы передать ее Герингу. Подскочил Венцель, взял и, прочитав сперва про себя, бросил взгляд на Ковшова, потом перевел содержание документа Герингу.

— Это многое объясняет, господин Ковшов.

Петр Федорович не пропустил мимо ушей этого добавления к фамилии: «господин».

— Почему вы не предъявляли этот документ раньше?

— У меня, господин Венцель, никто не спрашивал о моем прошлом. А я не счел уместным говорить об этом.

— Господин Ковшов, в вашей больнице есть комиссары, командиры, чекисты. Почему их скрываете?

— Господин Геринг, я в свое время объяснял господину Венцелю, что эта категория раненых эвакуируется всегда в первую очередь. Все они вывезены.

«Евреев не упомянул. Значит, Венцель уже доложил, что их не нашли. Дела поправляются. Тактика правильна!»

— Среди врачей больницы военные врачи есть?

— Да, имеются: Озеровский, Викторов, Холодов.

Венцель быстро записал фамилии и поспешно вышел.

«Записывай, спеши, все они уже зарегистрировались у вас как военные врачи, — внутренне усмехнувшись, подумал Ковшов. — Принесешь этому однофамильцу рейхс-маршала новый козырь в мою пользу…» А вслух сказал:

— Должен пояснить, господин Геринг, что они остались добровольно.

Вошедший Венцель сказал короткую фразу Герингу.

— Кто из работников госпиталя коммунисты?

— Мне известны как члены партии завхоз Утробин и врач Семенова…

Ковшов не боялся назвать их — оба прошли регистрацию. Венцель, записав фамилии, снова поспешно ушел. Возвратившись, опять что-то сказал и сел к столу сбоку.

Ковшов решил, что можно попытаться контратаковать, и сам обратился к Герингу:

— Господин Геринг, меня обижает недоверие. В первую же встречу я откровенно рассказал все господину Венцелю. Господин Венцель сообщил мне, что обман немецких властей грозит расстрелом. Мне не хочется умирать, и я был откровенен с господином Венцелем, но господин Венцель, как я понял, все еще в чем-то меня подозревает. Заявляю вам, господин Геринг, что у больницы Международного Красного Креста нет тайн, она строго соблюдает Женевскую конвенцию…

— Гут, зер гут, — оборвал его Геринг.

Тогда Ковшов стал говорить о трудностях с продовольствием, о том, что больницу всем обеспечивает население. Переводчик переводил, но в одном месте его прервал Венцель, очевидно подметивший неточность или искажение перевода. Переводчик испуганно забормотал, прижимая руку к сердцу и кланяясь.

Прощаясь, Геринг вышел из-за стола и подал руку Ковшову. Когда руки сошлись в пожатии, Геринг неожиданно сильно дернул Ковшова. Он вскрикнул от боли и качнулся. Брошенную Герингом правую руку подхватил левой.

Геринг улыбался.

«Собака, не забыл, что ранена правая, — подумал Ковшов. — И это проверил».

20

На этот раз Ковшов вышел из гестапо в приподнятом настроении: удалось отбить довольно яростную атаку. По пути хотел зайти в пекарню, но раньше надо в больницу: он понимал, как там беспокоятся.

В больнице действительно был переполох. Ковшова уже и не ждали обратно, и когда он появился, смотрели на него удивленно, даже с боязнью: увезли в гестапо под конвоем, а обратно пришел свободно!

Ковшов улыбался. Успокоив повстречавшихся врачей, он пошел по палатам, смотрел придирчиво, делал строгие замечания.

— Петр Федорович, как же вы? — спрашивали его.

— Побеседовали и отпустили. Потому что вы отвечали правильно. Мне не поверили, всем поверили. Пока поверили… Могут быть еще доносы, будут еще проверки, но если мы говорим твердо, что нет у нас ни комиссаров, ни командиров, ни коммунистов, так что же они сделают…

Ковшов вызвал Утробина. Илья Данилович тоже удивился, как это удалось Ковшову уцелеть.

— Секрет, Илья Данилович, простой. Документ один выручил.

— Какой же?

Ковшов достал из кармана четвертушку листа, развернул и прочел:

— «Справка. Дана гражданину Ковшову Петру Федоровичу в том, что он был осужден по статье пятьдесят восемь УК РСФСР к двенадцати годам тюремного заключения с последующим поражением в правах на пять лет и находился в лагерях НКВД с двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот тридцать четвертого года по двадцатое марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Освобожден на основании определения Военной коллегии Верховного Суда от…» Все, Илья Данилович, законно: и подписи, и печати.

— Постойте, Петр Федорович, вы же мне говорили, что сидели четыре месяца, а выходит — больше трех лет.

— Сидел действительно около четырех месяцев. Но цифру «семь», пока гестаповцы ходили по корпусам, я переделал на «четыре». Не предполагал, что этот документ сослужит такую отличную службу. Ради этого стоило, пожалуй, и посидеть четыре месяца.

— Подделки не заметили?

— Куда там! Чернила только подбирать пришлось, выцвели они на справке. Когда один выздоравливающий зашел — чуть кляксу не посадил.

Утробин нацепил очки, долго всматривался в справку, перевернул, посмотрел на свет.

— Как ее прочитали — разговор другой. Господином Ковшовым стали называть, а то одна фамилия — нехорошо как-то, словно корова комолая… Не думал, не гадал я, что эта бумажка такую силу у них имеет. Они считают, что если меня или тебя обидели какие-то дураки или враги, то мы на всю жизнь с Советской властью в лютой ссоре. Примитивные люди!

Возбуждение проходило. Снова Ковшову лезли в голову тревожные мысли о хлебе, о продовольствии, о новых вызовах в гестапо, в комендатуру…

— Ты свободен, Илья Данилович? Пойдем «профессоров хлебного дела» навестим.

В пекарне работа шла плохо: и сюда дошла весть о том, что Ковшова под конвоем увезли в гестапо. Беспокоила его судьба и судьба больницы — разделить их было трудно.

— Может, и не нужен будет хлеб-то наш, может, фрицу уже достанется, — сказал пекарь, ставя в печь формы с тестом.

— Не пой отходную, Арутюн! Если Ковшова, не дай бог, не будет, раненые-то все равно останутся! — Фадеев сбросил с плеча к ларю мешок муки.

И вот он, Ковшов, живой, веселый и свободный!

Скупы старики на выражение чувства, а тут обняли главного врача, как родного.

Приятен густой аромат горячего хлеба. Ковшов почувствовал, как у него засосало под ложечкой: голоден.

— Угостите корочкой, кормильцы, — попросил он. Ему и Утробину отрезали хрустящие горбушки. Ковшов с наслаждением жевал теплый хлеб.

— Что-нибудь придумали? — спросил он Фадеева.

— Придумали, Петр Федорович. Часа два «совет национальностей» заседал. Не знаю, одобрите ли…

В пекарне — дружный коллектив. Грузин Сергей Срибеков, армянин Арутюн Абаджян, татарин Тагир Файзулин, русский Николай Петров, украинец Филипп Печерский. Федор Яковлевич называл пекарню то «интернационалом», то «советом национальностей».

— Одобрю, одобрю, рассказывайте!

Фадеев предложил Ковшову и Утробину:

— Пиджачки-то снимите: жарко и пыльно. А рассказывает пусть Печерский: он придумал.

Самый старый среди пекарей Филипп Печерский разгладил бороду.

— Товарищ начальник, дело простое. Если ты возьмешь темную муку, скажем центнер, разведешь тесто, если хорошо оно подойдет, то хлеба будет уже сто пятьдесят килограммов. Сто килограммов муки, пятьдесят — припеку. Возьми ты белую муку. Тоже будет припек, только поменьше, килограммов тридцать пять — сорок.

— Это мы знаем, что припек бывает, — заметил Утробин, но Ковшов остановил его:

— Продолжайте, отец.

— Значит, от любой муки — припек. У горожан мука есть, раздали ее немало со складов и из магазинов, чтобы герману не досталась. Мука есть, а хлеба нет: печь негде — ни пекарен, ни топлива. Вот и подумай, товарищ начальник, если мы будем брать муку и бесплатно выпекать хлеб горожанам, а за работу возьмем припек — пойдет к нам мука? — Помолчал и сам себе ответил: — Пойдет! Соседи мне уже набивались мукой. А если мы еще объявим, что припек остается больнице Красного Креста, не сомневайтесь — работы у нас хватит. Тонну муки израсходовали — четыреста килограммов хлеба для больницы есть? Есть!

Ковшов обнял старика. Утробин пожал ему руку и хлопнул по горячей широкой спине.

— Блестяще, товарищ Печерский! Здорово!

Филипп погладил бороду и внушительно сказал:

— Спешить надо, товарищ начальник. А то хозяйчики ходят, пекарни открывать собираются. Нас сманивают и зарплатой и пайками. Что, говорят, вам тут бесплатно работать. По хлебу они до нас не допрыгнут, мы фирму не подведем, только нахальства у них много. Не обошли бы.

— Правильно, отец, не будем откладывать.

Ковшов и Утробин уговорились с Фадеевым о порядке приема муки, о том, как выдавать хлеб, о системе учета.

— От канцелярии вы бы, Петр Федорович, избавили меня. Слаб я на это, — попросил Фадеев.

— Избавим. Учетчицу дадим. На примете есть достойная.

Ковшов вспомнил женщину, которая на днях просила пристроить ее где-нибудь. Комендатура объявила регистрацию жен командного состава Красной Армии, но регистрироваться она не собирается, хотела бы помочь больнице.

— Еще раз большая вам благодарность от имени раненых, от работников больницы. Очень мудрый у вас «совет национальностей», — прощаясь, сказал Ковшов.

— Для своих же стараемся. Вот только как объявить населению? — Пекарь пожал плечами. — Ни газеты, ни радио.

— Не беспокойтесь. Это наша с Ильей Даниловичем забота. Завтра с утра мука пойдет — успеете завтра же хлеб дать?

— Дадим!

Когда они с Утробиным вышли из пекарни, Ковшов не удержал улыбку.

— День такой хороший, что просто не верится, — заговорил он. — Проверка в больнице — удача. Беседа в ответственном учреждении прошла успешно. А то, что пекари придумали, — это же великолепно! Даже не верится, что день пройдет без неприятностей. Придем, а там опять что-нибудь…

— Может быть, сегодня выходной от осложнений, — весело отозвался Утробин.

Почти тотчас после этих слов Ковшова остановил полицай. Оказывается, господин начальник полиции посылал за ним, но Ковшова не было на месте.

— Что ж, Илья Данилович, — нахмурился Ковшов, — как видите, сегодня не выходной.

Курицын был «очень рад визиту господина главного врача».

— Какой же визит, если вызывали, господин начальник полиции! Только что узнал о вашем вызове: долго задержался на беседе у заместителя начальника гестапо господина Геринга, — просто, как говорят о встрече с другом, сказал Ковшов.

Курицын вскочил, схватил руку Ковшова.

— Поздравляю, поздравляю от души, дорогой господин Ковшов! Я хотел сообщить вам, что по указанному вами адресу муку не обнаружили, но я не прекращаю поисков.

— Благодарю вас, господин начальник полиции! Если случатся еще какие-либо инциденты, что я, впрочем, исключаю, разрешите не обращаться ни к господину Герингу, ни к господину Боолю, а прямо к вам. Я твердо надеюсь, что у меня уже не будет оснований беспокоить столь высоких представителей великой Германии.

— Буду всегда рад вас видеть! Зачем домашние мелочи выкладывать перед представителями фюрера? Благодарю вас, господин главный врач, за подарок! Я полагаюсь на вашу скромность: о моем пристрастии никто не знает.

— О, вы напрасно об этом говорите: ведь вы — больной, а я — врач и обязан хранить врачебную тайну. Единственно кому я могу ее открыть — немецкому командованию. (Курицын изменился в лице.) Но полагаю, что не стоит беспокоить их по такому поводу. (Курицын в знак согласия с облегчением закивал головой.) Запас ампул у нас ограничен, — продолжал Ковшов, — но я буду рад иногда делать вам подарок…

Что ж, и в полиции он сегодня выиграл маленький бой. Сегодня все-таки счастливый день.

Вернувшись в больницу, Ковшов собрал своих ближайших помощников, рассказал им о посещении гестапо, о визите к начальнику полиции, с радостью сообщил о предложении «совета национальностей».

— Если дело пойдет хорошо, сможем открыть столовую для обслуживающего персонала, — пообещал он. — Жизнь трудна и дорога, хотя бы обедом работников кормить надо.

Потом пригласил Анну Фесенко и тут же дал задание:

— Идите к священнику. Завтра после заутрени объявите в церкви, что пекарня Красного Креста принимает муку, по ее весу выдает печеный хлеб. Весь припек — в пользу больницы. Никакой платы взиматься не будет.

Старикам немощным можно обещать подводу для перевозки муки. Только это — не часто: лошади у нас тоже не стоят…

Никогда еще со дня прихода гитлеровцев Ковшов не спал так крепко, как в эту ночь.

21

В гестапо вызывали не только Ковшова, но и других работников больницы. И от них требовали назвать командиров, комиссаров, коммунистов.

Вызвали и Чеботарева.

Из гестапо пришли за ним, когда Михаил Ефремович больной лежал дома. Солдат говорил по-русски плохо:

— Быстро, шнель, шнель. Гестапо.

— Я болен, не могу, — ответил Чеботарев.

— Шнель, шнель! Скоро!

Чеботарев и в самом деле был плох. Незалеченный туберкулез легких осложнился тяжелым плевритом. Ходил он медленно, опираясь на палочку. Затухало зрение: глаукома. Временами очень болели глаза.

— Может быть, лучше, Миша, уйти из города или здесь спрятаться на время? — предлагала Мария Федоровна.

— Нет, нельзя, — отказался Чеботарев. — Это же бросит тень на больницу.

Так и не ушел, не стал прятаться. И теперь, когда за ним пришли, с трудом, но спокойно поднялся. Шел, постукивая палочкой и попыхивая трубкой. Мария Федоровна в отдалении сопровождала мужа. Вот и двери гестапо. Мария Федоровна видит, как солдат что-то сказал часовому, тот вызвал дежурного. Через минуту дверь за вошедшим захлопнулась.

Принял его гестаповец, хорошо говоривший по-русски.

— Здравствуйте, коллега!

— Здравствуйте, — ответил Чеботарев, через толстые стекла очков смотря на «коллегу».

— Да, да, коллега. Я тоже врач и, кстати, окончил медицинский институт в России.

Чеботарев не отозвался на это сообщение. Гестаповец понял, что разговор с «коллегой» будет не из легких.

— Скажите, господин Чеботарев, где ваш сын? Михаил Михайлович, кажется?

— Его нет в городе.

— У нас имеются данные, что вы укрываете его у себя.

— Господин офицер, сын мой еще восьмого августа уехал, и где он теперь — не имею представления.

— Вы говорите неправду, господин Чеботарев!

— Такое обвинение можно предъявить, если вы найдете моего сына у меня в доме. А так как он уехал, то найти вы его не сможете. Стало быть, и доказать, что я обманываю немецкие власти, невозможно.

«Коллега» подумал и, криво улыбнувшись, заметил:

— В логике рассуждения вам нельзя отказать. Что ж, оставим сына вашего, поговорим о других «сыновьях»… Сколько в больнице вы укрыли командиров, комиссаров, коммунистов?

— Господин офицер, больница Красного Креста никого не укрывает. Она обслуживает людей, пострадавших во время военных действий — как бывших военнослужащих, так и гражданских.

— Вы не отвечаете на мой вопрос: сколько офицеров, коммунистов, евреев вы укрыли в больнице?

— Таких лиц на попечении больницы Красного Креста нет и не было. Они эвакуированы в первую очередь. У нас в больнице только рядовые, которые были оставлены здесь без пищи и ухода. Вы сказали, что вы — врач, значит, понимаете, что медицинский работник не может не оказать помощи больному. Если вы действительно окончили медицинский институт в России, то знаете также, что при получении диплома молодой врач давал об этом клятву.

— Да, да, я помню.

— Я всю жизнь следовал этому торжественному обещанию, господин офицер, и буду ему следовать до последнего дня.

— Русские во многом фанатики, у них нет широты взглядов и гибкости. Фюрер освободил нас от таких химер, как совесть… Ваше имя и отчество, господин Чеботарев?

— Михаил Ефремович…

Чеботарев заметил, что офицер уже давно пристально рассматривал его лицо.

— Вы — еврей?

— Нет, господин офицер, я — русский.

— Михаил Ефимович? Распространенные среди евреев имена. Да и внешностью вы напоминаете некоторые еврейские типы.

— Кого я напоминаю вам, мне судить трудно, однако я русский. И не Ефимович, а Ефремович.

— Где вы учились?

— Начал учебу в Военно-морской медицинской академии в шестнадцатом году, а окончил ее в двадцать четвертом. Был перерыв в учебе — годы войны.

— У вас есть документы? Диплом, например?

— Должен быть дома.

— Срочно принесите диплом. Если он будет — для вас очень хорошо. Идите, буду ждать с дипломом.

Чеботарев, не попрощавшись, вышел.

Мария Федоровна ожидала на улице, с которой был виден вход в гестапо. Она заметила мужа, как только тот вышел, и чуть было не бросилась навстречу, чтобы узнать, зачем вызвали, чем кончилась беседа.

Чеботарев своей обычной походкой, постукивая палочкой, медленно шел к дому.

Уже у квартиры он подождал жену, шедшую сзади, и спросил:

— Маша, ты захватила из Ленинграда мой диплом?

— Право, не помню. Надо поискать.

— Ищи, он очень нужен!

Когда с дипломом Чеботарев снова пришел в гестапо, офицер молча протянул руку за документом. Он внимательно читал его, потом сложил и, хлопнув о свою ладонь, возвратил Чеботареву.

— Вы доказали, господин Чеботарев, что не являетесь евреем: в Российскую императорскую военно-медицинскую академию евреев не принимали.

Беседа тянулась долго. Все вопросы гестаповца клонились к одному — в больнице Красного Креста укрывают офицеров, комиссаров, чекистов.

В конце концов препирательство надоело не только Чеботареву, но и офицеру.

— Скольких коммунистов обслуживают поликлиники больницы? — в последний раз спросил гестаповец.

— Вопрос этот, господин офицер, надо задать начальнику медико-санитарного управления князю Батмиеву. Поликлиники подчиняются теперь ему, а не больнице, и я лишен возможности что-либо сказать об их работе и о том, кого они обслуживают.

— Когда же они перешли в ведение городской управы?

— В начале сентября.

Нет, нельзя было поздравить гестаповцев с успехом. И Чеботарев оказался твердым орешком — попробуй, раскуси!

Интерес к больнице у гестаповцев на время ослаб. Главным образом потому, что внимание их заняла подготовка массовой акции против еврейского населения города, а аппарат у них здесь был не очень многочисленный.

22

Регистрация еврейского населения затянулась. У комендатуры стояли очереди. Все чаще на улицах можно было встретить людей, на груди которых с правой стороны была нашита шестиконечная желтая звезда. Этот отличительный знак под угрозой немедленного расстрела было приказано носить всем гражданам еврейской национальности. «Звезда Давида» звали фашисты этот знак.

Был создан так называемый еврейский комитет, в него включили известных в городе лиц. Члены еврейского комитета льстили себя надеждой на сохранение жизни и послушно выполняли требования оккупантов, убеждая являться на регистрацию. С помощью комитета фашистские власти собрали ценностей на крупную сумму.

Когда сбор ценностей и регистрация закончились, фашистские оккупационные власти не применили к евреям массовых репрессий. Это дало основание деятелям из еврейского комитета заявлять, что гитлеровские власти не тронут еврейское население города.

Седьмого сентября немецкие солдаты расклеили по городу напечатанный крупным шрифтом приказ немецкой комендатуры, коим предписывалось всем евреям явиться девятого сентября на станцию Товарная для погрузки в эшелоны, взяв с собой не более двадцати килограммов багажа, в который включается и двухдневный запас продовольствия. Если путь займет более двух суток, заботу о дальнейшем питании немецкое командование берет на себя. Все еврейское население города вывозится в малонаселенные области Украины. Ключи от квартир с ярлыками, на которых должен быть указан полный адрес, приказывалось сдать в комендатуру. Лица, уличенные в покушении на оставленные квартиры и находящееся в них имущество, говорилось в приказе, будут расстреляны.

Через два дня рано утром на Товарной собралось около двух тысяч мужчин, женщин и детей еврейской национальности. Отдельной стайкой держались девять детей в возрасте до семи лет, приведенные на станцию из детского дома, не эвакуированного из города. Многие теснились около профессора Брумгольца, докторов наук Швейцмана, Мерейнкса, Рибинского, полагая, что и фашисты не могут же не считаться с такими крупными учеными.

Точно в назначенное время был подан состав из восемнадцати открытых платформ и двух крытых вагонов. Началась погрузка.

Среди ожидавших погрузки раздались голоса:

— Почему платформы? Как же на них ехать с малыми детьми?

Знавшие немецкий язык обращались к чиновнику, командовавшему посадкой.

— Не волнуйтесь, господа. Погода теплая, а на главной магистрали вас ждет пассажирский состав. Эти неудобства ненадолго.

С платформ было видно, что станция плотно оцеплена фашистскими солдатами. На каждой платформе стояли с автоматами наготове два гитлеровца.

Свисток — и необычный эшелон тронулся в путь. На стрелках платформу качнуло. Одна из женщин, потеряв равновесие, ухватилась рукой за борт. Солдат немедленно ударил по руке каблуком сапога.

На перегоне два подростка спрыгнули на ходу, упали, поднялись, рассчитывая, очевидно, скрыться в кустах. Не один, а десяток автоматов нацелились на них и срезали, как серпом срезают колос. Парнишки дернулись, что-то крикнули и затихли. А с задних платформ, когда они равнялись с распластанными телами, снова гремели выстрелы.

Алексей Фофанов, сторож склада Заготзерно на узловой станции был на дежурстве. Он то сидел под навесом в тени, то обходил территорию складов. Обычно в это время на складах большое оживление — пора хлебозаготовок. Нынче все мертво, тихо, пусто. Рельсы подъездного пути покрылись густой ржавчиной. Хоть бы кто ненароком забрел покурить, посудачить. Но с недавних пор обходят люди район складов стороной, с опаской поглядывая, спешат быстрее миновать страшное место.

Севернее складов равнину перечеркнул глубокий противотанковый ров: женщины строили оборонительный рубеж для своей армии. И сейчас высоким валом чернеет земля. Здесь фашисты расстреляли уже не одну тысячу советских людей, сбрасывая трупы в ров.

Фофанов услышал гудок паровоза на подъездном пути. Какой-то странный состав двигался к складу. Когда состав подошел ближе, сторож рассмотрел, что за первым крытым вагоном — платформы, набитые людьми. Всего восемнадцать платформ, а в хвосте снова крытый товарный вагон. На крышах вагонов — фашистские солдаты с пулеметами, на платформах — автоматчики.

Состав стал. Паровоз, тяжело дыша, выпускал пар.

Пассажирам на платформах приказали раздеваться. Охрана эшелона и солдаты специальной команды, поджидавшей состав, прикладами подгоняли замешкавшихся.

— Шнель! Быстро! Шнель!

Народ погнали с платформ и из вагонов. Потом выстраивали в колонну. Когда все были построены, приказали идти. На ходу растягиваясь, колонна двигалась к противотанковому рву.

Первую группу полуголых людей поставили на черном отвале шеренгой и длинными очередями расстреляли.

Когда в хвосте колонны услышали стрельбу, увидели, как падали в ров с черного откоса белые фигуры, здесь поднялся такой плач, что, кажется, и камень не выдержал бы, не то что человеческое сердце. Многие бросались бежать, но тотчас падали, подкошенные пулями.

Фофанов убежал в сторожку, упал на топчан и забился в истерике. Когда стихли крики и выстрелы, он, пошатываясь, как пьяный, вышел из сторожки. На обширном поле двигались, как лунатики, человек сорок мужчин — они собирали трупы, сбрасывали их в ров, одежду сносили в крытые вагоны. Когда вся одежда и двадцатикилограммовые свертки багажа были собраны, мужчин отвели ко рву, выстроили шеренгой. Они что-то кричали, но слов Фофанов разобрать не мог — их заглушила стрельба.

Все было кончено. Две тысячи человек покоились в глубоком рву, заполнив его почти до краев…

23

Город замер, затаился: массовый расстрел евреев лег на души людей могильной плитой. А в ресторане новоявленного «предпринимателя» Алинова джаз играл бравурные марши и веселые песенки, и это лишь подчеркивало трагичность случившегося.

В больнице даже обычная пятиминутка проводилась вполголоса, точно из боязни потревожить покой погибших. Чудовищная, бессмысленная дикость массового уничтожения людей в противотанковом рву каждому из работников больницы напомнила об опасности. Уже ни у кого не было сомнения, что гитлеровцы и минуты не будут размышлять, если решатся уничтожить советских раненых. Почему до сего дня не решились? Одна из причин, полагал Ковшов, в том, что не дошли руки до больницы у главного палача — начальника местного гестапо Гельбена. Дойдут же наконец. И тогда…

Утром Ковшова предупредили, чтобы он не отлучался из конторы. Записка была написана Венцелем.

— Надо полагать, приедет большое начальство, — сказал на пятиминутке Ковшов. — Может быть, сам Гельбен нагрянет.

Договорились — всем быть на своих местах. Раненым, крайне возмущенным расправой на узловой станции, не говорить, кто сегодня посетит больницу, а то вдруг кто-нибудь не выдержит и выразит свое отношение к «высоким гостям» вслух.

В контору была вызвана врач Галина Семеновна Эрнит. Сдержанная, молчаливая Галина Семеновна немногими словами могла успокоить больного, вселить в него веру, подбодрить.

Ковшов после встречи с Герингом, когда Венцель поправил переводчика, окончательно укрепился в мысли, что надо иметь своего переводчика. Нельзя полагаться на типов, как тот, в гестапо. Но найти переводчика, с которым можно бы появиться в любом немецком учреждении, было трудно. Ковшов переговорил со всеми, кто считался знающим немецкий язык. Понять речь они еще могли, но точный перевод был выше их сил. Наконец указали Ковшову на Галину Семеновну. Она язык знала хорошо, не раз переводила статьи из научных немецких журналов, бегло говорила.

— Вы и не представляете, Галина Семеновна, какой вы клад! — обрадовался Ковшов. Он объяснил, почему переводчиком должен быть свой человек, насколько спокойнее ему будет тогда вести разговор.

— Боюсь, что я не подойду.

— Почему? Страшно?

— Дело в том, что я — еврейка.

— Кто это знает в городе?

— Только вы.

— Вас же никто за еврейку не примет.

— У гитлеровцев на евреев особый нюх.

— Плюньте! Вся их расовая теория — чушь. И нюха никакого. Вы знаете Прибалтику?

— Жила там около года.

— Отлично! Представим вас как прибалтийскую немку.

Так Галина Эрнит стала и переводчицей. Она уже несколько раз выполняла свои обязанности. Теперь предстояло сдавать экзамен не столько на знание языка, сколько на выдержку — говорить с убийцей многих ее друзей.

В середине дня приехало «большое начальство». Предположение оказалось правильным: Гельбен. Был он высок, худощав и сравнительно молод.

Ковшов приветствовал посещение больницы столь высоким гостем, спросил, не разрешит ли гость переводить беседу переводчику больницы врачу Эрнит, немке, родившейся и жившей в Прибалтике, пока она не была выслана сюда.

Гельбен строго посмотрел на Эрнит и что-то сказал своей свите. Те вышли.

Начальник гестапо задавал незначительные вопросы о состоянии больницы. Ковшов на каждый отвечал подробно, при случае посетовал на недоверчивость немецких властей и снова повторил свои утверждения, что командно-политический состав и коммунисты из числа раненых вывезены в первую очередь, никого из них в больнице нет.

Не прерывая беседы, он достал из миски со льдом бутылку боржому, откупорил, налил в фужеры, первым выпил бьющий в нос напиток. Несколько глотков отпил и Гельбен.

— Вы зарегистрировали своих больных в комендатуре как военнопленных немецкой армии? — спросил он.

— Мне не предписывалось это, господин Гельбен. Разрешите сообщить вам, что больница Красного Креста оказывает медицинскую помощь и гражданскому населению. У нас находится на излечении значительное количество женщин и стариков. Они не могут считаться военнопленными. Что же касается раненых, то в городе остались все с исключительно тяжелыми ранениями. Если они и выживут, то на всю жизнь останутся калеками, не пригодными ни к службе, ни к труду.

— Командование армии фюрера должно знать количество пленных! Это упущение военной комендатуры, оно будет исправлено.

— Разрешите заметить: если командование немецкой армии считает раненых пленными, то мы вправе ходатайствовать в комендатуре о том, чтобы больных снабжали продовольствием, в котором мы крайне нуждаемся. Мы живем, господин Гельбен, тем, что приносит население… Разрешите представить справку о наших рационах? Получив разрешение, Ковшов распорядился вызвать Данилова и продолжал:

— Между тем с огорчением должен заявить, что несколько дней назад военнослужащие проходящей через город части немецкой армии забрали в пекарне Красного Креста всю выпечку хлеба. Раненые остались голодными. Голод плохо способствует быстрому заживлению ран. Участились случаи смерти…

Беседа была неожиданно прервана. За дверями кабинета послышались шум, громкие голоса, потом что-то глухо упало. Гельбен беспокойно оглянулся, тревожно посмотрел на Ковшова. Петр Федорович и сам встревожился. Он встал и направился было к двери, но от пинка ноги дверь распахнулась, на столе тоненько звякнул о бутылку фужер.

Вошли два дюжих эсэсовца. Похоже было, они не трезвы. Один из вошедших поднял кулак и шагнул к Ковшову.

— Русиш большевик!

Ковшов поспешно сделал шаг в сторону, и эсэсовцы увидели стоящего за маленьким столиком начальника гестапо. Они растерялись и, как в столбняке, застыли у двери.

Ковшов вышел из кабинета, помог подняться с полу плачущей женщине. Он под руку ввел ее в кабинет.

— Расскажите, Мария Павловна, что произошло? Переводите, Галина Семеновна.

Всхлипывающая женщина рассказала, как она пыталась остановить господ немцев, потому что главный врач занят, но они оскорбили ее грязным словом и толкнули так, что она упала.

Гельбен слушал и неотрывно смотрел на солдат холодным, змеиным взглядом.

Потом он начал говорить, первые слова произнес медленно и тихо, а закончил криком.

Эсэсовцев как ветром сдуло. Гельбен налил боржому, рука его дрожала. «А ты пуглив, оказывается, — подумал Ковшов, — не гнев на громил, а страх твой кричал истошным голосом… Где-то тебя учили наши партизаны, и шум в приемной ты, наверное, принял за неожиданный их визит…»

— Видите, господин Гельбен, как нам приходится, — сказал Ковшов. — Ежеминутно можно подвергнуться оскорблению, унижениям. Кричат: большевик! Это я-то большевик!

Разговор, прерванный эсэсовцами, не клеился. Холодно козырнув двумя пальцами, Гельбен вышел из кабинета. Приехавшие с ним офицеры сидели вдали от конторы на скамейке. Что-то зло им крикнув, он прошел к машине и уехал. За ним поспешили и остальные.

Данилов шел в приемную, но, услышав грозный крик немца, свернул в коридор. Когда Гельбен уехал, он сразу же вбежал в кабинет. Ковшов сидел в кресле бледный, измученный: тяжело достался ему визит гестаповца!

— Спасибо, Галина Семеновна! Идите отдыхать, — отпустил он переводчицу.

Когда она ушла, сказал Данилову:

— Думаю, что сегодня мы отразили еще одну атаку. С помощью… эсэсовцев.

Комендатура потребовала освободить санаторий «Совет» — понадобился для развертывания немецкого госпиталя. Раненых перенесли в санаторий Пирогова, сумели вывезти и припрятанное там продовольствие.

К концу дня срочно вызвали Ковшова в комендатуру. Симонова встретила его приветливо:

— Загордились, Петр Федорович, зазнались, как говорят в России люди партийные.

— Что вы, Фаина Трофимовна, чем мне гордиться и отчего зазнаваться?

— Не скромничайте. Вы в сорочке родились… Нет, пожалуй, даже сразу в бостоновом костюме.

— Скажете, Фаина Трофимовна! Скоро и этот шевиотовый могу потерять…

— Скромность украшает большевика, а вы же беспартийный… У вас новые знакомства. Не только из воды, но и из гестапо вы выходите сухим. Это не всем удается. Да, кстати, какую вы машинистку уволили?

— Никого не увольняли: у нас нет зарплаты. Просто отказались от услуг.

— Странно, она жалуется, пишет, что вы занимаетесь антинемецкими, как она выражается, делами. — Симонова достала из стола листок бумаги и прочитала фразу: «… во вред Германии».

И опять Ковшов смотрел, как тонкие проворные пальцы рвали донос машинистки.

— Господин Ковшов, вам предложено еженедельно давать в жандармерию сведения о движении раненых. Это приказ майора Бооля.

Потом, улыбнувшись, сказала:

— За ковер — спасибо. Роскошная вещь. Не думала, что вы так щедры.

— Дружеские услуги редки, поэтому я ценю их очень высоко, Фаина Трофимовна. И впредь… Если можно, не скажете ли вы, что имеет против нашей больницы господин Батмиев?

— Он требовал подчинить больницу медико-санитарному управлению. У него же ничего в этом управлении нет, а у вас отличная больница. Майор Бооль, после того как вы у него побывали, не согласился. Кроме того, Батмиев считает, что вы скрываете коммунистов, командиров, комиссаров, а он их скрывать не будет. Бургомистра он уже убедил, что вас надо снять с работы, начальник полиции пока возражает.

Она помолчала и, хитровато посмотрев на Ковшова, сказала:

— Зайдите ко мне завтра часов в одиннадцать. Попробую дать документ — защиту от Батмиева и Бочкарова. Но два условия: во-первых, в немецких учреждениях документ не предъявлять, в гестапо — особенно, он — только для русских властей; во-вторых, поставить меня в известность о том, кому он предъявлялся. Согласны?

— Вполне. Благодарю вас. Когда вы будете дома?

— Напрашиваетесь на приглашение?

— Нужно, чтобы вас застал мой помощник, с которым вы знакомы.

Вечером Данилов отвез Симоновой чайный сервиз.

24

Из палаты только что ушли немцы. Больные оживленно обменивались впечатлениями:

— Что-то новое.

— Да, до этого они еще не доходили.

— Тыловики, ран не видали, вот и интересно.

— Лучше бы смотрели свеженькие в своих госпиталях. Там есть чем любоваться.

Сегодня гестаповцы проводили осмотр всех раненых. Тех, кто мог подниматься, заставили встать, проделать разные движения. У лежачих потребовали снять повязки.

Раненые недоумевали: к чему это?

— Надо полагать, еще один донос, — попытался после ухода немцев объяснить врач. — Немецкие власти утверждают, что в больнице скрываются здоровые советские солдаты. Вот и пришли уличить нас.

— Нашли хоть одного целого? — спросил пожилой рыжеусый.

— Лежал бы я здесь, целый-то! — откликнулся другой.

— Как им наши раны понравились? — продолжал рыжеусый спрашивать у врача. Но ответил ему чернобровый парень:

— Лучше всех понравилась рана у Федьки. Минут пять любовались.

Все рассмеялись. Только Федька, молодой рослый парень, смущенно отмахнулся. Осколок разорвал мякоть левой ноги в паховой области. Каждую перевязку Федька сильно переживал: было стыдно раздеваться перед женщинами. Его смущение заметили и теперь в палате шутили над Федькой. И на этот раз упоминание о его ране вызвало много незлобивых острот и шуток:

— А что? Рана же интересная! Осколок удачно пролетел, ничего больше не задел.

— За него Маруся голубоглазая здорово молилась.

— Молитва осколку не помеха… Может, и задевать-то нечего было.

— Это у Федьки-то?! — удивленно воскликнул чернобровый.

Все расхохотались. Не выдержал и врач.

— Ну перестань, Володь, смущать Федора. Еще капелька — и он взорвется, — останавливал рыжеусый.

Шутки, дружеское подтрунивание разрядили напряжение. Врачу здесь делать было нечего, он ушел в следующие палаты. Федька давно лежал лицом к стене, накрывшись одеялом.

В палате все друг друга зовут по имени. Пожилых же уважительно величают по имени-отчеству. О званиях — и помину нет.

Все — на прочном пути к выздоровлению. Только Сережка-вологодич (был в палате еще Сережка-туляк) чувствовал себя плохо. Осколок мины раздробил ему ступню. Рана начала было подживать, но на вокзале он снова повредил ее. Она гноилась. Сергея трепала высокая температура. Врачи опасались, что, может быть, придется отнять ступню. Только вчера его еще раз оперировали. Сегодня вологодич чувствовал себя лучше. Нога лежала на подушке и не беспокоила. Немцы при обходе потребовали было снять гипс, врач запротестовала. Посмотрели фашисты на Сергея — и даже они поняли, что этого изможденного, с запавшими щеками никак не признаешь здоровяком.

Вологодича то и дело спрашивали о самочувствии.

— Порядок! Профессор сказал, что через месяц плясать буду.

— Можно и без пляски, только бы на своих ходить, без подпорок.

— Раз Рыбников сказал — так буду и плясать! — настаивал Сергей. — Пока меня готовили, он другого оперировал, в кишках копался. Посмотрел — ну, мастер!

— А правда ли, что хирурги на скрипках играют, чтобы пальцы разрабатывать? — спросил туляк.

— Чепуха! Зачем там скрипка?

— И не чепуха. В пьесе одной об этом было.

— Да, и я помню. «Платон Кречет» называлась.

Сережка-вологодич поднялся на подушке повыше и выжидал паузу.

— Думаю, что о скрипке — правильно. Ведь как же у него, у профессора нашего, пальцы работают! Вологда кружевами славится: такое сплетут, что и не поймешь, то ли снежинка, то ли кружево. Бывало по часу от рук матери глаз оторвать не мог, пока в глазах не зарябит. Коклюшки только мелькают да легонько постукивают одна о другую. Думаешь, черт те что наплетет. А снимет кружево, разложит на черном — залюбуешься, такой рисунок, как будто мороз на стекле нарисовал. Профессор Рыбников оперирует — как кружево плетет. А пальцы — толстые, сильные, и не подумаешь, что ловкость в них такая. Конечно, это от скрипки или рояля…

— Твердо я знаю, ребята, что играл в молодости Трофим Ефремович на одном сложном и самом топком инструменте… — рыжеусый хитро прижмурился и замолк. Он ждал вопросов. Их задали:

— На каком, Александр Иванович?

— Какой же это — самый тонкий?

Рыжеусый еще помолчал, разжигая любопытство, а потом коротко ответил:

— На кузнечной наковальне!

Опять хохотали в палате. Рыжеусый обиделся:

— Что, дурни, ржете, как жеребцы стоялые? Говорю, что знаю: на наковальне, потому кузнецом был теперешний профессор Рыбников. Уже взрослым на рабфак пошел, потом — в институт. Вам только бы посмеяться…

Темы разговора менялись быстро, как кадры в кино. Подолгу застревали только на судьбе раненых и врачей больницы. Вот и теперь, достаточно было одному бросить беспокойный раздумчивый вопрос: «Как-то там проверка? Может, нашли, к чему придраться?» — и все посерьезнели. Каждое посещение больницы немцами вызывало тревогу — обойдется ли?

Больные видели врачей и сестер, которые улыбались и даже шутили, но понимали: и у них на сердце кошки скребут.

— Им труднее, чем нам. Наше дело — солдатское. Я на фронт пошел и с жизнью уже распрощался. — Александр Иванович погладил свои усы согнутым указательным пальцем. — Обидно только бесцельно гибнуть, счеты у меня с фюрером еще не все сведены…

— Добровольно остались, — сказал вологодич. — Могли же и они уйти, а не бросили нас. Лечат. Патриоты!

— Если наши врачи и сестры не патриоты, то кто же патриот?

— Чего же эти патриоты статуи вождей разбивают? Выслуживаются?

Солдат, который сказал это, был недавно в больнице. До прихода сюда жил на чьей-то квартире. Слова его заставили всех умолкнуть. На него глядели во все глаза. Такое внимание не смутило солдата:

— Чего уставились? Главный врач совсем господином стал. В гестапо бегает… Кричит на работников, а сам поклоны врагу отвешивает.

— Погляжу на тебя: молодец! Ума у тебя — палата, — с издевкой проговорил рыжеусый. — В гестапо бегает! Туда и не хочешь, да побежишь… Если бы для предательства ходил, так не днем, а потемнее время выбрал, чтобы ты, дурень, не видел.

— От поклона спина не переломится, — поддержал рыжеусого другой. — Пусть кланяется. Может, поэтому из больницы еще никого не взяли. Слышал я: князь какой-то приходил из городской управы, так Ковшов его и в палаты не пустил. Говорит, Красный Крест ни с кем не воюет и никому не подчиняется…

Новичок вышел из палаты.

Александр Иванович помнил, конечно, указание «старшого» присматриваться к новичкам. Кто этот? Может быть, из тех, о которых не раз предостерегали его, «ответственного»? Судя по разговору — на гестаповского подсыла не похож — тот бы по-другому должен вести себя, но мозги у парня изрядно засорены.

— Володь! — обратился он к веселому, — выйди к нему. Чем он занят, да поговори с ним…

А когда дверь закрылась за Володей, сказал всем:

— Надо присмотреться к новенькому. Что-то он не очень… Да и говорить при нем не все следует.

Федька, внимательно слушавший разговор, высказал свое мнение:

— Не иначе, Александр Иванович, врачи специальное задание выполняют. По заданию командования, одним словом, действуют.

— Вполне возможно, — согласился рыжеусый. — Всякое на войне бывает. Не могли своевременно вывезти раненых — врачей около них оставили. Такая и моя думка…

Помогать надо нашим медикам всем, чем можем. И дисциплину — строже, чем на фронте.

Рыжеусый обвел всех взглядом. Никто не возражал.

— Где-то теперь наши апостолы? — раздумчиво спросил чернобровый (так называли в палате двух раненых, Петра и Павла, которые недавно ушли из больницы). — Может, до своих потопали.

— И тебе, балагур, надо к выходу готовиться. Торчать тут расчету нет. Корми тебя, да еще дрожи за тебя же, — Александр Иванович разгладил усы. — Я тоже не задержусь. Через два-три дня сменю позицию.

Дверь палаты раскрылась. Няни несли тарелки и ведро борща.

— Обедать, родимые, будем.

— Обедать — не дрова рубить, на это мы всегда согласны, — пошутил Володя-чернобровый.

— После обеда старшого на склад направляйте. За табаком.

— Бесподобно! — воскликнул чернобровый. — Перекурим еще одну фрицеву проверку!

25

Рыжеусого Александра Ивановича днем направили на вещевой склад больницы. Там ему выдали ватную фуфайку не первого срока. Была она в меру замаслена, в меру изношена.

Перебирая пачки ватных брюк, кладовщик Кубыльный сетовал:

— Конечно, из чертовой кожи или вельвета были бы лучше брюки, но что же делать, если их нет? Есть такое слово в армии: не положено. Если не положено по уставу или по приказу — спорь хоть до полусмерти, результата не добьешься. Не положено! Вот и штаны из вельвета не положены: они — сугубо штатские, а теперь тебе пригодились бы за первый сорт.

Рассуждая, Кубыльный перекидывал тюки, рассматривал какие-то одному ему известные метки. Один тюк задержал:

— Эти, пожалуй, подойдут.

Развязав тюк, он вытащил брюки.

— Померь. Не подойдут — будем еще искать.

Сбросив тапочки, Александр Иванович надел ватные штаны, согнул одну ногу, вторую, присел, сунул руки в карманы.

— Хороши: не трещат, не жмут, не давят. Значит, в самый раз. Спасибо!

— Действительно, брючки — в самый раз! А на вату — не обижайся. И она не во вред: ночи в горах уже холодные.

— А ты почему знаешь, что мне — в горы? — настороженно спросил Александр Иванович.

— Для меня это не секрет. Условный знак на распоряжении о выписке проставлен. Да и то сказать, в ватных брюках по городу щеголять рано, жарковато еще. Маскировка нарушается.

— Ну, скажу я тебе, — здорово тут у вас все поставлено! — с чувством произнес Александр Иванович.

— Может, и не здорово, а порядок в нашей медицине есть, — улыбнулся Кубыльный.

— Скажи тогда, дорогой товарищ, как мне из города выбираться? В какую сторону? В каком направлении?

— Много же ты от меня захотел. Моя задача — обмундировать. Выполнил я ее? Что молчишь? Скажи: выполнил или нет?

— Я полагаю, вполне обмундировал, стало быть, выполнил, — отозвался Александр Иванович.

— На этом мои обязанности и закончились. Иди, брат, в палату, а там найдут тебя кому положено. Так-то вот: порядок в медицине!

— Спасибо тебе и другим за этот превосходный порядок! Значит, ждать в палате?

— Подожди, конечно. Поезд же у тебя не уходит, — добродушно, с украинским лукавством улыбнулся Кубыльный.

Удивленно покачивая головой, Александр Иванович отправился к себе в палату. Он не мог еще успокоиться от того, что услышал от Кубыльного.

В палате Александра Ивановича первым встретил, конечно, Володька-чернобровый.

— Прекрасно, Александр Иванович! Восхитительно! Вполне можно отправляться на новогодний бал-маскарад. Архангельский лесоруб на знойном юге. Спешите видеть!

— Остановись, балабон! — прикрикнул на него Александр Иванович.

— Правильно, Александр Иванович, — поддержал Федька. — Это про нашего Владимира сказал Кузьма Прутков: если у тебя есть фонтан — заткни его, дай отдохнуть и фонтану.

— Отменно сказал товарищ Прутков о нашем чернобровом! — Александр Иванович посмотрел на Федьку. — А ты ему, зубоскалу Володьке, спуску не давай. Ты, брат, не под одеяло хоронись, а вот так, наступай!

— Перед коалицией молодых и старых — сдаюсь! — Владимир шутливо поднял руки.

Начало смеркаться, когда старшая сестра Римма Жуковская позвала Александра Ивановича к заведующему отделением.

Лидия Григорьевна что-то писала. Быстро взглянув на вошедшего, сказала:

— Риммочка, вы свободны. Садитесь, Александр Иванович, подождите минутку.

Вот она положила ручку, провела ладонью по гладко причесанным волосам.

— На выход, Александр Иванович, сегодня вас собираем.

— Да, вот, видите, обмундировали. — Александр Иванович развел руки, демонстрируя свое ватное одеяние.

— Вижу. Не крик моды, но практично. Вечером Римма выведет вас из госпиталя, проводит к надежному человеку. Слушайтесь ее и того человека. Не нервничайте, если ждать придется. В городе задерживаться не надо — это опасно. Идите в горы, пробирайтесь к нашим. Вот, пожалуй, и все.

— Харчишек бы на первое время…

— На квартире, куда вас проведут, получите и продовольствие. Извините, оно будет не очень обильным.

— Ну зачем, Лидия Григорьевна, эти извинения! Ведь понятно же все и нам. Спасибо вам за все, за все!

Александр Иванович сильно сжал руку врача, потом сообразил, что причинил боль, и совсем растерялся.

— Ну что вы, право, Александр Иванович. Это вам спасибо — за помощь, за понимание наших трудностей.

На свой уход Александр Иванович получил разрешение от «старшого», порекомендовал себе замену и был готов покинуть больницу. И оттого, что и сам был причастен к большому, важному и опасному делу, испытывал особое удовлетворение.

Вот уже полчаса в сгустившейся тьме Александр Иванович и Римма Жуковская шли по городу. Она провела его через двор санатория «Утес», откуда по круче, держась за ветки деревьев, они спустились на улицу. Осмотрев ее, прислушавшись, Жуковская не обнаружила ничего тревожного, взяла Александра Ивановича за руку, и они быстро пересекли мостовую. Почти сразу же снова ушли с улицы во двор. Теперь поднимались круто вверх, и опять приходилось хвататься за ветки деревьев. «Как она в темноте находит все эти тропинки? — подумал Александр Иванович. — Видно, часто приходится здесь ходить». Снова пересекали мостовую, еще поднимались вверх, перелезали через низкие ограды, проходили через калитки. Александр Иванович с непривычки начал уставать. Наконец остановились в тени деревьев на какой-то возвышенности.

— Упарились, Александр Иванович? — полушепотом спросила Римма и, не дождавшись ответа, добавила: — Передохнем здесь, в парке теперь легче будет идти.

Глухой ночью приблизились они к группе маленьких домиков, столпившихся около ручья — журчание его отчетливо слышал Александр Иванович. Жуковская подошла к одному из домиков, постучалась. Уже через минуту Александр Иванович был в комнате с завешенными окнами. Маленькая лампочка, вроде лампадки, давала так мало света, что рассмотреть комнату и ее хозяина было невозможно.

— Вот, Александр Иванович, вы и дома. Останетесь здесь на день-два. Отдыхайте.

— На день-два? А разве не сегодня я уйду из города?

— Нет, не сегодня. Иван Максимович все вам расскажет, а мне пора возвращаться.

Тепло попрощался Александр Иванович со своей провожатой.

— Побудете у меня. Здесь пока тихо и спокойно. Подойдут еще люди — тогда и в горы. В одиночку туда отправляться не следует.

По голосу хозяина Александр Иванович определил, что тот не молод. Иван Максимович провел его в другую комнату, коротко сказал:

— Здесь и отдыхайте. Спокойной ночи.

К удивлению Александра Ивановича, следующей ночью в домике Ивана Максимовича появились Володька-чернобровый и Федька. Привела их та же Римма Жуковская.

— Вот здесь разговаривайте сколько угодно, — сердито сказала она Володьке.

Александр Иванович с укором посмотрел на Володьку. Тот стал оправдываться:

— Ну что вы, Александр Иванович, сверлите мою душу взглядом? Молчал как рыба всю дорогу.

— Не балабонь! Знать надо, где можно, а где нельзя, — оборвал его Александр Иванович.

— Пусть молодые отдохнут. Скоро и двинемся, — сказал Иван Максимович, пошептавшись о чем-то с Риммой.

Она всем вручила справки о том, что они лечились в больнице Красного Креста и врачебной комиссией признаны негодными к военной службе и физическому труду.

Иван Максимович вынес три заплечных мешка. Володька пощупал их.

— Хорошо наполнены, и материал вроде военный.

— Только цвет другой, — отозвался Иван Максимович.

«Обо всем подумали, все предусмотрели», — мысленно отметил Александр Иванович.

…Шли цепочкой. Вел Иван Максимович, замыкал Александр Иванович. Шли настороженно, чутко прислушиваясь. Поднимались на возвышенности и спускались с них, пробирались через каменную осыпь, пересекали пересохшие русла ручьев. Двигались хоть и не быстро, но без остановок. С непривычки все трое устали и мечтали об отдыхе. Иван Максимович шел молча, он даже не оглядывался на спутников.

Наконец остановились. Володька сразу же сел на дорогу, удобно привалившись мешком к большому камню. Федька стоял, тяжело дыша. Запыхался и рыжеусый.

— Здесь мы расстанемся. Я затемно должен быть дома. — Иван Максимович говорил тихо и свободно, как будто путь ни капельки не утомил его. — Вы на тропе. Не сбивайтесь с нее, она минует населенные пункты, ведет на летние пастбища. По ней теперь редко кто ходит, но все равно смотреть надо в оба. Днем отдыхайте в лесу. Костров не разводить, с людьми лучше не встречаться. На летних пастбищах встретите партизанских связных. Все ли ясно?

— Вроде все, Иван Максимович, — ответил Александр Иванович.

— Ну, тогда — счастливого вам пути и радостной встречи с нашими. Часа два вам надо еще двигаться, а там выберите место для дневки.

Иван Максимович обнял рыжеусого и скоро исчез из виду, будто растворился в темноте.

Шли теперь медленнее. После крутых подъемов останавливались отдохнуть. Когда начало светать, были уже в лесу. Выбрали укромное место для дневного отдыха.

— Отец-командир, назначайте часовых! — обратился Володька к рыжеусому.

— Какой я командир? — отозвался Александр Иванович.

— Если нас трое — должен быть старшой. Вы им и будете, как самый мудрый. И опять же — усы.

— А усы при чем? — спросил Федька.

— Да ты, Феденька, оказывается, отсталый и темный человек. Пруткова какого-то знаешь, а не обратил внимания, что все выдающиеся командиры — с усами: и Чапаев, и Щорс, и Фрунзе, и Буденный. У Александра Ивановича они, правда, жидковаты, против Семена Михайловича Буденного усов не выдюжат, но все же…

— Ладно, ладно, тебя не переговоришь! — остановил Володьку Александр Иванович. — Ложитесь спать. На смену тебя, Володь, разбужу.

Под вечер дежурил Федька. Чернобровый пошутил немного, потом растянулся на земле, подсунул под голову ватник и скоро уснул. Александр Иванович давно спал, посапывая носом. Федька зевал. Ему очень хотелось пить, но воды не было. В лесу было душно и жарко. Горный ветерок не пробирался сюда. Федька решил посмотреть, нет ли где поблизости горного родничка. Он снял сапоги, почувствовал приятное облегчение и неслышным шагом пошел в сторону. Прошел метров сто и настороженно остановился: вблизи послышались голоса. Сперва он подумал было, что это говорят его проснувшиеся друзья, обеспокоенные отсутствием часового. Но звуки шли навстречу Федьке. Он притаился за кустом. Голоса приблизились, стали различаться отдельные слова, а скоро Федька слышал весь разговор.

— Здесь можно, пожалуй, остановиться. Переспим до вечера, а уж потом — чтобы мышь незамеченной не проскочила.

Второй голос, принадлежавший определенно нерусскому, подтвердил:

— Да, да, мишь…

— Они, сволочи, позднее выходят, ночью прикрываются.

— Да, да партизан… ночью…

Федька слушал затаив дыхание.

Незнакомцы начали есть, громко чавкая, что-то пили, обсуждали какую-то историю, случившуюся с Махмудом: какой-то Курицын дал ему по морде и посадил на губу.

У Федьки затекли ноги, пока за кустами улеглись и затихли. Федька прислушался еще и, решив, что там уснули, изменил положение, сел, дав отдых ногам. Он еще не меньше часа выжидал, пока из-за кустов не послышался храп.

Осторожно, высматривая, куда поставить ноги, чтобы не хрустнула веточка, не стукнул камень, согнувшись до земли, Федька пошел к своим товарищам. Они все еще спали, разметавшись на земле.

Федька подошел к Александру Ивановичу, встал на колени, примерился и, зажав ему рот, навалился. Тот обеспокоенно взметнулся, но Федька притиснул его к земле и зашептал в ухо:

— Спокойно, Александр Иванович, не шуми. Это я, Федька… Только тихо.

Александр Иванович затих. Федька освободил ему рот, Александр Иванович сразу же сел.

— Двое… с оружием, — зашептал Федька. — Не партизаны, нет. Скорее полицаи. Спят, может, оба, может, один… Совсем, совсем близко.

Александр Иванович также шепотом:

— Опыт имеешь, буди Володьку. Хорошо бы оружие раздобыть, да и предателям капут сделать. Буди.

Володьку разбудили тоже без шума. Сдвинув головы, выслушали Александра Ивановича.

— Пойдем босиком, как Федька, чтобы подкрасться, не спугнуть. Ведет Федька, потом он заходит с другой стороны. Нападаем мы — Володька и я, Федька спешит на подмогу. Если спят — тихо взять оружие и командовать подъем. Ясно?

Все удалось как нельзя лучше. Те двое спали беспечно. Один, постарше, лежал на спине с открытым ртом и громко храпел. Второй, совсем молодой, спал на боку, скрючившись. Винтовка и автомат лежали на одном вещмешке. Александр Иванович схватил их, а спавшие и не шелохнулись. Передав винтовку Володьке, навел автомат на спящих и негромко сказал:

— Встать, руки вверх!

Молодой вскочил, пугливо осматриваясь. Потом молча поднял руки вверх. Пожилой что-то пробормотал, повернулся на бок, продолжая спать. Федька подошел к молодому, обшарил его карманы. Вытащил перочинный нож, зажигалку, грязный платок и нарукавную повязку «Полиция».

Володька пнул пожилого в бок.

Тот вскочил, недоумевая уставился на автомат, перевел взгляд с оружия на Александра Ивановича и тяжело вздохнул. В карманах пожилого нашли удостоверение личности: «Некрасов Павел Павлович, старший полицейский…»

После обыска обоих усадили на землю, предложили рассказать, зачем здесь, с каким заданием.

— Все как на духу, милые, скажу, все… — бабьим причитающим голосом зачастил Некрасов.

— Не июнь, шкура! — оборвал его Володька. — Рассказывай!

— Приказали партизан выслеживать, кто от них в город ходит, каким путем в город идут или из города навстречу им, где встречаются.

— Тебе, сволочь, задание дали, а ты дрыхнешь. За шерстью пошел, а мы тебя самого остригли. — Володька сплюнул от негодования.

— Перестань, Владимир! — Александр Иванович продолжал допрос: — Предположим, заметили, а дальше что?

— Следить, тайно идти за ним в город. Установить наблюдение за домом, а он (кивок на молодого) — срочно известит полицию.

— Кто давал задание?

— Начальник полиции Курицын.

— Почему здесь сидели?

— Вчера в этих местах партизаны отбили стадо овец, которое гнали в город. В полиции рассудили: где-то здесь может произойти встреча со связником из города или отсюда партизанский связник пойдет в город…

— Что, ребята, будем делать с ними? — спросил Александр Иванович.

— Повесить! — решительно и быстро сказал Володька. — Изменнику — только петля.

Федька молча кивнул.

Некрасов вскочил, упал на колени, взмолился:

— Пощадите! Не виноват я, заставили… приказали… Дайте задание…

— Федь, утихомирь его, орет на весь лес.

Федька своим кулачищем ткнул в затылок предателя. Тот сунулся лицом в землю. Молодой плакал и что-то говорил быстро-быстро на непонятном языке.

26

Начальнику гестапо сегодня не дали выспаться: дежурный разбудил на рассвете и доложил, что из станицы Каменской примчался мотоциклист.

— В селении идет бой. Напали партизаны, — сообщил он, устало размазывая пыль на потном лице, часто облизывая сухие губы.

Гельбен кивнул дежурному на графин, тот налил стакан воды. Мотоциклист выпил воду большими глотками. Глубоко вздохнув, еще раз мазнул рукавом по лбу и стал рассказывать более спокойно:

— Напали в час ночи. Посты сняли тихо. Поднялась стрельба. Наши солдаты спали. Выбежали в одном белье. Оно во тьме заметно. Много убитых. Мне приказали доложить вам. На выезде из селения обстреляли, но выскочил благополучно.

Зазвонил телефон. Гельбену доложили, что поднятая по тревоге рота автоматчиков на бронетранспортерах выехала к Каменской.

Гельбен распорядился усилить посты на окраине города. Курил одну сигарету за другой, часто щелкая зажигалкой. И здесь нет покоя, и в этих благословенных курортных местах живешь, как на вулкане. Началось с флага на здании почты. Утром оказалось, что на флагштоке над часами полощется не германский флаг, а советский — с серпом и молотом, с пятиконечной звездой. Неприятность! И вдвойне неприятно, что обнаружили советский флаг подчиненные майора Бооля, а не сотрудники гестапо. Кажется, и теперь звучит в ушах голос коменданта: «Дорогой мой, кто-то должен оберегать город от таких событий». И каким тоном это было сказано!

Советский флаг сняли, но через несколько дней он снова появился на том же флагштоке. На этот раз устроили засаду и задержали парнишку. Но и того не сберегли: вырвался, побежал… Пристрелили. Красный флаг, который был обернут вокруг тела и прикрыт пиджачком, промок от крови. Искали родных парнишки — не нашли.

Потом история с этими приказами. На окраинах города со стороны гор были расклеены напечатанные на машинке приказы партизанского отряда: не подчиняться «новому порядку», истреблять фашистов…

И еще эта неприятность с тяжелой артиллерией, которая скрытно накапливалась в ближайших ущельях и балках — готовили к переброске на фронт. Советская авиация накрыла артиллерийские части на марше. Случайно? Конечно нет. Кто-то авиацию навел, и очень точно.

Надоели постоянные жалобы интендантов: с гор угоняют скот, из-под носа завоевателей, с территории, которая считается оккупированной армией фюрера, исчезают тысячи голов скота… Начальство недовольно, уже были неприятные объяснения.

Или этот Красный Крест. Не может быть, чтобы в больницах были одни только рядовые.

Гельбен, конечно, не сидел сложа руки: в городе арестовывали всех подозрительных, полицейские, знающие этот район, отправлены в горы — перекрыть тропы, выследить партизанских связных. Правда, и тут пока одни неприятности: недавно доложили, что два полицая в горах повешены. И записка пришпилена: казнены как предатели и изменники.

Теперь придется отчитываться за эту Каменскую. Гарнизон там более многочисленный, чем в городе, однако это не остановило. И нашли же время! В городе как раз находится командующий. Когда Гельбена назначили сюда, друзья завидовали ему:

— Отдохнете там, фронт забудете. Это же мировой курорт, а не белорусские леса!

Да, таких лесов здесь нет. Зато есть горы с бесчисленным множеством балок. По любой балке темной ночью можно подойти незаметно с любой стороны.

На доклад к фельдмаршалу Гельбена вызвали после обеда.

Лист был в дурном настроении. Опять мучил желудок, покалывало сердце. Не давали покоя и те известия, которые получил от друзей из ставки Гитлера. Фюрер им недоволен: северокавказская операция затянулась, войска топчутся на рубеже Терека.

В первую мировую войну ефрейтор Адольф Гитлер был в подчинении генерала Листа. Ефрейтор сохранил доброе мнение о своем начальнике, став фюрером, сделал его фельдмаршалом. Листу многие завидовали, но сам Лист, зная изменчивого и коварного фюрера, побаивался его. Тем более, что в окружении фюрера есть немало недругов, готовых утопить фельдмаршала Листа так же, как сам Лист топил других.

Доклад Гельбена не улучшил настроения фельдмаршала. Он сразил незадачливого гестаповца несколькими язвительными замечаниями; одно из них, звучавшее особенно обидно, — по поводу больницы Красного Креста, о которой Гельбен в докладе не умолчал.

— Красный Крест! — фыркнул фельдмаршал. — Нашли себе занятие: возиться с калеками! Оно, конечно, спокойно и безопасно. Оставьте их подыхать! Кончить с ними вы всегда успеете, они от вас не уйдут. А партизаны гуляют у вас свободно. Вы просите усилить гарнизон города. Чтобы вам спалось спокойнее? А чем усилить? По вашей вине четыреста человек потеряно в тылу за одну ночь! Да знаете ли вы, что у меня на фронте теперь четыреста человек — это полк?!

Начальник гестапо подавленно молчал.

— Вы еще не ответили рейху и фюреру за гибель резерва тяжелой артиллерии, — гремел фельдмаршал. — Только отсюда могли до красных дойти данные о ее сосредоточении. Теперь эта Каменская…

Фельдмаршал остановился и отчеканил:

— Или вы обезопасите наш тыл от партизан, или я подыщу для вас подходящий «курорт».

После доклада фельдмаршалу Гельбен надолго закрылся в кабинете: разрабатывал меры борьбы с партизанами. Потом созвал представителей администрации города и устроил подчиненным разнос похлеще того, какой ему учинил фельдмаршал. Потребовал немедленных действий по искоренению большевистского и партизанского духа.

Бургомистр почтительно заметил, что начать надо, видимо, с больницы Красного Креста, где наверняка укрываются коммунисты и комиссары. Гельбен грубо оборвал бургомистра и тотчас высказал в его адрес примерно то же, что выслушал в свой от Листа. При этом изъяснялся он менее изысканно, нежели фельдмаршал, хотя и тот в выражениях не стеснялся.

Однако, оставшись после совещания наедине с Герингом, начальник гестапо сам вспомнил о больнице и спросил:

— Кого следовало бы арестовать из Красного Креста, чтобы добраться наконец до офицеров и коммунистов?

— Полагаю, что Утробина, — ответил Геринг. — Он коммунист, должен знать многое.

— Завтра арестуйте. Выбьем из него.

— Слушаюсь! — козырнул Геринг.

Уже на второй день после разговора с фельдмаршалом Гельбен отправил в горы нескольких шпионов вынюхивать партизанские тропы, разыскивать стоянки. Все они получили задание любыми средствами проникать в отряды. Большие надежды возлагал Гельбен на одного. Даже работники гестапо не знали его фамилии. Ястреб — такую кличку дал своему агенту Гельбен. Инструктировал его сам начальник, да и не в здании гестапо, а где-то в городе, на тайной квартире.

Таинственный Ястреб тоже ушел в горы. Гельбен приказал и Курицыну направить в горы группы полицаев.

— Без партизана, настоящего, а не мнимого, ко мне не являйтесь! — потребовал начальник гестапо.

Полицаи, одевшись попроще и тщательно запрятав оружие под одежду, чтобы оно не бросалось в глаза, рыскали в окрестных горах, искали партизан.

Одна из групп заметила человека в черной кавказской бурке. Человек медленно шел по тропинке, то скрываясь за деревьями, то появляясь на открытом месте, и настороженно оглядывал окрестности. Полицаи скрытно наблюдали за ним. Вот он миновал боковую тропинку, потом вернулся и пошел выше в гору.

— Разрази меня гром — партизан! — шепнул один из полицаев.

Старший тоже заподозрил в нем партизана, отыскивающего место встречи. Может быть, связной из города? Двоих он послал в обход путника, предупредив, что надо взять живым, а сам осторожно шел за человеком, не теряя из виду черную бурку. Старший полицай услышал впереди возглас: «Стой!» Потом раздалось несколько выстрелов. Старший побежал на звуки.

— Господин старшой, партизана задержали! — радостным возгласом встретил его полицейский. Второй наклонился над распростертым на тропинке телом.

— Мертв… — коротко сказал тот, распрямляясь.

— Сволочи, не могли взять живьем!..

В карманах нашли наган и коричневую книжечку кандидата партии. Находка убедила старшего, что застрелен партизан.

— Ведь предупреждал, сволочей, что надо живого… Награды и не ждите. Не будет вам награды! Живой он привел бы нас в отряд, а мертвый… зачем он?

Полицаи не теряли надежды на награду, даже за мертвого. Один с помощью другого взвалил труп себе на спину и пошел по тропинке вниз.

— Чего лаешься, — обратился полицай к старшему. — Все равно гестапо одобрит. Они живых-то боятся до поноса.

Поразмыслив, и старший стал успокаиваться, придумывая, как доложить о перестрелке, о своем бесстрашии и отваге.

Пока спускались на дорогу, труп несли все по очереди. Был он не легок, и полицаи изрядно умаялись.

На дороге им посчастливилось: задержали подводу. Бросили коченеющий труп в бричку, сели сами и в веселом настроении поехали в город.

Курицын торопливо выслушал доклад и погнал бричку к гестапо. Начальник полиции обрадовался удаче. Если сам связной мертв — еще не все потеряно. Можно разыскать родственников, знакомых, установить наблюдение за квартирой… Бричка въехала во двор. Курицын сразу же в кабинет Гельбена. Доложил, что при задержании убит партизанский связной.

Гельбен быстро подошел к лежащему на асфальте трупу и… отпрянул. Он повернулся к Курицыну с побелевшим лицом и стиснутыми челюстями. Начальник полиции, чувствуя недоброе, упал, как подкошенный, на колени и поднял руки. Размахивая «вальтером», Гельбен носком сапога ткнул Курицына в грудь. От бешенства он не мог вымолвить и слова. Лицо его дергалось нервным тиком. Он был страшен. Упали на колени и полицаи. Надавав полицаям и Курицыну пинков, оплевав их, Гельбен стал стихать. Брезгливо махнул рукой и выгнал свою челядь со двора.

Подошел к трупу, еще раз посмотрел в знакомое лицо и ногой накинул на него бурку.

Полицаи убили… Ястреба.

Следующий день Гельбен лежал в постели. У него побывал Геринг. Возвратившись от начальника, Геринг вызвал Курицына и кратко сказал:

— Начальник гестапо запретил полиции убивать кого бы то ни было. Задерживайте и доставляйте нам, расстрелять мы и сами можем…

Курицын пытался было выяснить, в чем его ошибка, но Геринг оборвал его:

— Все, идите!

О награде полицаям Курицын уже не заикнулся, понял: не того убили…

27

Домой Илья Данилович ходил не часто — забежит вечерком на часок, успокоит Елену Николаевну, если можно было вообще успокоить ее в это трудное и опасное время, заберет сумку с харчами — и снова к себе в подвал.

С некоторого времени Елена Николаевна стала замечать, что аппетит у мужа улучшился. Он не отказывался ни от хлеба, ни от мяса, ни от овощей, даже просил добавки. «Хорошо, с аппетитом ест — значит, здоров и спокоен» — к такому выводу приходила жена.

Но аппетит Утробина, если б он обедал при жене, не вызвал бы восторгов у Елены Николаевны. То, что собирала она в кошелку, съедали двое. Однажды вечером встретил Утробин около проходной больницы человека в гражданской одежде. Увидев Илью Даниловича, он спросил:

— Вы — Утробин?

— Да.

— Мне нужно поговорить.

Они отошли в сторону. Человек назвался Александром Петровичем и объяснил, что не смог уйти из города, а оставаться дольше тоже нельзя — нет ни документов подходящих, ни денег, ни пристанища.

— Предъявить немцам удостоверение, что я политрук, — это значит самому пойти на расстрел…

Утробин повел его в свою каморку в подвале, при свете рассмотрел удостоверение, сличил фотографию с оригиналом. Все было правильно.

— Живи пока. На улицу не показывайся.

С того вечера и увеличился аппетит Утробина, так обрадовавший Елену Николаевну.

Почти десять дней прожил у него политрук, пока достал Утробин небольшую сумму денег и разузнал, какими путями лучше пробраться к советским войскам.

Снабдив продовольствием, вывел Утробин политрука за город и распрощался.

Несколько дней жили у него два батальонных комиссара. И их ночью отправил Утробин из города, чтобы, минуя большие села, полевыми тропинками пробирались в сторону Терека.

И в больнице забот не убавлялось. Больше всего — о продуктах. Запасы таяли, да и то, что оставалось, все труднее было укрыть от глаз полицаев и гестаповцев. Они все меньше верили, что раненых кормят за счет населения.

Население действительно помогало, но только мукой, особенно с тех пор как «совет национальностей» надумал бесплатно выпекать жителям хлеб из их же муки, а припек оставлять раненым. После объявления в церкви не нужно было больше никаких других оповещений — мука пошла. Ее несли в мешках и кулечках, везли даже на тачках. Большой ларь, что срочно сбил Фадеев для ссыпки муки, не пустовал.

«Профессора хлебных дел» работали отлично, слава об их духовитом и пышном хлебе распространилась по городу. Обе печи горели день и ночь, выпускали две-три, а то и до четырех тонн хлеба. В больнице ввели госпитальную норму, открыли столовую для сотрудников и выдавали хлеб по нормам, которые существовали в городе до оккупации.

Через пекарню нашли дорогу к больнице работники детского дома, который тоже остался в городе. Ни оккупационные гитлеровские власти, ни «господа» из городской управы не проявляли интереса к судьбе ребят. Кроме одного случая, когда они забрали оттуда девять малышей еврейской национальности, чтобы расстрелять их.

Ребята голодали. Узнали об этом работники больницы, и детский дом стал получать хлеб из пекарни Красного Креста.

Командование отряда поддерживало с Утробиным отдельную связь, Вот и на этот раз пришла к нему связная с ничего не значащей запиской, в которой старый приятель просил Илью Даниловича разрешить подательнице помыться в санпропускнике.

Но рука Утробина, державшая эту записку вдали от глаз, вдруг задрожала. Утробин снял очки, протер их, посмотрел на посетительницу и снова впился в клочок бумаги… Нет, среди своих приятелей Никанора он не помнит, даже уверен — такого и не существует. Но почерк… Почерк Николая Николаевича давно и хорошо ему известен.

Прижав на столе записку, точно опасаясь, что она улетит, Утробин рассматривал подательницу. Пожилая женщина, по виду даже старуха. Одета в обычный для дней оккупации ватник, «куфайку», как называли их в городе. На ногах — подобие бурок, с голенищами из серой материи с ватой. «Из одеяла», — решил Утробин. На голове — солдатский треух из искусственного меха. Женщина спокойно сидела, точно и не замечая, что ее изучающе рассматривают. На лице — выражение сосредоточенной усталости. Глаза в сгущавшихся сумерках казались очень темными и глубокими.

— Ну и как же чувствует себя мой приятель Ник… — Утробин как бы поперхнулся. — Ник… анор?

— Привет передает. Все у него хорошо. Просил о нем не беспокоиться. — Связная не спеша докладывала: — Вашу задачу в отряде понимают так: и впредь, всеми силами обеспечивать спасение раненых, поддерживать у них бодрое настроение, веру в спасение, в скорое изгнание врага. Используйте для этого и сводки Совинформбюро. Вы их будете получать, может быть, не ежедневно, но часто.

— Трудно ведь с гор-то… — вставил реплику Утробин, — разве доставишь их ежедневно.

— Зачем же с гор? Здесь принимаем… Только со сводками осторожно. Как они у вас дойдут до больных?

Утробин, не называя фамилии, рассказал об Охапкине, его работе, о том, что через него и сводки пойдут…

— Когда будет объявлена регистрация коммунистов — сразу же регистрируйтесь. В городе вас знают. Будете уклоняться от гестаповского учета — на больницу беду накличете… И строжайший наказ — при опасности немедленно уходить из города. Учтите — это не только забота о вас, но и опять же о раненых. Важно, чтобы никто из больницы не попал в гестапо. Никто! Обставьте так, что вы уехали за продуктами и исчезли…

Договорились на этот случай о путях связи с Охапкиным — через Данилова.

После регистрации Утробина на время оставили в покое, никуда не вызывали и ни о чем не спрашивали. Потом зачастили полицаи, искали партизанских связных, которым якобы приют в городе дает Утробин.

В последнее время они видели Утробина не часто — он надолго отлучался в поисках мяса: выискивал на окраинах города коров, которых нечем было кормить, и свиней, за которыми охотились гитлеровские интенданты.

Не оказалось на месте Утробина и в тот день, когда к больнице подъехала машина с ефрейтором гестапо и двумя полицаями.

— Где Утробин? — спросили полицаи сторожа.

— Утром видел, а больше не появлялся.

— Найти!

Оба полицая пошли по территории больницы, побывали в складах, на кухне, в конторе — Утробина не нашли.

Ефрейтор снова послал полицаев на поиски, а сам уселся на скамейке и покуривал.

— Зачем он потребовался? — спросил сторож одного из полицаев.

— Партизан ваш Утробин, гестапо говорить с ним будет!

Разговор этот слышал старший санитар Иван Иванович Лукин. Он сразу сообразил, что если попадется Утробин в руки гестапо, то уже не вырвется.

Лукин знал, что Утробина в больнице нет, и не спеша вышел за ворота, пошел по направлению к вокзалу — чаще всего по этой улице ходили все работники больницы.

Спустился под гору и у входа на привокзальную площадь встретил Илью Даниловича. Утробин спешил, на ходу вытирая потный лоб.

— Илья Данилович, — окликнул его Лукин и оглянулся, нет ли кого сзади. — Илья Данилович, нельзя тебе появляться в больнице. Там гестапо дожидается и полицаи ищут. Партизан, говорят, ты. Уходи, Илья Данилович.

— Спасибо, Иван Иванович! Ты меня не видел, не встречал.

— Зачем видеть, зачем встречать?

Утробин по пути забежал к Чеботареву, рассказал о том, что сообщил Лукин.

— Ухожу из города. В больницу передайте: на попутной подводе уехал за продуктами. В полицию заявите, что уехал и исчез. Чтобы к больнице не вязались.

Утробин направился было к дому. Но рассудил, что и там уже, наверное, ждут его. Он зашел к знакомым, попросил, если у дома нет полицаев и фашистов, вызвать жену.

— Пусть оденется и квартиру запрет. На заготовки продуктов уеду, ее думаю захватить.

Елена Николаевна собралась быстро: еще раньше было условлено, что в случае чего они уйдут из города вместе.

До вечера Утробины просидели у знакомых. И правильно сделали: дома у них побывали немцы и полицаи. Соседи сказали, что утром Утробины уехали искать продовольствие. Приказав сообщить в полицию, как только Утробин или его жена покажутся, гестаповец и полицаи уехали.

Когда стемнело, Утробины ушли из города, вскоре добрались до села, где знакомые приютили их до лучших времен.

Через несколько дней Ковшов официально заявил в полицию, что завхоз Утробин, уехавший на заготовку продуктов, не возвратился. Ковшов просил разыскать завхоза.

— Боюсь, что произошло несчастье: у него крупная сумма денег на закупку мяса.

Теперь, когда в больнице не стало Утробина, Ковшов особенно остро ощутил, как ему нужен был Илья Данилович, какую важную роль он здесь играл. И не только в том дело, что Утробин — человек находчивый и хозяйственный, но и в том, что он являлся моральной опорой для Ковшова.

А сейчас опора Ковшову была особенно нужна: тучи над больницей Красного Креста сгущались.

Князь Батмиев изводил больницу мелкими придирками. То и дело он требовал сведения, как понимали в больнице, совершенно ему не нужные. Зачем, например, данные об электропроцедурах за неделю? Или о количестве остающихся на ночь дежурных по отделениям?

Чтобы «не дразнить гусаков», сведения представлялись. Составление их не вызывало трудностей — все данные брали «с потолка». Ни разу медико-санитарное управление не сделало замечаний — сводок там просто не читали.

Дважды по проискам Батмиева пытались выбросить больницу из помещений санатория на улицу. Первый раз, когда немецким властям нужно было развернуть новый госпиталь. Тогда Ковшову удалось уговорить гитлеровского гарнизонного врача пообещать полностью освободить санаторий «Совет», где можно быстро открыть госпиталь. Так и было сделано.

Немецкие оккупационные власти поручили городской управе открыть специальный госпиталь «для русских добровольцев немецкой армии». Батмиев опять потребовал выселения больницы Красного Креста. Было предписано убрать раненых в двадцать четыре часа, сдать по акту в целости все оборудование, инвентарь, мебель, аптеку, кухню и столовую с посудой и утварью. Все работники больницы должны, говорилось в письме, оставаться на местах для обслуживания русских добровольцев немецкой армии.

Ковшов решил обратиться к коменданту майору Боолю, предварительно посоветовавшись с Симоновой.

Симонова не рекомендовала идти на прием к коменданту. Она напечатала что-то на машинке и, попросив Ковшова обождать, вошла в кабинет Бооля. Пробыла там несколько минут. Вернувшись, села за стол, вызвала по телефону бургомистра:

— Господин Бочкаров, вы просили у господина коменданта разрешения на занятие помещений под госпиталь русских добровольцев. Господин комендант рассмотрел вашу просьбу. Через час пришлите за документом… Нет, нет, не нужно благодарностей… Господин комендант очень занят.

Положив трубку, она дала Ковшову прочитать бумагу, с которой ходила в кабинет и на которой еще не просохли чернила в подписи коменданта. Под госпиталь изменников отводились корпуса соседнего с больницей санатория. Немецким властям предписывалось не чинить препятствий городской управе в создании там госпиталя и освободить помещения, если они окажутся занятыми.

— В шесть часов вы, Фаина Трофимовна, будете дома? — спросил Ковшов.

Симонова, понимающе взглянув на него, кивнула.

Выходя из комендатуры, Ковшов представил, какие будут лица у господина бургомистра и князя, когда они прочитают документ.

Вечером Данилов отвез на квартиру Симоновой ковровые дорожки…

Князь был взбешен неудачами. Вскоре он потребовал поименный список больных. Ковшов решил объясниться с Батмиевым. Начальник медико-санитарного управления принял Ковшова высокомерно и сразу пошел в атаку:

— Господин главный врач, мне приходится не раз напоминать через подчиненных о том, что вам по должности известно…

— Что именно вы имеете в виду?

— Потрудитесь титуловать!

— Я вас не понимаю.

— Титуловать меня «ваша светлость», черт бы вас побрал!

— Не понимаю, на каком основании требуете вы титулования, господин начальник медико-санитарного управления.

— Мой род, род князей Батмиевых, известен с древнейших времен, он возвышается над другими родами, как Эльбрус над остальными горами. Потрудитесь впредь…

— Не рассчитывайте, господин Батмиев! Оккупационные власти не восстанавливали сословные привилегии, в том числе и титулы. Вы требуете представления поименного списка больных. На каком основании?

— Вы укрываете большевиков и комиссаров!

— Господин помощник начальника гестапо и сам господин Гельбен, удостоивший больницу личным посещением, убедились, что мы никого не скрываем. Господин начальник гестапо разъяснил мне, что все раненые, находящиеся на излечении в больнице Красного Креста, являются военнопленными немецкой армии. Следовательно, они не подлежат контролю со стороны гражданских властей города, в том числе и медико-санитарного управления. Списки раненых мною уже представлены в гестапо и военному коменданту. Если они интересуют вас — обратитесь туда. Без особого разрешения гестапо представить их вам не могу.

Князь бесился, но Ковшов так спокойно упоминал гестапо, так просто называл фамилии батмиевских богов, что князю пришлось сделать вид, что он смирился.

— Вы представили списки в гестапо?

— Я уже сказал об этом. Их просматривал господин Венцель.

— Извините, господин Ковшов, меня ввели в заблуждение.

— Достойно сожаления, что сотрудники необъективно информируют вас.

Обдумывая потом этот разговор, Ковшов упрекнул себя за резкий тон. Но очень уж надоел этот князь с его претензиями.

В больнице, конечно, понимали, что этим не кончатся происки предателя, что он их в покое не оставит.

Так оно и было: Батмиев готовился нанести решительный удар. Прибрать больницу к рукам мешал Ковшов. Значит, следовало убрать Ковшова. Склонить к этому бургомистра Батмиеву было нетрудно. Начальник полиции Курицын получил подробный инструктаж, как провести операцию.

Старший полицейский пришел в больницу в сопровождении двух полицаев и какого-то человека в потертом костюме.

— На основании решения господина бургомистра, — заявил Ковшову старший полицейский, — вы снимаетесь с должности главного врача больницы общества Красного Креста. Городская управа назначила врачом господина Хартюва. (Жест в сторону потертого костюма.) Он вступит в управление больницей, а вас мне приказано доставить в полицейское управление. Идемте!

— Больницу никому передавать не буду, — ответил Ковшов. — Господин Хартюв может пока идти куда ему хочется. В полицейском управлении все выясним. Пошли.

Курицын был сух и официален. Он подтвердил все, что сказал старший полицейский, добавил, что Ковшов — красный и доверять ему городские власти больше не могут.

— Согласовано ли это решение с немецкими оккупационными властями? — спросил Ковшов.

— В этом нет нужды. Ваша больница не находится под их покровительством. Она полностью во власти городской управы.

— Вы уверены в этом, господин начальник полиции?

— Я говорю то, в чем уверен, господин бывший главный врач!

Ковшов достал из нагрудного кармана бумажку и передал ее Курицыну. Тот нехотя развернул ее и лениво стал читать. Потом впился в строчки глазами и уже через минуту звонил бургомистру.

— Господин бургомистр! Докладывает начальник полиции Курицын… Господин Ковшов доставлен ко мне. Он предъявил документ о том, что его нельзя снимать с должности главврача… Господин бургомистр, тем не менее такой документ имеется. Читаю: «Справка. Выдана главному врачу больницы общества Красного Креста господину Ковшову Петру Федоровичу в том, что без ведома военного коменданта города он никем не может быть снят с этой должности. Военный комендант майор Бооль»… Да, да, все подлинно. Слушаюсь! Будет сделано, господин бургомистр…

Положив трубку на аппарат, Курицын уже более любезно заговорил с Ковшовым:

— Господин Ковшов, этот документ в корне меняет дело. Приносим свои извинения. Все остается по-старому. Вы свободны, господин Ковшов.

Курицын проводил главного врача до двери. Но как только Ковшов вышел в приемную, дюжие полицейские схватили его, вывернув руки за спину.

— Что это значит? — громко спросил Ковшов.

— Нагулялся ты, Ковшов. Отдохнешь, а потом — в расход…

На шум выглянул Курицын.

— Отставить! Оставьте господина Ковшова в покое! — крикнул он полицаям.

— Как оставить? Вы же приказали по выходе от вас хватать его — и в камеру, — оторопело сказал старший.

— Дурак! Приказа не было! Пошли вон, кретины! Господин Ковшов, извините дураков — печальное недоразумение.

Ковшов, не вдаваясь в объяснения, вышел из полицейского управления и направился в комендатуру: нужно было немедленно поставить в известность Симонову о том, что справка предъявлена.

Симонова не удивилась сообщению Ковшова.

— Все ясно. Бочкаров просится на прием к майору: они все-таки решили добиться своего.

— Вам не грозят неприятности? — встревожился Ковшов. — Бочкаров встретится с комендантом, а содержания предъявленной мной бумаги, я полагаю, господин Бооль не знает, хотя и подписал ее.

— Он же по-русски ни бе ни ме не понимает… Будьте спокойны, господа из городской управы не будут приняты майором.

Когда бургомистр явился в приемную коменданта, Симонова сообщила ему, что майор Бооль очень занят и никого не принимает.

— Но, госпожа Симонова, мне необходима срочно хотя бы пятиминутная аудиенция. Я очень прошу.

— Если настаиваете, я доложу господину коменданту.

— Понимаете, мы решили снять Ковшова с работы в Красном Кресте и арестовать. Он ловко замаскировавшийся большевик. Чем они там занимаются — можно предполагать. А у него на руках документ от господина коменданта. В нем сказано, что Ковшова нельзя снять с работы в больнице без ведома господина коменданта…

— Я поняла вас, господин бургомистр. Буду докладывать почту — сообщу господину коменданту ваше дело и передам просьбу об аудиенции.

Бургомистр ушел. Часа через два Симонова позвонила ему по телефону:

— Господин бургомистр, комендант майор Бооль не сможет вас принять ни сегодня, ни завтра. В отношении смены главного врача он просил передать вам: пусть все остается как было. До свидания, господин бургомистр.

* * *

А жизнь шла своим чередом. Деревья в садах около маленьких домиков еще недавно были унизаны плодами. Теперь редко где увидишь яблочко на ветке. Урожай убран, но воздух все еще настоян на крепком яблочном аромате.

Чеботарев чувствовал себя плохо, но не прекращал своих обходов. Часто садился отдыхать на скамейках около домов. Раньше на этих лавочках всегда — и днем и вечером — сидели женщины. Теперь улицы пусты, как будто большая жесткая метла прошлась по ним и вымела всех. Но жизнь продолжалась, только не на виду. Вот торопливо пробежала женщина. Вот мальчишка вышел за ворота, быстро стрельнул глазами вправо, влево и скрылся. Потом сразу же вышел на улицу мужчина с рукой, прижатой к груди. Размахивая другой, он быстро прошмыгнул через улицу и исчез в калитке напротив… По улице идет женщина с раздувшейся кошелкой, из которой торчат перья зеленого лука. Чеботарев всматривается в нее, безошибочно определяет, что под луком — стерильный материал для перевязки: медсестра обходит раненых. Чеботарев не здоровается с ней, да и она равнодушным взглядом скользнула по нему и безмолвно прошла дальше…

С некоторых пор Чеботарев садился отдыхать чаще, чем требовалось. Садился, посасывая погасшую трубку, прикрывал глаза, как в дремоте. Он заметил, что на улицах стали появляться какие-то подозрительные люди. Ходили они не спеша, вразвалочку, загребая ногами дорожную пыль. Казалось, безучастные ко всему, они тем не менее зорко осматривали улицу, дома, тех прохожих, что встречались им. Чеботарев не раз наблюдал, как и его самого изучающе рассматривали.

«Чьи эти ищейки? Гестапо или полиции? — думал Чеботарев. Потом решил: — Как будто важно — чьи… Вражеские».

Наблюдая несколько дней, Чеботарев убедился, что одни и те же улицы «вынюхивает» один и тот же человек. Очевидно, они закреплены за участками. Значит, надо срочно менять систему обслуживания больных на дому.

Чеботарев побывал у врачей, предупредил всех. Договорились, что только раз в неделю врач или сестра появится на улице. Дома, где больные могут незаметно собраться группой в несколько человек, должны быть известны, надо сообщить раненым время посещения врача или сестры.

— На следующую неделю назначается другой день, и приходит уже другой человек, которому рассказано все о состоянии ран, об адресах.

Иногда появлялась необходимость госпитализировать того или иного раненого. Делалось это просто: его привозили днем на бричке или ручной тачке, если он не мог прийти сам. Больница не отказывала в госпитализации и гражданскому населению.

Подлеченные уходили из больницы в ночную пору через забор. Труднее было с лежачими, которых надо было из больницы переправлять на квартиру или вывозить из города. В таких случаях Чеботарев вызывал из окрестных станиц к определенному времени подводу на окраину. За несколько дней до срока больного ночью на носилках перетаскивали через забор и укрывали в доме поблизости. На следующую ночь его переносили дальше от больницы. Несколько суток занимала эта операция, прежде чем станичник уложит на заботливо взбитое сено в бричке советского воина, которому по заключению врачей или по соображениям конспирации лучше было покинуть город.

Незнакомцев, что лениво прохаживались по улицам, население скоро узнало, научилось ускользать от их недреманого ока. Труднее было с некоторыми «своими», обитавшими рядом.

… К Палашке зачастили полицаи. Разбитная бабенка всю войну промышляла на базаре — покупала, перепродавала. На улице ее все звали Палашкой-спекулянткой.

Соседей встревожили новые знакомства спекулянтки — может по злобе донести, а может и без умысла сболтнуть: язык у таких не на привязи.

После очередного приема гостей, рано утром Палашка-спекулянтка прибежала к соседке:

— Что делать, соседушка, ума не приложу. — Голос Палашки был необычно тих и тревожен.

— У тебя же ума палата, ты все знаешь и умеешь, — отвечала соседка всполошенной бабе. — Что тебя растревожило?

— Знаешь, соседушка, были у меня парни из полиции, ну, выпили, пели, плясали…

— Разве? — удивлялась соседка. — Знать, крепко сплю, ничего не слыхала.

— Зашли разика два-три, а сегодня под дверью вот это нашла. — Она протянула смятый листок ученической тетрадки.

Соседка взяла бумагу, разгладила ее, посмотрела на печатные буквы, написанные простым карандашом.

— Без очков не вижу, что там.

Палашка взяла бумагу и стала читать. На многих словах она спотыкалась.

— Ты все, милая, читай. Чего мычишь?

Палашке пришлось читать и такие слова, которых не печатают в книгах. В письме говорилось о ее поведении в совершенно определенных выражениях.

— «Если не одумаешься, — будешь острижена, ходи босоголовой. Не поможет и это — не быть тебе живой… — Палашка всхлипнула, утерла передником нос, продолжала: — От нас не скроешься, найдем. Письмо сожги и не пикни».

— Смотри ты, как тебя обрисовали. Рядом живу — и не знала. Говорят, старым плохо спится, а я — как убитая. Свету нет, вот и храплю, да и глуховата стала.

Палашка нетерпеливо прервала:

— Что же делать-то? Они ведь все могут…

— Пойдем-ка в хату, — пригласила старуха.

На кухне открыла дверцу печки, где рдела маленькая кучка углей.

— Бросай, как велено.

Огонь лизнул бумагу с одного края и оборвался на другом.

— Сама-то что думаешь?

— Да пропади они пропадом, эти нахалы… На базаре торговать не дают, пристают со своим, мужчинским.

— Придумали тоже: обреем, — улыбнулась старуха. — Срежут твою прическу — и платком не укроешься. Самый большой позор женский. А потом наши вернутся… — раздумчиво продолжала она. — Отвадить дружков-то придется.

— Да как же? Как репей пристали.

Старуха знала о письме раньше, чем прочитал его адресат, но не подавала и виду. По-соседски дала совет:

— Ты недели на две-три уйди куда подальше. Родственники-то есть? За хатой я уж присмотрю…

Находились родственники. Палашка перебиралась в другую часть города, не появлялась на базаре. Патриоты и здесь с нее глаз не спускали: попробуй она взяться за старое — придет еще одно «послание»…

А на старом месте соседка-старуха объяснила полицаям:

— Уехала, милые, уехала. Попутчик подвернулся, за мукой отправилась в станицу. Недели три, говорила, проездит. Так что нет Палашеньки, улетела голубка наша.

28

Вскоре после открытия больницы в ней была создана врачебно-контрольная комиссия. Возглавлял ее начмед Георгий Самсонов. Комиссия собиралась еженедельно и осматривала больных, раны которых хорошо подживали.

Если состояние здоровья больного не внушало опасений, его выписывали. Военнослужащие еврейской национальности при выписке получали документы умерших солдат. Раненым выдавалась официальная справка. На месте штампа, в левом верхнем углу, на машинке напечатано: «Больница общества Красного Креста». Над этими словами красным карандашом рисовался крестик.

— Старайтесь поскорее убираться из города. Идите в станицы: там меньше опасность и легче с продовольствием. Окрепнете — тогда и к своим переберетесь: фронт недалеко, — напутствовали уходящих работники больницы.

Только за первый месяц около сотни раненых покинули первую больницу. Число выздоравливающих стало возрастать. Работники больницы радовались этому, несмотря на то, что хлопот и трудностей прибавилось. Дело в том, что скрыться в городе или уйти из него было делом не простым. Для того чтобы не привлекать внимания полицаев и фашистских патрулей, надо было раздобыть гражданскую одежду. На деньги она не продавалась, а обменивалась на продовольствие. Но откуда мог взять продукты для обмена выписавшийся из госпиталя?

И опять на помощь пришли женщины.

Анна Матвиенко костюм мужа сберегла для обмена на продовольствие. Но когда офицер Александр Костырев попросил ее помощи, она, не раздумывая, отдала ему этот припрятанный костюм. К ней обратился еще один раненый. Матвиенко пошла к подруге — Зое Завадьевой. Та развела руками: все уже раздала.

— Я бы взялась сшить, — сказала Зоя, — да не из чего.

Она когда-то училась на курсах кройки и шитья, портниха из нее не получилась, но для себя кое-что по мелочам делала. Анна знала квалификацию подруги и расхохоталась:

— Ты уж сошьешь!

— А то нет? На витрину в магазин, конечно, не выставишь, так солдату в этом костюме не на свадьбу идти, а от фрица схорониться.

— Давай попробуем, — предложила Матвиенко.

— На чем пробовать? Ничего же нет.

— Достанем.

На другой день Матвиенко принесла из больницы синий фланелевый халат и серое хлопчатобумажное одеяло.

— Чем не материал? Конечно, не бостон, да ведь и ты не мастерица из ателье мод. Практикуйся.

Первый костюм вышел не ахти какой нарядный, но Матвиенко радовалась: еще один солдат будет снаряжен в дорогу.

Лиха беда начало — работы у Зои не убывало, наоборот: организационный комитет больницы решил ускорить выписку подлечившихся.

У ворот больницы рядом со сторожем теперь находился фашистский солдат. Он осматривал кошелки выходящих сотрудников и не разрешал раненым покидать территорию больницы. Выписавшиеся уходили в сумерки, перелезая через забор.

Надо было считаться и с требованием гестапо о направлении выписавшихся из больницы в комендатуру. Для комендатуры собирали особые команды по восемь человек, включали в них наиболее изувеченных — безногих, безруких людей.

Второй комендант майор Лидтке осмотрел первую такую команду. Маленький, толстый, переваливаясь, как утка, с боку на бок, стуча слоноподобными ногами, прошел он вдоль строя, ощерив в брезгливой гримасе крупные, как у лошади, желтые зубы. Потом раскричался и через переводчика приказал:

— Вон отсюда! Иждивенцами немецкой армии захотелось быть! Вон!

Раненые разошлись по городу.

Следующие команды были похожи на первую, и в комендатуре потеряли интерес к военнопленным, благо в сводку побед немецкой армии они уже попали.

Комендатура потребовала от больницы пригодных для работы солдат — они нужны были для обслуживания фашистских госпиталей: количество раненых там росло. Ковшов заверил майора Лидтке, что он постарается, но при всем желании едва ли сможет набрать несколько десятков пригодных для работы — в больнице почти все калеки, безнадежные инвалиды…

29

Фашистские власти пока что не появлялись в больнице. Городская управа притихла. Батмиев активных действий не предпринимал, скорее всего готовил какую-нибудь новую пакость. «Господин начальник полиции» лично посетил Ковшова. Без слов, по одному убитому виду Курицына, Ковшов понял причину визита: запас морфия кончился. Курицын, наверное, не один день крепился и мучился, наконец не выдержал.

— Рад вас видеть, господин начальник полиции!

— Спасите, Петр Федорович! Погибаю. Как врача прошу…

Ковшов достал из ящика коробочку, в которой было пять ампул. Дрожащими руками схватил ее Курицын. Не стесняясь врача, вытащил из кармана завернутый в бумагу шприц, вытянул им содержимое из одной ампулы и, задрав штанину, сделал укол. Через четверть часа, оживший, повеселевший, он без умолку болтал, превознося человеколюбие Ковшова и распинаясь в уважении к нему.

— Рад слышать, господин начальник полиции, — улыбнулся Ковшов. — Я все хотел спросить: когда меня в полиции схватили, куда собирались отправить — на расстрел или в камеру?

— Нет, нет, в камеру! Вы знаете, Петр Федорович, все это князь мутит, а Бочкаров ему подошвы облизывает.

— Наверное, опять скоро конвой пришлете?

— Что вы, Петр Федорович! Вы же имеете «охранную грамоту» господина коменданта! Князь ходил к нему специально. Господин майор запретил что-либо менять.

Это было новостью. «Кто запретил: Бооль или Симонова?» — подумал Ковшов.

Курицын клянчил еще морфия.

— Господин начальник полиции, больше не дам, а то вы целую неделю и не вспомните меня, конечно, если князь не прикажет вам арестовать меня.

Курицын протестующе замахал руками. Ковшов продолжал:

— Вы интеллигентный, серьезный человек, а слепо подчиняетесь, простите, щенку, мнящему себя князем. Не понимаю!

— Они с Бочкаровым в одну дудку дудят, а я… сопротивляюсь. Но не всегда выходит по-моему. Я вам обещал соблюдать Женевские конвенции великих держав? Обещал. Сдержал ли я свое слово?

— У больницы нет оснований утверждать обратное. Пока… Что будет — увидим.

Был Курицын примитивен и глуп, от беседы с ним устал Ковшов. Постоянное нервное напряжение утомило его. И ночь не давала отдыха — была еще страшнее дня. Нервы начинали сдавать. Ковшов все чаще ловил себя на том, что в разговоре повысил голос, не сдержал раздражительности. А это грозило страшной бедой: он чувствовал, что зреет недовольство среди работников больницы. Нервы сдавали у всех. С больными врачи и сестры разговаривали вежливо и любовно, а между собой ссорились и бранились. Размолвки забывались, но чем дальше, тем более заметный след оставляли.

Ковшов чувствовал, что нет уже прежней сердечности у сотрудников в отношении к нему, растет отчуждение. Не однажды высказывала свое несогласие с главным врачом Лидия Григорьевна. Ей казалось, что он с неоправданной легкостью раздает имущество больницы по требованиям оккупационных властей, что он с фашистскими представителями ведет себя подобострастно.

Больным требовалось молоко. А где взять? От населения его почти не поступало: коровы перевелись, а те, что еще оставались, были на учете в управе — удой забирали для оккупантов. Лидия Григорьевна ничего этою знать не хотела, обвиняла Ковшова в нераспорядительности. Чтобы убедить ее, Ковшов однажды предложил:

— Пойдемте вместе в городскую управу.

Их принял чиновник, ведавший сбором и распределением молока.

— Все молоко, в соответствии с приказами хозяйственной инспекции, передается немецким оккупационным властям. Ни для каких других целей молока нет.

В словах чиновника Лидия Григорьевна уловила издевательские нотки. Она возмутилась:

— Коровы — русские, молоко — русское, раненые — тоже русские. Им и должно идти молоко!

Чиновник внимательно посмотрел на Тарасову и сказал Ковшову:

— Вы утверждаете, что в больнице нет большевиков. Но эта дама… Она же большевичка!

Тарасова прикусила язык.

— Что вы, что вы! Если она большевичка, так и я большевик, — начал разуверять чиновника Ковшов.

Он отослал Лидию Григорьевну в больницу, а сам остался в кабинете.

Тарасова с нетерпением ждала его возвращения. Ковшов ни в чем не упрекнул ее, только сказал:

— Молоко-то русское, но не наше…

Ковшов не знал, что о нем говорили за спиной, но чувствовал взгляды, молчаливое недоброжелательство. Чувствовал и страдал от того, что не может, не имеет права все рассказать товарищам. Только думал иногда: «Неужели они не понимают, не чувствуют, как мне тяжело играть роль лояльного к «новому порядку»? Но многие, видимо, не понимали. Анна Матвиенко требовала мыла, а когда Ковшов объяснил ей, что нельзя запас пустить в расход за одну неделю, надо экономить, обвинила его в скупости.

Обвиняли Ковшова и в угодничестве перед врагом. Иные полагали, что Ковшов может принять гордую позу и требовать, категорически требовать… Если бы речь шла о нем одном, он готов был бы принять такую позу и умереть. Но его минутная поза может дорого обойтись сотням людей. Пусть и противно это до тошноты, но он должен и будет величать «господами» и недоносков из управы, и людоедов из гестапо.

В больнице стало известно, что по приказанию Ковшова отправлены ковер, сервиз, ковровые дорожки, гарнитур мягкой мебели. Неизвестно кому отправлены.

— Господин Ковшов, нужно списать имущество: ковер бухарский, чайный сервиз и другие вещи, которые отправлены по вашему распоряжению, — обратился как-то к нему бухгалтер Будников.

— И накладную выписать, и расписку получателя пришить к делу? — невесело спросил Ковшов.

— Само собой, господин Ковшов, — подтвердил Будников.

Ковшов удивленно посмотрел на бухгалтера: может быть, он шутит. Нет, Будников был «на полном серьезе».

— Вы представляете, Андрей Дмитриевич, что предлагаете, о чем речь ведете?

— Конечно, Петр Федорович! Я бухгалтерию веду не первый год!

— Если мы выпишем накладную — значит, должны тот же ковер показать и в инвентаре, если я правильно понимаю бухгалтерию?

— Совершенно правильно!

— Но он у нас в инвентаре не показан, как и многое другое. По-вашему, следует все записать, а потом придут, кому это интересно, возьмут книгу и потребуют: давай или — к стенке.

Будников молчал.

— Вам нужна расписка получателя? Ее нет и не будет! Можете записать, что я подарил ковер любовнице! — начал горячиться Ковшов, но тут же остыл и невесело усмехнулся. — И этого нельзя записать. Нельзя, Андрей Дмитриевич. Самое лучшее — считать: ковра, сервиза, дорожек у нас не было и мы никому их не дарили. Это — самое лучшее…

А Будников дулся, ничего не хотел понимать — жил старыми представлениями: вынь да положь документ.

— Спрашивал главного врача о ковре, — рассказывал он в конторе. — Запиши, говорит, что любовнице подарил, только адресом не интересуйся, все равно, говорит, не скажу. А под конец запретил и это записывать…

Денежные поступления у больницы незначительные, главным образом за пользование санитарным пропускником. Эти деньги не приходовались. Может быть, напрасно, может, следовало их провести по кассе? Сначала и Ковшов к тому склонялся, но потом передумал: не выйдет. Приход записать можно, а как показать расход? Написать, что у шофера Ганса Мюллера купили бочку бензина? Приложить расписку старшего полицая о том, что он получил взятку? Подшить к делу документ от начальника полиции о том, что он принял две бутылки коньяку?

Нет, расход этих денег не покажешь в документах. Ковшов так и сказал бухгалтеру.

— Да, зарывается наш главный врач, ой как зарывается! — сокрушался Будников.

— Куда же он зарылся? — спрашивали бухгалтера.

— В беззакония, в нарушения финансовой дисциплины. До «черной кассы» дошел! Контролера бы ему из ревизионного управления!

А перед Ковшовым были ревизоры пострашнее — у этих не будет замечаний и выговоров. Узнай фашисты про тайный склад — расстрела не избежать. Пронюхай гестапо о количестве сожженных историй болезни — можешь угодить на виселицу вместе с теми, кому написаны новые истории.

Тайна тем лучше хранится, чем меньше людей в нее посвящено. О складе знали единицы, а об услугах Симоновой не ведал даже Данилов, возивший ей подарки.

Еще больше возмутился бы Будников, узнай он, что Ковшову для нужд больницы хозяин одного ресторана передал десять тысяч рублей, а священник — дважды по нескольку тысяч. И они не были оприходованы. О них никто не знал, потому что и давали-то их при условии полного сохранения тайны.

Разговоры о дорогих подарках и «черной кассе» усилили недовольство. Все работали в одинаковой опасности, все переносили тяжелые материальные лишения. Поэтому всякий намек на то, что кто-то роскошествует, шикует, уже настораживал.

Всякий раз, когда Ковшова вызывали в гестапо, он говорил об этом не шепотом, а громко, вслух, чтобы как можно больше людей знало. Делал он это потому, что не был уверен, вернется ли оттуда. Пусть люди знают, что он находится в ненасытной пасти зверя, пусть будут готовы к тому, что он останется там не как на пересадочной станции, а надолго, откуда один маршрут — в овраг.

Перед полицаями, часто придиравшимися к больнице, Ковшов афишировал свои хорошие отношения с гестапо и комендатурой. Он знал, как смертельно боятся слуги своих хозяев, как пресмыкаются эти человеческие отбросы, чтобы заслужить не теплое слово, а просто милостивый кивок головой то Гельбена, то Бооля. И спокойное, как бы вскользь, упоминание об оккупационном начальстве помогало: управа с ее полицией умолкали.

Когда Ковшов, предъявив справку, полученную от Симоновой, избежал ареста, предотвратил близкую для всех беду, в больнице были удивлены, допытывались, как же это удалось. Не мог Ковшов сказать о Симоновой, сослался на заступничество гестапо.

И это записали ему в строку, обвиняя в близости к оккупационным властям. «А может, его уже успели обломать? Может, права та женщина, которая назвала его оборотнем?»

Далеко не все, конечно, думали так. Большинство продолжало верить Ковшову и пресекало разговоры о его подарках, «черной кассе», сотрудничестве с врагом, приводили иные доводы:

— Ковер отдал? А может, и два следовало дать?! Отдал за доброе дело, пока фашисты не отобрали.

— Что ж, Ковшов наживается, капитал копит? Зачем же ему мелочами пробавляться? Стоит только продать рестораторам дневную выдачу хлеба на больницу — и он огребет в тысячу раз больше. А ты хлеб жуешь ежедневно. Цена же ему на рынке — сотня за булку!

— Сотрудничает? Кого же у нас арестовали гитлеровцы, кого он выдал? За такое «сотрудничество» ему надо в ноги поклониться!

30

Князь в лобовую атаку больше не ходил. Казалось, притихли и «господа» из городской управы. Может быть, они отказались от мысли подчинить больницу медико-санитарному управлению? Едва ли. Не раз городская управа направляла в больницу людей с требованием устроить их на работу. Одним разъясняли, что работа в больнице бесплатная, материально ничем не вознаграждается, и они уходили. Другие соглашались и на такие условия, но им говорили:

— К сожалению, нет вакансий. Если появятся — мы известим.

Боялись в больнице тех, кто приходил с направлением городской управы, ее медико-санитарного управления. Ворота для них были закрыты.

Тогда изменники из городской управы предприняли обходный маневр.

Не без участия управы и Батмиева зародилось недовольство Ковшовым в коллективе больницы. Некоторые врачи, работавшие в системе гитлеровских учреждений и медико-санитарного управления, встречая знакомых из больницы Красного Креста, тоном сочувствия говорили:

— Удивляемся вам, рукоплещем! Третий месяц работаете бесплатно. И голод, и неприятности выносите. Встретил вчера Веру Ефимовну — даже не узнал: похудела, постарела, как шестидесятилетняя. Недоедает, наверное…

Врач Красного Креста старался перевести разговор на другую тему. А осадочек в душе оставался. Зарождались мысли о том, что, может быть, лучше подчиниться городской управе? Будет зарплата… Паек… Не станет постоянного изматывающего нервного напряжения.

Все чаще слышал Ковшов разведочные вопросы: может быть, лучше подчиниться?..

Если говорить о личном мнении самого Ковшова, то и умом и сердцем своим он решительно восставал против подчинения городским властям. И вместе с тем постоянно, каждодневно чувствовал, что тучи над больницей сгущаются, что все работники очень устали. Дело не только в материальных лишениях. Не меньше, а может быть и значительно больше изматывало каждодневное напряжение нервов до предела.

Как ни трудна была работа врача, сестры, санитарки в госпитале среди страданий и мучений раненых, но и она теперь в условиях фашистской оккупации, вспоминалась как очень светлое время.

«Смеяться совсем, кажется, все мы разучились, — раздумывал Ковшов. — Смех же, радостная улыбка имеют огромное целебное значение. Право, об этом стоит даже научную работу написать. — И тут же мысль: — Если останемся в живых…»

Ребриков был снаряжен «на заготовку овощей и других продуктов». Ковшов просил его проинформировать о делах больницы, передать командованию партизанского отряда разговоры о необходимости подчиниться городской управе, узнать его мнение.

Ребриков и на этот раз удачно нашел связных на условленном месте отрядного «маяка». Через сутки с полной бричкой капусты и картофеля Ребриков возвратился.

То, что передал он Ковшову, очень обрадовало Петра Федоровича. Было приятно, что его соображения, хотя он и не высказал их связному, полностью совпали с советами командования отряда.

Теперь на разведочные вопросы о подчинении он отвечал коротко и жестко:

— Если вам подходит — подчиняйтесь.

Членам оргкомитета он высказал свои соображения более подробно, почему этого нельзя делать, вполне понятно, не ссылаясь на то, что передал ему Ребриков.

— Мы — лечебное учреждение, действующее в целях человеколюбия. Оно создано по почину народа и продолжает пользоваться всеобщей поддержкой патриотов города. Обстановка сложилась так, что фашистам пока не выгодно трогать больницу Красного Креста, а городская управа не может: общество Красного Креста нейтрально, да мы и поставили себя так, что «господа» побаиваются нахлобучки от хозяев. Все преимущества мы теряем сразу же, как подчинимся городской управе, всем этим изменникам и ничтожествам. Они станут хозяевами, они установят и свои порядки и, вполне возможно, начнут зверские расправы. Из патриотического учреждения мы превратимся в учреждение системы гитлеровского «нового порядка», станем прислужниками оккупационных властей, как бочкаровы и курицыны.

— Но с продовольствием для больных очень плохо… Запасы кончаются, горожане не многим помогут. Население само голодает.

— С продуктами трудно, — согласился Ковшов. — А что будет, если больница войдет в подчинение управы? Продуктов мы не получим. Управа живет «щедротами» оккупационных властей. Скажут эти власти «нет», и управа повторит «нет». Потеряем все, ничего не выиграв…

Разногласия в больнице дошли до управы. Бургомистр вызвал Ковшова на беседу.

— Нам известно, господин Ковшов, что врачи больницы Красного Креста настаивают на подчинении городской управе. Скажу больше: они, как мне известно, требуют от вас такого акта. Нас интересует, почему вы противодействуете совершенно правильным стремлениям?

— О подобных настроениях, господин бургомистр, мне неизвестно. Кто настаивает и даже требует — не представляю, мне требований не предъявлялось. Если вы изволите вспомнить, так я в свое время просил вас взять больницу общества под ваше личное покровительство и дать согласие возглавить оргкомитет.

— Тогда это было несвоевременным. А нынче речь идет о полном подчинении больницы русской администрации города.

— Этот вопрос я не только решать, но и обсуждать не правомочен. Больница создана врачами, она принадлежит обществу Красного Креста.

— Хорошо. Спросим врачей и так называемое общество Красного Креста. Когда вы можете созвать собрание обслуживающего персонала?

— Для какой цели?

— Чтобы решить этот вопрос. О времени собрания уведомите меня — я прибуду лично.

«Лягушка, раздувшаяся от важности до размеров слона, — думал Ковшов, выходя из управы. — «Прибуду лично». Грамотей. Как будто можно прибыть заочно…»

Собрание созвали. «Господин бургомистр» «прибыл лично».

Это было собрание, похожее на те, что созывались в госпиталях в доброе советское время. Собрание с президиумом, протоколом. Только портили его надутая фигура бургомистра да витиеватость речей, которая часто скрывала подлинные мысли.

Ковшов в пределах возможного рассказал о проделанной работе, отметил благосклонное отношение к раненым со стороны немецких оккупационных властей и городской управы, «господина бургомистра» лично.

Не уходя от истины, он говорил о большой гуманности местных жителей, об их помощи, которой живет больница, о трудной и благородной работе старшего, среднего и младшего медицинского персонала, который бесплатно выполняет свой долг по лечению раненых и уходу за ними.

Работа коллектива больницы Красного Креста продолжает традиции русских врачей, гуманизм которых известен всему миру. Никогда не было, чтобы русские врачи оставили без помощи раненых, страдающих и немощных, если они даже были недавно противниками в вооруженной борьбе.

Но примеров Ковшов не приводил. Зачем? У старых врачей, участвовавших в войнах и работавших ныне в больнице, было много оснований личными воспоминаниями подтвердить отвагу и высокий гуманизм русских медиков.

В прениях высказались за то, чтобы оставить в больнице все как есть. Бургомистр слушал выступающих и морщился. На каждого нового оратора он смотрел с надеждой, но надежды его не оправдались: сторонники подчинения городской управе помалкивали.

— Господин бургомистр, я рад, — сказал Ковшов, — что вы выслушали ораторов. Разрешите при вас же заявить, что мы в больнице никого не держим. Все у нас работают добровольно и без вознаграждения. Если кому претит такая работа, если кому трудно жить без оплаты его труда, мы не будем удерживать. Одна просьба к таким сотрудникам — предупредить об уходе за день-два, а мы уходящих не осудим, по-братски поймем их.

«Господин бургомистр» не задержался в больнице. Ему было ясно, что и обходный маневр не достиг цели: он был разгадан.

Судьбу больницы Красного Креста решил приказ немецкого командования. Это случилось через неделю после собрания, с которого бургомистр ушел посрамленным.

Распоряжение было кратким и категоричным: в течение суток подготовить раненых к отправке в лагеря военнопленных на Украину. Руководители больницы пытались добиться отмены распоряжения, но безуспешно. Не удалось отодвинуть и срок погрузки.

Фашистское наступление на юге захлебнулось. Через донские степи шестая армия Паулюса вытянулась узким языком к берегам Волги и вела тяжелые бои в героическом городе. В предгорьях Кавказа советские войска изматывали фашистские дивизии в упорных оборонительных боях. Гитлеровцы не смогли взять кавказские перевалы. Нефтепромыслы Грозного все еще были недосягаемы. В пригороде Владикавказа враг потерпел серьезное поражение. Инициативу в боевых действиях брали советские войска. Фашистское командование решило заблаговременно вывезти военнопленных в глубокий тыл.

На попечении Красного Креста к этому времени оставалось еще около шестисот раненых. Отдавать их в руки гитлеровцев работники больницы не хотели: начатый еще в августе бой за них продолжался, в больнице шла лихорадочная работа. Большая группа раненых была выписана и снабжена справками о полной непригодности к труду и службе. Скоро, однако, Ковшов отказался подписывать справки.

— Больше не могу, — заявил он. — Когда давал сведения в комендатуру, то уменьшил число раненых на сто двадцать человек. Столько подписал и справок. Мой лимит исчерпан.

— Но у нас лимит еще есть! — заверил Борис Викторов.

— Выдавайте!

Выдача документов продолжалась. Более двухсот раненых ушли из больницы, укрылись у местных жителей или покинули город.

Тем, у кого справок не было, работники больницы давали рекомендации:

— Кто может, уходите из эшелона. Как раненых сдадут в вагон — за них отвечают немецкие власти. Уйдете раньше — можете подвести больницу и ее работников.

Раненым давались городские адреса, где они могла укрыться, и многие в первую же ночь, когда началась погрузка, ушли из вагона. Их принимали, как родных, кормили, прятали от полицаев, продолжали лечить.

Больница всячески затягивала подвоз раненых к эшелонам, ссылаясь на недостаток транспорта. Старший врач немецкого гарнизона, ответственный за отправку эшелонов, нашел автомашины. На многих работали русские шоферы. С ними нашли контакт работники больницы, и возили эти шоферы так, что погрузка раненых заняла трое суток.

Гарнизонный врач приезжал на станцию, кричал, грозился, проклинал «русскую медлительность и неорганизованность», но ничего поделать не мог.

— Машин мало! Вот если бы добавить машин, — говорили ему работники больницы. Они не боялись просить дополнительных машин, так как знали: больше их взять фашистам негде.

В свое время население и медицинские работники за трое суток собрали и снесли на руках около полутора тысяч человек. При отправке, когда больные перевозились на автомашинах, три дня потребовалось на переброску четырехсот раненых.

Хозяйственники хлопотали об обмундировании. В эшелонах выдали шинели, продовольствие. Оргкомитет решил, что и в поезде надо продолжать медицинское обслуживание. Сопровождать раненых взялись те врачи и сестры, которые по пути следования имели родных и родственников и собирались уйти из эшелона.

С этим эшелоном уезжала врач Евдокия Стеменко. Вопрос об отъезде решился как-то сам собой. Собственно, решили его раненые. Что ответить на их многочисленные: «Неужели вы с нами не поедете? Так и бросите?» Врач лечила их с риском для жизни, они стали ей дороги и близки, как же их оставить?!

Остались в вагонах Катерина Андреюк и врач Адамова. Сопровождал эшелон до Армавира и Митрофан Петрович Самарин.

Первый эшелон отправили. В нем уехали сто сорок восемь раненых. Охраняла их команда из нескольких солдат.

Погрузка второго эшелона затянулась. Немецкий врач пришел на вокзал взбешенный и приказал отправлять второй состав, а всех оставшихся в больнице раненых расстрелять. Плотная стена врачей и сестер окружила фашистского медика. Они наперебой успокаивали и заверяли, что оставшихся сегодня же уберут из больницы.

Отправили и второй эшелон.

Больница общества Красного Креста прекратила свое существование. Семьдесят три дня большая группа врачей, фельдшеров, медицинских сестер и санитаров вела напряженный бой. В этой борьбе все было против них. Но они, пользуясь поддержкой и помощью патриотов города, выиграли бой.

Вместо эпилога

В 1942 году люди, бывшие свидетелями героической борьбы сотрудников больницы Красного Креста в маленьком курортном городке, удивлялись, как им удалось выстоять, уберечь раненых от расправы. Сейчас мы знаем больше, чем знали тогда, и можем обстоятельнее и достовернее ответить на этот вопрос. Дело не в том, что гитлеровцы на Северном Кавказе были более гуманны, чем, скажем, в Белоруссии. Дело в том, что, осуществляя планы ставки Гитлера, командование северокавказской операции учитывало особенности этого района, населенного казачеством и горцами. Горы, родные кавказцам и знакомые им, как собственный дом, представлялись врагам не менее удобными для партизанской войны, чем леса Белоруссии, Смоленщины, Брянщины.

Командование немецко-фашистских войск объявило Северный Кавказ районом «особого порядка», приказав уважать национальные обычаи горцев, не затрагивать чести женщин, не допускать грабежей, расплачиваться за все, что будут брать войска у населения. На Северный Кавказ прибыл в качестве «советника по делам кавказских народов и казаков» бывший германский военный атташе в Москве генерал Кестринг. Специальному представителю, полковнику Панвицу, поручили создать антисоветские части из народов Северного Кавказа. Даже известный белогвардеец генерал Шкуро вынужден был прервать свою работу в цирке. Его, уроженца Северного Кавказа, вместе с другим белогвардейским генералом Красновым направили в помощь советникам и экспертам — налаживать отношения с народами Северного Кавказа.

Немецкое командование понимало, что для достижения тех целей, какие Гитлер ставил на Северном Кавказе, сил мало. Положение здесь еще более обострилось, когда часть войск немецкое командование перебросило в район Волги, на помощь армии Паулюса. Советские войска были пополнены резервами и активно оборонялись на рубеже Терека. Где уж тут ввязываться в долгую, кровопролитную и безнадежную борьбу с партизанами!

Широко рекламируя среди населения свой «особый порядок», фашистское командование стремилось сохранять «приличия». В городках не было расправ на улицах, на глазах населения, однако это не мешало оккупантам расстреливать патриотов по ночам. Более тысячи патриотов погибло в оврагах и балках под городом. Здесь фашистские садисты давали волю своим звериным повадкам. В одной из могил позднее было обнаружено 26 трупов, из них 2 мужских, 15 женских, 9 детских. У всех — переломы конечностей, размозженные затылки. В другом месте обнаружено 130 трупов, большинство с вырванными нижними челюстями, переломами и вывихами, с изувеченными лицами. Несколько младенцев закопаны живыми. В третьем овраге — более полутораста трупов, среди них 47 детей от грудного возраста до 15 лет…

Население не грабили откровенно. Фашисты за все платили оккупационными марками, которые были обесценены и выпуск их лимитировался только мощностью типографских машин. Фашистские власти установили принудительный курс этой простой бумажки: десять рублей за одну марку.

В первый период северокавказской операции, когда у фашистов еще жила надежда покорить Кавказ, они не могли не учитывать, что больница Красного Креста у всех на виду, что в ней лечатся не только русские, но и многие представители горских народов Кавказа. Массовые репрессии против раненых нельзя было осуществить тайно, они неизбежно получили бы широкую огласку и сорвали все пропагандистские покровы с «особого порядка».

Гестапо рассчитывало поодиночке изъять из больницы и уничтожить командиров, политработников, коммунистов. Попытки же добраться до них не дали результата, потому что работники больницы надежно скрыли их, а предателей среди медицинских работников не оказалось.

Принесла свои плоды и гибкая тактика руководителей больницы. Они демонстрировали свою полную откровенность перед оккупационными властями, лояльность к фашистскому «новому порядку» и сумели в этом убедить местное гестапо и комендатуру. Искусно играя на том, что предатели и изменники из городской управы панически боялись своих хозяев, руководители больницы не подпустили городскую управу и полицию к делам общества Красного Креста.

Во всяком случае, больница Красного Креста сделала свое благородное дело — спасла жизнь многим сотням раненых советских воинов.

В первые дни после оккупации в город с нашими войсками вошло много «крестников» больницы, которые в свое время ушли в горы и добрались либо до партизан, либо пересекли линию фронта и влились в состав действующей армии. Они разыскивали работников больницы, чтобы поблагодарить их от души.

То были радостные, незабываемые дни!

С тех пор прошло более двадцати лет. Многие сотрудники больницы Красного Креста, о которой мы рассказали, живы и сегодня.

Нет, не забыт их благородный труд, их подвиг, ибо ничто не забыто.

Content

Леонид Бехтерев
Бой без выстрелов
Быль военных лет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Вместо эпилога