Леонид Сергеев

Вид с холма

повести и рассказы

…Леонид Сергеев прозаик исключительно редкого дара, сочетающий в себе странное очарование жизни и тревожную трагичность бытия.

А. Трапезников

Проза Леонида Сергеева подкупает пристальным взглядом на окружающий мир, а также — удивительно органичной, доверительной и проникновенной интонацией. Его герои ведут себя естественно в самых парадоксальных ситуациях и вызывают чувство полного читательского доверия.

С. Казначеев

Когда я читаю Леонида Сергеева, я вспоминаю К. Паустовского. …Сергеев хорошо работает над словом, его проза отличается филигранностью стиля, романтизмом и иронией.

Ю. Куксов

Есть писатели, которым веришь, которых хочется читать еще и еще. Таким писателем для меня был Юрий Казаков, таким писателем для меня есть ныне здравствующий Леонид Сергеев.

У Леонида Сергеева особый дар рассказчика. И истории-то обыденные, и случаются вроде сплошь и рядом, но в том и талант писателя, чтоб в простых вещах видеть незаурядное, в незамысловатых взаимоотношениях находить то зерно вечного, без которого жизнь теряет смысл и нарушается духовная связь поколений.

Леонид Сергеев — писатель с большой буквы. Его произведения заставляют не просто переосмысливают течение жизни, но и надеяться на лучшее.

В. Крамаренко

Стилистика в «окраинной прозе» Леонида Сергеева имеет сходство с бунинскими текстами: та же насыщенность, та же смысловая многослойность. А его «воспоминания о детстве» своей акварельной лиричностью сродни легкому полету знаменитой набоковской бабочки.

Ю. Кувалдин

Леонид Сергеев — один из лучших наших писателей конца 20-го — начала 21-го века. Читать его прозу — наслаждение, дружить с ним — честь!

В. Иванов-Таганский

Прекрасный ад

Они познакомились у табачного киоска.

— Мы курим одни и те же сигареты, — сказал Вадим женщине, которая стояла рядом. — Хороший повод познакомиться.

Высокая, с балетной осанкой, в облаке ароматных духов, она укладывала сигареты в сумку.

— Да, я заядлая курильщица. Все никак не могу бросить.

— Вы не очень спешите? Может, зайдем в сквер, покурим? — предложил Вадим, когда они отошли от киоска.

— Мне надо зайти туда, — она кивнула на театральные мастерские. — Если вы подождете, потом мы можем покурить.

— Так вы кинозвезда?

— Да, звезда, — она улыбнулась и состроила нарочито победоносную гримасу.

Вадим сразу отметил ее безупречный вкус: длинный черный плащ как нельзя лучше подчеркивал гладко зачесанные черные волосы и глубокие темные глаза. Она шла прямо, высоко подняв голову — во всем ее облике была какая-то монашеская строгость.

— Ну воображала-то вы точно. Вышагиваете как королева.

— А я и есть королева. В самом деле танцую королев в театре.

— В каком театре?

— В Большом.

— Ого! — удивился Вадим. — А я думал, вы монахиня.

— Хм, далеко не монахиня, — она поджала губы.

— Пригласите в театр посмотреть что-нибудь. Вы не поверите, но в вашем театре я был всего один раз. И то лет десять назад.

— Пожалуйста. Завтра «Лебединое озеро». Пропуск я оставлю на служебном подъезде. На имя Варшамовой. Это я.

— Спасибо. Обязательно приду, — Вадима охватило неясное волнение.

Они подошли к мастерским.

— Ну так вы подождете? — она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Я только примерю платье и вернусь. А хотите, пойдемте вместе, если это вам интересно.

— Конечно, интересно. Я занимаюсь живописью. Только удобно ли?

— Господи! Идемте! — она чуть не взяла его за руку.

— Как вас зовут? — спросил Вадим, когда они поднимались по лестнице.

— Тамара.

— А меня Вадим.

В мастерских она надела только что сшитое платье и пригласила Вадима к портнихам.

— Вам нравится? — она протанцевала среди мастериц и столов, заваленных тканями и кружевами.

Она сделала всего несколько легких свободных движений, но Вадим сразу понял, что перед ним незаурядная танцовщица. «Так и в живописи, — подумал он, — нужно увидеть всего несколько штрихов, два-три мазка, чтобы оценить художника».

— Отличное платье! — он вытянул руку с поднятым пальцем.

— Очень хорошо сидит, Тамарочка, — в один голос заговорили портнихи, а одна подошла и заколола еще какую-то оборку.

Выйдя из мастерских, они направились в сквер на улице Чехова. Было начало осени, на деревьях появлялись первые желтые листья, но дни стояли теплые и тихие — казалось, природа замерла в ожидании перемен. Они сели на скамью, закурили, и Тамара, повернувшись к Вадиму, с неподдельной прямотой спросила:

— Хотите, расскажу вам о себе? — и бросила на него испытующий взгляд.

— Конечно.

— Мне уже много лет. Вам сколько?

— Тридцать четыре.

— А мне немного больше… Так что мне иногда кажется, что я уже старая, что прожила длинную жизнь. А иногда кажусь себе девчонкой. Смешно, правда?.. Я закончила балетную школу и с восемнадцати лет в театре. Причем, когда меня отец привел в школу, меня нашли пластичной, но очень длинной. А я была переросток — мне было двенадцать лет. Взяли условно, и за год я всем доказала… Ну а потом работа, адская работа у станка, репетиции, пока ввели в основной состав… Я характерная танцовщица. Танцевала в кордебалете, в тройках, в двойках и, наконец, стала солисткой…

Она сидела неподвижная и прямая, с откинутыми назад плечами, словно жрица, и говорила просто, без всякого самолюбования.

— Вы, наверно, объездили весь мир?

— Нет, не весь, но побывала во многих странах… Я была замужем. Вышла замуж совсем девчонкой. Влюбилась в нашего балетмейстера, красивого, талантливого, как мне тогда казалось. Знаете, у каждой девчонки наступает момент, когда она влюбляется во взрослого мужчину. Ненадолго. У меня это затянулось… Повзрослев, я заметила, что муж не такой уж талантливый, а его красота просто недостаток мужчины. Он слишком привык нравиться женщинам. Потом он чересчур эстет, а я не терплю чрезмерной утонченности, искусственности. Чем больше в человеке заложено, тем он более прост… Наверное, когда-то муж любил меня, но за десять лет, которые мы прожили вместе, от нашей любви ничего не осталось. Было этакое однообразное унылое счастье. Наши отношения сами себя изжили, — на ее лице появилась гримаса давнишней горечи. — Наша любовь не перешла в дружбу, в необходимость друг другу… А вообще глупо ругать прошлое, его все равно не изменить.

«И откуда это желание выговориться? — подумал Вадим. — Похоже, все это наболело и сейчас вырвалось наружу. Большинство женщин хочет оставаться таинственными, загадочными, а эта совершенно не боится раскрываться. Видимо, она немало пережила, если такая искренняя».

— Сейчас я думаю, сколько людей, которые вообще не подходят друг другу, но живут по привычке, — с горячностью продолжала Тамара, — они ежедневно обедняют, а то и отравляют жизнь друг другу, но не расходятся ради детей, ради прошлого. Им не хватает сил изменить свою жизнь, они все надеются на что-то. По-моему, это глупо… Говорят, у меня плохой характер. Не знаю, наверное… Но я пришла к выводу, что брак не должен быть по любви и не должен быть по расчету… Он должен строиться на симпатии, уважении… А вы женаты?

Вадим покачал головой.

— Но были?

— Нет.

— Ну тогда я напрасно все это говорю. Вы все равно не поймете. А почему не были?

Вадим усмехнулся:

— Все откладываю на потом. Это очень сложно, найти себе пару.

— Да, это дело случая, — торопливо согласилась Тамара и повела в воздухе сигаретой, точно совершила неведомое священнодействие. — Но все-таки если мужчина до такого возраста не женат, он, извините, или бабник, или сам не знает, чего хочет.

Ее резкость и откровенность прямо-таки обезоружили Вадима.

— Я долго встречался с одной женщиной. Это был затянувшийся роман, ничем не наполняющие встречи. Наши отношения ни во что не перешли. Где-то мы упустили время, перегорели и все сошло на нет. Я ушел в работу, стали реже встречаться. Наверно, я не любил ее.

— С вами все ясно. Вы инертны, — в безобидной форме, с улыбкой произнесла Тамара, и Вадим смолк в ожидании жестокого предсказания, но неожиданно услышал:

— Конечно, с возрастом у людей повышенные требования. Особенно у творческих натур. Вы ведь художник? Но все-таки трудно поверить, что вы до сих пор не встретили замечательной женщины. Вы же интересный мужчина и наверняка нравитесь женщинам.

— Понимаете, я придумал идеальный образ, — оправдывался Вадим. — Взял что-то от всех знакомых женщин, выписал этакую заданную фигуру, настолько собирательную, что она уже стала нереальной, рассыпается на куски. Тем не менее я сжился с этим образом и мне трудно пойти на уступки.

— Это мне понятно, — вздохнула Тамара. — Я тоже живу между надеждой и разочарованием. Надежда — это ведь вера, накопление сил, а разочарование — несовпадение мечты и реальности, верно? Но я стараюсь не думать об этом. Для меня главное театр. Так вы завтра придете?

Вадим работал в книжной графике и считался преуспевающим художником. Приятели ценили в нем азартность, творческую злость, постоянную сосредоточенность на работе, нахваливали за «свою манеру», но подтрунивали над ним, когда он слишком беспощадно оценивал свои и чужие работы. На это Вадим говорил вполне определенно:

— Искусство ведь своего рода состязание, в котором есть честолюбие и тщеславие. Честолюбие — это состязание с самим собой, готовность доказать себе, что можешь добиться успеха, стремление что-то оставить после себя, определенная боязнь исчезнуть бесследно. А тщеславие — просто желание услышать похвалу. Одно дело когда работаешь, потому что не можешь не работать, это твое призвание, твоя суть, а другое, когда думаешь: «нужно ли это?». Тогда искусство всего лишь эгоизм, корысть.

Он жил в коммунальной квартире на Соколе. Комната служила и мастерской: на стенах висели картины, на шкафу лежали подрамники, рулоны бумаги, под тахтой — связки папок с набросками; стол со множеством порезов и следов от тлевших сигарет был заставлен красками — комната представляла собой вместилище необходимых для работы вещей. У Вадима не было ни магнитофона, ни телевизора, ни модной одежды, зато он имел «Москвич» — не новый, но все же собственный транспорт. Как многие холостяки «со стажем», Вадим привык к самостоятельности, для него не составляло труда сварить суп, выстирать и подшить белье, а свое затянувшееся холостячество (предмет насмешек приятелей) рассматривал как «дополнительный период свободы, высшую ценность». Одиночество не тяготило его; во время работы ему мешало бы чье-либо присутствие, а по вечерам он встречался с приятелями в кафе Дома журналистов. Вадим особенно не следил за своей внешностью, выглядел «неухоженным», и это вызывало сочувствие женщин. Он нравился им за серьезность и увлеченность работой, за свободные, уверенные манеры, но их отпугивал его эгоизм, перепады настроений, задевало, что он не уделял им внимания, а то и вовсе относился подчеркнуто иронично.

На следующий день Вадим пришел на спектакль. Тамара действительно танцевала королеву. Он узнал ее не сразу; среди залитых светом декораций, танцующих пар, кордебалета и миманса различил стройную даму, одаряющую всех улыбкой и всепрощающими жестами, но долго не мог признать в ней вчерашнюю знакомую — так сильно ее изменили королевская одежда, парик и грим.

После спектакля он ждал ее у служебного входа. Когда она вышла, они сели в машину и закурили. Возбужденная, еще не отошедшая от спектакля, Тамара курила и улыбаясь смотрела на Вадима, смотрела молча, как бы собираясь с силами, потом, запинаясь, проговорила:

— Из-за вас я так разволновалась… меня чуть не сняли со спектакля… Вам понравилось?

Вадим рассказал о своих впечатлениях.

— Почти все точно увидели, — кивнула Тамара. — Только в Трембольской нет никакой легкости, она танцует без души, вылезает на одной технике, — сказала резко, но без желчи и тени зависти, просто как человек, предъявляющий к искусству определенные требования.

— Давайте поедем куда-нибудь? — Тамара порывисто взяла Вадима за локоть. — Мне нужно выпить рюмку коньяка, снять напряжение. Если хотите, поедем ко мне?

Она жила в доме у сада «Эрмитаж»; выйдя из машины, открыла сумку и улыбнулась.

— Отпирать дом должен мужчина, — сказала и протянула Вадиму ключи, как бы демонстрируя полное доверие.

У нее была трехкомнатная квартира: общая комната с мебелью темно-красного дерева, спальня с трюмо и проигрывателем-«комбайном» со множеством пластинок, и комната сына, в которой кроме стола и тахты стояли велосипед и магнитофон. В квартире не было ни одного лишнего предмета, ничего сверх нормы, и каждая вещь имела свое место. За этим разумным порядком виднелся четкий и строгий быт. Вадим сразу отметил, что в комнатах мебель, обои и шторы тщательно подобраны по цвету — разные по насыщенности тонов, но с общей гаммой, что делало в комнатах воздух расцвеченным и мягким.

Сын Тамары Илья, худой светлоглазый подросток, встретил Вадима приветливо: тут же поинтересовался, знает ли их гость записи, которые он в этот момент прослушивал, вызвался поставить «забойную» кассету, а узнав, что у Вадима есть «Москвич», попросил научить его водить машину.

— Дома мне приходится быть и женщиной и мужчиной, — сказала Тамара Вадиму, когда они остались вдвоем. — Готовлю ужин, проверяю у сына уроки, слушаю его магнитофон, занимаюсь с ним каратэ.

Они сидели в большой комнате, пили чай с коньяком, смотрели друг на друга с нескрываемым, все возрастающим интересом, и Тамара без умолку говорила:

— …Утром готовлю завтрак, сын уходит в школу, бегу в магазин, а к одиннадцати в класс, к станку, к двум — на репетицию, а вечером спектакль. Оттанцую, приду домой, убираю в квартире, стираю… Ничего, справляюсь. Зато некогда скучать, хандрить. Все дело в неподвижности, ведь верно? Стоит только засидеться, залежаться — и уже настроение не то, и самочувствие, вы заметили?..

Она спрашивала, но не дожидалась ответов — казалось, была убеждена, что их мнения во всем совпадают.

— Конечно, у женщины с годами появляется ощущение незащищенности, но зато я сама себе властелин… А когда вы покажете свои работы?

Вадим уехал от нее на рассвете. Через день Тамара снова пригласила его в театр на «Дон Кихота».

— В спектакле у меня два больших выхода, — сообщила по телефону. — Обязательно приходите. Я буду танцевать, зная, что вы смотрите.

После спектакля они опять заехали к ней «снять напряжение» и, как и в прошлый раз, Вадим уехал под утро. Так продолжалось еще несколько дней, пока однажды Тамара не сказала:

— Оставайся! Что ты катаешься взад-вперед?! Живи у меня. Нам же хорошо друг с другом, — сказала просто, с радужной улыбкой.

— Правда, Том, хорошо, — выговорил огорошенный Вадим.

— Разве этого мало? Это так редко бывает…

— Понимаешь… Я не имею права взваливать на себя такой груз, как твоя семья. Деньги я получаю нерегулярно, а семья — это упорядоченная штука, и мужчина должен ежемесячно приносить деньги, — Вадим говорил ровным голосом, но сам чувствовал неубедительность довода.

— О чем ты говоришь! — вздрогнула Тамара. — Какие деньги! Да вон они на полке. Будем тратить сколько захотим. А получишь ты, тоже положим туда. А не получишь, нам и этого хватит. Не забывай, я одних алиментов получаю сто рублей. Если тебя это останавливает… Господи, какая чепуха! Оставайся, а там видно будет.

— И еще, — не сдавался Вадим. — У меня уже выработались холостяцкие привычки, я неуживчив. Люблю по вечерам посидеть с приятелями. Мне надо с ними поделиться, поговорить о работе, выговориться…

— Замечательно! — Тамара кивнула и улыбнулась. — Мы тоже часто собираемся после спектаклей. Оставайся!

С любой женщиной Вадим не рискнул бы так быстро начать совместную жизнь, долго колебался бы, все взвешивал. Решительный во многих делах, здесь он проявлял осторожность и осмотрительность. Он догадывался, что женщина внесет в его жизнь свой ритм, ему придется кое с чем расстаться, кое-что изменить. Он привык к своей захламленной комнате-мастерской и рассматривал ее как некий запретный для женщин заповедник. Даже не покупал мясорубку и утюг, считая их необходимыми атрибутами семейственности. Он был не против женитьбы, но на женщине, от которой не просто потерял бы голову, а которая отвечала бы всем его требованиям — прежде всего была кроткой и послушной, и чтобы после женитьбы у него ничего не нарушилось, не поломался бы сложившийся уклад, чтобы его жизнь только приобрела некий романтично-возвышенный смысл. И уж конечно он не представлял себе брак с женщиной старше себя, да еще со взрослым парнем. Он любил детей, но хотел воспитывать собственного сына. И вдруг Тамара! Отбрасывая всякие общепринятые нормы, она не дожидалась его звонка — звонила сама, приглашала в театр, в свой дом, и вот наконец предложила перебраться к ней. Ее искрометный натиск не оставил Вадиму времени на размышления.

…Когда он приехал к Тамаре, она уже переселила сына в общую комнату.

— А здесь будет твой кабинет, — радостно сообщила Вадиму, устанавливая в комнате сына торшер.

— Нет, Том, — твердо заявил Вадим. — Работать я буду у себя. Я уже привык. Там у меня большой стол и все под рукой. Да и я не могу работать, когда кто-то стоит за спиной… И потом, что ты здесь устроила? Какой-то интим, какую-то беседку для влюбленных. Одевайся, сгоняем ко мне, увидишь мою обстановку и все поймешь. К тому же ты хотела посмотреть мои работы.

Тамара поджала губы, нахмурилась, но тут же встряхнулась:

— Может, ты и прав. Работа — святое дело.

Подошла к вешалке, накинула плащ.

— Я готова.

Они приехали к Вадиму, и Тамара, точно измеряя метраж, широко прошлась по комнате.

— Такой я ее и представляла. Пиратской. Как мастерская. Я люблю не музеи, а мастерские, где есть незаконченные работы. Мастерская — кухня творчества.

Разглядывая картины и рисунки, она некоторое время стояла в молчаливом изумлении, потом выдохнула шепотом:

— Потрясающе! Подари мне что-нибудь, я повешу на самое видное место. Я и не знала, что ты замечательный художник. Ты добьешься больших высот, я уверена, — театральным жестом она показала на потолок, как бы предсказывая Вадиму путь в бессмертие. — Но почему таких картин мало на выставках? В основном румяные доярки, какой-то наигранно-бодрящий оптимизм? Объясни мне, у вас что, тоже есть привилегированные, которые создают официальное искусство, то, что нужно чиновникам?

— В каждой области они есть, — хмыкнул Вадим. — И есть разные идолы, дутые популярности. И есть талантливые, которые с коммерческим цинизмом делают то, что нужно. Но это ведет к нравственной коррозии. Двум богам служить нельзя.

— Это верно, — Тамара достала из сумки сигареты.

— У нас честный художник поставлен в трудные условия, — продолжал Вадим, — но он отстаивает свое, это главное.

— Как все-таки ужасно, что чиновники диктуют художникам, что рисовать, поэтам — что писать, талантливый зависит от бездарного, — Тамара недовольно топнула и, не переводя дыхания, объявила с жесткой торжественностью:

— Но, к счастью, ты прав, не все идут против своей совести. Я, например, никогда не шла на такие сделки. И ты, я уверена, тоже. В любых обстоятельствах можно сохранить честь и совесть.

Первая неделя их совместной жизни прошла легко, с долей игры:

— Королева, у тебя хорошая кожа, почти как у меня, — шутливо возвещал Вадим, когда они были наедине.

— Хм, хорошая! Как у тебя!.. У меня потрясающая кожа. А руки?! Ты видел у женщин такие руки?!

— Да, в самом деле пластичные. Твои руки созданы для того, чтобы обнимать меня.

— Хм! Почему все мужчины так уверены в себе? Считают себя единственными в своем роде.

— Так ты и всерьез возомнила себя королевой. Даже из туалета выходишь царственно, словно там сидела на троне…

По утрам Вадим подвозил Тамару к театру «на класс», сам спешил на Сокол работать. После класса Тамара звонила, говорила — «ужасно соскучилась и жду к обеду». Часа в три, когда Илья приходил из школы, Вадим приезжал и они втроем усаживались за стол. Тамара прекрасно готовила, и Вадим сразу это оценил.

— Отличные обеды готовишь, Том. Ты, наверно, закончила кулинарные курсы?

— Ага. И курсы кройки и шитья, — поспешно откликнулась Тамара. — Я все умею делать. И считаю, каждый мужчина должен все уметь. А то есть — гвоздя не могут вбить.

— Я тоже так считаю, — согласился Вадим. — Но мне жаль тратить время на это, и чаще хожу в столовые. Я не привередлив, питаюсь урывками, если заработаюсь, так вообще забываю о еде.

Тамара вскинула голову:

— Это никуда не годится. Так можно довести себя до язвы желудка. Но ничего, я займусь твоим питанием. В этом отношении у нас, балетных, армейский режим: по утрам творог и геркулесовая каша, днем плотный обед, на ужин что-нибудь легкое…

— Чай и коньяк, чтобы снять напряжение, — вставил Вадим.

— Напрасно смеешься. Это помогает.

— И сигареты тоже?

— Нет, курение мешает дыханию. Это дурацкая привычка. Я недавно стала курить. Нервы пошаливают. Но я обязательно брошу.

До спектакля они гуляли в саду «Эрмитаж», и неугомонная Тамара все рассказывала:

— …В училище у нас был преподаватель, ужасный сластена. С фамилией Синенький. Когда-то был неплохой танцовщик, но сгубил себя пирожными, заработал кучу болезней. У нас ставили отрывки из балетов, а после премьер устраивалось «торжественное чаепитие». Так вот, на этих чаепитиях Синенький ужасно суетился: подсаживался к директрисе, к заслуженным артистам, развлекал анекдотами и молотил пирожные. Очистит один угол стола, пересаживается на другой. И как в него вмещалось, ведь был ужасно хилый?! Впрочем, все тощие прожорливые, по себе знаю. «Береги себя», — сказали ему как-то, а он не понял. «Чего уж там! Наверное, так и сгорю на сцене» — сказал. По слухам сгорел, но от обжорства…

Тамара презрительно фыркнула, но сразу заулыбалась:

— А девчонки у нас были замечательные, и наша дружба была искренней, не то что теперь. Как только у одной появлялся поклонник, на свидание приходили все. Стояли в стороне, и если молодой человек не нравился, пели для подруги фокстрот, если был так себе — танго, а если нравился — вальс. По этим мотивчикам определялась цена каждого ухажера… А еще у нас была одна девочка… — жестикулируя, с жаром Тамара начала новую историю.

Вадим не переставал удивляться ее импульсивности, неуемному темпераменту.

— …У этой девочки все трагично сложилось. Мы еще тогда заметили у нее странный вкус — она одевалась во все зеленое. Ее и звали «крокодильчик». У нее и правда было узкое лицо, зеленоватые глаза и зубы чуть вперед. Она вязала игрушки — зеленых крокодильчиков. И мы как-то на день рождения подарили ей чучело маленького аллигатора. И вот, представляешь… она вышла замуж и у нее родился ребенок с редкой болезнью: с крокодильей кожей. Какая-то шелушащаяся кожа. Ужас какой-то!

— Том, ну что ты рассказываешь какую-то чертовню? — усмехнулся Вадим. — Расскажи что-нибудь светлое.

— Ну, извини, — Тамара прижалась щекой к плечу Вадима, но тут же отпрянула в замешательстве: — А почему чертовню? Это жизнь. Жестокая правда. Нельзя же говорить только о красивостях, разных художествах. Жизнь есть жизнь. Я за тех, кто крепко стоит на земле и не витает в облаках… А светлое… Светлое было, как только меня взяли в театр. Тогда намечались гастроли в Америку и из нашей группы решили взять одну танцовщицу. Меня или Браславскую. Худсовет хотел взять Браславскую, но выступила Уланова и настояла, чтобы взяли меня. Узнав об этом, я потом подошла к ней и поблагодарила. А она, знаешь что сказала? «Я, Тамарочка, не за вас выступила, а за искусство». Вот, что значит великая балерина!

В один из дней стояла необычная погода — какая-то прощальная летняя теплынь. «Эрмитаж» был залит солнцем, сад покрывала яркая подстилка из листьев, от деревьев исходил крепкий древесный запах. Неожиданно нахлынуло много посетителей, и администрация, решив напоследок придать саду дополнительную эффектность, включила фонтан.

— Все это в нашу честь! — ликовала Тамара во время прогулки по саду. — И солнце, и фонтан!

Охваченная внезапным порывом, она запрокинула голову, раскинула руки и протанцевала что-то, поднимая ворох золотистых листьев. Потом подбежала к Вадиму с громким возгласом:

— Ты сделал меня счастливой! — чмокнула его в губы и рассмеялась отрывистым смехом. — Давай, знаешь что? Искупаемся в фонтане! Пусть нас считают чокнутыми, а мы счастливые!

— Конечно, окунемся, — невозмутимо сказал Вадим, считая, что она попросту разыгрывает его, проверяя на готовность к подвигам.

Но Тамара не шутила.

— Дом рядом, побежим и переоденемся!

Она обезумела от радости, ее лицо горело, волосы разметались по плечам. Схватив Вадима за руку, она потащила его к фонтану.

— Остановись! Что за ерунду ты придумала? — пытался охладить ее пыл Вадим. — Мы же не дети.

— Дети! — Тамара отпустила его руку, перешагнула барьер и, шлепая в туфлях по воде, вбежала под бьющую струю; ее волосы и платье сразу намокли и прилипли к телу, но она продолжала сиять.

— Вылезай сейчас же! Простудишься! — нахмурился Вадим и добавил с легкой иронией: — Не забывай, ты нужна мировому балету!

Фонтан окружили любопытные, послышалось хихиканье. Одни видели в этой вздорной выдумке немыслимое пижонство, другие — отклонение в психике купальщицы. Только когда Вадим метнул в сторону Тамары суровый взгляд, она вышла из воды.

— Тебе стыдно за меня, да? Не сердись! — стряхивая капли, она направилась к дому. — А вообще, что здесь особенного! У людей сплошные условности, живут в каком-то упакованном мире, точно в футлярах. Не люди, а отливки. Да еще осуждают! Кто им дал право меня осуждать?! Захотела и искупалась.

«В самом деле, что здесь особенного? — подумал Вадим. — Она живет раскованно. Ее поведение не укладывается в привычные рамки, так это и замечательно».

Иногда они заходили в «Эрмитаж» и после спектаклей. Сидели на скамье обнявшись, покуривая. Случалось, на соседних скамьях тоже сидели парочки, и тогда со стороны весь сад представлял живописную романтическую идиллию. Постепенно парочки уходили, но некоторые засиживались, пока не появлялись милиционеры.

— Все, красавцы, хватит целоваться! — не без юмора покрикивали стражи порядка. — Сад закрыт! По домам! До завтра!

Известно, когда начинают совместную жизнь молодые люди, им легко подстроиться друг под друга, у них еще не сложившиеся характеры, нечеткие убеждения, не устоявшиеся привычки, но с возрастом все сложнее, особенно если встретились два одинаково своевольных и независимых человека. Между ними непременно возникает накал, их любовь напряженная, дерзкая. Нужно отдать должное Тамаре: она сразу, без противоборства, во многом отдала лидерство Вадиму. С первых дней он начал менять домашний уклад в ее доме, и она восприняла это с покорностью. Прежде всего Вадим настоял на том, чтобы Илья, встававший рано, сам себе готовил завтрак и сам чистил свою одежду.

— Том! — сказал он. — Ты делаешь из подростка парниковый цветок. А ты, Илюша, просишь у мамы три рубля перетягивать спицы на велосипеде. Неужели сам не можешь сделать?! Тебе уже девочки названивают. Ты уже мужчина и должен все делать своими руками. Иди сюда, покажу, как перетягивать спицы.

Вадим научил Илью разбираться в автомобиле, и по вечерам, когда Тамара была в театре, они копались в «Москвиче». Несколько раз уезжали за город и Вадим учил парня водить машину. У Ильи наступил тот возраст, когда общения с матерью стало недостаточно, и как только в доме появился мужчина, да еще художник и автомобилист, подросток обрушил на него все накопившиеся вопросы. Они подружились сразу; Илья не мог дождаться приезда Вадима, Тамара только и слышала:

— Дядя Вадим сказал… Дядя Вадим считает…

Вадим тоже радовался, что сразу сумел завоевать сердце подростка, что у него появился восторженный слушатель и помощник; ему вдруг захотелось передать парню свой опыт — не только автомобильный, но и жизненный — и, конечно, он испытывал определенную гордость, что ему доверена юная восприимчивая жизнь.

С каждым днем Илья все сильней привязывался к Вадиму, и другая женщина радовалась бы, но в Тамаре вспыхнула ревность. Этому способствовала и некоторая небрежность сына по отношению к ней, в его словах стали проскальзывать нотки мужского превосходства.

— Это ты виноват, — упрекнула она Вадима с грустной полуулыбкой. — Из-за тебя я потеряла у него авторитет. Мы жили дружно, а ты вносишь смуту…

— Том, мальчишка, естественно, тянется к мужчине. Мать не заменит подростку отца, а то, что он грубит, я с ним поговорю.

— Я вообще для вас стала только домработницей.

— Ну уж! — Вадим великодушно обнял Тамару. — Не преувеличивайте, королева!

— Именно! Не отхожу от плиты.

— Так это основное предназначение женщины. Важно, для кого готовить… Ты и должна быть послушной, приветливой и нежной. И молчаливой. Говори лишь одну фразу: «Как скажешь, дорогой», — заключил Вадим в полушутливом тоне.

— Тебе нужна просто дура, резиновая кукла, которая всегда будет улыбаться и говорить: «Ты гений! Роден и Пикассо — тьфу в сравнении с тобой!». Ты забыл, что я тоже личность.

— В наше время все женщины стали решительными личностями — и в этом их трагедия.

— Ты диктатор. Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не был женат. Тебе нужна королева на правах служанки.

— Точно. Ты должна быть и царицей, и рабыней.

— Ты хочешь меня растоптать. Я только все должна. Кормить тебя с золотой ложки не надо? А что должен ты?

— Заботиться о тебе, наполнять твою жизнь смыслом.

— Хм! Посмотрим, как это у тебя получится.

Через неделю к Тамаре приехала мать, тучная старуха с морщинистым лицом. Тамара недолюбливала ее, это Вадим понял еще раньше; как-то она сказала:

— Мать настоящая торговка. Ей только стоять за овощным прилавком, а она была женой золотого человека — моего отца, известного патологоанатома. Он был умным, общительным. В наш дом всегда приходили студенты, а мать ворчала, что устроили балаган, грубила студентам, пилила отца. Она и вогнала отца в могилу раньше времени… Жадная, всю жизнь копила деньги. А когда отец умер, отгрохала ему памятник за десять тысяч на Донском кладбище. Теперь каждое воскресенье ездит туда, льет слезы, чтобы все говорили, как она его любила… Еще Илюшу настраивает против меня!

Илья любил бабку, она много времени проводила с ним, когда Тамара уезжала на гастроли. В выходные дни они часто ездили в парк на аттракционы, ходили в кафе-мороженое…

В первый же свой визит старуха попросила Вадима подробно рассказать о себе, потом заикнулась о том, что «нерегулярные деньги — это плохо», а главное, она «не уверена, что его полюбит Илюша». Тамара побелела от негодования.

— Это еще что такое?! Еще раз скажешь подобное, уйдешь из моего дома! И забудешь, что у тебя есть дочь и внук!

В растерянности старуха пробормотала проклятие и направилась к входной двери. Вадим не ожидал от Тамары такой вспышки гнева. Он понимал, что разругавшись с матерью, она продемонстрировала серьезность отношения к нему, но все же это выглядело жестоко. Вадиму стало неловко, что семейный разрыв произошел из-за него.

Когда старуха ушла, Тамара бросилась к Вадиму.

— Не обращай внимания, милый. Она ничтожество! Больше ее здесь никогда не будет.

А ночью шептала:

— Я так счастлива, что у меня есть ты. Я думала, что настоящая любовь начинается красиво: представляла знакомство у моря, в пустынных дюнах или где-нибудь в заснеженном лесу на лыжне, но все произошло намного проще и прекрасней!

Обычно, сделав иллюстрации к очередной книге, Вадим занимался живописью. В момент знакомства с Тамарой он писал серию «Пейзажи Пахры». Эту серию он начал давно, не раз ездил на этюды, сделал кипу набросков, но вдруг почувствовал, что не может выработать свое отношение к увиденному, «импровизировать на тему». Ко всему, раньше, в период «неустанного поиска красоты и правды» — как его называл Вадим, — он писал полотна в скупых тонах, в основном натюрморты — устойчивый предметный мир. В тех работах была предельная ясность, строгость, монументальность — они, точно резьба по камню, подкупали четкостью, чистотой формы. «В наше суетливое время надо вносить гармонию и покой», — говорил Вадим приятелям. Но, задумав «Пейзажи», он начал работать в новой лирической манере, мягкими, многоцветными мазками. «Тема сама подсказала форму, — объяснил приятелям. — Форма не подчиняет содержание, а работает на него. Но в то же время — в форме весь секрет, в ней личность художника». И вдруг новая манера, свободное обращение с материалом завели его в тупик. «Надо же, все есть: искренность, жизненность, — нет искусства!» — злился Вадим.

Как-то он заработался: переписывая холсты, потерял ощущение времени. В тот день к Тамаре приехал в полночь.

— Господи, я думала, что-нибудь случилось! Где ты был? — в ее глазах была паника.

— Заработался, — Вадим устало снял пиджак.

— Неправда! — ее глаза сузились в пронзительный прищур. — Я звонила.

— Заработался, не слышал.

— А соседи?

— Том, что за подозрения?! Этого еще не хватало!

Заметив, что Вадим чем-то расстроен, Тамара перешла на примирительный тон:

— Ты всегда такой точный, я не знала, что и подумать… Идем на кухню, ужин давно остыл.

За столом она спросила:

— Что-нибудь не получается?

— Делаю черт-те что! — махнул Вадим рукой. — Старые работы в новой упаковке. Я же тебе говорил про серию пейзажей?

Тамара кивнула.

— Так вот, ничего не получается. Какой-то дьявольский круг.

— Я уверена, все будет хорошо. Вот увидишь, милый. Ты просто переутомился, тебе нужно отдохнуть. Нельзя работать на износ… Это ж саморазрушение… Сейчас все спешат, не досматривают, не дочитывают, не додумывают, а ты все делаешь на совесть и потому немного сломался… У меня тоже так бывает: не получается что-нибудь, и все тут. До этого все шло без задоринки, а тут вдруг — на тебе! Ноги — прямо ватные, руки падают как веревки. «Прекрасно! — тогда я говорю сама себе. — Нужно подкопить силы, Томуся». Я отдыхаю два дня и с новым разбегом знаешь как делаю! Это помогает в девяноста случаев из ста.

— Не знаю, — сдавленно выдохнул Вадим. — Иногда уверен, делаю стоящие вещи, а иногда кажется, не сделал главного — не создал свой мир, не нашел свою жилу и не разработал ее… Хватаюсь то за одно, то за другое…

— Что ты говоришь! — вспыхнула Тамара. — У тебя прекрасные картины. И ты должен верить в то, что сделаешь еще более значительные вещи. Да если бы я сомневалась в себе, разве ж я стала бы солисткой!.. И каждый должен стремится быть лучшим, — помедлив, сказала она. — Человеку не пристало растворяться в обществе. Я за сильных, предприимчивых, не боящихся конкуренции.

Она знала, что такое творчество; в дальнейшем, почувствовав угасающий запал Вадима, приободряла его — при этом все переводила на свою работу, не пытаясь вникнуть в суть его терзаний, но и это многого стоило. В ней таилась недюжинная властная сила.

В конце концов Вадим закончил серию, но после вернисажа, на котором Вадим познакомил Тамару со многими художниками, она несколько изменилась — стала ревновать его к приятелям… В компании художников она вообще скучала, сидела замкнутая, неприступная. Вся ее жизнь была связана с театром, и многое вне сцены для нее, взрослой женщины, оставалось непонятным. Она оживала только, когда речь заходила о театральной жизни — с жаром начинала пересказывать балетные новости и всех приглашала в театр, а после спектакля звала к себе, устраивала застолье. Она сразу понравилась приятелям Вадима, и в конечном счете это сыграло немаловажную роль в его привязанности к ней, но сама Тамара в каждом из художников видела массу недостатков.

— Знаю я эти колонии художников, — говорила Вадиму. — Они все глупые какие-то… Некоторые нарочно изображают из себя идиотов, создают ореол таинственности… Вот смотри, этот чрезмерно ругает себя, выставляет в нелепом свете, а ведь это тоже пижонство… Оборотная сторона эгоизма, да еще невероятная уверенность в себе… Ко всему он жадный. Хвастается гонорарами, а все покупаешь ты, а он чашки кофе никому не купит.

«В самом деле, — думал Вадим. — Какого черта, он гребет деньги лопатой, но трясется над каждой копейкой».

— А у этого, посмотри, какая жуткая женщина! Как ему не стыдно с ней появляться!

«Действительно, дурак», — заключал Вадим про себя.

— И что ты с ними встречаешься, не понимаю, — пожимала плечами Тамара. — Им только бы болтать, а тебя ждет дело…

Случалось, впервые столкнувшись с человеком, она тут же бесцеремонно его разбирала.

— Как ты можешь так сразу судить о человеке, ведь ты его совсем не знаешь? — удивлялся Вадим.

— А я это чувствую. Я уверена в этом. Да и человек с таким невыразительным лицом что может сделать? У него постная физиономия, ему все неинтересно.

Ее неожиданные ответы обескураживали Вадима. Обычно на свои вопросы он предполагал определенные ответы, но с Тамарой все было непредсказуемо. И странное дело, она редко ошибалась в оценке людей. Вадим начинал приглядываться к тому или иному приятелю, и внезапно замечал в нем то, чего не видел раньше. Тамара обладала прямо-таки сверхъестественной интуицией. Как-то незаметно, само собой она отвадила от Вадима многих его приятелей. А потом вдруг ни с того ни с сего стала ревновать его к работе. Однажды Вадим приехал поздно в приподнятом настроении.

— Том! — возвестил с порога. — Я сделал потрясающие иллюстрации. Завтра поедем смотреть.

— Поздравляю! — закусив губу, процедила Тамара. — Только знаешь что, мой дорогой? Это никуда не годится. Я его жду, не могу уснуть, а он даже позвонить не может, что задерживается. И еще неизвестно, с кем ты там задерживаешься!

— С красотками, с кем же!

Тамара вздрогнула и стремительно ушла на кухню — она не принимала подобный юмор. Разогревая ужин, она нервно закурила.

— Ошибаешься, если думаешь, что я буду это терпеть. В конце концов я прежде всего живу не с художником, а с мужчиной. Я собственница. Вот заведу любовника, тогда…

— Надо быть полной дурой, чтобы изменять мне, — Вадим стиснул ее в объятиях.

— Ты поломал всю мою жизнь, — впервые пожаловалась она сдавшимся голосом. — Закабалил, подчинил себе. И как тебе это удалось, ведь я такая стойкая. Мужчины добивались меня годами…

Через несколько дней они сидели в креслах плечо к плечу и смотрели телевизор. Накануне Вадим опять много работал и от усталости задремал, а проснулся от горячих поцелуев и сбивчивых причитаний.

— …Как?! Ты уснул?! Первый раз в жизни объяснилась мужчине в любви. Смотрю — он закрыл глаза, подумала — расчувствовался, а он все проспал!

— Прости, Том, — чуть не засмеялся Вадим. — Действительно обидно проспать такое. Давай рассказывай снова, как ты любишь меня.

— Ну уж нет! Эгоист несчастный!.. Сейчас я подумала: «Мне столько дарили цветов, а вот ты, любимый мужчина, ни разу не подарил».

— Обязательно подарю… Но я предупреждал тебя, что не умею ухаживать за женщинами… Вы, женщины, любите разные подарки, комплименты, а ведь, в общем, комплименты фальшивая штука.

— Не-ет, — с блуждающей улыбкой протянула Тамара. — В наше жестокое время люди так редко слышат приятное, слова похвалы. Ты, пожалуйста, почаще говори, что я хорошая. Мне это нужно, ведь внутри я слабая, просто никому не показываю слабость…

Зимой они расписались. Вадим не захотел устраивать большого торжества, но Тамара настояла:

— Я не каждый год выхожу замуж. И потом, для чего мы живем, если еще отказывать себе во всем. Второй жизни ведь не будет.

Она сняла целую дачу в театральном Доме отдыха в Серебряном бору, пригласила всех своих знакомых и приятелей Вадима, и во время застолья произнесла прекрасную речь в честь мужа.

В первые месяцы Вадим смотрел каждый балет с участием жены. Если Тамара была занята только в последнем акте, то начало спектакля смотрела вместе с Вадимом в служебной ложе. Бывало, Вадим только войдет в образ, как она фыркала ему в ухо:

— Вот задрала ногу, корова, прямо в миманс врезалась… А этот дуралей давно вышел из формы, поддержку сделать не может, руки дрожат!

— Том, что ты говоришь?! — шептал Вадим; его воображение сразу лишалось опоры.

— Что? — совершенно невинно вопрошала Тамара.

Она смотрела спектакли профессионально, обращала внимание лишь на мастерство, на технику исполнения. Для Вадима это было открытием; он не догадывался, что в танце, так же, как и в живописи, можно что-то создавать и в то же время думать, «точно или не точно» получается. «Видимо, в этом и заключается разница между зрительским и профессиональным восприятием, — рассуждал он. — Для зрителя искусство начинается там, где его настолько захватывает происходящее, будь то танец или картина, что он забывает о технике, о тайне материала. Но профессионалы видят все».

Когда он об этом сказал Тамаре, она кивнула:

— Все правильно. Для зрителя искусство — храм, а для меня — жизнь. Когда я танцую, я вся в образе, в музыке, но и не витаю в облаках, не забываю о ремесле. Танцую эмоционально и в то же время осмысленно. Ты ведь тоже перед картинами не теряешь голову, а оцениваешь… фактуру там холста, разные мазки. Разве тебе все равно, как сделано?

— Да, — согласился Вадим. — У художника всегда есть самооценка.

— Вот видишь! «Знания убивают дух», — сказал философ, — улыбнулась Тамара, довольная своим предельно ясным объяснением.

— Знания бывают разные, — надулся Вадим. — Рациональные и как бы наполняющие. Первые всего лишь отраженные. Как зеркало. Убери его — и все из тебя улетучится. А наполняющие знания заставляют тебя размышлять… Это-то мне понятно, но вот в чем разница между умелым мастером и настоящим художником?

— Хм! Умелец просто овладел навыками, определенными законами, а художник создает свои собственные законы.

— Пожалуй, — кивнул Вадим.

Случалось, Тамара была свободна от спектаклей, но если в тот вечер по телевизору показывали балет, они непременно его смотрели. К просмотру Тамара тщательно готовилась: сдвигала кресла, на стол ставила чай, коньяк, сигареты; завершив эти приготовления, забиралась с ногами в кресло и принимала царственную позу. Во время передачи искоса поглядывала на Вадима, угадывая его реакцию… Первое время Вадим с мужланской непосредственностью говорил то, что думал:

— …Напрасно ты, Том, ругала Панову. По-моему, она пластичная и двигается легко, и вообще хорошо смотрится.

— Ты так считаешь? — Тамара взволнованно закуривала, уходила на кухню и весь вечер яростно громыхала кастрюлями и с Вадимом не разговаривала.

Вадим пытался ее развеселить:

— Королева, что с тобой? Уж не потеряла ли ты свою корону?

— Нет, она на мне. Я и сплю в ней. А вот ты далеко не король.

Вскоре Вадим понял в чем дело, а поскольку ему уже стали надоедать одни и те же спектакли, начал хитрить:

— Ты права, Том, коряво танцует Панова. С такой невыразительной техникой только в мимансе стоять, а не партии вести. Я не могу эту ерунду смотреть. Пойду лучше поработаю, почитаю текст, завтра надо сделать иллюстрацию.

Тамара обнимала мужа.

— Какой ты тонкий, все-таки! Наши, балетные, годами до всего доходят, а ты сразу уловил. Конечно, иди работай, милый!

Весь вечер она пребывала в прекрасном настроении..

В доме жили артисты балета и музыканты филармонии; иногда после спектаклей ходили к ним в гости. В артистической среде Тамара воспламенялась: обсуждала очередную премьеру, жестикулировала, протанцовывала отдельные фигуры, сравнивала дублирующих друг друга солистов. Бывало, поглощенная собой, забывала о Вадиме, и тогда, скучая где-нибудь в кресле, он чувствовал себя чужаком, приложением к жене… Она привыкла быть в центре внимания, своим неуемным темпераментом всех заводила — возбужденная компания перебиралась в соседнюю квартиру, от них звонили еще кому-нибудь. В компаниях засиживались до глубокой ночи. По утрам у Вадима болела голова, он еле поднимался с постели, а Тамара вскакивала как ни в чем не бывало, уплетала обычный завтрак — творог с геркулесовой кашей, протирала полы и спешила в театр, в класс, к станку.

— Наши балетные выносливые, двужильные, — объясняла Вадиму. — Мы ведь с детства в режиме, как солдаты.

— Да, но для меня такой образ жизни тяжеловат, — откликался Вадим. — Теперь понятно, почему артисты женятся на артистках. Им трудно сосуществовать с другими людьми. Они все вечера в театре, а каково их супругам? Хорошо, я могу по вечерам работать, а если мужчина инженер? Приходит домой, а жены вечно нет.

Зимой Вадим с Тамарой по-прежнему прогуливались по «Эрмитажу», а иногда покуривали на лавке во дворе дома. В такие минуты Тамара рассказывала о соседях.

— Вон вышла Браславская. Одни партии танцуем. Все мне говорит, как хорошо я выгляжу, а сама только и ждет, когда я ногу сломаю… Давно еще, когда только начинали, мы танцевали в одной тройке: я, она и Канаткина. Так эти стервочки договорились и на одном спектакле сделали руку в другую сторону. Я танцую, дохожу до этого места и закидываю руку над головой влево, а они вправо. Потом еще раз. Режиссер после спектакля нас вызвал, наорал. Я говорю — «мы всегда делали влево», а они в один голос: «Нет, Тамарочка, ты забыла — мы вправо делали». Вот гадины!.. А рядом ее муженек. Тоже наш. Тюфяк и танцор деревянный. У него вечно изо рта пахнет. Не могу с ним танцевать… Ее зовет «моя сладенькая»… А вот Трембольская. Тоже хороша штучка! Сама себе покупает цветы, а билетерши выносят на сцену, якобы от зрителей. Набрала целую группу скандирования… Вон Ленка Рябкина — моет свою машину… Располнела до ужаса. Задница как у слонихи, бюст как у молочницы. Правильно режиссер говорит — таким надо детей рожать, а они на сцену лезут. Подними-ка такую тушу!

В этот момент Рябкина увидела Вадима с Тамарой и приветливо махнула рукой. Тамара тоже улыбнулась и кивнула.

— К любовнику собирается… Недавно прялку из Японии привезла… Теперь все наши балетные идиотки помешались на прялках. Сговорились купить на гастролях.

— Том, ты злая, — оторопел Вадим.

— Ничего не злая. Просто не думаю о людях лучше, чем они есть… Чтобы не разочаровываться… И вообще, искренняя грубость ценнее неискренней улыбки. А они все лицемерки.

Во дворе дома выгуливали пуделей, эрделей, колли; с владельцев собак дворничиха брала пять рублей в месяц за уборку двора. Что Вадима особенно смешило, так это гуляющие с собаками. Они соблюдали четкую субординацию: солисты с солистами, кордебалет с кордебалетом, миманс с мимансом. Собаки подражали хозяевам, только гаражная дворняга Цыган, кем-то издевательски постриженный под пуделя, не разбирал титулов: всех собак, подбегающих к гаражу, хватал за загривок.

Иногда Вадим думал: «Все-таки актеры двуличный и тщеславный народ, в их жизни полно показного… При встрече лезут друг к другу целоваться… Поклоны, жесты, выпендриваются — дальше некуда, ведь они постоянно на виду, их все знают… Их надо только смотреть на сцене, но общаться с ними скучно». А в другой раз он восхищался актерами за трудолюбие, умение перевоплощаться. «Ведь для этого нужно быть тонким человеком, — рассуждал он. — Нужно уметь сопереживать».

Под двором находился подземный гараж, в котором работал механик Владимир Иванович. Вадим иногда заглядывал к нему одолжить инструмент. Владимир Иванович сразу понял, что Вадим разбирается в машинах, и проникся к нему доверием: нахально подмигивал и подробно рассказывал, сколько накануне «содрал» с того или иного солиста. Пользуясь тем, что артисты ничего не смыслили в машинах, он заламывал баснословные суммы за пустяковый ремонт. Он имел «иномарку», двухэтажную дачу, две сберегательные книжки и молодую любовницу. «Негодяй!» — назвала его Тамара с гримасой отвращения, и Вадим подумал: «Все-таки она молодчина — открыто порицает всякую несправедливость и ложь, от кого бы они не исходили: от артистов или механика».

Летом, когда Илья был в лагере, Тамару неожиданно пригласили на гастроли по Сибири.

— Заработаю много денег, сделаем ремонт в квартире, — заявила она Вадиму, но через два дня после отъезда вдруг позвонила из Прокопьевска: — Милый, приезжай! Ужасно по тебе соскучилась! Отложи работу и приезжай, а то я здесь умру от скуки.

Когда Вадим прилетел, она чуть не задушила его в объятиях и горячо проговорила:

— Говорят сильная любовь на расстоянии еще сильнее. Ерунда! Конечно, лучше раз в месяц обнимать настоящего мужчину, чем ежедневно видеть слизняка, но все-таки по полгода ждать капитана дальнего плавания — невероятная мука! Я и за два дня по тебе ужасно соскучилась.

Гастрольная труппа обитала в гостинице на окраине. В одном из номеров жили чтец из Москонцерта, глуповатый и нерасторопный Геннадий, и невероятно энергичная, маленькая и сухая танцовщица Нелля. Геннадию было тридцать лет, Нелле на пять больше. Геннадий считался руководителем группы, но всеми гастрольными делами заведовала Нелля. Они жили вместе больше четырех лет, но всем объявляли, что это их свадебное путешествие. Нелля ежегодно ездила в поездки, но танцевала в полсилы.

— Здесь, в провинции, все равно ничего не понимают, — говорила.

В Москве она имела большую квартиру и «Волгу»; Геннадия, который жил у нее, за глаза называла «мой губошлеп».

В другом номере жил сорокасемилетний концертмейстер Володя. Он объездил всю страну и знал, где какая публика, где чем кормят, где что можно купить. Ежедневно по вечерам Володя писал письма жене и двум дочерям, опускал письма в ящик и… поднимался в номер к молодой певичке радио, тоже состоящей в гастрольной бригаде и поехавшей, чтобы «нести искусство в массы».

— Я особенно близко ни с кем не схожусь, — доверительно поделился Володя с Вадимом. — По опыту знаю, люди быстро надоедают друг другу, начинают собачиться при распределении номеров в гостинице, из-за ставок…

В четвертом номере жили приятели, молодые парни: танцор Юлик и певец — бас Станислав. Юлик начитанный, интеллигентный, поехал на гастроли заработать денег — им с женой не хватало на кооператив. Его жена заканчивала какой-то институт; провожая мужа, была в невероятно приподнятом настроении, а на обратном пути, когда Вадим подвозил ее на машине до метро, сообщила:

— Я так счастлива, что мы наконец-то отдохнем друг от друга. Прямо извел меня ревностью, все нудит и нудит. А вы? Вы тоже, наверное, довольны? Я как увидела вас, сразу подумала: «Неужели она его жена, ведь она старше его, и вообще».

Всю поездку Юлик тосковал по жене, звонил в Москву и переживал, если не заставал ее дома.

Станислав приехал в Москву из Баку, не прошел по конкурсу в театр на солиста, но был принят в хор.

— Там, в театре, все через знакомых, — заявил он Вадиму.

— Ничего подобного, — возразил Юлик. — Всего можно добиться. Работай упорно над собой — и возьмут в солисты.

Юлик серьезно относился к работе и весь выкладывался, был ли зал переполненным или полупустым. Оттанцевав, вбегал за кулисы, смахивал капли пота и радостно сообщал Вадиму:

— Кажется, у меня сегодня все получилось.

Тамара имела высокую ставку и быстро подсчитала, что за две недели получит немало денег — практичная, она ставила только реальные цели, но, увидев, что в городе нет афиш об их выступлении и местная филармония выделила площадку в рабочем клубе, вспыхнула:

— Я не буду танцевать на этих собачьих площадках! Какой стыд! До чего я докатилась!.. А эта местная филармония — позорище! Они там развращены властью, что хотят, то и делают! Говорят, концертный зал занят каким-то ансамблем. Вранье! Ансамбль приедет только через три дня. Они там все изоврались…

Вадим успокаивал жену, говорил, что профессионала должна устраивать любая сцена и всегда в зале найдется хотя бы два человека, которым нужно ее мастерство.

— Представляешь, Том! В больших городах видят многое, а сюда, в захолустье, может, раз в пять лет приехали артисты, да еще из Большого театра! Для них это праздник! И потом, королева, не забывай, что ты танцуешь и для меня.

Вадим оказался прав: в клубе среди зрителей оказалась старушка с внучкой. После спектакля со слезами на глазах они подошли к Тамаре и девчушка протянула букет полевых цветов.

— Внучка долго выбирала, кому подарить, — сказала старушка. — Больше всех ей понравились вы. Внучка хочет стать балериной.

После Прокопьевска неделю гастролировали в Новокузнецке и Кемерово, где выступали в больших современных Дворцах культуры, только на первый концерт в Новокузнецке продали всего пятьдесят билетов. Геннадий пошел в обком и оттуда обязали руководителей предприятий обеспечить артистов зрителями, но многие рабочие, заплатив деньги, на концерт все равно не пошли.

К следующему выступлению Вадим написал десять объявлений и, обежав город, развесил их в многолюдных местах. Зал был переполнен. После этого Нелля предложила Вадиму на следующий год «заменить ее губошлепа Генку на посту руководителя».

На гастролях Вадим выполнял роль носильщика, осветителя и официанта — накрывал стол к ужину в номере Нелли, в зрительных залах изображал восторженную публику, покупал цветы и подносил артистам от «благодарных зрителей».

Последнее выступление в Кемерово планировалось в Парке культуры. Никаких афиш не было, но за два часа до выступления по Парку объявили: «На открытой площадке состоится концерт артистов Большого театра». Пришли две-три старушки, влюбленные парочки, которые весь концерт целовались на последних скамьях, двое подвыпивших рабочих, которые, когда пел Станислав, бурчали:

— Наш Петька лучше поет!

Но во время концерта появились интеллигентные девушки и на коляске инвалид — местная знаменитость, профессор психиатр.

Перед выступлением прошел дождь, и Тамара с Неллей вытирали тряпками дощатый настил. На маленькой площадке танцевать было крайне сложно: танцоры поскальзывались, спотыкались о неровности досок. Сразу за сценой начинались лужи, и, оттанцевав «Умирающего лебедя», Нелля на самом деле уплыла за кулисы.

— Поплыла умирать в камыши, — пошутил Юлик.

После выступления с Тамарой случилась истерика.

— Я презираю себя как актриса. Докатилась до такого! Позор!

— Ты не права, Том, — возразил Вадим. — Даже на этой площадке ты сумела отлично станцевать испанский танец.

В этот момент на коляске подкатил профессор.

— Спасибо вам! У нас я впервые вижу такое.

Вечером в гостинице у Тамары разболелась голова, Вадим сходил в аптеку, купил анальгин.

— Надоела эта дурацкая поездка, — бормотала Тамара измученным голосом. — И денег никаких не надо. Здесь я выйду из формы, здесь все разъедает душу… Вот дура, и зачем поехала?! Никогда себе не прощу! Сейчас же поедем в Москву! — она достала из шкафа чемодан, начала собирать вещи. — Все ты виноват! Мужчина называется! Глава семьи! Зарабатываешь меньше меня!

— Ах вот оно что! — разозлился Вадим. — Ты заговорила о деньгах. Сильно же ты изменилась! Умерь свои запросы! Каждый вечер коньяк, на метро не ездишь — только такси! И этот ремонт для чего-то затеяла. Квартира вполне прилично выглядит. А если тебя не устраивает, что я мало зарабатываю…

— Прости меня! — Тамара подошла, обняла Вадима. — Сама не знаю, что говорю. Просто я потеряла свою корону, но уже нашла ее. Прости меня.

«Все-таки она умница, умеет признавать свои ошибки, — позднее подумал Вадим. — С ней и ссоры-то прекрасные».

Когда гастроли кончились, все расстались друзьями. Прощаясь, Юлик объявил:

— Ну его, кооператив, в болото. Целый месяц звонил, ни разу не застал жену дома. Плюну на все и куплю путевку в Болгарию. Развеюсь, отдохну. Наверное, все равно нам не жить вместе.

Вернувшись домой, Тамара окончательно успокоилась.

— Понимаешь, — сказала Вадиму, — у меня случаются закидоны, ты не обращай внимания. Дело в том, что последний год жизни с мужем был каким-то кошмаром. Ты не поверишь, но мы дрались. У нас шла ежедневная война, но он не уходил из-за Илюши. Он раздражал меня. Приходил весь в губной помаде и мне же закатывал сцены. Я все время сидела дома, как пленница под домашним арестом… Я думала, выхожу замуж за великого человека, а он оказался ничтожеством, — в ней кипела ярость, вызванная воспоминаниями. — Потом у меня тоже появился любовник — один пьяница из миманса. От тоски, злости и вообще… Вначале мне просто стало его жалко. Он несколько лет смотрел на меня. А потом привязалась. В театре сплетничали, а мне было наплевать. Он добрый парень и ходил за мной как привязанный… Несколько раз я подавала на развод, но муж меня умолял забрать заявление. Наконец он стал мне противен. Я выгоняла его, кидала в него посуду. Он бил меня, орал на всю квартиру, думал запугать, сделать овечкой, а я его не боялась. Я ничего не боюсь, кроме молний. На меня как-то действуют разряды… Два месяца я отлежала в больнице в нервном отделении. Потом он валялся у меня в ногах, подсылал друзей, чтобы меня уговорили его простить. Представляешь, как радовались разные Браславские, когда я попала в больницу? Говорили: «Тамарочка больше не выйдет на сцену». А я вышла. Сделала станок в Илюшиной комнате, год набирала форму; голова болела страшно, падала вся в поту, но снова вставала. С тех пор у меня случаются головные боли.

Прошел еще один год. Вновь приближалась осень. По-прежнему Вадим и Тамара были погружены в работу, но размолвки, которые начались между ними на гастролях, теперь возникали день ото дня со все возрастающей последовательностью. По вечерам, когда Вадим приезжал из своей комнаты-мастерской, Тамара была на спектакле. Ему приходилось готовить, мыть посуду, просматривать домашние задания Илюши. Усталому после напряженной работы, ему хотелось тепла, заботы, внимания жены… но Тамара жила своей жизнью… Она привыкла к рампе, аплодисментам; приезжала поздно, с цветами; случалось, ее подвозили актеры или поклонники из числа балетных фанатов; она приглашала их домой, и они всю ночь говорили о театре. После ухода гостей Вадим запальчиво выговаривал жене свое недовольство, а Тамара невинно вопрошала:

— Что случилось, что я делаю не так?

— Не строй из себя идиотку! — шумел Вадим. — Кем бы жена ни была: профессором или танцовщицей, она прежде всего жена. Твое место там, — он показывал на кухню. — Посмотри, в какой куртке я хожу, вот-вот отлетят пуговицы.

— Но ведь дома все есть, суп я сварила, а на второе неужели вы не могли пожарить котлеты, — не совсем решительно защищалась Тамара. — А пуговицы — это мелочь. Давай пришью.

— Почему я должен об этом напоминать? — возмущался Вадим. — А моя работа?! Тебя она давно перестала интересовать. Жена называется! Ты знаешь, что у меня зарубили иллюстрации к последней книге? Не знаешь! И даже не знаешь, к какой книге. Тебе на все наплевать.

— Ну не сердись, извини меня… Жизнь такая короткая, а мы еще отравляем ее друг другу из-за мелочей.

Если у Тамары выпадал свободный вечер, а Вадим приезжал позже обычного, то уже он выслушивал разного рода обвинения — в основном они касались женщин — Тамаре все время мерещились какие-то тайные романы мужа. Как каждая собственница, она требовала от супруга сверхпреданности. Между тем приятели Вадима, которые раньше изредка наведывались в квартиру Тамары, теперь заходили только в мастерскую на Соколе — за разговорами с ними Вадим стал задерживаться; с приятелями ему было спокойнее и интереснее, чем со взбалмошной женой.

В те первые осенние дни на улицах появилось много молодых загорелых женщин, и Тамара остро переживала свой возраст. Теперь они с Вадимом редко прогуливались, но если это случалось, каждый раз, когда им навстречу шла красивая девушка, Тамара искоса посматривала на мужа. Зная повышенную ревность жены, Вадим шел не поднимая головы, но Тамара все равно находила причину для упреков. Однажды, когда Вадим работал у себя, она, распалив воображение, неожиданно нагрянула на Сокол и безумными глазами стала выискивать в комнате какие-то несуществующие улики.

— Что за бредовые подозрения! — возмутился Вадим, полушутя шлепнул жену по заду и выпроводил из комнаты.

У Тамары дело шло к пенсии, она уже танцевала девятнадцатый год и каждый раз, принося афишу на неделю, тревожно пробегала ее взглядом — и если была мало занята, нервно покусывая губы, впадала в оцепенение. А когда в труппу ввели молодых танцовщиц на характерные роли, с ней вообще случилась истерика.

— Это не театр, а банка с гадюками, — бормотала и швыряла на пол посуду.

Как-то Вадим заехал за ней в театр; она вышла встревоженная, с остекленелым взглядом; села в машину, закурила трясущимися руками.

— Что случилось, Том?

— Ничего.

«Ладно, — решил Вадим, — дома расскажет». Но не успели они отъехать, как Тамара резко повернулась.

— Ты все-таки бесчувственный человек. Видишь, я — комок нервов, а ты сидишь спокойно, покуриваешь, слушаешь музыку.

— Но я только что у тебя спрашивал, что случилось, — отпарировал Вадим.

— Как ты спросил? Лишь бы спросить! Как от назойливой мухи отмахнулся. Тебя совершенно не интересует моя работа. Может быть, я последние дни дотанцовываю, навсегда расстанусь с театром, которому отдала всю жизнь, а ты!..

Дома она призналась, что с ней холодно поздоровался главный режиссер. Всегда здоровался приветливо, и вдруг только мрачно кивнул.

— Ну и что? — недоумевал Вадим. — Мало ли какое настроение было у человека.

— Не-ет! — ехидно протянула Тамара. — Вот ты не понимаешь, не улавливаешь нюансов. В театре все построено на нюансах и ничего не бывает просто так… Это означает, что моей карьере конец.

Она обхватила лицо руками и беззвучно задергалась.

На два-три дня она лишилась аппетита и сна, а потом режиссер поздоровался с ней приветливо, и дома она, как девчонка, прыгала от счастья… Впечатлительная, ранимая, Тамара все близко принимала к сердцу, во всем видела скрытый смысл; ее настроение постоянно менялось: то безудержная веселость, то глубоко угнетенное состояние, жестокая хандра. В театре она сдерживалась, а дома расходилась: либо вымещала на муже гнев, либо старалась заразить его радостью. Эти встряски изо дня в день разъедали их отношения. В Вадиме зрел протест. Все чаще он задерживался на Соколе. Случалось, даже забывал об Илье, с которым его связывала чистая дружба. Как-то подросток проговорил с обидой в голосе:

— Вы хотели мне вчера помочь оформить стенгазету.

— Прости, Илюша, заработался… Не успеваю в срок.

Вадим сам чувствовал жалкую лживость своих слов. «Что было вчера?». Он вспомнил, что накануне Тамара устроила сцену из-за того, что он в очередной раз задержался на Соколе, и ему не хотелось идти домой; он позвонил приятелю, с которым давно не виделся, они встретились, выпили, и он приехал домой в полночь.

Теперь неуравновешенность Тамары проявлялась во всем. Она стала уделять повышенное внимание своей внешности: то и дело меняла одежду, покупала новую косметику и даже хотела перекраситься в блондинку. В компаниях стоило только Вадиму поговорить или, чего доброго, потанцевать с другой женщиной, как Тамара отзывала его в сторону.

— У меня что-то разболелась голова, пойдем отсюда.

Дома она отчитывала супруга за «позорное, бесстыдное поведение», за «вопиющее невнимание к ней». Иногда Вадим рассуждал: «Все в ней прекрасно, но была бы помоложе — не появились бы возрастные комплексы… Хотя, тогда это была бы уже не она… Может, она и интересна тем, что жизнь наложила на нее след».

Издерганная Тамара теперь ежедневно пила разные настойки: сердечные, желудочные, снотворные. Вадим еще шутил:

— От всех болезней, Том, вылечивает чай с коньяком и любовь. Налей-ка нам по рюмке коньяка.

Но головные боли у Тамары усиливались, по ночам Вадим просыпался от всхлипываний.

— Ты бесчувственный эгоист. И не дорожишь мною. Я не могу уснуть, наглоталась таблеток и все без толку, а он знай себе спит. Поговорил хотя бы со мной.

— Это ты эгоистка! — откликался Вадим спросонья. — Только и думаешь о себе. Если я не высплюсь, у меня весь день улетит в трубу. Я ведь работаю головой, а не как ты — ногами. Ты уже сто раз танцевала свои партии и можешь их станцевать как заводная кукла, а мне-то надо соображать, придумывать…

Их конфликт развивался наплывами: то бывали минуты общности, полной духовной близости с бурными приливами любви, то наступали моменты разобщенности и раздражения. Между ними еще не было затяжного отчуждения, но с каждой размолвкой все больше накапливался ядовитый осадок, который в конце концов достиг критической массы, и тогда произошел взрыв.

Однажды зимой Вадим проснулся оттого что, хлопнула входная дверь. Обошел квартиру — жены нигде не было; на кухне под портретом умершего отца Тамары лежала записка: «Папа! Я иду к тебе!». Спешно одевшись, Вадим обежал двор, потом завел машину и объехал окрестные улицы, а когда снова подкатил к дому, увидел ее у подъезда. Она стояла на ступенях в одном платье и отрешенно смотрела в ночное небо.

— В чем дело, Том? — Вадим схватил ее за локоть.

— Хотела броситься под машину, но испугалась… Представила, что меня уже не будет в театре… Хотела и тебя избавить от себя… Тебе нужна другая женщина… Не такая больная… А сейчас думаю — устроюсь преподавать в училище… Да и как Илюша без меня…

Спустя некоторое время история повторилась; Вадим опять разыскивал ее, гонял ночью по соседним улицам и вдруг увидел — она сидит в «Эрмитаже» на скамье, курит и наблюдает за ним. Вадим чуть не задохнулся от гнева:

— Не такая уж ты чокнутая, Том! Ты утонченная садистка, тебе приятно издеваться надо мной!

— А ты мерзкий тип, — Тамара метнула на мужа злой взгляд. — Только и знаешь подавлять и унижать меня как личность. Тебе все позволительно, а мне ничего. Себе все прощаешь… Уж лучше жить с тем, из миманса. Пусть глупый, пьяница, но только и думал обо мне, заботился, а ты весь в себе. Ненавижу тебя!

— Прекрасно! — Вадима передернуло от злости. — Я сейчас уеду. Нам в самом деле стоит отдохнуть друг от друга.

Он сел в машину и только стал отъезжать, как раздался исступленный крик:

— Вернись!

Тамара подбежала к машине, вцепилась в дверь, в ее глазах была паника.

— Прости! Не бросай меня. Я не могу без тебя! Не знаю, что со мной творится. Мне все кажется, что тебе нужна другая, молодая женщина. А я уже свое отжила…

— Ты все выдумываешь, — махнул рукой Вадим. — Разве я давал повод так думать?

— …Пусть я со странностями, но я люблю тебя! — Тамару всю трясло от напора чувств. — Я так благодарна тебе за любовь, за радость общения… Не представляю свою жизнь без тебя…

У Вадима закружилась голова, он почувствовал себя на высокой неустойчивой вышке в каком-то безумном мире.

Дома Тамара пыталась оправдаться:

— …Я сама всего добилась и привыкла рассчитывать только на себя. Поэтому моя душа немного огрубела, я стала резковатой… А эти тихие, ласковые женщины. За них все делали, им не надо было бороться за работу, за быт. Конечно, чистеньких любить легко — не замараешься…

На следующий день Тамара как будто успокоилась, но в ее глазах снова появился воинственный блеск.

— Все-таки ты вполне мог бы работать в штате, — заявила мужу. — Имел бы твердый оклад, а по вечерам, пожалуйста, рисуй. Вон твои приятели заведуют редакциями и книги оформляют. Все успевают. А ведь ты талантливей их, но все пустил на самотек…

— Ты ничего не смыслишь в моей работе! — повышая голос, возмутился Вадим. — Да тебя она никогда и не интересовала. Спросишь, что делал, и тут же заводишь говорильню о своем театре. Ты зациклена на себе. Я и раньше это знал, но ты перешла все границы. А насчет денег я тебе вот что скажу: если еще раз заведешь этот разговор… Я долго терплю и прощаю тебе закидоны, но всему есть предел…

Они были слишком одинаковые, не дополняли, а уничтожали друг друга. Оба противоречивые, неуступчивые, не терпящие половинчатости, они безжалостно наносили раны друг другу. «Схлестнулись, как две кометы, — подавленно рассуждал Вадим. — Две личности в семье слишком много. Ведь брак — это постоянные уступки друг другу, и в семье всегда кто-то лидер, кто-то ведущий, кто-то ведомый. Самой природой эта роль отведена мужчине, и как она этого не понимает? Ведь чересчур самостоятельную, с агрессивными замашками, женщину трудно любить, обычно ее просто терпят». Вадима уже раздражала независимость и самостоятельность жены. Он подумывал о том, что есть другие женщины, мягкие, послушные, готовые забыть свое «я» и жить только его жизнью. Несколько раз после ссоры он хлопал дверью и уезжал на Сокол, но странно, там, в своем убежище, начинал скучать по взбалмошной жене. Ни с того ни с сего вспоминал, как когда-то ему, еще совсем незнакомому мужчине, она искренне рассказала всю свою жизнь, как выделила ему комнату сына под кабинет, как объяснялась в любви, когда он спал, как вся светилась на свадьбе, когда говорила о нем, при этом совершенно не стеснялась проявлять свои чувства. «И все ее полыхания и грубости идут от любви», — рассуждал Вадим, оправдывая жену. Со стороны все ее недостатки уже казались чуть ли не достоинствами. Вадим привык к жене, она стала родной, с ней можно было быть неумным, усталым, в плохом настроении.

А потом звонила Тамара и прерывающимся голосом умоляла приехать, но как только он возвращался, отчитывала его с ледяным взглядом:

— Бежишь с тонущего корабля?! Эх ты!.. Пусть у нас все сложно, иногда просто ужасно, но ведь это красивый ужас! Ведь мы все равно любим друг друга! И потом, у нас было столько хорошего, разве можно его вот так сразу зачеркнуть?

— Какая-то вымученная любовь, — вздыхал Вадим. — Между нами тонкая непрочная нитка… И в работе полно неприятностей, да еще дома нет спокойствия.

Самому себе он говорил еще определеннее: «У всех жены как жены, а у меня сумасшедшая. Смерч, а не женщина. Устроила мне адскую жизнь, прямо какое-то заклятие».

Несколько дней в семье был мир и спокойствие, только Тамара каждый раз принюхивалась к мужу: не пахнет ли от него другой женщиной?

— Ты можешь о себе ничего не рассказывать, — едко заявляла она. — Я все вижу и на расстоянии.

А через неделю устроила Вадиму очередную сцену ревности.

В последующие дни она заводила себя еще больше, припоминала прежние обиды, называла мужа «беспросветным себялюбцем», «художником, который никогда не станет выдающимся, потому что бездушен к людям». Однажды она договаривалась до того, что он «всего-навсего ее тень» и что ее любовь была «лишь желанием обмануться».

— Наверное, нам все-таки не жить вместе, — изрекала она мрачное пророчество.

Переполненный ненавистью, Вадим вскочил и помчал на Сокол, но в дороге остывал. «Разойдемся так разойдемся», — безнадежно пробормотал и с полдороги вернулся назад.

К этому времени Тамара тоже пришла в себя:

— …Если ты считаешь меня сумасшедшей, зачем тогда уезжать? Мало ли что я могла наговорить в пылу, погорячившись! Не уезжай, даже если я скажу, что не хочу больше тебя видеть.

«Ну уж нет! Хватит унижений!» — усмехался Вадим. Он устал от скандалов и уже всерьез подумывал о разводе, только никак не мог решиться — было жаль больную жену.

Весной следующего года, как подарок к пенсии, Тамару включили в гастрольную труппу по Южной Америке. Вадим проводил жену до аэропорта, и они холодно расстались. Вернувшись домой, Вадим облегченно вздохнул — наконец он мог отдохнуть от нервотрепки, сумасбродных выходок жены.

— Хорошо, что она уехала, правда? — веселился Илья. — А то кричит целыми днями да всех дергает.

Через три недели Тамара прислала два письма и оба сыну; для мужа в письмах не было ни слова. А спустя несколько дней к Вадиму зашла приятельница Тамары и сообщила, что «Тома звонила и сказала, что окончательно от всего вылечилась и его, мужа, забыла, и теперь начнет новую жизнь». Для Вадима это не было неожиданностью, но все-таки откровенно грубое сообщение задело его самолюбие, несколько дней он не находил себе места. У него появилась отчаянная надежда вернуть хорошее прошлое, начать все сначала, но, встретив жену после гастролей, понял — все кончено.

В аэропорт он приехал с Ильей. Тамара вошла в вестибюль и сразу бросилась к сыну, расцеловала, с каменно-непроницаемым лицом небрежно кивнула Вадиму и снова заспешила к труппе принимать багаж. Она выглядела отлично: новый костюм, красивый загар, уверенная походка.

В машине Илья пытался рассказать, как проводил время с Вадимом, но она перебивала его, спрашивала о школе и даже о бабушке.

— Ну что, Том, теперь, наверно, мы можем остаться просто хорошими знакомыми, — сказал Вадим, поставив чемодан в прихожей. Он понимал, что сказал глупость, — они слишком сильно любили и слишком сильно ненавидели, чтобы остаться хорошими знакомыми.

— Да, наверное, — сказала она, отводя взгляд в сторону.

Она хотела казаться безразличной, всячески давала понять, что окончательно его разлюбила, но ей это плохо удавалось. Она как бы играла спектакль, играла последнюю сцену с ним, Вадимом, — явно показывала, что он для нее умер и оплакивать его не собирается, правда и радоваться не будет на его поминках.

…Они жили в одном городе, но больше не виделись никогда. У них было много общих знакомых, но все точно сговорились, при встрече ничего не говорить ни о нем, ни о ней… Первое время Вадим постоянно думал о жене; перебирал в памяти прожитое и скучал по Илье: несколько раз хотел позвонить ему, увидеться. Однажды даже стал набирать номер, но подумал, что этот звонок Тамара воспримет как шаг к примирению с ней, расстроился и повесил трубку… Как-то по пути в редакцию он увидел впереди высокую черноволосую женщину. Она шла балетной походкой, то и дело откидывала волосы, спадающие на лоб. Были очень знакомы эти движения. Вадим остановился и долго смотрел ей вслед, пока она не исчезла в толпе на перекрестке двух улиц.

Все чаще Вадим думал: «Ничего хорошего этот брак мне не принес. Тамара постоянно что-то требовала, я все время должен был подстраиваться под ее настроение, жил среди сплошных обязанностей и нервотрепки…».

…Спустя два года, покуривая со своей приятельницей в издательстве, Вадим сказал, что, в общем-то, не прочь сойтись с какой-нибудь женщиной, только не с личностью, а с простой, домашней…

— Хочется тихой, спокойной жизни. Ну ее к черту, эту буйную любовь. Эти вспышки быстро проходят и только душу калечат…

— Надо познакомить тебя с моей подругой Еленой, — оживилась приятельница. — Мне кажется, вы подойдете друг другу.

Как опытная сводница, подогреваемая таинственным интересом, она описала стройную женщину двадцати шести лет, с прической «хвостом», в очках.

— Елена разведенная, у нее прелестная дочка, — все больше загоралась приятельница. — Работает корректором в редотделе. Работа неинтересная, но Елена учится в вечернем юридическом институте и, когда закончит, ее переведут в редакторы. Она способная… Конечно, жить с творческим человеком непросто, я знаю. Работается ему — ее заслуга, не работается — ее вина… Ох, уж эти непредсказуемые художники! Но ничего, попробуем, рискнем…

Она позвонила Вадиму на следующий день и назначила свидание в кафетерии Дома журналистов. Когда Вадим пришел, они уже сидели за столом, пили кофе и, лениво беседуя, поглядывали на мужчин. Увидев Вадима, обе приосанились и заулыбались. Елена действительно оказалась симпатичной, но Вадим отметил, что она накрашена чуть больше, чем надо, и ее очки и серьги несколько не соответствовали платью по цвету. «Ничего, это мелочи, вкус отшлифуем, — подумал он, — зато сразу видно, взгляд доброжелательный и улыбка приветливая». Без тени волнения Вадим поздоровался и сказал Елене:

— Я немного слышал о вас и уже заранее немного влюбился.

— Правда? — кокетливо удивилась Елена.

— Правда. Я знаю, например, что вы учитесь в институте.

— Да, в гуманитарном, — с притворной гордостью уточнила Елена.

— И у нее уже есть высшее семейное образование, — вставила знакомая Вадима, увеличивая диапазон талантов подруги.

Елена подавила игривый смешок и покраснела.

— Да вы опасная женщина, в вас можно влюбиться по-настоящему… Но у вас вроде неудачно сложилась семейная жизнь, — несколько прямолинейно сказал Вадим, выдавая то, что знает, хотя мог бы это и скрыть, подождать, пока Елена сама расскажет.

— А у кого она сейчас удачлива? Ты, например, счастливый? — вставила знакомая Вадима и внезапно, увидев кого-то, поднялась.

— Я отойду на минуту.

Выходя из кафетерия, она подмигнула Вадиму, то ли поощряя выбранный им темп, то ли напоминая, кто является спасителем его холостяцкого прозябания.

— Да, я счастливый, в общем-то, — сказал Вадим Елене.

— Как интересно. Первый раз встречаю счастливого человека. Только вы не очень похожи на счастливого.

— Похож. У меня все хорошо. Любимая работа, друзья.

— А личная жизнь? — с живым лукавством спросила Елена и поправила очки.

— Я был счастлив.

— Так ведь были, — Елена тряхнула хвостом и улыбнулась.

— Знаете, с годами я все больше замечаю, что особой разницы между счастьем и несчастьем нет. Все зависит от нашего взгляда, от того как все расценивать. Вот я разошелся с женой и чувствовал себя таким несчастным, а теперь понимаю, что был счастливчик.

— Не знаю, не знаю, — пожала плечами Елена и отвлеченно улыбнулась. — Как-то это очень путано.

Их приятельница все не подходила, и Вадим догадался, что это не случайно. Елена положила сумку на свободный стул.

— А то еще подсядет кто-нибудь, — объяснила Вадиму, с явным желанием отгородиться от лишних ушей.

— Давайте выпьем чего-нибудь, — предложил Вадим.

— Я не пью, — как-то извинительно произнесла Елена.

Вадим не стал выяснять — подобное благоразумие результат болезни или определенный принцип жизни. Он просто сказал:

— Это неважно. Женщина должна поддерживать уровень застолья. Я выпью, а вы поговорите со мной, хорошо? Кофе еще взять? Здесь самый лучший кофе и самые большие пирожные.

Елена хохотнула, вздернула плечом и согласно кивнула.

Выпив, Вадим разговорился. Подтрунивая над собой, рассказал о своей захламленной комнате, которая ему дороже всяких замков, и добряках-соседях, поочередно подкармливающих его с надеждой, что он увековечит их на полотнах, о «Москвиче», в котором постоянно копается ремонтируя поломки.

Елена слушала с улыбкой, затаив дыхание, смотрела на Вадима почти зачарованно; иногда кивала и поддакивала, выражая полное понимание. «Как хорошо она держится, — в какой-то момент подумал Вадим, — внимательно слушает, не перебивает, а нужно быть неглупой женщиной, чтобы уметь молчать, особенно когда общаешься с таким опытным говоруном». Потом он отметил, что она и сидит красиво, «пусть немного картинно, напоказ, но что за женщина без маленьких хитростей, да и ей есть что показать — фигура отличная, ничего не скажешь».

Поздно вечером Вадим подвез Елену к ее дому, они обменялись телефонами и договорились встретиться на следующий вечер.

Стояла сухая длинная осень, бульвары полыхали желто-красным цветом. «Опять осень, — усмехнулся Вадим, невольно припомнив далекое время. — Везет мне на осенние знакомства». Он сидел на скамье и вдыхал теплый вечерний воздух и, посматривая в сторону метро, откуда должна была появиться Елена, поймал себя на том, что совершенно не волнуется. Он испытывал чувство, похожее на влюбленность, и заранее предугадывал с Еленой серьезные отношения, но без сложностей и беспокойства — был уверен в своем превосходстве, в том, что будущее всецело зависит от него. Когда Елена пришла, Вадим предложил:

— Может, вначале зайдем перекусим в Дом журналистов, а потом заглянем к кому-нибудь из моих приятелей художников?

— Давайте, — безропотно согласилась Елена, и Вадим подумал, что у нее наверняка покладистый характер, что она не поломает его образ жизни и будет проявлять искренний интерес к его увлечениям; от этого мгновенного доверия ему захотелось быть с ней особенной внимательным, развлечь ее, ввести в круг своих знакомых.

В тот день он был без машины — забарахлил мотор. «Ну и пусть, — решил Вадим. — Не стану возиться. В такую погоду одно удовольствие просто погулять по улицам». Они пошли по бульвару, и Вадим заговорил о себе, в несколько ироничной, как ему казалось, форме:

— Знаете, Елена, до своих тридцати восьми я жил бездумно: любил компании, отчаянно курил, выпивал без меры, питался урывками, а теперь хочется тишины, покоя… И женщин любил резких, всяких личностей, а теперь люблю тихих, послушных.

Елена улыбнулась, взяла Вадима под руку, всем своим видом показывая, что она как раз и есть такая женщина — воплощение кротости и покорности.

О работе Вадим сознательно не говорил, надеясь, что Елена и так догадается, что он не только занимался веселым времяпрепровождением. Почему-то с ней он чувствовал себя особенно уверенно, и выставляя свое прошлое в неприглядном свете, думал: «Наверняка, таких, как я, у нее не было».

За ужином Елена наконец тоже немного рассказала о себе, рассказала нехотя, как-то растянуто, невыразительно. Вадим даже подумал о ее инфантильности и скрытности, но неожиданно Елена переключилась на корректорш, с которыми работает, и ее лицо засветилось. Ерзая на стуле и жестикулируя, она вначале рассказала про какую-то увядающую толстуху, которая постоянно говорит о свободных сорокалетних мужчинах, которые уже разведены и хотят заиметь новую семью, и что вторые браки крепче первых; затем про «беспечную девицу», которая приходит на работу с запасным платьем и после обеда переодевается, нацепляет медальон, бусы.

— …Она прям упивается своей внешностью, — смеялась Елена. — Ставит зеркало на рабочий стол и все время в него поглядывает, поправляя прическу… И каждое утро расписывает нам захватывающие истории, как она идет на работу, а к ней подходит то солист оперы, то режиссер кино — все знаменитости…

Рассказывая о недостатках сотрудниц, Елена испытывала нескрываемую радость и явно устанавливала дистанцию между собой и глупыми женщинами, но при этом сама была в ярком броском платье и держалась манерно. «Ничего, — улыбался Вадим. — Доля игры в поведении женщины придает ей лишнюю заманчивость».

Потом они поехали в мастерскую приятеля Вадима. Этот художник, угрюмый человек, писал сумрачные индустриальные пейзажи; на его работах дымили гигантские трубы, небо перечеркивала паутина проводов, землю опоясывали бетонные магистрали, по которым неслись грузовики и прокопченные мазутом платформы; кое-где, как символы задавленной жизни, виднелись пучки чахлой растительности, чумазые дети, дворняги. «В жизни нет ничего недостойного внимания художника, — говорил он. — Но художник только ставит задачи, а решать их должен зритель». Открывая дверь своего подвала, он бурчал в радостном возбуждении:

— Вот хорошо, что пришли, а я только подумал — и чего никто не заглядывает в мою берлогу? Совсем никому до меня нет дела. Так окочуришься — и не спохватятся.

Он с подчеркнутой обходительностью провел Елену на середину мастерской, усадил на стул, потом обнял Вадима и вдруг отстранился с ухмылкой:

— Чтой-то ты черный какой-то. Что за траур на лице? Это вы его доконали? — он повернулся к Елене. — Да, редеют ряды холостяков, снаряды уже ложатся рядом. Но я-то еще держусь. Так что, старик, выше нос. Я-то еще не умер.

— Брось ты свой дурацкий юмор, — Вадим неодобрительно хлопнул приятеля по плечу. — Покажи лучше, что натворил.

Художник поставил на диван несколько холстов с еще невысохшим маслом и сосредоточенно сморщил лоб:

— Вот попытался показать в меру сил… Не мазки, а исполинская мощь. Видали, какие рабочие кварталы? А какие небритые мужики и нервные, сумасшедшие женщины?.. Каждый работает на своей территории, в своем творческом пространстве. И здесь художник не ограничен, его свобода зависит от его совести, морали, — и, обращаясь к Елене, заключил: — Вообще, живопись наглядна, она действует или не действует. Вам нравится?

— Интересно, — с деланной сухостью произнесла Елена. — Она смотрела картины, щурила глаза и как-то искусственно улыбалась.

Вадим сразу понял, что она не разбирается в живописи, но стесняется в этом признаться, боится показаться невеждой. Она изо всех сил строила из себя интеллектуалку, но ей трудно давалась эта роль. Вадим-то видел, что в душе она радуется, что попала в другой, неведомый мир. «Чудачка!» — великодушно думал он, чувствуя себя первооткрывателем и испытывая от этого что-то вроде гордости.

— Наши генералы от живописи зажимают меня, — зычно покрякивая, бормотал художник. — Но мое имя уже не зачеркнешь! А выставлять меня боятся, потому что сразу станет ясно, кто чего стоит. Представляете, как они себя неуверенно чувствуют, если всего боятся? Но настоящее искусство так же живуче и неостановимо, как развитие природы… Некоторые сейчас занимаются модной абстракцией, заколачивают деньги. Но это шарлатанство. Сальвадор Дали говорил: «Я богат, потому что в мире много кретинов». Ну, то есть, публику можно дурачить… А у меня все подлинное.

Через час Вадим с Еленой собрались уходить, и художник полушутя выдал последний залп мрачного юмора:

— Ну куда вы заспешили? В общении растягивается время, а спешка приближает к пропасти.

— Опять ты за свое! — махнул рукой Вадим.

Когда они вышли, Вадим спросил:

— Ну как мой тяжеловесный приятель?

— Вначале я думала, он ворчун и брюзга, а потом поняла, что он просто одинокий. Ему надо жениться, — Елена уже сняла напускную маску и говорила трезво и расчетливо, имея в виду, что упорядоченная жизнь не только полезна для здоровья, но и стимулирует творчество. — А вообще я научилась никого не осуждать, — добавила она, забыв, что говорила в Доме журналистов. Но Вадим не заметил ее противоречивости.

— Надо же! И я тоже. Только мне для этого понадобилось около сорока лет, а вы уже дошли. И как вам удалось?

— Женщина все чувствует лучше мужчины, — с наивной ясностью изрекла Елена далеко не оригинальную мысль, но Вадиму все равно стало приятно от этого неприкрытого простодушия.

Последующие вечера они провели у Вадима. В полночь Вадим отвозил Елену домой, но раза два она звонила матери, говорила, что задержится у подруги, просила уложить спать дочь и оставалась у Вадима до утра. В одну из таких ночей она сказала:

— У меня ведь никого не было, кроме мужа. Ты второй.

Вадим не спрашивал, она сказала сама, и явно неправду, хотела выставить себя в лучшем свете, чтобы Вадим оценил ее жертвенность. «Но если ей так хочется, пусть так и будет, — подумал он. — В конце концов, если человек не хочет помнить прошлое, то его как бы и не было».

Елена жила с матерью и дочерью в двухкомнатной квартире на улице Кедрова. Комнаты были небольшие, узкий коридор и вовсе представлял собой некий склад невостребованных вещей, в нем стояли: детский велосипед, лыжи, ящик со старой обувью, валялись оплывшие свечи, разное тряпье; из ванной от газовой колонки в кухню тянулась водопроводная труба. В комнате Елены, оклеенной лимонными обоями, на полу лежал ковер, а в застекленном шкафу виднелись книги, тщательно выставленные обложками на всеобщее обозрение. Среди книг красовались разные безделушки и несколько гжельских чашек. Эта домашняя выставка говорила о не избирательности, каком-то блуждающем вкусе хозяйки и представляла собой сочетание мнимой роскоши и убожества, но она явно преследовала определенную цель — создать иллюзию богатства.

Семилетняя Ира, черноглазая, вертлявая девчонка, встретила Вадима насупившись, но как только он нарисовал ей зверей, сразу полезла к нему на колени и заверещала:

— …У наших соседей живет щегол в клетке, и к нему прилетает другой щегол, который живет в парке. Он приносит жуков…

Мать Елены, густо напудренная, молодящаяся особа, преподавала в ПТУ. В первый же вечер, когда Вадим с ней курил на кухне, она въедливо, с нескрываемой враждебностью рассказала о зяте алкоголике, которого она выгнала из квартиры и заставила дочь подать на развод, о подругах дочери — девицах легкого поведения. Вадим отмалчивался, слушая ее мелкое злословие, и думал: «Как странно, и Тамара ругалась с матерью, хотя мать и боготворила ее. Похоже, в доме должна быть одна хозяйка».

— Мы постоянно ругаемся, — пояснила Елена Вадиму. — Но квартиру мать разменивать не хочет. Тогда ей не на ком будет разряжаться. Всех моих знакомых разгоняет, не хочет нас с Ириной терять. Она прежде сама намеревается выйти замуж. Только кто ее возьмет?! У нее жуткий характер.

С появлением Вадима мать Елены почувствовала серьезную угрозу своему главенствующему положению в семье. Некоторое время она всячески старалась перетянуть Вадима на свою сторону в войне с дочерью, но поняв, что это ей не удастся, еще больше озлобилась и стала настраивать внучку против матери:

— Она только и думает, как бы тебя бросить. Ты им мешаешь.

Ребенок, точно задерганный звереныш, в смятении бегал из одной комнаты в другую.

Мать Елены была мелочной и жадной до абсурда: могла закатить скандал из-за котлет, которые у нее якобы взяла Елена (они питались отдельно). Но иногда расщедривалась, устраивала «посиделки» для своих сотрудников, причем приглашала одних мужчин. В такие дни доставала коньяк, икру, надевала прозрачное платье, дочь и внучку просила называть себя Нонной, но после очередного неудачного обольщения, досаду и раздраженность вымещала на дочери. Видимо, когда-то внешне она была интересной женщиной, но злость и зависть преждевременно состарили ее, в пятьдесят лет она ссутулилась и стала покрываться бородавками.

Вадим встречался с Еленой ежедневно и все больше приходил к выводу, что именно такая женщина ему и нужна: с мягким характером, женщина, с которой можно спокойно жить и работать.

Зимой Вадим переехал к Елене. «Второй раз вхожу в чужой дом, и опять ребенок и мать, — усмехался он про себя. — Но ничего, главное — Елена послушная и у нас нет разногласий». Вадим очутился в квартире, где жили три вечно ссорящиеся особы. В первые дни он еле успевал их разнимать, но постепенно ему удалось сгладить раздоры — все-таки появление мужчины в доме наложило отпечаток на поведение женщин и девчонки.

По вечерам перед сном Елена привыкла мыть ноги дочери, стелить ей постель, рассказывать сказки.

— Ира, — сказал Вадим. — Как тебе не стыдно, ты же взрослая, а мама моет тебе ноги! Ну-ка давай сама!

Вадим объяснил девчонке, как работает будильник, научил готовить яичницу и переходить улицу. Девчонке нравилось проявлять самостоятельность — уже через неделю с радостью сама ходила в школу и бегала в магазин за хлебом.

Мать Елены заикнулась было о незаконности сожительства Вадима с ее дочерью, но он твердо сказал, что у них гражданский брак и что «главное — прижиться друг к другу, а расписаться можно и попозже».

— Счастье должно быть не на бумаге, а по существу, — поддержала его Елена, втайне злорадствуя, что поступила в пику матери, но все-таки надеясь, что вскоре они оформят брак.

В своей комнате Елена сделала перестановку: выделила Вадиму отдельный закуток за шкафом, поставила там столик, трогательно огородив его ширмой. Но в этой «мастерской» Вадим работал только вечерами, а по утрам, после того как отвозил Елену на работу, по-прежнему отправлялся на Сокол.

С первых дней Елена придирчиво следила, чтобы у Вадима были чистые рубашки, готовила его любимые блюда и к заботам о нем и хозяйственным хлопотам относилась со всей серьезностью. Их семейная жизнь с самого начала приняла четкий распорядок: в будни продукты покупала Елена — после работы заходила в «Кулинарию», а по субботам в магазины отправлялся Вадим, при этом Елена выдавала ему не больше трех-четырех рублей, но составляла список необходимых продуктов — всего понемногу. Она считала себя экономной, но ее практицизм был какой-то бескрылый. Она любила хорошо поесть, но за счет еды покупала одежду и откладывала деньги на «всякий случай».

Субботние вечера они проводили у телевизора, сидели обнявшись на тахте, обсуждали передачи; иногда Елена вязала или разгадывала кроссворды, а случалось, брала телефон и подолгу разговаривала с какой-нибудь подругой. Как-то краем уха Вадим услышал, что Елена дает подруге квалифицированные советы по вопросам интимной жизни, и его покоробил неприкрытый цинизм, с которым она об этом говорила, и поразили ее глубокие познания в этой области, но потом он подумал, что святость женщины все-таки не в том, что она многого не знает, а в том, что знает, но ведет себя пристойно.

По воскресеньям они ходили в кино, а после сеанса Елена пекла торт «Тетя Лиза» — гордость своего кулинарного искусства.

В этом незатейливом ритме жизни Вадима привлекало то, что с Еленой было легко: по вечерам она всегда была дома, вовремя готовила обед и ужин. Вадиму нравилась комната Елены, но кое-что он хотел бы в ней изменить; прежде всего его раздражали ярко-лимонные обои, застекленный шкаф с безделушками, массивный сервант. Он даже взял работу «для денег», чтобы привести комнату в порядок, но как только получил деньги, Елена потратила их на совершенно нелепые вещи, вроде огромной вазы, которая, по ее понятиям, должна была «украсить дом». Став женой художника, она решила сделать «комнату оригинальной», купить необычные одежды и вести «светскую жизнь». Она не понимала, что с каждым новым вычурным платьем все больше теряет свою привлекательную особенность. В конце концов Вадим пришел к выводу, что его устремления обновить комнату бессмысленны — у них с Еленой просто-напросто несовпадение вкусов: Елена имела пламенную, «факельную» мечту — купить ковер, заграничную стенку, цветной телевизор, хрусталь, «расшитую дубленку». Логическим абсурдом всего этого была мечта ходить по воскресеньям в ресторан «Гавана». А Вадим планировал только одно — путешествовать на машине. Но эти разногласия не портили их отношений. Вадим всерьез не принимал мещанских мечтаний Елены, потому что просто был далек от них, а Елена не возражала против поездок, но хотела бы ездить по морским побережьям и останавливаться в кемпингах.

В середине зимы, сдав очередную книгу и получив гонорар, Вадим решил устроить перерыв в работе и занялся капитальным ремонтом машины в гараже приятеля. Елена с готовностью согласилась помочь в ремонте; после работы переодевалась и отмывала детали в солярке, перетягивала обивку салона. Временами ей надоедала эта черновая помощь, в нее вкрадывалось сомнение, заработает ли машина снова, она ворчала, что Вадим тратит много денег на запасные части, но все-таки каждый вечер приходила в гараж и добросовестно работала. В гараже Вадим простудился, и Елена целую неделю ставила ему горчичники и готовила настойки.

— Лучший способ всегда оставаться молодой — выйти замуж за старого больного мужчину, — шутила она.

Когда Вадим собрал машину и обкатал ее, он снова стал отвозить Елену на работу. Она садилась на сиденье, скорчив равнодушную гримасу:

— Ну и что, такая же машина как и была, только кучу денег ухлопали.

Она делала вид, что ее ничем не удивишь, но Вадим видел — она еле сдерживает радостную приподнятость.

По пути Елена рассказывала Вадиму, как когда-то с работы ее подвозили на заграничных машинах какие-то, явно придуманные, поклонники. Вадим не разоблачал это мелкое вранье, неискусные уловки. «Ей хочется казаться лучше, чем она есть, ну и пусть, — думал он. — Только как она, чудачка, не понимает, что кого-то играть легче, чем быть самой собой».

Однажды Вадим заглянул к Елене на работу и удивился атмосфере, царившей там: все просто отсиживали время и только посматривали на часы. Заходил начальник — начинали листать папки, уходил — снова болтали и утомительно ждали звонка, после которого срывались так дружно, что сталкивались в дверях. На работе рассказывали анекдоты, болтали, кто как накануне провел вечер, а после работы шли к метро — говорили о работе.

По вечерам Вадим заезжал за Еленой в институт. Она выходила из аудитории с подругами, на ходу укладывала тетради в сумку, оттирала платком чернила на пальцах, весело обсуждала сокурсников, педагогов. Елена и ее подруги были внешне чем-то похожи — казалось, они специально подобрали друг друга. Узнав их поближе, Вадим пришел к выводу, что внешне похожие люди одинаковы и внутренне.

— Мы вас подвезем, — небрежно, с горделивой улыбкой бросала Елена подругам, подчеркивая, что является владелицей собственной машины.

Она рассказывала приятельницам про очередной фильм, который они с Вадимом смотрели в Доме журналистов, про мастерские художников, о том, как летом поедут на машине в Крым. Елена хвасталась интересной, насыщенной жизнью, показывала, что у нее есть взрослый мужчина, художник, который сильно ее любит, ежедневно провожает и встречает. Несколько раз она даже отпускала в адрес Вадима колкости, бесцеремонно хлопала его по плечу — вот, мол, смотрите, девчонки, кого я отхватила. И он делает все, что ни скажу. Подруги улыбались, смотрели на Вадима с восхищением, говорили Елене, что рады за нее, но украдкой со жгучей завистью покусывали губы. «Конечно, — усмехался про себя Вадим, — в Елене много наносного, но зато ей доставляет радость немногое: купит кофту, съест вкусный ужин, посмотрит хороший фильм… разгадает кроссворд — и счастлива. У всех такие запросы, а она счастлива от немногого. Это редкое качество».

Иногда Елена приглашала сокурсниц на «Тетю Лизу». Перед приходом гостей подолгу тщательно продумывала свой наряд — ей хотелось выделиться среди подруг; и новые одежды она покупала скорее не для того, чтобы нравиться мужчинам, а чтобы «подруги отпали». Во время посиделок Елена с подругами вели пустую говорильню о шмотках, телевизионных детективах, пересказывали театральные сплетни о том, кто из актеров на ком женат. Для Вадима эти молодые женщины были инородными людьми, и поначалу они не раздражали его; он великодушно слушал их болтовню, даже включался в разговор и снисходительно подтрунивал над ними. Ему нравилось, что они смотрят на него как на мудрого, опытного мужчину. Случалось, Вадим заводился и развлекал женщин какими-то смешными историями, после которых слушательницы смеялись до слез.

— Наверное, Вадим, когда вы были помоложе, вы были очень интересным, — как-то сказала одна из подруг Елены.

От неожиданности Вадим растерялся, но все же отреагировал:

— Как раз наоборот. Сейчас я интересный, а был дуралеем.

На этих женских сборищах непременно присутствовала соседка Люба, полная двадцативосьмилетняя женщина, которая носила не одежду, а охапку разноцветных платков и лент. Она входила в квартиру расточая улыбки и картинно демонстрируя «легкую походку». Собственные пышные формы не давали Любе покоя — ей постоянно казалось, что мужчины смотрят на нее «похотливыми взглядами» и делают разные «непристойные намеки». Как-то Вадим столкнулся с ней у подъезда, и она вдруг возмущенно спросила:

— Почему вы так на меня смотрите?

— Как? — не понял Вадим.

— Как-то плотоядно, — она вскинула голову и удалилась «легкой походкой».

За столом Люба налегала на торт и сидела спесивая, напряженная, говорила мало, а если и открывала рот, то взвешивала каждое слово, отчего казалась еще напряженнее. Она работала учетчицей на каком-то заводе, жила одна, но всем говорила, что ее муж за границей и что он постоянно присылает ей духи и платья.

— Все Любка выдумывает, — сказала Елена Вадиму. — Никакого мужа у нее нет и не было. Она старая дева. Как-то призналась, что не вышла замуж из-за стыдливости и застенчивости. Умора!.. Она давно отключилась как женщина. Ее основное занятие — вышивание собачек.

Елена все чаще устраивала вечеринки, ей казалось, что они оживляют будни, что жена художника должна иметь открытый дом, приглашать гостей. Войдя в творческую среду, она решила кое-что изменить и в своем образе жизни, искренне веря, что поднимается на высший уровень… Через некоторое время Вадиму стало надоедать это женское общество. Как только к Елене приходили подруги, он, ссылаясь на неотложные дела, садился в машину и ехал к приятелям в Дом журналистов. Самым странным для Вадима оказалось то, что Елена могла засидеться со своими подругами до полуночи, но когда однажды он пришел с приятелем, она уже в девять вечера состроила кислую мину, а потом зашептала Вадиму в ухо, прямо при госте:

— Не забывай, мне ведь вставать в семь часов.

Проводив приятеля, Вадим недовольно сказал Елене:

— Что за комендантский час в доме? Со своими дурехами болтаешь о всякой ерунде до ночи, а мы говорили о серьезном, так тебе было скучно. Весь вечер куксилась.

— По правилам хорошего тона в гости не ходят без приглашения, — вяло возразила Елена. — Мне даже вас угощать было нечем. Да и вы готовы сидеть до утра. У меня уже глаза слипались.

— Правила хорошего тона — это отсутствие всяких правил, — повысил голос Вадим. — Вести себя надо так, чтобы не доставлять другим неудобств. Кстати, шептаться в компаниях — самый дурной тон.

Это была их первая ссора; она быстро забылась, но Вадим для себя сделал вывод, что «Елене не хватает воспитания, что она оторвалась от людей с душевной глухотой, но и не примкнула к интеллигентам». Он невольно вспомнил общество Тамары, среду актеров, где люди жили искусством. «А эти подруги Елены какие-то стертые личности, — думал он. — У них в голове только одно: заграничные вещи, рестораны, получить диплом все равно какого института и, как предел мечтаний, — удачно выйти замуж. Как было бы замечательно объединить в одной женщине талант, острый и гибкий ум Тамары и легкий покладистый характер Елены. Наверно, это невозможно, я хочу совместить несовместимое, ведь обычно одно исключает другое».

В свою очередь Елене не нравились отлучки Вадима на Сокол, она не понимала, почему он не может работать в закутке-«мастерской» и тратит попусту время на разъезды. К тому же, она думала — раз Вадим художник, он будет писать ее портреты: в пальто и шляпе, в платье, обнаженную; думала, он будет замечать, что она с утра надела, как сидит, как освещена ее рука, а он съедал завтрак, заводил машину и мчал на Сокол и возвращался усталый, неразговорчивый. Долгое время все это она терпеливо сносила, но однажды все же намекнула Вадиму, что его почти не бывает дома и что он мог бы написать хотя бы один ее портрет.

— Удел женщины ждать, — отшутился Вадим. — А портрет обязательно напишу.

Про себя он размышлял: «Все-таки одно дело встречаться с человеком, другое — жить с ним. Когда мы встречаемся, мы все замечательные, а начнем совместную жизнь — уже кое-что не устраивает… Да и интересы оказываются разными, и быт засасывает. Кому-то надо нести белье в прачечную, кому-то выносить помойное ведро. Может, это все мелочи, когда люди любят друг друга, а ведь у нас с Еленой изначально было просто влечение. Пожалуй, нам не стоит расписываться. Все же брак должен быть только по любви».

Раз в месяц появлялся бывший муж Елены — Володя, тридцатилетний парикмахер. Он приходил подвыпивший с шоколадом для дочери. Простой хороший парень, он любил бывшую жену и сильно переживал их развод. С его появлением Елена становилась агрессивной; от мужа требовала только алименты и ругалась, если он приносил мало денег. Обычно с его приходом Вадим отправлялся к приятелям, но, бывало, они пили чай втроем, и тогда Вадиму приходилось успокаивать разгоряченную «гражданскую жену».

Еще раньше мать Елены рассказала Вадиму, что «зять сломался после того, как дочь ему изменила». Вадиму было жаль парня, при нем он чувствовал себя неловко, ему казалось, что он вошел в чужую жизнь и тем самым помешал Володе сохранить семью, наладить отношения с женой. Но однажды Володя сказал, что ни на что не надеется, что Елена слишком презирает его и что он приходит «просто побыть около нее». Дочерью он почти не интересовался, да и Елена старалась не подпускать ее к нему. Случалось, выпив, Володя звонил Елене поздно вечером, пытался что-то выяснить, что-то объяснить. Елена слушала, закатив глаза к потолку, вставляла едкие словечки, потом крикливо обрывала разговор и швыряла трубку. В конце концов она окончательно возненавидела мужа, и тогда он стал приходить к Вадиму. Переминаясь с ноги на ногу, объяснял Елене, что «пришел поговорить с ним». Вадим не отказывался, чтобы не причинять парню боль.

У Володи был мотороллер, и до знакомства с Вадимом Елена часто пользовалась услугами мужа: звонила ему, чтобы подвез на работу (он жил у матери на соседней улице) или к дочери в летний детсад. И Володя незамедлительно забрасывал свои дела.

— Я верчу им как хочу, как куклой, — хвасталась Елена подругам.

Как-то Вадим с Володей сидели вдвоем на кухне; разливая водку, Володя безнадежно вздыхал:

— Мне бы надо жениться снова. Их, девиц, как ты догадываешься, у меня полно. Я ведь дамский мастер, и не последний. Одно время работал в салоне. Сейчас уже не то. Руки потеряли чувствительность, ведь вожусь с мотороллером. Но девицы все равно идут ко мне, а не к женщинам мастерам. Сейчас скажу почему. Давай выпьем… Они, как бы тебе объяснить, всегда идут к мужчине мастеру. Ведь женщина мастер никогда не сделает другой женщине на уровне. Это дело тонкое. Тут надо знать психологию женщин. Настоящая прическа это ведь что? Это когда не чувствуется, что ты вышел из парикмахерской, только твоя голова приобрела аккуратность. Это, как ты догадываешься, сложное дело… Так вот, я и говорю, что у меня достаточно девиц. Полная записная книжка. И есть красотки, я тебе скажу, первоклассные… а вот хожу сюда. Ты, кстати, на меня не в обиде? Если что, скажи. Но, понимаешь, наверно, я люблю Лену. Ничего не могу с собой поделать. Да ты разливай, чего там!

В начале нового года Вадим на десять дней уехал в Дом творчества, решил в уединении закончить несколько холстов к весенней выставке, и за десять дней сделал больше, чем за иной месяц, поскольку не тратил время на разъезды по городу, не отвлекался на бытовые обязанности в Еленином доме. В Москву он вез связку из четырех картин. В электричке вместе с ним ехало еще несколько художников.

— Меня встретит на вокзале жена, — сказал один.

— А я дал телеграмму подружке, должна подойти, — объявил другой.

Вадим не просил Елену встречать его, но внезапно увидел ее на платформе — она стояла, прижавшись к фонарному столбу; больше никаких встречающих не было. В метро Вадим подумал: «И почему свое счастье всегда кажется ненастоящим, а чужое — прямо сказочным? Одна встреча Елены чего стоит!».

В последующие дни Вадим подолгу задерживался на Соколе, делал макеты журналов, открытки и одновременно подготавливал давно задуманную серию портретов «Философы России». Точно штангист, постепенно увеличивающий вес штанги, он подводил себя к пиковой форме для серии, но терзался, что теперь, взвалив на себя новую семью, несет двойную нагрузку: подготавливается к основной работе и выполняет заказы ради денег. В заказной графике он все делал на приличном уровне, но то, что первым приходило в голову. Он постоянно испытывал нехватку времени, а спешка не позволяла придумывать лучшие решения. «Использую старые, заезженные методы, — усмехался он про себя. — Центр тяжести в работе все больше смещается в сторону ремесленничества… Неужели сломался? Неужели меня покинул творческий запал?». Вадим мучился, оттого что стал повторяться, он постоянно боролся со своей совестью, хотел побыстрее разделаться с заказами и писать «для души». «Главное — сбросить этот груз, — рассуждал он. — Освободить перед собой пространство, а вдохновение придет, для него нужен всего-навсего какой-нибудь внешний импульс».

К Елене он приезжал усталый, раздраженный, но она не понимала его состояния, спокойно ставила перед ним суп и с довольной улыбкой спрашивала:

— Ну, как продвигаются макеты, открытки? Скоро закончишь? Может, на эти деньги купить тебе и мне по дубленке?

Как-то Вадим вернулся с Сокола ночью и от перенапряжения долго не мог уснуть, но рано утром Елена разбудила его:

— Вставай! Мне пора на работу. Отвезешь меня? Или знаешь что, я сама доберусь, а ты сходи в магазин.

В другой раз Вадим работал ночью и приехал только под утро и сразу крепко уснул. Утром Елена его не будила, но с работы позвонила и недоуменно воскликнула:

— Как, ты все еще спишь?! Ты знаешь сколько времени? Я уже наработалась… Совесть у тебя есть?

В Елене не было природного творческого потенциала, она не понимала, что художники — люди настроения, которое зависит от успеха или неудачи в работе. От этого непонимания она пыталась упорядочить жизнь Вадима, приспособить его к своему режиму. Вадим, естественно, не подчинялся, и это злило ее.

На весеннюю выставку Елена явилась чрезмерно разодетой, надела на себя все, что по ее мнению представляло ценность. Вадим встретил ее и подумал: «Можно надеть старую одежду, даже заштопанную, но безвкусную!». Картины Елена почти не смотрела, зато ежеминутно брала Вадима под руку, подводила к разным группам художников, всем улыбалась, говорила какие-то ничего не значащие слова: «довольно интересно», «занятно», «красиво, но вяло», «не прописано»… Она изо всех сил показывала, что имеет прямое отношение к живописи, а ее яркая индивидуальность служит источником вдохновения Вадима, стимулирует его творчество и без нее он вряд ли сделал бы что-нибудь дельное. Вадиму было стыдно за Елену, несколько раз он останавливал ее, просил держаться скромнее, но она простодушно вопрошала:

— Чем ты недоволен, не понимаю?

— И не поймешь, — с обреченной усмешкой заключал Вадим.

Он опять вспоминал Тамару, у которой все манеры были естественные, врожденные, а не приобретенные и наигранные. Внутренняя культура позволяла ей в любом обществе вести себя раскованно, но в определенных рамках и с достоинством. Но главное, она подпитывала его творчество, а Елена обедняла.

У Елены приближался отпуск, и Вадим предложил провести его где-нибудь в деревне у реки, но Елена восприняла это как насмешку. Она даже чуть не расплакалась от возмущения.

— Я всю зиму мечтала поехать к морю, а ты говоришь о какой-то деревне! У меня ведь отпуск один раз в году. Я так устала. Давай поедем к морю на машине. Твоя машина не развалится по дороге? (она никогда не говорила «наша машина», всегда «твоя машина»). И Ирину я возьму, мне не с кем ее оставить. Мать не хочет с ней сидеть. И поедем на Кавказ на Холодную речку. Там есть одна знакомая, мы у нее отдыхали в позапрошлом году.

— Почему именно на Холодную речку? Это ведь далеко. Уж если ехать, то в Крым. Там полно хороших мест.

— Там можно и не устроиться, а здесь приедем на все готовое. И место красивое, и рынок рядом, и у хозяйки есть где готовить…

…До Кавказа добирались три дня; ночевали в машине, а обедали и ужинали в придорожных столовых.

Холодная речка находилась за Гагрой и представляла собой поселок на склоне горы; там в море впадала вытекающая из ледника речушка, и даже в сильную жару вокруг ее устья ощущалась прохлада. Хозяйка сдала Елене мазанку, стоявшую во дворе особняком среди инжирных деревьев, окованных камнями. В комнате было три кровати и тумбочка с графином, на стенах, видимо для увеселения отдыхающих, висели вырезанные из журналов картинки.

Весь день Вадим, Елена и Ира проводили на пляже, где в море спускались белые, отполированные водой скалы и от камней, точно с наковальни, отлетали брызги. Искупавшись, Елена с безмятежной улыбкой загорала, и без передышки, обливаясь соком, хрустала фрукты. Вадим смотрел на нее умиленно; «Бедняга, она всю жизнь жила в нужде», — думал он, испытывая к ней и жалость, и тревогу за последствия такой безмерной ненасытности. Время от времени Елена переворачивалась, чтобы каждая часть тела получала определенную дозу солнечных лучей; после «солнечной ванны» растирала кожу оливковым маслом. Эти процедуры она проделывала многократно и относилась к ним крайне озабоченно…

Вадим с Ирой, выйдя из воды, садились на раскаленные от солнца камни и рисовали акварелью. Девчонка изо всех сил изображала из себя прилежную ученицу, старательно копировала каждый мазок Вадима, внимательно выслушивала все его наставления… Случалось, Елена загорала до тех пор, пока не впадала в короткий обморок. Вадим, как бдительный страж, постоянно следил за ней и вовремя уводил под тент.

Во второй половине дня они на машине ездили за продуктами в Гантиади и Елена готовила обед. По вечерам смотрели фильмы в клубе санатория, а уложив Иру спать, Вадим с Еленой спускались к морю и купались в темной ночной воде; потом сидели на лежаке, смотрели на проходившие мимо в огнях прогулочные катера, слушали плеск волн.

— Как же здесь хорошо! — потягивалась Елена, радуясь беспечному отдыху. — На юге нет лучшего места… А ты в Новом Афоне был?.. Это недалеко отсюда. Давай завтра поедем. Там пальмы и озеро с плавучим ресторанчиком. Зайдем и пообедаем… Поедем с утра, и покупаться, и позагорать успеем…

По Новому Афону она ходила чрезмерно возбужденная, говорила громко, у каждого киоска с деланным равнодушием покупала сувениры, в магазинах со скучающим лицом приценивалась к дорогим вещам — изображала миллионершу, готовую скупить весь магазин.

В ресторане она еще больше вошла в роль богачки и решила шикануть: заказала шампанское и самые любимые блюда.

— Нас уже поджимают денежки, — напомнил Вадим.

— Ну и пусть! Я раз в год на отдыхе и могу себе позволить обед с шампанским, — торжествовала Елена. — К тому же, на обратную дорогу нам денег почти не надо.

— Только на бензин, — согласился Вадим. — Но не мешало бы иметь немного в заначке на всякий случай. Здесь, на камнях, покрышки сильно ободрались. Не знаю, дотянем ли до Москвы.

— Как-нибудь дотянем, — оптимистично улыбнулась Елена.

После обеда, захмелев и раскрасневшись, она откинулась на стуле, небрежно раскинула руки, положила ногу на ногу и даже попыталась закурить, но закашляла и потушила сигарету. За ее мнимой пресыщенностью, наносным аристократизмом виднелась плохо скрываемая, бьющая через край радость, и Вадим от всего этого испытывал тайную веселость, ему было и приятно и смешно наблюдать, что доставляет Елене столько удовольствия.

Через две недели на Холодную речку приехала отдыхать мать Елены. Она уговорила внучку остаться с ней, и в Москву Вадим с Еленой возвращались вдвоем. На последние деньги залили в канистры бензин, накупили винограда и дынь и за один день доехали до Ростова. В пути попадались поля кукурузы и подсолнухов, заросли диких яблонь. Глядя на изобилие даров природы, Елена нервничала, то и дело просила Вадима остановиться и рвала дармовой урожай до тех пор, пока не завалила им всю машину. Вадим пытался воззвать ее к благоразумию, но она сказала, что из яблок сварит такое варенье, что он, Вадим, еще пожалеет, что не помогал ей.

Переночевав в машине, на следующий день они проехали еще большее расстояние, но как Вадим и предвидел, покрышки прямо на глазах стирались, через каждые сто километров приходилось останавливаться и заклеивать камеры.

Вторую ночевку провели под Тулой, до Москвы оставалось всего ничего, но покрышки окончательно пришли в негодность — Вадим измучился монтировать колеса, а Елену, казалось, это не особенно беспокоило: она помогала зашкуривать резину, мазать ее клеем и, пока заплата сохла, невозмутимо разгадывала кроссворды.

— Вот черт! — ругался Вадим. — И как я не оставил заначку! Нам бы рублей десять, купили бы камеру в ближайшем гараже.

— Ничего, как-нибудь доедем, — успокаивала его Елена.

— Можем и не доехать, и придется добираться электричкой. А машину оставить в каком-нибудь поселке, а потом мне подъехать с новыми камерами…

— Как это «добираться электричкой»? — встревожилась Елена. — А до электрички как? И я могу не успеть на работу. Мне же завтра выходить.

Она отложила кроссворды, ее беспокойство все нарастало.

— Вообще-то… У меня есть двадцать рублей… Хозяйка дала… Просила купить ей комбинацию и выслать…

«Какое плебейство! — думал Вадим, голосуя на шоссе, чтобы доехать до ближайшего гаража. — Ведь я из-за нее спешил, чтобы она не опоздала на работу. Весь отдых сразу перечеркнула… Что это, мелкое вранье или патологическая жадность?!» Вадима переполняла злость, лицо перекосилось от презрительной гримасы. И тут же на шоссе перед ним возник силуэт Тамары, точно призрак она шла к нему из какой-то далекой панорамы. Шла легко, почти не касаясь земли; шла к нему, и слабая улыбка освещала ее лицо.

…Вернувшись в Москву, Вадим подавил в себе неприязнь к Елене, все-таки их связывало и много хорошего, но тот случай в дороге послужил для него предупредительным сигналом.

Теперь он уже без улыбки смотрел на списки необходимых продуктов; больше того, стал замечать, что Елена старалась подать ему вчерашнюю еду, черствый хлеб, «чтобы не пропадало». Его стало раздражать то, что она долго крутится перед зеркалом, принимает тщательно продуманные позы, все время «делает вид», и при каждом удобном и неудобном случае раздевается, чтобы продемонстрировать свой «немыслимый загар». «Женщина должна краситься и одеваться незаметно, ненавязчиво, не тратя на это много времени», — думал Вадим и опять вспоминал Тамару, которая ходила без всякой краски, носила строгие одежды… В отношениях между Еленой и Вадимом появилась трещина, которая с каждым днем ширилась, отдаляя их друг от друга.

После отдыха, совершенно неожиданно для самого себя, Вадим долго не мог включиться в работу; раньше в такие минуты его поддерживала Тамара, а теперь ему не от кого было ждать помощи. Ко всему, Елена чуть ли не ежедневно напоминала Вадиму о том, что им совершенно не на что жить.

— Если не думать о деньгах, жизнь — прекрасная штука, — пытался шутить Вадим.

Но Елене было не до шуток. Прежде всего, по ее понятиям, Вадим мало работал.

— Вот видишь, — говорила она. — Целую неделю ты раскачивался, покуривал, почитывал книжки, встречался с дружками, а вчера один вечер посидел и сразу что-то сделал. А сколько ты сделал бы за неделю?

— Чепуха! — защищался Вадим. — Как раз когда тебе кажется, что я бездельничаю, я напряженно работаю, обдумываю все… А зарисовать недолго, было бы что-нибудь в голове.

Неожиданно перед ним снова возникала Тамара, но теперь она смотрела без всякой улыбки, строго, осуждающе, и Вадим в отчаянии думал: «И опять деньги! Что же получается, я никак не могу привести в гармонию свою личную жизнь и творчество?! Одна давила, другая не понимает». А Елена все упорней твердила:

— Сейчас пойдут дожди, а у меня нет даже сапог… Мужчина должен прилично зарабатывать… Я тружусь с утра до вечера…

Она действительно утром уходила, вечером приходила, но за целый год Вадим так и не разобрался, что она на работе делает. Иногда ему казалось, что ей все равно, где работать, лишь бы побольше получать, что ее ограниченные интересы все равно приведут к ограниченной жизни.

Вскоре Вадим получил деньги, и Елена на время стала воплощением мягкой, веселой жены, но стоило Вадиму заикнуться, что он подумывает «продать свой драндулет и приобрести новую машину», как Елена запротестовала, сказав, что «ни у него, ни у нее нет приличной одежды», и, когда Вадим сдался, купила себе дубленку, а ему костюм. Почувствовав слабость Вадима в денежных делах, Елена стала вести себя смелее, с маниакальной решимостью запланировала новые покупки — цветной телевизор, палас. Ее мечты оказались далеко не утопическими, а напряженность в отношениях с Вадимом заставляла ее задумываться о возможном разрыве, и она спешила осуществить свои мечты.

— Знаешь, Елена, ты устраиваешь какое-то товарное счастье. Без этих вещей мы можем спокойно обойтись, а на новой машине сможем путешествовать, сгоняем в Закарпатье, в Крым, — доказывал Вадим. — Ведь моя колымага вот-вот развалится совсем. Надоело ремонтировать, то одно выходит из строя, то другое.

— Ты только и думаешь о своей машине, о себе, — заключила Елена. — А я думаю обо всех, чтобы в доме было уютно, чтобы мы с Ириной могли смотреть цветные передачи и ты свои спортивные. Я столько об этом мечтала.

Елена обвиняла Вадима в эгоизме, а он ее в мещанстве, и во время этих размолвок каждому из них становилось ясно, что у них полярные интересы и взгляды, которые рано или поздно приведут к разрыву.

«В свое время я просто рассчитал, что она мне подходит, — рассуждал Вадим. — Сам себя подогрел, распалил до влюбленности. Это был самообман».

Все чаще он вспоминал Тамару: «У нее, конечно, был несносный характер, но она — личность, она никогда не опускалась до таких низменных мотивов, мелких склок… И между нами никогда не было игры, все происходило естественно. И уж что-что, а в работе она была единомышленницей и другом. Конечно, она выкидывала разные номера, но незаурядный человек может себе позволить многое, а вот посредственность… С Тамарой-то был совсем другой уровень общения, с ней даже ссоры были прекрасными. Конечно, временами она бывала злой и говорила ему хлесткие, уничижающие слова, но в конце концов ей хватало ума подавить в себе ожесточение, и даже взять на себя вину за ссору».

— Знаешь, — сказал однажды Вадим Елене. — Я поеду к себе, мне хочется несколько дней побыть одному.

«Пусть поживет одна пару-тройку деньков», — подумал он и, подхлестываемый злостью, направился к метро, но уже через квартал пошел медленнее, потом закурил, потоптался на одном месте в нерешительности и поехал в Дом журналистов. В кафетерии его приятели веселились в обществе женщин, но Вадиму почему-то не захотелось подсаживаться к ним. Выпив у стойки чашку кофе, он стал перебирать в памяти события последних дней, но как-то само собой эти события стали перекликаться с другими, более давними. Вадим вспомнил прошлогоднюю осень и первое свидание с Еленой, когда они шли по бульвару и она доверчиво прижималась к нему, вспомнил, как она без видимых сложностей оставалась у него, — теперь-то, узнав ее мать, он понял, чего ей это стоило, какой это был акт мужества. Он увидел свое рабочее место в Елениной комнате, закуток-«мастерскую», который она заботливо обставляла, и его неудержимо потянуло к ней.

Но Елены дома не оказалось, и Вадима чуть не затрясло от ревности. «Неужели вот так сразу уехала к своим подружкам и сейчас веселится в компании каких-нибудь балбесов?!» — внезапно пришло ему в голову. Он ждал ее до полуночи, потом хлопнул дверью и поехал на Сокол. Подошел к дому, а она сидит под его окном на скамье, удивленная, растерянная.

— Давно тебя жду, — сказала, поеживаясь от холода. — И знаешь что?! Мне не нравится наша неопределенность. Я кто для тебя, сожительница или жена? Мне уже подруги все уши об этом прожужжали. Пора тебе решать…

— Да, — с заминкой ответил Вадим.

И все же трещина между ними расширялась: прежде, разбегаясь по делам, они все время перезванивались, теперь звонили редко. То Вадим, то Елена возвращались домой поздно, и что самое гнусное — они стали друг другу врать. Ложь Елены было легко распознать — она убеждала в повышенном тоне, вранью Вадима Елена почти верила, но обычно через день-другой он сам пробалтывался, и тогда она начинала громко ругаться, совсем как ее мать. Они уличали друг друга во вранье, ссорились, постоянно что-то выясняли и все больше запутывали свои отношения. Когда Елена была на работе, Вадим скучал по ней, но как только они встречались, спешил уйти в Дом журналистов к приятелям.

Из отпуска вернулась мать Елены с Ирой; она приехала еще более раздраженной, чем была до отдыха. «Видимо, ни с кем не завела романа», — решил про себя Вадим. Почувствовав разлад в отношениях «молодоженов», мать Елены начала донимать, изводить дочь с удвоенной силой:

— …Отравили мне всю жизнь! И что видит внучка?! Разменивай квартиру, больше не буду с вами жить! Поеду хоть куда, только бы вас не видеть. И Иришку возьму с собой!

По вечерам на кухне происходили настоящие баталии. После одного из скандалов Вадим предложил Елене переехать на Сокол, но она боялась всяких перемен:

— Ирину надо переводить в другую школу, да и привыкла я здесь. Говорят, дом сломают, мне дадут отдельную квартиру.

— Ты и так получишь, ведь не будешь выписываться, — убеждал Вадим.

— Нет-нет, оттуда на работу ехать дольше, да и соседи…

Теперь, разговаривая по телефону с подругами, Елена вставляла одну и ту же фразу, что ее дела «что-то среднее между плохо и очень плохо», и нарочно, чтобы задеть Вадима, говорила о давних поклонниках, которые имели заграничные машины. Вадим усмехался, вспоминал, как однажды Тамара приехала с работы на самосвале (не могла поймать такси), и подумал, что настоящие личности опускают всякие нормы и правила и не нуждаются в самоутверждении.

В доме царила напряженная атмосфера, и только отношения между Вадимом и Ирой оставались прежними, чистыми и дружескими. Девчонка пошла во второй класс и по вечерам Вадим загадывал ей загадки со счетом и писал записки с ошибками. Эти нарочитые ошибки вызывали бурное негодование ученицы, она исправляла их красным карандашом и безжалостно ставила двойки и прятала листки в шкаф, в надежде при случае открыть всем глаза на «безграмотность дяди Вадима». Стоило Вадиму при знакомых о чем-нибудь заспорить с ней, как она грозила:

— Сейчас покажу всем твои записки. И все узнают…

— Ира, прошу тебя, не делай этого! — нарочито испуганно махал руками Вадим. — Только не это!

— То-то! — смеялась довольная мстительница.

Однажды зимой Елена с Ирой принесли продрогшего щенка.

— Дядь Вадь! — крикнула Ира с порога. — Мы щенка принесли. Его кто-то подбросил в подъезд.

Щенка назвали Лесси. Живое существо стало новым членом семьи, заботы о котором на некоторое время всех сплотили, даже мать Елены перестала скандалить, только все время морщилась:

— Собака опять нагадила. Идите убирайте за ней.

В полгода собачонка заболела чумкой, врачи говорили — животное обречено, но Вадим с Еленой решили не сдаваться: достали лекарства, научились делать уколы и в конце концов собаку выходили, правда у нее остался нервный тик.

Весной Елена закончила институт, получила диплом, но на ее работе свободной ставки не было.

— У тебя полно знакомых, — сказала она Вадиму. — Устрой меня в какую-нибудь редакцию.

Знакомых в редакциях у Вадима на самом деле было много, и все обещали помочь, но дальше разговоров дело не шло.

— Они все трепачи, твои приятели, — усмехалась Елена уже без наигранности. — Им только бы пьянствовать с тобой… И ты такой же. Сколько раскачиваешься, никак не возьмешься за работу. Уж лучше бы работал в штате, а то деньги получаешь от случая к случаю. Твои крупные суммы так же быстро уходят, как и приходят…

В разговорах с подругами она высказывалась откровенней:

— Куда ему меня устроить, самого-то никто не берет!

Она сознательно унижала Вадима, подхлестывала его самолюбие… Долго он стойко переносил эти уколы, пока не пришел к окончательному выводу, что покладистость Елены оказалась ложной, а ее уютный домашний мир обернулся полной бездуховностью, посредственной серостью. «Думал, она послушная, — усмехнулся Вадим. — В этом смысле Тамара была действительно послушная. Ведь послушание не просто поддакивание, а умение смотреть на мир твоими глазами».

Однажды Елена все же вывела его из себя, когда начала выяснять отношения при дочери.

— Ира, иди поиграй на кухню, — только и сказал Вадим, но Елена взбеленилась и выдала чудовищную глупость:

— Не свой ребенок, потому и гонишь, да?!

— Ты просто дура! — вспыхнул Вадим. — Где тебе понять, оценить меня! Все твои духовные запросы сводятся к кроссвордам. У тебя первобытные инстинкты, рептильные интересы.

— Ну и пусть!.. Подумаешь, художник! Да хороший характер важнее всякого таланта. Вы все эгоисты, живете для себя, как вам хочется. Вам нельзя заводить семью. Вон Володька простой парикмахер, а семьянин, меня сильно любит. Уж лучше жить с ним.

А в это время Володя, чтобы заглушить любовь к Елене, женился на медсестре из провинции. Когда Елена узнала об этом, она потеряла дар речи, а придя в себя, набрала телефон мужа:

— Ты что, правда женился?.. Поздравляю! Сколько ей лет?.. Влюбился, что ли?.. Просто хорошо вдвоем?! Уморительно! И когда свадьба?.. Приглашаешь?.. Ну, спасибо. Приду, поздравлю.

Вадим отговаривал ее идти на свадьбу, но она заявила:

— Пойду посмотрю на дуреху, которая решилась выйти за него. Поздравлю и уйду.

Во время свадьбы невеста, доверчивая девчушка, спросила Елену о любимых блюдах Володи. «Пиво — его любимое блюдо», — едко усмехнулась Елена. Потом села на колени к бывшему мужу, целовалась с ним, открыто подсмеивалась над его избранницей, пока не довела невесту до слез.

Вадим наконец втянулся в работу, начал делать портреты «Философов». Теперь после работы он чувствовал не только приятную усталость, но и приподнятость. «Как странно, — рассуждал он, — никогда раньше не замечал, что, когда работаешь, замедляется бег времени и все неурядицы кажутся чепухой. Наверно, перед теми, кто непрерывно работает, отступают даже болезни». В разгар работы соседка Люба получила квартиру и пригласила Елену с Вадимом на новоселье. Об этом она оповестила их заранее, за неделю, и все это время Елена готовилась к торжеству, но в назначенный день Вадим позвонил ей с Сокола:

— Елена! Я должен закончить одну вещь. Все идет как никогда и не хочу прерываться. Выбьюсь из ритма. Сходи без меня.

Елена прямо онемела на том конце провода.

— Как же так?! Я и платье новое сшила!..

Вадим не стал больше ничего объяснять, понимал, что трещина между ними превратилась в непреодолимую пропасть. Повесив трубку, он заспешил к мольберту.

Летом Вадим заканчивал работу над портретами «Философов», работал по четырнадцать часов в сутки не выходя из комнаты, работал спокойно и уверенно, не посвящая даже приятелей в суть дела, зная по опыту, что от излишних разговоров можно потерять интерес к теме. Закончив работу, Вадим чувствовал себя вдрызг разбитым, опустошенным. Он не мог больше находиться в своей комнате, не мог смотреть на палитру, от запаха красок его выворачивало.

А в комнате Елены он прямо-таки задыхался от тесноты, чувствовал себя запертым среди ненужных вещей. «Не комната, а клетка, — раздраженно думал он. — Живу среди мещанской красивости, в какой-то вязкой скуке, и меня все больше затягивает в эту трясину». Ему хотелось уехать куда-нибудь в деревню, пожить в тишине, побродить по лесу. Он был не прочь уехать один, но это выглядело бы предательством по отношению к Елене — она тоже устала и от работы, и от ссор с матерью, и от каких-то непонятных отношений с ним, Вадимом. За время его работы они виделись редко и говорили односложно с нескрываемым безразличием. Они даже не ссорились, их не связывала ни любовь, ни ненависть, между ними просто ничего не происходило. Получалось, что конфликт возник из ничего; у нее была своя жизнь, а у него своя; попытались найти общее — не получилось. Вадим предложил Елене провести отпуск в средней полосе, взять палатку, байдарку и пожить на Оке, но Елена настроилась ехать на Кавказ — и уже не на Холодную речку, а непременно в Дом отдыха.

— Неужели ты не можешь достать путевку в своем горкоме? — с кислой гримасой шумела она. — Хочу отдохнуть цивильно, как все нормальные люди. Туризм — мальчишество. Женщины, которые таскают рюкзаки, халды… И вообще, я не могу так отдыхать. Всякие готовки мне за год осточертели.

— На юге много суеты и шума, — возражал Вадим. — А на Оке тебе понравится. Вода прозрачная, теплая. Песок белый, пляжи по километру, в лесу полно грибов, ягод.

В конце концов Елена согласилась, но только на неделю и с условием — взять дочь и Лесси. С недовольной миной она начала собирать вещи, то и дело задавая глупые вопросы:

— А спать будем на жестком, да? А что будем есть, если поблизости не будет деревни?

«Даже со мной Елена боится за себя, — думал Вадим. — А вот Тамара рискованная, она пошла бы за мной в море, даже если б не умела плавать».

…Они разбили палатку в прекрасном месте среди сосняка на берегу реки — прямо-таки в оздоровительном оазисе. И с погодой им повезло — всю неделю палило солнце. Рядом с ними расположилась группа туристов, и по вечерам они сидели вместе у костра. В обществе туристов Елена корчила из себя бывалую байдарочницу, изо всех сил старалась скрыть унизительную, как ей казалось, неопытность…

Больше всего Елену поразило обилие грибов и ягод. Туристы купались, загорали, играли в волейбол, пели песни. Елена даже «закаливание» променяла на сбор «подножного корма». С утра до вечера делала «запасы на зиму», сушила грибы, ходила в деревню за сахаром и варила из ягод варенье.

Встречаясь с недоуменными взглядами туристов, Вадим отшучивался, говорил, что на Елену «напала грибная лихорадка и это скоро пройдет», но с каждым днем Елена все больше заражалась накопительством, от нее исходила какая-то взволнованная глупость, и главное — она мучила ребенка и больную собаку: случалось, они выходили из леса только к вечеру.

Там, на реке, перед Вадимом все время возникала Тамара. Он не вызывал ее, она являлась сама. Чаще всего она неподвижно стояла у воды на влажном песке, стояла, опустив руки вдоль тела, смотрела на него и улыбалась. И что странно — когда он с ней жил, она была нетерпеливая, страстная, резкая, а здесь весь ее облик выражал нежную смиренность. И смотрела она с тихой печалью, с каким-то извиняющимся взглядом, как бы говорила: «Время рассудит нас» — и точно просила прощения за все обиды, которые когда-то ему нанесла. А Вадим уже и не помнил тех обид. Почему-то все, связанное с ней, осталось в памяти как светлые дни, наполненные музыкой. Конечно, ссоры были, жестокие, хлесткие, казалось же ему когда-то, что жизнь с Тамарой — сплошной ад, но ведь это был прекрасный ад, а не то, что теперь — пустое изнурительное однообразие, докучливая хроника.

По возвращении в Москву Елена с наигранной бодростью хвасталась подругам жизнью на реке, показывала фотографии, угощала вареньем; всячески превозносила себя, а Вадима и туристов выставляла в нелепом дурацком виде. Она вела себя как плохая провинциальная актриса, с нарочитыми, выученными манерами.

Как только Елена заговаривала, Вадим непроизвольно переносился назад, в свою прошлую жизнь. И видел Тамару, грациозную, стройную, в полупрозрачной дымке. Теперь она танцевала. Танцевала только для него, торжественная, с одухотворенным лицом, и снова ему улыбалась. Точно в замедленном фильме, перед Вадимом проходили все ее партии, он отчетливо слышал музыку, видел рисунки танцев. Закончив один танец, Тамара начинала другой, но в воздухе еще долго оставался след от предыдущего. Эти следы наслаивались друг на друга, постепенно растворялись и таяли. «Для чего она является? — думал Вадим. — И как мне излечиться от этого наваждения, от этих навязчивых картин? Как будто кто-то нарочно ее посылает и ждет, что из этого получится!». От натиска прошлого Вадим стал рассеянным, отвечал невпопад, во сне произносил имя Тамары. Раза два Елена язвила по этому поводу, но ему уже было все равно. А потом Елена объявила, что ей достали «горящую путевку», и уехала к морю.

Она вернулась загорелая и веселая, и стала чуть ли не ежедневно наведываться на почту. Вадим понял, что у нее кто-то появился, но неожиданно для себя даже обрадовался такому повороту, только удивился: «Надо же, постаралась перед нашим разрывом найти замену, и у нее даже нет комплекса вины».

Они еще немного пожили по инерции, в монотонных буднях, точно добровольные узники, потом Вадим сказал:

— Наверное, Елена, нам пора расходиться.

— Я не против, — она пожала плечами. — Надеюсь, ты не заберешь то, что мы купили на твои деньги, ведь на мою зарплату мы питались.

— О чем ты говоришь! — устало махнул рукой Вадим.

— Ты к нам будешь приезжать? — дрожащим голосом спросила Ира, когда Вадим собирал вещи. Она еле сдерживалась, чтобы не разреветься.

— Конечно, как только захочешь со мной поиграть, позвони — и я тут же приду. А скоро ты подрастешь и будешь сама ко мне приезжать. Ведь мы с тобой друзья, верно?

Лесси тоже почувствовала неладное, у нее усилился нервный тик, который, когда Вадим уехал, перешел в припадок; через неделю она умерла. Елена сообщила об этом Вадиму по телефону.

— Приезжай, закопай ее где-нибудь, а то мать грозится выкинуть в овраг.

Вадим закопал собаку под вишнями в парке недалеко от дома.

1980 г.

Ночные гонщики

Если читатель надеется найти в этих рассказах умные мысли, захватывающий сюжет и романтическую любовь, пусть лучше их не читает. Здесь ничего такого нет. Эти записи для тех, кто любит автодело и все сопутствующее ему. Ну и для тех, кто не знает, куда девать свободное время и не прочь окунуться в среду всяких железок, скоростных гонок, скоропалительных решений и скороспелых связей

Беспечные

Часто передо мной встает та картина: окраина Казани, дома из жухлого кирпича, ржавые пожарные лестницы, «пятак» где собиралась наша команда. По теперешним меркам мы выглядели дуралеями. Нельзя сказать, что нас связывала какая-то внутренняя опустошенность, бездуховность. Нет. Мы учились и работали, и у нас были свои интересы, просто по молодости жили бездумно, без всяких границ дозволенного, и хотели держать судьбу в своих руках, а не слепо повиноваться авторитетам.

Наша команда просуществовала недолго, и ее нельзя принимать всерьез, она всего лишь отправная точка в дальнейшей жизни. Но все же ее нельзя сбрасывать со счетов. Я попытаюсь показать тогдашнюю нашу жизнь в модном сейчас стиле ретро, с теми же словечками, какими мы щеголяли в то «золотое времечко».

Прежде всего о везучем Вадьке, моем закадычном дружке. Ему всю ночь протоптаться под окнами — раз плюнуть, залезть по водосточной трубе на третий этаж, отгрохать букет цветов в январе — ничего не стоило. Что и говорить, он умел охмурять девиц. Конечно, много времени на это транжирил, зато потом получал сполна.

Он, Вадька, вещал:

— Куда спешить, пороть горячку? Поспешишь, быстро начнется скука.

Я, восемнадцатилетний юнец, Вадьке верил безоговорочно. В этих делах он был профессор, даже академик (он целовался с пятьюдесятью девчонками и с тремя из них спал), а я и на жалкого любителя не тянул.

— Я не красавец, но девчонки меня любят, — бахвалился Вадька, — потому что их развлекаю. Они все любят развлекаться.

В те дни Вадьке стукнуло двадцать пять — как раз тот возраст, когда мужчина нравится всем женщинам от девчонок до старух, тем более такой, как Вадька, который всегда и всюду улыбался и в жизни обращал внимание на плюсы, а не на минусы.

Вадька жил в соседнем доме. Русоволосый, крепко сбитый здоровяк, с короткой шеей и светлыми глазами, он по утрам для разминки, поигрывая мускулатурой, помогал дворнику грузить уголь, днем работал слесарем на станции техобслуги машин, по вечерам катал на трофейном «опеле» девчонок…

Вадька обитал на верхотуре — под чердаком. Ну и сырища там была! В дождь лило как из шлангов. Раз пять Вадька вызывал техника, чтобы крышу починили, а тот придет, поглазеет:

— Взорвать бы все это, — вздохнет с идиотской улыбочкой, помусолит папиросу, пообещает прислать кровельщика и… тягу.

В Вадькиной комнатенке мебели не было, одна раскладушка да кресло, зато стоял проигрыватель с завальными дисками.

— Распрекрасная кубатура, — хорохорился Вадька. — Подождите, прибарахлюсь, такой марафет наведу — разорвет вас, гавриков, зависть.

Это жилье Вадька снимал, а прописан был у родителей. Его старики имели двадцатиметровую комнату на четверых, но на учет их не ставили.

— Норма — пять метров на нос, — разводил руками Вадька. — На сантиметр меньше б, поставили. Фанеру, что ли, набить? Но ничего, скоро подзаработаю на отдельную хату.

Все у Вадьки было в порядке: отдельная хибара и «опель-олимпия», который он водил как бог и которым я просто бредил, и костюм с иголочки, и рубашки-размахайки, и с деньгами Вадька расставался весело. Девчонки на нем так и висли.

Меня они тоже замечали, но Вадьку любили, а ко мне только хорошо относились. Со мной, например, ни одна девчонка не танцевала дважды. Я с ними слишком вежлив был, что ли: приглашаю, говорю «пожалуйста», танцую — особенно не прижимаюсь, отведу на место — благодарю. А второй раз подойду — они отворачиваются. Но тут же подскочит какой-нибудь развязный тип, хватает за руку — идут, прыгают да еще сияют.

Вадька был хохмач каких мало; его любая девчонка приводила в восторг, в каждой он видел чудо. Бывало, подойдет:

— Можно обнять? Нет, не вас! Как вы могли такое подумать?! Только воздух вокруг вас, — и весело, как бы между делом, расскажет анекдот, предложит «проветриться» на машине…

После работы в «опель» гитару бросит и шпарит от девицы к девице. Бывало, по три свиданки за вечер имел, сразу трем объяснялся в чувствах. Шустрил так еще! Подкатит, посадит девчонку, даст кругаля по улицам, остановится в тупике, задавит девчонку интеллектом, сыграет пару модных вещей, если особенно в форме — споет, под конец возьмет залихватский пассаж, и баста!

— Дел, — говорит, — по горло, — и жмет к следующей. Никого не забывал, всех держал на веревочке.

— Куда тебе столько? — как-то осведомился я, а он:

— Все любовницы запасные жены.

Вот такой он был юморист, человек определенного направления.

Кстати, от природы Вадька был начисто лишен слуха. Полная глухомань. Но он годами отчаянно боролся с этим недугом: при каждом удобном и неудобном случае мурлыкал, тренировал слух, даже брал уроки и в конце концов победил — уже мог спеть почти правильно две песни. На это ухлопал лет пять, не меньше, но все ж добился своего.

Одно время Вадька долго встречался только с Надькой, пышнобедрой красавицей с вызывающим гримом. Куда ни придут — под конец поцапаются. Чаще всего они выясняли отношения на «пятаке» в конце нашего проулка, плешке-сачкодроме, как его называл Вадька. Бывало, соберемся там «попастись, поразлагаться». Вначале все тихо, мирно, Вадька шпарит на гитаре, Надька гордая сидит, отбивает такт ногой, потом вдруг засекла — Вадька на какую-то девчонку глаз положил, сразу — бац! Рукой по гитаре:

— Хватит! Пойдем!

Мы начинаем ее уговаривать:

— Да брось, Надюш! Ты что, оборзела? Поиграем еще туда-сюда.

А она уже на взводе — в глазах сумасшедшинки. «Нет, и все тут». Ну и Вадьке ничего не оставалось, как закругляться.

Как-то наша компания завалилась к одному парню. И Вадька со своей красоткой явился — поклялись больше не ссориться. Крепились весь вечер — все сошло гладко, а на улицу вышли — поругались так, что разошлись навсегда.

— Везет же мне на тронутых девчонок, — однажды пожаловался мне Вадька. — Как-то была одна, какая-то цветочница — уматная девчонка — все время щурилась и держала плечи назад. Я катил на тачке домой, у светофора она вскакивает на сиденье и, стиснув мою руку, верещит: «Солнце мое! Катим в один кабачок, устроим звон. Встретят — лучше нельзя. Там все забойные. Ждет директор овощного магазина. Месяц от него пряталась, все ж достал. Вчера говорит: „Знойное знакомство! Привез вам две корзины овощей!“. Я прям была в кусках. Ему говорю: „Это меня утомляет. Я не получаю подарки в виде огурцов“. Наши девчонки все лежали. Здоровская история, верно? А сегодня в душе напряжняк, завихриться надо!». Подъехали мы к забегаловке, она за руку втащила меня в зал, усадила за стол. У ее дружка, директора-то, физиономия вытянулась, а она знай хихикает. Посидели мы там минут десять, она снова вцепилась в меня: «Солнце мое, поедем в другой, страшно модный кабак. Я из него вышла час назад. Там все заготовлено, еще гуляют. Они одеты позорно, но встретят — лучше нельзя. Я так люблю мечтануть». «Эх, была не была», — думаю и закрутил на всю катушку. Научиться-то жить можно, только кое-что пережив, ну я и хочу все узнать, волокешь?

Вадька передохнул и продолжил (я, понятно, слушал его разинув рот):

— Спокойная жизнь не для меня, я приключения люблю. Да и погодка стояла развратная. В общем, загудели мы… Потом-то я усек — она приводила меня для показухи: в кабаках-то работала на публику, обнимала, целовала — показывала, как любит… С неделю мы с ней крутили, и всю неделю у меня трещала башка. Она, как сестра милосердия, прикладывала мокрое полотенце и смеялась: «Неужели растут рога?». Неделю я жил на износ. «Зато, — думал, — будет что вспомнить»… Так она девчоночка была ничего, вот только на физии написано: «Чего-то хочется, а чего — не знаю сама». В аквариум ей надо было нырнуть, может, искупалась бы и успокоилась. А в остальном она была ничего, «солнце мое» меня звала. Недавно, кстати, ее встретил: «Солнце мое, спасибо! Директор как узнал, что ты появился, второй раз в меня втюрился». Такой прокол получился. Сыграл я, значит, роль палочки-выручалочки, вернее, как бы подудел в манок.

Вот так Вадька и рассказывал. Теперь-то я от души посмеялся бы, а тогда ловил каждое его слово.

Но что было обидно — Вадька не умел слушать. Разговор с ним напоминал игру в одни ворота. Он только и молол о себе, своих делах и никогда не спросит: «А как ты-то?».

Зато в чем Вадька был молодец — всегда приукрашивал свои романы и выставлял девчонок в лучшем свете, не то что некоторые — разойдутся и поливают: такая, мол, сякая. В самом деле думаешь — «стерва», а потом встречаешь ее, послушаешь, и вроде он болван.

— Поначалу они все мягкие, — поучал меня Вадька, — ничего не требуют, а потом завинчивают гайки. Если хочешь узнать, какой будет девчонка — посмотри на ее мать. Вот однажды было… завал! Клевая девчонка. Как-то зазвала к себе, представила мамаше. Только вошел: «Ну-ка, молодой человек, почините-ка утюг». Уловил? Гнилые заходы. Чинил я, чинил, и вот за это время как бы пережил свою женитьбу. Смотрел на мамашу, а представлял ее. Короче, отвалил. Теперь так: ухаживаю за ними честь честью, но как начинают прищучивать, сразу соскакиваю. Завожу кобылу и — только меня и видели.

Вот так Вадька и рассуждал, так дорожил свободой, а я считал его суперменом и во всем пытался ему подражать.

Вадькин «опель» был авточудо, старая керосинка, но только на вид, а внутри агрегат — загляденье! Известное дело, немцы все делали на совесть. Участковый, помню, приказывал Вадьке:

— Убери эту развалину из проулка, весь вид портит. Загони во двор!

Зато, когда Вадька раскочегаривал свою машину, она катила как надо. А водил Вадька с некоторым шиком: мог есть, пить и… вести машину. Это ему дорого обходилось: он то и дело курочил бампера, но все равно не бросал пижонских замашек.

В те дни Вадькин «опель» не давал мне покоя. Из-за его старого драндулета с разгоряченными колесами я лишился сна. Даже хотел бросить свой химический техникум и пойти на завод, копить деньги на машину. «Хотя бы купить подержанный „Москвич“, — думал. — На худой конец — мотоцикл „Ковровец“».

Машина мне была нужна как воздух. Я знал — вместе с ней приобрету независимость и свободу, стану личностью, с которой придется считаться.

Как-то я увидел — Вадька идет с работы в новых брюках, а я заметил — если Вадька в новых брюках, у него новая любовь.

— Привет, студент! — весело бросил мне. — Припарковался к стильной девчонке. Парикмахерша. Хочешь, в воскресенье устроим мероприятие на пленэре?

Надо сказать, в те дни девчонки меня сильно волновали. Мне казалось, что ничего нет интереснее, чем ухлестывать за ними. Собственно, девчонки и машины — вот все, что я считал стоящим в жизни. Да и позднее думал так же, пока не повзрослел и не женился.

Практики общения с девчонками у меня не было. Я их боялся. Если с какой встречался взглядом, меня прям лихорадило. А если девчонка еще и заговаривала со мной, совсем размякал. Я был уверен — их окружает какая-то красивая тайна. Теоретически Вадька меня подковал неплохо. Он совершил во мне настоящую сексуальную революцию. И вот когда он предложил двинуть за город, я подумал: «Вам-то, ясное дело, будет лафа, а я буду облизываться, глядя на ваше счастье».

— Послушай, Вадь, — сказал я. — А может, у нее есть подруга? Может, она прихватит какую-нибудь подружку. Лучше брюнетку. Но можно и блондинку.

— Узнаю, — кивнул Вадька, а на другой день объявил: — Порядок. Моя Томка сказала, ее подруга — высший класс.

В воскресенье выдалась отличная погодка. Мы с Вадькой вымыли его «опель».

— За рулем я отдыхаю, — бросил Вадька и как рванет.

Времени до свиданки было полно, но он летел как бешеный, народ так и шарахался в стороны. Не знаю, как Вадька, а я совсем не отдыхал, только и ждал, когда мы во что-нибудь врежемся. А Вадька сидит себе, напевает что-то веселенькое.

— Ты со своей девчонкой садись сзади, — говорит (говорит спокойно, внятно и ровно, в своей обычной манере), — а моя Томка сядет со мной. И не будь занудой. Развлекай ее. Немного попасемся на пленэре и всей свалкой ко мне под крышу, устроим музыкальный момент. Мой стадион для населения всегда свободен. Новая пластинка есть — усохнешь.

Мы на такой скорости подкатили к месту встречи, что проскочили его. Вадька не растерялся, тут же газанул назад и, лихо вильнув, тормознул у тротуара. Кстати, назад он водил даже лучше, чем вперед, демонстрировал некое «элегантное исполнение».

Вадька остановился, знай себе напевает веселый мотивчик, в его глазах не было и тени беспокойства. Что и говорить, он умел себя держать в руках. А я прямо весь извелся, возбужденно ерзал на сиденье, озирался по сторонам.

Вскоре показались девчонки. Вадькина Томка — темноволосая (волосы до задницы), с большими глазищами, и ее подруга — длинноногая блондинка (ноги от ушей), идет виляющей походкой. Я остолбенел. У меня прямо выступила испарина, по телу прокатился холодный озноб. Я не отрываю от нее взгляд — она впилась в меня; взгляд у нее порочный — дальше некуда. Это даже я понял, а Вадька шепнул:

— Отпад полный. Она уже в тебя втюрилась. Волокешь?

«Раз Вадька сказал, значит, так оно и есть», — думаю. У него было редкое качество — отлично разбирался в девчонках.

— Тру-ля-ля! — Томка оглушительно захохотала, и они с Вадькой так посмотрели друг на друга, что я понял — у них серьезные дела.

— Привет, Грачонок! — Вадька засунул руки в карманы брюк. Он каждой девчонке придумывал прозвище и никогда не повторялся — был неиссякаем на выдумки.

Томка и Наталья — так назвалась девчонка, которая, по словам Вадьки, сразу в меня влюбилась, — сильно отличались друг от друга. Одна — брюнетка, хохотушка, другая — блондинка, молчальница. Томка в темном платье, затянутая рюмкой, Наталья — в платье мешком и таком слепяще-белом, что без темных очков не посмотришь. Было ясно — их контраст четко продуманная штука. В общем, они обе были разные и потому особенно притягательные. Чисто внешне мне понравилась Томка, но Наталья была явно доступнее, и это мне казалось важнее.

Пока мы топтались на месте, рядом остановились бабки с «авоськами», начали рассматривать, осуждать наших подружек. Вот народец! Проходу девчонкам не дают: то над короткими юбками свербили, то над длинными, теперь над брюками. А девчонки, бедняги, еле изворачиваются — поди достань стоящую шмотку! Если только в комиссионке или в москательной лавке у татарки. Говорят, там, в лавке, можно сделать любой заказ: от французских духов до атомного реактора. В общем, им, девчонкам, туго приходится. Чтоб в порядке одеться, надо изловчиться ого как! Ну и еще быть смелой, чтоб носить модную шмотку. Это ведь сейчас молодые люди ходят в обнимку и целуются у каждого фонарного столба, а во времена моей юности за один только необычный вид прямо с улицы таскали в милицию, распарывали узкие брюки, отрезали челки. А уж в газетах пропесочивали и склоняли на все лады. Между тем, стиляжничество являлось протестом против всяких дурацких норм. Так вот, сели мы, значит, в машину. Томка обернулась:

— Такая жара, прям не знаю, чего с себя снять. Тру-ля-ля! — пропела, облизала губы и захлопала глазищами, как бы вопрошая: «Ну что, я виновата, что такая красивая?». Потом кивнула мне: — Чтой-то с тобой?! Жуть! С тобой все ясно! — и снова взрыв смеха.

Меня и правда что-то трясло. Я подумал, именно с Томкой у меня и будет серьезная любовь, но тут же понял — это дохлый номер. Она вцепилась в Вадькин локоть, прямо присохла к нему и застонала от удовольствия.

— Люблю быструю езду. Гони, Вадь, как это ты умеешь.

Тут-то я понял — она совсем потеряла голову от его мастерства.

Наталья села небрежно, напоказ положила ногу на ногу и сразу обратилась ко мне:

— Чем ты занимаешься?

— Заканчиваю техникум, — ответил я, немного прибавляя себе стаж. — А ты?

— Раньше работала в книжном магазине, но уволили.

— За что?

— За красоту!.. Парни засматривались. Всегда стояла очередь… Начальство говорило, что я своим видом развращаю коллектив. А сейчас снимаюсь в кино, — бросила она дополнительный козырь.

По своей серости я все понял буквально. «Вот это да! Актриса!» — подумал и от страха меня затрясло сильнее. Со стороны наверняка я производил впечатление мученика, оглушенного любовью.

А Вадька уже мчал в своем духе. Томка не спускала с него глаз, балдела от восторга и то и дело хохотала.

С полчаса мы гоняли по широким и узким улицам, потом выбрались на дамбу и дунули в сторону Волги. По краям дамбы стояли кряжистые тополя. Только въехали под деревья — зеленый воздух наполнил машину и мы вроде очутились под стеклянным колпаком…

До сих пор так и вижу тот солнечный денек, зеленую рябь на лобовом стекле и нас, молодых, беспечных. Жизнь только начиналась, и, казалось, ей не будет конца. И время мы транжирили попусту, куда там! Думали, все успеется, и его, времени, впереди — пропасть сколько! Вот чудаки!

Ни с того ни с сего Наталья стала рассказывать о своем ухажере и так много о нем болтала, что мне померещилось — от нее к нему тянется цепь. «Зачем тогда я? — подумалось. — Хотя, наверно, и хорошее приедается. Короче, она загульная девчонка — чего еще надо?!».

Как бы подтверждая это, Наталья прочирикала:

— Я живу сердцем, а не головой и не раскаиваюсь в своих поступках. Если все взвешивать, не будешь счастливой.

Стараясь казаться прожженным, я попытался положить руку на ее плечо, но у меня это получилось как-то неуклюже.

В середине дамбы Вадька взял к обочине и, перевалив через кювет, тормознул около озера; в кустарнике застолбили поляну и расположились на траве.

— Тру-ля-ля, — пропела Томка. — Кучеряво живем.

Что мне особенно в ней нравилось — она сама себя развлекала. А Наталья скисла. Только вытряхнулась из машины, сразу изменилась. От ее смелых заявлений ничего не осталось. «Как-то здесь неуютно», — протянула в унылой задумчивости. Томка закатила глаза:

— О ураган! Вечно эти твои варианты. Строишь из себя церковную девушку. Здесь так здоровско, правда, Вадь?

А Вадька уже упивался, шпарил на гитаре одну забойную вещь за другой и пел. Он был в ударе. Томка стала ему подпевать, а я пододвинулся к Наталье и попытался ее обнять, но она высвободилась и подсела к Вадьке, и они стали о чем-то болтать.

Так и кантовались на поляне, пока не стемнело. Потом энергичная Томка поволокла Вадьку на другой конец озера, а мне бросила:

— Убыстрись! — и скосила глаза в сторону подруги.

Я понял, надо действовать, и только они смотались, шепнул Наталье:

— Давай спрячемся от них?

Но Наталья замотала головой, растерянно заморгала, на ее губах появилась вымученная улыбка.

— Нет, не сегодня.

Я снова попытался ее обнять, но она отшатнулась. И вдруг слышу, басят парни. Поднял голову — дружинники. Что мелят — не пойму, но явно качают права: лесопарковая зона… штраф… В общем «повязочники» содрали с нас трояк, списали номер машины, пригрозили прислать акты, мне — в техникум, Наталье — по месту работы.

Из-за кустов вышли Вадька с Томкой. Узнав историю, в которую мы влипли, Томка вспыхнула:

— Жуть! Делать им нечего! Ходят выслеживают парочки! Прям ураган! В городе грабят квартиры, а они здесь шастают!

Возвращались в паршивом настроении. Я-то понятно почему, а по какой причине скис Вадька, было неясно.

Попрощалась Наталья холодно, но я все же договорился с ней о свиданье на следующий вечер. Когда мы развезли девчонок, Вадька сказал:

— Наталья красивая и начитанная, волокешь? А с Томкой и говорить не о чем. У нее только одно на уме. Помешана на сексе. А мне эти штучки приелись. Хочется чего-то душевного.

Все это он сказал серьезно, как не говорил никогда, даже осипшим голосом. И куда девалась его всегдашняя веселость?!

У меня были каникулы, и весь следующий день я слонялся без дела, колобродил по городу взад-вперед; как-то само собой набрел на выставку живописи в краеведческом музее. «Дай, — думаю, — культурно обогащусь, все равно надо время убить. Вадька с работы еще не пришел, до свиданки время полно».

На выставке было пусто, только две старушенции шаркали от картины к картине. Я обошел все залы, осмотрел какие-то пейзажи, ничего интересного не отметил и уже направился к выходу, как вдруг увидел… Наталью. Она сидела на стуле в углу и смотрела себе под ноги.

— Ты чего здесь делаешь? — удивился я.

Она вскочила, покраснела.

— Я… пришла посмотреть… Интересная выставка.

— Пойдем отсюда?

— Нет, нет. Ты иди… Я еще должна посмотреть.

— Что с тобой?

— Ты иди… Я приду… Я жду… тетю.

В ее глазах появилась тревога, и я заспешил отойти. Но через пять минут заглянул снова — она все еще была в зале.

— Ну что, пошли?

— Нет. Тетя еще не пришла.

Она сильно нервничала. И только я хотел выяснить, в чем дело, как возле нас выросла какая-то тетка в черном халате. На меня ноль внимания, а Наталье отчеканила:

— Постовая! Твое место на стуле, а ты болтаешь с посетителями.

Наталья рухнула на стул, а мне пробормотала:

— Иди, я все вечером объясню.

На свиданье она не пришла. Жутко взволнованный, я прикандохал к Вадьке.

— Она отличная, — изрек Вадька. — Мы оба дали осечку. Ее развязность — показуха! И чего она корчит из себя современную, не понимаю. Она совсем не такая.

Мы завели Вадькину «тачку» и заехали за Томкой. Увидев меня, она облизала губы и пропела:

— Тру-ля-ля! Что с тобой творится — жуть!

Втроем двинули к Наталье. Она не хотела выбираться, но Томка ее обработала. Подошла, на меня не смотрит, косит в сторону.

— Я все придумала, — пробормотала, когда мы тронулись. — Со мной никогда ничего не происходит, вот я и придумала… И в кино я не снимаюсь. Поступала в художественное училище, но срезалась. Сейчас снова готовлюсь. И работаю… Ты видел где… Мне просто надоело быть одной. Тома пригласила, и я поехала… Вот Тома… У нее все так легко. Завидую ей. Я тоже хотела бы жить, как она, но у меня ничего не получается.

— Ну что, куда мы нарисовались? — обернулась Томка, так и рыская глазами в мою сторону.

— Давайте в кино, — сразу оживилась Наталья. — В «Вузовце» заграничный фильм.

— Предлагаю на природу, — вставил я.

— Идет! — откликнулась Томка. — Потеряемся всей командой. Побалдеем. Тру-ля-ля!

— А я не прочь сходить в кино, — протянул Вадька, глядя на Наталью, и та благодарно ему улыбнулась.

Само собой мнение Вадьки с Натальей перевесило, и мы очутились в кинотеатре. О чем фильм не помню. Помню только, всю картину Томка сверкала на меня глазами и веселилась хоть куда. А я все тщетно пытался обнять Наталью. Когда мы вышли из зала, Томка вдруг вскрикнула:

— Ой, я потеряла клипсу, — и бросилась шарить на тротуаре. — Да подгони ты машину и включи свет, бестолковый какой-то, — ощетинилась она на Вадьку, и как выдаст залп ругани. — Не уйду, пока не найдем. Эта клипса самый писк моды.

— Барахольщица, — тихо хмыкнул Вадька, но завел «опель», развернулся и врубил фары, и я тут же нашел Томкину безделушку. Она смачно поцеловала меня.

Всю обратную дорогу Вадька ехал медленно, закисший, напевал что-то тоскливое. Он сильно изменился за эти дни. Его покинули и улыбка, и юмор, и выдержка. А Наталья вообще смотрела в сторону. Прощаясь, сказала мне:

— Я больше никуда не поеду, и не заезжайте за мной.

А потом и Вадька с Томкой порвали. Последний раз они только грызлись, зато каждый раз, когда мой взгляд встречался со взглядом Томки, ее глаза туманились, а губы вспухали. Улучив момент, она кинула:

— У вас с Натальей ничего не склеится. Она с залетом. Да и ты не провпечатлял ее. А я тебе что, не нравлюсь?! Тру-ля-ля!

Наконец, однажды, она сама поцарапалась в мою дверь…

С ней было потрясно, а главное, без всяких сложностей. Потом она сказала:

— Жуть! Я все знала наперед, как увидела тебя. Мне надо секунду, чтоб понять парня. Только взглянуть. Прям ураган!

Через месяц ее родичи отправились на юг, и потекли совсем распрекрасные деньки. Я приходил к ней в пятницу вечером, а возвращался домой в понедельник утром.

Как-то бреду по нашему проулку, вдруг вижу, впереди вышагивает Вадька… в новых брюках.

— Вадь, привет!

— Здорово, студент. Как делишки? — Вадька сильно обрадовался и крепко пожал мне руку.

— А у тебя что, новая любовь? — спрашиваю.

— Угу.

— А ты это… на меня не злишься?! Мы ведь с Томкой…

— Ты что, офигел. Я сразу понял, вы монтируетесь, — он хлопнул меня по плечу, рассмеялся. — Пока, заходи!

Вечером я направился к Томке и вдруг снова увидел Вадьку — он входил в кинотеатр, обнимая… Наталью. Я чуть не задохнулся. Потом рассмеялся и заспешил к Томке, поведать новостишку.

Так все поменялось в нашей команде. Разок-другой Томка канючила:

— Тихий ужас! Ошибаешься, если думаешь, так будет до жути вечно. Извините меня, давай или распишемся, или тру-ля-ля.

— В любви, Томуся, не стоит спешить, — возвещал я, вспоминая заветы своего шефа. — Вот Вадька с Натальей распишутся, и мы с тобой зафиксируемся.

У нас на окраине

Тогда, в конце пятидесятых, по радио только и говорили о горах намолоченного хлеба и тоннах надоенного молока и о том, что мы скоро догоним Америку по мясу. Потом объявили, что уже почти догнали и вот-вот перегоним, и, наконец, твердо заверили, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

А у нас, на окраине, именуемой Арским полем, от магазинов тянулись очереди за маслом и крупами, а мяса и в помине не было. Но особая нелепость — в волжском городе не было рыбы. После строительства Куйбышевской плотины благородная рыба в Волге почти исчезла, а ту, что осталась, вылавливали и отправляли в Москву. Конечно, при желании можно было купить стерлядь на рынке, у браконьеров, но это было не всем по карману.

Кстати, Москву у нас недолюбливали. И потому, что в нее везли нашу рыбу, и потому, что только в ней устраивали международные фестивали, всякие гастроли. Столица представлялась неким чудовищем, пожирающим все материальные и культурные блага, гигантским увеселительным центром, а москвичи бездельниками, на которых пашет вся страна.

Ну, а у нас продукты не залеживались, и их не покупали, а доставали, и кто был попронырливей, тот имел все, а разные скромники довольствовались малым. Короче, никто не умирал с голода и по улицам шастало полно людей с сияющими лицами. А чтобы ускорить «светлое будущее», наши шутники предлагали «отдать деньги американцам, чтобы они построили коммунизм».

Впрочем, те же шутники уверяли, что кое-кто в нашем городе уже его построил — они кивали на особняк горсовета за трамвайным парком. В народе эти апартаменты называли «правительственным домом». Обычно он пустовал; перед железными воротами со скучающей миной вышагивал страж — «топтун», а за изгородью виднелся садовник, подстригающий розы. Раз в месяц в особняк наведывался кто-нибудь из безобразно богатых «высоких гостей». Перед его визитом особняк заполнялся прислугой, а пока гость отдыхал, ему на «Победе» привозили обеды.

— Новые помещики, — усмехались шутники. — У них спецбольницы, спецбуфеты, спецсанатории. Так нам и надо, за что боролись, на то и напоролись.

У нас на окраине проживали рабочие компрессорного завода, трамвайщики, служащие номерного завода. Мы жили в коммуналках, в тесных комнатах с общей кухней, без газа и горячей воды. Готовили на железной плите, для которой привозили торфяные брикеты. На топливо ежемесячно скидывались по два рубля с семьи. Те, кто имели жилье в центре, в приличных домах, смотрели на нас свысока, называли наши четырехэтажки «термитниками», но, по моим наблюдениям, их съедала зависть. Ведь у нас было то, чем они не могли похвастаться.

У нас были дворы! Дворы с «пятаками», со своим микроклиматом, дворы, которые объединяли людей, независимо от их профессии, положения или национальности. В наших дворах жили татары и русские, украинцы и евреи, но никому и в голову не приходило копаться в национальных особенностях того или иного человека. Ценность каждого определялась умением соображать или что-то делать руками, а еще больше — отзывчивостью и добросердечием. Начальство уважали, если оно было толковым, а над разными горлопанами, призывающими поднатужиться в работе и по каждому поводу кричащими «Ура!», насмехались. Не всегда говорили в лицо то, что думали, но уж подлецам руки не подавали точно. Не то что сейчас, когда на собраниях все речи расписаны, да и не речи, а набор хвалебных фраз, но все беззастенчиво хлопают.

Сейчас появилась какая-то перевернутая табель ценностей. Любой глупец, будучи пробивным и настырным, получает должности, ордена, ему почет и привилегии. А какой-нибудь скромняга, хоть и умник и талант, кукует без всяких званий на мизерном окладе. Раньше многие стремились получить высшее образование, а теперь оно зачем, если шофер и каменщик получают больше инженера и врача?!

Раньше люди жили бедно, но дружно. Теперь полно богатеев, даже есть миллионеры и… процветает хамство. Сейчас полно циничных, наглых парней, слабоумных отпрысков разных начальников. Они ходят в фирменной одежде с магнитофонами, ходят развязно, жуют жвачку и всем грубят. Это от пресыщенности. У них все есть, и зачем к чему-то стремиться, чего-то добиваться?! К тому ж они насмотрелись на наше поколение. Мы вкалывали, корпели над учебниками и чего добились? Крыши над головой, специальности, зарплаты?! А они хотят объездить весь мир, хотят развлечений, и если что и делать, так только то, что нравится. У них запросы ого какие!..

Сейчас вообще черт-те что! В семьях женщины главнее мужчин; в школах предводителями выступают девчонки — энергичные, сильные, а мальчишки — этакие суслики, послушные, тихие. Прямо все население свихнулось!

Но вернусь в наш двор. У нас все было общее. Если у кого беда, на помощь приходили соседи и не поморщившись делились последним. Если у кого радость, устраивалось всеобщее застолье. Одежду, из которой вырастал ребенок, передавали более младшим детям соседей; бывало, по этой цепочке одну и ту же латаную-перелатаную куртку носило по два-три поколения ребят. Приобретая новую мебель, старую не выбрасывали, а также передавали нуждающимся. То же самое касалось и духовной сферы: интересную книгу передавали по кругу, из рук в руки.

Жизнь каждого жильца была как на ладони. Без телефонов все знали про всех. Если у кого появилась возлюбленная, на следующий день его поздравлял весь двор и многие намекали про свадьбу. Когда я, например, купил мотоцикл и подъехал на нем к нашим домам, меня уже встречала целая толпа. И как узнали, непонятно?!

В нашем дворе жизнь не затихала ни на минуту: кто-то перетягивал диван, кто-то ремонтировал мебель, кто-то стирал белье и развешивал на веревке меж пожарных лестниц — оно всегда пузырилось на ветру, в теньке, чтоб не выгорало. В квартирах была теснота, и двор служил и прачечной, и подсобкой, и своеобразной мастерской. Часто недоделанные вещи оставляли во дворе на ночь. И владельцы велосипедов запросто оставляли свои машины без присмотра, и случаев воровства не было. А что сейчас? Велосипеды прикручивают цепями к водосточным трубам, если кто вынесет мебель (рухлядь) на помойку, ее тут же подбирают «для дачи», а уж если вывесят белье, то рядом стоят с палкой — охраняют. Такие пошли людишки! Скупают хрустальные фужеры, чтобы не отстать от других, и книги покупают, чтобы украсить квартиры. И вставляют по десять замков, и укрепляют дверные косяки… Начисто исчезло добрососедство.

Случались в наших коммуналках и ссоры, не без этого, но что было в порядке вещей — никто долго не дулся. У нас существовал негласный закон — терпимость к чужим вкусам.

А что сейчас?! Одних раздражают детские игры, собаки и кошки, других — музыка у соседей, третьих — молодежь с гитарами в подъездах. Кстати, о подъездах. Сейчас даже в кооперативах что ни подъезд — то окурки, дурацкие надписи. А у нас была чистота; стояло зеркало, под ним — коврик и щетка для чистки обуви.

По вечерам наш двор делился на «зоны интереса». В центре двора мальчишки гоняли мяч; из окон их подбадривали криками болельщики. В отдельном закутке за дощатым столом сражались доминошники; их окружали свои фанаты «костяшек». Пустырь за домами был вотчиной голубятников и владельцев собственного транспорта — по большей части допотопных трофейных колымаг. С наступлением темноты Илья с третьего этажа выставлял динамик и запускал последнюю наимоднейшую пластинку. Некоторые под музыку танцевали.

Особой, заметной фигурой в нашем дворе был парикмахер Мстислав Генрихович, который жил во втором корпусе на первом этаже; у его окна по вечерам собирались любители политики. Все сообщения диктора парикмахер дополнял информацией, полученной от «высоких» клиентов. И то и другое горячо комментировалось.

Мстислав Генрихович был не только просветителем, но и бескорыстным мастером-виртуозом. Он бесплатно обслуживал обитателей двора. По воскресеньям надевал халат, выносил во двор стул и на глазах у всех совершал чудодейство: превращал наших усталых, замученных тяжелой работой женщин в красавиц. При этом отпускал клиенткам приблизительно такие шутки:

— Не бойтесь, я наслажу вас на расстоянии.

Парням, вроде меня, говорил:

— Сделаю из тебя голливудского артиста.

Тем, у кого была приличная шевелюра:

— Вам, батенька, все женщины завидуют.

А лысым:

— О-о! Здесь предстоит большой объем работы. Надо создать впечатление прически, кое-что искусно замаскировать.

Дополнительный колорит дворам придавали главные действующие лица — точильщик и стекольщик, которые раз в неделю появлялись и кричали:

— Точу ножи, ножницы! Вставляю стекла!

И еще был старьевщик Хасым Хасанович. В тюбетейке, шароварах и галошах он подкатывал тележку к подъезду и с мешком шел по этажам. Забирал разный хлам — бумагу, тряпки и еще давал мелочь. О таком сервисе теперь можно только мечтать.

За пустырем начиналась свалка, скопище производственных отходов, владения бродячих собак и искателей «драгоценностей». Как ни странно, на свалке попадались довольно ценные вещи, то, чего не было в хозяйственных магазинах, в том числе обрезки цветных металлов. А уж вполне пригодного стройматериала — хоть завались! Это было красноречивым свидетельством безалаберщины наших заводов; они ничего не жалели, швыряли деньги на ветер. Туда бы хорошего, толкового хозяина, он нашел бы применение всем отходам. Ну а об экологии заводы и вовсе не думали. Спохватились, когда уже многое нельзя было поправить.

Недалеко от Арского поля находился гражданский аэропорт, и шасси самолетов, заходивших на посадку, чуть ли не задевали крыши наших домов. Мы различали лица пилотов, даже загадывали, какой будет очередной: худой, полный, усатый. С интервалом в полчаса от рева моторов вибрировали наши стены, звенели стекла, дребезжала и двигалась посуда, глохли люди. Даже ссорящиеся смолкали — ждали, когда самолет приземлится. Часто эта пауза играла положительную роль: когда рев стихал, ссора возобновлялась в более спокойном тоне, а то и не возобновлялась вообще.

Со временем наши коммуналки разгрузили — часть семей переехала в новый район, усиленно застраиваемый «хрущевками», но, по слухам, там «одни трущобы ломали, а строили другие», и уж, конечно, там не было колоритных дворов. В отдельных квартирах каждый жил сам по себе. Людей охватывала страсть к накопительству, вещизму; им было не до чужих забот.

Мы жили вдвоем с матерью. Отец работал на Севере по контракту. Каждое утро мать отправлялась на почту, где выдавала письма «до востребования». Я садился на «девятый» трамвай и катил в техникум.

Особыми успехами в учебе я не отличался. Какая там химия, если моя голова была забита девчонками и будущей машиной! Но преподавателям надлежало выполнять план по успеваемости и таким, как я, натягивали отметки. В общем, все были «середняками», как язвили шутники, вечные скептики. А само обучение строилось на зубрежке, и понятно, выпускали липовых специалистов. Ну как можно обучать чему-то в отрыве от производства?! Получив дипломы, ребята приходили на завод и не знали, с какой стороны подойти к станку.

В техникуме нам внушали, что у нас все самое передовое и лучшее: лучшие машины, самолеты и пароходы, лучшие ученые и писатели и, конечно же, лучшие кинофильмы. Особенно такие, как «Кубанские казаки», где в колхозах все ломилось от изобилия. И мы верили, что где-то люди живут припеваючи, а до нас это просто еще не дошло.

Но странное дело: несмотря на изоляцию от внешнего мира, по отдельным крупицам, по цепочке слухов к нам доходили сведения другого рода. Мы видели трофейные машины, и их качество говорило само за себя. На Волге кое-кто имел подвесные моторы «меркурий», с мощностью, от которой захватывало дух. На городских линиях появились чешские трамваи, которые не шли ни в какое сравнение с нашими. Даже в учебниках нет-нет, да мелькали фотографии зарубежных городов; они наглядно свидетельствовали, что и в других странах люди живут неплохо, а кое в чем даже лучше, чем мы.

Но главное — заграничные фильмы. Мы видели широкие автострады, небоскребы, фантастические машины — такой уровень прогресса, который нам и не снился. Сравнивая ту «недоступную» жизнь с нашей, слушая по радио одно, а видя другое, мы все больше запутывались и никак не могли понять: мы на первом месте или на последнем? И почему у них, капиталистов, все загнивает, трещит, рушится, а у нас все ширится, растет, цветет… но мы никак не можем их догнать?

Нам втолковывали, что Запад — царство разврата, разгул секса и что проклятые капиталисты только и думают, как бы нас задушить — и, понятно, мы постоянно должны быть готовы к обороне. Поэтому в нашем городе и дома, и машины были серого, защитного цвета, по улицам вышагивали патрули, милиционеры, дружинники. В центральную гостиницу не пускали — режимная, мосты фотографировать запрещали — секретные объекты. Город напоминал армейский лагерь.

А мы в техникуме через день проходили начальную военную подготовку: швыряли учебные гранаты, прокалывали штыком человеческие чучела, набитые опилками. Помнится, как все, я кричал «ура!» и с остервенением вонзал штык в чучело, но про себя твердо знал, что никогда не смог бы убить человека.

А потом кое-кто из знакомых побывал в Москве, на Всемирном фестивале молодежи. Вернувшись, они рассказали, что иностранцы такие же, как мы, даже более раскованные и приветливые.

С тех дней и началось прозрение. Все, что нам говорили в техникуме, мы уже не очень-то принимали на веру и часто опровергали своих преподавателей, что было небезопасно. Не раз нас вызывали к директрисе, чтобы положить конец «смутной болтовне».

Нашей директрисой была разъевшаяся особа, которая ходила вразвалку и сидела раскорячившись. Она постоянно «толкала» длинные речи и хвасталась «родственными узами с большими начальниками».

Во время праздников, «чтобы усилить бдительность», у нас создавались посты дежурств. Праздники с каждым годом множились, и соответственно увеличивалось количество постов. От кого охраняли техникум, кто собирался брать его штурмом, непонятно. Ко всему, в техникуме были учкомы — комитеты, которые следили, кто ходил в церковь, кто опаздывал и прогуливал. Обо всех «нарушителях режима» докладывалось директрисе, и та вновь читала нудную мораль.

Время от времени нас «добровольно-принудительным методом» посылали на встречу какого-нибудь «высокого гостя» Татарии: выстраивали вдоль трассы следования машин, каждому совали в руки флажок и учили кричать «Ура!» раскатисто и перекатисто. Все это было дурью, идиотизмом. Мы только и думали, как бы увильнуть от этих мероприятий.

У нас в группе был один юморист — Ляпин. Ляпин все мероприятия в техникуме очень удачно называл «большим зевком скуки». Этот Ляпин вечно что-нибудь изобретал. Однажды придумал «советские шахматы», где играли «силы мира» и «силы войны». Как-то директриса сурово у него спросила:

— А что будет, если победят силы войны?

Тогда Ляпин придумал новую игру: «Чаша изобилия», и какая из республик к ней первая придет.

Именно Ляпин подбил нас строить планер, чтобы на нем с обрыва перелететь Волгу. Полгода мы ухлопали на строительство, а когда закончили, пришел милиционер и приказал «ликвидировать летательный аппарат». Оказалось, строить подобные вещи было запрещено. Наши власти боялись, что мы, чего доброго, перелетим границу.

Ляпин был отличником, но в конце концов стал показательной жертвой — его отчислили из техникума. Официальная версия — «неуважительное отношение к преподавателям», а неофициальная — «баламутил коллектив».

Когда я только поступил в техникум, с еще одним парнем (не из нашей группы) случилась более страшная история. Он был из очень бедной семьи и однажды в магазине стащил кусок колбасы. Его осудили на два года. Так бы все и закончилось, но когда парня выводили из зала суда, он крикнул:

— Скажите спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! (в известный лозунг вложил ошеломляющий смысл). Ему еще добавили два года.

В те годы в вестибюле техникума стоял бюст генералиссимуса. Как известно, они стояли повсюду во всех городах, но, по слухам, вокруг нашего города и окружная железная дорога была не чем иным, как профилем «вождя»; будто бы наши власти сделали это специально для пролетающих самолетов. Так что, в чем в чем, а уж в прославлении «вождя» наш город держал первенство. И вдруг — всенародный траур. Директриса в вестибюле, обняв бюст, рыдала:

— Как же мы будем теперь жить?!

А на третьем курсе, после известного съезда, по техникуму прошел слух, что «вождь» оказался мрачным тираном. А потом и официально сняли штору на прошлое, и люди увидели ужас. В одно мгновение памятники и портреты исчезли. Но не везде. До сих пор фотографии «вождя» украшают некоторые кабины грузовиков, а на барахолке за компрессорным заводом сидит «мастер», готовый сделать его татуировку.

— При нем был порядок и цены снижали каждый год, — говорит «мастер» со знанием дела.

Ну, а с окружной дорогой наши власти явно переусердствовали — она осталась как памятник лизоблюдам и подхалимам. Кстати, слух о ней оказался и не слухом вовсе; недавно встретил одного сокурсника по техникуму, и он сообщил, что Ляпин все-таки построил летательный аппарат — воздушный шар, и будто бы поднялся над городом и засвидетельствовал наличие «профиля».

В нашем городе было немало достопримечательностей. На первом месте стояла башня Сююмбеки в Кремле. Она возвышалась над всеми старыми и новыми постройками, но по общему мнению имела угрожающий наклон, вроде башни в Пизе, и должна была вот-вот завалиться. Местные власти уверяли, что наклон башни кажущийся, некий оптический обман, но на всякий случай держали башню в лесах.

Второе место прочно занимало озеро Кабан. Озеро было не только излюбленным местом отдыха, но и местом, где проводились соревнования по гребле и гонки скутеров. Кстати, наши казанские гонщики на скутерах входили в сборную России.

Когда-то было еще более излюбленное место отдыха — остров Маркиз. Он лежал посреди Волги и красовался километровыми пляжами, причем песочек был чистый, белый, глубокий — прыгнешь с обрыва, утонешь по пояс. Лежишь, бывало, жаришься на солнце, а захочешь в тенек — пожалуйста, рядом сосновая роща и мягкая трава. Середину острова заполняли кустарники; ягоды так и сыпались — ежевика, малина; варенье варили все, кому не лень. Но потом построили Куйбышевскую плотину и все исчезло под водой. Горожане перебрались на Кабан, а за вареньем стали ездить в деревни. Конечно, Кабан не Маркиз, но все же не каждый город может похвастаться таким озером.

На третье место я поставил бы нас, то есть молодежь. Мы по многим показателям переплюнули своих сверстников из других городов. Мы первыми стали записывать пластинки на «ребрах» — рентгеновских снимках, и по размаху этого производства опередили всех. Первыми, задолго до нынешних рокеров, образовали мотоклан и придумали форму «металлистов». Даже наши стиляги, в смысле экстерьера, давали сто очков московским стилягам. Здесь своя причина — многие наши ребята служили в группе войск в ГДР и Польше и, демобилизовавшись, привезли самые модные шмотки.

Еще у нас имелась знаменитая барахолка за компрессорным заводом. На той толкучке был большой выбор всевозможных вещей: от кухонной утвари до произведений искусства, от швейной машинки до мотоцикла. Чуть в стороне находилась отдельная площадка, где продавались автомашины. За ними приезжали даже из других областей.

Но чем наш город славился по-настоящему, так это ипподромом, футбольной командой «Искра» и джаз-оркестром Лундстрема.

Ипподром находился рядом с окружной дорогой. По воскресеньям на бега и скачки съезжались не только горожане, но и жители близлежащих поселков и отдаленных деревень. Еще бы! Наш ипподром располагал редким подбором лошадей. Такими, как постоянный фаворит «фонарь» жеребец «Сан-Франциско» или кобыла «Баттерфляй». Они гремели далеко за пределами республики. И наши жокеи и наездники были не менее известны. И это в порядке вещей — ребят в татарских деревнях с детства сажают в седло. Скачки — национальная гордость Татарии; не случайно во время сабантуя они — гвоздь программы.

Центральное место на ипподроме занимал стенд немеркнущей славы — портреты лошадей, великих наездников и жокеев. Ну а на трибунах, естественно, правительственная ложа — «козырек», как ее называли завсегдатаи ипподрома. Городские власти редко ходили на бега, но «козырек» не пустовал — там восседали директора заводов и фабрик. На соседних лавках — «престижных местах» — располагались начальники помельче. Чуть дальше, согласно четкой иерархии, следовали завмаги всех мастей. Еще дальше — на верхотуре и на отшибе — разношерстная публика. Вне трибун, прямо на газонах, околачивались местные забулдыги и, как ни странно, стояли «профессионалы», истинные знатоки «лошадного дела». Видимо, они сознательно избегали ажиотажа толпы и всяких дурацких дилетантских суждений, хотя большинство посетителей ипподрома составляли завсегдатаи со стажем, бывалые, знающие люди. Правда, попадались и «залетные» зрители, которых мало интересовали сами бега и скачки; им мерещились крупные выигрыши. На моей памяти таких выигрышей не было, но вокруг ипподрома упорно распространялся слух, будто кто-то когда-то выиграл целую тысячу.

Наш город редко посещали театральные гастролеры. Раз в год в драмтеатре давала представление Свердловская оперетта или шел спектакль Куйбышевского театра. Попасть туда было невозможно — билеты распределяли среди начальства и скупались спекулянтами. Мать, помню, безуспешно пыталась достать билет, а мне эти гастроли были до лампочки. Зато междугородную встречу по футболу я не пропускал. Попасть на эти встречи было тоже непросто, но я с дружками пролезал на стадион через кладбище, благо оно соседствовало с трибунами.

Стадион «Трудовые резервы» располагался недалеко от нашей окраины. Перед входом стояли гипсовые парни с мячами и девушки с веслами; у парней поражали рельефные бицепсы, а у девушек вообще все формы, но нам было не до их прекрасных форм — мы стояли у входа в ожидании своих кумиров — футболистов команды «Искра», которых всех знали поименно, каждому подражали по мере сил…

А как мы «болели»?! Не то что теперь! Сейчас ведь не умеют «болеть». Сейчас сплошная ругань и свист. Современные «болельщики» понятия не имеют о тонкостях игры. Им подавай напор, лишь бы свои давили соперников, наваливались на ворота всей командой. Мы же «болели культурно»: по достоинству оценивали каждый трюк футболиста, независимо из какой он команды, «своей» или «чужой». К этому нас приучил наш многонациональный двор. Ведь что главное в футболе?! Кто победит, счет?! Но счет порой дело случая. И классность не все решает. К примеру, энтузиазм бьет класс. Главное — сама игра. Вот что главное. Общий рисунок игры, мышление, импровизация на поле! Даже если комбинация сорвалась, но замысел каков?! Вот в чем суть! Плюс индивидуальное мастерство. И теперь мне смешно, когда некоторые «патриоты» рассматривают поражение сборной страны чуть ли не национальной трагедией, а выигрыш — явным преимуществом нашей системы.

Под конец об особой нашей гордости — джаз-оркестре Лундстрема. Доподлинно известно, что Лундстрем, швед по происхождению, привез свой многонациональный оркестр из Шанхая. Долго мыкался по городам в поисках приюта, пока ему не разрешили осесть в Казани.

До оркестра Лундстрема музыкальным центром считался Парк культуры имени Горького. Вернее, его танцплощадка. По вечерам там играли разные оркестры. Играли в основном вальсы и танго; фокстрот считался «музыкой толстых» и был запрещен, а за рок-н-ролл могли отвести и в милицию. Но музыканты все же как-то умудрялись играть «современную музыку», а молодежь, естественно, «современно двигаться».

И вдруг по городу прокатился слух, что в Доме культуры на Пав-люхина играет джаз-оркестр Лундстрема. До сих пор остается загадкой, как наши власти рискнули отдать каким-то эмигрантам, играющим не «нашу» музыку, лучший в городе Дом культуры. То ли было указание из Москвы, то ли городские власти решили выделиться в новом качестве. Так или иначе, но концерты начались. Оркестр играл репертуар Глена Миллера. Мы, подростки с окраины, о билетах и не мечтали, но зато с черного хода Дома культуры мы видели часть сцены, а уж слышимость была — хоть куда!..

Я отлично помню те концерты и самого Лундстрема, невысокого, худощавого, с гладкими седыми волосами; всегда в бабочке, он стоял впереди оркестрантов и, высоко держа трубу, извлекал из нее потрясающие звуки. То, что играл оркестр, не вписывалось ни в какие рамки! Это были вещи, от которых слезы наворачивались на глаза. Иногда игралось непонятное — сногсшибательный набор звуков, но удивительная штука — эти звуки «околдовывали», захватывали и переносили в какой-то другой, более радостный, что ли, мир. Как бы не было скверно на душе, услышав оркестр Лундстрема, я думал, что «все не так уж и плохо».

По случайному стечению обстоятельств вскоре у нас на окраине поселился один музыкант из оркестра Лундстрема. Саксофонист дядя Витя — так он назвался, и в дальнейшем мы так его и звали. Он поселился в подвале одного из наших домов вместе с отцом, женой и двумя детьми. Кажется, они были поляки. Во всяком случае, жена дяди Вити очень плохо говорила по-русски, а наши женщины и парикмахер Мстислав Генрихович звали ее «пани»…

Кое-кто из оркестрантов Лундстрема подрабатывал — «лабал, подхалтуривал» на разных точках: в ресторане «Татарстан» и в кинотеатрах перед фильмами или на открытой эстраде в Парке Горького. От дяди Вити мы всегда знали, где играет тот или иной музыкант, и старались не пропускать ни одного выступления.

Автостанция

Станция технического обслуживания машин находилась в Лесном тупике. Лесном! Там не росло ни одного дерева. Впрочем, и я жил на Светлом проулке, где не было ни одного фонаря. Наверно, эти названия давали в насмешку.

Лесной был тупичок тот еще! Щель, а не проезд — катил грузовик «ЗИС», так народ на стены домов лез. Только грузовики появлялись редко — с ночи тупик заполняли машины частников.

А какие на станции красовались объявления! «Сегодня собрание. Повестка дня очень интересная». Или на двери кладовщика дяди Вани: «Пошел малость прогуляться по случаю праздника. Щас вернусь».

Все разговоры у дяди Вани винно-водочные:

— Вчера с этим вмазал, позавчера с тем заторчал. Да еще водочку залакировали пивком. Малость размагнитились, мешанина получилась. Так ведь праздник, надо расслабиться, — объясняет и называет какой-нибудь церковный, в честь какого-нибудь святого.

Я-то его сразу раскусил — он эти праздники выдумывал. Позднее он подтвердил:

— Если я с утра стакан не приму, я не человек.

Как-то вижу, он лежит у забора и дымится. Думаю, горит, подхожу, а он глаза налил, уже на кочерге и покуривает с выражением дурацкого торжества.

— Дернул малость по случаю Богородицы, — говорит, — да и просифонило вчера что-то. Прихворнул малость. Там как, в мастерской, клиентура есть? Чеши, поспрашай. Может, чего забашляем на пузырек. Подремонтироваться надо!

Дядя Ваня выпивоха и простак, слыл добряком, как большинство поддавальщиков. На работу шел в унылой задумчивости — уже засадил соточку. Придет, стрельнет пару рублей, снова поддает. Он сидел на сдельщине, и, как алкашу, ему выписывали под расчет больше, чем непьющему сменщику — «раз пьет, ему деньги нужны, а непьющие жмоты, им и нормы хватит», — говорил начальник.

В основном дядя Ваня выпивал с Никанорычем, тихим рукастым слесарем, который, в отличие от неженатого кладовщика, имел многодетную семью. После работы дядя Ваня и Никанорыч устраивались в каптерке и распивали бутылку «каленвала». Не раз жена Никанорыча жаловалась на мужа начальнику станции; тот делал слесарю (а заодно и кладовщику) вялый втык, и на некоторое время собутыльники завязывали с выпивками. Я был свидетелем, как на станцию пришла младшая дочь Никанорыча, десятилетняя девчушка, и при отце и клиентах устроила дяде Ване взбучку:

— Дядя Ваня, зачем вы папе наливаете водку?! Он приходит домой пьяный, ругается с мамой…

— Хм, наливаете! — забеспокоился кладовщик. — Сказала тоже! Он что, маленький?! Я что, ему в рот наливаю? Ишь ты какая!..

Никанорыч возился с какой-то жестянкой и, слушая этот разговор, только сопел; потом тихо пробормотал:

— Иди, дочка, домой, иди… сегодня не буду… обещаю…

И правда, в тот день даже не пригубил, но потом снова втянулся в это дело.

На станцию мы гнали как очумелые, за опоздание начальник мог и взгреть. Потом хоть час прохлаждайся, но в восемь будь на месте. А вдруг комиссия?! И план должен быть на сто один процент — для премии. Сто два не обязательно, но сто один, как хочешь, выжми. Не выжмешь — начальник натянет, ну а на тебя злобно осклабится и не премиальные, а кукиш даст. А план у нас рос из месяца в месяц. Раз выполняли, значит, можем и перевыполнить. А тут еще качество ввернули. Ну как можно давать качество, когда и так-то еле успевали прикручивать. По двадцать машин в день пропускали, а они все перли.

— Собственников много развелось, все богатые, черти, стали, — говорил мой напарник Вадька. — Само собой, некогда особенно крутить-вертеть, подкрепил — и спускай подъемник. Клиент еще приедет, куда он денется?! У них время полно и работка не пыльная.

На станцию меня пристроил Вадька.

— Не будь дундуком. У нас хорошую деньгу зашибить можно, — говорил он. — Слесарь по автоделу — специальность клевая. В натуре, — и дальше, подогревая мой интерес: — Сам знаешь, ко мне директора магазинов на дом привозят продукты. Другого бы не звал, но ты неплохой малый. Обмозгуй! Только не тяни, пока есть место. Волокешь? Если соберешься, дай знать.

В то время я уже заканчивал техникум. С деньгами у нас было туговато, и, когда я объявил матери, что решил бросить учебу и устроиться на работу, она не стала меня переубеждать. Конечно, она хотела дать мне хорошее образование, но предстоящие реальные доходы перевесили сомнительные заработки будущего. В общем, я ухватился за Вадькину сумасшедшую идею и стал у него подручным.

Надо сказать, наша станция была одной из первых в городе. Ее создали при номерном заводе. Своих машин на заводе было мало, и руководство предприятия сделало широкий жест: разрешило использовать мастерские для частников. До этого частники ремонтировались в гаражах — кто как устроится, и вдруг такое! Естественно, на станцию повалил народ не только из города, но и из ближайших областей. Позднее открылась еще одна станция; так что, в смысле обслуги, мы прочно удерживали первенство среди поволжских городов.

Кстати, и бензоколонки у нас появились раньше других. До них на заправках стояли железные бочки и горючее вначале наливали в мензуру или в лейку с делениями, из них — в канистры. А потом появились колонки со шлангами.

Каждое утро мы с Вадькой вбегали на станцию и сразу в каптерку — покемарить полчасика после ночных похождений.

— Работа не медведь, в лес не убежит, — с невообразимым нахальством подмигивал мне Вадька, заваливаясь на боковую.

Иногда удавалось храпануть и часок, но все равно казалось — только прикорнули. Просыпались от грохота, думали — грабители, война началась. Это грудью ломился сторожевой пес Буран. И как это у него, черта, получалось? Говорили, он и звонить умел. Насчет этого не знаю, а вот около сотни слов он понимал четко.

— Ты поначалу не шебурши, не зарывайся, — натаскивал меня Вадька. — Поосмотрись, оклемайся, потом втянешься и дуй. Здесь горячка не нужна, все надо делать с толком… Сачкуй, но делай вид, что работаешь. Начальство зашло — потрудись, но особенно не уродуйся, хребет не гни. Покажи, что технику уважаешь. Они показуху любят. Ну да по ходу дела сориентируешься.

Каждое утро на станцию катили «Победы», «Эмки», разные трофейные. По тому, как въезжали клиенты, сразу можно было определить — грамотный водитель или козел. Почерк водителя в тормозах. Услышал душераздирающий визг тормозов — все, «козел» точно, «козлы» педаль тормоза любят больше всего. Да что там тормоза! Только откроет дверь, чтоб влезть в машину — уже все ясно.

Чаще всего водители приезжали растерянные — чуть где застучит, тупо глазели, думали «керосинке» кранты. Ничего не секли, лопухи! Вадька, к примеру, сразу, без осечки, по физиономии водителя определял, сколько с него можно содрать.

— У частников, — вещал он, — крупы полно. Ну скажи, честным трудом можно три куска заработать? Отвечу — можно. Если рубать, как верблюд, раз в месяц. И уж не позволять себе еще чего. Гнилые заходы! То, что мы здесь чирикаем — чепуха. Есть шустряки, ворочают ого как! Гребут все, что плохо лежит, и башляют, у них не заржавеет.

Въедет клиент на подъемник.

— Что с агрегатом? — бросит Вадька.

А тот вякнет что-нибудь такое: «Движок, мол, стучит».

Вадька послушает для приличия с минуту и сразу:

— Гнилые мысли! Не дроби! В голове у тебя стучит. Горшки работают как надо. — И с невероятным пижонством хлопнет клиента по плечу. — А вот мосток перебрать не мешало б. Трухлянка, а не мосток.

— Ты что, шеф! Он новый, в прошлом году только ставили.

— Не лепи! Что ж, что новый, а металл не устает?

— Так ведь почти не ездил.

— Не знаю, выработка налицо. Смотри, как люфтует. Дело, конечно, твое. Можешь не менять. Мое дело предложить, твое — согласиться. Хочешь гробануться — пожалуйста.

Клиент поохает, покрякает, взвесит стоимость моста и своей жизни — и согласится. А куда денешься? Всем жить хочется.

Вадька выписывал новые детали, получал их на складе у дяди Вани, клал в стол. «Козлу» клепал детали с другой машины, а на ту машину — детали «козла». Ясное дело, получал деньги и со второго клиента. Тоже за ремонт моста.

— Так вот и набираются детальки, — хвастливо пояснил мне Вадька. — В магазины-то запчасти не выбрасывают, а на черном рынке всегда есть. Волокешь? Так и свою тачку ремонтирую. Без дураков. Достал разбитый кузов, жестянщики его выпрямили, маляры покрасили. Только так. А как ты думал? А попробуй не покрась! Завтра придет ко мне за гайками, я — во-о дам. В натуре.

Три месяца я работал с Вадькой на пару, потом он кое-что стал доверять мне одному.

Первый мой клиент был какой-то директор, хлипкий хмырь с коричневой кожей. Он въехал на «доджике», который когда-то получали по лендлизу.

— У него написана регулировка клапанов, — бросил Вадька, — подтяни немного, перебьется, да возьми трояк и поморщись, чтоб в следующий раз кончал гнилые заходы, гнал пятерку, скажи: «За трояк мы только ворота открываем». Или вот что. Сейчас постой…

— Сам понимаешь, — обратился он к клиенту. — Можно сделать на совесть, а можно тухлое дело. Кумекай!

— Я отблагодарю.

— Тогда вот, здесь без бутылки не разберешься. Пустяковое поручение — сшастай в магазин.

Клиент притащил бутылку «Солнцедара», и я, работая под Вадьку, небрежно ему бросил:

— Говорите… Говоришь, барахлят клапана? Пошли покопаемся. Щас все сделаем.

«С ними только на „ты“ — поучал Вадька. — Хоть академик. Ты ему нужен, а не он тебе, понял?»

Я немного подтянул гайки.

— Ну вот, теперь в норме, заводите. Заводи… Вот теперь нормально пошептывают.

— Да, как надо, — заулыбался «козел».

Следующий у меня был клиент чистоплюй, из тех, что целыми днями лижут свои колымаги и говорят о них как о невестах. Этот тип, какой-то журналист, прожужжал мне все уши. Я менял в его «виллисе» пальцы на тягах (по наряду), а он протирал свою машинешку, сдувал с нее пылинки и свирепо вздыхал:

— Ну и станция у вас! Начальник спрашивает: «Что не работает?». Я говорю: «Не знаю, что-то с рулем». А он мне сразу: «Диагностику не ставим. Пойдите, разберитесь, потом приезжайте!». Как же так? Ну, а если больной придет к врачу, а тот скажет: «Разберитесь, что болит, потом приходите». Безобразие! Сфера обслуживания называется! «И консультаций бесплатно не даем», — говорят… Всех нужно упрашивать. А он еще наорет на тебя, считает, что делает тебе одолжение.

Собрал я тяги, закурил и с видом знатока бросаю:

— Движок-то у тебя хреново фурычит. Не мешало б карбюратор поменять. Четко.

— Никто ничего не говорил.

— Я говорю… (дальше я шпарил точь-в-точь как Вадька) — Хочешь вообще движок запороть, пожалуйста… Жмотничаешь на десятку раскошелиться, потом два куска заплатишь.

— Нет, уж если надо, то конечно. Только мастер слушал, говорил: «Все нормально».

— Мастер! Ему-то что, не свое, не жалко. Сбагрил быстренько, галку в наряде поставил для наглядности и порядок. Я советую, а там как знаешь. Не мне ездить, тебе.

Короче, поставил я ему старенький карбюратор, а его положил в ящик про запас… Двадцать рубликов как-никак.

Тяжеловато мне далась эта игра. Как-то чувствовал себя погано. В обед поплакался Вадьке, а он прямо захохотал, удивляясь моему тупоумию:

— Не возникай! О ком печешься-то? Перебьется. Да у частников работенка не бей лежачего. Гнилые заходы! Знаешь, в натуре, чем больше на станцию привозят раскуроченных агрегатов, тем больше я радуюсь. Так им и надо. А то расплясались! А трудящиеся на них пашут. В шахты бы их всех чохом! Железно!

Дальше у меня пошло все, как положено: суетился, полоскал мозги «козлам»… Конечно, не каждого клиента можно было облапошить. Попадались жуки те еще, над каждой копейкой тряслись.

Но это все поигрульки. Раза два в неделю мы вкалывали как бульдозеры, на износ — какому-нибудь тузу капремонт без передыха сандалили, а в конце месяца работы бывало совсем невпроворот. Уставали зверски, не успевали отмываться соляркой — в транспорте народ шарахался.

Разок-другой занимались «полуночной» работенкой: вечером, когда уходило начальство, давали трояк сторожу, он открывал ворота и пропускал машины клиентов. Мы загоняли их в боксы и горбатились до утра. И нам заработок, и клиент не в обиде — без очереди и работа добротная, на совесть.

А бывали дни, когда с утра кемарили, часок раскачивались, потом до обеда вкалывали, а после обеда сплошные перекуры. То и дело подходил мастер Василь Петрович:

— А ну, кончай перекур, «система»! Да пошли мне подсобите малость.

Петрович все корчил из себя строгого начальника, но это у него плохо получалось — все видели его мягкосердечие. У него была сильная привязанность к технике, в каждой детали как бы видел душу; относился к ней нежно, уважительно, называл ласково: «колесико, капотик». И все крепил добротно, надежно (понятно, стабильность мастеров — решающий фактор; молодые могут что-то выдать, но могут и напортачить). Нас с Вадькой Петрович звал «система», а мы его меж собой беззлобно — «Очкарик» (он носил очки).

— Кончай разводить курево, — тянул Очкарик. — Я железный человек, шутить не люблю. Мне, понимаете, бездельников не надо… Перед вами тут работали одни, шутники с левой резьбой: только и знали языками чесать да за девицами ухлестывать. Бывало, появится на станции какая цаца, сразу работу побоку. Я с ними прям измучился. И нельзя сказать, что дуралеями были. Врать не буду. Если по-честному, руки золотые имели и соображали, что к чему… Дело знали досконально, сильные по знанию пареньки были, все делали с умом, работали не варварски, а рассудительно, как хирурги. Даже в побочных вещах разбирались, про ковкость и плавление понятие имели… Но вот заклинило их на девицах. Прям доконали меня… Пять лет работали бок о бок и все удивлялись, как я их терплю. Но раз я сказал: «Все! Баста! Хватит с ними церемониться!». На своем веку я сотню выгнал таких лоботрясов, как вы, целую сотню, не меньше. С места не сойти!..

Эту легенду он заливал каждый день. Мы-то знали, в мастерской до Вадьки работало двое, и оба уволились по «собственному желанию», но Очкарик все продолжал сыпать угрозы:

— И вас вышибу… обоих… Я слов на ветер не бросаю!..

Очкарик был толстяк каких мало.

— Живот у мужчины, — говорил, — морская грудь. И гордость жены.

Ему перевалило за шестьдесят, он работал в мастерской со дня основания; он старел и мастерская приходила в негодность. Пока я там кантовался, в ней раз пять обваливалась крыша, а стены так и дрожали, когда запускали какой-нибудь двигатель. Очкарик говорил:

— Когда дам дуба, мастерская тоже рухнет. Вспомните мои слова.

Кстати, его слова были скупые, плотные, емкие — прямо кирпичик к кирпичику — скажет так скажет: неожиданно, хлестко, метко; даже от частого употребления его слова не затерались. Да и вообще все достоинства Очкарика были какие-то цельные.

Его жена служила в нашей конторе кассиром. Иногда при всех отчитывала мастера за то, что накануне вернулся навеселе. Она его песочит, а он знай себе напевает что-то, только немного покраснеет. Вадька мне подмигивал:

— Ничего, дома ее прищучит!

На следующий день она и правда приходила тише воды.

— Прошел слушок — они спаялись с шестилетнего возраста, — говорил Вадька. — Очкарик и сам это признал, будто бы еще в детском саду ее в углах тискал.

Как-то после обеда Очкарик кивнул на кассу с горьким презрением:

— Я всю жизнь прожил с этой грубой бабой, но всегда мечтал о нежной женщине и о домишке на природе. Под старость тянет к земле, к цветам, травам, зверью. Такой расклад… Вам, «система», этого не понять. Разве объяснишь парням в цветущем возрасте, что такое старость.

В другой раз после работы мы с Вадькой вышли за ворота станции и стали пялиться на девчонок из соседней общаги. К нам подошел Очкарик и вдруг молодцевато, словно сбросил десяток лет и находится в расцвете сил, разоткровенничался:

— Когда я был вроде вас, тоже на девиц засматривался. А то и давал «левака». Всего изведал… Бывало, сидишь так дома — все путем: комната чистая, жена в кресле вяжет. Лежу себе, понимаете, читаю книжку, вдруг вижу: дружок с девицами гуляет, и сразу, верите, комната кажется тесной, и жена злодейкой, и книжка неинтересной. Дашь тягу, домой вернешься как побитый пес. «Эх, — думаешь, — дома-то как здорово!» А раз, понимаете, влип. Вернулся, жена начала скандалить. Целый год скандалила. Долго я грозился уйти — все не мог решиться, но ведь я — железный человек. Шутить не люблю… Раз пошел за сигаретами и не вернулся. Клянусь. Завел себе новую деваху. Слышал, и она кого-то на стороне подцепила, понимаете. Строгача, конечно, словил по партийной линии… Ну вот, сошлись мы через три года да ревновать к этим годам стали, понимаете? В общем, я всю жизнь делал ошибки: женился не на той, по ошибке стал слесарем… Ну ладно, хватит горло драть. Разбежались по домам, а завтра всем как штык, не опаздывать. Вы ж меня знаете, я в этих делах не шучу.

Жена Очкарика частенько его пилила:

— Чем шляться по стадионам после работы, занялся бы делом, выхлопотал участок. Сколько лет уже обещаешь построить дачу. Хотя бы времянку какую поставил. Член профкома и без участка, где это видано?

А Очкарик все подкручивал гайки, напевал.

— Они жить не могут друг без друга, — говорил Вадька.

Ну, а наш начальник Петр Иванович был мужик что надо — сверкающий вставными зубами, массивный верзила с прямой спиной, туша килограммов под сто. Лицо хитрое, глаза выпученные, не глаза, а линзы: все видел, все знал. А сачок — таких поискать.

Как-то всю нашу станцию послали на картошку в совхоз. Только явились, Петр Иванович сразу в район к первому секретарю:

— Дело пустяковое — надо три машины!

Выделили. В первое утро, не вставая с постели, он дал команду:

— Вы выезжайте на двух машинах. У меня что-то живот болит!

И на другой день болит, и на третий. Я чувствую, он темнит, и как-то утром брякнул:

— И у меня болит.

Он лежит демонстративно, с великой печалью, и я лежу. Все уехали, он метнул взгляд в окно, подмигнул мне:

— Ну как, прошел?

— А у вас?

— Давно. Давай вставай. Здорово ты меня с животом раскусил. На-ка пропусти пятьдесят грамм для согрева, восстанови пульс, да и деру отсюда… Никому не нужно здесь наше присутствие, толку от нас немного. Прикинь, а?!

Приехали мы на машине к пристани (деревня стояла на берегу Волги); подошел пароход, все выходят, объявляют: «Дальше не пойдет!». Мы заходим в кают-компанию, а там икра, коньяк…

— Ну, как живот? — подмигнул мне Петр Иванович. — Капитан-то мой кореш, прикинь, а?! Хочешь жить — умей вертеться… Кстати, как у тебя с деньгами? Смотри, а то подкину до получки.

Через год Петра Ивановича турнули из нашей шарашки, но он быстро устроился директором съемочной группы. Он напоминал локомотив, никогда не теряющий обороты. Как-то его встречаю — шествует при полном параде, обрюзгший, отяжелевший.

— Церковников снимаю, — говорит с несокрушимым спокойствием. — Тихая работенка, и никаких смет. Прикинь, а?! Сколько скажу, столько и отстегивают. И не вякают, а там у вас какие-то бумажки. Полыхаешь! Осточертело! Чего призывать, драть глотку?! Людям надо деньги платить; тогда и работа пойдет, и колымить не будут… А здесь спокойно. Дал команду, и все! Надо уметь жить. Шире смотреть на вещи. Ну и само собой, иметь рычаги. Прикинь!

С тех пор для меня два Петра: Петр Первый и Петр Иванович.

А турнули его из нашей конторы вот за что: как-то осенью прикатил на станцию фургон с какими-то чурками без накладных. Стоял фургон месяц, два. Петр Иванович и скомандовал:

— Вываливайте во двор!

Мы и перекидали их к забору. А зимой звонок из «Большого дома»: «У вас фургон с медными слитками, сейчас за ними приедет машина». Струхнул Петр Иванович не на шутку. Снег разгребаем, собираем чурки, а он все боится недосчитаться. А кому они нужны? Все нашли, одна к одной. Вот только упаковки уже не было, на ней Петр Иванович и подзалетел. Вместе с ним выгнали и дядю Ваню как прогульщика.

В соседнем боксе работал Генка, парень чужак. Шутка сказать — спец по электрооборудованию и не имел ни копейки! Он не подхалтуривал, все делал только по наряду и на совесть. Кое-кто его звал лопухом, а Вадька так просто искренне возмущался:

— Вот чудило! У него чердак поехал, все делает за здорово живешь! Над ним все ржут. В наше время надо быть бульдозером, а он размазня! Гнилые заходы… С его башкой можно стричь такую купюру, а он…

Как-то на станцию пригнали иномарку — ее зажигание нигде не могли починить — пойди разбери там, что к чему. А Генка покопался пару часов и сделал.

— Хороший аппарат, — только вякнул и, обращаясь ко мне, понес: — Машины у капиталистов — фантастика. Что и говорить, красиво гниют, черти.

Генка жил за городом, ходил в засаленных брюках и стоптанных башмаках, всегда с книгой под мышкой (он заканчивал вечерний институт); жил дико, все делал наперекор и держался особняком — вокруг него прямо был непроницаемый панцирь, но на помощь спешил первым. Долго я не мог к нему подступиться, потом все же нашел ходы — сказал, что раньше тоже подумывал о высшем образовании.

— Зря бросил техникум, — откликнулся Генка и предупредил: — Ты от Вадьки держись подальше, у него примитивная мораль. Рано или поздно погоришь с ним. Влипнешь в историю. Он-то выберется, у него связи, а тебе достанется. На станции есть еще пара рвачей. Я с ними из одного котла, но в их игры не играю, и тебе не советую, — и дальше, подхлестывая мое самолюбие: — Ты ж мозговой парень. Вернись в техникум, на вечерку.

— Ну и малый этот Генка, — продолжал недоумевать Вадька. — Совсем другой колер, даже кадров не имеет. Смехотура! Если б еще не поддавал, совсем был бы святым. Только в рамку. Но не поддавать у нас нельзя — не вписался в коллектив, скажут. У нас не выпить сто грамм после работы — преступление. Он не трус, и ослом его не назовешь, но меня считает чокнутым, потому что я волочусь за девчонками. Ну, не чудик? Нельзя сказать, что девчонки его не интересуют, но он относится к нем, как к товарищам, потому они и бросают его. Они, девчонки-то, ведь все с пороком… В прошлый год у него, правда, имелась девчонка — прилизанная брюнетка. Жутко ему нравилась, но так и не состыковался с ней. Все не признавался в чувствах — боялся, даст поворот. Волочил ей из своего пригорода цветы, морковь с ботвой — умора! И все страдал втихомолку. Раз десять направлялся к ее дому, чтоб признаться, и заворачивал с полпути…

Вадька распалялся все больше:

— Генку волнует разная бодяга: что травят природу, да последний кит барахтается у Антарктиды. Как-то ему говорю: «Давай общнемся, выступим с девчонками, юморные кадры есть». А он начал меня лечить: «Кадриться — занятие бездельников. Тебе бы только и держаться за девичьи зады. Лучше б в институт поступил. Ну есть у тебя машина, сделаешь квартиру, а дальше что? Только и будешь думать, как бы что затащить в квартиру». И чего канючит — никак в толк не возьму. Одним словом — гнилые заходы!

Все это Вадька высказал с жуткой обидой, Генкины слова задели его не на шутку.

Очкарик открыто восхищался Генкой:

— Крепкий ум и руки золотые. Все может. Сделать-то ведь все можно, если знаешь, как сделать. А он парень с крепкой базой и далеко пойдет, вот увидите. Я слов на ветер не бросаю. Он серьезный и не тратит время на разный треп, не то что некоторые пустозвоны, которые, понимаете, только языками чешут да хотят обогатиться за чужой счет… Жаль, уйдет от нас скоро. И как я без него буду, прям не знаю. Талант-то ведь ничем не заменишь…

Частенько после работы расслаблялись. За день наломаешься, надо снять усталость. Заходили в «Чайник» — пельменную, где винишко цедили из чайника. В том заведении дежурила бабка с сумкой — собирала бутылки; подсаживалась к нам, торопила:

— Допивайте скорее, — вынимала прямо изо рта.

Они, эти бабки, все забегаловки поделили меж собой — каждая орудовала в своей зоне. Бутылки, ясное дело, сдавали.

В «Чайнике» было неплохо, но выпадали овощные дни, когда совсем не было мяса. После такого ужина, ясно, силенок не прибавлялось.

Официантки нас встречали как родных. Одно дело сядут студенты, меню не изучают, берут только кофе и весь вечер болтают, а официантка страдает — ей нужен план. Другое дело — наша команда: пришли, сделали заказик как положено, из-под прилавка тетя Маша налила водки, и все довольны. Официантки нам говорили:

— Если посетитель заказал только кофе, он или сумасшедший, или проверяющий. А студенты все филоны: что за мужик, если не может подзаработать десятку? Еще хнычат, что здесь не играет джаз. А нам этого не надо. И вам не надо, правда? Так сидишь спокойно, потолковать можно, а то сипели бы разные выдувальщики. Как вон в тех кафе. А у нас тихо, спокойно и народ приличный. На свои трудовые пьет.

После работы отмывались в душе, но по четвергам совершали обряд: закупали бутылец и ковыляли в баньку. Там всегда стояла очередь. Сейчас ведь все умные стали, поняли — ванна ванной, это так, пополоскаться, а банька для здоровья, для души.

Мы-то всегда шли в обход очереди, к портному Яше, он через свое заведение проводил к дяде Сане. Дядя Саня служил мойщиком и парильщиком; завидев нас, сразу убирал костыли с мест для инвалидов (так он называл места для своих) и по-деловому приглашал нашу команду к отдельному шкафчику. Кстати, он и дома держал костыли, чтоб брать в магазинах без очереди. Актер был тот еще! Но Вадька говорил:

— Пусть себе развлекается.

Дядя Саня всех знал по именам: спортсменов, строителей, наших ребят, чумазых трудяг с завода. У новенького сразу угадывал профессию, даже если тот шлепал без одежды. У дяди Сани все было четко продумано: для дилетанта он делал парок так себе, и веники подсовывал хилые, и стегал шаляй-валяй, для нас — поддаст жару, так поддаст! И стегал на совесть. Через часик войдем в предбанник, дядя Саня уж пивко разлил по стаканам, рубашки уже все отглажены — все как положено. Дядя Саня вкрадчиво спрашивает:

— Что будете? Красненькое, водочку? Уж невтерпеж небось?

В предбаннике сидели душевно. А потом дядю Саню не обижали, оставляли по десятке с носа. Только так. Кто давал меньше, стоял в очереди с пяти вечера.

Случалось, в загашнике дяди Сани кончалось горючее, тогда посылали «лунохода» Леху в магазин. Широкобокий, весь в татуировках, Леха пасся в бане с утра. Услужливый, он никогда не надувал. Баня была его кормушкой, там ему перепадало, и он держал марку «фирмы».

Бывало, без всякого повода разворачивались с особым шиком: заранее скидывались и отдавали деньги закадычному Вадькиному приятелю банному президенту Юрке, рабочему с соседнего завода, большому любителю банного дела, парню симпатяге с этакими театральными жестами.

— Все обставляю как надо, — говорил Юрка поставленным голосом, — горючее, закус, домино, выпишу дополнительных клиентов, один принесет красный рыбец, другой явится как массовик-затейник.

Так и жили трали-вали. Дядя Саня все хотел телек приобрести. По ящику полно запускали спорта: то хоккей, то футбол, всегда было что поглазеть.

Через год мы с Вадькой сработались крепко: по воскресеньям на его тачке гоняли на ипподром, по пути Вадька таксорил, подрабатывал на своей колымаге — больше ради интереса.

— Засекай время, — говорил. — Сейчас за пять минут получим трояк.

Он подъезжал к стоянке такси, брал из очереди какую-нибудь парочку, подбрасывал куда надо.

— Это все семечки, — тянул Вадька. — Четко! Опытные люди снимают клиентов у вокзала или шпарят к междугородним автобусам, там свои «диспетчеры», находят клиентов в Лаишево, Арск. Десятка с носа. Троих посадил — тридцатник в кармане. Волокешь?

На ипподром проходили со страховкой: у входа нас поджидал банный президент Юрка. Мы совали ему билеты в театр, которые заранее доставал какой-нибудь клиент автостанции, и Юрка вел нас к знакомому сторожу ипподрома. Сторож брал билеты для своего внука, и подводил нас к Васе, который знал всех наездников и конюхов и был вхож в конюшни. Вася сразу выкладывал нам информацию:

— Этот сегодня темнит, но давно не выступал, от него можно ждать. Тот весь сезон придерживал лошадь, сегодня идет на выигрыш — ставьте на него.

И мы ставили, и почти всегда без осечки. После заездов подходил Юрка:

— Организовал легкий отдых. Устроим посиделки на пустыре напротив трибун.

Бывало, темнеет, мы отдыхаем, а на пустых трибунах меж рядов прыгают огоньки фонариков — разные бедолаги собирали кинутые билеты — узнали в кассе, что один номер не получил выигрыша, и шарили, перебирали сотни бумажек, чтоб получить два-три рубля.

Днем мы с Вадькой выходили за ворота станции, закуривали, перекидывались словечком с девчонками из соседней общаги. Случалось, часик-другой прохлаждались на воздухе, пока Очкарик не сипел из проходной:

— Ох, «система», опять треп! Надоели ваши увертки! У всех слесаря как слесаря, а у этих все наперекосяк, одни девицы на уме! Вон на пятой станции пареньки серьезные мастера, это — да, скажу я вам, не то что эти шутники с левой резьбой… Перед вами тут работали одни, такие же разгильдяи. Так я им все выложил, будьте уверены. Больно накладно таких держать. Очень надо трепать себе нервы. И было бы из-за кого.

Его уже одолевала лень, но он продолжал по инерции, как бы во имя истины угрожал жестокой расправой:

— И вас вышибу, вашу «систему», всех, без разбора. Я, понимаете, железный человек… Слов на ветер не бро…

Адские гонки

Через два года работы на автостанции я сколотил достаточно деньжат, чтобы купить на толкучке подержанный мотоцикл «Ковровец». Разумеется, предварительно договорился с посредником, чтоб подобрал стоящую машину, иначе там могли такое всучить! Пришлось, конечно, раскошелиться за услугу, зато и машину получил как новенькую. Это был самый счастливый день в моей жизни. Когда я примчал на мотоцикле на станцию, ребята загудели:

— Ну-у, даешь, кореш! Такой агрегат отгрохал!

— Полностью на ходу или еле живой? — поинтересовался Вадька.

— Живей не бывает, — хмыкнул я. — От барахолки шуровал на полную катушку.

Генка подрегулировал электропитание машины и хлопнул меня по плечу:

— Все это неплохо, но не забывай про учебу.

«Какую учебу, — подумал я, — если у меня уже все есть для счастья?»

Первое время, еще без прав, я разминал колеса только по нашей окраине. С сухим треском, в облаке выхлопного газа проносился по улицам, наводя панику на прохожих. Понятное дело — мой конь вилял из стороны в сторону. Но с каждым днем я совершенствовал мастерство и уже через пару месяцев выделывал такие трюки, что все ахали. Ну и, само собой, на работу уже ездил не на трамвае. Правда, однажды проскочил на красный свет и меня инспектор прищучил. Пришлось идти в ГАИ сдавать на права.

Гоняя по улицам, заправляясь на бензоколонках, я не раз встречал парней-мотоциклистов и от них узнал, что в Ленинском районе образовался клан любителей «адской езды». В тот клан ребята приняли меня с распростертыми объятиями. Еще бы! Я ж работал на автостанции и при случае мог достать любую деталь.

…Какой кайф — разорвать ночную тишину, создать грозовую атмосферу, пронестись мототабуном по гулким улицам и, выделывая лихие виражи, вылететь на загородное шоссе, где на тебя несется асфальтированная лента, и устроить гонки! Или двинуть всей моторизованной командой к аэропорту и там, врубив фары, под резкие сигналы устроить бесплатное шоу для разных полуночников и впечатлительных провинциалов транзитников…

Ночные мотоциклисты, подростки, перемазанные машинным маслом! Одним они мешают спокойно спать, другим создают аварийную обстановку на трассе. Но какой подросток не любит технику и скорость, не хочет стать владельцем собственного транспорта, приобрести свободу, расширить мир.

Конечно, гнать сломя голову и выделывать смертельные трюки — не лучшее представление о мужестве, но как еще в восемнадцать лет утвердить себя, если ты не согласен с обществом, если у взрослых сплошь и рядом лицемерие и другая, потребительская гонка — за богатством, комфортом, карьерой. Эти подростки бунтари, запутавшиеся в огромном современном мире, не знающие, куда себя деть. Еще бы! В техникумах говорят одно, а в реальности другое. Как здесь не потерять ощущение прочности.

В нашей среде мотоциклистов почти все носили стальные эмблемы, цепи и бляхи. Эта атрибутика говорила о сознательном выборе трудностей, постоянном риске, скитаниях. Мы исповедовали жесткие правила поведения — спортивный режим, накачка мышц, табу алкоголю и куреву. Для нас металл был символом силы и порядка на свой лад. Вступив в мотоклан, я отдалился от Вадьки, перестал участвовать в его кутежах.

Костяк моторизованного клана составляли ребята из Ленинского района, но признанным вожаком считался двадцатилетний заводила Семен из Дербышек.

Семен был весь в металле: куртка, брюки и сапоги в железках и клепках, сверкали зуперами-«молниями», под курткой — латунный пояс, на руке — медный браслет с выбитой группой крови на случай аварии; он был обладатель чуда — чешской «Явы» и предмета всеобщей зависти — самопального шлема. Семен мог разобрать и собрать мотоцикл с завязанными глазами. На своей «Яве» он смонтировал противотуманные фары, зеркала и трубы-щитки, бензобак разукрасил черепом с костями. Время от времени этот фаталист снимал глушитель для большего грохота…

Семен был вполне самостоятельным — работал токарем; силу имел недюжинную — на турнике подтягивался на одной руке, а кирпичи перекидывал, как яблоки. Ходил слух, что он отсидел год за угон автомашины, и это темное прошлое предводителя вселяло в нас дополнительное уважение и страх…

Отец Семена погиб на фронте, а мать давно махнула на него рукой, как на упрямого, взбалмошного, неустроенного. Не раз автоинспектора задерживали Семена за превышение скорости, но дырки в правах не делали, только штрафовали, давая понять, что ценят его профессиональное мастерство.

— Одно непонятно, — говорили инспектора. — Как ваша братия работает, учится, ведь всю ночь гоняете по трассам?

— Обижаешь, начальник, — небрежно бросал Семен, стоя в расслабленной позе, облокотившись на свое рокочущее чудовище. — Нормально работаем. Мы двужильные. — И смотрел в упор, с насмешкой, как бы подчеркивая, что мы железные, надежные парни.

Мы собирались по вечерам на пятом километре на Нижне-Камском шоссе. Некоторое время, поджидая дружков из близлежащих поселков, выписывали восьмерки на обочине. Потом Семен давал прерывистый сигнал, включал фары, подавал грозный клич:

— Поехали! и ставил своего железного коня на дыбы.

Прокатив с десяток метров на заднем колесе, Семен опускал машину и мчал в сторону города. Мощный рев моторов сотрясал воздух — кавалькада устремлялась за ним и исчезала в сизом шлейфе выхлопных газов…

Вначале вся наша обойма подлетала к клубу, который располагался в полусгнившем бараке. На огромной скорости застопоривали машины и вразвалку, весомо и как бы нехотя, под восхищенные взгляды девчонок, входили в зал. Презрительно осматривали всяких длинноволосых и стриженных — эти «системы», которые, по нашим понятиям, были в вечных поисках неизвестно чего. Если из динамиков лилась не «та» мелодия, подходили к владельцу «мага» и с определенным силовым давлением требовали сменить «музон» на наши забойные вещи. Случалось, кто-нибудь из местных меломанов начинал артачиться:

— Наглый выпад! И чего они качают права!

— Круто заворачиваешь, чувак. Смотри, не сорви резьбу, — спокойно цедил Семен.

— Не напрягайся, не раскаляйся, — добавлял Костя, исполняющий роль первого помощника лидера.

Меломан тушевался, а мы перемигивались.

К Семену подбегала его подружка Лиля, уродливое, но душевное создание, «болотный цветок», как называл ее Костя. Она заканчивала медучилище, жила в общаге; на ее запястьях виднелись шрамы — «когда-то сделала по глупости от адской любви».

Запускали наш ураган звуков; слышались взрывы гитарных аккордов, точно паровой молот ухал барабан. Семен с Лилей начинали раскачиваться в замедленном ритме. Костя подходил к какой-нибудь симпатичной пигалице; та радостно выходила с ним на середину зала, начинала энергично-беспорядочно дергаться. Мы тоже подбирали девчонок.

— Надоел клуб до смерти, — говорила Лиля Семену в момент передыха. — Длинноволосые смурные. Им главное подать себя ярко. Да и «дуркой» балуются, добавляют в «Беломор».

— Наши чуваки лучше всех, — вставлял Семен. — Как вещает Костя, мы раскованные потому, что свободны.

— Угу! — откликалась Лиля. — Но я за чистые чувства. Надоело все это. Хочется жить тихо, спокойно.

— Немного погодя сдвинемся к аэропорту, потом с тобой слиняем в бункер. Такой расклад, — с мужланской откровенностью Семен обозначал программу.

Но Лиля, как каждая женщина, хотела «вить гнездо», к тому же в клубе она ревновала Семена к другим девчонкам, более приметным, чем она.

Около полуночи Семен давал команду — следовать в аэропорт и седлал мотоцикл. Лиля покорно пристраивалась за ним и закрывала глаза. Она не боялась скорости, но не могла видеть сбитых собак, кошек и птиц, то и дело встречавшихся на трассах. Она была сентиментальная девушка, и это-то притягивало к ней сильного, уверенного в себе Семена.

Симпатичная пигалица чуть ли не со слезами на глазах говорила Косте:

— …Очень хочу вписаться в вашу компашку, но отец убьет, если вернусь после двенадцати.

— Забьем стрелку в аэропорту, — бросал Костя вожаку.

Запускали двигатели; возглавляемый Семеном мототабун с бесшабашной удалью гнал к загородному шоссе. Костя и еще двое-трое ребят везли подружек по домам.

На спящих улицах мототабун был впечатляющим зрелищем. Нарастающий грохот, свет от фар и вдруг — рев, оглушительные выхлопы, мельканье темных призраков и… затихающий рокот, слабеющие красные рубиновые огоньки. И на прямых отрезках, и на опасных виражах табун не гасил скорость. Посты ГАИ только провожали нас, ночных лихачей, глазами. А что делать?! Преследовать на машинах было запрещено: случалось, удирая, парни попадали в аварии с тяжелыми последствиями.

В полночь на площади перед аэропортом под тусклыми фонарями табун поджидали мотоциклисты из соседнего поселка. Их собиралось человек десять. Завидев на шоссе множество прыгающих огней, они устраивали такую какофонию, что из аэровокзала выскакивали заспанные пассажиры. А уж встречали табун с таким напором дружелюбия, что он нередко переходил в хамство — чуть ли не отрывали наши брелоки.

Шумной ватагой Семен и мы, его свита, вваливались в аэровокзал, у буфетной стойки пили кофе, потом, без всякой рекламы, снова вскакивали на машины и с особым шиком устраивали мотородео — демонстрировали встречные гонки, когда несущиеся навстречу машины расходились только в последнюю секунду. Во время этих трюков в толпе зрителей только и слышались «охи» и «ахи», и возгласы:

— Безобразие! И что милиция смотрит?!

А менты спокойно смотрели издали из патрульных машин. В законе ничего не говорилось о таких представлениях, а раз нет, значит, можно. Да и втайне мы нравились ментам: квартиры мы не грабили, с ножами не ходили, а уж машинами управляли — многим «профи» поучиться.

Мы показывали фигурное катание, потом прыгали с доски через два лежащих мотоцикла. Мы были настоящими каскадерами! Особенно наш лидер — Семен. У него даже брала интервью одна корреспондентка, о нем напечатали в газете.

— Все это шелуха! — говорил Семен поклонникам. — Из «Явы» много не выжмешь, а наши агрегаты вообще дерьмо. Достать бы настоящую иномарку, показал бы класс.

Семен заканчивал родео эффектным прыжком, тут же подъезжал к Лиле, она садилась на мотоцикл и прижималась к своему кумиру. Семен издавал прощальный сигнал и гнал в сторону Дербышек. Мототабун вскипал, все разъезжались по домам.

Около Дербышек Семен имел кирпичный гараж. Когда-то гараж принадлежал заведующему стройбазой. За гаражом на склоне оврага целыми днями ошивались местные алкаши. Завидев в гараже завбазой, просили стакан, «щас вернем», — говорили и никогда не возвращали. Раз попросили, а завбазой возился со своей «Волгой» и под горячую руку послал мужиков куда подальше.

— Ну смотри, гад, пожалеешь! — хмыкнули те и ушли.

А ночью гараж вспыхнул, как спичечный коробок — сгорел вместе с «Волгой», только кирпичная кладка осталась.

— У завбазой крупы полно, он приобрел новый транспорт и гараж дюралевый поставил, — объяснял Семен Лиле. — А я навесил крышу, настелил полы, оборудовал бункер. Клево, верно?

В бункере на видавшем виды столе были разбросаны бобины для «мага», стены разрисованы эмблемами футбольных клубов, обклеены кинозвездами, рекламами японских мотоциклов. Ясное дело, каждая хорошая реклама несет элемент мечты. У Семена мечта была четкая:

— Вот подожди, подкоплю крупы, достану «мицубиси» или «ямаху», тогда покажу класс, — говорил он Лиле и уже представлял, как несется на роскошной, мощной, сверкающей никелем машине, как участвует в мотогонках, и не где-то в масштабах страны — это тесно кипучей натуре, — на всех континентах. Он уже пересекал огромные пространства, видел себя победителем международного ралли, слышал восхищенные возгласы…

Незаметно пролетало лето, и вот уже один осенний день сменял другой, уже опадала листва в загородных лесах, а по утрам на шоссе появлялась изморось. Осенью по ночам на мотоциклах было несладко — в лицо бил ледяной, упругий ветер.

С первым снегом Семен приказал устроить закрытие сезона. Стояла холодная темная ночь, но на последнее родео съехалось не меньше двадцати любителей скоростной езды. Семен был в ударе — в фигурном вождении по узкому ломаному коридору среди ящиков прокатил как слаломист, а в прыжках достиг небывалого — перемахнул через четыре машин!

— Во дает, чувак. Рекорд Европы! — со знанием дела бросил Костя. — Щас пойдет на мировой!

И точно. Семен дал команду поставить еще два мотоцикла и для разгона, плавно сбросив скорость, отъехал подальше от подкидной доски. Погазовал на холостых оборотах, чтоб убедиться в надежности движка, поправил шлем, пригнулся и, слившись с машиной, дал полный газ. Тяжелую машину подкинуло в воздух и пронесло над препятствиями, как огненный снаряд, но, приземляясь, заднее колесо повело на скользком покрытии. Мотоцикл завалился и, высекая из асфальта сноп искр, ударился о бордюр и, точно заарканенный зверь, продолжал реветь и дергаться, подминая под себя всадника.

…Когда приехала «скорая», Семен лежал на газоне и бормотал:

— Шелуха, чуваки! Все равно перепрыгну!.. А у нас с тобой, Лиль, чистые чувства, верно?

До больницы «скорую» сопровождал весь мототабун. Мы двигались сбивчиво, гуськом, словно траурный эскорт. В больнице сказали, что с Семеном «ничего серьезного» и через два дня его выпишут, но мы все равно долго кружили около корпуса, подавленные, растерянные, как всякий табун, потерявший вожака.

Мужчины «определенной» профессии

Три года я проработал на автостанции. Только однажды достался мне клиент — в костюме с иголочки, рожа плоская, как блин. Застопорил машину в боксе, врубил музыку — сажает аккумулятор, олух.

— Этого надо потрясти, — на ходу бросил мне Вадька.

Я только попробовал сцепление, и мне все стало ясно — надо менять диск, а их на складе не было.

— Ничем не могу помочь, — возвестил франту Василь Петрович. — С этим у нас глухо. Покамест можно поставить старый.

Раскис клиент, таращится на драндулет.

— Отпуск, — говорит, — вылетает в трубу.

А я ему:

— Хана! Сливай воду, — потом отвожу в сторону: — У меня есть свой, почти новый.

— Выручай, — канючит пижон. — Я заплачу.

— О чем речь, — говорю. — Чок! Заметано! Ставь на ТО-2, сам покинься, поболтайся где-нибудь, только никому ни слова.

Часа два верных я снимал коробку, разбирал корзину, а штучки все увесистые. Через час Очкарик кричит, но так, для профилактики, он-то все сечет:

— Ты что полдня с прокачкой колупаешься? Давай веселей!..

— Так ведь вон еще одна машина! То тут подкрутишь, то там, да болты пригорели! — ору, беру на глотку. Только так.

Поставил я клиенту старый диск, затянул потуже: «Все равно, — думаю, — у него, у клиента-то, мозги зашнурованы». А он, как сел, только выехал во двор и ко мне, истошно заорал:

— Ты что ж, гад, мне подсунул металлолом? Он же пробуксовывает! Несет понтяру — почти новый! Эй, мастер!

Подошел Очкарик и стал свидетелем моего позора.

Ну, в общем, клиент оказался профи, и мне вкатили выговор, потом еще один раз попался, и меня турнули из слесарей. Хотели перевести в мойщики, но на это унизительное дело я не пошел.

— Ничего страшного, — успокоил меня Вадька. — Дело поправимое. Ты свое оттрубил, теперь можно и отвальную дать. Я на твоем месте пошоферил бы. Технику ты знаешь, а права обменять — дело плевое. Обмозгуй!

Все получилось, как вычислил Генка, но оказалось это и к лучшему.

На курсах шоферов я ухлопал полгода. С небольшой нагрузкой подучил материальную часть — то, что знал конечно, но поверхностно — голый двигатель с одними «горшками» и в оснастке, ходовую часть; заново проштудировал правилами движения. Ну а вождение не в счет, катание — одно удовольствие, да и у меня уже была приличная практика на мотоцикле.

Я ездил с отличным инструктором — Алексеичем. Ему было за полста; на вид моложавый, с рыжими глазами и носом-картошкой. Он спокойно попыхивал папиросой и дремал, пока я потел за баранкой. Нахохлится, на дорогу вроде бы и не смотрит, только я оплошаю, сразу пуляет матерком, а ругался он искусно — через слово вставляя смачное словечко.

— Не люблю… твою мать, возить баб. Нельзя ругаться, — признался он.

Со мной-то Алексеич отводил душу. Да и не только с мной. Кого бы ни возил. Хоть академика. Ему было начхать на звание. За рулем всех любителей он считал баранами, называл на «ты» и поливал, не стеснялся. После работы переходил на «вы» и почти не ругался. До инструкторской работы Алексеевич двадцать пять лет отсидел за баранкой. Какие только агрегаты не водил.

— Да, старина, в теперешних легковушках полно всякой… удобств разных, — лениво тянул он. — И обогрев, и приемник, а в войну ничего не было. Мы на «студебеккерах» ездили. Вот чудо техники, что порожняя, что груженая — один… одинаково идет. Зимой в кабине, бывало, даешь дуба от холода, так мы обвязывались велосипедными камерами, а ниппеля трубками соединяли с радиатором. Вот так… мать. Водичка горячая булькает, тепло. Такая была ситуация…

Напортачу я что-нибудь, а он и не шелохнется, только цедит:

— Спокойняк! Ну ситуация, и что?! Выше купол. Здесь все зависит от практики. Через год будешь чувствовать себя уверенно… Тут важно предвидеть ситуацию. Следуешь за машиной — определи характер водителя, предугадай его маневр; обгоняешь грузовик, смотри в оба — не на тросе ли он. Больше всего остерегайся детей и кирных. Главное тут что?! Не только никого не придавить, но и не дать на себя наехать. Такая ситуация… Кати спокойняк, ни быстро, ни медленно. Нормально… мать. За рулем-то спешить нельзя, а тихо едешь — плохая смазка, износ движку. У грамотного водителя машина идет пластично. А почему? Отвечаю: он через руль чувствует дорогу… Веди себя так, чтобы не пугать участников движения. Уважай других водителей. Дорога не твоя собственность и не прощает ухарства. Опытный, культурный водитель не экстазует по всякой… не раздражается, если впереди плетется машина, не переезжает первым перекресток, куда лезть?! Не делает неожиданных маневров, не нервничает в трудной ситуации. А все остальное…

Откатав три часа, мы загоняли машину под навес. Алексеич долго фыркал, крякал у рукомойника, потом снова смолил папиросу и все меня обрабатывал, но уже без мата:

— Попадаются заносчивые мальчишки. Отсидел за баранкой пару годков и думает, все знает, все умеет! Катит и считает, сколько «козлов» и «чайников» на трассе. А тут ситуация! Только так. Человек проверяется в ситуации. Поломка какая, а он сразу — дело пахнет керосином! Мечется, нервничает, тыр-пыр, ничего не получается. А ты спокойняк. Страшного-то ничего нет, чудес не бывает. Сам не скумекаешь, другие помогут. Шофера придут на помощь. А если ситуация на шоссе, можно пойти в колхозные гаражи. Там народ получше, чем городские ханыги. И сделают на совесть.

С Алексеичем я накатал сотню часов, а потом инспекция из ГАИ, так, для проформы — сидят, балагурят с Алексеичем и другими, кто нас натаскивал, перемигиваются, всем ставят «отлично», посматривают на соседнюю комнату, где уже накрыты столы (мы скинулись по пятерке). Это ведь только любителей они рубят, а наших ребят пропускают не глядя. Четко.

Положив права в карман, я пришел на автобазу. Сразу потребовали кучу справок: об окончании курсов (водительского удостоверения оказалось мало), справки и характеристики с прежнего места работы, с места жительства (прописке в паспорте не верят), наводили справки в диспансерах: не туберкулезник ли, не сумасшедший ли?! Только после всей этой проверки меня допустили к самосвалу-развалюхе, старой колымаге с вмятинами и наварной резиной. Новые машины давали водителям со стажем.

Шофера на базе — это не любители. Ведь любителей хлебом не корми, только дай покопаться в своих колымагах. Вечно под машинами валяются, только ноги из-под бамперов торчат. Вылезут, запустят движок, послушают, как фурычит, и снова под днище лезут. И трясутся над каждым пятнышком кузова…

А как любители ездят?! Попросту мешаются на линии: то шарахаются из стороны в сторону, то тянутся перед носом. Так бы и долбанул в зад! Некоторые наши ребята с базы нарочно пугали этих болванов. Скажем, идет такой «козел» на обгон, а ты вначале сбросишь газ, а перед встречняком поддашь, чтобы не лез, олух, куда не положено, уважал грузовой транспорт… Отдельные любители занимаются лихачеством — от таких на трассе не знаешь, чего и ожидать.

А уж технику эти удальцы гробят — больно смотреть: шпарят сломя голову, мотор при последнем дыхании, а им все до лампочки. Меж тем, гнать-то ведь ума не надо. Жми на железку, и все. Выбрать нужный режим — вот задача; чувствовать, что можно от машины взять, контролировать на слух работу систем, умело использовать профиль дороги, то есть чувствовать сцепление покрышек с дорогой — вот почерк грамотного водителя. Все это я усек быстро, да и школа Алексеича давала себя знать.

На базе ребята технику не насиловали и друг друга уважали. Иногда собачились, но чуть что стояли рядом, спина к спине.

— У нас здесь свои порядки, — объясняли мне ребята. — К примеру, главный инженер образованный тип; ясное дело, у него оклад поменьше, чем у нас — мозоли не натирает, только мозгами шевелит. Ну и заедает его, прямо слюной исходит. Попробовал как-то нормы увеличить — мы пришли всем табором, пригрозили, сразу хвост поджал. «Еще раз такое выкинешь, — сказали, — всем скопом на соседнюю базу подаемся». Теперь притих, суслик.

Я начал работать зимой. По утрам на базе стоял гул и грохот — прогревали движки; стекла диспетчерской дрожали от тяжелого вращения маховиков, а громкоговоритель «горшок» сразу затыкался от мощной воздушной тяги; повсюду клубился пар от заливаемого в радиаторы кипятка, пахло соляркой, автолом. Раскочегарив двигатель, я брал путевку, давал кружок по базе, чтоб проверить тормоза и размешать закостенелую смазку заднего моста, спиртягой смазывал лобовое стекло, чтоб не затягивало ледком, и выезжал на трассу.

Около базы начиналась расхлябанная, посыпанная солью колея. И какой осел дал установку сыпать соль?! И покрышки разъедает, и днище, а о башмаках пешеходов и не говорю. И главное, сыпали по разнарядке, смотришь — обледенелый участок не посыпан, а где лежалый, утрамбованный снег — катит «сыпуха».

Первые дни я возил песок. До двенадцати дня гонял от волжского карьера до объекта. Туда-сюда, как челнок. Потом катил шамать в столовую и снова: экскаватор — стройка. К вечеру застопоришь на базе, отмоешься и домой. За день наломаешься, в трамвае стоишь — пошатывает, руки и ноги с непривычки болят. Через месячишко-другой втянулся.

Народ на базе был разный: одни водители в промасленных телогрейках, другие в чистых куртках, на манер таксистов. Одни в быту жмоты, другие добряки, но на трассе все молодчаги: случись что, всегда помогут, запаску-кольцо и то отдадут. Иначе нельзя — проскочишь мимо, не жить тебе больше. Не то что будешь загорать часами, никто не подкатит — это само собой. Просто при случае вломят как следует. Не разводя бодягу, отметелят — и точка.

Особняком на базе стояли дальнобойщики. Им-то подолгу приходилось крутить баранку, и они выбирали в напарники только весельчаков. Вот чудаки были! Каждый считал, что у всех дальнобойщиков жены гулящие, а у него порядочная.

На самосвале особенно не пошебаршишь. Достать стройматериалы в то время было проще простого, да и сейчас можно — выходи на шоссе и голосуй. Нужны доски — останавливай грузовик с тесом, понадобится кирпич — сигналь пятитонке с кирпичом. За десятку весь двор завалят. Вот так многие дачи и отгрохали. Не они первые, не они последние. Подумаешь, на кубометр теса на стройке станет меньше. Шофер поставит бутылку прорабу, тот спишет «как отходы и бой». Все принадлежит всем, то есть конкретно никто ни за что не отвечает. Кстати, никак не могу взять в толк, зачем на стройки завозят столько материала? Ведь из него можно еще один объект возвести.

Мы в основном сливали бензин, благо он у нас в отечестве был дешевле газировки. А нам-то и совсем лафа — давали талоны на месяц. Куда ни едешь, заметишь гаражи, завернешь, напузыришь частникам сколько надо. Четко. И частники не в обиде — вполовину дешевле, чем на заправке. Ну, иногда еще диспетчеру подкинешь трояк, а он тебе пару ездок припишет. План планом, а премия премией. Так что на автобазе жить было можно.

Днем в весенние деньки наступала благодать: припекало, в окно врывалась свежая струя; на улицах девчонки-продавщицы грелись на солнышке, красивые такие, чертяки! После зимы все казались красивыми. Глаза у них загорались, что ли? По вечерам подмораживало, и приходилось туговато: машину то и дело заносило; случались и аварии.

Был на базе один паренек. Свой самосвал вечно подкрашивал, в кабине пристроил приемник. Сам ходил модный такой… Утром идет к своей тачке, машет путевкой, улыбается, подмигивает мне. Влезет в кабину, врубит приемник на полную мощность и как рванет. Много раз встречал его на трассе — всегда гнал как бешеный; самосвал гремел и подпрыгивал; инспекция только хмурилась и грозилась. А паренек сидит себе за баранкой, улыбается. «Дешевый фраер» обзывали его, а он знай себе работает с опережением графика и без аварий. И все же накаркали. Как-то весной на скользкой дороге занесло его. Одни говорили, его «козел» напугал, другие — будто от пешехода увернулся. В общем, вылетел он с полосы да прямо в каток! Я почти ничего не знал об этом пареньке, но вот запал он мне в память. Иду на базу. «Вот сейчас, — думаю, — его встречу, выйдет из диспетчерской, развеселый такой, помашет путевкой, подмигнет…»

Летом все стало в норме, и что я ощутил за рулем — это свободу. В любой момент мог куда-нибудь махнуть: завернуть домой — подзаправиться, скатать на Кабан — окунуться. Размечтавшись, я представлял, как подкоплю деньжат, куплю подержанную тачку, отделаю ее на базе и стану счастливчиком. К этому времени мой «Ковровец» пришел в полную негодность, а возиться с ним не хотелось. Я уже подумывал о собственном транспорте более высокого класса.

Летом меня прикрепили к дорожному ассу Кольке; мы с ним посменно гоняли один самосвал, и сразу поладили.

Колька был плечистый, с крепким корпусом, ходил поигрывая ручищами-маховиками, ступал тяжело, плотно, точно забивал башмаками гвозди; на работе Колька бывал серьезным, неразговорчивым, в компании становился весельчаком и балагуром; если еще сидели девицы, вообще выступал как массовик-затейник. А домой приходил, опять менялся: ныл жене, что почти уничтожен болезнями, ждал, когда она пожалеет.

— Если у мужика нет шрамов, у него должны быть болезни, — подмигивал мне Колюха. — Болезни средних лет.

Его жена — маленькая, худая со звонким голосом; о себе говорила:

— Меня не видно, но зато слышно.

Не знаю, как наедине, а на людях Колькина жена всячески выказывала свою заботу: то накинет ему на плечи кофту «от радикулита», то подаст чай с нарезанными яблоками и ласково так проворкует:

— Люблю мужчин определенных профессий.

Колька с первого захода взял меня под опеку и дал дельные советы:

— Двигаться с горы опаснее, чем в гору, учти, капитально… Перед обгоном сбавь скорость, чтоб увеличить скоростной момент… Клюешь носом, остановись, немного покемарь. И помни три Д — «Дай дорогу дураку!».

Благодаря Кольке я отшлифовал мастерство и вскоре вместе с ним уже болтался на доске передовиков. И мать была довольна (я зарабатывал вполне прилично), только иногда говорила:

— Все-таки надо закончить техникум. Вечернее отделение. Ведь тебе осталось учиться всего ничего. Диплом не помешает.

— Какой смысл?! — усмехался я. — У меня уже есть определенная профессия, а химию я, кстати, всегда терпеть не мог.

…А потом меня призвали в армию. Служил я в Прибалтике, водил бронетранспортер; так что мой стаж вождения оказался непрерывным. Да и вообще мне служилось довольно легко, все-таки до армии я получил спортивную закалку в мотоклане и приобрел трудовые навыки на автостанции.

Через три года я снова вернулся на базу; меня встретили с распростертыми объятиями. Особенно Колька.

— Ну и порядок, — горячо объявил. — Теперь подбери себе хорошую бабешку и создавай семью. Мужик должен быть хозяйственным, а ты сейчас — тундровый.

Приблизительно то же самое сказала и его жена, и моя мать. Короче, меня стали обрабатывать, но я не сдавался. Еще года два встречался то с одной девицей, то с другой. Теперь-то я, возмужавший, держался с ними, девицами, как надо. Чуть какая закривляется, поворачивался и уходил.

С некоторыми вообще вел себя жестко. И удивительная штука, им это нравилось. Нравилось подчиняться. Оказалось, их не надо упрашивать, просить, им надо приказывать и действовать. Женщина всегда ждет от мужчины действий. И уважает его власть. Власть — вот что женщина больше всего ценит в мужчине. Потому и нельзя ей ни на минуту казаться слабым. Почувствует твою слабость — все! Потеряешь уважение.

Вот к этому я и пришел в результате опыта и одерживал одну победу за другой, совсем стал, как Вадька, мой дружок по автостанции. Кстати, он-то с этим завязал и, как я случайно узнал, женился на Наталье. А я вот так запоздало разыгрался, наверстывал упущенное до армии. Кое в чем даже переплюнул Вадьку, стал привередлив: одну девицу считал глупой, другую — болтуньей; у одной коленки острые, у другой — толстый нос.

Но странное дело, чем больше у меня было похождений, тем чаще вселялась непонятная тоска. Доходило до того, что было с кем провести вечер, а с кем поговорить по душам — не было. Мне не хватало женщины-друга, которая жила бы моей жизнью, моими интересами. Но главное, чтобы перед ней не надо было казаться уверенным в себе, веселым, преуспевающим, властным. Хотелось быть самим собой: усталым, грязным и мрачным, каким я, собственно, и выходил с автобазы. А иногда и слабым, когда нездоровится. Похоже, я созревал для семьи, но все же еще не созрел окончательно. Помнится, в те дни заезжал к Кольке; у него жена в халатике, кудрявые детишки, ужин на столе; они, голубки, сидят обнявшись, ящик смотрят. «Эх, — думаю, — надо тоже жениться». В другой раз загляну — у них погром: в Кольку чайники, кастрюли летят — его жена полыхает. «Слава богу, — думаю, — что не женат». Ну, а потом и меня заклинило.

Полуночники

Не стану много болтать о ее красоте — это надо видеть. Скажу только — у нее волосы цвета свеклы и взбиты в пышную копну, а фигура… всего в изобилии — обнимешь, так все есть, не то что разные рахитичные дамочки. Словом, она в моем вкусе.

Я обалдел от нее сразу. Я тогда только сменил напарника Кольку, заступил в ночную смену; залил горючее в бачок самосвала и покатил к заводу за щебенкой. Погодка стояла что надо, на вечернем шоссе — ни души. Кручу себе баранку, насвистываю мотивчик. Вдруг она — стоит у дороги, тянет руку. Я вначале думал, легковушке какой сигналит. Взглянул в зеркало — за мной никого. Притормозил.

— Чего тебе? — говорю.

А она:

— Вы прямо едете?

— Ясное дело.

— Подвезите, пожалуйста. Полчаса ни одного такси.

— Забирайся.

Полезла она в кабину, и вот тут-то я и заметил ее потрясающую грудь и классные ноги. Меня прямо в жар бросило, а точнее — шибануло током. Она положила сумку на колени и давай смотреть куда-то мимо меня, точно я пустое место.

— Что ж вздыхатели не провожают? — трогаясь, прохрипел я. У меня немного перехватило дыхание.

— Я с работы.

Голос негромкий, ленивый, но я-то знаю, такие толстушки только с виду вафли, а внутри — сама страсть.

— Ну что ж? Все равно, — схитрил я, работая под простодушного, бесхитростного парня. Хотел узнать, есть ли у нее хахаль, и заодно дать понять, что я порядочный человек, не какой-нибудь там пройдоха.

— Сейчас мало кто провожает, — протянула она, — да и нет у меня никакого вздыхателя. Я слишком полная, не очень-то нравлюсь. Такие, как я, разве что на любителя.

Она взглянула мне в глаза, и озноб так и побежал по моей коже — в ее глазах бегали чертенята. «Напрашивается на похвалу, — мелькнуло, — а может, в самом деле, страдает, дуреха!»

— Как же без любви живешь?

— Так и живу… Да я в любовь-то, и не верю. И вообще в то, что говорят мужчины. Они все добиваются одного и того же. Им лишь бы развлечься. Вы все одинаковые, только и знаете…

Она решила меня обезоружить, но я ловко сменил пластинку:

— Как тебя зовут?

— Цветана.

— Ты что, не русская?

— Наполовину татарка.

«Так я и знал — гремучая смесь!» — мелькнуло в голове.

— А работаешь где?

— На ткацкой фабрике. Мотаю нитки. А по вечерам учусь в техникуме… А почему вы работаете по ночам? — наконец повернулась ко мне.

— Смена. Неделю ночью, неделю днем.

— Наверно, спать все время хочется?

— Да нет. Высыпаюсь днем… Ночью работать спокойней.

Это и на самом деле так. Шпаришь все время за восемьдесят. Правда, в полночь устраивают засидки гаишники. Обычно они стоят где-нибудь в тени, но встречный транспорт уже предупреждает, сигналит фарами: «сбавляй скоростишку». И, само собой, проходишь пост как надо. Ну а прищучат, всегда можно договориться, они ведь тоже люди. «Виноват, мол, начальник, так и так, план подгоняет». Главное тут болтать без умолку, показать, что сечешь обстановку и власть уважаешь — это они любят. Ну, а уж если сильно напортачил — отдай, что положено. Вообще к профи ГАИ относится мягко, ведь права — наш хлеб. Другое дело любители, тем — развлечение, их надо прижимать, а то раскатались!

— Ну вот и мой дом, — она протянула руку.

Я взял к обочине, заглушил движок. Она посмотрела на меня и улыбнулась одними глазами.

— Большое спасибо.

— Да ладно, чего там! Ты это… очень спешишь-то?

— А что?

— Может, покатаешься со мной? Одному скучновато. Давай, а? С тобой интересно болтать. Через часик подвезу сюда снова…

— Ну, хорошо. Подождите, я только тетку предупрежу.

Спрыгнула с подножки и пошла.

«Ну и ну, — думал я. — Такая роскошная баба пропадает… Придет или нет?» Внутри всего скрутило, но я закурил и взял себя в руки. «Вернется. Парень-то я видный, такие на дороге не валяются. Сейчас сделаю пару рейсов к заводу, залью ей пока о том о сем и махну куда-нибудь на окраину. Уж там-то ей не отвертеться, ведь я не совсем осел».

— Только недолго, хорошо?

Я вздрогнул точно от удара. Она стояла около двери. Стояла и раскачивалась и смотрела мне прямо в глаза.

— А то мне рано на работу.

— …Расскажите о себе, — проговорила она, когда я повернул в сторону завода.

И вот тут я дал маху. Сам не знаю, как так получилось, но ничего не мог из себя выдавить. С другими болтал без умолку. Уж что-что, а здесь я мастак — язык у меня подвешен как надо. Бывало, раскочегарюсь — не остановить. И вот надо же! Когда позарез нужно было болтать, язык мой не двигался, точно приклеенный. Хоть убей — ничего не мог вспомнить стоящего. Она ждала, смотрела на меня, а я мямлил что-то о своей работе и о том, что я холостяк — нес всякую муть, что-то вроде автобиографии в дешевом варианте. Да еще поплакался, сказав: «кто нравится мне, тому я не нравлюсь и наоборот». В общем, болваном, вот кем я был. Открывал и закрывал рот, мне прямо не хватало воздуха. Но она молодчина: то ли усекла, что со мной творится, то ли ее разбирало любопытство, только сама пошла навстречу, улыбнулась, стала расспрашивать, давно ли работаю, был ли женат?

— Что холостяк и так видно, — сказала. — Женатый мужчина всегда ухоженный, а у вас пуговицы еле держатся.

Промыв мои косточки, она стала довольней, замедленными движениями поправила свои волосищи, натянула на колени юбку, потом тягуче пропела:

— Вы любите кино?

Я редко ходил в кино. Раза два в год, но, чтобы в ее глазах не прослыть совсем темным, сказал, что люблю.

— И я люблю. Только в кино все приукрашено. Все не так, как в жизни, — ее голос доносился откуда-то издалека, густой, ровный, ленивый. Она говорила о кино, а я посматривал на нее и думал, как бы стиснуть ее покрепче.

Подкатив к заводу, я быстро загрузился и двинул на стройку. Совсем стемнело, приближалась ночь. Я немного освоился, снова закурил и, стараясь быть веселым, сказал:

— В воскресенье пойдем, что-нибудь посмотрим.

И одной рукой попробовал ее обнять, как бы невзначай, без всяких там задних мыслей, как бы по-свойски, мол, видишь, как здорово вдвоем кататься, да и кино мы оба любим. Она сделала вид, что не заметила, и я запустил руку дальше, но она ее остановила и продолжала о кино как ни в чем не бывало.

Когда ссыпал щебенку на стройке, в башке крутилось одно — куда нам деться? И перебирал ближнюю окраину, припоминал укромные местечки.

Я остановил машину за городом, около какой-то заброшенной хибары.

— Надо остудить перегретый движок, да и подустал я немного, надо бы размяться.

Мы вылезли из кабины. Не помню, как она очутилась совсем рядом, помню, что сжал ее и почувствовал под платьем упругие груди — они были как надувные шары. Само собой, я впился в нее губами, а когда отпрянул, она только подавила вздох:

— Ах!

Я понял, что можно действовать дальше. Она особенно не противилась, немного поломалась, конечно, но так для вида, для приличия, потом сама набросилась на меня. Она вся дрожала от страсти, ее руки сжимали меня и снова слабели.

— Ну как же так сразу, — шептала.

А я зря времени не терял, все больше завоевывал ее тело. Прижал к забору и целовал мягкие, горячие губы.

— Нет, нет, — бормотала она, но я-то понимал, что это означает совсем другое.

И тут, как назло, в хибаре вспыхнул свет и я увидел, что мы в саду какой-то дачи.

— Грабители! — завопили в комнатах.

Этот дурацкий крик пронесся через весь сад и отразился от забора полчищем визгливых крикунов. Залаяли собаки, захлопали двери. Все полетело насмарку, пришлось сматываться.

Назад пилили молча. Подъехав к ее дому, договорились встретиться назавтра там же, на шоссе. Напоследок я стиснул ее покрепче, и она уже совсем не сопротивлялась.

По дороге на базу меня так и трясло, я все ощущал ее пылающее, раскаленное тело. Как вспомню ее роскошную грудь — начинаю вслух бредить. Когда я подкатил к базе, было светло, и Колька, мой напарник, уже сидел в каморке.

— Колюх! К отличной девчонке прикололся, — выпалил я.

— Не возникай! Все они, твои девицы, определенного толка. Все трясогузки. Им бы только голову тебе морочить.

Это верно, только от них, от женщин, я и терял башку.

— Вот и соображай! Тебе жена нужна. Капитально. Нечего разбазаривать себя. Женатый парень и одетый, и сытый. Да и живется легче — все делится пополам… горести, к примеру. От женитьбы всегда польза — повезет, так заживешь припеваючи, а нет — так поумнеешь.

С женой, точно, пока не везло, хотя я об этом подумывал. Но я не отчаивался. Женщин для семьи вокруг полно. Надо только не уставать искать. Да и куда спешить?

Так вот, о Цветане. Короче, втрескался я в нее по уши. Мы договорились встретиться поздно вечером, а я готовился чуть ли не с утра.

Обычно по утрам редко у кого хорошее настроение. У меня так его никогда не было. И не только после ночной работы — всегда вставал с левой ноги. Мне разная чертовня снилась: как я живу где-нибудь на острове в окружении множества красоток, одна лучше другой. Но тогда я вскочил часов в десять как огурчик. Только лучше бы уж и не вставал — весь извелся, пока стемнело.

Приехал пораньше — смолю одну сигарету за другой да планирую, куда Цветану завезти. Ко мне нельзя — мать дома. Раза два, когда ее не было, привозил девиц, так потом соседи неделю трезвонили: распутник мол, такой-сякой, заявим в милицию. Уж лучше опять за город, только подальше, в лесок.

Наконец подошло время, а ее нет. «Может, передумала? — мелькнуло в голове. — Да вряд ли. Вроде расстались нормально. Наверно, выдерживает время, так, для фасона. Нет, вон идет. Молодчага! Так и надо! Настоящая женщина приходит вовремя, это разные копуши опаздывают, а резину тянут — вертихвостки. Ух ты, а разодета-то! Вид обалденный! В красном платье, как пожарка. И взгляд приковался ко мне».

Подошла, поздоровалась, и я так и расплылся. Она ждет, что я скажу, а у меня рот до ушей, рассматриваю ее, как невидаль какую. Да так оно и было: платье-то на ней было узкое, и грудь прямо разрывала ткань. Какая-то сумасшедшая грудь! Она не давала мне покоя. Когда я смотрел на нее, земля уходила из-под ног. Я же говорю, она была очень полная — как раз то, что я особенно люблю.

В ту ночь я шпарил вовсю. Быстренько сгонял на завод и стройку, и не успела Цветана и глазом моргнуть, я уже подкатил к леску. Ну и пошло, поехало. «Прогуляемся, погодка — блеск!» — а сам рукой туда-сюда по ее бедрам. Она только вздохнула:

— Ах! — и под моим натиском сдалась.

Тут уж мы впились губами друг в друга. «Теперь нас никто не оторвет», — мелькнуло.

Потом, покуривая, я подумал, что слишком просто все получилось. «Наверно, у нее такое бывало не раз». Особенно я решил не расспрашивать, чтоб не ревновать к прошлому. Я, кстати, ревнивый до чертиков. Как все бабники. Но все-таки вякнул:

— Ты что, частенько так?

Она глубоко вздохнула:

— Не думай обо мне плохо… Почему-то все вы такие… Не уступаешь сразу — для кого бережешься? Недоступных называют ханжами, а доступных — шлюхами.

Она отвернулась.

— Да это я так, к слову. Мне-то это до лампочки. Я ни капли не ревнивый.

Она еще раз вздохнула и вдруг зашептала:

— Дурачок, мой черноглазый. Я сразу поняла, что ты не такой, как все, — и заласкала меня до мурашек.

По дороге к ее дому она тихонько напевала, иногда прерывалась и что-то рассказывала о кино и какой-то своей подруге.

Я был развеселый — слов нет. Четко. Если уж я захотел — кому угодно понравлюсь. Я считаю, к каждой бабе можно подобрать ключик. Надо только терпенье, а куда спешить? Больше скажу, нет недоступных женщин — есть скучные мужики. Вот так вот.

Проводив ее домой, я небрежно бросил:

— Завтра на том же месте.

Она улыбнулась и кивнула.

«Особенно волочиться за ней не буду, — решил я, забираясь в кабину. — Покручу немного, а там придумаю какую-нибудь легенду и отвалю. Мне жену надо подыскать. А то привыкну еще, потом трудно будет рвать. Я себя знаю. Мне привязаться — раз плюнуть. Затащит девчонка к себе, и начнется — там гвоздь вбить, ведро вынести. Дальше — больше. Остался на ночь, а там — заботливо завтрак и ласки разные. Смотришь, ты уже охмурен. Нет уж, дудки!»

Но странное дело, я и не заметил, как она опутала меня. Ничего не мог с собой поделать, она околдовала меня своей леностью. Много я думал, как это произошло? Но толком ничего не разобрал. Скорее всего она на самом деле в меня втюрилась. Вот так сразу в темноте, ведь мы и лица друг друга плохо различали. А на свету уже стала смотреть на меня как-то уводяще. Я вижу — баба испеклась, неровно дышит, ну и стало мне мерещиться, что и я в нее того.

Так или сяк, но прокатали мы с ней ночами целую неделю. Я уже немного успокоился, хотя ее фигура по-прежнему сильно волновала меня. Только теперь мне этого показалось мало. Захотелось чего-то еще — видеть ее больше, что ли. Да и с ней было по-настоящему здорово. Она, как никто, была нежная. Такая спокойная, ласковая кобылка-простушка. И что меня особенно притягивало — никуда меня не тянула, ничего не требовала… В конце концов я говорю:

— Мы это… в воскресенье в кино хотели сходить, ты не передумала?

— Ах! — еле слышно выдохнула она и опять радушно так, ласково: — Конечно, черноглазый мой! Давай днем. Я хоть на тебя днем погляжу, а то мы все ночью, как жулики какие…

В воскресенье я прифрантился: надел новую рубаху, пиджак — все как положено. Одеваюсь, а сам думаю: «Эх, и почему мой отец не крупный начальник? Жил бы сейчас припеваючи, уж ясное дело, не вкалывал бы по ночам». Хотелось шикануть, подрулить на своей машине, укатать Цветочек на дорогах (я Цветану Цветочком звал) и в собственную квартиру. Часок проклинал отца, что он ничего не добился, часок нафуфыривался, потом еще прикидывал, в какой кабак после кино податься, а времени до свиданки все еще уйма.

Мы договорились на два часа, но в начале первого я выскочил из дома. Приплелся к кинотеатру, взял билеты, жду. Половина второго, без четверти, без десяти — проклятые стрелки топчутся на месте. Наконец-то два! А ее нет. Пять минут, десять — не идет. Все глаза проглядел — не видно. До этого всегда точно приходила, и вот тебе раз! Как-то не по себе мне. Дрейфлю стою, как мальчишка. А что дрейфлю, и сам не знаю. И чего мне без нее так паршиво?! Совсем что-то раскис, слизняк, а не парень. Встряхнулся, решил — баста! Сейчас отчитаю ее, чтоб в следующий раз вприпрыжку бежала. Со мной такие штучки не проходят. Такие номера пресекаю сразу, а чуть что — пока! Только меня и видели.

Я уж начал подбирать резкие словечки, смотрю — спешит моя толстушка. Подошла запыхавшаяся. Рот открыт, дышит часто:

— Прости, милый… Я бежала… От самой остановки.

Стою я остолбенелый. Она при свете-то вся в веснушках. Не волосы, а оранжевая грива. А глаза, как янтарь с крапинками. Красавица — другого слова нет, я чуть не ослеп от ее красоты. Не мог и подумать, что мне так подфартило. Ну, а фигура при свете еще пышнее, чем в темноте. Особенно известная часть тела. Смотрю я на нее, она на меня. Приветливо смотрит и нежно:

— Ах! — выдохнула. — А ты ж синеглазый! Синеглазый мой! — и чмокнула меня в щеку.

О чем фильм не помню, мне было не него, меня переполняли нешуточные чувства, я, можно сказать, второй раз втрескался в нее. Но раньше только и думал, как бы затащить ее в укромное местечко, а сейчас и просто сидеть с ней было приятно.

После фильма я предложил освежиться, выпить сухого.

— Как хочешь, милый.

Только разве в наши кабаки в воскресенье попадешь?! В общем, потыркались мы в две-три забегаловки и плюнули на это дело. Только я хотел заикнуться про лесок, на природе распить бутылку вина, как она пропела своим плывучим голосом:

— Знаешь что, милый? Если хочешь, давай купим вино и пойдем ко мне. Я живу с тетей, она тебе понравится.

Понравится! Надо видеть эту молодящуюся развалину с откляченным задом! Страхолюдина! В ярком цветастом платье, как клумба. Каждый тюльпанчик на платье с ведро. Таким цветочком убить можно. А имя! Элеонора Брониславовна. Умора! Я-то ее «ведьмой» прозвал. Водянистые глаза, ватный рот, и тоже грудастая. Наверно, раньше ее груди напоминали бастионы, а теперь болтались, как дыни в авоськах, то есть выглядели сдавшимися бастионами…

Тетка совсем выжила из ума. Тащила с собой весь мешок печалей, и только и знала пускать без причины слезу. У нее прямо глаза были на мокром месте. А то вдруг ни с того ни с сего как захохочет. С ней частенько такое бывало.

Когда я вошел, она оглядела меня придирчиво, как лошадь на базаре, и засмеялась дребезжащим смехом. «И где ты такого подцепила?» — говорила вся ее рожа. От всяких кремов ее кожа напоминала шелуху картошки. Цветочек потом сказала, что она двадцать лет потратила на выведение прыщей.

Тетка произнесла свое имя и зашаркала накрывать на стол. Она тоже с нами выпила и начала поправлять прическу такими же сонными движениями, как Цветочек. Прихорашиваясь, она завела тягомотину:

— Проклятое время! Понимаете, что я хочу сказать? Оно так быстро бежит. Когда-то я тоже собиралась выходить замуж, но законы небес…

Тоже! Как будто я свататься пришел. Может, ей Цветана чего напела? Я взглянул на свое сокровище — жует, улыбается как ни в чем не бывало.

— …Собиралась замуж, — бубнила тетка, — да потом прикинула: надо готовить супы, а я пила только кефирчик. Да и друзья к мужу станут приходить. Начнут допоздна выпивать, играть в карты, а я спать люблю. Вы, Алексей, верите в сны?

Кстати, в другой раз тетка рассказала противоположное: что трижды побывала замужем, но ее мужей никто не видел, потому что один был капитаном дальнего плавания, второй — страшно засекреченным, а третий — «очень умным, он ни с кем не общался, всех считал дураками». Рассказала, объяснила свои браки чьим-то вмешательством с небес и закатилась в хохоте. А через пару дней, забыв всю эту ахинею, тетка уже говорила, что является глубокой девственницей. Цветочек потом подтвердила, что она со странностями — «знакомится с мужчинами по телефону, но никогда не встречается».

Все было бы неплохо, если бы этот чудной тетке не втемяшилось в башку, что я приперся свататься. Она выуживала из меня, прилично ли я зарабатываю, допытывалась, как думаю жить: с родителями или строить кооператив. А когда Цветочек пошла переодеваться в другую комнату, тетка кивнула на племянницу и, подмигнув мне, протянула:

— Вы, Алексей, заметили, у Цветанки нестандартная фигура… Ну, как вам объяснить… Я считаю, любимого тела должно быть много.

Тетка вроде создавала рекламу, и я понял, что за этим крылось, куда она клонит. (Она, кстати, была не такой уж чокнутой, даже сообразила после обеда смотаться погулять.)

Вначале я, как всегда, хотел поставить точку — вякнуть, что я не подарочек, а потом думаю: «с какой стати? Она ей набивает цену, а я что — рыжий?». Я по природе человек спокойный, но здесь меня заело, и я вспылил. Решил не оставаться в долгу и выдать ей все прямо в глаза. Повысив голос, я сказал, что работу люблю, деньжата бывают, да и возраст в норме, то есть уж знаю, чего хочу и есть силенки, чтобы это сделать. Четко. Потом чуть коснулся своего быта и рассказал про старушку мать.

А тетка все расставляла сети, точно била кувалдой:

— Цветанка готовить умеет, да и ласковая она. С такой не пропадешь. Это ж законы небес.

«Это точно, — мысленно прикинул я. — Да и спокойная она. Ее характер меня вполне устраивал, а уж о внешности и говорить нечего. И чего еще надо?! Была не была!» И вот так, дуриком, я сморозил большую глупость — решил жениться. Знал бы, что будет впереди, не стал бы заикаться об этом.

Я попался в ловушку. Рассусоливая детали, мы с этой каргой наметили свадьбу, а Цветочек все как бы переодевалась. Тогда-то до меня не дошло, я сидел хлопал ушами, а позднее был уверен, что они все четко продумали — как меня заволочь в загс.

— Вы любите музыку? — спросила тетка перед уходом и, не дожидаясь моего ответа, громко зыкнула на всю квартиру: — Ты помнишь, Цветанка, как я пела?!

Распевая какую-то песню, она затопала к выходу, тяжело, с натугой, точно перегруженный грузовик.

Когда тетка ушла, Цветочек закончила «переодеваться» и появилась в халате. А халат-то был прозрачный, почти не скрывал того, чем щедро одарила ее природа. Я застыл пораженный, но, ясно, не красотой халата, а тем, как он ее облегал. Она сонно потянулась, своей вялостью так и зажигая меня. От вина немного развезло, и я набросился на нее, а она, обжигая ухо:

— Ах! Соскучилась по тебе. Мой синеглазый!

Приплелась бы тетка, хорош был бы у меня видок! Но старушенция не подкачала. Да и там все было рассчитано, так я думаю. Всякие там взгляды, вздохи, напускная стыдливость. Настоящая западня, а не дом. Разумеется, я заговорил потом с Цветочком. Я сказал просто, без всякого нажима:

— Давай поженимся?

Она посмотрела на меня бессмысленно и радостно, уткнулась в плечо и выдохнула:

— Ах!

Протрезвев, я понял, что наломал дров. Несколько дней ходил сам не свой. Как-то даже собрался заявить им, что в таких делах спешка хуже всего, что вот заколочу деньгу, тогда и осмыслим это дельце — короче, распишемся, когда сочту нужным. Уже поехал отказываться, а тетка открывает дверь и сразу:

— Куда же вы, Алексей, пропали? Я уже и холодец сделала.

Познакомил я друзей с Цветочком и как-то Кольке говорю:

— Все, Колюх! Кончилась вольная житуха!

— Не возникай! Брось молоть чепуху! — отрезал Колька. — Я давно тебе говорил — пора кончать шляться. Ты свое взял. Теперь надо сколачивать семейство. И баба она клевая, сразу видно. На ее физиономии написано — любит тебя. На других ноль внимания, а тебя так и сверлит. Капитально.

Так оно и было. Это он верно сказал. Остальные дружки тоже одобрили Цветочек. Я всех опросил, «со стороны, — думаю, — виднее». Все, как один, заявили — первоклассная баба. После этого мне стало легче, но все же и не очень. Все казалось, что меня надули. Я был не против брака, но уж очень неожиданно это получилось, прямо на голову свалилось, никак не думал, что именно на ней женюсь.

На нашу свадьбу дружки оборвали всю клумбу у гаража. При виде стольких букетов, а вернее стольких парней, тетку Элеонору чуть не разорвало от восторга. Она ходила от одного парня к другому, каждому строила глазки и бормотала:

— …Спасибо за участие — и что-то про «законы небес».

Цветочек не отходила от меня, то ли на самом деле обалдела от счастья, то ли для показухи.

В середине пирушки, когда все разгулялись, меня снова начало разбирать сомнение: «и на кой черт я это делаю? Плохо ли мне было кататься с ней по ночам, крутить любовь при случае, иногда ходить в кино и обедать с ее полоумной теткой? И чего пошел на поводу у старухи, бросился в омут головой! Ведь сама Цветочек ни на чем не настаивала. Другие намекали, а эта нет. Может, потому меня к ней и потянуло?».

Отозвал я друзей в сторону.

— Они, — говорю, — все подстроили. Она и ее тетка — эта оглобля, облапошили меня, как последнего дурака.

А Колюха уже развеселый такой:

— Не возникай, не дергайся, дурило! Такую бабу отгрохал, а сам весь трясется от страха. Будешь хоть спать и жрать по-человечески… И потом, чего ты теряешь? С нами поддать? Всегда пожалуйста. Соберемся и потреплемся, а к другим бабам от такой не потянет. Капитально. Так что — все у тебя в норме. Нарожает Цветанка тебе детворы. Еще пятки ей лизать будешь.

Отыскал я глазами Цветочек, а она уже давно на меня смотрит. Просто смотрит и нежно. Ее янтарные глаза совсем как темное золото. И губами шевелит:

— Синеглазый мой!

На другой день взял я свои шмотки и перебрался к ним, в новый район, в дом за веткой железной дороги.

Вот такие дела. Стал я, значит, при деле. На работе перешел в дневную смену и первые дни вкалывал, как экскаватор. По вечерам голова звенела от усталости. Бывало, поддавал с приятелями, чтоб снять напряжение. Домой придешь, Цветанка только взглянет, нахмурится; на стол молча поставит еду и, пока я копаю, сидит, подперев щеки руками, и дуется.

До ребенка все шло нормально, а из роддома она вернулась какая-то совсем чужая, ну прямо не ее глаза. Меня вроде и не замечает; мельком взглянет, и к нашему парню, никак не надышится на него. После второго ребенка ей и вовсе стало не до меня.

— Синеглазенькие мои, — лопотала детям и смотрела на них с немым обожанием, как на меня когда-то.

Я не ревновал, ни в коем случае. Дети-то все же мои! Но получалось, что ей только хотелось иметь детей, а сам муж был до фонаря. Тетка наоборот — все больше во мне души не чаяла: кормила, подливала добавки, стирала мои рубашки, пела, называла меня не иначе как «дорогой». Иду с работы — тетка всегда в окне; выглядывает, машет рукой — вот-вот вывалится. Приду домой — ходит по пятам. От нее меня мог избавить только несчастный случай. Несчастный случай с ней, конечно, а не со мной. Короче, каждая женщина четко получила свое: Цветочек детей, а старая дева — или кто там она — мужчину в доме.

…Цветочек менялась все больше. Она уже не говорила «синеглазый мой», а только — «сходи на рынок, погуляй с детьми», ну и я, естественно, дома говорил три слова в день. С каждым годом у Цветочка портился характер; в тягучем голосе появились металлические нотки. Вначале она пилила меня потихоньку: то «чавкаешь громко», то «от тебя пахнет бензином или вином», то «ходишь, как охламон — надень новую рубашку, мне стыдно перед людьми». Потом стала повышать тон и заводиться с пол-оборота. Что-то делает по дому, а внутри, как закрученная до отказа пружина, и не глаза, а раскаленные угли, вот-вот вспыхнет. Раздражалась по пустякам: и пью пиво я слишком часто, и ничего-то меня не интересует, и с детьми-то не занимаюсь. В общем, придиралась, швыряла в меня камни, обвиняла в тупоумии, силилась доказать, что я живу ограниченно, кривобоко.

Я не стонал от ярости, не сыпал проклятия, я молчал и украдкой усмехался. Еще бы! Принял ее за тихоню, а она оказалась ворчуньей и занудой. Иногда она полыхала на весь дом:

— …И у него еще язык поворачивается говорить, что его обманули! В чем тебя обманули?! В том, что тебя обувают, одевают?! А в благодарность за это — видеть тебя вечно выпивши?!

На меня обрушивался настоящий камнепад. Тут еще и тетка поддакивала, подливала масла в огонь:

— Черная неблагодарность… Посмешище… Законы небес…

— Тише, люди услышат, — пытался я успокоить жену.

— Мне наплевать! К тому же все и так ведут пересуды и давно знают, что у нас бедлам, что я вышла замуж за пьяницу.

Она совершенно меня не понимала. До нее не доходило, что мне надо общаться с друзьями, говорить о политике, спорте…

— Его обманули! Сказанул тоже! Как вам это нравится! — уже совсем не сонно размахивала она руками, и ее ноздри трепетали. — Это говорит он мне! Да у меня были такие женихи! А я, как последняя дура, вышла за тебя. Думала, скромный, работящий. Да и говорил — любит, жить без меня не может. И я, идиотка, поверила, — она прямо дрожала от злости, в меня уже летели не камни, а огненная картечь. — А он только и знает — дружки, пиво, футбол да на девок глаза пялить. Ни одной не пропустит! Готов за каждой юбкой бежать! Бабник несчастный!

Уж это она зря! Даже было обидно — ладно б в самом деле шлялся, а то раздавишь чекушку с приятелем, и все.

— …Отец семейства называется! Подлый негодяй! — и как тарелку об пол трахнет.

Швыряла все, что было под рукой. Посуда так и таяла на глазах (не осталась ни стаканов ни чашек, одна алюминиевая кружка, пили чай по очереди). Распалится — хоть пожарных вызывай, успокаивай из шланга. Я помалкивал, но это заводило ее еще больше.

— Что молчишь? — кричала. — У тебя не нервы, а дратва!

Начну оправдываться — «Молчи!».

Во время этих битв дети с теткой прятались в шкаф, а я искал что-нибудь вроде рыцарских доспехов (ведь только две-три тарелки летели на пол, остальные — мне в голову). До чего дошла — стала перед теткой хвастаться, кивнет на вмятину на стене:

— Это я в него сковороду запустила.

Или на разбитую люстру:

— В него тарелкой метила.

— Все одно, глухое безразличие, — хмыкала тетка. — Не докричаться до сознания! Законы небес!..

Что было хорошо, перед тем как выйти из себя, жена пела. Целыми днями ходила молчаливая, но запела — жди скандала. Так она подогревала свою злость. Для нее эти песенки были настроем на решительные меры, а для меня сигналом к бою. Заслышав их, я улепетывал на улицу.

…Вот такой рос у меня ядовитый Цветочек, или так цвела наша изломанная любовь. О наших скандалах знал весь дом. Раз я отмокал в пивбаре, вдруг подходит сосед снизу, хороший такой парнишка холостяк, спрашивает:

— Ссоритесь?

— Откуда знаешь? Ты что, видел?

— Нет, — говорит. — Слышу. Раньше кровати на ночь сдвигали, а теперь нет (у нас и правда были две узкие кровати).

В общем, все стало, как у Колюхи, только у него были перемирия, а у меня сплошные военные действия.

— У всех жены нормальные, — жаловался я Кольке, — а у меня… Иногда выхожу из дома, думаю, возвращаться или нет?

— Любовницы все разные, — вздохнул Колька, — а жены все одинаковые. Капитально!

Три года она разряжалась на мне, я был настоящим громоотводом. Потом вдруг начала устраивать перемирия, то есть то обнимала меня и целовала, то ругала и била. И кричала:

— Убирайся, постоялец! Чтоб твоей ноги здесь не было!

Первое время я уходил. Приеду к себе, рвану пивка и на боковую. К вечеру идет за мной. Подбоченится, прищурится:

— Развалился, эгоист несчастный! Не шелохнется! Целые дни так и лежал бы у окна, пялился на красоток! А за картошкой кто пойдет? Пушкин?!

Потом я перестал к себе уходить. Пройдусь по улице и назад. Она уже тише воды ниже травы — делает вид, что не слышит, как я вернулся.

Раз ко мне зашел сосед, паренек снизу (мы с ним собирались в пивной ларек — засадить по круженции), а она как узнала, что мы за пивом, сразу:

— Иди, но можешь не возвращаться!

Мы прогулялись к ларьку, дернули по три кружки пива.

— На сегодня хватит, — говорю. — Пошли по домам!

А он, наивный:

— Тебе же сказано — не возвращайся!

— Она уже пять лет так говорит.

…Прошло немного времени, и вот как-то чувствую, пью пиво, как чай. «Ну, — думаю, — надо завязывать. Буду укреплять семью, зарабатывать авторитет». Цветочек меньше стала полыхать, и, наконец, наступило затишье — ни одной ссоры. Весь дом спокойно вздохнул. Первым тишину заметил сосед, паренек снизу. Как-то зашел и говорит нам с Цветочком:

— Слышу, снова сдвигаете, значит, кумекаю — тишина. Значит, можно зайти, — и робко тянет из кармана «Рябиновку».

— Ладно уж, доставай! — улыбнулась Цветочек и посмотрела на меня нежно, как когда-то.

— Законы небес! — вздохнула тетка и стала собираться на прогулку.

Время шло. Мои неженатые приятели переженились, с выпивками завязали и вообще стали редко стыковаться. Только с Колюхой мы и дружили, наша дружба была капитальной. Поддавали редко, по праздникам и семейно: то они к нам заглядывали, то мы к ним.

И вот тут у Цветочка неожиданно появилась обратная реакция — приливы любви; ни с того ни с сего подходила ко мне, обнимала, шептала:

— Я так по тебе соскучилась. По тебе, заботливому, нежному, трезвому.

С каждым годом она все чаще ко мне подходила, ее припадки страсти все увеличивались. «И с чего бы?» — думал. Иногда я сам себя спрашивал: «Что ж впереди будет? Может, под старость она начнет душить меня в объятиях, а может, прибьет совсем?».

Вечерняя дорога

Разгар лета в городе сущая пытка. После работы на улицах суматоха, все одурманены жарой, воздух тяжелый — не передохнешь, в ушах звенит от гула, а на тротуаре сшибает с ног людская волна. Протиснешься к машине, подкатишь к перекрестку, а там сплошная неразбериха, весь перекресток запружен машинами. Пока очухаешься, вокруг еще сгрудится десяток легковушек. Станут впритык, прямо замуруют, ни вперед, ни назад не продвинешься, а удушливый запах выхлопных газов так и тянет в салон. И неизвестно сколько проторчишь в этой ловушке.

Летом после работы у меня одна задача — вырваться на загородную автостраду. Там совсем другое дело — простор и покрытие широкое и ровное, точно отполированное — машина летит, как ласточка. И уже неяркое заходящее солнце накатывает на лобовое стекло. А воздух какой?! Чистый, освежающий — приятно обдувает разгоряченное лицо. Возьмешь к обочине — потянет листвой и травами, свернешь к середине шоссе — почувствуешь встречный упругий поток.

Там, на шоссе, на прямом участке я каждый вечер устраиваю гонки. Мчусь неистово, словно испытываю разлад с самим собой — почти как в юности, когда состоял в мотоклане. Мой «Запорожец», который я зову ласково — Ослик, трудится из последних сил, стрелка спидометра так и прыгает у сотни. И вот что странно — с работы вышел усталый, вдрызг замотанный, на что ни взгляну — все раздражает, в семью идти невмоготу. А там, на скорости, вдруг успокаиваюсь, как бы разряжаюсь. Прокачу километров десять-двадцать, и смотришь, уже снял напряжение, и голову проветрил. Случается, махну и подальше и тогда, возвращаясь, сжигая последнее топливо в баке, ловлю себя на том, что ко мне уже приходят бодрящие мысли, вроде того, как хорошо, что имею семью. «Сейчас подкачу к дому, — думаю, — жена уже супчик подогрела, ждет меня, посматривает на часы. Младший сын начнет рассказывать о школьных проделках. Потом придет старший — он заканчивает техникум, в котором и я когда-то учился, но, как и я в свое время, считает, что „ищет себя не там“.

— Ерунда эта химия, — морщится парень. — Я хочу научиться чему-нибудь такому, чего не умеют другие.

Вот так и говорит, довольно забористо. В общем, приходится мне с ним маяться. Переломный возраст, ничего не попишешь.

Приятели называют меня сумасшедшим, потому что я каждый вечер совершаю бесцельные гонки за городом. Наверно, так оно и есть. Мне трудно объяснить, но после этих поездок я чувствую себя другим человеком. Эти мои приятели ведут слишком упорядоченную жизнь, им не понять меня. Да и тяжелы они на подъем. А мне, к примеру, ничего не стоит взять и катануть в субботу к реке, искупаться, выкурить сигарету на берегу и вернуться. Вот так — взять и запросто дунуть, забросив все дела. Лето-то ведь быстро проходит. Ждешь его, ждешь, считаешь дни, строишь планы, а подойдет отпуск, и не знаешь, на что его потратить. То с женой ремонт квартиры затеяли, то тетка утащила на дачу крышу подправить… Вот так и заедает текучесть жизни. Ото всего от этого, ну и от работы, конечно (а я, после повышения, работаю начальником участка в автокомбинате, а это нервотрепка та еще), временами света белого не вижу. Вот и выхожу с работы сам не свой, обмякший, обвислый. А потом погоняю на вечернем шоссе, выжму все, что можно от Ослика и возвращаюсь в город прямо обновленный, со свежей головой.

Ослика я купил по сходной цене в комиссионке, которую построили на месте бывшей барахолки. Сразу скажу — малолитражка стоящая, всепогодная. Одни говорят, что это не машина, а „ведро с гайками“, другие — что внешне она смахивает на мыльницу, а по-моему, она хорошо смотрится. И, несмотря на размеры, машина вместительная и простая в управлении, а главное — экономичная. Все это делает ее довольно удобной. Не знаю, как другим, а мне Ослик хлопот не доставляет. А после тяжелого самосвала он для меня вообще игрушка.

Ясное дело, я не отказался бы от „Жигулей“, но где взять такие деньги. А еще больше я хотел бы иметь спортивную машину с мощным двигателем, лошадей так под триста, но это уже из области фантастики.

Ослик для меня прямо-таки живая душа, честное слово. Характер у него покладистый, он никогда не капризничает, запускается с пол-оборота и слушается с полудвиженья. И выносливости ему не занимать, потому я и назвал его Осликом. Единственный недостаток моего железного дружка — он немного шумновато бегает, как, собственно, все машины без водяной рубашки, но уж это не его вина, а его родителей, разных безмозглых инженеров.

Гаража у меня нет, и я ставлю машину около дома. Два раза Ослика угоняли. Первый раз особенно обидно — угнали подростки, приятели старшего сына, которых я же учил автоделу. Эти стервецы, видишь ли, решили покататься со своими подружками, да встали через пару километров — накануне я израсходовал почти весь бензин. Этой своей выходкой они сразу испортили всю песню. Потом-то они лезли с раскаяниями, хотели разжалобить меня, но доверие-то уже подорвали, и все уже было не то. Известное дело, кто раз обманул, тот и еще надует.

Второй раз на Ослика позарились какие-то парни. Откатили машину в переулок, завели и чесанули, но их остановил сотрудник ГАИ — слишком резво неслись. Вот такие дела. К сожалению, есть еще любители легкой наживы, все получать задарма.

Считается, что человек, приобретая собственный транспорт, как бы переходит в качественно новый разряд, в разряд людей высшего, что ли, порядка. А по-моему, это ерунда. Машина не раскрепощает, наоборот, закабаляет. С покупкой машины попадаешь в рабство. Иллюзия независимости рушится сразу: начинаешь зависеть от станции техобслуги, запчастей, бензостанций, ГАИ. Я уверен: машина приносит столько же пользы, сколько и вреда; становишься мобильней, но и… скованней — недаром у большинства старых водителей слабые ноги, болит поясница. А нервы! Они ведь не проволока, и от постоянного напряга крепче не становятся. Но все это для большинства людей. Такие, как я, исключение. У меня это в крови. Я, можно сказать, родился на колесах и всю жизнь так или иначе был связан с машинами. И Ослик мне нужен не для каких-то там целей. Просто я уже привык к скорости, как привыкает все живое к среде обитания. Ко всему, мне сделать ремонт — раз плюнуть, а это немаловажный момент для владельца машины.

Каждое утро, только я начну прогревать движок Ослика, из подъезда вываливают соседи, просят подбросить до троллейбуса. Я никому не отказываю. Набью полный салон пассажиров и выруливаю со двора. „Давай, Ослик, — говорю, — поднатужься; давай, друг, не подводи, у нас уже кое-что получается“.

Я выезжаю на нашу улицу, миную отрезок пути до шлагбаума и выхожу на проспект. Моих пассажиров мягко подбрасывает, они перекидываются игривыми смешками, а около остановки, вылезая, так и сыпят благодарности. И что они в самом деле? Подумаешь — подкинул с километр!

— Пустяки, — говорю, — всегда к вашим услугам.

За это добавление они и цепляются. Заходят по вечерам, то одного надо выручить — свозить в магазин, то другому отвезти какие-то тяжести. Да и почему людям не помочь, если это в твоих силах?! Мы все друг другу должны помогать, я так считаю.

Ну, а на работе ко мне, естественно, первый вопрос:

— Ты на тачке? Ты на руле? Дорогой, не откажи, завези после работы туда-то. Позарез надо.

И я завожу. А потом спешу на свое загородное шоссе. Без него мне никак не обойтись. Иначе приду домой разбитый и злой. А так погоняю там часик, и, как уже говорил, к финишу, к дому то есть, подкатываю прямо помолодевшим.

Я люблю вечерние улицы. Они не раскаленные и не холодные, а теплые — то, что надо! Ездить по холодным ночным улицам — хорошего мало. Как-то слишком уж пустынно. Гулкие ночные улицы наводят тоску, и чувствуешь себя одиноко. Особенно в ветреную погоду — кажется едешь в вытяжной трубе. Другое дело — вечерние улицы после хорошего солнечного дня. По ним будто плывешь в теплой реке; они как легкая печаль после праздника. Движение уже спокойное, вдоль дороги настоящие смотрины: в освещенных окнах домашние сценки, на тротуарах гуляющие…

В выходные дни у меня нет отбоя от желающих попользоваться Осликом. Я-то что, и трудяга Ослик не против, но вот жена частенько высказывает недовольство по этому поводу. Вообще-то Цветанка домоседка, но по субботам ей непременно надо куда-то поехать.

— Хватит быть извозчиком, — говорит мне. — И так каждый день возвращаешься неизвестно когда. Пора и о семье подумать. Надо отвезти белье в прачечную и обувь в мастерскую, и твоей маме продукты, и к приятельнице меня свози, давно ее не видела.

Я согласно киваю и, ради мира в семье, на весь день становлюсь ее личным шофером.

Иногда мы всей семьей выезжаем к тетке Цветаны в деревню (она теперь там живет безвылазно). На природе я даю своим сыновьям уроки вождения машины. К сожалению, они не проявляют к технике особого интереса и водят машину просто так, от нечего делать. Видимо, им уже намозолили глаза всевозможные запчасти, которыми заполнена наша квартира, и надоели мои постоянные разговоры про автодело. А скорее всего, им просто не передалась моя страсть. Старший сын поглощен поисками „самого себя“, хватается то за географию, то за историю. Его увлечения меняются чуть ли не ежедневно. А младшему жена уготовила специальность пианиста и с первого класса водит мальчишку в музыкальную школу. Говорит „способный, в меня“. В нее то есть. А мой, значит, талант в автоделе — чепухенция.

Короче, мне ясно — ребята не пойдут по моим стопам. Жена говорит, у них аллергия на железки, что в свое время все нормальные отцы покупали сыновьям игрушки, а я притаскивал шестеренки и гайки. Наверно, она права, но что в этом плохого? Я их приучал к технике, делал из них настоящих мужчин, а она только и знала слащавое сюсюканье, хотя передо мной в те дни так и выказывала смирение. Подозрительное смирение. Тогда-то мне было невдомек, это я теперь задним числом понимаю, что в душе она смеялась над моими потугами. Ох уж этот хитрый женский пол!

В общем, она перетянула сыновей на свою сторону, но я рассуждаю, если уж в человеке что-то засело, это трудно вытравить. Почему и считаю, что сыновьям просто-напросто от меня ничего не передалось. Обидно, конечно, что некому передать мой опыт, что вместе со мной умрут бесценные знания, что сыновьям начхать на то, чему ты отдал всю жизнь. А я думаю, каждую работу можно считать священной, если вкладываешь в нее душу — ну, если просто не можешь без нее. Да, что там говорить! Только расстраиваться. Вот почему иногда и домой идти не хочется. Ослик, молодчина, это чувствует, начинает артачиться, пробуксовывает, чихает, а потом сам, без моей воли, сходит с дистанции и выходит на Булакскую набережную и легко так, словно ему прибавили пару лошадок или подгоняет попутный ветерок, бежит в сторону вокзала. Там живет Елена Алексеевна.

Трудно объяснить наши отношения. Многие не верят, а у нас нет никакого романа, честное слово. Нам просто хорошо друг с другом. Елена Алексеевна химичка в техникуме, где учится мой сын. По словам сына, она — лучший преподаватель; до тонкостей знает предмет, водит ребят на экскурсии, занимается дома с желающими поступить в институт, но главное, не одергивает ребят и не заигрывает с ними и дает возможность высказаться.

— …Она умеет выслушать, понять, — говорит сын. — А уж про химию знает все. У нее дома даже попугай знает таблицу Менделеева.

Впервые я увидел ее на родительском собрании. Она полная противоположность моей жены. Тонкая, с темными глазами, на губах мечтательная улыбка. Весь ее вид как бы хранит воспоминания о лучших днях. Она ходила по классу и говорила о вечной проблеме: отцы — дети. Походка у нее неторопливая, немного усталая. Говорила она спокойным, ровным голосом, и во всем, что она говорила, была глубокая правдивость.

Второй раз мы встретились на вечере учащихся, и она высказала несколько похвал в адрес моего сына.

— Они, мои сыновья, ребята ничего, — сказал я, — но могли бы быть и получше.

— Будьте снисходительны к юношам, — проронила она и замечательно улыбнулась.

В тот день была дурацкая погода. Какая-то промозглая сырость. С утра сыпал дождь. После вечера и ребята, и родители куда-то разбежались, и на выходе мы очутились вдвоем. Я полюбопытствовал, где она живет, и предложил подвезти до дома.

— Не хочу быть вам в тягость, — учтиво ответила она.

— Да что вы! Я всех подвожу, — заявил я. — Садитесь, чего там!

Она нерешительно пошла к машине. Путь до вокзала не ближний, и пока мы ехали, успели неплохо познакомиться.

Елене Алексеевне тридцать пять лет. Она разведенная, бездетная. Но, несмотря на не сложившуюся личную жизнь, сохранила легкий характер. Не успела сесть в машину, как посыпала восторги:

— Какая у вас ухоженная машина. И какая комфортная, даже радиоприемник есть. Как приятно ехать в машине во время дождя. Все мокнут, а здесь сухо, тепло, музыка играет. Маленький уютный мирок со своим электричеством и радио. Никогда не думала, что мне так понравится ездить в машине под дождем…

— Как только еще будет дождь, располагайте мной, — с бравым видом возвестил я и добавил: — И не только в дождь.

От этого добавления Елена Алексеевна робко сжалась, точно зверек в минуту опасности. А зря. Я не строил никаких планов — просто хотел общения, понимания.

— У человека наболело, — приблизительно так и завел я разговор.

Она почувствовала, что мне трудно произнести то, что хочется, и пришла на помощь:

— Вам просто хочется поговорить по душам, ведь так?

Я облегченно кивнул.

— Представляете, иногда не знаю, куда себя деть.

— Не выдумывайте! — она мягко остановила меня. — У вас хорошие сыновья. Наверняка замечательная жена, есть друзья. И потом, вы говорили, что уже много лет связаны с автомашинами и любите свою работу, а по-моему, оптимизм для автолюбителя — непременное качество. Я не права?

Разве с ней можно было не согласиться. Мы уже подъехали к ее дому, и я сказал напрямик:

— Давайте будем друзьями.

— Давайте, — помедлив, ответила она и потупилась.

— Может, отметим начало дружбы? Пригласите меня на чашку чая. Все-таки я немного продрог, — я говорил без всяких хитростей.

— Но уже поздно. Как к этому отнесется ваша жена?

— Что ж здесь особенного? Я и позднее возвращался. Попьем чайку, поговорим, и я поеду. Да и зачем откладывать интересную беседу, если вы, конечно, не слишком устали… В моем возрасте ничего откладывать нельзя — будущего может и не быть.

— Фу! Вы все-таки неисправимый пессимист. И как вы занимаетесь автомобилями, не понимаю! Перестаньте, пожалуйста! Пойдемте лучше пить чай, и я покажу вам проспекты для туристов. Я думаю, они вас заинтересуют.

Она говорила со мной тоном доброжелательной учительницы, а я был рад чувствовать себя великовозрастным учеником.

Вот так все и началось. Раз в неделю я приезжаю к Елене Алексеевне, предварительно купив чего-нибудь к чаю. У нее я духовно обогащаюсь, и, мне хочется думать, своим присутствием не досаждаю ей, а наоборот, скрашиваю ее одиночество. Во всяком случае она с интересом слушает мои рассказы про автодело, в отличие от жены, которая от них давно затыкает уши, а то и выходит из себя, причем в раздражении способна на оскорбления. А я этого не выношу и, естественно, ухожу подышать свежим воздухом. А от Елены Алексеевны мне никогда не хочется уходить. Бывает, мы засиживаемся до полуночи, и потом я иду к машине в приподнятом настроении, точно получил мощный заряд энергии. От усталости и отчаяния не остается и следа.

У Елены Алексеевны чистая и светлая квартирка. Занавески и накрахмаленное покрывало слепят белизной — прямо режет глаза. Полированная мебель все отражает как зеркало. Кажется, в ее комнату спустилось светлое облако. И сама хозяйка всегда приятно пахнущая, аккуратная, в отглаженной одежде. У Елены Алексеевны красивая посуда, множество книг, пластинок. Я по-настоящему отдыхаю у нее. А чай Елена Алексеевна заваривает душистый, с мятой. За чаем выслушает, приободрит.

Мои отношения с Еленой Алексеевной чистые, потому мы и не принимаем меры предосторожности, встречаемся открыто. Но все же и не афишируем наши встречи, злых языков ведь полно. Многие и так смотрят на нас косо. Разве ж им понять такое?!

Благодаря Елене Алексеевне я пришел к потрясающему выводу: оказывается, женщина может быть настоящим другом, даже более самоотверженным, чем мужчина. Случалось, Елена Алексеевна ради меня забрасывала все свои дела. Как-то я заикнулся про атлас автомобильных дорог, на следующий день она уже вручила его. Где достала? Сказала — „секрет“. В другой раз по собственной инициативе купила мне скребок — счищать наледь.

А попроси приятеля в чем помочь, пока свои дела не сделает, и не вспомнит. Или начнет нудеть:

— Понимаешь, старик, сейчас дел по горло. Если только на той недельке. И вообще, на кой черт ты взялся за это, лучше за то». И пятое-десятое.

Просить о чем-нибудь приятелей — терять время на пустые разговоры. На этот счет у меня нет сомнений.

Ну, конечно, и мне есть где приложить руки у одинокой женщины. То цветочный ящик на балконе развалился, то дверь осела, то выключатель барахлит, то из крана капает — по мелочишке всегда кое-что найдется. Однажды и стенд помог ей оформить.

Раза два мы с Еленой Алексеевной ходили в кино, а в дождь — просто катались по городу. Вот и получается: неделями дома я только выполняю обязанности, а редко, урывками, живу полнокровной жизнью. Мы с Еленой Алексеевной пьем чай, беседуем. В окно мне виден перрон, приходящие и уходящие поезда; люди встречаются и расстаются, совсем как мы с Еленой Алексеевной…

Все было бы ничего, да последнее время меня стали шпынять на работе: не к лицу, мол, такое работнику автокомбината. А некоторые еще лезут с подначками. Я отмалчиваюсь, но они все наседают. Кривотолки так и ползут. И до жены дошли, и теперь она грозит разводом и все спрашивает:

— Как твоя любовница?

А недавно сижу у Елены Алексеевны, вдруг звонок в дверь. Елена Алексеевна идет в прихожую, и я слышу голос своего старшего сына:

— Скажите отцу, что я сдал экзамен в спортшколу.

— С чего ты взял… что он… у меня? — сбивчиво проговорила Елена Алексеевна.

— Машина-то у подъезда.

В комнату Елена Алексеевна вошла с горящими щеками.

— Уже все обнаружилось, и я не знаю, что будет, если так пойдет дальше. Я боюсь потерять уважение учеников.

— Чепуха! — сказал я, как последний дурак, совершенно не думая о репутации одинокой женщины.

— Нет, это серьезно, — Елена Алексеевна, нервно заходила вокруг стола. — Прошу вас, пожалуйста, больше не заходите.

Я пытался поправить дело, горячился, доказывал, что мы не имеем никакого касательства к разным сплетням, но все бесполезно. Как конечное решение вопроса, она пообещала беседовать по телефону.

В тот вечер я гнал домой и Ослик ревел, как разъяренный зверь. Я гнал, не разбирая улиц, на полных оборотах прошивая их насквозь. На спидометре километры так и щелкали. Чуть замаячит впереди машина, сдаю влево и иду на обгон. Какой-нибудь «Жигуль» нарочно поддаст газу и жмет вровень со мной. Другой не стал бы тягаться с сильным движком, а я, умело чередуя скорость, приотставал, накапливал запас энергии и мощным спуртом вырывался вперед. Мастерство есть мастерство, тут никуда не денешься. Жаль, что это мало кто ценит. Только Елена Алексеевна. И вот на тебе!

Злость переполняет меня, когда думаю о том, как все получилось. И какое людям до нас дело — никак в толк не возьму. Вечно лезут в то, чем ты занимаешься, чем живешь. А потом осуждают. И приходится терпеть. Кое у кого бывает и похуже, но мне от этого не легче. Я сыт по горло вниманием к моей жизни. Так и хочется хлопнуть кулаком по столу и крикнуть: «Хватит! Моя личная жизнь никого не касается!».

И вот уже несколько раз по вечерам, после гонки по шоссе, Ослик по привычке сворачивает к вокзалу, но я останавливаю его в километре от дома Елены Алексеевны. Захожу в телефонную будку, набираю номер и слышу спокойный, ровный голос. И мы долго беседуем. Украдкой, как мальчишка с девчонкой. А потом я разворачиваю Ослика и медленно качу домой по вечерним улицам. Автоматически торможу, переключаю скорости, не разбирая, где начинаются и кончаются дороги. Ослик сам их находит.

Мне трудно обойтись без Елены Алексеевны. За наше кратковременное общение я привязался к ней, как к настоящему другу. Я уверен, и ей без меня по вечерам одиноко…

Особенно не хватает ее в дождь, когда я на Ослике возвращаюсь домой. Только польется сверху, у меня ни с того ни с сего происходят вспышки памяти. Я раскручиваю время назад и вспоминаю нашу с ней первую поездку, потом все последующие. Припоминаю подробности и мысленно иду за Еленой Алексеевной в техникум, в магазин… представляю, что она делает сейчас, когда я еду по вечерней дороге. За стеклами все набухает от воды, прохожие спешат укрыться от непогоды, а я качу себе потихоньку. У меня сухо, тепло, играет музыка. Монотонная дробь дождя усыпляет, и я почти дремлю. Я полагаюсь на Ослика. Он не подкачает — довезет меня куда надо, ведь мы с ним — единое целое.

Привет, дружище!

Моя мать частенько повторяла: «Жизнь прожить — не поле перейти». Я, помнится, все морщился: «Мать, брось ты свои присказки!». А теперь, в пятьдесят лет, думаю: «Что верно, то верно. Все-таки не так мало дней вмещает человеческая жизнь». Теперь-то я в полной мере осознал, сколько всего случается в погоне за счастьем. А наша жизнь в конечном счете не что иное, как эта погоня. Да и что оно такое, счастье?! Быть может, оно и есть все наши мытарства?! Может, даже счастье само по себе — довольно скучная штука, а вот путь к нему и представляет главную ценность.

Одно я знаю определенно: в юности для меня счастье сводилось к тому, чтобы иметь интересную работу, благополучную семью, друзей, и попутешествовать. Теперь у меня интересная работа. Особых высот я не достиг, но и не огорчаюсь, ведь там, наверху, проворачивают крутые делишки, там только и дергаешься, держишься за кресло. Семья у меня не очень благополучная, но достаточно крепкая, во всяком случае, ни я, ни Цветанка не собираемся ее разрушать. Друзей у меня — хоть отбавляй, а вот попутешествовал маловато, все откладывал на потом. А не чувствую себя счастливым, потому что уже похоронил мать и немало друзей, одни из которых умерли слишком рано, другие не имели ни интересной работы, ни благополучной семьи, то есть не пожили, как подобает. Вот и получается, что наше счастье еще зависит от личной жизни близких людей, а если копнуть глубже — то и от многого другого.

Смешно, но мне всегда хотелось быть постарше. И в двадцать, и в тридцать лет, и даже в сорок я лихорадочно подгонял жизнь, чтобы быстрее состариться. При случае, прибавлял себе пару годков — как-то было стыдно быть молодым, зеленым, неопытным.

Наверно, это происходило оттого, что меня вечно окружали более старшие приятели, вроде Вадьки или Кольки. А скорее всего — я страдал комплексом неполноценности, как сейчас выражаются. Зато я ужасно обрадовался, когда в сорок пять лет у меня появились живот, и лысина, и морщины на лице, и мешки под глазами. «Ну вот, наконец-то, выгляжу серьезным, мудрым, — решил я. — Теперь я опытный и уверен в себе. До этого все было мальчишеством, а теперь начинается настоящая жизнь мужчины средних лет. Не мешало бы таким и законсервироваться на пару-тройку десятилетий, а потом сразу сыграть в ящик без всякого там дряхления».

Но не тут-то было. Начали одолевать болезни, усталость; появился бронхит, отложение солей; спал тяжело, поднимался с трудом. Я стал ворчливым, раздражительным. И главное, до меня дошло, что большая часть «настоящего» уже позади. Я вдруг обнаружил — на улицах и в общественном транспорте таких, как я, гораздо меньше, чем молодых, красивых, жизнерадостных людей. Это было ошеломляющее открытие. «Надо спешить, — говорил сам себе, — скорее делать что задумал, и путешествия откладывать нельзя».

— Готовься! — сказал Цветанке. — В отпуск махнем к морю.

И в один прекрасный июльский день уложил в Ослика разную шамовку и палатку, на случай непредвиденной ночевки, залил до краев бензобак, канистры, и мы с женой двинули на юг.

Как ни крути, а машина имеет преимущество перед другими видами транспорта. Во-первых, ты не связан ни с какими расписаниями — в любой момент вставил ключ в зажигание и поехал. Во-вторых, ощущаешь каждый километр пути и все можешь разглядеть. Катишь, например, на юг, увидел в стороне озеро и деревья, поезд пронесся, а на машине подрулил, остановился, полюбовался ландшафтом, поразмышлял. А сколько всяких встреч ждет автомобилиста на шоссе! Правильно говорят: «дороги — лицо страны», не зная дорог, не знаешь и своей родины.

Я уверен, в каждом человеке есть страсть к приключениям, жажда странствий. Многие об этом и не подозревают, лишь время от времени испытывают мучительное чувство, точно они сплюснуты и находятся в какой-то упаковке или, чего хуже, прозябают в неком отстойнике. А потом отправятся в какую-нибудь поездку и сразу поймут, чего им не хватало.

В то утро, когда мы пустились в путь, стоял туман, такой плотный, что в нем растворялись голоса. Вам кричат, а где, откуда — непонятно; я ехал наобум, в безрадостной мгле; казалось, наш город — самое туманное место на земле. Впереди двигались не машины, а призраки. И не двигались, а ползли с включенными подфарниками, со скоростью двадцать километров в час. Покрытие дороги было неважным — в заплатах и трещинах, машина то и дело спотыкалась и раскачивалась.

Кстати, скажу, сколько я ни колесил по разным областям, дороги везде оставляли желать лучшего. Недавно я видел по телевизору дороги где-то в Европе. Это была сказка. Широкие автострады, мотели, вдоль трасс — щиты: «Через полчаса вас будет счастлива принять такая-то гостиница». Еще через десяток километров: «Вам осталось всего пятнадцать минут до уютного номера, мягкой постели и горячего обеда!». Или вывеска на кафе: «Кое-кому у нас не нравится, но все же зайдите, может быть, вам понравится!». Как, должно быть, здорово катить по такому шоссе — постоянно ощущаешь о себе заботу.

А что у нас? Дороги узкие, плохо оборудованы, мотелей — раз, два, и обчелся, да и попробуй в них попади. По обочине дороги гипсовые олени, отчеты о надоях молока, призывы — все без выдумки, без юмора, не дорога, а однообразная, нагоняющая тоску, серая полоса.

Так вот, миновав городские предместья, мы вырулили на шоссе, проехали несколько укутанных туманом поселков, в которых только и могли различить отдельные дома и на скамьях — старушек, ранних зрителей. Известное дело, шоссе в поселках — главная улица, где разворачиваются основные события. Часа через два погода разгулялась: туман сполз и открыл холмы с простыми дикими цветами; выглянуло солнце, дорога стала понакатестей, и я увеличил скорость.

Показалось Камское устье — пустынная деревня с непролазной грязью, посреди которой, точно издевательство, маячил щит: «Передовое хозяйство Лебяжье». Сверху, с обрыва, виднелась мутная вода с пятнами мазута, повсюду торчали топляки, на берегу валялась ржавая брошенная техника.

И я вспомнил свою юность, как однажды мы с ребятами пригнали сюда на мотоциклах. И как меня поразила местность: густо-синяя река и исполинские золотые сосны. Река впадала в Волгу, и дальше, не смешиваясь, тянулись как бы два потока: синяя Кама и желтая Волга.

Пока торчали у переправы, загружались на паром и пересекали Каму, солнце поднялось и стало жарко.

Дальше в пути движок задышал тяжелее, стал терять обороты — раскалился и просил передышки. Я начал ругать Ослика: стареешь, мол, и прочее; заодно досталось и жене.

— Какое же путешествие без приключений?! — сказала Цветанка. Сказала мягко, и я подумал: «в самом деле, она ни при чем, просто от солнца раскалывается голова».

В полдень въехали в райцентр и остановились около столовой перекусить. С нами за столом оказалось двое шоферов дальнобойщиков. В промасленных комбинезонах, загорелые, обветренные, с огрубевшими пальцами, они хвастались друг перед другом шрамами.

— …Вот эта борозда на руке, видал? — говорил тот, что был помоложе. — Не вписался в поворот на одесской трассе. А эта нитка на щеке, видал? Пацан выскочил на дорогу. Еле увернулся, да врезался в столб.

— …У меня тоже пару ребер сломано, железно, — глуховато вторил тот, что был постарше и в очках. — Была встреча с одним неуправляемым. Давно, но до сих пор напоминает о себе.

Я понял, шофера — люди бывалые, и уважительно вслушивался в разговор. Меня так и подмывало встрянуть, похвастаться своими отметинами. Ведь я тоже побывал в авариях. В мелких, правда, но все же. Мое тело тоже хранит парочку рубцов, и у каждого своя биография. Но это так, к слову. Главное, шофера внешне сильно напоминали кого-то. Кого-то из моих давних, начисто забытых знакомых. Я все силился вспомнить, но никак не мог…

После закусочной мы зашли в сквер отдохнуть на солнцепеке. Я закурил и тут внезапно вспомнил: шофер помоложе был вылитый Вадька — мой шеф на автостанции, а тот, что постарше — копия Очкарика. «И как сразу этого не уловил? — злился я. — Молодой бахвалился, важничал, ну точно, как Вадька, а у пожилого та же спокойная суровость, тот же глуховатый голос»… И снова передо мной встал Лесной тупик, покуроченные колымаги, подъемник, инструменты… «Надо же, такое совпадение!» — удивился я.

Не успел тронуться, как вдруг подходит Колька — мой напарник по автобазе. «Привет, дружище!» — говорит и улыбается. Я прямо опешил.

— Колюх, ты, что ли?

— Виктором меня зовут… Я что подошел-то? Качу в Челны — он кивнул на стоящий в стороне «Москвич», — да прокол у меня, а запаска лысая. Как ты думаешь, если манжет вставлю, проеду двести километров? Ты никогда не ездил с манжетом?

— Манжет лучше сделать из пожарного шланга, тогда дотянешь, — объяснил я, а отъехав, подумал: «И что за дурацкий денек?! Получается, что я раскручиваю жизнь назад, вроде просматриваю прошлое, как в кино. Может, это от солнца, или от накопленной усталости? А может, просто давно не смотрел на свою жизнь со стороны».

Дальше я особенно не гнал, но мы все равно обходили грузовики и повозки, громыхающие у обочины в облаках желтой пыли. Вскоре мелькнула надпись: «Александровка».

На окраине поселка у гаражей под плакатом: «Не гони сто, а живи сто» колготились автолюбители, пытались завести старую полуторку. Я только заикнулся жене, что «надо размяться, передохнуть среди своих», как она жалобно взмолилась:

— Каких «своих», дорогой?! Отдохнем в кемпинге, по-человечески, как все люди. Неужели тебе не надоели эти разговоры?!

Где ей было понять, что меня тянуло к единомышленникам. И главное, им были нужны мои знания, опыт; когда они обращались за советом, меня так и распирало от гордости, и я был уверен, что не зря ухлопал лучшие годы. В обществе автолюбителей я как бы аккумулировал свою энергию, для меня автодело не увлечение, а образ жизни.

Внезапно мимо прокатил автобус, а в салоне я увидел… Елену Алексеевну. У меня перехватило дыхание. «Сколько можно?! Померещилось, или она на самом деле?» — мелькнуло в голове, и, нажав на газ, я бросился вдогонку.

— Что с тобой? — откуда-то издалека донесся тревожный голос Цветанки.

Повернувшись, я увидел тайную печаль на лице жены, и мне стало ее жалко. «Какая она все-таки хорошая, — подумалось. — Заботливая, доверчивая и… красивая». Я расчувствовался и сразу забыл об Елене Алексеевне.

Погодка была как по заказу. В окно врывался нагретый воздух. Асфальт полосовали тени от деревьев, стоящих вдоль шоссе. За деревьями виднелись луга и тропы, петляющие к дальним деревням; в лугах паслись лошади, бегали мальчишки; по обочине, обнявшись, прогуливались парочки. Повсюду была своя жизнь. Мы мчались по шоссе и видели эту жизнь одновременно на огромном пространстве; и все, что осталось в городе, разные неурядицы и передряги казались чепухой.

Уже вечерело, когда мы вылетели на очередной косогор и перед нами открылась ширь Волги, раскидистые дубы и под ними… автостоянка. Автостоянка и с десяток палаток среди дубов под огнедышащим небом! Там сновали дети и собаки, кто-то купался, кто-то играл в волейбол; слышался смех, радостный говор.

Я притормозил и с завистью посмотрел на это пьянящее зрелище.

— Давай пристанем, — неожиданно сказала Цветанка и широко улыбнулась: — Я вижу, тебе никуда от них не деться. Да и в кемпинге наверняка все забито.

— Надо же, что это ты вдруг?! — удивился я.

— Мир в семье важнее всего, — изрекла жена, и до меня дошло, что я всегда ее недооценивал.

Свернув с шоссе, я ринулся вниз.

Место оказалось — лучше нельзя придумать. Дубы — старые, мощные, точно высеченные из камня. У воды чистый, белый песок. На поляне несколько машин и палатки — некоторые с набором дюралевой мебели. Мужчины возились с техникой, женщины колготились у примусов.

При ближайшем рассмотрении стоянка оказалась вполне благоустроенной — настоящий кемпинг под открытым небом. При ней мы обнаружили и «общественную столовую» — навес, где, как узнали позднее, обедали вскладчину несколько семей, и «медпункт», который устроили из своей машины добровольные медики. В лагере царил дух товарищества. Нас встретили как родных: показали, где въехать на поляну, помогли разгрузиться, поставить палатку.

— Отличное место. Мы каждое лето здесь отдыхаем, — говорили одни.

— Мы всегда на колесах. Кто остановился, ржавеет, — говорили другие.

Наконец я попал в свою стихию. С видом знатока обошел машины и каждому водителю подкинул дельный совет. Чем бы он ни занимался, я находил, как усовершенствовать его потуги. Уже на следующее утро среди автолюбителей пронесся слух: «объявился всезнающий, бывалый», и к нашей палатке потекли люди. Я никому не отказывал, засучив рукава, копался в разных агрегатах…

Что особенно важно — среди автотуристов существует негласный закон — делиться деталями. Сколько раз я был свидетелем, как при поломке машины у какого-нибудь шофера к нему на помощь спешили совершенно незнакомые люди. Причем зачастую отдавали бесценные вещи… бесплатно! Или брали за нее по-божески, чисто символически. Где увидишь такое?! Вот это братство и отличает автомобилистов от всех других кланов. Так я думаю.

Ну, а в тот вечер, поужинав, мы искупались в Волге. На закате солнца вода была спокойной и теплой. Жена плескалась и радовалась, точно девчонка. «Давно стоило сюда приехать, — подумал я. — Что мы видим в городе? Сплошная круговерть текущих дел. Я-то еще ладно, встречаюсь с приятелями, катаюсь по шоссе, а Цветанка, бедняга, только и знает — работа, магазин, сыновья, кухня… Да и я, в общем-то, занимаюсь заурядной чертовней. Все, хватит! Кончилась одна часть моей жизни, началась другая. Теперь каждый год будем ездить по стране».

Пока мы переодевались, к нашей палатке подошла особа со сложной прической и точеными, как кегли, ногами. В руках она держала дыню.

— Вот, угощайтесь, — обратилась к Цветанке. — Едем с Каспия. Вы там не были? Там такие пляжи!.. И знаете что? В этом году там были хиппи. Длинноволосые чудаки в разрисованных рубашках. С утра ходили какие-то смурные… Я пыталась их понять, несколько раз подступалась к ним, заранее гримировалась под них, надевала лохмотья. А внешность для них — определенный знак, понимаете? Но все одно — меня они не принимали. О чем ни спрошу, отвечают непонятно: «наша тусовка», «быть упакованным». В столовую они не ходили, кузнечиков ели, что ли, не знаю… Как-то я пригласила их в столовую. Пока заказывала, стащили мои сигареты. Потом молча жевали. Я пыталась их расшевелить, а они опять: «уматной кадр», «крутой прикид», «симпотная еда». Умора! В общем, я поняла, никакой философии у них нет. Они просто хиппуют.

— Бездельничают, — уточнила жена и улыбнулась.

Я слушал это особу и вдруг вспомнил, что когда-то сам был под стать теперешним хиппи и употреблял подобные словечки. «Только у нас не было таких замашек, — оправдывался я перед самим собой. — Мы были честные, а эту труху несли для бравады. Да и словечки наши были получше». Но вообще, раз я осуждаю их, значит, состарился. Ведь это у них пройдет, они перебесятся, станут нормальными людьми. А пока пусть себе дурачатся.

Стемнело; мы с Цветанкой присоединились к общему костру и долго слушали выдуманные и невыдуманные истории, которые случаются на дорогах. Публика у костра была разношерстная, всех возрастов и профессий, но нас объединяла страсть к странствиям, желание подружиться с новыми людьми и, само собой, любовь к автомобилям… По Волге проходили буксиры в ходовых огнях, на шоссе виднелся свет от фар грузовиков и легковушек, а мы все не могли наговориться, правда рассказы становились все более убаюкивающими. Вначале укладывали спать детей, потом, позевывая, разбредались по палаткам собаки, за ними — женщины и пожилые туристы. Постепенно круг у костра сужался, но самые стойкие, вроде меня, сидели далеко за полночь.

Вот так все и обстояло в тот день. И, вроде бы, ничего особенного не произошло, а надо же! Тот вместительный отрезок времени (с учетом пространства и впечатлений) остался в памяти как большой кусок радости. Ведь на одни и те же вещи смотришь по-разному, важно откуда смотришь: вблизи или издалека.

…О том, как мы отдыхали у моря — отдельная история, но мало подходящая к этим рассказам, поскольку она не имеет отношения к автоделу — так получилось, потому что мы сняли комнату в местечке, где не было ни кемпингов, ни автостоянок и три недели «Ослик» простоял во дворе дома, а я общался с отдыхающими, далекими от всякой техники. Поэтому здесь будет уместней дополнить «Ночных гонщиков» очерками, напрямую связанными с автоделом.

Сразу предупреждаю читателя — некоторые факты в «гонщиках» и очерках не совпадают (особенно моя женитьба). Надеюсь, читатель догадается, где я напридумывал, а где истинное положение вещей.

Под горячими лучами полуденного солнца, или Под пасмурным небом и проливным дождем

(некоторые размышления про автодело с несколькими вариантами, из которых читатель может выбрать то, что ему ближе по наклонностям)

Ю. Монетову

Владельцев собственного транспорта в нашем Отечестве можно пересчитать по пальцам — жалкая горстка людей. А поскольку большинство у нас — народ темный и его раздражают чужие успехи, эта горстка вызывает зависть, холодную или горячую, в зависимости от характера. Кое-кто из темного большинства испытывает злобную радость, когда видит, как несчастный автомобилист возится под капотом, не в силах починить свой агрегат; а уж если заметит аварию, готов потирать руки — так им и надо! Раскатались богатеи! А мы толкаемся в общественном транспорте.

К счастью, в нашем Отечестве есть светлое меньшинство, которое чистосердечно восхищается успехами других. Определенная разновидность этого меньшинства — любители техники, заметив, что владелец легковушки копается в своем сокровище, готовы прийти на помощь, а если узнают, что у кого-то машину помяли или вообще угнали, искренне огорчаются. На угонах стоит задержаться.

Я знал людей, которые полжизни копили деньги на машину и полгода стояли в очереди, чтобы ее купить, а когда купили, радовались как дети. Какой-нибудь «Запорожец» или подержанный «Москвич» (как вам угодно), простецкое средство передвижения становилось для них всем смыслом жизни; машина не только объединяла, делала счастливыми членов семьи, но и примиряла во время ссор — ведь в любой момент они могли в нее забраться с детьми и стариками, прихватив собаку или кошку (кого вы больше любите, можете взять обоих) и катануть куда-нибудь за город, к реке или в лес (что вам больше нравится), а на природе, как подмечено, выветриваются все обиды. А если семья еще имела крохотный летний домик на клочке земли в четыре с половиной сотки (в свое время именно по столько и давали, видимо специально, чтобы в случае пожара, поселок сметало полностью — и это при наших пространствах!).

Так вот, если еще имелась такого рода частная собственность, то машина была не просто удобством, она была необходимостью. Ну как, скажите мне, добираться до участка с детьми и стариками, а им прежде всего и необходим чистый воздух? Ко всему, в метро с собаками не пускают (кошку можно спрятать), добираться с рюкзаками, газовыми баллонами на метро и электричках тяжеловато; по субботам в электричках придется стоять в проходах или тамбуре (здесь уж выбирать не придется, куда втиснитесь), а ехать не меньше часа (участки давали не близко). И каково с поклажей топать от станции километров пять-семь? Придешь, ноги гудят, весь взмок — какой уж тут отдых, успеть бы до воскресенья прийти в себя.

А на машине — вставил ключ и покатил, да еще взял сопутствующие вещи и загрузил на багажник стройматериал для ремонта или постройки террасы, веранды, сарая, душа (не знаю, чему вы отдаете предпочтение), а если имеешь отзывчивое сердце, можно захватить тяжести соседей по даче из тех, у кого нет личного транспорта, а при случае и подбросить их. Или пригласить приятеля распить бутылочку на природе, или приятельницу, чтобы хорошо провести время (не знаю ваших пристрастий). А без машины садовые участки превращаются в участки мучений.

Если нет участка, летом можно всей семьей отправиться к морю или в горы или к родственникам в другую область (опять-таки на ваше усмотрение). Сидишь за баранкой на мягком сиденье, наматываешь километры, обдувает ветерок, слушаешь музыку, любуешься пейзажами по обе стороны дороги, делишься впечатлениями со своими пассажирами. А поделиться есть чем — пейзажи меняются, точно декорации, и все на огромном пространстве.

А сколько незапланированных встреч на бензозаправках, в столовых, на диких, неорганизованных стоянках и вполне приличных мотелях (по вашему желанию). Это ли не замечательная жизнь: мчать через города и поселки и останавливаться, где вздумается?! Да что там говорить! Вместе с машиной приобретаешь чувство независимости и свободы — самую высшую ценность в жизни… И вдруг этой ценности семья лишается. В один прекрасный или отвратительный день (смотрите заглавие очерка и выбирайте погоду сами) какие-нибудь подонки ее угоняют или полностью раздевают, оставляя один скелет…

Угоны у нас — явление любопытное. В девяноста случаях из ста машину не находят. А если находят, похитителей с богом отпускают, ведь они недоуменно пожимая плечами или нахально улыбаясь (в меру своей испорченности — как вы понимаете), говорят: «Взяли покататься». А как известно, в наших законах нет статьи наказания за угон машины. По-моему, это издевательство над автомобилистами. Дикие законы в нашем мощном Отечестве. Вернее, отсутствие мощных законов в нашем диком Отечестве. А что стоило ввести крепкое наказание за угон машины, устроить пару показательных процессов и посадить за решетку угонщиков в назидание другим. Наверняка у многих отпала бы охота покушаться на чужое.

У нас строят свободное гуманное общество, но такое общество можно строить со светлым большинством, с темным такое строительство приводит к хаосу и насилию. Темное большинство понимает только штраф или кнут, или тюрьму (выбирайте сами по наклонностям и степени гнева на этот счет).

Я мечтал о машине с детства, так же, как и о светлом будущем, которое нам вдалбливали в голову, но эта последняя мечта представлялась связкой воздушных шаров, а мечта о машине — вполне конкретной, как некий железный конь. Эту мечту я смог осуществить в двадцать пять или двадцать шесть лет, точно не помню. Мне было все равно, какую иметь машину, лишь бы она двигалась; тогда я еще не представлял, что меня ждет; я был еще непрактичный, немыслящий, недальновидный. Теперь-то я почтенный старец и все эти определения ко мне подходят без частицы «не». Единственно, что мне досаждает, это некоторая забывчивость, но вернусь в свою юность.

Целый год я откладывал деньги с зарплаты, сидел на хлебе, картошке и воде, затем несколько месяцев отмечался в очереди на подержанную машину в комиссионном магазине, наконец очередь подошла и мне предложили на выбор три довольно разбитые колымаги, правда все на ходу. Все три превышали сумму, которую я накопил. Выручили приятели из очень светлого меньшинства — они, не поморщившись, одолжили деньги, и я стал владельцем «Москвича». Мое сердце ликовало, я готов был целовать свою малолитражку.

Для начала объездил всех знакомых (разумеется, прежде всего самых светлых), покатал их по городу, похвастался, каким «чудом техники» будет машина, когда ее отделаю: поставлю радиоприемник, вентилятор, на зеркало повешу другие искушества: череп, голую женщину или зверюшку (повесьте что хотите и, кстати, всю машину можете раскрасить как угодно, но только внутри, снаружи за всякую живопись ГАИ быстро намнет бока). Вечером я подогнал машину к дому, сел перед окном и любовался своим сокровищем, пока не слиплись глаза.

А утром обнаружил — какие-то хулиганы или завистники проткнули покрышку, разбили лобовое стекло, а может быть, боковое, и вскрыли машину и ножом вспороли сиденья — за давностью времени, точно не помню (вы представьте любой вариант, в конце концов это не так и важно, для очерка это не имеет никакого значения), но что я помню точно — гвоздем на крыле было процарапано: «Гад!». Кто это сделал, ума не приложу; у меня не было врагов, я со всеми имел хорошие отношения. Постояв в раздумье, я сказал сам себе: «Глаза боятся, а руки делают», снял колесо и заклеил камеру, и поехал в авторемонтную станцию.

На станции меня встретили хамством. Водителей «Волг» и иномарок встречали по-лакейски, а таких, как я, хамски. Мне грубо заявили:

— Стекол нет, а на покраску очередь, жди месяц.

Потом ребята из мастерских сказали, если дам «на лапу», стекло найдут и покрасят за три дня, максимум за пять, смотря сколько будет в «лапе».

Я снова полез в долги, затем бегал за мастерами, упрашивал сделать ремонт, а они отмахивались, как от надоедливой мухи — они заелись и брались за работу, сулившую огромный навар, на всякую мелочевку, вроде стекла, время не тратили. Наконец, уговорил. Через неделю моя машина выглядела, как игрушка. Дальше, по мере ее эксплуатации, приходилось чинить и менять то одно то другое — это отнимало массу сил и времени, но одновременно я набирался опыта, узнавал, где что можно достать, кто сделает быстрее и надежнее и, конечно, сам учился разбираться в сложных механизмах.

— Главное, вдумываться, — сказал мне один автолюбитель. — Многие не вдумываются, скорей бегут в мастерские, а там их обдирают, как липу. Но, само собой, детали придется покупать, тут уж никуда не денешься. Готовь немалые деньги; старая машина — это бездонный мешок.

Действительно, через полгода кредиторы уже рвали меня на части, из-за финансовых осложнений мне пришлось подрабатывать — то ли на овощной базе, то ли в мебельном магазине, а может быть и ночным сторожем (не знаю, что вам подходит), я просто забыл.

Что еще трепало нервы — это боязнь угона. Ночью я то и дело вскакивал и выглядывал в окно, и постоянно не высыпался.

Дальше особый разговор о наших дорогах и водителях. Наши дороги можно представить в виде асфальтированной полосы, с огромным количеством подвохов, ловушек, капканов — никогда не знаешь, что тебя ожидает. Заметишь, к примеру, лужицу — трах! Передняя подвеска летит к чертям собачьим. Оказывается, ты со всего маху влетел в открытый колодец, наполненный водой. Я уж не говорю о том, что наши дороги вдрызг разбиты, не говорю о ямах и буграх, огромных мыслимых и немыслимых трещинах и заплатах, валяющихся кирпичах, ящиках из-под фруктов. Короче, наши дороги и не дороги вовсе, а полосы препятствий. Любому, кто найдет в городе километр ровного покрытия, ставлю бутылку водки или шампанского, или хорошего вина (выбирайте сами по вкусу).

Не забывайте также, что зимой на трассах плохо убирают снег и посыпают соль с какой-то ядовитой жидкостью, которая разъедает не только покрышки, но и днище машины. А дорожные знаки?! Их нарочно, что ли, вешают за деревья и фонарные столбы?! Так что ездить по нашим дорогам — только выворачивать свои внутренности да трепать нервы.

А наши водители — сплошь хулиганы за рулем, так и норовят при обгоне подрезать, а если дождь, то и забрызгать стекло; захочешь перестроиться — никто не пустит в свой ряд — здесь уж можете быть уверены. Если один из ста и пустит, на него смотришь, как на инопланетянина. Обычно он таким и является — каким-нибудь иностранцем.

Не следует забывать, что и среди водителей большинство темных. Особенно среди профессионалов — таксистов и водителей грузовиков, среди их темного большинства есть даже обширная черная группа, у которой все светлые чувства атрофированы. Доподлинно известно, такие нарочно могут прижать, создать аварийную обстановку; всех частников называют «чайниками», «козлами», «олухами» (здесь уж выбирают они, смотря по вашему водительскому почерку). Они считают, что частники только мешаются на дороге и потому, чем больше бьются, тем лучше. Каждая разбитая легковушка с частным номером для них, как бальзам на сердце или как смачный анекдот во время выпивки, хотя сравнения такого рода здесь неуместны.

Есть несколько просветленная часть профессионалов, как бы серая. Эти могут помочь советом, напузырить бензина, протащить на тросе, но сделают это без особого энтузиазма, при этом будут с вами говорить, как с больным, вернее с недоумком, а еще вернее, как с «чайником», «козлом» и «олухом». Короче, на дороге идиотов и хамов не меньше, чем на тротуаре.

Отдельный разговор об автоинспекторах. Это жуки те еще! У них глаз наметанный, все видят, все знают; визуально определяют, кто за рулем, что везет. Как водится, инспектор на дороге — огромная неограниченная и неконтролируемая власть. Он может все: оштрафовать за то, что грязная машина, где-то крохотная царапина или вмятина, что быстро едете или, наоборот, слишком медленно, наконец, за то, что ему просто не нравится ваша машина или как вы ее водите, или вы сами (предлог на ваше усмотрение).

…Однажды, то ли осенью, то ли весной одна моя приятельница, какая именно не помню, кажется, она была певунья, полная, с ножками, как у рояля, но может быть и худая, с другими прелестями, но что певунья помню точно (выбирайте сами по вкусу, какая вам нужна). Так вот, приятельница пригласила меня на дачу; мы сели в мою машину и покатили. Дело было поздним вечером, а скорее ранним утром, во всяком случае было темновато. Движок машины работал хорошо и настроение у нас было приподнятым: приятельница пела романсы, я изображал полнозвучный оркестр, но около поста ГАИ концерт пришлось прервать — нас остановил инспектор зловещего вида.

— Почему включен дальний свет? Почему ослепляете встречный транспорт?

— Понимаете, у меня не работает ближний, — осторожно объяснил я (у меня в самом деле постоянно что-нибудь не работало, кроме движка — тот никогда не подводил).

— Вставайте в сторону, чините.

— У меня нет запасных лампочек.

— Ничего не знаю. Это ваши трудности, ваши заботы, ваши проблемы, — инспектор повернулся и пошел с моими правами в будку. Он явно был из темных.

В растерянности я поплелся за ним, начал уговаривать, просить; даже заметил:

— Могли бы и помочь. У вас ведь есть не только права, но и обязанности.

Это была большая ошибка. Инспектор обернулся, хмыкнул:

— Будете качать права, заставлю снять номера. Я для чего здесь стою?

Я чуть не сказал: «Портить людям настроение», но вовремя спохватился и промолчал.

В будке за столом сидел второй инспектор. Не обращая никакого внимания ни на меня, ни на мои жалкие слова, ГАИшники повели разговор о дожде, который начал накрапывать, о предстоящих отпусках, о грядках у тещах в деревне… Я понял — второй тоже из темных. Так прошло минут пятнадцать; наконец, тот, что сидел за столом, просветлел и бросил мне:

— Есть способ — замажь грязью.

Радостный я побежал к машине, а дождь уже поливал вовсю; я мазал фары грязью и так и сяк — смывает и все тут. В этот момент моя сообразительная певунья вышла из машины и замазала фары губной помадой.

Я вбежал в будку и радостно объявил инспекторам, что все сделал по высшему классу. Первый темный инспектор накинул темный плащ, подошел к машине и недоуменно протянул:

— Но все подумают, вы едете задом!

Здесь уж моя певунья не выдержала и высунулась из машины:

— Да это итальянская помада! Коричневая!

Инспектор несколько растерялся и вернул мне права.

— Ладно, езжайте!

На следующий день мы поехали обратно. Время суток не помню (уточните в абзаце, где мы ехали на дачу). Насчет дождя тоже ничего определенного сказать не могу, но движок работал, как часы. Я многое могу забыть: куда и зачем ехал, с кем, какая была погода и прочее, но про движок всегда помню четко. И кое-что еще. Такая у меня особенность. Природу этого явления не мешает исследовать. Но пойдем дальше.

После ночного времяпрепровождения с вином и крупными желтыми яблоками, певунья беспрерывно пела романсы, я насвистывал и злополучный пост ГАИ мы проскочили благополучно, и уже въехали в город, как наше веселье приостановил очередной инспектор. Он вышел из будки-стакана, жезлом скомандовал остановить машину у обочины, подошел и говорит:

— Вы выпивши!

У меня глаза полезли на лоб, я не успел и рта раскрыть, как он отчеканил:

— И не оправдывайтесь. Давайте права!

Я начал выкручиваться, сказал, что вообще не пью, не терплю эту гадость. Только лимонад, да и тот по праздникам.

— Напрасно, — многозначительно сказал инспектор, но я, дуралей, не понял его прозрачного намека, не понял, что он просветленный, и снова понес о своей великой трезвенности. А он уже прячет права в карман. Тогда я сменил пластинку, объяснил, что когда-то, давным-давно, сутки назад чуть-чуть пригубил.

— Ничего не знаю. Машина явно идет под парами. Да, и по лицу видно. Хотите ехать на проверку?!

— Ни в коем случае! — твердо заявил я и здесь сообразительная певунья второй раз меня выручает.

Она подошла, напевая романс, кивнула на меня и спросила:

— Сколько стоит его грех?

— Столько же, сколько вы пили, — отвернувшись проговорил инспектор. — Даже больше.

Здесь до меня дошло, что он просветленный и я помчался в ближайший магазин, а он оказался закрытым (вспомните время суток). Но у магазина сидел сторож.

— Слушай, где бы купить бутылку? — обратился я к нему.

— Ясно где. В таксопарке. Вон напротив. Тебе водку, вино?

— Да все равно что. Думаю, водку лучше.

— Там стоят две «Волги». В белой водка, в черной вино.

Я припустился в таксопарк и благополучно отоварился, и, разумеется, с инспектором мы расстались почти друзьями.

К инспекторам я еще вернусь, если у вас хватит терпения дослушать меня до конца. Но и эти два эпизода наглядно показывают, как важно ездить с сообразительной приятельницей. Руководствуясь этим правилом, во время отпуска я пригласил в поездку на юг другую приятельницу. Хоть убей, не помню какую. По-моему, ее внешность смахивала на Дину Дурбин, а еще очевидней на Элизаберт Тейлор, но вполне вероятно и на Любовь Орлову, в общем, на кого-то из кинозвезд (здесь у вас снова есть возможность выбора, но отнеситесь к этому посерьезней — путь предстоит неблизкий). Я же говорю, у меня бывают провалы в памяти на второстепенные вещи, тем более, что в то время у меня было много приятельниц, но все стоящее закрепляется в памяти отчетливо и стойко, как фотография. К примеру, так и слышу — движок работает безотказно и приятельница всю дорогу самозабвенно рассказывает о своих поклонниках. За двое суток, пока мы добирались до моря, я насчитал человек тридцать ее воздыхателей. Причем о каждом она рассказывала подробно. Конкретно эти подробности не помню — воздыхатели остались в памяти в виде толпы, с букетами, гитарами, стихами и немыслимыми подарками.

Что еще абсолютно ясно помню — две поломки и как нас до станции техобслуги тащили на тросе (о поломках еще скажу), а на станции приятельница задавала странные вопросы:

— Почему не даешь мне порулить? Почему не говоришь, как любишь меня? Почему не обнимаешь меня, ведь на дороге совсем нет машин и ты мог бы одной рукой обнять меня?

На этот последний вопрос я отвечал известной заповедью:

— Если одной рукой ведешь машину, а другой обнимаешь девушку, и то и другое делаешь плохо.

Помню также, что в первый же вечер нашего отдыха, мы пошли на танцы и приятельница так растанцевалась, что начисто забыла обо мне, и с танцев ушла с одним из своих партнеров к морю или к нему в гости (не знаю куда, вам виднее). Поэтому, в последующие дни во время танцев я запирал ее в машине.

На обратном пути я страшно злился на нее, но она, как ни в чем не бывало задала идиотский вопрос:

— Почему ты дуешся?

И тут же объявила, что про поклонников все придумала, чтобы меня «посмешить и скрасить путешествие», а что касается танцора, то ему до полуночи говорила обо мне. Видимо, чтобы и его посмешить и чего-то скрасить. Вот такая была кинозвезда. Я посоветовал ей романы писать.

Тем не менее, половину обратного пути мы откатали сносно, если не считать трех поломок, которые я устранил самостоятельно и одной маленькой задержки. Кажется, это произошло на подъеме в гору, но вполне вероятно и на спуске — нет, пожалуй, это было на ровной местности, и, вроде, невдалеке виднелся то ли поселок, то ли деревня (что-нибудь дорисуйте в вашем воображении, уверен, у вас лучше получится), нас остановил автоинспектор и спросил:

— Где думаете устроить привал?

— Да, мы как-то еще об этом не думали, — пожал я плечами.

— Надо подумать. Уже темнеет, а там дальше долина смерти. За ночь бывает семь покойников.

От этого сообщения я содрогнулся, приятельница всплакнула, а инспектор засмеялся и показал на придорожные кусты.

— Советую расположиться за кустами. Там красота, и уже обосновались автотуристы.

Это был первый и единственный встреченный мной светлый инспектор, с обаянием доброй собаки. Оказалось, он просто сколачивал себе компанию для вечерних посиделок.

Ту стоянку покрывала легкая золотая краска, поляна была в достаточной степени оборудована и напоминала некий дом до звезд и дальних лесов. Кажется, было жарко и тихо, но вполне возможно, все было наоборот. (Дальше сами обставьте стоянку машинами и палатками, населите ее автотуристами, детьми, собаками — я смутно все помню, а напрягаться, вспоминать лень).

Мне врезался в память только один водитель, вернее не столько он сам, сколько его совет. Он был еще зеленый мальчишка, но ко всем лез со своими советами — и откуда набрался опыта, непонятно.

— Ум человека в умении предвидеть ситуацию, — говорил он. — У меня принцип — я за рулем пью. Но если ГАИ останавливает, говорю: «А я к вам. Немного выпил, извините. Вот вам на бутылку, отвезите меня, пожалуйста, домой». Всегда отвозят.

Этот его малоизвестный способ, конечно, приносил больше вреда, чем пользы и предназначался для ветреных голов, а поскольку моя голова и была такой, в дальнейшем я взял его способ на вооружение, с небольшой поправкой: после слов… «отвезите меня, пожалуйста, домой», давал деньги на вторую бутылку и добавлял:

— А лучше я аккуратно доеду сам.

Срабатывало безотказно.

А путешествие закончилось благополучно, но, естественно, я еще несколько раз по мелочам ремонтировал машину, а перед самой городской чертой отлетело колесо и мне пришлось вызывать техпомощь; приятельница не стала ждать «технички», «скрашивать» мое одиночество, а сразу отправилась домой на такси.

После путешествия я сделал вывод — на старом драндулете ехать на юг, да и вообще за пределы области, большая глупость; на это способен полный дурак. Похоже, таким я и был в молодости. С другой стороны, зато все-таки есть, что вспомнить.

В справочниках про автодело полно всяких советов, но мало говорится, как их выполнять. И умалчивается, как устранить поломку вдали от населенных пунктов. Можно подумать, у нас техстанции на каждом шагу. Это незначительный, проходной момент, но его нельзя не учитывать.

…Годы шли, я стал опытным водителем, научился прогнозировать обстановку на дороге и действовать спокойно и решительно в опасный момент, когда грозило опрокидывание в кювет, падение с моста, загорание при столкновении и взрыв бензобака (выбирайте любую ситуацию), но мой железный конь все больше превращался в механизированную клячу, а внешне уже напоминал консервную банку, извините за неуклюжее сравнение, и даже движок стал барахлить.

После работы я часами валялся под машиной; мои руки не отмывались от ржавчины и масел; если что не клеилось с ремонтом, разряжал свою злость на соседях, ведь подавлять отрицательные эмоции вредно — страдает организм. В то время в моей несчастной голове были шестеренки, гайки, болты, а меж этих деталей мелькала мысль: «старая машина — это капризная игрушка».

В редкие дни, когда машина работала, я ехал и прислушивался, где стучит или трещит, или скрипит? Приплюсуйте сюда запах бензина, наши дороги, наш сервис, наших водителей и вы скажете: «Избавьте меня от такого сокровища». Или: «Пошла она к такой-то матери, эта машинешка» (смотря что позволяет вам ваше воспитание).

Позвольте еще немного побрюзжать. Может быть, даже наверняка, с новой машиной возни меньше, и чувствуешь себя в ней комфортабельно, но дороги, сервис и водители — это все остается. Говорят, машина — вторая жена. Правильно говорят. Поэтому я до сих пор и не женился; как представлю женские капризы и запросы, сразу вспоминаю свое «сокровище».

Короче, через три года мытарств и нервотрепки, я встал перед выбором: или избавиться от малолитражки — продать ее, или оставить, как реликвию — некий памятник определенному отрезку жизни, или подарить какому-нибудь бедному другу из светлых, фанату техники, или отдать недругу, чтоб помучился.

В общем, концовку очерка придумайте сами. Мне надоело говорить о машине, пойду лучше прокачусь на метро.

Жеребенок

Погода стояла божественная, вечерело, спадал послеполуденный зной, в деревнях вдоль дороги выходили на гулянье первые парочки, на лавки перед палисадниками усаживались старики, из лугов к домам лениво тянулись коровы.

Я ехал по шоссе на «Запорожце» — возвращался с участка, где сколачивал сарай-времянку; ехал медленно — немного устал, весь день работал без передышки и обеда, только попил чаю из термоса — ехал, курил и рассуждал: «И на кой черт взял этот участок?! Кусок болотистого комариного торфяника, шесть соток, которые можно переплюнуть?! Еще и сарай-то не доделал, а уже надоели хлопоты с лесоматериалами, а еще предстояло брать деньги в кредит и возводить что-то вроде летней дачи, что требовалось по плану. И, главное, кому нужна эта дача? Для семьи есть дом в деревне, а одному мне и сарая предостаточно; поставлю там раскладушку, куплю железную печурку, буду приезжать на выходные, может, кто из приятелей присоединится».

Застройщики в поселке, конечно, противный народ — так и борются за звание самого крохобористого: каждый думает, как бы урвать кусок получше, повыгодней достать стройматериалы. И скандалят по пустякам: один оттяпал у другого лишние полметра, другой устроил на дороге мусорную кучу и она портит вид, третий поставил хозблок так, что заслоняет солнце, да еще прорубил окно и обозревает чужой участок — тем самым грубо вмешивается в личную жизнь. Какое там добрососедство! Готовы убить посягнувших на их собственность. Да и не только готовы. Говорят, в одном поселке какой-то негодяй выстрелил из дробовика в мальчишку, который сорвал у него яблоки.

Но что в поселке хорошо — вокруг лес и деревья вовсю цветут, не подчиняясь климатическим законам — ведь уже конец июня. Правда, весна была холодная, затяжная… Так что неизвестно, что лучше: иметь участок или не иметь. Я пришел к выводу, что вообще нет окончательных истин. Неизвестно, что лучше: быть бедным или богатым, получать или отдавать, любить или быть любимым, жить не страдая или быть в рабстве у своих переживаний, купаться в славе или оставаться безвестным…

Раньше, в молодости, я шел вверх по невидимым ступеням и особенно не задумывался о смысле жизни, и все, что происходило со мной, мог объяснить — все было ясно, а теперь, в зрелости, даже не знаю, в чем настоящее счастье. Одно я уяснил: нужно по мере сил делать счастливыми тех, кто нас окружает, помогать слабым, отчаявшимся, попавшим в беду.

Я уже миновал половину пути и уже подъезжал к деревне Сосновка, как вдруг заметил, что плетусь за вереницей машин и все объезжают какого-то человека, мечущегося по обочине; подъехав ближе, увидел седого плечистого мужчину в майке и широких брюках. Босой, с кривой улыбкой на скуластом лице, он с безрассудной прямолинейностью бросался под каждую машину и при этом, как бы подчеркивая праздность события, выделывал руками какие-то манипуляции. «Добродушный выпивоха! — мелькнуло в голове. — Не соображает, что за такое безумство может наступить расплата».

Вслед за машинами я повторил их маневр — взял к осевой линии и обогнул дуралея, но тут же заметил в его веселье что-то злобное — на обветренном, опаленном солнцем лице была не улыбка, а горький оскал. «Может быть, у него несчастье?» — подумалось. Взглянув в зеркало заднего обзора, я увидел, что и за мной ни она машина не останавливается и уже начал притормаживать, как впереди послышались пронзительные сигналы.

Я вырулил на середину шоссе, стал всматриваться — легковушки двигались гуськом, почти впритык друг к другу, каким-то нелепым и подозрительным образом, а перед головной машиной мелькало что-то темное, что именно, я не разобрал — до машины было метров пятьсот, но понял — там что-то происходит, и мгновенно почувствовал связь между темным пятном и мужчиной.

Я уже собрался развернуться и ехать за мужчиной, уже дал сигнал левого поворота, как внезапно увидел — впереди на встречную полосу выбежал маленький длинноногий жеребенок. «Вот она развязка», — хмыкнул я, нажал на газ и огибая машины, понесся к животному.

Он шарахался из стороны в сторону, водители тормозили, пугали его сигналами, но ни один не вышел, не поймал бедолагу. В последний момент, когда я уже обогнал весь поток машин, жеребенок резко спрыгнул с дороги и побежал по кювету. К счастью, вдоль кювета по тропе катил мальчишка на мопеде.

— Хватай его! — крикнул я.

Мальчишка не растерялся и, не слезая с седла, ухватился за холку животного.

Так они и двигались дальше: мальчишка тарахтел на мопеде, жеребенок скакал рядом. Видимо, маленькая двухколесная стрекочущая машина пугала жеребенка меньше, чем большие легковушки; а может быть, он просто инстинктивно доверился мальчишке — ведь оба были детьми, даже одного роста. Так вдвоем они и замедлили скорость.

Остановив «Запорожец», я вынул из-под сиденья веревку, подбежал к жеребенку и обвязал его шею. Он мелко дрожал, опасливо и торопливо оглядывался, в глазах была паника, страх.

— Его хозяин там, на дороге, в километре отсюда, — объяснил я мальчишке. — Давай привяжем его к дереву. Ты посторожи, а я сгоняю за хозяином… Ну, ну, успокойся, никто тебя не обидит, — погладил я беглеца.

Подкатил мужчина — какой-то «Жигуль» все-таки его подбросил. Задыхаясь, с горящим лицом, он подбежал к нам, схватил жеребенка за хвост, рванул к себе и, яростно стиснув зубы, хрипло процедил:

— Ну сволочи! Ни один гад не остановился! Вот дачники, будь вы прокляты!.. Молоко пить останавливаются, ягоду купить там, овощи… А тут такое дело! Вот сволочи! — он круто обернулся и метнул в сторону шоссе быстрый вызывающий взгляд: — Ну теперь я им во дам!

Он туго завязал веревку на шее жеребенка, шлепнул его по заду.

— Пошли, чертенок! А вам спасибо!

Багровый от натуги, он рванул за собой жеребенка, но тот онемел от страха и не двинулся с места.

— Знает, что накажут, вот и упирается, — сказал мальчишка.

— Давай его попробуем затолкнуть в машину, — предложил я мужчине.

Подогнав «Запорожец», я откинул сиденье, и мы с помощью мальчишки запихнули жеребенка в мой драндулет. Он занял все пространство — головой упирался в боковое стекло, хвост свисал на баранку. Он оказался достаточно тяжелым, машина сразу осела, а когда мы с мужчиной втиснулись на сиденье и я, въехав на шоссе, развернулся, «Запорожец» сильно завалило набок.

— Ну, сволочи, дачники! — все раздувал в себе гнев мужчина.

— Закури, успокойся, — я протянул сигареты. — Ведь все обошлось. Как он оказался на шоссе?

— Да ребята конфетами заманили. Приучили его к конфетам, он и отошел от кобылы. Несмышленыш еще… А на дороге, видать, машин напугался и понесся. Я за ним, машу руками, показываю туда-сюда, ни один гад не остановился… Морды им бить надо!.. Не-ет, тут нужна новая война… Я-то воевал, знаю, какие были тогда люди. Последним сухарем делились. А сейчас одни хапуги. Только под себя гребут, до других им нет дела…

Мы подъехали к деревне, и в нескольких метрах от шоссе я увидел привязанную к колу белую кобылицу. Вытянув шею, она нервно озиралась и тревожно ржала. Заслышав мать, мой четвероногий пассажир тоже подал голос, стал биться, пытаясь выскочить наружу. Я затормозил, открыл дверь, и жеребенок, не дожидаясь, пока я откину сиденье, выпрыгнул из машины, подбежал к матери и уткнулся в ее живот.

— Сосунок еще, — уже более спокойно прохрипел мужчина и облегченно вздохнул: — Ну, спасибо тебе, выручил, — и добавил с учтивой благодарностью и деревенской простотой: — Может, это, молочка холодного попьешь?

— В другой раз. Я теперь здесь частенько буду проезжать. Как-нибудь загляну.

Мы еще некоторое время постояли, покурили. Кобыла уже умиротворенно жевала жвачку, жеребенок виновато поглядывал на хозяина.

Мужчина говорил о погоде, о своих метеорологических наблюдениях, потом с подкупающей откровенностью поведал о своей семье, о детях, которые живут в соседнем поселке и почти не навещают родной дом, о жене и ее «глупой женской мечте» — перебраться в город. Он уже говорил со всей подобающей деревенским жителям неторопливостью и скромностью, точно и не он полчаса назад метал молнии; под конец, смущенно покашливая, как напутствие, пожелал мне здоровья.

Отъезжая я оглянулся — жеребенок смотрел мне вслед робко и задумчиво. «Жеребенок, жеребенок, белой лошади ребенок…» — вспомнил я популярную песню и всю оставшуюся дорогу ее напевал.

Дорога в край холодного моря

Каждый знает: дороги в наших средних областях — унылое зрелище, а для автолюбителя еще и сплошная мука; правильно говорят иностранцы: «у вас не дороги, а направления».

Наш «Москвич» пожирал область за областью, мы отбарабанили пятьсот километров и от тряски ломило все тело, да еще одолевала щемящая тоска от просторов и нищеты России. И вдруг сразу же после границы с Эстонией, шоссе точно отрезало, и дальше побежала идеально-ровная, прямо-таки зеркальная полоса, хоть привязывай руль и отдыхай — так хорошо машина держала дорогу. Вдоль кювета тянулись кусты с яркими кустами, за ними виднелись тропы к редким хуторам, добротным, даже изысканным. Одно омрачало пейзаж — горизонт заволакивали тучи; но над нами было солнечно и, странно, когда мы приблизились к темной завесе, небо посветлело — казалось мы привезли солнце на стеклах машины.

И все же избежать ливня не удалось. Он хлынул внезапно — на шоссе просто рухнула водяная стена. Видимость резко упала; мы продвигались медленно, осторожно нащупывая дорогу, как бы плыли в гигантской бурлящей реке. Внезапно в стороне от дороги замаячило какое-то строение и приятель сказал:

— Сворачивай! Переждем стихию. Может угостят чайком.

Это был великолепный хутор: двухэтажный дом старой кладки, две хозяйственные постройки, одна наполовину застекленная — по виду теплица, — все это окружали аккуратно разбитые цветники.

Дверь нам открыла молодая женщина с ледяной красотой, от которой сразу повеяло холодом. Она поздоровалась без тени улыбки, с большим акцентом; выслушав нашу просьбу: «Нельзя ли у вас переждать дождь?», спокойно и невозмутимо ответила:

— Проходите, пожалуйста, — повернулась и исчезла за портьерой.

Мы проследовали за ней и очутились в просторной комнате с мебелью из орехового дерева.

В доме стояла торжественная тишина, только из соседней комнаты, усиливая впечатление тишины, слышалось тиканье часов; повсюду было множество картин: одни, в сосновых, покрытых морилкой, рамах, висели на стенах, другие — на подрамниках стояли у шкафа и под лестницей на второй этаж. Это была современная живопись, на всех работах — радостная мозаика, вихрь мазков, напор цвета. Мы поняли, что оказались в доме художника. В какой-то момент я даже подумал, что женщина, оказывающая нам вежливый, но прохладный прием — она молчаливо расставляла на столе чашки, — и есть автор работ, но вдруг по лестнице, тяжело отдуваясь, спустился тучный престарелый мужчина, по колоритному внешнему виду — типичный представитель творческого клана.

Он поздоровался достаточно приветливо и с меньшим акцентом, чем женщина; назвался «живописцем отшельником», объяснил, что астма и прочие болезни не позволяют ему жить в городе, довольный ухмыльнулся, когда мы похвалили его работы, потом спросил:

— Едете в Таллинн?

Я кивнул:

— В командировку.

— Едем в край холодного моря, — поэтично добавил мой приятель, давая понять, что он тоже не лишен творческого начала.

— Да, сейчас, в конце лета, море холодное, — сказал мужчина. — Но в заливе всегда красиво. Холодное море тоже красиво, — мужчина посмотрел на женщину, как бы сравнивая холодную красоту моря с другой холодной красотой.

Женщина разлила чай и деликатно, плавным жестом, но пасмурно, явно воздвигая между нами преграду, пригласила к столу; помогла мужчине сесть в кресло, что-то сказала по-эстонски и, накинув на его плечи шерстяной платок, удалилась, притворив дверь.

— Когда-то отсюда до Таллинна легко доезжали, — сказал мужчина, прихлебывая чай. — Там проходила железная дорога, была станция, — он показал в сторону, противоположную шоссе. — К поезду накрывали столы… Подъедет поезд, пассажиры обедают. И машинист ждет, не трогается. Должен был стоять две минуты, а стоял десять. Потом на перегоне нагонял. За это хозяин столовой посылал к нему поваренка с обедом… А потом пришли ваши и… все разрушилось, — мужчина усмехнулся и посмотрел на нас едко, как на проводников черной силы, но тут же великодушно махнул рукой. — Я понимаю, лично вы здесь ни при чем. Вижу — вы интеллигентные люди… Я всегда относился к русской интеллигенции с уважением.

— Мы сами больше всех пострадали, — заявил мой приятель.

— Знаю, знаю, — продолжил пожилой мэтр. — Правда, одного не могу понять: русские интеллигенты любят собираться в общества, ведут беседы, рассуждают о политике, но не действуют… Я вообще не люблю сборища. Эти сборища пожирают время. Да и личности не собираются в толпу. Два-три единомышленника может быть, но целое общество — не понимаю…

Появилась женщина; легкая, гибкая, обошла вокруг стола и, не обращая на нас никакого внимания, стала массировать мужчине предплечья, поглаживать шею. С ее лица прямо смыло пасмурность, ледяная красота засверкала и превратилась в ослепительную. Он сказал ей что-то по-эстонски, что-то нежное, судя по теплой интонации голоса, потом, когда она закончила массаж, поцеловал ее руки.

Это была очевидная любовь, и она полыхала так сильно, что опалила и наши сердца. Мы с приятелем недоуменно посматривали друг на друга и терялись в догадках: «Кто она? Дочь, жена, любовница?». Их отношения были покрыты густым романтическим туманом.

Когда женщина вновь удалилась, мужчина произнес монолог, который нас озадачил еще больше.

— …У женщины, которая живет с художником, трудная должность. Она и врач, и советчик, и секретарь, и натурщица, и утешительница, и гид в мастерской… вон моя мастерская, — он показал на застекленное строение за окном, которое мы приняли за теплицу…

— Извините, надо работать, — кряхтя, он встал. — Главное в жизни — созидание, а для работы — настрой. В дождь хорошо работается. Работа спасает от болезней и хандры, от мрачных мыслей, а некоторых и от неудачной любви (он намекал неизвестно на что). — Извините, что не приглашаю в мастерскую. Там у меня незаконченная работа. Пока ее не показываю, — он улыбнулся и протянул нам руку.

Дождь не стихал. В окно сквозь водяную сетку мы видели, как женщина помогала художнику перейти двор по выстланным каменным плитам; они шли под накинутым полиэтиленом, и она обнимала его. Я чувствовал — в их отношениях было что-то более высокое, чем просто любовь, хотя и не представлял, что может быть выше.

— Странная парочка, — хмыкнул приятель. — Такая разница в возрасте… На родственницу не похожа. Скорее всего — сожительница; ждет его смерти. Четкий расчет. Старик, видно, не бедный…

Вернувшись, женщина сухо спросила, глядя мимо нас:

— Еще чай?

— Если мы вам еще не надоели, не откажемся, — сказал я, стараясь быть предельно вежливым.

— Простите, этот мужчина ваш муж? — не выдержав, прямолинейно спросил приятель.

Женщина, поджав губы, промолчала, давая понять, что на бестактные вопросы не отвечает. Я попытался заполнить неловкую паузу и обвел глазами стены.

— Очень интересные работы.

Женщина разлила чай и пристально посмотрела на нас.

— У вас, в России, забыли, что такое есть милосердие, забота о ближнем и другое… Забыли все святые дела.

Она произносила слова медленно, растянуто, но убедительно, с гордым, независимым видом и величественной осанкой, как бы подчеркивая чудовищную дистанцию между нами, безбожниками и эгоистами, и ею, добровольной затворницей, посвятившей себя человеку, который нуждается в ее помощи. Было ясно — нам не дано проникнуть в ее душу; ее пространство принадлежит только ей и старому мастеру, и там, в этом пространстве, свободный, гармонично выстроенный мир.

— …У вас ничего нет святого, — бросила она убийственный упрек.

— Но и у нас многие сохранили свою душу чистой, — вставил приятель, явно задетый ее уничижением.

— Мы ездили в вашу Москву, — она скорчила презрительную гримасу. — Однажды были. Все толкаются, грубость одна. Дикий народ какой-то… На улицах бумага, сигареты валяются… Обычную жизнь надо делать красивой… Чистые улицы, чистые окна должны быть… Цветы подарить какому-то человеку, сказать приятное слово, — она скорее обращалась не к нам, а рассуждала сама с собой, но тут же вновь метнула в нашу сторону насмешливый взгляд. — И в вашем искусстве одна пошлость. Тошно смотреть. Или жестокость, насилие — это разъедает душу. Это преступление в искусстве…

Дождь стих. Поблагодарив за приют и попрощавшись, мы направились к машине.

— В самом деле мы живем не по-христиански, — уныло, с глубоким вздохом изрек приятель. — Рассуждаем о гуманизме, но ни разу не сходим за картошкой соседке, немощной старушке… И в искусстве полно шарлатанства, она права…

— Все началось с запрета религии, — еще более уныло отозвался я, чувствуя себя подавленным, уничтоженным.

— Но все-таки странный вариант любви, — оживился приятель. — Молодая, красивая женщина… с таким старцем, на таком глухом хуторе!.. Может, старик не зря намекал про неудачную любовь? Может имел в виду ее прошлое?..

Я ничего не ответил, но всю оставшуюся дорогу испытывал жгучую зависть к пожилому художнику.

Дурацкое настроение

Ю. Ковалю

Откуда быть хорошему настроению — то пасмурно, то солнечно, погода меняется по несколько раз в день. Сегодня еще ничего, более-менее сносный денек, с утра небо чистое — похоже, наконец весна свое берет. Наконец-то тянет настоящий весенний ветер, легкий и теплый — кажется, он несет перемены, какую-то случайную встречу, которая срезу изменит всю жизнь. В большом городе в любое время года полно возможностей для таких встреч, но весной это сознаешь особенно.

Я гоню «Москвич» по шоссе: теплый ветер обтекает машину, через опущенное стекло врывается в салон, обдувает лицо.

Человек в автоседле — какая роскошь! Мчишь в железной коробке, отгородившись от всех, и тебя переполняет ощущение свободы и пространства. Перед глазами панорама жизни, а движение по трассе — живой диалог водителей — перемигивание сигналами при маневрах.

Унылые городские пригороды сменяются новостройками вполне пристойного вида. На автобусной остановке покуривают девчонки загородницы; на их лицах печать раннего опыта… По тропе, осоловелый от счастья, несется мальчишка велосипедист, чуть дальше бредет старик с собакой… Я никуда не спешу и сам не знаю, почему жму на акселератор до отказа. Просто настроение неважнецкое. Сейчас немного успокоюсь и поеду потише; будьте уверены, я умею себя держать в руках, не раскисать от разных неприятностей — плаксивый образ не для меня. Да, собственно, и неприятность — сущий пустяк, обычная семейная ссора…

Странно, но свою жизнь я всегда рассматривал как некую прелюдию к настоящему счастью — и в работе и с «прекрасной» женщиной. Даже сейчас, в сорок лет, надеюсь на волшебство.

…А весна уже наступает. Вдоль обочины уже серая ольха цветет, над пригорками вьются бабочки крапивницы, на дорогу накатывается солнце…

Ну вот и водохранилище, спадающее половодье, чайки. Вон и рекламный щит: купальные принадлежности, прохладительные напитки, снаряжение для подводного спорта, морские круизы. А за щитом в полупрозрачной дымке что-то темно-желтое. Женский силуэт. Тянет руку, чтобы подбросили. Я подъезжаю ближе. Какая-то уродливая девица, прямо огородное пугало. Худая, то ли в плаще, то ли в платье. Мне не до нее. Подбросит кто-нибудь еще. В зеркало вижу — у меня за спиной «висят» какие-то легковушки.

Не сбавляя скорости, проезжаю мимо девицы, и вдруг порыв ветра поднимает ее полуплащ-полуплатье, и я замечаю совсем неплохие, даже стройные ноги. И непроизвольно, в замешательстве, сбавляю газ. Совсем немного, как бы в раздумье: тормозить или нет? «Да ну, вот еще! Мне не до нее» — уговариваю сам себя и по инерции все качу, но уже медленней. А в зеркало вижу — она все тянет руку едущим за мной. «А почему бы и не устроить романтическое приключение с этой дурнушкой? — внезапно приходит в голову. — Наверно, она неплохая девушка, а ноги у нее прямо-таки отличные». Я уже прикидываю, где можно развернуться, но на шоссе это не так-то просто. До разворота приходится катить еще километров пять, не меньше, и уже на приличной скорости — я вдруг заволновался, как бы кто не опередил меня.

Обратно гоню еще быстрее, и чувствую — всего чуть не лихорадит — «Полный дурак — вот я кто, что не остановился сразу. Тем более, что еду бесцельно».

Еще издали вижу — она все стоит в тоскливом ожидании, все тянет руку. Какая-то усталая безнадежность во всем ее одиноком, бесприютном облике. Я испытующе вглядываюсь и замечаю жалкую, смутную, рассеянную, отчаянную улыбку. А все катят мимо. Никто не останавливается. Все деловые, куда-то спешат. У всех свои дела, о других и подумать некогда.

Воспрянув духом, гоню на пределе. «Но где же разворот? Неужели катить еще пять километров? Нет, впереди вроде петля». Я еле вписываюсь в вираж и уже лечу по прямой к своей попутчице. Но что это? Перед моим носом маячит какой-то «Жигуль» — за рулем развалился коротко стриженый парень в спортивной куртке. Заметил голосующую, резко взял вправо, притормозил и, расплывшись, открыл дверь.

В полной растерянности я останавливаюсь за «Жигулем». И прямо на моих глазах невзрачная девица превращается в симпатичную особу. Откинув капюшон своего непонятного одеяния, она тряхнула светлыми волосами и, наклонившись, приветливо улыбнулась, обнажив ослепительные белые зубы; что-то проговорила, парень кивнул, и она легко впрыгнула на сиденье.

Я просто-напросто окаменел. Они отъезжают, а я судорожно глотаю воздух и осыпаю «Жигуль» проклятьями. Потом двигаюсь за ними — не управляю машиной — она катит сама, точно ее тащит «Жигуль» на тросе, во всяком случае дистанция между машинами ничтожно мала. И я все вижу отлично. Неистово жестикулируя, парень без умолку болтает. Она сидит непринужденно и естественно, повернувшись к нему, то и дело трясет роскошными волосами и смеется. Лучезарно, прекрасно; ее взгляд выражает не просто любопытство, а явную заинтересованность — она какая-то незащищенная в своей открытости. Их дальнейшие отношения уже легко предсказуемы. В той машине — безудержная жизнь, в моей — беспредельная тоска.

Расстояние между машинами увеличивается, «Жигуль» покрывается мутной пеленой; перед глазами уже не счастливая парочка, а солнечные блики, как осколки стекла. Я останавливаюсь и чувствую себя невероятно одиноким среди машин, мчащихся в обе стороны. Я уже точно знаю, что сегодня вот так, случайно, на дороге, судьба послала мне счастье, и я непростительно глупо его упустил.

Всего два-три весенних дня

Несколько лет я ездил на «Москвиче» без особых приключений, но однажды субботним вечером возвращаясь с работы, ввязался в авантюру. Была ранняя весна, в лобовое стекло барабанил мелкий дождь; внезапно прямо чуть ли не под машину с вытянутой рукой бросилась молодая женщина в плаще с капюшоном.

— Подвезите, пожалуйста, на улицу Димитрова!

Я и так подвез бы, а тут совсем по пути. Она села, откинула капюшон, пристально посмотрела на меня и рассмеялась:

— Алексей, это ты?

Я повернулся и узнал Наталью.

…Мы познакомились три года назад в сквере у Дома киноактера; сидели рядом на скамье в ожидании фильма; она курила, жадно затягиваясь, и горько усмехалась. Мы разговорились, и она сказала, что поступала в театральный вуз, но не прошла по конкурсу, что недавно вернулась из Прибалтики — была на съемках фильма, пригласил знакомый режиссер. Прислал телеграмму: «Приезжай, есть небольшая роль». Она приехала и поняла — он вызвал ее только «для секса»… а роль отдал другой.

— …Уже не в первый раз так поступает, — с досады она бросила сигарету. — И люблю его, и ненавижу…

Я тоже рассказал о недавнем разводе с женой. Общие безрадостные события сблизили нас, мы перешли на «ты», забыли о фильме и проговорили весь вечер. Я не помнил, понравилась она мне или нет — в те дни, после тягостных отношений с женой, я и не замечал женщин.

…И вот сейчас рядом со мной сидела молодая красивая особа и заразительно смеялась, прямо излучала жизнерадостность.

— Ты откуда такая веселенькая?

— Из ресторана. Отмечали юбилей одного нашего сотрудника. Я теперь в НИИ работаю, — улыбка не сходила с ее лица — у нее была чарующая улыбка и белые ровные зубы.

— А как же кино?

— С этим давно покончено.

— Ну, а твоя любовь к режиссеру?

— Ой, что ты! Кажется, это было так давно или вообще не было. Я уж после этого побывала замужем и развелась. Слушай, ну а ты? Все вспоминаешь жену? Нет? А сейчас ты женат? Нет? Надо же, встретились. Слушай, а я тебя сразу узнала… Ну, а я как, изменилась? Ой, ужасно рада, что тебя встретила. Теперь мы с тобой будем ходить в кино, правда?.. Давай, знаешь что, поедем куда-нибудь, посидим! У меня есть какая-то денежка. — Она облизнула губы и особенно широко улыбнулась веселой обезоруживающей улыбкой.

— Да у меня тоже немного есть. Только куда теперь можно попасть? Скоро одиннадцать… Если только в аэровокзал.

— Чудесно! Едем в аэровокзал. Ты никуда не спешишь? Нет? Ну и прекрасно!

В аэровокзале, потягивая кофе, Наталья без умолку болтала и все рассыпала прекрасные улыбки. Это была настоящая демонстрация улыбок: ее губы то застенчиво сужались, то приобретали форму легкой полуулыбки, то неожиданно вспухали — прямо-таки притягивали к себе, то вдруг постепенно, как бы издалека, растягивались в открытую, зачаровывающую улыбку.

— Слушай, а давай поедем сейчас еще куда-нибудь! Сегодня ведь суббота, а в понедельник рано утром вернемся. Например, поедем в Ленинград?! До Ленинграда мы могли бы доехать? Ты не устал бы? А в Ленинграде у меня тетя. Она бы нас хорошо встретила…

— У меня там тоже есть друг художник, — выдавил я, загораясь неожиданным предложением.

— Вот было бы замечательно — взять и уехать! Устроить романтическую поездку! — Наталья так ослепительно улыбнулась, что у меня закружилась голова.

«Какая она молодчина, — подумалось, — столько пережила и сохранила оптимизм». Обалдев от каскада ее улыбок, я не раздумывая согласился на «романтическую поездку».

Там же, в аэропорту, Наталья сходила в пункт «международки», позвонила тетке в Ленинград; потом мы подрулили к моему дому, я забрал все свои деньги — их должно было хватить на бензин и скромный обед в кафе, — прихватил для Натальи меховую куртку и развернул машину в сторону Ленинградского шоссе.

Дождь не унимался, но в машине было тепло и уютно. До Калинина Наталья рассказывала о своем НИИ, рассказывая, позевывала и закрывала глаза, но продолжала улыбаться, только ее улыбка уже не была такой лучезарной, как прежде — больше усталой, а временами и какой-то вымученной.

В Калинине, пока я заправлял бензином бак и канистру, Наталья пересела на заднее сиденье прикрылась курткой и уснула.

Погода приготовила нам сюрприз — некий коктейль из дождя и мокрого снега, дорогу покрыл гололед. Уже после Вышнего Волочка, не проехав и половины пути, я пожалел о своей авантюре; в понедельник на работе предстояла летучка, и в лучшем случае в Ленинграде мы могли пробыть не больше четырех-пяти часов; и главное, Наталья крепко спала. Я настроился на интересный разговор, на взаимное признание в симпатии, зарождающуюся любовь; был уверен — мы проговорим всю ночь, а в результате — в одиночестве крутил баранку, слушал как движок глотает бензин и считал километровые столбы; а тут еще погода безнадежно портила поездку. «Нашла сентиментальная муть, — подумалось. — Надо было остаться у меня, а на следующий день скатать в какой-нибудь ресторанчик… И черт меня дернул двинуть за семьсот километров от Москвы».

Потом я вспомнил, про ленинградского друга, которого давно не видел, представил нашу встречу… вспомнил, что в Эрмитаже открылась выставка Петрова-Водкина, и немного повеселел. «А Наталья просто устала, — заключил. — Все-таки она хорошая и отважная — запросто укатила со мной».

Мы въехали в Ленинград в одиннадцать часов утра. К этому времени погода разгулялась и выглянуло солнце. Наталья проснулась, помутневшим взглядом осмотрела улицы, улыбнулась и весело сказала:

— Так быстро доехали!

Я притормозил около дома ее тетки.

— Слушай, вначале я одна зайду, подготовлю тетю, — сказала Наталья. — А то последний раз у нее была с мужем, и она еще ничего не знает. Ты подожди, я скоро.

Отыскав телефонную будку, я набрал телефон друга. К телефону подошла соседка, сообщила, что «сосед у какого-то приятеля и будет только в понедельник… что передать?». Я снова сел в машину.

Прошло полчаса, час. А солнце припекало сквозь стекло; облокотившись на руль, я задремал. Проснулся — Наталья барабанит по стеклу и вся светится.

— Извини, что долго. Ничего не получилось. Тетка старорежимница. У меня и язык не повернулся сказать о разводе, — от Натальи попахивало вином и она выглядела чересчур возбужденной.

Мы заехали на выставку Петрова-Водкина, прошлись по Невскому, перекусили в кафе — пора было собираться в обратную дорогу. На автозаправке на последние деньги я залил бензин в бак и канистру и направил машину к выезду из города.

Уже вечерело. Шоссе было пустынным, транспорт автобаз по воскресеньям не работал, частники в гололед ездить не рисковали; встретились всего два-три грузовика-«дальнобойщика». Наталья откинулась на сиденье.

— Ты, пожалуйста, извини, но меня всегда укачивает в машине. Я подремлю немножко, а ты что-нибудь рассказывай. Я буду дремать и слушать, — на ее лице появилось подобие прежней яркой улыбки.

Меня тоже клонило ко сну, но я крепился.

Когда проехали километров пятьдесят, погода вновь испортилась — сверху посыпалась обледенелая крупа, и видимость резко ухудшилась. А потом вдруг я уловил какой-то стук в двигателе. Сбавил газ — стук пропал, но внезапно раздался страшный грохот — машина дернулась и встала. Я вышел, поднял капот — в поддоне зияла пробоина; стало ясно, сквозь нее вытекло масло — видимо, где-то ударила щебенка. Попробовал ручкой провернуть двигатель, но его заклинило намертво… Вокруг стеной стоял лес, сквозь деревья не проглядывало ни одного огонька, а сверху все сыпало и сыпало.

Закрыв капот, я сел в машину, закурил, стал прикидывать, что можно сделать: дождаться рассвета, когда пойдут грузовики, дотянуть на тросе до ближайшей автобазы и ремонтировать двигатель, но где взять деньги? И это займет не один день. Или утром отбуксировать машину в ближайшую деревню, на попутных добраться до железнодорожной станции, позвонить в Москву, чтобы выслали деньги, но за это время на тросе можно добраться и до дома…

Проснулась Наталья.

— Слушай, в чем дело? Почему стоим?

— Машина сломалась, Наталья. Плохи наши дела.

— Так давай чини. Мне завтра с утра на работу, у нас пропускная система, мне опаздывать нельзя.

— Чини! Здесь нужна мастерская, сутки времени и куча денег.

— Ну знаешь, я не могу ждать.

Она вылезла из машины, стала озираться. До этого ни одной машины не было, а здесь, прямо для нее, катит «Волга». Дверь приоткрыл военный в высоком чине; из салона слышалась музыка.

— Вы не в Москву?

— В Москву.

— Ой, пожалуйста! Прошу вас, довезите меня. Мне нужно…

— Садитесь, садитесь.

— Чао! — крикнула Наталья мне, махнула рукой и улыбнулась.

Только когда «Волга» скрылась за поворотом, я подумал, что Наталья могла бы оставить куртку — в «Волге» мощная печка, а в притихшем «Москвиче» стекла уже затягивались ледком. Поеживаясь от холода, я влез в машину, закурил — меня переполняла обида и злость, и не столько из-за поломки и предстоящих мытарств, сколько от неожиданного предательства: «Ну ладно, случилось непредвиденное, но Наталья могла бы доехать на „Волге“ до ближайшего поселка, дать телеграмму на работу и вернуться на попутной машине или попросить шофера „Волги“ позвонить в Москве в НИИ, но бросить меня одного со сломанной машиной, в глухомани, без денег!..».

С рассветом пошли грузовики.

— Что у тебя? — крикнул из кабины один шофер. — Движок полетел, говоришь? — он присвистнул. — Это, милок, дело долгое. В Чудово тебе надо пилить. Там переберут… Трос-то у тебя есть?

Я замотал головой.

— И у меня нет. Так что лови еще кого-нибудь.

Другой шофер вылез, осмотрел двигатель «Москвича», полез за тросом.

— Я-то здесь недалеко, километров через двадцать сворачиваю. Ну, давай цепляй.

Докатив до Чудова, я решил и дальше добираться на тросе. Помогли местные работники ГАИ — остановили попутную машину, и в полдень я добрался до Валдая.

Дальше меня тянул парень на самосвале. Валдай был в снегу, на дороге появились глубокие колдобины, «Москвич» кидало от одного ледяного желоба к другому — с каждым ударом на крыльях и днище оставались вмятины. Чтобы держать трос натянутым, приходилось работать тормозами — от напряжения затекли руки и ноги; наледь на лобовом стекле закрывала дорогу, и приходилось опускать боковое стекло и высовываться, но тогда лицо обжигал встречный холодный ветер, а из-под колес самосвала летела колючая ледяная пыль.

Ближе к Торжку, когда меня уже тащила транзитная «Колхида», колдобины превратились в снежное месиво, и только после Калинина потянулось чистое и сухое покрытие.

В Москве я очутился около полуночи.

Весь следующий день, вдрызг простуженный, я отлеживался в постели. Вечером появилась Наталья — привезла куртку. Она была как-то неестественно весела.

— Ну, как ты добрался? Хорошо? Я так и знала, — на ее лице появилась наигранная улыбка. — Слушай, ну когда мы пойдем в кино?

— Никогда, — хмыкнул я, глядя ей прямо в глаза.

Смешно, но в тот же вечер из Ленинграда позвонил друг художник.

— Что ж не предупредил заранее?! — закричал в трубку.

— Все случайно получилось.

— А я, понимаешь, день рождения у приятеля отмечал, — объяснил друг. — От души погудели. Девицы какие-то приходили и уходили. К приятелю даже приезжала одна ваша, столичная. На часик, представляешь? Отважная барышня. Наташей зовут.

Пустырь

Моим друзьям, автолюбителям со Светлого проезда

Да вы наверняка и сами там бывали не раз, ведь это одно из немногих местечек, где еще можно по-человечески отдохнуть. Последнее время обжили и захламили все пригороды, прямо негде поваляться на траве, подышать чистым воздухом. Вот только и остались такие клочки. А неплохо бы издать закон о сохранении ландшафтов, ведь когда-нибудь мы дорого заплатим за это варварство, очень дорого. Я имею в виду не нас с вами, а все человечество. Представляете, наши потомки только по картинкам и будут знать, что такое березовая роща, прозрачный ручеек, коза на лугу среди ромашек. Ну а уж дышать, ясное дело, будет нечем.

Известно, что в день с Земли исчезает несколько гектаров леса, несколько видов растений, животных и насекомых. Вас это не тревожит? То-то и оно! Иногда я думаю — это обратная сторона цивилизации, и неужели всякая деятельность человека ведет к его же гибели? Вас не посещают такие грустноватые мысли? Что и говорить, больно смотреть на все это.

Так вот, о том местечке. Оно находится на Открытом шоссе, рядом с платформой. Это небольшой пустырь, который обрамляет окружная железная дорога и телеграфные столбы с белыми чашечками изоляторов. Вспомнили? Через тот пустырь еще тянутся тропы: одна — к лесопарку, к утрамбованной толченым кирпичом аллее, где на скамьях среди цветников восседают старики и влюбленные, а другая — к низине у плотины… В низину не спускались? Напрасно. Там бил родник, около него всегда толпились женщины с бидонами и бутылями, — сами знаете, родниковая вода омолаживает организм. Теперь-то родник уже не бьет — его заглушили заводскими отходами.

И вообще теперь пустырь не тот. Помните, когда-то там были заросли чертополоха и медуницы и вились сотни бабочек, шмелей и стрекоз. Теперь их и в помине нет. Если только случайно залетит какой-нибудь жучок, но и то редко.

Теперь там все изменилось. Как дома подошли вплотную к пустырю, так и началось. Все завалили рухлядью: отжившей свой век мебелью, сломанными велосипедами, колясками, санками, дырявыми кастрюлями. Конечно, обойдя весь пустырь, можно найти небольшую лужайку лужайку, но все уже не то.

Ко всему, теперь на пустыре возвышается одно сооружение — этакое неприступное великолепие, не знаете? Вы, видно, давно там не были? Я так и понял. А за это время там кое-что произошло. Я-то живу рядом, в одном из окраинных домов, и прекрасно помню те события. Могу рассказать, если хотите.

Лет десять назад один сообразительный парень из наших домов очистил часть пустыря от хлама, и из обломков досок, кусков фанеры и жести сколотил небольшой сарайчик. Под этим незамысловатым навесом парень установил верстак с тисками, в стены вбил гвозди, развесил инструмент и все вечера напролет стал проводить в «собственной мастерской»: то починит найденный на свалке стул или торшер, то соседке-старушке залудит самовар, то ребятам изготовит какую-нибудь штуковину. И все делал бескорыстно, как говорится, «за просто так», и делал на совесть, с любовью — есть такие умельцы, вы знаете. Они умеют видеть душу вещей. После работы его приятели распивали «на троих», забивали «козла» во дворе, а он все строгал, клепал, паял.

Со временем парень приобрел маленький токарный станок, обзавелся слесарным инструментом, то есть превратил захудалую конуру в мастерскую. Такой привлекательный момент.

Звали этого парня Олег. Я отлично его помню, я ж говорю, он жил в наших домах. Симпатичный такой паренек, простой, скромный работяга. Всегда приветливый, в хорошем настроении. Да что я! Ну просто, знаете, так бывает — сразу видно, что хороший человек. Он как-то располагал к себе.

Есть люди с умелыми руками, природной смекалкой и привязанностью к дереву или технике. Они не могут сидеть без дела — вечно что-нибудь мастерят. Ради своего увлечения они отказываются от всяких жизненных соблазнов, а иногда — и от семейного благополучия. Вы встречали таких? Я встречал, и не одного. Быть может, эти люди (да еще коллекционеры) самые счастливые, так мне кажется. Так вот Олег был именно таким. В то время он заканчивал аспирантуру и работал инженером в одной из лабораторий.

С женой Олегу не повезло, это было ясно каждому. Представляете, смазливая женщина с разноцветными волосами, одетая с претензией! Она называла себя «театралкой и киноманкой» — была помешана на зрелищах — каждый вечер, забрав дочь из детсада, наряжалась (красилась долго, точно создавала произведение искусства) и отправлялась в театр или кино. Смотрела все подряд и от всего приходила в восторг. Когда-то она хотела стать актрисой, но ее никуда не приняли за бездарность. Она стала медсестрой, но не теряла надежды «получить роль в фильме» и то и дело посылала свои фотографии на кинопробы.

Мужа она считала «скучным и ограниченным», вы ж понимаете! И всем говорила, что он занимается глупостями, дурацкими игрушками и что «живет с ним из-за ребенка». А после того, как ее сняли где-то в массовке, вообще объявила, что «муж ей не пара». Как вам это нравится? Представляете, куда ее понесло? А что с ней стало бы, если бы она в самом деле получила роль? Страшно подумать, верно! Ну да хватит о ней, не будем зря тратить время.

Через месяц после того, как Олег поставил сарай-мастерскую, к нему явился участковый и потребовал «немедленно убрать постройку», поскольку на нее «следует иметь разрешение». Олег пообещал достать разрешение, взял на работе ходатайство и неделю обивал пороги разных учреждений. А в это время нашлись предприимчивые люди, которые рядом с сараем Олега начали возводить гаражи. Эти гаражи росли как грибы: одни ставились впритык друг к другу, другие — на отшибе. Их сколачивали из досок, дверей, старого кровельного железа — из всего, что было под рукой: люди спешили застолбить место.

Вскоре появилось столько построек, что они заполнили весь пустырь и навесы уже колотили дальше на склоне оврага — самострой начал победное шествие. Участковый приклеивал на гаражи требования о сносе, но владельцы тоже не сидели сложа руки: написали коллективное письмо и отправили делегацию в райисполком, как вы догадались, с наказом — добиваться разрешения на создание гаражного кооператива.

Надо сказать, среди гаражников было немало заслуженных, уважаемых людей, и просто отмахнуться от них не посмели. В райисполкоме ответили уклончиво: «Плана застройки пустыря на ближайшие годы не имеется, но в будущем вполне возможно. Вообще ставить самостроевские гаражи — противозаконно, но временно, поскольку место все равно пустует…».

Как это частенько бывает, тяжба длилась два года, потом как-то сама собой затихла, и простояли эти гаражи около десяти лет. Да, да, именно! Значит, я правильно понял — давненько вы там не были. Время-то, оно быстро бежит. Я здесь недавно одной старушке пожаловался, что не заметил, как время от тридцати лет до пятидесяти пролетело. До возраста Христа, мол, еще помню, а потом понеслось.

— Что ж ты хочешь, милок, — усмехнулась бабуся. — Я не заметила, как до восьмидесяти все пролетело.

Рядом с сараем Олега поселился гаражник Дмитрий, сорокалетний доцент университета, семьянин, примерный отец. Вот был дотошный аккуратист! Каждый гаечный ключ заворачивал в тряпочку и вставлял в карман на двери гаража, где устроил что-то вроде детской разборной азбуки. Сам гараж Дмитрий собрал из поломанных лифтовых кабин и половых досок не первой свежести, строение обшил ржавым листовым железом — короче, сделал гараж из старого бросового материала, чем заслужил кличку «барахольщик». А я, между прочим, тоже все подбираю — не могу смотреть, когда выбрасывают вещи, которые еще могут послужить.

У Дмитрия был «Москвич 412», в котором он копался по вечерам — совершенно новой машине ежедневно устраивал профилактику.

— Для чего? — как-то спросил Олег, не ради праздного любопытства, а чтобы убедиться, что его сосед единомышленник.

— Как тебе объяснить, — протянул Дмитрий. — На конвейере ведь гонят, там не дотянули, там не зашплинтовали. Вот и работают системы с перебоями, изнашиваются детали. А я все по новой смажу, поставлю новую прокладочку, затяну — не слабо, но и не так, чтоб резьбу сорвать — уловлю момент натяжки. Ведь это только легко сказать — поменял гайку. Полезешь, а там болт перекосился, смотришь — рядом трос ослаб… Маслице час-то меняю… Зато машина не жалуется; слушаю вращение отлаженных механизмов, и душа радуется. К тому ж, как тебе сказать, мне просто доставляет удовольствие крутить гайки, смазывать болты. Люблю я это ремесло, понимаешь?

Олег-то его понимал, а я понимал еще больше, ведь мы были ровесниками и сразу стали друзьями, с первого рукопожатия, без всяких осторожных приветствий. И в дальнейшем каждый день с ним был незабываем — с хорошим человеком сколько ни общайся, все кажется мало, а в Дмитрии было что-то завораживающее, он втягивал в свою орбиту.

Помню, Дмитрий только мастерил гараж, когда я подошел. В то время я любил прогуляться вечерком по окраине, проветриться после работы, отдохнуть от домашних.

— Гараж делаешь? — спросил я тогда Дмитрия, просто так, чтобы завести разговор.

— Как догадался? — усмехнулся он. — А что?

— Да ничего, просто интересуюсь.

— Ты здесь особенно-то не свети. Участковый может нагрянуть. Лучше подержи-ка эту доску. Тебя как звать-то?

Вот так мы и стали друзьями. С того дня я неоднократно приходил ему помогать. А с наступлением темноты мы с ним отмывались на колонке и катили на его «Москвичонке» куда-нибудь попить кофейку.

Дмитрий частенько распекал соседей гаражников: одного за то, что поставил свое укрытие не вровень со всеми, другого — что раскидал материал. Кое-кто считал его занудой, а мне как раз по душе такое отношение к делу.

Мои домашние тоже считают меня занудой, потому что я люблю, когда каждая вещь лежит на своем месте. Я приучаю их бережно относиться к вещам. «Крохобор, мельтешишь по пустякам», — только и слышу от них. Можно подумать, они живут какими-то высокими интересами! Глупости! И потом, все большое начинается с малого, известное дело — все в жизни состоит из мелочей.

Пойдем дальше о гаражниках.

С другой стороны с Олегом соседствовал Петр Фомич, колоритный, доброжелательный старикан, профессор, доктор технических наук. Он выглядел молодцевато в свои семьдесят лет, а его энергии мог позавидовать любой из нас. Отработает восемь часов в НИИ, дома переоденется, поужинает — и в гараж, к своему «Запорожцу».

— Гараж для меня выношенная мечта, — говорил Петр Фомич. — Я долго к ней шел. У меня ведь никого нет. Жена умерла, а детей мы не завели. Теперь вот моя подружка, — он кивал на машину. — Так приятно после умственной деятельности что-то поделать руками. На службе я уже ноль без палочки, мои ученики меня переросли. Так, советуются, чтобы не обидеть старика, но я сам чувствую — во мне уже нет прежней одержимости, того полета мысли. Я могу что-то обобщить, сделать вывод, но подать новую идею — извините. Новые идеи — это всегда в какой-то степени ломка старого, старых представлений, а мы, старики, крепко держимся за старое. Признать новое — значит зачеркнуть все наше, старое, опробованное. Я не хвастаюсь, но понимаю молодежь, поддерживаю ее, честное слово. Я свое сделал, теперь пора закругляться. Этот год доработаю, и на пенсию. Теперь вот моя единственная радость, — он снова кивал на «Запорожец». — Планирую поездить по стране. Давно никуда не выбирался.

Дальше шел гараж летчика, неунывающего жизнерадостного богатыря Юрия. Его гараж — дюралевый, клепаный, — смотрелся на пустыре неким сооружением инопланетян. И машина у Юрия была что надо — трофейный, хорошо сохранившийся «опель», — он приобрел его в комиссионке и сразу возвысился над всеми автолюбителями с отечественными машинешками.

Юрий был широкий человек: каждую весну «чистил» гараж — выкидывал ненужные вещи и громогласно объявлял:

— Если вещь не понадобилась в течение года, ее спокойно можно выкидывать — и дальше не понадобится.

Все выброшенные Юрием вещи тут же подбирал Дмитрий, при этом вздыхал, качал головой и ворчал:

— И как в авиации держат таких людей! Полная безалаберность и бесхозяйственность.

Юрий жил далеко от гаражей, в смежном районе. Я точно не знаю, но поговаривали, что он не был расписан со своей женой, какой-то учительницей. Я ее не видел. Говорили, тихая, симпатичная молодая женщина, «с нежной, как зефир, душой» (замысловатое выражение Олега).

Как-то Юрий намекнул мне что-то вроде того, что он не хочет чувствовать себя женатым, что, имея «гражданский брак», может в любой момент уйти. Но за все то время он так и не ушел от жены и, говорят, до сих пор с ней живет. Да и зачем уходить, если она тихая и симпатичная да еще с такой необычной душой?! Как вы считаете? Юрий напоминает мне человека, который идет в кино и, желая себя застраховать от плохой картины, покупает билет с краю. «Если чепуха, — думает, — сразу уйду». Но эта возможность уйти в любой момент, как ни странно, удерживает его до конца фильма. Уходят люди из середины зала, а этот сидит. Так бывает, я по себе знаю.

На окраине находился не гараж, а попросту частный автосервис Володьки, маляра с автостанции. Володька — единственный, кто выделялся из гаражников своими стяжательскими замашками.

Во-первых, он бесцеремонно ввинтился в компанию гаражников, отхватил лучшее место и сразу прослыл кирпичником, то есть отгрохал себе кирпичный гараж с крышей из отборного «танкового» железа, причем воздвиг гараж за отпуск, надорвался и чуть не получил инвалидность — «отпуск навсегда», как выразился Олег.

Во-вторых, в гараже Володька выкопал и зацементировал гигантский погреб — бункер, куда на зиму с дачи привозил картошку, яблоки, соленья. Поговаривали, что там он держит и консервы. На случай атомной войны, что ли, запасался?

В-третьих, этот Володька жутко халтурил. Привозили к ним на станцию какой-нибудь побитый драндулет, владельцу назначали ремонт на два-три месяца, а Володька предлагал владельцу недельный ремонт за двойную плату. Вот и получалось, что около его гаража всегда простаивало несколько колымаг. Остальные гаражники постоянно боялись, что из-за этой частной лавочки снесут все гаражи. Володька успокаивал гаражников, говорил, что все уладит, что у него связи и все расширял свою контору: прикупил смежный гараж, умудрился достать автогенный аппарат, компрессор, втянул в «левую работу» брата. Они зарабатывали неплохо, но Володька все жаловался, что «не клиенты, а шелупонь-жмоты попадаются», что «трудно запчасти достать». Не терплю нытиков!

Напротив гаража Олега поставил заплатанный гараж токарь с завода нестандартного оборудования. О нем я знал мало, даже не вспомню его имени. Он работал в гараже только по воскресеньям, да и то не каждую неделю. Придет, выкатит свою «Победу», тщательно вымоет, заведет и ждет, когда подойдет жена.

Она приходила с сумками, и, пока он кропотливо укладывал их в багажник, ходила вокруг машины, поглаживала ее и называла ласково «Победушка». Потом они желали другим гаражникам «доброго рабочего дня» и уезжали. Говорили, что на заводе — он хороший мастер, ездит по воскресеньям к внукам в Подольск, на обратном пути заезжает в лес за грибами…

Раза два он ремонтировал машину. Приходил в гараж в комбинезоне, стелил на землю лист фанеры и лез под днище. Ему помогала жена: усаживалась на складной стул перед гаражом и промывала запасные части в тазу с соляркой. Иногда они включали батарейный приемник, чтобы работалось веселее.

Жаль, что я мало виделся с этим токарем. Говорили, он не пьет и не курит, серьезно занимается лыжным спортом и любит «пофилософствовать о смысле жизни». А почему и нет? Думаете, гаражники только о шестеренках болтали? Ошибаетесь! Ведь если людей связывает что-то главное, им не трудно найти и другие общие интересы. Увлеченные люди обычно не замыкаются на своем предмете. Посудите сами, что значит автодело? Это не только интерес к достижениям науки и техники, но и занятия спортом, и любовь к природе, и путешествия. Обязательно. Ну ведь человек покупает колеса не для того, чтобы возить картошку! Я имею в виду мыслящего человека, а не такого, как Володька, понимаете?

Например, токарь и летчик Юрий постоянно выезжали за город: летом — на рыбалку, осенью — за грибами, зимой — на лыжные прогулки. Дмитрий ежегодно отправлялся с семьей в туристическую поездку. И это не было побочным увлечением. Говорили, токарь с женой прекрасно разбирались в деревьях, цветах, грибах и ягодах. У Юрия, я сам видел, был приличный набор рыболовных снастей, в которые он то и дело вносил разные усовершенствования. Некоторые из его изобретений даже взяли в производство. Насадку мушку знаете? Он придумал. Дмитрий сшил себе великолепную палатку, ярко-желтую, цвета айвы; а позднее, когда приобрел байдарку, сделал к ней шверты и мачту с парусом.

Сколько раз я замечал: если человек талантлив в чем-то одном, он талантлив и во многом другом — к чему ни прикоснется, все окрашивает в новые краски. Даже дуралей Володька и тот кое-что изобрел; правда, его изобретения носили потребительский характер. Например, он придумал «систему невода»: если чего нет, идешь по домам, у кого-нибудь найдется; или «систему склеротичек» — записей на каждый день (он все боялся, что не всех клиентов охватит).

Изворотливый, пробивной Володька, конечно, выпадал из общей обоймы гаражников, но с другой стороны полное единство, взаимопонимание бывает только в морге, извините за грубое сравнение. Все-таки Володька был умелый, сноровистый — с точки зрения автотехники.

Между гаражами Олега и Дмитрия выглядывал навес для мотороллера помощника машиниста электропоездов Игоря, высокого стройного паренька. Игорь сколотил навес из ящиков, но сделал его добротно: пазы промазал варом, дверь обил клеенкой, по стене пустил полку для инструментов, на потолке повесил керосиновый фонарик.

Игорь носил бороду, которую мыл шампунем, чтобы отбить запах табака, ходил в отглаженной форме и начищенных ботинках. Он работал неделю с утра до полудня, неделю — с вечера до полуночи. Если работал в вечернюю смену, с утра приходил к гаражам и перебирал своего «козла», а если в утреннюю — вечером прибегал, быстренько драил мотороллер и подмигивал гаражникам:

— Спешу на свидание.

Самым сложным для автолюбителей было достать запчасти. Сами знаете, у нас трудно купить иглу для швейной машинки, а какую-нибудь деталь для машины и вовсе не сыщешь. Запасные части в магазинах бывают раз в месяц и тут же расхватываются. Гаражники покупали детали у заводских рабочих, которые ходили перед магазином и предлагали товар из-под полы. А по субботам ездили на толкучку. На том рынке одни продавцы раскладывали товар на брезенте, другие протягивали список имеющихся вещей, третьи, наиболее деловые, открывали багажник машины, а там уже все было разложено с ценниками. К восьми часам на мотоциклах подъезжали милиционеры разгонять толкучку, но делали это нехотя, так, для проформы, перекидывались словечками с продавцами, вроде и не замечали сделок, которые вовсю шли у них под рукой — входили в положение автолюбителей.

Как только стало ясно, что райисполком оставил самостройщиков в покое, жизнь на пустыре вошла в размеренное русло. Каждый вечер перед гаражами виднелись силуэты машин и фигуры людей, слышались глухие удары молотка, жужжание паяльной лампы; приятно пахло бензином, маслами, разогретым железом. Кто-то кому-то помогал, что-нибудь держал, подкручивал. Над пустырем царила атмосфера добрососедства, общая увлеченность объединяла людей в дружную семью.

В те вечерние часы меня всегда охватывало какое-то приподнятое состояние. Естественно, меня принимали за своего, и я вкалывал во все лопатки. Случалось, мы покрикивали друг на друга, и никто не обижался — понимал, к своим и требования повышенные.

После работы все отмывались у колонки. И это тоже были радостные минуты, ощущение приятной усталости от проделанной работы.

…Года через три после того, как пустырь заполонили гаражи, Петр Фомич, наконец, совершил поездку по стране. В одиночку целых два месяца ездил по средней полосе России. Из поездки привез массу фотографий и столько впечатлений, что, бывало, заговаривал нас до полуночи.

Со временем Дмитрий, я уже говорил, занялся водным туризмом: по воскресеньям привязывал байдарку к багажнику на крыше «Москвича» и катил с семьей на речку.

Летчик Юрий поменял «опель» на «Жигули» последней марки, установил в машине радиоприемник, магнитофон, секретку. В выходные дни к гаражам приезжали его друзья, и они устраивали на пустыре небольшое застолье. Юрий приглашал всех нас и красиво «вел стол».

Что мне особенно нравилось в гаражниках, так это их мальчишество. С годами они седели, полнели, но по-прежнему таскали в карманах болты и гайки, собирали разные баночки, толкались в магазине «Инструменты» за отверткой с гибким шлангом или победитовым сверлом и все больше забивали гаражи подобными ценностями. И каждый гараж являлся совершенно индивидуальным творением, в каждом виделся характер владельца, понимаете? Вот что значит раскрепощенность, воздух свободы на пустыре! Ну ладно, о ком я еще не сказал?

Володька с годами изменился: стал меньше халтурить и больше уделять времени «красотам» — изнутри гараж побелил, на дверях аккуратно вывел голубые завитушки, перед гаражом в горшках развел флоксы — из площадки сделал какой-то намалеванный закуток, у него даже воздух стал какой-то раскрашенный.

Ну, а наш главный герой, «бесколесный» Олег начал строить собственную машину. Он сконструировал полугоночный спортивный кабриолет. На чертежах эта машина выглядела отлично — уж вы поверьте мне — но Олегу все время не везло: сварил каркас автомобиля из водопроводных труб — обвалилась несущая балка в гараже и все помяла; снимал с костра бак с кипящей смолой — обжегся и две недели ходил перебинтованный; зимой, работая в гараже, простудился и месяц пролежал в больнице.

Пять лет Олег строил машину. За это время его бросила жена, ушла к человеку, который «понимал ее тонкую натуру», ходил с ней в театры и после работы сразу спешил домой, а не в гараж. Олег сильно переживал развод. Мы все его успокаивали.

— Главное в браке терпимость, — говорил Петр Фомич. — А твоя жена живет только для себя. Не огорчайся, ты еще молодой, все у тебя устроится, встретишь женщину, которая еще тебе будет здесь, в гараже, помогать. Жена должна быть единомышленницей, а вы — каждый сам по себе.

Странное дело, но к моменту, когда Олег завершал строительство автомашины, его жена вдруг стала наведываться к гаражу. Раньше никогда не появлялась, а тут вдруг… то ей понадобилось зонтик починить, то еще что-нибудь. Ни с того ни с сего она стала проявлять заинтересованность к машине бывшего мужа, даже разочек присела на сиденье и покрутила баранку. А Олег уже оснащал машину никелированными деталями и его кабриолет выглядел потрясающе. Когда он выкатывал машину из гаража, вокруг собиралась толпа восхищенных зрителей…

Но все-таки Олег так и не успел доделать машину. Ему осталось совсем немного, и вдруг райисполком вынес решение о сносе гаражей. И кому они помешали, скажите? До сих пор не понимаю. Около десятка лет простояли, целую жизнь — и вот. То было неприятное зрелище. Оно до сих пор стоит у меня перед глазами.

Однажды на гаражи приклеили постановление (расписанное устрашающими красками) о немедленном демонтировании незаконных построек. Участковый поочередно обошел дома гаражников и беспощадно потребовал, чтобы из гаражей выкатили машины.

— Убирайтесь подобру, — сказал. — Пригонят бульдозеры, все перепашут, и отвечать никто не будет. Отвечать будете вы — еще заплатите штраф за эти постройки. Вас предупреждали.

Через час гаражники собрались на пустыре, чтобы выработать форму сопротивления.

— Что ж получается? — махал руками Володька. — Сколько стояли — ничего. А когда оперились — баста! Пусть посмеют! Будем стоять плечо к плечу.

— И почему такое наплевательское отношение к людям? — недоумевал Олег.

— Значит, так… — остановил всех Дмитрий. — Все отпрашиваемся с работы и в двенадцать дня встречаемся в райисполкоме, идем прямо к председателю. Пусть нам покажут план застройки.

Юрий покачал головой:

— Бесполезно. Наши дела заскрипели как несмазанная телега. Мы допустили просчет — рано успокоились, а надо было дожимать, чтобы оформили кооператив. Я, пожалуй, свой гараж увезу к приятелю на дачу, — и с потугами на юмор добавил: — Поражение полезней, чем победа. После победы успокаиваешься, после поражения совершенствуешься.

Игорь горько усмехнулся.

— Как же так? Я вложил в гараж всю душу! — он выкатил мотороллер и, не заводя, потянул к своему дому.

— Сдрейфили! — кричал вспотевший от волнения Володька. — Так не пойдет. Надо, чтобы один за всех и все за одного.

Дмитрий, Олег, Володька и токарь (Петр Фомич был в командировке) полдня провели в райисполкоме. Их принял председатель, долго и внушительно говорил о незаконности самостроя, потом вызвал районного архитектора, и тот показал какой-то туманный план: то ли расширения прилегающей улицы, то ли ее озеленения.

Короче, председатель настаивал на своем, гаражники просили отсрочки для ходатайства выше.

— Мы долго терпели, — заключил председатель. — Нашему терпению пришел конец.

К вечеру, когда гаражники вернулись на пустырь, Игорь уже перетаскивал инструмент на свой балкон; мелкие вещи отдавал разным ханыгам — эта малопочтенная публика уже прослышала про снос и кружила вокруг гаражей, принюхивалась, предвкушая легкую наживу.

Потом на грузовике приехал Юрий, и мы общими усилиями закинули его легкий дюралевый гараж в кузов. На месте гаражного фундамента осталось кое-что из оборудования.

— Теперь уже не понадобится, — вздохнул Юрий и, попрощавшись, вырулил на «Жигуленке» в сторону загородного шоссе; за ним потянулся грузовик.

Всю ночь гаражники попеременно дежурили на пустыре — караулили, чтобы не снесли строения. Я тоже спал плоховато — за многие годы сильно привык к друзьям гаражникам и все их боли переживал, как свои собственные. Я думаю, вы меня понимаете.

На следующее утро к пустырю пригнали бульдозер, подошли представитель райисполкома, участковый и двое рабочих с ломами. Первым сносили гараж Олега — он находился в центре, и представитель райисполкома решил таким манером сразу нарушить стройность гаражного ряда и дать понять гаражникам, что послабления не будет и он уполномочен на решительные действия. Он понимал, что от первого шага зависят и последующие; широко ходил по пустырю с папкой в руке и отдавал команды.

— Отсюда начинать! Если нет владельца, вызвать родственников!

До последнего момента мы не верили, что бульдозер обрушится на гаражи. Думали, просто хотят попугать и нарочно пригнали грохочущее чудовище, но разыгрался страшный спектакль.

— Последний раз спрашиваю, — обратился представитель к Олегу, — машина в гараже или нет? Убрали ее или нет?

Олег опустил голову.

— Чего там! — отчеканил участковый. — Я сто раз его предупреждал. Упрямый, как не знаю кто.

— Начинай! — махнул рукой представитель бульдозеристу, тот поддал газу, разогнал машину и врезался в гараж.

Послышался треск, и на наших глазах бульдозер выскочил на склон оврага, и от него в разные стороны полетели доски и обшивки гаража. На мгновение они застыли в воздухе, потом плавно опустились на землю. Так же плавно, как в замедленной съемке, покатился вниз покореженный, чуть-чуть недоделанный кабриолет Олега. Одна из никелированных фар, разбрасывая осколки стекла, медленно и долго прыгала по шпалам и звенела, точно похоронный колокол.

Стон прошел среди гаражников. Нет, не стон — буря возмущения. Даже не буря — ураган, торнадо. Олег отвернулся и заплакал. Кое-кто из ханыг тут же бросился в овраг, но к ним подбежал Володька и пригрозил кулаком.

— Следующий! — скомандовал представитель, ставя галку в папке.

Всегда выдержанный, Дмитрий выругался, бросился к своему гаражу, завел машину и на бешеной скорости рванул с пустыря.

Бульдозер начал утюжить гараж Дмитрия, но не тут-то было. Дмитрий все крепил надежно, навечно. Машина вошла в гараж, распорола плугом стены навеса, но застряла, забуксовала, попятилась, и ее накрыла рухнувшая крыша. Рабочим пришлось повозиться, разбирая завал.

Гараж Игоря смяли, как коробку из-под мармелада — хрустнуло что-то, и все!

Кирпичный гараж Володьки тоже смели вроде городошной пирамиды. Володька суматошно и отчаянно прыгал перед бульдозером. «Только через мой труп!» — кричал, но его оттащили рабочие, а когда бульдозер насквозь прошел через его строение и обнаружились внутренности гаража, представитель увидел связку рейки «вагонки» и подошел к Володьке:

— Где взял отделочный фондовый материал? За это протокол составить надо. Скажи спасибо, еще легко отделался!

Токарь не стал дожидаться своей очереди и, пока крушили центральные гаражи, выкатил машину.

Когда дошла очередь до гаража Петра Фомича, участковый сообщил представителю, что владелец в командировке.

— Позовите кого-нибудь из соседей, — раздался приказ.

Привели какую-то старушку, сбили ломом замок, увидели «Запорожец».

— Профессор завтра должен приехать, — сообщила старушка.

— Ладно, оставьте до завтра, — сказал председатель.

Так они и ушли, оставив раскрытый гараж, а ночью в него наведались неизвестные и «раздели» машину.

Говорили, когда профессор узнал про погром на пустыре, у него поднялось давление, а потом случился инфаркт. Похоже, что это так — его гараж еще с месяц сиротливо стоял на пустыре. После воров, которые унесли ценные вещи, в гараж наведывались мелкие воришки, вроде тех ханыг, которые вертелись у гаражей, — они подобрали инструмент, канистры… Потом и гараж Петра Фомича куда-то увезли.

Долгое время на пустыре ничего не было, только валялись обломки досок и искореженное железо. Прогуливаясь там, я вдруг заметил, что пустырь стал намного меньше, чем был раньше, при гаражах. Я вспомнил своих друзей-автолюбителей, их постройки и машины, наши ремонтные работы и разговоры во время перекуров — все то, чем мы жили тогда и чем для нас был этот клочок земли.

Вы думаете, теперь по пустырю пустили улицу или там разбили парк? Ничего подобного! Теперь там возвышается трехэтажное застекленное строение с лепниной, огороженное высоченным каменным забором. Ну и помпезный особнячок, скажу вам, отгрохали! Во время его строительства я думал — будет клуб или детский сад, но оказалось — возводят мастерскую какому-то известному скульптору. Вскоре во дворе строения появились леса, на которых рабочие застучали отбойными молотками. Сквозь леса постепенно вырисовывалось что-то вроде огромной фигуры колхозницы. Но некоторые видели в скульптуре какое-то доисторическое животное. Говорили, за каменной оградой есть потрясающий гараж с фотоэлементом, финская баня. Может, и так. Для меня это неважно. И сам скульптор меня совершенно не интересует.

…Теперь на пустыре все не то. По-прежнему тянется железнодорожная колея и стоят телеграфные столбы с белыми чашечками изоляторов. И тропы снова вытоптались, правда уже в обход мастерской. Но ни высоких трав, что были за гаражами, ни чертополоха, ни медуницы не встретите. Конечно, обойдя весь пустырь, можно найти лужайку, полежать, позагорать, но все уже не то.

Солнечный гонщик

А. Панкову

В детстве и юности я был непоседливым до идиотизма: ни минуты не мог просидеть спокойно, и неорганизованным, бесшабашным был до абсурда: за все хватался и ничего не доводил до конца; и общительным был до неприличия: имел десятки друзей, тучу приятелей и знакомых, и ради праздного общения с ними, с невероятной готовностью забрасывал все дела, и слыл компанейским, обаятельным, улыбчивым малым.

Я не изменился и в зрелом возрасте, несмотря на то, что общение с друзьями и приятелями уже происходило более тяжеловесно — с выпивками, куревом и трепом до полуночи, то есть к моему компанейскому, улыбчивому обаянию приплюсовалось обаяние стойкого собутыльника. В этом возрасте я страшно переносил одиночество; если вечером никто не зайдет — да что там! — если целый час молчит телефон, становилось не по себе, вселялась паника — меня бросили, позабыли, жизнь проходит мимо; я мог вынести любые испытания: жить без света и воды, но молчащий мертвый телефон — это уж слишком! И ни одного дня не мог высидеть наедине с самим собой в четырех стенах — чувствовал себя чуть ли ни в камере смертников; от боязни спятить, бежал из дома и бесцельно бродил по улицам, чтобы только быть среди людей.

Теперь-то, к старости, я немного утихомирился, до меня дошло, что стоящих дел в жизни не так уж и много, и интересных людей — горстка, а настоящих друзей и вовсе — два-три. Теперь мне доставляет удовольствие дотошно заниматься чем-либо одним, например, копаться в воспоминаниях, чем сейчас и занимаюсь — просматриваю жизнь в обратном направлении, и уединение переношу вполне сносно, хотя его почти не бывает — я обременен семьей.

Итак, вперед — в прошлое.

В молодости меня подстегивало неистребимое любопытство, желание быть в курсе всех дел; можно сказать, основой моей жизни являлось движение и массовость. Массовости было хоть отбавляй, а вот для движения не хватало личного транспорта. Изложу суть дела.

Начальный разбег для движения я сделал еще в первых классах школы, когда смастрячил самокат на подшипниках. Самокат оглушительно скрипел и визжал, и пугал прохожих, но это меня не смущало — я гонял как одержимый по окрестным улицам и подворотням и был счастлив.

Через пару лет я заметил — движение на самокате все-таки чересчур медленное; мой неуемный темперамент требовал сногсшибательных скоростей и я стал бредить велосипедом. Но в то послевоенное время в нашей семье с деньгами было туговато — их не хватало и на более необходимые вещи; только в восьмом классе, к моей неописуемой радости, отец с матерью выкроили необходимую сумму и купили мне на барахолке подержанный «зис». Я был счастлив.

На ходу велосипед потрескивал и позвякивал, тарахтел и гудел, и, казалось, вот-вот развалится, но водрузив на руль «велика» флажок, как знак особой доблести, я гонял по городским улицам с восхода и до захода солнца, и испытывал радость от безграничной свободы.

Столь же безграничны стали мои компанейство, обаяние, улыбчивость и прочее. Я объезжал приятелей, узнавал, кто чем занимается, подбивал «прокатиться с ветерком»: одного усаживал на раму, другого на багажник (и как выдерживал мой старый драндулет?!). Я подвизался в роли заводилы: постоянно сколачивал компании, сыпал какие-то зажигательные слова, вечно куда-то всех тащил, организовывал походы на речку и стадион, в парк и кинотеатр, и никогда не уставал от этой дурацкой деятельности. Только когда нужно было идти в школу, мой запал энергии резко спадал, обаяние и улыбка исчезали, и я появлялся в классе сникший, обмякший, унылый, с видом приговоренного к казни.

Естественно, учился я неважно, болтался в числе «отстающих», а с появлением велосипеда, когда вообще забросил домашние задания, перешел в число «неуспевающих по всем предметам». Не прошло и месяца с начала занятий, как я сбился со счета двоек и колов, попал под сильное давление и угрозы учителей, и наконец, терпение директора школы лопнуло; его приговор прозвучал так:

— Или отчисляем из школы или посещаешь дополнительные занятия, выбирай!

Разумеется, я выбрал занятия, в противном случае родители отобрали бы велосипед.

Прежде всего меня обязали посещать дополнительные занятия по русскому языку. Их вела десятиклассница, круглая отличница, этакая кукла, которая из себя много строила: когда шла, заботилась о стиле походки, слова произносила с величавой медлительностью; она со всей серьезностью относилась к своим обязанностям (натаскивать нас, отпетых лентяев) и, подражая учителям, ставила нам оценки. Ее отличительной чертой была стыдливость — от каждого грубого слова, покрывалась румянцем или бледнела, или заикалась.

Однажды мы писали диктант и она произнесла фразу: «Он лежал у моря на гальке».

Отпетый двоечник второгодник верзила Галкин, чтобы нас повеселить, тихо буркнул:

— Галька — с большой буквы?

Десятиклассница уловила его реплику и ее щеки запылали, а на глазах появились слезы.

Самое странное произошло на следующий день. Разбирая нашу писанину, она сказала:

— У вас там четверки переправлены на тройки. Вначале я всем поставила четверки, на когда дошла до работы Галкина, поняла, что это будет нечестно. Он написал только с одной ошибкой, а у вас по две-три. Я поставила ему четыре, а всем снизила до троек, — и, сильно покраснев, робко добавила: — Галкин, у тебя способности к языку, ты можешь выбиться в отличники. Когда закончим занятие, останься еще на одно занятие.

Галкин, само собой, не остался. Во-первых, его ждал футбол, во-вторых, он презирал отличников, в-третьих, и на одно дополнительное занятие ходил как на каторгу, а тут еще одно! Он вообще считал, что десятиклассница с нами зря теряет свое время и отнимает наше, драгоценное.

А между тем, через две недели все неуспевающие по «языку» подтянулись до уровня середняков и директор освободил их от нудной обязаловки, но нам с Галкиным объявил:

— А вам, добрые молодцы, придется еще попотеть. Вы подтянулись микроскопически.

Несколько дней мы с Галкиным посещали занятия вдвоем, причем Галкин являлся с мячом — в преддверии ответственного матча, а я приезжал на велосипеде — по пути на более важное мероприятие.

Однажды, поигрывая мячом и притопывая, Галкин сказал мне:

— Ты сегодня не хочешь отвертеться от занятий? Смотри, погодка-то блеск! Солнце и ни одного облачка. Погоняй на своем козле полчасика, а когда прикатишь, я смоюсь. Скажу, плохо себя чувствую.

Я принял его предложение без всяких оговорок, даже с живейшим интересом, и покатил на стадион; дал пять кругов по слепящей от солнца гаревой дорожке и, не переводя дух, влетел в класс.

Наша училка десятиклассница стояла у окна, красная и удрученная — казалось, столкнулась с какой-то диковиной печалью. Галкин примостился на краю парты; он был вспотевший и угрюмый — его лицо выражало двойную печаль; как только я вошел, он встал и, ничего не объяснив, выбежал из класса.

Перед следующим занятием Галкину в голову пришла еще более свежая мысль — чтоб я «погонял часик».

— Погодка-то блеск! — сказал, ухмыляясь. — Не упускай последнее солнце!

И вот гоняю я под полуденным солнцем по улицам, пересекаю скверы, площади и вдруг мне в голову втемяшивается: «Чтой-то Галкин подозрительно меня спроваживает?».

Развернувшись, я понесся к школе; вбежал в класс и обомлел — Галкин и десятиклассница целовались! Да так прилипли друг к другу, что не слышали, как я открыл дверь. Разумеется, я был потрясен, оскорблен, унижен и прочее.

…Каким-то непонятным образом я все-таки закончил школу, и даже еще два года проучился в химическом техникуме, а потом пошел работать на автостанцию, и с первой получки стал откладывать деньги на мотоцикл (велосипед уже не удовлетворял мою страсть к движению, мой кругозор расширился и требовал больших скоростей и пространств; я осмелился поставить значительную цель — заиметь «моторизованного коня»).

Через год на толкучке я купил старый «Ковровец» — грохочущее чудище, со множеством самодельных узлов, с хитросплетением трубок, гаек, болтов. Тем не менее, я был счастлив; то и дело протирал, поглаживал своего «железного коня», принюхивался к запаху смазки, бензина, нагара; первое время на ночь затаскивал мотоцикл в коридор и с удовольствием с ним и спал бы в обнимку, но соседи начали ворчать, что моя «железная лошадь провоняла всю квартиру»; пришлось приковывать «коня» цепью к фонарному столбу. Можно сказать, я рос в моторизованном седле, и что уж точно — самым сладким запахом в мире считал запах бензина.

В воскресные дни я ездил на мотоцикле без передыха, прямо-таки не слезал с седла, а в будни устраивал утреннюю разминку: с первыми лучами солнца вскакивал на пружинистое сиденье и, наполняя окрестности грохотом, дымом и копотью, выезжал на главную улицу, проскакивал насквозь весь город, вылетал на шоссе и там поддавал газу, наматывал десятка два километров, а уж потом подъезжал к автостанции. В обед вновь седлал «коня» и, чтобы проветриться, давал кругаля по городу, а после работы без устали катал друзей — они были готовы ехать со мной хоть куда.

Как настоящий гонщик, я купил мотоциклетные очки и перчатки, и к моему компанейскому обаянию прибавилось обаяние мотоциклиста.

Благодаря этому мотоциклетному обаянию, количество моих друзей (и так немалое) сразу удвоилось и уже не поддавалось учету. В одиночку я ездил только в дождливую погоду, но стоило выглянуть солнцу, как не было отбоя от друзей, приятелей и приятелей моих приятелей:

— Подбрось туда! Давай отвезем это!

Я никому не отказывал, такого рода услуги мне были в радость, ведь я и жил-то для общения и дружбы с людьми.

Особенно на меня наседали соседи, и в их числе шофер, работающий на пожарной машине. Это был долговязый парень с седыми волосами; он отслужил четыре года на флоте и называл себя «китом», а нас «салагами» и «мальками», в зависимости от внешности (я ходил в «салагах»). Как шофер, он был невыдающийся, хотя, кое-чему меня научил, зато как жених был довольно выдающийся — ежедневно после работы ездил на другой конец города к невесте и без подарка в путь не отправлялся. До того, как у меня появился мотоцикл, он все жаловался на дальнюю дорогу и толкотню в автобусах.

— Найди себе бабу поближе, — советовали ему дружки.

И вдруг подарок судьбы в виде моего «Ковровца»! Шофер сразу перевел меня из «салаг» в «акулята».

— Ну ты, акуленок, шустряк! — сказал. — Классную добычу хапнул! Вечерком подкинь к моей красотке.

Я подкидывал его все лето, как извозчик; подкидывал, пока меня не призвали в армию, и что помню четко — его невеста жила на западной стороне города, то есть мы всегда мчали на закат и пылающий диск солнца нещадно бил в глаза, от него прямо не было спасенья — я надолго запомнил то солнце.

И что еще врезалось в память — во время гонки, шофер все время хрипел мне в ухо, рассказывал об авариях: где там отлетели руки, ноги, покатилась голова, и поминутно орал:

— Тормози! Красный свет! Вон пешеход!

Так получилось, что после армии я оказался без жилья; дело в том, что пока я служил, родители развелись, мать вторично вышла замуж за неплохого, в общем-то, человека, но что мне было делать в четырнадцати метрах коммуналки? Стеснять «молодоженов», как я в шутку прозвал мать с отчимом? Да и сам никого не приведешь, а меня уже вовсю интересовали представительницы прекрасного пола. И они, эти представительницы, интересовались мной, ведь теперь мое обаяние, как нельзя лучше, подчеркивали погоны.

Короче, я устроился на автобазу и снял комнату. После этого мое обаяние возросло и стало вообще неотразимым — и все потому, что я снял комнату не где-нибудь, а на главной улице города, в центре всех событий, на пересечении всех путей. Тут уж ко мне зачастили не только старые друзья и приятели, но и дюжина нового народонаселения. Еще бы! У меня всегда можно было собраться в мужской компании, устроить вскладчину застолье, поиграть в карты, послушать пластинки, а еще лучше скрасить компанию представительницами, провести время плотно, насыщенно, концентрированно — как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой.

Хозяйка квартиры — немощная, глуховатая старушка большую часть времени спала, да и по ее словам «любила молодежь». Так что я зажил припеваючи. Но надо признать, это определение однобоко. Я зажил припеваючи в смысле массового общения, а вот с движением дело обстояло слабовато. Мотоцикл давно пришел в негодность, разбалансировался, поржавел, к тому же, старый, допотопный, он уже не соответствовал моим требованиям, моему возросшему обаянию. Мне, как воздух, была нужна автомашина, без нее я просто страдал.

Известное дело — у всех разные страдания: у одного нет денег на выпивку, другой страдает что не Наполеон — я страдал без машины, без нее мне не хватало воздуха всего города, и я замахнулся на легковушку — начал копить деньги (на комиссионную машину, конечно, — на новую я копил бы до сих пор), и как заветную цель, на стене повесил фотографию «Москвича» — присутствие машины даже в таком виде (вроде молитвенника) придавало мне немалые силы.

В те дни кое-кто из друзей долдонил:

— Вначале заимей квартиру, а машину вторым заходом.

Некоторые посмеивались:

— Зачем ему квартира? Он запросто проживет в машине.

Я не обращал внимания на эти уколы и последовательно, упорно копил деньги, не отступая от своего плана.

Спустя два года, я уже располагал кое-какой суммой, часть денег одолжил у друзей и в один солнечный день стал владельцем чудо техники — «Москвича» первого выпуска.

Машина была старая, с ржавыми пятнами и вмятинами, без фар, коробка передач включалась через раз, стартер не работал вообще и двигатель приходилось запускать ручкой или разгонять машину с помощью прохожих, и все же я был счастлив.

Мое счастье немного омрачило событие, которое произошло в первую неделю, пока я перебирал коробку и машина была не на ходу. Я возился с той коробкой три вечера подряд, время от времени усаживался в машину, крутил баранку и представлял, как набью в салон друзей и чесану куда-нибудь к морю, представлял исполинские горы, извилистые дороги, теплые волны, прохладное вино, сочные, мясистые фрукты и еще кое-что… И вот однажды ночью слышу — кто-то гремит ведрами; мне бы следовало встать, выглянуть в окно, да было лень; как водится в таких случаях — не отпускает сон; а утром смотрю — мое сокровище стоит на ведрах, какой-то негодяй стащил колеса. Стало быть, мои карманы совсем опустели, пришлось еще больше влезать в долги.

Ну а потом потекли деньки с большой нагрузкой — один насыщенней другого. Когда я выходил их дома, меня уже поджидали соседи. Кое-кого подбрасывал по пути на рынок, в магазин. После работы, как таксист, всех развозил по домам, а потом катался с друзьями по городу в поисках приключений.

В воскресные дни, если выдавалась солнечная погода, ко мне выстраивалась очередь желающих махнуть на природу, на огородный участок, в деревню к родственникам. Я никому не отказывал, но ставил условие — вернуться до захода солнца, по крайней мере — до темноты, поскольку ездил без фар (целый год нигде не мог их достать).

Я гонял все дни напролет, готов был ехать с кем угодно и куда угодно, пока светило солнце. Меня так и звали — «Солнечный шофер» или «Солнечный гонщик», имея в виду не только погоду, но и мое немыслимое обаяние (каким же ему быть с отдельной комнатой и собственной машиной?!).

Справедливости ради отмечу — некоторые считали меня неразумным, безрассудным, даже безалаберным парнем, но большинство сходилось во мнении, что я человек с большим сердцем, обширным кругозором, огромными знаниями в технике и с другими, не менее ценными, качествами.

Катаясь с друзьями по городу, мы частенько заезжали в столовую «Встреча», которая по вечерам превращалась в кафе. Там же назначали свидания подружкам; и не только мы, свободные холостяки, но и некоторые женатики, ясное дело, втайне, с величайшей секретностью.

С этими женатиками случались накладки. Сидим, например, втроем: женатый приятель с девицей и я, вдруг влетает его жена, он сразу отодвигается от девицы, а жене объясняет, вернее, безбожно врет:

— Это его подружка, — и кивает на меня.

И мне ничего не оставалось, как добросовестно и ярко изображать хахаля его девицы.

Так и получилось, что жены приятелей постоянно видели со мной разных девиц и открыто презирали меня — в их глазах я был кутилой, гулякой, неисправимым ловеласом, законченным бабником или кем-то близко к этому.

Бывало и почище. Кто-либо из женатиков обращался ко мне:

— Ты это, пока гоняешь на тачке, дай ключи от комнаты, негде с девицей приткнуться.

Даю ключи, через пару часов приезжаю, а он открывает дверь и мямлит:

— Погоняй еще, солнце-то еще не село!

Как-то в разгар лета, один сказал:

— Не приезжай сегодня совсем. Переночуй в машине. Щас ночи короткие, солнце не успеет зайти, как снова всходит.

Приходилось выручать друзей. Я-то что, мне не трудно. А вот их жены заводились до чертиков, то и дело мне звонили:

— Правда, что мой весь вечер просидел у тебя? А девицы были?

Или, чудовищно раздражаясь:

— Мой что, в самом деле у тебя ночевал? Ты, небось, и девиц приводил?

Канючили жутко, словно кто-то съел их яблоко, а им подсовывает кожуру от него. И, естественно, эти жены считали меня криминальным типом, который устроил из комнаты притон — не совсем так, но похоже; во всяком случае некоторые разгневанные жены называли меня «распутником», а наши сборища — «ужасными, отвратительными, мерзопакостными». Конечно, я не был святым, но и таким негодяем, как они считали, не был.

Здесь я подошел к тому, ради чего, собственно, ударился в эти воспоминания.

Как я уже сказал, особы женского пола меня интересовали, но не настолько, чтобы от них терять голову. Они были у меня на втором плане, даже на третьем, а на первом — друзья, на втором — машина. Компанию друзей я никогда не менял на встречу с самой красивой девицей. Считается, таких вещей женщины не прощают. Правильно считается — они бросали меня. Хмыкали, произносили устрашающие слова и бросали. Некоторые в придачу сыпали оскорбления, вроде того, что я розовый, голубой, зеленый. Я не обижался и не очень-то расстраивался. Объясню почему.

Уже после двух-трех увлечений, я задался вопросом: любовь это что? И ответил: не просто трудное чувство, а мука, нервотрепка, страданье! А раз так, то зачем мне такие переживания, эта опустошающая любовь?! Я лучше покатаюсь на машине с друзьями.

Позднее я понял — и взаимной любви не бывает; всегда один любит сильнее, другой слабее. Тот, кто любит слабее, как бы с прохладцей, не очень-то и дорожит этой любовью, а то и относится к ней небрежно. А любящий сильно, умирающий от любви, обречен на всякие переживания, обиды, ревности. И попробуй не считаться с этим!

Некоторые семейные говорят: «У нас любовь». Чепуха! Тоже мне, тонкая материя! Не любовь у них, а привычка, и там много всего намешано. Любовь — это страсть, а какая страсть, если люди прожили семьдесят лет? Быт съедает всякую любовь. И чего все хотят любви, не понимаю? Мне так она совершенно не нужна, меня от нее избавьте, я и без нее живу прекрасно и, главное, весело; у меня полно свободного времени, могу ничего не делать, покачаться на люстре — кто из женатых может? В принципе, жена, как постоянная поддержка, нужна слабому мужчине, а сильному достаточно любовниц, главное для него — дело. И мужская дружба.

Эта самая дружба у меня продолжалась до тридцати лет, а потом… потом моя «рабочая лошадка» рассыпалась на ходу. В прямом смысле слов — колеса отлетели в сторону и я, как ехал на сиденье, так и плюхнулся на асфальт сквозь проржавевшее днище. А тут еще умерла старушенция, у которой я снимал комнату, в ее квартиру вселили новых жильцов и я волей-неволей оказался на улице. Мое блистательное обаяние мгновенно потускнело и всех приятелей как ветром сдуло.

Это был существенный момент; поворот в моих взглядах на мужскую дружбу, в голову полезли невеселые мысли; в меня вселилась не досада, а жгучая обида, даже, кажется, злость. Помню, к кому из приятелей ни попрошусь ночевать — «Извини, старик, — говорят и отводят глаза, — у меня тесновато и родичи» (или жена, или подружка).

Так и ночевал на работе, пока не подыскал новое жилье — пустующий балок на стройке. Яснее ясного, удобств там не было — сплошной кладбищенский мрак, железные сварные решетки, светящиеся гнилушки и прочее, но как временное пристанище меня устраивало.

Известно, неприятности всегда сваливаются кучей. Не успел обосноваться в балке, как сломал ногу; нелепо, на ровном месте, впотьмах зацепился за какую-то корягу и неудачно рухнул. Возможно, Богу надоело наблюдать за моей беспутной жизнью и он решил проучить меня — дал время поразмыслить, одуматься.

Так или иначе, но я временно стал инвалидом. Обзвонил приятелей, говорю так и так, нога в гипсе, ковыляю на костылях, подгребай, потреплемся, захвати бутылец.

— Да-да, старик, обязательно, но, понимаешь, дел по горло: и то надо, и это. На следующей неделе обязательно…

Прошла неделя, затем месяц, и… никто не приехал. Никто! Дружки продемонстрировали наплевательское отношение к моей судьбе. Тут уж было не до обиды и злости. Это был нокаут; я разочаровался в дружбе — сник, осунулся, почернел, потом озверел — заклеймил позором приятелей и мысленно послал им проклятья.

Что было дальше? А дальше каким-то странным образом помощь пришла оттуда, откуда ее меньше всего ждал — точь-в-точь как в сказке.

У меня была знакомая, которая раза два наскоком появлялась в нашей компании, и что немаловажно — обычно в компании все кого-то изображают, она держалась естественно и просто; мы относились друг к другу чисто по-приятельски, без всякого сексуального давления, правда между нами существовала кое-какая потаенная симпатия. И вот эта знакомая от кого-то узнала про мое бедственное положение, пришла в балок, принесла еду, курево. И на следующий день, сердобольная, явилась, сделала мне холодные и горячие примочки, а потом предложила пожить у нее (это какое же надо иметь сердце!). Спокойно и просто, не моргнув, предложила и все, проронив:

— Чего мучиться в сарае?

Я не отнекивался и переместился в пространстве — перебрался к ней, и мое положение стало облегченным, просветленным и прочее.

Она не блистала особой красотой, зато имела добрую, отзывчивую, чуткую душу. Ей было под тридцать и, наверняка, она хотела выйти замуж, но что ж в этом плохого? Главное, она ничего не требовала и принимала меня со всеми вредными привычками, а их накопилось немало — многолетнее праздное общение с приятелями давало о себе знать. Я выпивал и курил, после чего меня мутило, шатало и сгибало; я играл в азартные игры, был болтлив, мог пульнуть крепким словечком, по ночам имел обыкновение вставать, съедать тарелку супа, затянуться дымком, при этом сопел, хрипел и грохотал.

Что еще меня в ней устраивало? То, что она была податливой — поддерживала мои планы. Я ей сразу заявил:

— Как только выйду на работу, начну откладывать деньги на новую машину (в смысле, на вторую подержанную).

И что она сказала?

— Машина — это замечательно, всегда можно куда-нибудь поехать. Мои родные живут в деревне, там лес, река… Я смогу тебе дать немного денег на машину.

Вот такая щедрая душа.

О чем еще мы говорили, пока я был с гипсовой ногой? Ну, конечно, я говорил о том, что когда куплю машину, приятелям в ней места не будет. Все, хватит! Накатались! Больше они не увидят моего автомобильного обаяния. Если кто попросит, сразу отказывать не стану, стараясь быть поприветливей, скажу: «Обязательно, старик, только тут кое-какие делишки. На следующей неделе обязательно». А потом, не без злорадства, покажу фигу. Отведу душу.

— Я не верю ни в мужскую, ни в женскую дружбу, — задумчиво говорила знакомая. — Мужчины все эгоисты, а женщины предательницы. Настоящая дружба может быть лишь у мужчины с женщиной, я так думаю.

Я тоже об этом задумался, и заметил — у нас с ней много общего; взять хотя бы — и она и я имели склонность к полноте, оба отдавали предпочтение яркой одежде и неравнодушно относились к эстраде — к песням для души, особенно к цыганским; оба не упускали случая сразиться в картишки, а перед ужином были не прочь пропустить по стаканчику вина, оба любили фасоль с мясом, вареный лук и картофельные котлеты с грибной подливкой или с киселем — мы подходили по многим статьям.

Что мне больше всего в ней нравилось, так это то, что она поддерживала мой план относительно машины. Впрочем, я уже об этом говорил.

Короче, я не стал осторожничать, не погрузился в раздумья — что скажут люди? Надолго ли меня хватит? И через пару месяцев мы поженились; без любовных объяснений, но с определенной симпатией друг к другу, то есть не краснея, не бледнея, не синея, расписались и все. И скромно отметили это событие — не то, что некоторые, которые закатывают свадьбы с фейерверком и катанием на катере по реке.

Почему-то считается, брак должен строится на любви, что это наипервейшее. Ерунда! У нас брак построен на уважении, общих интересах, планах, а это крепче всякой любви. В общем, жена не жалуется на меня и я доволен ею… Кстати, ее зовут Лиза, она работает проводником поездов, что тоже мне близко, поскольку имеет отношение к движению — я думаю, это понятно. По три дня в неделю Лиза отсутствует в доме и меня это тоже устраивает — время от времени женой надо любоваться издалека, чтобы отдохнуть друг от друга — думаю, это еще понятнее.

Ну, а когда Лиза дома, она не маячит перед глазами, не жужжит, не полыхает. У нас четкий распорядок: Лиза хозяйка, я снабженец; я зарабатываю неплохие деньги, Лиза разумно их тратит, разумно, экономно, толково и так далее. Но главное — у меня желание побеждать, у Лизы желание подчиняться.

Через полтора года совместной жизни, мы с Лизой купили «Запорожец», не новый, но в приличном состоянии. Я был счастлив, и Лиза радовалась, и ни разу не упрекнула, что я больше внимания уделяю машине, чем ей. Само собой — у меня снова появилось автомобильное обаяние, еще более сильное, чем прежде (сказался класс машины).

Приятели вновь потянулись ко мне, и здесь, признаюсь, я оказался бесхарактерным, мягкотелым, точнее — отходчивым, незлопамятным; буквально за несколько дней начисто забыл все обиды и проклятия. Сработала моя природная сущность — тяга к общению, дружбе. Правда, теперь общение с приятелями в основном сводилось к общению в машине; приятели вспоминали обо мне, когда надо было куда-то подбросить, что-то подвести, сгонять на дачу, но у меня все равно не поворачивался язык им отказать.

— Ты такой необидчивый, добрый, — довольно расплывчато говорила Лиза. — И так хорошо водишь машину, мой хороший.

— Годы тренировок, — спокойно пояснял я.

— Правильно говорят — ты солнечный гонщик, — продолжала меня нахваливать жена, но как-то озорно, хитро улыбаясь. — У тебя солнце в сердце… А ты, мой хороший, не хочешь меня научить водить «Запорожец»?

Она оказалась далеко не «чайником», а сверхспособной ученицей. У нее была отменная реакция, координация, адаптация и тому подобное; она прекрасно чувствовала машину и ориентировалась в потоках машин, и в итоге — уже через неделю сдала экзамены на водительские права, причем в ГАИ от ее мастерства все обалдели, осоловели, очумели.

Кто бы мог предвидеть, что произойдет дальше?! А дальше, несмотря на мои предостережения, Лиза стала азартной, даже бесшабашной гонщицей. Когда я ехал с ней, у меня все мелькало перед глазами, волосы вставали дыбом, сердце екало, а Лиза знай себе улыбается и без помарки, искусно ведет машину. За все время, что я с ней ездил, она ни разу не создала аварийную обстановку. Ни разу! Я ни к чему не мог придраться; то есть, она была не «автохулиганкой», а мастером высокого класса. Без всякого преувеличения — высокого класса, почти как я.

И все же, не скрою, я побаивался ездить с ней. А что говорить о моих приятелях?! Стоило кому-нибудь из них зайти с очередной просьбой куда-то подбросить, как я не успевал встать с дивана и раскрыть рот, а Лиза уже выступала вперед:

— Мой муж неважно себя чувствует, давайте я вас отвезу.

Приятель сразу тушевался, благодарил и пятился.

Вот так, красиво, можно сказать, играючи, Лиза и отвадила от меня приятелей, при этом однажды вновь высказалась насчет дружбы:

— Настоящих друзей очень мало. Друг тот, кому можно доверить своих детей.

Позднее она развила эту загадочную мысль — сказала, что не прочь иметь ребенка.

Следует добавить — я довольно легко расстался со своим прошлым, то есть не очень переживал, что закончилась моя сомнительная мужская дружба и веселые деньки канули в вечность. Но иногда, честно признаюсь, все же находила щемящая тоска. Как солнечный день — по-настоящему солнечный — прямо не находил себе места. Бывало, заведу машину, прикачу во «Встречу», а там пустота, ни одного приятеля. Раньше-то я всех объединял, сколачивал компании, а без меня все рассыпалось, приятели отсиживались по домам; да и многие перевалили средний возраст, перебесились; холостяки женились, женатые еще больше увязли в семейных заботах — беспечное времечко безвозвратно ушло.

Ну, а в моей семье вскоре случилось невероятное: Лиза увлеклась машиной не на шутку, ей так понравилось крутить баранку, что она уволилась из проводников и пошла работать таксистом, и там, в таксопарке, ее авторитет, как профессионала, сразу поднялся до огромной высоты; фигурально выражаясь, она всех заткнула за пояс и постоянно красовалась на доске почета.

Как и следовало ожидать, с тех пор мы водили «Запорожец» попеременно, и я, само собой, не боялся с ней ездить. Даже в дождь, снегопад, гололед, при нулевой видимости.

Знаменательно вот что — стоило выглянуть солнцу, как Лиза говорила:

— Что-то я немного устала и ко сну клонит. Поведи, мой хороший, машину, — и притормаживала, уступала мне место.

Мы пересаживались. Лиза потягивалась, зажмуривалась, улыбалась.

— Как хорошо мчать к своему счастью!..

Какую категорию счастья она имела в виду, не знаю; я не вникал в тонкости игры ее ума, жал на газ и все; но по мере возрастания скорости, вдруг замечал — впереди, в солнечной дымке в самом деле появляется что-то очень похожее на счастье.

1982 г.

Рассказы

романтические и неромантические истории

Вечерние сказки

В раннем детстве на меня сильнейшее впечатление произвела сказка «Три поросенка». Я ужасно злился на двух неразумных поросят, которые построили себе ветхие домишки, и безмерно восхищался их смышленым братом, который возвел основательный кирпичный дом. Сказку мне читала мать по вечерам, перед сном, и помню, я испытывал нешуточный страх, когда волк ломал домишки неразумных поросят, даже залезал под одеяло, но сразу же успокаивался, как только поросята прятались в доме смышленого брата. Эту сказку я просил читать мне каждый вечер, года два подряд, хотя давно выучил ее наизусть; случалось, даже — подсказывал матери, когда она запиналась на каком-нибудь слове. Просил читать и утром и днем, но мать, под разными благовидными предлогами, уклонялась от моих просьб и подсовывала мне бумагу с карандашами, чтобы я учился рисовать. А отец философски заключал:

— Вечерние сказки не рассказывают днем, — и перечислял работу по дому, которую мне следовало сделать.

Кстати, я и сейчас отлично помню ту сказку. Многие стихи наших великих классиков забыл, а «поросят» могу пересказать один к одному. И, благодаря этой сказке, с детства люблю все прочное, крепкое, надежное. И не случайно, став взрослым, построил не просто катер, а нечто похожее на броненосец, а позднее соорудил не дачу, а крепость — ни один грабитель не влезет. И, конечно, отношения с людьми строил на прочной основе — на общности занятий, интересов, увлечений. Прежде чем с кем-либо заводить дружбу, подолгу приглядывался к человеку, у наших с ним общих знакомых выспрашивал про черты его характера, привычки, взгляды в искусстве и политике, а его самого дотошно пытал, что он любит, что не любит, и его симпатии и антипатии сопоставлял со своими. Только если его пристрастия соответствовали моим, вступал в дружбу.

Особую придирчивость я проявлял к женщинам — им просто-напросто устраивал экзамены с полсотней вопросов, при этом незаметно загибал пальцы: на правой руке — плюсы, на левой — минусы. Вначале я спрашивал, в каком месяце родилась женщина, и по знаку Зодиака определял, что она из себя представляет (астрология была моим коньком); затем приступал к другим вопросам. Не все выдерживали мои тесты. Ну, а тем, кто выдерживал, я организовывал новое испытание: приглашал пожить у меня в качестве домработницы, чтобы посмотреть, как она хозяйствует, бережно ли относится к вещам, внимательна ли ко мне или не очень — словом, какова она в быту? При этом я поэтично провозглашал:

— Быть барыней легче, чем служанкой!

Этот, самый серьезный «экзамен» не прошла ни одна особа! В общем, до сорока лет я так и не встретил женщину, которая устраивала бы меня во всех отношениях.

Я жил бобылем в двухкомнатной «хрущевке»; временами приходилось туговато: после работы ходил по магазинам, готовил еду, мыл посуду. Быт отнимал немало времени, а ведь я, кроме работы на заводе, писал стихи — то есть имел дело с вечностью, и был выше всякой житейской обыденщины. По вечерам меня ждал письменный стол и стопка бумаги, а приходилось заниматься «копошением», как я называл домашнее хозяйствование. Правда, подшивать и стирать белье я относил своей тетке, но ее подмога выглядела мелочью в сравнении с остальной работой по дому.

Моя тетка, шестидесятилетняя толстуха с грубым лицом, была, в общем-то, добросердечной старушенцией, но слегка тронутой, да еще старой девой. По ее словам, в молодости на ее дни рождения приезжали два автобуса женихов, но она так и не выбрала среди них «достойного».

— Одни были слишком шустрые, чумовые, другие — не поймешь что, ни рыба ни мясо, — заковыристо объясняла она. — Бог забыл сделать так, чтобы люди встречали равных себе. Вот и получается, что хорошие люди никак не могут встретить свою половину.

Тетка и в шестьдесят лет молодилась: носила какие-то карикатурные широкие одеяния, скрывающие несовершенства ее фигуры, делала на голове сложные укладки и носила бусы до пола, и выливала на себя по флакону в день «душистой воды» — от нее разило, как от парфюмерной фабрики. Частенько тетка сообщала мне что-нибудь эдакое:

— Вот говорят, что я старая, некрасивая, а меня, между прочим, недавно два раза пытались изнасиловать.

Все это она говорила звонко, растянуто, ее голос имел необычную акустику — он напоминал позвякивание связки ключей, и совершенно не соответствовал теткиному мужланистому лицу. Кстати, в молодости тетка мечтала стать оперной певицей, но «разные халды пренебрегли ее талантом».

Долгое время мы с теткой общались только по воскресеньям, когда я приходил к ней «отобедать» и заодно приносил белье, но потом в тетке вдруг проснулись материнские чувства и она стала заботиться обо мне — кроме стирки белья, взяла на себя и часть моих «копошений»: приходила убираться в квартире, приносила кое-какие продукты, при этом читала мне занудливые лекции, заливисто тянула:

— …Да-а, племянник, одному мужчине жить тяжело… Хорошей жены ты не встретил… У тебя израненная душа. Это удручает… Сейчас женщины отвратные. Душевных днем с огнем не сыщешь… В совместной жизни главное что? Родство душ… А любовь — сказки одни…

И это говорила она, теоретик. И кому? Мне, прожженному практику, который уже не один год принимал «экзамены» у женщин и изучил их, как свои пять пальцев.

Однажды в воскресенье, как обычно, я пришел к тетке «отобедать», а на двери записка: «Загляну в магазин. Подожди». Я присел на скамью во дворе под деревом. Неожиданно рядом присела блондинка лет тридцати, пухленькая, с приветливым лицом, простоволосая — ее волосы падали до пятой точки и блестели, словно облитые сиропом.

— Вы кого-то ждете? — обратилась она ко мне. У нее голос был такой же звонкий, как у тетки, но более переливчатый, и он, как нельзя лучше, соответствовал ее лицу.

— Тетку, — буркнул я, машинально кивнув на подъезд напротив.

— Я тоже живу в этом доме, — блондинка показала на подъезд в конце дома. — Недавно сняла здесь квартирку и еще ни с кем из соседей не познакомилась… Здесь хорошо, много зелени, уютный дворик… — ее голос слышался, как перезвон колокольчиков, но, несмотря на это акустическое чудо, я не очень-то хотел поддерживать разговор, был уверен, что мы не найдем ничего общего. Даже про себя усмехнулся — мол, знаю я этих блондинок! Но она явно решила меня разговорить:

— А вы чем занимаетесь? Ой, нет! Давайте я угадаю! Вы… — она с улыбкой уставилась на меня, прищурилась, — вы, наверное, работаете на заводе… Но, по-моему, у вас творческая душа. Может быть вы рисуете или пишите стихи?

Я подивился такой проницательности и кивнул:

— Пишу стихи.

— Ой, как интересно! — блондинка всплеснула руками. — А как вас зовут? Меня Нелли.

Я назвался.

— Пожалуйста, прочитайте что-нибудь свое! — Нелли пододвинулась и дотронулась ладонью до моей руки. — Что-нибудь про любовь.

— О любви не пишу, — остановил я ее порыв. — Я пишу на вечные темы.

— А разве любовь не вечная тема? — Нелли расширила глаза, но тут же снова сузила. — Ну хорошо, прочитайте что-нибудь о вечном. Пожалуйста!

Я набрал побольше воздуха и выдал одно из самых своих ударных произведений. А когда закончил, увидел серьезное изумление на лице Нелли.

— Вы гений! — проговорила она притихшим голосом.

— Я тоже так считаю, — кивнул я, отбросив всякую фальшивую скромность.

— Вы гений! — повторила Нелли уже с улыбкой. — Прочитайте что-нибудь еще!

В этот момент показалась тетка с какими-то пакетами.

— В другой раз, — сказал я, вставая.

Нелли тоже поднялась со скамьи.

— Хорошо, в другой раз, — она поспешно достала из сумки записную книжку, вырвала листок и начеркала свой телефон. — Позвоните мне. Я готова слушать ваши стихи до бесконечности.

Надо сказать, к этому времени я уже накатал целый чемодан стихов и, понятно, как каждый поэт, нуждался в слушателях. Но приятели отмахивались от моих творений, женщины ничего не понимали в них, говорили «как-то сложно очень», «я плохо разбираюсь в поэзии, читаю романы»; ну, а из журналов, куда я посылал кипы подборок, их возвращали с разгромными рецензиями, да еще с наглыми пожеланиями «заняться чем-нибудь другим». Даже тетка, которой я не раз пытался прочитать стихи, сразу же придумывала себе какое-то «срочное дело» и увиливала от моего чтения.

«Ну, ладно тетка, у нее не все в порядке с головой, — размышлял я. — И черт с ними, с приятелями — они ничего не петрят в поэзии, но почему мои стихи не хотят печатать в журналах?». Несколько лет меня мучил этот вопрос. Ответ дала Нелли в первую же нашу встречу.

Я позвонил ей через пару дней после посиделок во дворе теткиного дома. Мы договорились встретиться у входа в центральный парк. Нелли пришла обновленной — в ослепительно синим платье с красным цветком в волосах.

— Привет! — помахала рукой еще издали, а подойдя ближе, сказала: — Вы обещали почитать стихи. Я сгораю от нетерпения.

Мы расположились в полупустом открытом кафе и за лимонадом я целый час читал стихи.

— Чудесно! Изумительно! — сопровождала Нелли каждое стихотворение.

Когда я, наконец, смолк, она спросила:

— А где можно прочитать ваши стихи? В каком журнале?

— Ни в каком. Их не печатают.

— Хм, не печатают! Такие чудесные стихи! Да куда они смотрят?! — возмутилась Нелли. — Я знаю точно — в журналах печатают только своих, по знакомству! Но они еще спохватятся, сами будут упрашивать вас дать какое-нибудь стихотворение… Меня так ваши стихи просто пробирают до мурашек. Чудесные, изумительные стихи! Я так потрясена, что сегодня не смогу уснуть. Я вообще все эти дни думала о вас.

Стало ясно — она влюбилась в меня. Я тоже испытывал к ней некоторый интерес, тем более, что, наконец, встретил женщину, которая оценила мой талант. Именно поэтому я решил устроить ей облегченный «экзамен» — всего десятка два вопросов, не больше, чтобы выяснить основное. «Потом, по ходу дела, узнаю все», — подумал про себя.

После первых трех вопросов, на которые Нелли ответила с улыбкой, подробно и искренне, она внезапно рассмеялась:

— Вы будете проверять мои ответы на детекторе лжи?

— Не буду, — твердо заявил я. — У меня большой опыт, и я прекрасно знаю, когда говорят правду, а когда врут. И не ошибаюсь. Меня никто не проведет.

С неделю мы встречались в парке; за это время я узнал у Нелли все, что хотел знать о ней. В общих чертах ее биография выглядела так: мать музыкантша, отец дипломат. Долго жила с родителями в Италии. Училась музыке, живописи. Сейчас работает модельером в Доме моды. Недолго была замужем, муж оказался пьяницей. Снимает квартиру, потому что жить без родителей «комфортней». У нас оказалось много общего; можно сказать, мы были из одного теста, она даже любила все то, что любил я. Абсолютно все то же самое, точно наши вкусы сделаны под копирку. К примеру, суп из плавленых сырков и пиво с воблой. Я поразился и даже сказал ей:

— Мы с вами похожи.

Она рассмеялась:

— Мы должны дружить. У нас будет крепкая дружба!

Короче, Нелли блестяще сдала «экзамены», и я предложил ей стать домработницей. Нелли встретила мое предложение с радостной готовностью:

— Как интересно! Давно мечтала быть домработницей у талантливого мужчины. Женщина должна украшать жизнь мужчины… — и вдруг тихо, с придыханием добавила: — А перед сном я буду вам что-нибудь читать. Что-нибудь сказочно-интересное.

Мне понравилось это ее добавление — сразу вспомнилось детство и вечерние сказки матери.

Я выделил Нелли меньшую из комнат. Она привезла свои вещи и сразу повесила на кухне новые занавески оранжево-рыжего, полыхающего цвета.

— Теперь здесь всегда будет солнце! — восторженно заявила она. — В любую погоду с самого утра! Каждое утро надо начинать с положительных эмоций, а солнце устанавливает хорошее настроение.

Как домработница Нелли показала себя с самой лучшей стороны: она тщательно прибиралась в квартире, стирала и гладила белье (я перестал его таскать к тетке), готовила вкусную еду — и все это делала играючи, с улыбкой, а ведь сама проводила в Доме моды восемь часов и, само собой, там уставала, но ни разу ни на что не пожаловалась; даже за домашней работой негромко напевала всякие мотивчики. Что и говорить, у нее был легкий, веселый характер.

За ужином она всегда спрашивала:

— Вам нравится? Вкусно? Я старалась. Положить еще? — и смотрела на меня нежно, влюблено. Как-то даже попросила: — Подарите мне свою фотографию, я поставлю ее рядом с иконой.

После ужина я уходил в свою комнату писать стихи, и, пока писал, Нелли ходила на цыпочках, а после того, как я вставал из-за письменного стола, подбегала и просила прочитать «новое». И всегда я слышал:

— Чудесно! Изумительно!

Кстати, с тех пор, как Нелли переехала ко мне, на моем столе всегда красовались живые цветы — они, конечно же, способствовали моему вдохновению. За короткий срок я сочинил две сотни стихов и три поэмы о вечном — из меня строчки вылетали сами собой, я еле успевал их записывать.

По вечерам, когда я укладывался спать, Нелли, как и обещала, что-нибудь мне читала. Брала с полки одну из двух книг серии «Жизнь замечательных людей» (я собирал эту серию), садилась на стул рядом с моей тахтой и читала вслух. Читала тихо, переливчато — казалось, где-то далеко бежит серебряный ручей. Под ее убаюкивающий голос я и засыпал.

Когда Нелли прочитала «замечательных людей», она стала на ночь рассказывать мне о своей жизни в Италии: о солнечных пляжах на берегу «самого чистого моря», о красивых домах и музеях во Флоренции, о Риме, где «на улицах вечный карнавал», о каналах, мостах и узких улочках Венеции, «а на площади собор, и утром и вечером длинные синие тени»… Нелли рассказывала в мельчайших деталях о том, как училась музыке и живописи у известных мастеров, как слушала оперы в театрах, смотрела картины в музеях… Каким-то странным образом и я переносился в ту страну и… засыпал не в какой-то «хрущевке», а где-нибудь в особняке у венецианских каналов.

Нелли все больше осваивалась в моей квартире и, спустя месяц, как-то незаметно из домработницы перешла в домохозяйки, а чуть позднее, уже вполне заметно, и в должность гражданской жены. Это произошло так.

Однажды вечером, когда я писал очередной цикл стихов, Нелли внезапно вошла в мою комнату в халате немыслимой расцветки — там были все цвета радуги — и он был полупрозрачным. С загадочным блеском в глазах Нелли прокрутилась на месте и спросила:

— Как я выгляжу?

— Неплохо, — выдавил я, ошарашенный тем, что виднелось под халатом.

Приблизившись, страшно волнуясь, Нелли проговорила:

— Я давно хотел спросить… Неужели, как женщина, я вам не нравлюсь?

Пока я соображал, что ответить, она подошла вплотную, обняла меня и зашептала:

— Я люблю вас! Страсть прямо прожигает мой халат! — видимо, чтобы он не сгорел, она сбросила его.

Не вдаваясь в подробности, скажу — в тот вечер все и произошло, совершенно неожиданно для меня. Понятно, после этого Нелли и стала гражданской женой. Надо признаться, вначале я испугался ее нового статуса, ведь за долгие годы холостяцкой жизни привык к свободе; даже подумал: «А не примет ли ее любовь угрожающие размеры, не станет ли она чего-то требовать, выяснять отношения, да еще, не дай бог, скандалить?» Я испугался, что от всего этого может пострадать мое творчество. Но надо отдать должное Нелли — она продолжала вести себя ненавязчиво, с еще большим усердием хозяйствовала, все чаще распевала веселые мелодии, а ко мне относилась — лучше нельзя придумать: то и дело подскакивала, обнимала, целовала и ликовала с широкой улыбкой:

— Гений, мой любимый! — и дальше, заливаясь смехом: — Посвяти одно стихотворение мне! Я выучу его наизусть и буду петь, как молитву!

В качестве гражданской жены Нелли пробыла около года, и за это время между нами не случилось ни одной размолвки. Больше того, наши отношения становились все прочнее и надежнее. В общем, я решил сообщить тетке о своем семейном положении. Приехал к ней и все выложил одним духом. Тетка страшно удивилась, стала нервно теребить бусы.

— И кто ж эта твоя избранница?

Я описал Нелли и заключил:

— …Она живет в последнем подъезде твоего дома.

— Это уж не та ли блондинка выдра? — вспыхнула тетка, уже не звонким — громыхающим голосом. — Она ж аферистка! Всем говорит: «Жила в Италии, модельерша»… Она из деревни! Работает швеей на фабрике… У меня все выспрашивала: «Как ваш племянник? Что он любит?»… Думаешь, ты ей нужен? Вот! — тетка показала мне фигу. — Ей нужна твоя квартира!.. Не вздумай расписываться с ней! Как распишешься, она тебя отравит. Или укокошит молотком, когда заснешь…

Теткины слова были для меня, как удар молнии. «Значит, и папа дипломат, и Италия, и Дом моды — все вранье!» — в меня вселилась злость немалой силы. Первой мыслью было — порвать с ней, без всяких разговоров. Потом решил — разоблачить; я уже видел, как она краснеет, заикаясь оправдывается… Но по пути к дому я немного остыл: «Все же полоумная тетка хватила через край — „отравит, укокошит!“. Конечно, неприятно, что она столько морочила мне голову, но, может, ей просто хочется быть „итальянкой“, „модельершей“, чтобы соответствовать мне поэту?» Я вдруг увидел Нелли — она рассказывает мне перед сном об Италии — голова запрокинута, волосы почти закрывают лицо, виднеется только профиль; тихим голосом она рассказывает мне очередную «вечернюю сказку». «Она, конечно, все придумала, но, чтобы так фантазировать, все-таки надо быть талантливой… И чего я добьюсь разоблачением?! Ну признается она в обмане и что? Только испортятся наши отношения… Я уже привык к ней такой, какой она хочет быть. Привык к ее заботе обо мне и восторженным откликам на мои стихи, а без ее „вечерних сказок“ вряд ли уже смогу уснуть. И даже если она играет в любовь, я готов обманываться и дальше. Пожалуй, в совместной жизни и должна быть доля игры — это делает отношения более легкими, радостными, без всяких тяжеловесных выяснений, и потому более надежными, ведь хорошее никто не захочет разрушать… Пусть все останется, как есть!»

Такой чудесный день!

В моей жизни было немало странных совпадений. Одно из первых произошло в подростковом возрасте, когда мы жили на окраине у городской черты, за которой начинались пустырь и овраги. В одном из домов проживала Лидка, девчонка, которую все называли «самой примерной», а мы считали вруньей. Чуть ли не ежедневно Лидка, вытаращив глаза, сообщала нам что-нибудь захватывающее:

— У нас на чердаке живет домовой!

Или:

— Вчера ночью в оврагах бродили привидения!

Само собой, мы не верили ей.

Однажды, сильно встревоженная, Лидка спросила меня:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, — говорю.

— А я видела сон — тебя укусила змея!

Ее сон оказался вещим — на следующий день в овраге меня действительно укусила змея, после чего я побежал в больницу, где мне сделали укол сыворотки.

Через два или три года по пути в школу на совершенно ровной тропе я подвернул ногу и потянул связки. Не успела нога прийти в норму, как мне вновь не повезло — на том же самом месте я упал и ободрал колено. Я стал обходить заколдованное место, но однажды забылся и опять шмякнулся. Все ребята проходили то место играючи, а я, как ни осторожничал, непременно спотыкался.

Самым необычным в этой диковинной истории оказалось то, что спустя несколько лет, когда я возвращался из армии и уже начисто забыл все злоключения на тропе, именно на том же самом месте я грохнулся особенно чувствительно — так, что посыпались искры из глаз.

В двадцать четыре года я женился. Мой брак не был результатом высоких чувств. Я вообще не собирался и был не вправе с кем-либо расписываться, поскольку не имел своего жилья и хорошей специальности. Моя подруга, с которой я встречался, тоже не горела желанием связывать свою жизнь со мной — «по сути голодранцем», как выражалась ее мать. К тому же, моя подруга была уверена, что не может иметь детей. Но вдруг он забеременела и нам пришлось идти в загс. А потом мы сняли комнату и, среди прочего, как символ совместной жизни, приобрели небольшой круглый аквариум. И рыбку молинезию. Но наша семейная жизнь не сложилась, мы были слишком разные. Какое-то время мы жили вместе ради дочери, но, конечно, такое сожительство долго не могло продолжаться. И так получилось, что в день, когда мы развелись, я случайно заглянул в аквариум — рыбка неподвижно лежала вверх брюшком на поверхности воды. Еще накануне резво плавала среди растений и вдруг…

Нечто подобное произошло через много лет с цветами моей матери. Мать любила комнатные цветы, бережно ухаживала за геранью, фиалками, бегонией, разговаривала с ними, но особенно заботилась о большом кактусе, который, словно исполин, возвышался на подоконнике над всеми растениями и цвел розовыми граммофонами — мать называла его «мой любимчик». И надо же такому случиться! — буквально на следующий день после смерти матери все цветы завяли, только кактус продолжал стоять в горшке.

— Его согревает любовь твоей матери, — сказала соседка.

Но вскоре и кактус заболел — начал желтеть внизу. Я рыхлил под ним землю, подсыпал питательные добавки, но желтизна продолжала расширяться и однажды утром, проснувшись, я взглянул на подоконник — «любимчик» матери лежал на боку.

Одно время по воскресеньям я ходил с ног до головы перемазанный машинным маслом — постоянно чинил свой старый «Москвич», а, случалось, и колымаги приятелей автомобилистов. Однажды позвонил поэт Владимир Дагуров, попросил подъехать к нему, завести его «Запорожец» и заодно дать урок вождения — у него чего-то там не получалось. Я приехал к нему на «Москвиче», завел его драндулет, и мы с поэтом часа два колесили по тихим переулкам его родного Сокола. Прощаясь, он крепко пожал мне руку и вдруг воскликнул:

— Смотри! У нас одинаковые номера машин!

В самом деле, несмотря на разные модели и год выпуска, номера наших «тачек» были сделаны, точно по шаблону — один к одному.

— Мистика! — засмеялся поэт. — Оказывается, не зря у нас с тобой и мысли частенько одинаковые!

Позднее он написал рассказ про это совпадение. Вернее, не столько про номера, сколько про моих собак Челкаша и Дыма, с которыми я приехал и которые были пассажирами в его машине, пока мы отрабатывали разные маневры, и сопровождали лаем каждое неудачное действие моего приятеля.

Вскоре у меня появилась возможность съездить на неделю во Францию. Челкаша и Дыма я отвез на дачу к брату. Дым был в цветущем возрасте, а вот Челкашу исполнилось тринадцать лет, его беспокоила опухоль у основания хвоста, правда, он имел отменный аппетит и временами проявлял завидную для старых собак живость. Прощаясь со своими лохматыми друзьями, я обнял их; Дым взглянул на меня насупившись, но тут же разулыбался — он прекрасно понял, что я уезжаю ненадолго, а Челкаш смотрел на меня долго и грустно, предчувствуя, что мы расстаемся навсегда.

Я вернулся из поездки поздно вечером, чуть ли не в полночь, хотя на последнюю электричку до дачи мог бы успеть, и некоторое время колебался — ехать или нет? С одной стороны соскучился по собакам, с другой — валился с ног от усталости. Решил все же поехать рано утром. А в два часа ночи проснулся, словно от удара — что-то с Челкашом! Одевшись, я курил до рассвета и с первой электричкой приехал на дачу.

Челкаш умирал тяжело, затих только в два часа ночи. Ровно в два ночи.

Последнее совпадение произошло, когда я уже стал старым и нет-нет да оборачивался назад, просматривал свое прошлое. Как-то, прогуливаясь по городу, очутился на Светлом проезде, где жил довольно долгое время в семидесятых-восьмидесятых годах. Я брел по проезду и вспоминал…

Эти сестры жили в соседнем доме: старшая Катя работала преподавателем в техникуме, младшая Светлана училась в институте. Внешне сестры почти не отличались друг от друга: обе высокие, светловолосые, голубоглазые, только Катя была веселой, общительной, а Светлана — тихой, замкнутой. С Катиного лица никогда не сходила улыбка, она со всеми была приветлива; по утрам, отправляясь на работу, она шла по проезду и негромко пела, и здоровалась со всеми — и знакомыми и незнакомыми, непременно добавляя:

— Удачного вам дня!

Даже в ненастную погоду ее не покидало приподнятое настроение. «Девушка — праздник» называл я ее про себя.

Как-то летом в дождливый день я шел домой, усталый, промокший, вдруг слышу кто-то за спиной поет. Обернулся — за мной под зонтом вышагивает Катя и, как ни в чем ни бывало, напевает что-то веселое.

— Идите под мое цветное укрытие! — зовет меня и улыбается.

Я пристроился под зонт, а она смеется:

— Ближе! Обнимите меня, так будет удобнее. Не бойтесь, я не кусаюсь!

Так мы и подошли к нашим домам, прижавшись друг к другу. По пути Катя еще сказала:

— Такой чудесный день! Теплый летний дождик — что может быть лучше?! Я люблю дождь. Дождь — всегда к удаче, вы заметили?.. Вообще, наше настроение не зависит от погоды и времени года, мы сами себе создаем настроение, разве не так?

В тот же год была теплая осень; во время листопада из соседнего парка тянули запахи листвы и хвои. А я свой отпуск проводил в гараже, в очередной раз чинил старую машину. Каждое утро, проходя мимо гаража, Катя весело приветствовала меня, желала «удачного рабочего дня», спрашивала:

— Когда почините машину, прокатите?

Однажды остановилась.

— Вам нужно передохнуть. Давайте в воскресенье днем погуляем в парке?

Тогда мне было чуть больше сорока лет, Кате — лет на пятнадцать меньше, тем не менее она явно хотела со мной подружиться. В то время я встречался с одной женщиной — то есть, у меня была постоянная подруга, и заводить еще побочный роман не хотелось. К тому же, и подругу и меня устраивали наши, ни к чему не обязывающие, отношения — будучи оба разведенными, мы не спешили вновь связывать себя семейной жизнью. С Катей же могло возникнуть что-то серьезное, а я этого откровенно боялся. Но и отказываться от дружбы с хорошей девушкой было не только не вежливо, но и глупо. В общем, мы отправились на прогулку.

В парке Катя веселилась, как девчонка — пританцовывая, собирала в охапку опавшие листья и подкидывала их над головой и ликовала:

— Салют в честь чудесной осени!.. Какие краски!.. Создает же природа такое чудо!

Потом, когда мы сидели на скамье, она оживленно рассказывала о «смешных» преподавателях в своем техникуме и учениках, которые пишут ей «любовные записки», о сестре, которая «очень умная».

— …У нее потрясающий слух и память, она изучает сразу два иностранных языка. Я один с трудом осилила, а она уже лучше меня говорит… А ее застенчивость от неуверенности в себе… Понимаете, у Светы есть хорошая девичья скромность. Она закрытая, только мне и открывает душу. А я такая болтунья, все сразу о себе говорю. Я взбалмошная, а сестра создает вокруг себя тишину, покой…

В какой-то момент я подумал: «Катя такая общительная, наверняка, у нее есть поклонники, а меня она просто хочет поближе познакомить с сестрой, чтобы я немного поухаживал за ней, расшевелил, избавил от комплексов». Но тут же Катя доказала свою бесхитростность:

— У Светы есть ухажер, очень хороший парень из ее института. Он уже сделал ей предложение, но Света, молодец, не спешит. Она считает, что вначале надо заиметь специальность. И правильно, ведь можно быть хорошей женой и иметь любимую работу. Быть личностью. Тогда и муж будет тебя больше уважать, вы согласны?.. Ну что я все о себе и о сестре! Расскажите о себе.

Вскоре около нашего проезда открылось кафе «Весна»; меж собой мы называли его «стекляшка». В будние дни кафе работало, как обычная столовая, а по выходным дням превращалось в некий клуб, где играла музыка и продавалось сухое вино, а на столах появлялись пепельницы. Несколько раз в воскресенье мы с Катей пили кофе в «стекляшке». Всегда днем. Это были дружеские встречи, без всяких романтических намеков с моей стороны. Мне, в общем-то мрачноватому типу, было, как нельзя кстати, общение с молодой восторженной женщиной, она взбадривала меня, заражала своей энергией. Думаю, что и Катя не строила никаких планов в наших отношениях, ей просто было интересно общаться со взрослым мужчиной.

Когда мы встречались на проезде, Катя, вместо приветствия, восклицала:

— А не выпить ли нам по чашке кофе в такой чудесный день? — и показывала на «стекляшку».

За столом она задавала мне десятки вопросов — и все с улыбкой, в форме игры преподавателя с учеником техникума: Кто мои друзья и чем они занимаются? Почему я живу один, а не с матерью? Какие фильмы я люблю? Какие книги читаю?.. Как-то спросила:

— А у вас есть любимая женщина?

Я рассказал в общих чертах про свою подругу и закончил:

— …У нас почти одинаковая судьба, мы оба разведенные. Нас связывает взаимопонимание и уважение друг к другу.

Но Катя хотела знать подробности, она продолжала спрашивать — правда, заранее извинилась за любопытство:

— … Сколько ей лет?.. Чем она занимается?.. Она красивая?..

Я вновь отвечал односложно:

— Она немного моложе меня, работает машинисткой. А внешность… Для меня она красивая, а мнение других меня не интересует.

— Это по-мужски, — одобрительно кивнула Катя и, помолчав, тихо добавила: — Уверена, ваша подруга хорошая женщина. Я рада, что у вас все хорошо в личной жизни… Мама, как и вы, считает, что отношения между мужчиной и женщиной должны прежде всего строиться на взаимопонимании, уважении… Наша мама потрясающая! — Катя снова оживилась. — У нас вообще замечательная семья. Родители такие веселые, современные, что по вечерам никуда не хочется ходить. Даже выходить замуж не хочется, честное слово. Мама говорит: «Мы без вас больше трех дней не выдержим». И мы со Светой не выдержим.

Я засмеялся и грубовато пошутил:

— Вы с сестрой решили остаться старыми девами?

— Нет, конечно. Надо будет создавать свою семью, но попозже.

Она вышла замуж через полгода и вместе с мужем, дипломатом, уехала в одну из западных стран. Об этом мне сообщила ее сестра Светлана.

— …Без Кати так грустно. Я прямо чувствую себя сиротой, — пожаловалась девушка.

Я, как мог, пытался утешить ее, но вдруг почувствовал, что и самому стало грустновато. А тут еще Светлана сказала:

— Она ведь в вас была влюблена… Она мне сама говорила… А когда узнала, что у вас есть любимая женщина, вышла замуж.

Через некоторое время семья Кати переехала в другой район, а потом и я стал жить с матерью на Водном стадионе. И вот, спустя более двадцати лет, вновь очутился на Светлом проезде. Он мало изменился, только кафе приняло новомодный вид и теперь называлось «Встреча». Я зашел в бывшую «стекляшку». В помещении было пустынно. Взяв у стойки бокал вина, я сел за стол у окна и вспомнил, как в этом же месте сидел когда-то с Катей…

Выпив вино и закурив, я смотрел сквозь стекло на улицу. К кафе подъехало такси, из него вышли мужчина с женщиной; он — пожилой, она — среднего возраста. За ними из машины вылез мальчишка с какой-то игрушкой. Все трое выглядели иностранцами: мужчина в темных очках, с фотоаппаратом; женщина в белом платье, на голове — шляпа с широкими полями; мальчишка в тенниске с изображение английского флага. Но, войдя в кафе, они заговорили по-русски. Мы с женщиной встретились глазами и сразу узнали друг друга — это была Катя.

— О, господи! Фантастика! — она назвала меня по имени, и, когда я встал, подбежала, обняла, поцеловала. — Господи, надо же, встретились!.. Познакомьтесь! Это мой муж… А это мой внук… Надо же, я здесь не была столько лет! Мы живем в Англии. Приехали в Москву на неделю. А сюда заехали… Я решила показать мужу, где жила в молодости, и вдруг вы!..

Катя почти не изменилась — все тот же веселый взгляд, та же улыбка. Мы перекинулись еще несколькими общими фразами. Потом я спросил:

— Как ваша сестра?

— Света? — улыбка сразу исчезла с лица Кати, она опустила голову. — А Света погибла… После института ее послали переводчицей в Австралию… Там она разбилась на машине… Наша Светочка…

Некрасивая

Тот дом выглядел нелепо — на нем было множество ассиметричных лепнин и украшений: казалось, где-то разобрали замок и на новом месте собрали, но кое-что перепутали.

Алексей позвонил в дверь на первом этаже, ему открыла высокая старуха со строгим взглядом и папиросой во рту, с глубокими морщинами и складками на лице; она была в соломенной шляпе, в свитере, шароварах и мужских сандалиях на босу ногу.

— Вам кого? — пробасила великанша, не вынимая изо рта папиросы.

— Здесь сдается комната?

— Проходите! — старуха развернулась и гулко зашлепала в темноту.

Алексей пошел за ней.

— Комната хорошая, светлая, — гремела старуха. — Говорят «далеко»… Меня это умиляет. От чего далеко? От Большого театра или от Кремля?

В глубине коридора виднелась комната, где за столом весело болтали некрасивая девушка и мальчишка. Увидев старуху, они смолкли, и мальчишка показал Алексею язык, а девушка скорчила веселую гримасу.

— Вот, смотрите, — старуха толкнула соседнюю дверь в пустую угловую комнату, где от окна к окну гулял ветер, разметая по полу обрывки газет. — Здесь ветер дует только в одну сторону, — пояснила старуха, попыхивая папиросой.

— Да, вижу, — кивнул Алексей. — Весь сор лежит у одной стены.

— Тут поставим для вас раскладушку, сюда из коридора передвинем стол, и жилье будет что надо! Вы кто по профессии-то?

— Художник.

— Ну ничего. Все лучше, чем столяр. Тот целыми днями заколачивал гвозди. — Старуха засмеялась, ее смех напоминал треск разрываемой ткани.

Алексей подошел к окну: половина асфальтированного двора была заставлена ящиками с осенними цветами, среди ящиков шастал сухой сутулый мужчина, в одной руке держал лейку, в другой — детскую лопатку.

— Сумасшедший старик, — пробурчала старуха. — Бывший учитель. Развел здесь огород. Раньше от него житья не было — с утра скреб метлой под окнами. Но я его припугнула — теперь тише воды.

К вечеру, заплатив за три месяца, Алексей перебрался в угловую комнату. «Ничего, что продувная, зато светлая, — подумал он. — И цветник перед окном».

Утром его разбудил громовой голос старухи: она отчитывала какую-то жиличку за то, что та хлопала дверью. Когда Алексей умывался, она переключилась на парня, который «слишком громко» говорил по телефону-автомату в подъезде. Через полчаса она уже ворчала на соседей, что «их радио досаждает больше всего». Не успел Алексей одеться, в дверь постучали, и в комнату вошла некрасивая девушка с чашкой горячего чая. Дешевое платье, перевязанное в талии шнуром, на голове бабкина шляпа, острый нос, острые колени, движения мальчишеские, угловатые, и вся хрупкая и легкая — вот-вот растворится в воздухе.

— Здравствуйте! Это вам, — приветливо сказала дурнушка. — Бабуля прислала. — Из-под шляпы на Алексея смотрели желтые глаза, в них озорно бегали какие-то иголочки — настоящий разбойник, а не девчонка.

— Закрывай скорее дверь, — сказал Алексей, — а то тебя сдует.

— И не сдует. Я крепкая, — сказала, сморщила нос и засмеялась. Потом поставила чай на стол и прикрыла дверь. — Вы похожи на пирата, — она ухмыльнулась, и ее желтые глаза колюче заискрились.

— Это почему же?

— Небритый, и вон шрам на руке.

— Вот те раз! Не успел въехать — уже дали прозвище.

— Так это ж хорошо! — она прищурила глаза. — Имя человека узнаешь, когда знакомишься, а прозвище вешаешь сразу. Прозвище имеет не всякий…

— Лиза! — раздался голос старухи. — Я тут одну тарелку ищу. Было шесть, а осталось четыре. Ты не разбила?

— Не-ет! — крикнула Лиза и тихо усмехнулась. — Пропали две, а ищет одну! Сама куда-то положила и забыла… Меня вообще-то бабуля послала у вас прибрать.

— Давай убирай.

Она сходила за тряпкой и начала протирать окна. Алексей принялся за чай, изредка посматривая на свою «горничную». «Такая худая, что почти сгибается под тяжестью бабкиной шляпы», — усмехнулся он про себя.

— Значит, тебя Лиза зовут?

— Лиза. А вас?

— Дядя Леша.

— Дядя! — она прыснула. — Вам же лет тридцать!

— Побольше.

— А чем вы занимаетесь, дядь Леш? — «Дядь Леш» она произнесла нарочито растянуто.

— Составляю рецепт бессмертия.

— Нет, правда?

— Художник я. Делаю разные этикетки к банкам, коробкам. Иногда дают что-нибудь проиллюстрировать.

— Как интересно! Потом покажете?

— А как же!

— Вон учитель, — она кивнула за окно. — Вы видели его клумбу?

— Видел.

— Он так ухаживает за цветами! Подсыпает в деревянные квадратики чернозем. Если какой стебелек погнулся — ставит палочку и привязывает. Нюхает, гладит, радуется каждому бутону… Я иногда ему помогаю, он называет меня «цветочница». А в прошлом году кто-то оборвал все цветы. Ужасно было жалко. Учитель прямо заболел… Ну вот, окна в порядке, пол подмету вечером, сейчас надо бежать в институт.

— Ты в каком?

— В педагогическом, на первом курсе.

— А где твои родители?

Она вдруг рассмеялась, сморщив уголки глаз.

— Ты что?!

— Мы оба не выговариваем «р», и кажется, что все время друг друга передразниваем.

— В самом деле.

— Лиза! — опять позвала старуха. — Ты все сделала? Хочешь опоздать в институт?! Ты здесь приготовила капусту, что-то у меня от нее голова разболелась. Ты, наверно, туда валерьянки налила?

Лиза хмыкнула:

— О боже! А родители за границей. Папу послали работать на год, а мы остались с бабушкой. Я и брат Вовка. Ну, я побежала. Пока!

Вечером она зашла снова. Длинноногая, в просторном халате она выглядела еще более худой. Поставив на стол раковину морского гребешка, она сказала:

— Это вам пепельница, дядь Леш. — «Дядь Леш» опять произнесла нарочито четко, скривив губы. — А почему вы так много курите? Вы нервный, да?

— Просто дурацкая привычка.

— А по-моему, курить легче, чем не курить. Когда люди курят, у них вроде руки заняты, и этим успокаивают нервы. А когда не курят, надо сдерживаться.

Алексей пожал плечами.

— Вот бабуля просто не вынимает папиросу изо рта. Она очень нервная. Вы заметили, она ведет настоящую войну с шумом.

— Заметил.

— А я для нее — громоотвод. На мне она разряжается. Но я уже привыкла… Бабуля через день работает в библиотеке уборщицей… Она смешная. Ее настольная книга — «Умное слово», сборник высказываний великих людей. О чем бы я ни заговорила, она сразу перебивает: «Извини! А вот Флобер сказал…». Обед начинает с компота. «В желудке, — говорит, — все встретится»… Раньше все время нас с Вовкой пичкала лекарствами. С утра, как просыпались, тащила таблетки. И залечила нас. У Вовки стал болеть желудок, а у меня — голова. Потом мама ей запретила… Вот, посмотрите, какую сегодня мне записку оставила. — Она достала из халата листок бумаги и прочитала: — «Лиза! Не выпей мои лекарства, не наступи на мышеловку, покорми Вовика, а мне свари кофейный напиток. Налей полтора стакана воды, насыпь две ложечки сахара, без верха, одну ложечку, без верха, кофейного напитка, потом вари, остуди и поставь вот сюда». Здесь стрелка.

Она рассмеялась.

— А вы, дядь Леш, работаете?

— Угу.

— Можно посмотреть? Вы обещали показать рисунки.

— Смотри! — Алексей протянул ей кипу набросков.

Она скинула туфли и, поджав ноги, села в кресло напротив. Некоторое время щелкала языком от восторга, потом, уткнув подбородок в скрещенные руки, смотрела, как Алексей рисовал. Потом старательно точила ему карандаши.

— А где вы жили до сих пор?

— На другой квартире. Среди музыкантов. Чуть не спятил от них.

— Расскажите!

— Надо мной жил один скрипач, а внизу — пианист. Скрипач пиликал с восьми утра и только начнет — пианист внизу тоже садится за инструмент. Скрипач громче возьмет — и пианист на полную катушку. Представляешь, как мне жилось между ними?

Она внимательно слушала, приоткрыв рот, улыбаясь одними глазами.

— Как-то пианист в час ночи сел за инструмент, я не вытерпел, спустился, показал ему кулак. «Это не я, — замахал он руками. — Зайдите, — говорит, — послушайте». Зашел я к нему, а под ним еще один чудак играет. «А я только ему подыгрываю, — говорит и подмигивает мне. — Чтобы насолить тому», — и показывает наверх, имея в виду скрипача.

Она вновь рассмеялась.

— У нас тоже жила одна певица. Появилась, вся разукрашенная, и сразу спрашивает: «У вас клопов нет? А тараканов?». Я ее чуть не отлупила… Она целыми днями крутила пластинки, заводила на полную мощность и подпевала. Правда, благодаря этой меломанке я теперь знаю наизусть несколько арий.

— Ого!

— Правда, правда… А где вы еще жили?

— Где? Много где! Однажды мне повезло. Один профессор уехал в командировку и оставил мне огромную дачу. У дома фонтан, фруктовый сад, яблок — хоть завались. На даче был камин, отличная библиотека, шкаф с тонкостенной посудой. В общем, я стал богачом. И не платил за это ни копейки, только за свет и воду. Меня как бы наняли охранять дачу. Надо было только поливать цветы и кормить собаку…

Она слушала с каким-то веселым плутовством, сощурив глаза и постукивая карандашом по зубам.

— А пес тот был жуткий баловень. Хозяйка меня наставляла: «Пожалуйста, молоко ему подогревайте, в сырую погоду выводите только на террасу». А я думал: черта с два! Будет есть все. И точно: дней пять воротил нос, потом все подряд лопал.

Лиза усмехнулась, пододвинулась ближе к Алексею.

— Как-то я решил пошутить: пригласил друзей и объявил им, что все это мне подвалило по наследству. Ох и пирушку мы закатили! А для чая я поставил на стол алюминиевые кружки. Приятели возмутились: «Вот, стоило тебе разбогатеть, сразу стал жмотом. Давай сюда сервиз!» — и лезут в шкаф. Я их отговариваю: «Это ж наше фамильное, нельзя!» — а они не слушают. Ну и, конечно, кокнули две чашки. Я обошел все комиссионки, приблизительно такие купил.

— А что было потом?

— Что было? Ясное дело, что! Вернулся профессор, и я снова стал бедным. А хозяйка меня ругала. И не столько за чашки, сколько за собаку. «Такой худенький стал», — говорила.

— А еще? Еще вы где-нибудь снимали?

— Снимал. Раз снял комнату, где окно выходило на лестничную клетку… на помойные ведра. Темнота была жуткая. Но я нарисовал на глухой стене солнце, и пальмы, и море… Посветлело.

Лиза поджала губы, усмехнулась.

— А однажды мне предложили целую квартиру на полгода, но… с двумя крокодилами в ванне. Платить было не надо. Хозяева еще собирались давать по тридцать рублей в месяц крокодилам на мясо… Но я отказался.

— Шутите?

— Нет, правда.

— А почему вы так много снимали комнат?

— Очень просто: разошелся с женой.

— А ваша жена, она была… Хотя нет. Не хочу о ней ничего знать. Лучше расскажите еще что-нибудь.

— Хватит. Сейчас все расскажу, а потом и рассказывать будет нечего.

— Когда иссякнете вы, начну рассказывать я, — в ее глазах так и забегали хитринки.

— Рассказывай сейчас, чего там!

— Я пошутила, мне нечего рассказывать. Со мной, как назло, никогда ничего не случается. Учусь, хожу в магазин, помогаю бабуле готовить, а Вовке — делать уроки… Иногда сижу в библиотеке, читаю. Библиотека — лучший институт, правда?

— Точно.

— Мне иногда кажется: то, что я учу, никому не нужно, — все так же шутливо продолжала она. — Педагог из меня не выйдет. Я даже Вовку воспитать не могу… Я вообще-то способная во многом, но ни в чем по-настоящему. И ничего-то у меня такого нет, — она сама над собой рассмеялась и с досады бросила на стол карандаш.

— Ну как это — ничего? Так не бывает. Жених у тебя, например, есть?

— Нет, — очень просто сказала она и улыбнулась. — Да все мои сверстники — идиоты. Только и знают — «эти джинсы купим, те продадим». Мне никто не нравится. И я — никому. Я же некрасивая. Бабуля, когда рассердится, говорит: «Ты такая чувырла, что уж лучше сидела бы дома и не показывалась на улице»…

Алексей посмотрел на нее. Она сидела, подперев щеки ладонями. Концы ее волос лежали на столе. Только сейчас Алексей заметил, что у нее красивые волосы цвета темного золота.

— Ерунду говорит твоя бабка! У тебя красивые волосы, фигура. А волосы — самое главное украшение женщины.

Она усмехнулась.

— Волосы, фигура! А лицо?! Да и фигура у меня подкачала. Ем, ем, а все без толку.

— Худая — это здорово, ничего ты не понимаешь!

— Вы много понимаете!.. Нет! Я не такой хотела бы быть. — Она отвернулась к окну, и глаза ее на минуту потухли, а на лице появилась детская мечтательность. — Я хотела бы, чтобы у меня была фигура как у Джины Лоллобриджиды, а лицо — как у Мишель Мерсье. Я хотела бы стать художницей модельером.

— Так стань! Давай я тебе помогу. Здесь главное — вкус, а он вроде у тебя есть. Халат по цвету — блеск.

— Лиза! — послышался голос старухи. — Куда подевалось мое «Умное слово»? Ты не брала?

— Не-ет! — крикнула Лиза и опять засмеялась. — Есть невозможные вещи. Научиться рисовать, или быстрее всех бегать, или стать красивой…

— Можно, все можно.

— Нет, нельзя… Я с детства такая. А вот подружка у меня была красивая. Она дружила со мной потому, что около меня была еще красивей. Мальчишки всегда носили ее портфель, по вечерам светили в ее окно фонариком… Мы играли в прятки — девчонки прячутся, а мальчишки найдут и целуют. Мы прятались в подвале, там было темно, и мальчишки всегда были недовольны, если попадалась я… Еще мы ставили спектакли: перегораживали комнату одеялом на бельевых прищепках. Это был занавес… Главные роли разбирали красивые девочки, а мне как уродине доставались разные старухи, официантки… В одном спектакле я играла несколько ролей — по десять раз переодевалась. Однажды мне достались роли дворника, старухи и рыцаря. И рыцарь должен был плакать. Я вспомнила, как меня мальчишки отталкивали, — разревелась, еле остановили.

Все это она рассказывала искренне, просто, беспечно. Казалось, некрасивость скорее забавляла ее, чем огорчала, и только глаза из весело-желтых становились влажно-медовыми. Но, может быть, это Алексею показалось — ведь, пока они болтали, стемнело.

— Мы с подружкой любили преподавательницу английского языка. Ходили к ней в гости, пили чай. Она рассказывала об Англии. Иногда мы заставали у нее нашего физика татарина. Мы ревновали ее и, чтобы ему насолить, не учили физику. А они потом поженились. Смешно, правда?.. В школе на вечерах меня тоже никогда не приглашали танцевать. Я всегда держала сумки подруг… Страшила — вот кто я!

Она рассмеялась. Встала, надела туфли и протанцевала что-то веселое, беззаботное, точно ее совсем не интересовала любовь, точно она для нее не созрела. Такого чистого существа Алексей еще никогда не встречал.

— Прекрасная Страшилка! — сказал он, и она остановилась.

Ей стало приятно, что он ее так назвал; она даже покраснела, так ей было приятно…

Поздно вечером к нему зашла знакомая. Узнав об этом, старуха начала ворчать, а Лиза поманила его и шепнула:

— Вам папирос не нужно? Я могу у бабули стащить. У нее всегда есть.

— Тащи! — Алексей подмигнул ей, она — ему.

За окном выпал снег, засыпал ящики с засохшими цветами, облепил карнизы дома напротив. Лиза заходила к Алексею каждый день. По утрам — ненадолго. Принесет чай, посмотрит новый рисунок, который Алексей набросал, и побежит в институт. После занятий постучит, приоткроет дверь, крикнет: «Как дела?» — и спешит в магазин. Поможет старухе приготовить обед, посидит над учебниками — снова заглянет. Она помогала ему придумывать сюжеты, наклеивать оригиналы. Иногда рассказывала про дела в институте… С нового года ее должны были послать на стажировку за границу, но не послали, она не очень огорчилась, а Алексей и подавно.

— Кого вы, дядь Леш, думаете, послали? Нашего освобожденного секретаря комсомола и двух активистов.

— Лиза! — раздался голос старухи из кухни. — Иди-ка сюда!

Она встала:

— Я попозже зайду. Можно? Я вам не надоела, дядь Леш?

— Обязательно приходи.

— Я принесу вам кусок торта. Вчера у Вовки был день рождения. Бабуля дала ему три рубля и сказала: «Купи себе вафельный торт». Она сама его любит.

Лиза распространяла вокруг себя какое-то радостное спокойствие; Алексею казалось — рядом с ней все оживает, все приобретает краски. Он и не заметил, как привык к своей помощнице и часто ловил себя на том, что посматривает на часы, если она задерживается в институте. И Лиза привязалась к Алексею — с ним было не просто интересно — впервые она очутилась в «художнической среде», и когда Алексей советовался с ней, чувствовала себя соавтором его работ… Когда стали продавать консервы с этикетками Алексея, Лиза купила две банки и понесла в институт — похвалиться подругам. Она больше Алексея радовалась его успехам и сильно огорчалась его неудачам. В ней была редкая душевная чувствительность… Когда к нему приходила какая-нибудь женщина, Лиза советовала надеть другую рубашку, купить печенья к чаю. Потом подмигивала и, исчезая, тихо бросала: «Счастливо!». Но тут же за дверью начиналось какое-то шуршанье. Алексей открывал дверь и обнаруживал Лизиного брата. Вовка с дурацким усердием подслушивал. В конце концов это Алексею надоело, он набрал воды в клизму и брызнул в замочную скважину; открыл дверь — у Вовки все ухо мокрое, но он прыгает на одной ноге и дразнится:

— А мне не больно! А мне не больно!

— Он и за нами шпионит, — сказала Лиза и покраснела, — чтоб мы не целовались… и все докладывает бабуле. Она уже мне сказала: «Ты к жильцу не ходи». Она вас зовет «жилец». «Он, — говорит, — распутник. Тот был лучше, который заколачивал гвозди». Но вы не обращайте на нее внимания. Она со странностями… Но вообще она не такая сердитая, как кажется… А Вовке я надаю.

Алексей рассказывал Лизе о своих друзьях, о том, как они летом ловят рыбу, разводят костры, ночуют в палатках. Она слушала, широко раскрыв глаза, то улыбалась и ерзала от возбуждения, то замирала в тихом восхищении. Однажды Алексей сказал:

— Ну, Елизавета, готовься. Сегодня они придут, мои друзья.

— И я буду с вами? — поспешила она выяснить.

— Ну да. Давай в темпе накрывать на стол.

Она даже протанцевала что-то, но вдруг остановилась.

— А как мне себя вести? Я боюсь показаться дурой набитой.

— Будь такой, какая есть.

Она явилась в новом платье, поздоровалась с друзьями Алексея и замечательно улыбнулась; ее янтарные глаза лучились, а волосы были такие красивые, что казались ненастоящими. Только все это заметил один Алексей, а его друзья поздоровались с ней как с обычной девчонкой.

— Я хотела выглядеть получше, но у меня ничего не получилось, — шепнула она Алексею и досадливо махнула рукой.

— Отличный вид! — заключил он и представил ее друзьям: — Мой новый друг!

Она немного смутилась — то ли от ранга, в который он возвел ее, то ли слово «друг» чуть-чуть задело ее женское самолюбие. На всякий случай Алексей добавил:

— Моя хорошая приятельница.

За столом Лиза держалась естественно и просто… Она вся была какая-то легкая: легко ходила, легко ухаживала за гостями и говорила легко, не подбирая слова.

— А чем занимается в нашем мире девушка? — спросил один из друзей Алексея. — И что она думает обо всем этом?

— О чем? — весело откликнулась она.

— Ну вообще о жизни?

— По-моему, жизнь прекрасна. Особенно у вас. Вы так интересно живете.

— А ты?

— А у меня все обычно.

— Заканчиваешь школу?

— Уже закончила. Я в пединституте. На первом курсе.

— Ну-у, блестящее будущее у тебя. Начнешь давать левые уроки — разбогатеешь.

— А мне не нужны богатства. Вообще без многих вещей можно жить счастливо.

Каждому было ясно — она доверчива и беззащитна, и ее на самом деле не привлекают материальные блага. Мужчины продолжали над ней подшучивать, но в душе оценили ее нравственную чистоту. Они прекрасно понимали, что беззащитных нельзя обижать, и подтрунивали мягко, безобидно.

— Ну, а чему вас учат в институте?

— А у нас в институте скучно. Преподаватели — одни старички, лекции читают монотонными голосами, всех клонит ко сну.

— Это ясно. Ну а как ты относишься к этой, как ее, к любви?

Лиза не смутилась.

— Вы не сердитесь, но я сейчас подумала, что вы похожи на нашего преподавателя по античной литературе. Только он немного старше вас. Он очень любит разговоры о любви. Вызовет самую скромную девушку и расспрашивает о любовных интригах в произведениях. Девушка заикается, краснеет, а он, довольный, усмехается…

— Здорово, Лиза, ты уела моих самоуверенных дружков, — рассмеялся Алексей.

Они засиделись до полуночи. Проводив друзей, Алексей застал Лизу убирающей посуду.

— Ну как, правда у меня отличные друзья?

— Да, очень хорошие. Только все же вы, дядь Леш, немного их придумали. Про одного вы говорили: «Он все забросит ради друзей», а ведь он первым поднялся, сказал «спешу к красотке». А другой, когда смотрел ваши эскизы игрушек, сказал: «Когда же ты, старик, возьмешься за серьезные вещи, сделаешь что-нибудь для взрослых?». Серьезные! Как будто делать рисунки для детей — несерьезно. Ничего он не понимает.

— Он пошутил.

— Нет, он не шутил.

Укладываясь спать, Алексей подумал о том, что в мужской дружбе всегда каждый живет сам по себе, а жизнью друга просто интересуется или, в лучшем случае, участвует в ней. Полностью жить жизнью мужчины способна только женщина. Такая, как Лиза… С тех пор как он появился в угловой комнате, его работа, его планы и увлечения стали чуть ли не смыслом ее существования, и родные, и учеба отошли на второй план. В голове у Алексея даже мелькнуло: «Из нее вышла бы отличная, преданная жена», но он тут же испугался этих мыслей. «И вообще я слишком много о ней думаю! Жил так спокойно… и вдруг…» Он даже злился. Старался не думать о ней. Никогда такого с ним не было.

Однажды после встречи с друзьями Алексей проснулся с головной болью и, пока одевался, осоловело смотрел на пустые бутылки и пепельницу, забитую окурками. А за окном вовсю сверкало солнце и разноцветными водопадами с деревьев и проводов сыпался иней. Вдруг пришла Лиза с лыжной прогулки, пахнущая снегом и хвоей, и угловая комната наполнилась ее звонким смехом.

— Как вам не стыдно валяться в такой день?! Вы, наверное, совсем забыли, что такое скрипучая лыжня, накатанные горки, заснеженный лес?! И это называется турист?!

Она стояла перед Алексеем в спортивном костюме, раскрасневшаяся, с каплями растаявшего снега на ресницах. Стояла и смеялась.

— Дядь Леш! А у нас на курсе маленькая победа. Нашего секретаря сняли!

— Поздравляю.

— А знаете, за что он полетел? Муж одной студентки избил соседа. Его будут судить. А ее хотели выгнать из комсомола за то, что видела и не позвала милицию. А секретарь написал ей записку: «Хочешь остаться в комсомоле, приходи ко мне домой…». В общем, прямо все написал, а она с этой запиской пошла в деканат, — Лиза рассмеялась и хлопнула в ладоши.

«Как приятно на нее смотреть, — подумал Алексей. — Всегда чистая, отглаженная, на одежде ни соринки, ни складки». В самом деле, у Лизы было мало платьев, но она носила их бережно, аккуратно.

— Правду говорят, смех укрепляет здоровье, — пробурчал Алексей. — Вот я и выздоровел… Завидую тебе, Лиза. Ты всегда такая веселая.

— Это только с вами, а когда остаюсь одна… — она не договорила, покраснела от своей смелости и отошла в сторону. Потом снова засмеялась и съязвила: — Не-ет! Вас вечером вылечит любовь. Когда придет очередная женщина. Любовь от всего вылечивает… А вообще все холостяки мнительные и много говорят о своих болезнях. Правда, они чаще болеют и раньше умирают.

— Ого! Откуда ты все это знаешь?

— У нас жили двое холостяков. Только о болезнях и говорили… Вообще мужчины делятся на мужчин и не мужчин. Вот те были нытики, а вы настоящий мужчина.

— Спасибо, но с чего ты это взяла?

— Чувствую.

— Маленький теоретик, — усмехнулся Алексей.

— Я не теоретик. У меня был один поклонник… У него всегда были усталые глаза — ему все надоело. Он был красивый, и девчонки висли на нем. И я, дурочка, влюбилась… А однажды я не позвонила ему, и он сказал моей подруге: «Прибежит, куда денется!». Вот негодяй! И я порвала с ним, — она вздохнула. — Ну вот, теперь вы обо мне все знаете. А вам, дядь Леш, надо жениться. У вас столько хороших женщин.

— Ты и это заметила, что они хорошие?

— Это все заметили. Весь двор. И ваших блондинок, и ваших брюнеток. Они все разные, но все красивые. Бабушка называет их «блестящие женщины».

…В середине зимы у Лизы начались каникулы. Накануне у них в институте был вечер. Она пришла домой переодеться. Потом заглянула к Алексею.

— Дядь Леш! Как вам мое новое платье? — откинула волосы со лба — рот в полуулыбке, а платье пронзительно-белое, больно глазам смотреть, искры с него так и сыпались.

— Отлично выглядишь, — пробормотал Алексей. Сказать больше у него не хватило духу.

— Я нравлюсь вам, правда?

Она ушла, и Алексей заскучал. Последние дни он и работал-то, чтобы заполнить время до встречи с ней. «Девчонка, каких много, — думал он. — Но почему мне так недостает ее? Неужели я потерял голову?! Не хватает еще влюбиться! Так спокойно жил…»

Через час она вернулась встревоженная.

— В чем дело? — спросил Алексей, втайне радуясь ее возвращению.

— Я убежала с вечера, — замирающим голосом откликнулась она.

— Что-нибудь случилось?

— Нет… То есть да, случилось… Пойдемте куда-нибудь…

— Куда?

— Куда хотите, мне все равно.

Это предложение застало Алексея врасплох, он догадывался — его ждет что-то важное.

Когда они вышли, уже стало темнеть, и улицы перемигивались огнями. Лиза просунула руку в карман пальто Алексея и стиснула его ладонь.

— Я собрала все свое мужество, чтобы вас пригласить… А случилось… Случилось необыкновенное… Я влюбилась в вас, — она опустила голову и надолго смолкла.

Они зашли в кафе, где, сталкиваясь друг с другом, танцевали парочки.

Лиза снова стиснула руку Алексея.

— Я так долго ждала этой минуты… Я ничего не могу с собой поделать… Никакие занятия не лезут в голову. Вчера вы обещали позвонить с работы — так я устала ждать, смотреть на телефон. Кто бы ни звонил, злилась и бросала трубку.

Она говорила взволнованно, с дрожью в голосе. Было ясно — все это она давно носила в себе и теперь, выговорив, вздохнула с утомленным облегчением.

— Все девчонки в институте считают меня такой умной, а с вами я такая дура…

Она не умела прятать свои чувства и говорила то, что другие скрывали, и это Алексея обезоруживало и привлекало. Он обнял ее за худые плечи, и она встретила это с радостной готовностью. Ее руки сразу потянулись к нему навстречу, а лицо так осветилось, что стало… красивым.

— Ты маленькая королева, — тихо сказал Алексей, — вернее — принцесса. Королевой станешь потом, когда повзрослеешь. Ты станешь еще более красивой и…

Она не дала ему договорить — закрыла рот ладонью и опустила голову с заблестевшими глазами.

По пути домой она молчала, но тревожные глаза, и полуоткрытый влажный рот, и внезапная улыбка выдавали ее. Алексей догадался — в ней смелость борется со стыдливостью. У подъезда она прошептала:

— Вы не боитесь привидений?

Он покачал головой.

— Тогда ночью к вам придет…

…Она вошла тихо, придерживая дверь. Ее волосы блестели как нити елочных украшений. В широкой ночной рубашке она казалась совсем девчонкой. Плотно прикрыв дверь, маленькими уверенными шажками подошла к нему.

— По-моему, мы оба сошли с ума, — тихо сказал Алексей. — И почему ты не боишься меня?

— По-моему, вы меня боитесь, — чуть слышно проговорила она.

Все женщины, когда он целовал их, закрывали глаза, а эта — нет, только взгляд ее стал помутневшим, сдавшимся.

— Произошло что-то необыкновенное… Кажется, я очень вас люблю, — прошептала она, и из ее глаз закапали слезы.

Через час она ушла, неслышно шлепая босыми ногами.

Весь следующий день она не разговаривала с ним и ходила не поднимая глаз… А потом при встрече ее глаза загорались, и Алексею становилось трудно дышать. Наконец она стала говорить ему «ты» — еле слышно, еле различимо.

— Так вот оно какое, счастье, — шептала, обнимая его. — Тебя послал бог. Я такая счастливая!

Они все время были вместе. Даже когда расставались, она все равно была с ним — он постоянно думал о ней. Женщины, с которыми он встречался, выдвигали множество требований, а Лиза была счастлива от немногого, ей хватало маленьких сиюминутных радостей. Восприимчивая и тонкая, она реагировала не только на интонацию его голоса, но и на каждый его взгляд… Алексей все время открывал в ней что-то новое. Особенно ему нравилась ее готовность ко всяким его вылазкам: поехать ли к друзьям, заглянуть ли в кафе. «Женщина только отвечает на любовь и любит того, кто ее любит», — как-то изрекла она сомнительную истину, и он радовался, что она без всякого противоборства признала его лидерство. Она по-прежнему помогала ему в работе, и он очень любил ее в те минуты, когда она сидела рядом, склонившись над столом.

Наступила весна, и голос у Лизы стал звонким, веселым. Счастье делает людей беспечными, часто и бестолковыми, но и… красивыми. Прямо на глазах из подростка Лиза превратилась в юную женщину с вполне сформировавшейся фигурой, ее фигура стала прямо-таки точеной, взгляд — еще более лучистым, в движениях появились округлость и женственность… Алексею нравилось в ней все. Впервые он встретил женщину, к которой ничего не хотелось прибавить и ничего не хотелось отнять. Лиза ходила совсем без краски и одевалась просто, но когда он смотрел на нее, у него перехватывало дыхание.

Теперь, заметив Алексея, шкет Вовка прыгал на одной ноге и дразнился:

— А я все знаю! Я все знаю!

Только ему и доносить на «жильца» и сестру было не нужно — старуха и так все видела. Она перестала с Лизой разговаривать, а Алексея вообще не замечала и, если он что-нибудь спрашивал, отвечала односложно и зло. Она ворчала, что на кухне он берет ее посуду, жжет много света, плохо закрывает водопроводный кран. В коридоре она повесила зеркало, чтобы видеть, кто приходит в угловую комнату, но влюбленные старались не давать ей такой возможности — теперь Лиза приходила к Алексею только когда старуха засыпала.

Неожиданно для самого себя Алексей снова подумал о том, что из Лизы вышла бы прекрасная жена, но он опять отогнал эту мысль. «Я еще не имею своего угла… В таком положении нельзя заводить семью… Да и наша разница в возрасте».

Весной Лиза стала еще красивей, выплеснулось наружу то, что было скрыто, что видел один Алексей, а другие не замечали. В короткой юбке, длинноногая — у нее стал такой вид, что прохожие останавливались, а некоторые выходили из автобусов, чтобы только получше ее рассмотреть… Красавица должна держать себя так, точно не знает, что красива, — это придает ей дополнительную привлекательность. Но Лиза была слишком откровенна, чтобы вести столь тонкую игру; она и сама не меньше других удивлялась перемене в своей внешности.

Как-то зашли друзья Алексея и засыпали его вопросами:

— Что происходит с Элизабет? Она так похорошела, стала просто опасна в своей неотразимости!

Когда запустили музыку, у Лизы от приглашений не было отбоя. Она искренне удивлялась неожиданному успеху.

— Они сговорились, да? Ты их подговорил? — шептала Алексею. — Раньше меня никто не приглашал, а сейчас…

Красота избавила Лизу от скованности, от ощущения неполноценности, а в Алексее заронила зерна смутного беспокойства. Эти зерна, точно замедленный яд, вносили в его жизнь тревогу и смуту. Может быть, он все выдумывал, ведь ее отношение к нему не изменилось, изменилась только она сама, но и это как бы разрушало его уверенность в себе.

На майский праздник друзья Алексея устроили вечеринку в кафе; заранее договорились — «явиться с подружками». Алексей пришел с Лизой, но в тот вечер она ему не принадлежала: налево и направо расточала улыбки и слова, не переставая танцевала со всеми. Разозлившись, Алексей курил одну сигарету за другой. Внезапно Лиза подсела к нему, схватила за руку — глаза тревожные, губы дрожат.

— Что, устала развлекаться? — желчно спросил он.

— Нет. Просто соскучилась по тебе… А ты сердишься на меня? Я плохо себя веду?

— Да нет, ты просто предательница.

— Неправда! Я не предательница! Пусть я танцевала с другими, немного болтала, но все равно думала о тебе. Не сердись! Ведь я многого не знаю, но я послушная, и по два раза тебе не приходится повторять, ведь правда? Я все сделаю, как ты хочешь.

По пути домой прямо на улице они так жадно целовались, как в первый раз в его комнате.

Наступили зыбкие дни: Алексей жил в полной ненадежности, между веселым и грустным; невидимый мостик, связывающий его с Лизой, вдруг стал ветхим, в нем появилась трещинка. Раньше Лиза никогда не заглядывала в зеркало, а теперь могла часами прихорашиваться, осматривать себя… Алексей любил наблюдать, как она расчесывает свои роскошные волосы: как зажимает шпильки губами, как водит расческой и рассматривает себя серьезно и внимательно, точно совершает какое-то таинство, и все же в этом ритуале он усматривал ее новое желание — нравиться другим. Это желание беспокоило его.

У Лизы появилась подруга манекенщица, пустозвонка, на лице которой было написано: чего-то хочется, чего — не знаю сама; вокруг нее всегда увивались мужчины. Звали ее Пискля. Эта девица чуть ли не ежедневно заходила к Лизе, притаскивала заграничные шмотки и парфюмерию, журналы мод… После ее ухода Лиза, невероятно счастливая, прибегала к Алексею и демонстрировала новые наряды; от нее пахло французскими духами.

— Тебе нравится это платье? Пискля сказала — у меня обалденный вид.

С каждым днем походка у Лизы становилась все увереннее и независимее, у нее появился прямо-таки победоносный взгляд. Все чаще Лиза стала задерживаться в институте, а потом подробно рассказывала Алексею о своих очередных победах.

— Представляешь, сегодня в троллейбусе двое молодых людей мне говорят: «Мы отбираем девушек на конкурс красоты и решили пригласить вас». Я сказала им, что не считаю себя такой уж красивой, а они все уговаривают. «У нас, — говорят, — маленький конкурс, камерный».

— …Представляешь, сегодня прямо на улице мне сделали предложение… А Пискля познакомила меня с одним художником. Он хочет написать мой портрет. Пискля говорит, он очень талантливый.

— Пискля говорит, Пискля познакомила! — вспылил Алексей. Он готов был прибить эту Писклю.

Лиза затаилась, потом надулась.

— Ты все время, постоянно чем-нибудь недоволен. Я все время чувствую себя виноватой, прямо преступницей какой-то. А что я такого сделала?! — с досады она махнула рукой и вышла из комнаты.

Как большинство вспыльчивых людей, Алексей, погорячившись, быстро отходил, вспоминал о Лизе только хорошее и в конце концов оправдывал ее. А Лиза иногда дулась целый день, при этом припоминала все предыдущие обиды и жаловалась:

— Одно твое грубое слово сводит на нет десятки приятных, — и обнимала его, но уже без прежнего жара.

Ей стали названивать какие-то парни, она постоянно куда-то спешила: то в институт, то в школу на практику, то с Писклей в комиссионный магазин. Часто вообще проявляла к Алексею небрежность: заходила ненадолго, рассказывала о каком-то показе мод или что-нибудь вроде того, что в Японии мужчина разводится с женой, если она спит в некрасивой позе.

— …Вот скажи как художник. Ведь правда не нужно подчеркивать свои особенности, но и не нужно их скрывать? Когда маленькая женщина носит высокую прическу и огромные каблуки, она только подчеркивает свой маленький рост. А высокой незачем скрывать свой рост и носить туфли на низком каблуке. Все естественное прекрасно, ведь правда?

Алексей злился — Лиза делала культ из своей внешности. К его любви примешивалось раздражение, злость, он чувствовал — Лиза отдаляется от него, и боялся ее потерять.

— Я забыл, когда видел тебя с книгой, — запальчиво выговаривал он. — Ты совсем стала как твоя Пискля.

— О господи! Сколько обвинений! — морщилась Лиза. — Как мне это надоело! Почему я не могу делать то, что хочется?! Ну почему? И вообще, чем требовать что-то от меня, лучше побольше требуй от себя. В твоем возрасте мужчина уже должен чего-то добиться. А ты даже не имеешь своего жилья. Это несолидно.

— Вот как ты заговорила! — с горечью произнес Алексей. — Какое дурацкое слово — «несолидно». — Внутри у него все похолодело от страшного предчувствия — Лиза разлюбила его.

«Как она изменилась, — подумал он наедине с самим собой. — Она все забыла! Ведь это я открыл ее, сделал из нее красивую женщину. Неблагодарная!»

Ничего особенного не происходило, они ссорились и мирились, но с каждой ссорой все больше сгущался осадок обид, а отношения становились вымученными, тяжеловесными.

— Отношения должны давать радость друг другу, а у нас сплошные огорчения, — уже безнадежно говорила Лиза и с каждым днем все позже возвращалась домой: то «заглянула» в клуб на танцы, то попала на просмотр фильма в Доме кино.

Однажды она не пришла совсем. В ту ночь старуха пять раз под разными предлогами заглядывала к Алексею и, не застав Лизу, успокоенно вздыхала, как бы показывая, что все остальные Лизины поклонники менее опасны, чем он.

Всю ночь Алексей прислушивался к шорохам на лестнице.

Лиза явилась под утро; как ни в чем не бывало сказала: «Привет!» — и прошла в свою комнату. Алексей не выдержал и позвал ее.

— Сейчас переоденусь, — сказала она так спокойно, как говорят, когда все безразлично. — Меня пригласили сниматься в кино, — объяснила Лиза, входя в его комнату. — На студии делали пробы… А в июле я уезжаю на съемки в Прибалтику… Ты рад? — у нее был усталый вид, но голос твердый, решительный.

— Что мне особенно нравится — в твоих планах совсем нет места для меня, — стараясь сдерживаться, усмехнулся Алексей.

— Если хочешь, ты тоже можешь поехать.

— Как приложение к тебе?

— Но я не понимаю, чем ты недоволен. Ты хочешь, чтобы я отказалась? По-моему, это просто глупо.

Наступило лето. Однажды вечером Алексей работал в угловой комнате, Лиза уже привычно где-то задерживалась. Сделав работу, Алексей вышел на улицу, зашел в сквер напротив дома, сел на скамейку, закурил. Было еще светло. Стояла теплая погода, кто-то спешил в кино, кто-то — на свидание, напротив Алексея в тени дерева целовалась парочка, а он курил и посматривал по сторонам — ждал Лизу. Прошел час, другой, уже стемнело, зажигались окна в домах, а ее все не было. Вначале Алексей представил собрание в институте, потом Писклю и какое-нибудь кафе, потом разных парней на танцах — распалил воображение до того, что его стало трясти. Покажись в это время Лиза с провожатым — им несдобровать бы. «И почему она с ними, с этими молодыми балбесами?! — злился Алексей. — Ведь я лучше. Все, что они могут, я тоже знаю и могу. И могу еще намного больше…» Раньше Алексей всегда оправдывал Лизу, даже поверил в ночные съемки, и сейчас с радостью взял бы вину на себя, но, как ни размышлял, получалось, что Лиза во всем не права.

Уже начали гаснуть окна в домах, влюбленные, стоявшие под деревом, куда-то исчезли, а Лиза все не появлялась. Алексей впал в какое-то отупелое уныние, когда уже и Лизу, и поклонников был готов послать ко всем чертям.

…Она подъехала на машине около полуночи — ее подвез светловолосый парень. Машина остановилась напротив освещенного подъезда, и из темноты Алексею было хорошо их видно. Некоторое время они сидели в машине и о чем-то говорили. Парень закурил, предложил сигарету Лизе, и она закурила тоже. И все это время, пока они курили, Алексей прямо задыхался от волнения. А потом парень обнял ее и поцеловал. Алексей бросился к машине, и в это время она открыла дверь и ступила на тротуар. «До завтра!» — махнула рукой парню и увидела Алексея.

— Ты здесь? Что ты здесь делаешь? — проговорила нетвердым голосом.

Она покачивалась, ее лицо выражало бессмысленную радость — то ли еще не пришла в себя от поцелуя, то ли улыбкой пыталась скрыть растерянность. Машина отъехала, Лиза стояла, смотрела на Алексея, чего-то ждала, а он от боли забыл все слова. Не в силах справиться с ревностью, он только невнятно пробормотал:

— Дрянь!

Лиза заметила, что с ним творится, но ничего не сказала в свою защиту.

В комнате, укладывая вещи в чемодан, Алексей все ждал, что Лиза зайдет объясниться, успокоит его, уговорит остаться… но она не появилась.

Букет для Вырубова

Мы с женой сидели на платформе Финляндского вокзала в ожидании электропоезда на Приозерск. Вокруг нас громоздились увесистые рюкзаки, палатка, зачехленная разборная байдарка, шамовочная сумка. Был конец июля, стояла изнуряющая жара, и мы совсем раскисли под напором солнца: жена то и дело пила из бутылки минеральную воду, я курил и разгонял назойливых мух, кружащих вокруг потного лица. На соседней скамье пожилая пара дачников с выражением почтительного сочувствия посматривала на наш багаж, не в силах понять, каким образом два человека смогут все это дотащить. По всему было видно, им хотелось расспросить нас об этом, но воспитанность, свойственная коренным ленинградцам, не позволяла первыми завести разговор. В какой-то момент, почувствовав, что их любопытство достигло предела, я, отбросив всякие условности, подсел к ним скоротать время и заодно узнать, какая станция ближе всего к Вуоксе.

Ленинградцы оживленно начали рассказывать о своих пригородах и, после небольшого спора между собой, посоветовали доехать до станции Мюллюпельто.

К нам подсела моя жена и, вступив в беседу, сказала, что в Москве мы наслышались много хорошего о Карелии и решили провести отпуск на озерах. Ленинградцы кивали, полностью одобряя нашу задумку, но, посматривая на тюки, все же вздыхали и, кажется, подумывали о неравноценности жертвы. В вагоне мы познакомились еще ближе, и супруги пригласили нас на обратном пути погостить у них в Лосево.

Мюллюпельто оказалось платформой без навеса, с лавками, сколоченными из реек; около железнодорожной колеи находилась будка-касса и продовольственный магазин; чуть дальше, за деревьями, виднелся поселок. Между кассой и магазином была утрамбованная площадка, где время от времени разворачивались грузовики, подвозившие отъезжающих.

Один шофер взялся подбросить нас к озеру; мы с женой уложили в кузов вещи, влезли в кабину, и машина, миновав поселок, выехала на проселочную дорогу.

С полчаса катили по перелескам с редкими застройками. В деревне Беличье, подняв облако пыли, грузовик притормозил и, когда пыль осела, перед нами открылся мост через узкую речку, струящуюся среди гладких валунов. Шофер объяснил, что по реке до озера чуть больше километра, помог выгрузиться, наотрез отказался от денег и, пожелав приятного отдыха, покатил дальше.

По-прежнему стоял испепеляющий зной, но от тока воды под мостом тянуло прохладой. В деревне было всего шесть-семь домов, обрамленных палисадниками, которые прямо-таки ломились от буйных зарослей цветов и фруктовых деревьев. Около крайнего дома стоял, привязанный к забору, бычок — жевал жвачку и внимательно смотрел в нашу сторону. Какая-то дворняжка выглянула из-за сарая, лениво, для приличия, гавкнула и, миролюбиво вильнув хвостом, снова уползла в тень. На пыльной мягкой дороге показались чумазые босоногие мальчишки, перепачканные вишневым соком. Заметив нас, подбежали, засыпали вопросами и вызвались быть проводниками до озера. Они старательно помогали нам сносить поклажу к реке, собирать байдарку и укладывать в нее вещи, а после того, как мы отчалили, долго бежали по берегу и кричали, с какой стороны обходить тот или иной островок, предостерегали от валунов, торчащих из воды, при этом громко отчитывали нас за нерасторопность, если мы исхитрялись врезаться в прибрежные травы, и наоборот, облегченно вздыхали, когда лодка благополучно огибала препятствие.

Мы с женой не впервые сидели в байдарке, но до этого ходили по спокойным речкам средней полосы с песчаным дном, а здесь вдруг столкнулись с каменистыми извилистыми стремнинами и не сразу освоились в новых условиях. Разумеется, мальчишки нашу неопытность рассматривали как следствие бестолковщины, и потому каждый наш промах вызывал у них бурное возмущение. Я от всего этого получал какое-то таинственное удовольствие, но жену задели замечания ребят.

— Сели бы сами да попробовали, — крикнула она, совершенно уравнивая себя с подростками.

— Давай! Пожалуйста! — с невероятной готовностью откликнулись ребята, серьезно уверенные в своей победе.

— Что, испугались? — совсем как девчонке добавил кто-то из них.

Так по берегу они и эскортировали нас, советами и криками не столько помогая, сколько создавая дополнительные трудности. Они бежали до того места, где река сворачивала за мыс и ее русло становилось широким и спокойным; оттуда сквозь деревья уже просматривалась ширь Вуоксы со множеством островов.

Мы вплыли в озеро и остановились — в глаза бил пульсирующий свет; поверхность воды была настолько гладкой, что в ней отражались все извилистости деревьев, каждый отдельно торчащий камень, каждый пучок тростника, а весь купол неба с облаками и чайками казался опрокинутым. Я смотрел на четкое отражение и чувствовал себя парящим в воздухе — байдарка повисла где-то между небом и землей и вот-вот должна была перевернуться. Жена обернулась, и по выражению растерянности на ее лице я понял, что она тоже потеряла ориентацию. Только когда наши весла коснулись поверхностной пленки и ближайшие отражения начали дробиться, байдарка обрела устойчивость и медленно заскользила вперед.

Пробороздив часть озера, мы немного освоились в необычной акватории и стали различать палатки туристов в глубине островов. Мы тоже решили обосноваться на каком-нибудь клочке суши и заночевать, а на следующий день потихоньку двигаться по каскаду озер в сторону деревни Студеное, около которой жил лесник Вырубов и у которого нам настоятельно рекомендовал остановиться один московский знакомый.

Мы с женой привыкли в средней полосе запросто пристраиваться к лагерям незнакомых туристов, но кто знает, какие правила здесь, в Карелии?!

— Застолбим отдельный островок, — сказал я. — А попозже, может, и присоединимся к кому-нибудь, разузнаем, что к чему, где грибные и ягодные места, как лучше добраться до Студеной.

Мы облюбовали маленький остров с высокими, изогнутыми соснами. Как и все острова на озере, наш остров был каменистым, покрытым толстым слоем сухого мха; только кое-где, среди круглых валунов проглядывали пятна земли, и было совершенно непонятно, на чем держатся и чем питаются корни могучих сосен? На крохах земли плотно, словно оттесняя друг друга, произрастали сочные стебли трав и яркие цветы, над которыми вились пчелы. Время от времени, громко жужжа, пчелы уносили нектар в сторону берегового мыса, и мы подивились расстоянию, которое преодолевали маленькие летуны. Внизу, меж полузатопленных камней, резвились лягушки, а наверху, на свободных от мха валунах, нежились изящные ящерки; еще выше, в сосновой хвое слышался гомон птиц.

Осторожно ступая, стараясь ничего не нарушить, мы разбили палатку, искупались, разожгли костер и приготовили еду. Жена вымыла посуду, расставила ее на «столе» — приплюснутом гладком валуне, развесила на сучьях наше белье. Закурив, я с дурацким торжеством наблюдал, как она обживает наше пристанище, и думал, что природное призвание женщины — вести хозяйство, все-таки срабатывает в любых условиях.

Стало вечереть. Работяги пчелы с острова исчезли, птицы угомонились, и только по редкому шуршанью и клекоту было ясно — они устраиваются на ночлег. По озеру разлилась чуткая тишина, слышались далекие сиплые сигналы электропоездов, отчетливо различались голоса туристов на соседних островах — там уже тоже зажглись костры и от одной стоянки к другой потянулись силуэты байдарок — как мы догадались, туристы направлялись на посиделки у костра.

— Как здесь замечательно, — сказала жена, подсаживаясь ко мне. — Надо же, мы владельцы целого острова!

— Я Робинзон, а ты — моя Пятница, — хмыкнул я с преувеличенной важностью.

Ощущение свободы и спокойствия вселилось в нас. Я подумал, как в сущности редко мы, горожане, бываем на природе, все несемся куда-то, суетимся, а ведь только здесь, отключившись от будничных дел, можно посмотреть на свою жизнь со стороны, проникнуть в суть вещей, восстановить душевное равновесие, ведь в городе ежедневно что-то теряем, с каждым днем что-то необратимо уходит от нас… Укладываясь в спальник, я с благодарностью вспомнил нашего московского знакомого, который расхваливал эти места. Предстоящая поездка к Вырубову представлялась интереснейшим путешествием. О самом леснике наш знакомый говорил скупо: интеллигентный ленинградец, инженер, выйдя на пенсию, поселился в лесу; любит животных, собирает и сдает в колхоз живицу — смолу.

— Сами на месте все узнаете, — заключил наш знакомый, — приедете, не пожалеете.

Мы вылезли из палатки, когда солнце только поднялось над озером, светлые полосы струились между ветвей, высушивая ночную росу на мхах и камнях, но воздух уже прогрелся и чувствовалось приближение жаркого дня. Над всем островом громко заливались птицы, а в редких паузах между трелями слышалось потрескивание коры деревьев, шорох прорастающей травы и грибов, вылезающих из-под листьев…

В трех метрах от нашего острова какой-то мужчина удил рыбу с надувной лодки. Когда мы спустились к воде ополоснуться, он поздоровался, извинился, что «ведет лов в чужих территориальных водах», и, кивнув на ближайший остров, спросил:

— Что ж не приезжали вчера вечером? Звали вас, звали?!

Жена объяснила, что после утомительной дороги мы рано легли спать и ничего не слышали, иначе непременно приплыли бы, а я выразил готовность восполнить пробел, нанести визит незамедлительно и намекнул, что среди наших запасов есть кое-что выпить.

На лице мужчины сразу появилась откровенная радость, в невероятном возбуждении он собрал снасти и заспешил к своему лагерю подготавливать встречу. Моя благоразумная жена попыталась убедить меня, что в такое время совершенно неуместно начинать знакомство с выпивки.

— Возьмем банку варенья для чаепития, — сказала она.

— Конечно, возьмем, — согласился я. — И возьмем банку тушенки и бутылку водки. Наверняка останемся у них обедать.

Мы сели в байдарку, и я в несколько взмахов весла достиг соседней каменистой суши.

Кроме рыбака на острове обитала его младшая сестра с мужем и их ребенок, мальчуган лет семи-восьми. С ними была лохматая собачонка. Как мы узнали позднее, компания уже около месяца жила на острове и успела порядком одичать. Они искренне обрадовались нашему прибытию. Мужчины помогли причалить и выйти жене из лодки; женщина, хлопотливо накрывая на стол — такой же, как у нас, плоский и отполированный валун — сверху махнула нам рукой и крикнула приветствие, мальчуган бросился в кусты и, вернувшись с крепкими боровиками, торопливо рассказал, как они плавают на полуостров и сколько там грибов, собачонка отчаянно крутила хвостом, выражая восторг по поводу нашего появления.

По размерам их остров был длиннее нашего, на нем тоже росли сосны, а на валунах располагались такие же, как у нас, моховые лужайки — на одной из них стояли две палатки и хозяйственная постройка — что-то вроде кухни под полиэтиленовым навесом.

Туристы оказались инженерами из Приозерска; они ежегодно проводили отпуск на Вуоксе, на островах, за продуктами ходили на байдарке в Беличье или на рыболовецком катере с полуострова Большой до Синево; о Вырубове слышали, но сами туда не плавали, объяснили, что до лесника два-три дня хорошего хода, но что на пути много узкостей и водосбросов.

Мы проговорили до полудня. Как я и предполагал, завтрак плавно перешел в обед и наша бутылка оказалась как нельзя кстати. Понятно, мы расстались друзьями.

Во второй половине дня мы с женой собрали палатку, уложили вещи в байдарку и, сделав прощальный вираж около острова добросердечных соседей, направились через озеро к деревне Горы, которая находилась на полпути до Вырубова.

Сильно припекало, но известное дело — с байдарки не окунешься, а приставать для купанья к берегу, тратить время не хотелось — я наметил прибыть в Горы до темноты — приходилось все время брызгать водой на раскаленное тело. Глядя, как я окатываю себя водой, жена смеялась и говорила, что меня разморило не солнце, а водка — это ее излюбленные колкости в мой адрес, она всегда сильно преувеличивает мою склонность к спиртному, а вот многие мои достоинства явно занижает.

Часа через два мы пересекли озеро и очутились в устье реки Вуоксы. Неожиданно вспыхнул ветерок, по воде побежала рябь, и мы, наконец, ощутили приятные охлаждающие струи.

Устье представляло собой лабиринт рукавов, заросших осокой и кустарником. На берегах не было ни жилищ, ни туристов, ни рыбаков, узнать правильное направление было не у кого, и в этих рукавах мы проскитались до темноты. Чуть ли не в полночь высадились на более-менее свободную от зарослей землю, во влажный темно-зеленый полумрак; при свете фонаря разбили палатку и, перекусив бутербродами, моментально уснули.

Наутро выяснилось, что деревня находилась за поворотом реки. Когда мы подъехали к мосткам, нас сразу окружили какие-то праздные люди; не спрашивая, кто мы и зачем приехали, они сразу довольно безжалостно потащили нас к крайнему дому. Жена сделала обреченную попытку объяснить, что мы спешим, но я шепнул ей, что ничего плохого нам не сделают — у людей был слишком благодушное настроение.

Нас ввели во двор и усадили за длинный стол, и мы сообразили, что попали на какое-то торжество. Судя по обилию нетронутой еды и не откупоренных бутылок, застолье еще не начиналось. Большая часть народа находилась на улице; нетерпеливо пританцовывая, мужчины, женщины и дети вглядывались в конец деревни и что-то выкрикивали. Около стола колготились старухи и старики; старухи расставляли блюда, а старики, в предчувствии выпивки, потирали руки и подмигивали друг другу. Несколько старцев восседало в стороне на лавке; они вели какую-то серьезную беседу, но искоса поглядывали, как продвигаются дела за столом, и время от времени делали замечания старухам.

Через несколько минут к дому на телегах подъехали ряженые, сваты и молодожены — парнишка с чубом и девчушка с толстой косой. Мы с женой обменялись взглядами и заулыбались. Все ринулись за стол, и началось! Тосты, крики «горько!». Бутылки самогона сменяли медовуха и наливки, тарелки с соленьями чередовались с печеной картошкой, маринованными грибами, квашеной капустой и мочеными яблоками. Вся эта добротная деревенская еда была обильно приправлена душистым укропом, терпкой, перехватывающей дыхание, петрушкой, обжигающим хреном и выжимающей слезу редькой.

Нас, как представителей города, обхаживали особенно усиленно: каждый предлагал «отведать своих блюд», «испробовать своих наливок». Я пил и ел все подряд, жена то и дело толкала меня коленом под столом, но я все равно нагрузился прилично. Раза два я вставал и произносил длинные тосты, в которых поздравлял жениха и невесту и, желая проститься, благодарил за гостеприимство, но меня тут же усаживали и наливали новый стакан. Жена тоже сказала несколько слов молодоженам и, решив подарить им плед, отправилась к нашей лодке — чтобы она не сбежала, к ней приставили какого-то мальчишку.

Так и просидели мы весь день за свадебным столом — прямо стали рекордсменами застолья. За это время несколько человек подробно рассказывали мне, как добраться до Вырубова, и, поскольку дальше река разветвлялась на несколько протоков, каждый предлагал свой вариант пути. О леснике все говорили с почтительным уважением, но добавляли, что он давно в деревне не появлялся, то ли болен, то ли уехал куда.

К вечеру веселье стало еще разгульней: молодежь с гиканьем сбежала к реке, попрыгала в лодки и, горланя песни, направилась к островам на озере. Мы с женой тоже сели в байдарку и, воспользовавшись суматохой и сумерками, поплыли в противоположную сторону. Видимо, я был сильно пьян, потому что все время вываливался из лодки, — хорошо было мелко и мы не замочили вещи. Плохо помню, где причалили, помню только, что лежал в траве душице, смотрел в небо, и звезды прыгали на небе — было этакое звездное шоу, а жена где-то наверху ставила палатку и ворчала:

— Вот к чему приводит чрезмерная общительность. Если так будет продолжаться, мы никогда не доедем до Вырубова…

Я проснулся поздно; выбравшись из палатки, увидел, что наше укрытие стоит в чащобе папоротника, среди густых елок, на которых, как новогодние игрушки, висели шишки — в ельнике ошалело кричали птицы. День снова был жаркий. Некоторое время я пребывал в унылом бездействии, растирал трещавшую голову, осоловело смотрел, как жена внизу у протоки готовит завтрак. Когда я подошел, она хмуро осмотрела меня и отвернулась с горьким презрением. Вскоре до нее дошло, что несправедливо равнодушна к моему состоянию, она обернулась и насмешливо сказала:

— Искупайся, может, придешь в себя!

Я вошел в протоку, нырнул и некоторое время неподвижно лежал в воде. Сильным течением меня отнесло далеко от нашей стоянки и, чтобы вернуться, мне пришлось усиленно потрудиться. Купанье немного взбодрило меня, но голова все еще побаливала. Заметив мои страдания, жена смягчилась, взгляд ее потеплел, она хорошо накормила меня, а после завтрака уверенно и четко демонтировала палатку и сложила вещи в лодку.

Дальше вверх по протокам начались перекаты и водосбросы. Раз пять на перекатах мы разгружались и перетаскивали лодку через торчащие из воды валуны. Устали изрядно и, когда увидели среди узловатых ив ровную лужайку, сразу устроили дневку.

В том месте был высокий травостой; кое-где виднелись рябые озерца, в них плескалась рыба. Недалеко от места нашей стоянки я заметил три дома и пошел разузнать, правильное ли держим направление. Приближенные прозрачным воздухом, дома виднелись совсем рядом, но оказалось, до них полчаса ходьбы.

Два дома были заколочены, из третьего вышла бабка; она подтвердила, что плывем правильно и, пригласив меня во двор, угостила топленым молоком с толстой пенкой. Она жила одна. Все ее богатство состояло из ветхой избы, двух яблонь, козы и кур.

— Как же вы здесь живете одна, мамаша? — спросил я.

— А я не одна. Я с Катькой, — старушка кивнула на козу. — Конечно, иной раз в охотку поговорить, да не с кем. Ну да я уж привыкшая. Как старик помер, уж третий год пошел… Вот я и говорю с курями да с Катькой. С пяток слов за день говорю. Четыре с Катькой, одно с курями — цып, цып! — добавила старушка не без юмора и улыбнулась. — Вчера кукушка прилетала…

— А эти хозяева где? — я кивнул на забитые окна.

— Уехали.

— Почему?

— А кто их знает.

— И земли здесь вроде плодородные, и река, — недоумевал я.

— Знаешь как. Рыба ищет где глубже, а человек где лучше, — старушка махнула рукой и перевела разговор на Вырубова.

— …До него здесь недалеко. Вон Мельниково будет, потом Студеное, и тут он. У плотины. Там бывшая мельница. Раньше ведь там и лесопильня была. Лес по любимовским озерам шел. А теперь не пилят, и все пришло в упадок… А самого Ивана Сергеича не видела давненько. Он здесь все ходил, живицу собирал, делал надрезы на деревьях, ставил бочонки, а вот уж с прошлого года его не видать. Может, приболел… Он ведь почти государственный человек. И редкостно душевный…

До вечера мы прошли на лодке еще несколько километров и разбили палатку на окраине деревни Мельниково. Пока я разжигал костер, жена сходила в сельмаг за продуктами и, вернувшись, сообщила, что в местном клубе идет заграничный фильм — это она сообщила прямо брызжущим радостью голосом, точно второго такого случая никогда не подвернется, но я сразу заметил ее тревожные взгляды, которые она бросала в сторону рыбачивших невдалеке мужчин, и догадался — побаивается очередной пьянки.

— Ты сходи, а я поболтаю с мужиками, — великодушно сказал я. — Живое общение с людьми мне дороже всяких фильмов. Не волнуйся, сегодня выпивать не буду.

— Нет уж, — язвительно отчеканила жена. — Я вижу, ты настроился весь отпуск проводить в этом общении и совсем не спешишь к месту нашего отдыха. Неужели тебе не надоело это общение в городе?! Или пойдем вместе, или я тоже не пойду.

— Хорошо, сходим, — я примирительно обнял жену. — И потом, наш отдых начался, как только мы вышли из дома. Разве сейчас мы не отдыхаем?

— Отдыхаем, — уже спокойнее проговорила жена. — Но хочется пожить на одном месте, походить по лесу, пособирать грибы, ягоды. Не ради запасов, не грибы важны, а радость находки, ведь верно? Я всю жизнь мечтала пожить в избе лесника. А сейчас мы как скитальцы.

Я подумал, что в самом деле наш простодушный план — добраться до Вырубова за два дня — оборачивается затяжным плаванием, и дал жене слово за следующий день покрыть все оставшееся расстояние. После ужина мы вытащили байдарку на берег, попросили хозяев крайнего дома присмотреть за нашим лагерем и отправились в деревню.

Клуб представлял собой обычную большую избу с лавками. Киномеханик, здоровенный жилистый парень, выполнял обязанности и кассира и контролера — он стоял перед входом в избу, с каждого входящего брал по двадцать копеек и отрывал автобусный билет; увидев нас, усмехнулся:

— Ого, и туристы пожаловали. Это вы причалили около Ляховых? Ясненько. Ухандохались на веслах небось? Культурно отдохнуть решили? Наша Вуокса — это вам не Синичка какая-нибудь. Здесь надо рычагами махать, — парень беззлобно подмигнул мне. — Привыкли у себя там, в городе, сачковать, а здесь каждый шаг с трудом дается. Я знаю, как горожане работают. Сам в Питере работал на электромеханическом.

— Заработался, бедняга, — проговорила жена, усаживаясь на лавку. — Такой амбал — и киномеханик. Ему за трактор бы.

Фильм был так себе, но что нам понравилось — во время сеанса меж лавок бродили собаки и кошки, и ребята то и дело окликали животных, втаскивали к себе на колени.

После фильма парень здоровяк снова подошел к нам.

— Вы это, чего кантоваться в палатке-то. Перебирайтесь ко мне. Вон мой дом, — он показал на добротную избу. — Поболтаем, у меня есть горючее.

Жена мгновенно запротестовала:

— Нет, нет, спасибо. Мы рано уплываем.

— Куда спешите, если не секрет?

— К Вырубову, — доверительно сказал я. — Знаете его?

— Как не знать! Иван Сергеич отличный старик, — парень поднял большой палец. — Справедливый, только я знаю, он хворает сильно. В начале июня я там бывал. Он пластом лежит. Астма его душит. Ну ладненько, всего вам. Мне надо еще ленту перемотать. Если надумаете, заходите. Туристам всегда рады.

На третье утро нашего путешествия мы встали чуть свет и несколько часов шли против течения по узкой протоке в высоченных шуршащих камышах. Как и в предыдущие дни, солнце палило нещадно, и мы постоянно держались теневой стороны. К сожалению, камыш кончился и долго тянулась открытая пойма реки с заливными землями, со множеством трав и цветов; среди них своей яркостью выделялись ромашки. Жена не удержалась и, когда мы пристали передохнуть, нарвала небольшой букет.

— Для Вырубова, — пояснила мне.

К полудню протока стала мелеть, появились бочаги, украшенные розовыми цветами водяной гречихи, потом вдруг на поверхности появились лилии — верный признак глубины, и вскоре мы очутились в широком озере. На одной стороне озера стоял хвойный лес, на другой виднелась деревня. На середине озера качалось несколько лодок с застывшими рыбаками.

Мы бесшумно подплыли к ближайшему рыбаку, пожилому мужчине, курившему папиросу, и я вполголоса, стараясь не распугать рыбу, спросил:

— Скажите, это озеро Синее?

Мужчина кивнул.

— А там деревня Студеное?

Мужчина затянулся и, выпустив дым, кивнул снова.

— А как нам проехать к Вырубову?

Мужчина внимательно посмотрел на нас и спокойным, хрипловатым голосом сказал:

— Вам кто нужен? Ежели он сам, то Иван Сергеевич… Вы, видать, приезжие. Не знаете… — мужчина отложил удочку и глубоко затянулся. — Умер он, Иван Сергеевич. С месяц уж как… — мужчина бросил окурок в воду, вздохнул. — Прекрасной души был человек… Там его жена Маргарита… Там, в конце озера протока будет к их плотине… Увидите.

Мы отошли от рыбака и некоторое время молча дрейфовали на середине озера. Только теперь я заметил над водой множество темно-синих стрекоз — они бесшумно трепетали в воздухе, как маленькие траурные вертолеты.

— Что ж будем делать? — тихо произнесла жена. — Теперь неудобно являться. Давай просто зайдем, побеседуем с этой Маргаритой, а потом в деревне у кого-нибудь снимем комнату.

Я согласился и направил байдарку в конец озера. Жена взяла букет ромашек и стала медленно, по одному, класть цветы на воду — за нами потянулся длинный поминальный шлейф.

Вскоре мы увидели нависшие над водой ветви орешника, а под ними — протоку; вплыли под ветви, в узкий желто-зеленый тоннель; весло пришлось отложить, и с десяток метров продирались, цепляясь за осоку; пахло хвоей, слышался близкий шум падающей воды.

В конце протоки в воздухе появился пахучий дым жилья, шум воды усилился, напор течения стал мощнее, навстречу нам поплыли пузыри. Когда мы вынырнули из-под ветвей, перед нами открылся величественный вид: плотина из плотно пригнанных обтесанных валунов, грохочущий поток и разлившийся плес в кружевах пены; но особенно впечатляли островерхие, прекрасно сохранившиеся финские постройки: жилой дом, мельница и амбар — все это обступал высокий хвойный лес, создавая объемный уголок со своим микроклиматом. Солнце висело в самом зените, но дышать сразу стало легче. Я подгреб поближе к плотине, где в воздухе кружили хвоинки и висела радуга из водяной пыли.

Втащив лодку на берег, мы направились в сторону дома лесничихи, мимо пасущихся коз и овец и коровы с теленком.

— Большое хозяйство, — с нотками зависти проговорила жена — ее предки были крестьянами, и иногда в ней срабатывает деревенская кровь; я называю ее «горожанкой с деревенской душой».

Действительно, построек было немало и все они стояли на своих местах, экономно используя пространство, как нельзя лучше вписываясь в окружающий пейзаж. Мельница и амбар имели круглые окна, обрамленные выгнутыми наличниками. От времени каменные фундаменты замшели, доски на стенах потрескались, но по тому, как плотно все было пригнано, виднелась любовь к камню и дереву — ничего не хотелось добавить к постройкам, и ничего нельзя было от них убрать; постройки наглядно показывали, какой должна быть добросовестная работа.

Еще издали во дворе мы увидели полную женщину средних лет в ярком сарафане — она стояла, подбоченясь, среди кур, гусей и уток и со жгучим любопытством смотрела на нас.

Мы подошли к женщине, поздоровались. Я спросил, она ли Маргарита Ивановна, и когда женщина подтвердила, объяснил, кто мы, и выразил соболезнования по поводу смерти ее мужа.

— Да, скоро сорок дней, как похоронила Ивана Сергеевича, — сказала женщина с не очень удрученным видом.

Она пригласила нас в дом, провела в хорошо обставленную комнату и, кивнув на портрет, стоящий на комоде, вздохнула:

— Иван Сергеевич был странный человек. Хозяйство его не интересовало. Я все в одиночку тянула. Он так, если сена покосит, дров поколет — и то спасибо! Только лес да животные его интересовали. Все деревья знал наперечет в округе. Все ходил по лесу, кормушки на зиму делал, подкармливал зверье.

Я подошел к портрету. Из траурной рамки на меня смотрел старик с впалыми щеками и морщинами на высоком лбу — у него был умный усталый взгляд.

— Он живицу собирал, — продолжала женщина, доставая из буфета рюмки, бутылку наливки. — Живицу сдавал, хорошие деньги получал, а спросите, куда он девал их?.. Семьям погибших в лагерях высылал. А у нас ведь своих двое парней росло. Сейчас, слава богу, они встали на ноги, а раньше… — женщина разлила наливку и, улыбнувшись, махнула рукой. — Бог с ним, с Иваном Сергеевичем! Помянем его. Я в бога-то не верю, но, как говорится, царствие ему небесное, — она по-мужски опрокинула рюмку и, не закусив, добавила: — Вообще-то я люблю, когда тараканчики в голове… А он во мне души не чаял. У нас была сильная любовь…

После этих слов она сразу переключилась на свое хозяйство и принялась говорить о выращенных тыквах, о том, что уток к зиме забьет — «они слишком прожорливые», а гусей оставит — «те сами себя кормят», и о том, как ей досаждают туристы: «то доску стащат», «то морковь с грядок подергают».

Я ее не слушал; смотрел на портрет Вырубова, пытался представить его жизнь, пытался понять, что могло связывать «умного интеллигентного человека» с такой ограниченной женщиной.

В открытое окно доносился шум водопада, слышалось квохтанье кур, мычанье теленка.

Женщина снова разлила наливку, выпила и еще азартней стала рассказывать о своем хозяйстве — доказывала, что у нее всего меньше, чем ей хотелось бы. То ли она старалась произвести выгодное впечатление труженицы, желающей все оставить сыновьям, то ли просто имела пламенную мечту — стать богаче всех. В какой-то момент она смолкла, и мы с женой одновременно встали. Жена поблагодарила за угощенье, а я пожелал осуществить все желания.

— Куда же вы заторопились? — всполошилась женщина. — Переночевать и у меня можете. Завтра-послезавтра мои должны приехать, а сегодня — пожалуйста.

Мы вежливо отказались, сославшись на свою палатку.

По пути к байдарке жена сказала, поджав губы:

— Какая-то крохоборка. Целый час только и говорила о деньгах. Живет на природе и не видит ее. Такое место! Здесь я с удовольствием пожила бы, выращивала бы овощи, цветы, разводила бы животных, но не ради наживы, а ради любви.

— С этого все и начинается, — усмехнулся я. — Потом втянешься и уже думаешь о накоплениях. Через год-два ты стала бы такой же, как она.

— Никогда! — возмутилась жена. — Плохо ты меня знаешь.

— К счастью, дорогая, — я обнял жену, — ты уже давно горожанка, давно выпала из седла и по другому жить не сможешь.

Жена ничего не ответила, только глубоко вздохнула.

Когда мы возвращались к деревне, солнце уже пряталось за верхушки деревьев и в протоке было прохладно, но над озером по-прежнему стоял неподвижный светлый жар. Около деревни мы снова повстречали рыбака, который сообщил нам о смерти Вырубова.

— Ну что, виделись с Маргаритой? — спросил он. — А что же не остановились у нее?.. Не захотелось?.. Дело, как говорится, хозяйское… Ежели хотите, остановитесь у меня, милости прошу. У меня, конечно, ничего особенного нет, но комнату вам выделю, живите себе на здоровье.

Неожиданно жена не стала противится.

За чаем наш хозяин говорил о Вырубове.

— …Иван Сергеевич ведь был фронтовик, контуженый. Во время блокады погибли его жена и дети. Да потом его репрессировали, как инженера вредителя… Так что он всего хлебнул на своем веку… В наших местах он, помнится, появился году в пятидесятом, когда вернулся из заключения. Его амнистировали, восстановили в должности, а он ничего не простил… Плюнул на все и перебрался сюда… Образованный, спокойный, он сразу у всех снискал уважение… Долго жил один у плотины. Лесничил. Иногда к нему наведывалась Маргарита, наша местная. Помогала по хозяйству. Одному-то мужику тяжело справляться с хозяйством. Он же все на участке пропадал… Ну а потом она и вовсе поселилась у него, как домработница… Правда, всем говорила, что она его жена. По деревне ходила расфуфыренная и хвасталась: «Во мужика-то себе отхватила. Инженер, воспитанный». А он, Иван Сергеевич-то, иной раз стеснялся с ней в сельмаг ходить… Бывало, они войдут в магазин, и она покрикивает на него: «Ваня, ну давай бери, держи! Что ты стоишь, как истукан!». Ну а потом у них двое пареньков родилось, вроде, и правда, жизнь наладилась…

— Настоящая семейная драма, — сказал я жене, когда мы укладывались спать. — И одному мужчине здесь жить тяжело, и с такой одно мученье.

— Конечно, у них были разные интересы, но с другой стороны, она заботилась о нем, была ему поддержкой, — жена улыбнулась и прижалась к моему плечу, как бы давая понять, что у нас-то полное духовное единодушие, и оно, это единодушие, несоизмеримо выше мелких разногласий в вопросах общительности и жизни на природе.

Пока мы молоды

— …Мы хотим жить там, где нам нравится, и делать то, что нравится, без всяких понуканий и запретов. Хотим слушать джаз, а не ту бодягу, которую несут с нашей эстрады. Хотим смотреть западные фильмы, читать настоящие книги, а не ту макулатуру, которую нам подсовывают. Хотим знать обо всем правду, а нам все врут. Только и слышим, что у нас все лучшее и все счастливы. Надоела ложь… Мы хотим быть свободными, ездить в другие страны, общаться со сверстниками. И хотим все это сейчас, пока мы молоды, а не когда-то в светлом будущем… Мы насмотрелись на ваше поколение. Вам тоже обещали светлое будущее, а мои родители — они вашего возраста — только и живут от зарплаты до зарплаты… Люди устали ждать светлого будущего, устали от лжи, словоблудия, призывов и лозунгов, — она говорила запальчиво, но с победоносной улыбкой, уверенная в своей правоте; но внезапно улыбка исчезла: — А раз мы не можем иметь все, что хотим, мы отвернулись от этой жизни, ушли в себя. Вам, устроенным, сытым, нас не понять.

Она шла босиком по центральной московской улице в драных джинсах и широченной рубашке, на два-три размера больше необходимого. Шла высоко подняв голову, полузакрыв глаза; раскованная, независимая — всем своим видом бросала вызов окружающему ее миру…

Только что в редакции у Вольнова приняли очередную статью и его так и распирало от гордости — в сорокалетнего преуспевающего журналиста, закоренелого холостяка, вселился безалаберный мальчишеский дух, некое чувство всеобщего братства. Переполненный радостью, он вдруг легкомысленно подумал, что сейчас радостно всем. Брел по улицам, покуривал и был готов заговорить с первым встречным в надежде на всемирную отзывчивость. И вдруг навстречу она, эта девчонка хиппи с челкой до глаз — руки в карманах рубахи и… шлепает босиком — на вид лет семнадцать, не больше.

Вольнов встал на ее пути без всяких задних мыслей, просто чтобы потрепаться, узнать, чем живет современная молодежь, о которой если что и знал, то понаслышке.

— Это еще что такое? — с напускной строгостью он остановил ее в двух шагах от себя.

— Не поняла? — она нарочито подняла глаза, прекрасно понимая, что он имел в виду.

— Что за вызывающее поведение?! Шлепаешь босиком, не боишься — тебя заберет милиция? Все оборачиваются на тебя!

— Меня уже два раза забирала милиция, — с подчеркнутой дерзостью заявила она. — Но из-за прописки.

— Ты не москвичка?

— Я из Орла. Но уже два года живу в Москве. Работаю дворником… ради прописки.

Ее звали Алиса. Они прошли всю улицу, посидели в сквере, заглянули в стоячку и выпили по чашке кофе. Со стороны они выглядели странной парочкой — лысый здоровяк в чиновничьем костюме и расхристанная девчонка с отрешенным лицом.

— А почему не поступишь в институт? — спросил Вольнов. — Ты закончила школу?

— Поступала в Строгановку, но не прошла по конкурсу. Домой не поехала, стыдно, что провалилась. Да и просто хочу жить в Москве… Не думайте, не из-за того, что в Орле нет шмоток и колбасы. У нас там нет среды, не с кем потусоваться. Здесь тоже массовка не та, но есть отдельные группы… И все самое лучшее в Москве. Здесь театры, выставки, всегда есть куда приткнуться.

Эта провинциальная открытость и искренность вызвали у Вольнова желание помочь ей, но как именно, сразу он не мог сообразить.

— И ежу ясно, здесь не сладко, — продолжала Алиса. — Навалом нежилых помещений, но иногородних не прописывают. Моя подруга Лена — она художница из Воронежа, очень талантливая — живет в выселенном, пустом доме, никому не мешает. Так нет, находятся разные стукачи, вызывают милицию. Ей уже дали приписку о выезде из Москвы. И почему мы не можем жить там, где хотим?

Раздраженная, озлобленная, она искала у него поддержки, а что он мог сказать? Только приободрить.

— Но ведь ты зацепилась в Москве, а дальше пробьешься. Ты, чувствуется, сильная, я в тебя верю. У тебя есть подруга и, наверное, еще есть друзья. Все не так уж и плохо, если есть друзья…

— Да, друзья есть, — Алиса улыбнулась и потеребила челку. — По вечерам мы собираемся у меня. Пьем чай, покуриваем. Вино не пьем. Не потому что денег нет, просто зачем балдеть? Нам и так хорошо. Саша — поэт, читает стихи, его друг Леша — бард, играет на гитаре, поет. Приходят Лена и Вера — тоже художница, Строгановку заканчивает. Батики классные делает. Один даже иностранец купил… Я тоже немного рисую… У нас весело. Приходите.

В какой-то момент Вольнов подумал: «А неплохо бы написать очерк об этой неприкаянной молодежи. Что я о ней знаю? Только то, что эти молодые люди протестуют против общества, ниспровергают устои, и все. А было бы неплохо окунуться в их среду, понять, чем они живут — их жестокую философию, пристрастия. Только нельзя объявлять себя, они сразу заподозрят неладное. Назовусь инженером, семейным, имеющим таких, как они, детей».

Алиса обитала в старом доме на Сретенке, в подвале, где все стены были завешаны рисунками и холстами. Посреди каморки стояла тахта с торчащими пружинами и стол, весь в шрамах и ожогах от сигарет. В парадном под лестницей лежал инструмент: метла, лопата, скребки, ведра. В обязанности Алисы входило содержать в чистоте отрезок улицы и часть переулка, всего — триста метров площади. Летом приходилось мести пыль, поливать асфальт водой из шланга, осенью скрести наледь и посыпать тротуары песком, зимой сгребать снег, весной сбивать сосульки — все это за восемьдесят рублей в месяц и постоянную прописку через три года.

— Вначале стеснялась работать дворником, — говорила Алиса. — Было унизительно и уставала жутко. А начальник жэка все ворчал, что я работаю плохо. А участковый говорил, что я должна быть еще и осведомителем, следить за жильцами, к кому приходят подозрительные, кто слушает «голос Америки», общается с иностранцами… Иногда хотелось бросить все, уехать в Орел к маме. Теперь-то втянулась… Иногда друзья помогают чистить улицу…

Для будущих героев очерка Вольнов купил сыр и торт, и поступил предусмотрительно — когда спустился в подвал, на столе лежали одни баранки. Видимо, Алиса уже сообщила о нем — молодые люди встретили его появление без особого удивления.

Вольнов сразу понял — в подвале демократичная атмосфера. Леша, крепыш с выразительным, точно вылепленным, лицом, играл на гитаре и пел. Ему подпевала Лена, маленькая, коротко стриженая — Вольнов вначале принял ее за мальчишку, тем более что и голос у нее был низкий, густой. Толстушка Вера в углу рисовала, Алиса, на правах хозяйки, готовила чай и бутерброды. Пришел Саша — поэт, худой нервный парень лет двадцати, и сразу начал читать стихи. Непрерывно теребя рыжую бородку, он читал довольно смелые и жесткие стихи, написанные явно в пику соцреализму и лингвистическим изыскам. В какой-то момент Саша прервался и, улыбаясь, обратился к Вольнову:

— Как вам стихи? Надеюсь, вы не из КГБ?

— Из ЦРУ, — усмехнулся Вольнов.

— Это вы так шутите? — оторвалась от рисунка Вера.

— В нашей дурацкой жизни без юмора сразу загнешься, — защитила Алиса Вольнова.

За чаем они обсуждали Сашины стихи и батики Лены. Обсуждали горячо, перебивая друг друга и споря до хрипоты. Только Вера не участвовала в спорах. Выпила чашку чая и снова принялась за рисование. Вольнов тоже старался не лезть в обсуждение; сказал, что как инженер занимается сугубо техническими вещами, а искусством просто интересуется — он настроился больше слушать, хотел запомнить высказывания молодых людей, их словечки, но чтобы не прослыть невеждой, все же похвалил некоторые работы Лены и даже вызвался купить пару картин. Лена от неожиданности покраснела и назвала смехотворно низкую цену.

— Каждое произведение искусства неповторимо, — многозначительно заявил Вольнов и заплатил в пять раз больше. Он корчил из себя мецената, щедро одаряющего таланты.

Ободренная успехом, Лена ополчилась на последнюю выставку в Манеже.

— Эти генералы от живописи занимают целые залы, а молодежи даже одного стенда не дают. И все их полотна — сплошная похвальба. Показывают, как у нас все цветет, как мы празднично живем… А художник не может не видеть нелепого, уродливого. Уродливое так же притягивает внимание, как и красивое.

— В нашем обществе идет духовное загнивание, — с юношеским максимализмом выпалил Саша. — Какие-то перевернутые ценности… Халтурщик с эстрады восхваляет все наше, а западное поливает — и ему почет и зеленая улица. Бездаря печатают, превозносят. Он уже и так и лауреат, и миллионер, а ему все мало — и хапает, и хапает.

— Насчет эстрадников это точно, — отозвался Леша. — В кафе, где тусуются всякие залетные, играют такой шлягер — тошнота берет. Но и там особо не побалдеешь, кафе закрывают в десять, чтоб люди не развлекались и не забывали о работе. А ведь мы живем не для того, чтобы работать, а работаем для того, чтобы жить.

— Мы как будто живем в империи кривых зеркал, — вдруг подала голос Вера. — В стране полно лесов, а нет ватмана, и простую бумагу покупаем у финнов…

Все это Вера произнесла тихо, с безнадежностью в голосе, точно устала от бесцельной борьбы, произнесла с болью за свою судьбу и обидой за Отечество.

«Какие они все сломленные, — подумал Вольнов. — Столкнулись здесь, в Москве, с нелепостью и жестокостью и потеряли веру в справедливость. У нас пытаются решить проблему человека, а надо бы решать его среду».

Они разошлись в полночь. У Алисы никто не остался. По пути к метро Леша объяснил Вольнову, что начальник жэка постоянно следит за нравственностью «взбалмошной дворничихи».

Они были не хиппи, а творческие люди, которые искали свое место в искусстве, и не совсем ясно представляли, чего хотят, но точно знали, чего не хотят. Их несовершенные работы выражали некий эстетический протест, и на фоне официального, помпезного искусства выглядели как интересный, немного наивный, но искренний поиск. Подвал был не только приютом одиноких, беззащитных людей, где могли понять и утешить, но и местом контакта, духовным прибежищем единомышленников, где каждый имел возможность высказаться, услышать отзвук на свою работу. «Творческому человеку необходима обратная связь, — рассуждал Вольнов. — А мне ничего не остается, как поддержать этих молодых людей материально и хоть как-то компенсировать свой злодейский план».

Вольнов стал бывать в подвале каждый вечер. Новые знакомые окончательно приняли его в свой клан и все больше открывали личные тайны. Вольнов узнал, что Саша — москвич, но живет не с родителями, а у женщины, которая намного старше его и имеет ребенка от бывшего мужа. Свое необычное сожительство он обосновывал философски:

— …Брак изжил себя. Сейчас у мужчины с женщиной новые отношения. Для брака нужны завышенные требования: настоящие чувства, которые бывают крайне редко, материальная обеспеченность, чтоб не было разладов, взаимопонимание, эмоциональный комфорт, удовлетворение интимных сторон — слишком много всего. А внебрачное сожительство проще и удобнее. Здесь нужна только поддержка друг друга и секс.

Как ни странно, но рассуждения этого парня были созвучны взглядам Вольнова, немолодого мужчины — с той лишь разницей, что Вольнов не терял надежды встретить «идеальную женщину», а Саша, похоже, о ней и не думал, его вполне устраивал «гражданский брак».

Саша работал ночным сторожем в каком-то учреждении.

— Клевая работенка, — доверительно сообщил Вольнову. — Все уходят, я запираюсь и катаю стишата. Захотел соснуть — тахта под боком.

Леша отслужил в армии, жил за городом «у предков» учился в Москве, в техникуме связи. Каждый день проводил в электричках три часа, но времени зря не терял — изучал английский язык, «чтобы петь битлов». По словам Леши, в двух подмосковных поселках его поджидало по невесте, но он не мог разобраться, какая лучше, и прежде, чем жениться, решил заиметь «крепкую профессию». Своей конечной целью он считал профессиональную сцену. Из четырех завсегдатаев подвала Леша крепче всех стоял на ногах и, по наблюдениям Вольнова, ходил в подвал, потому что не имел другой «площадки» и слушателей.

Лена в Воронеже закончила художественную школу и познакомилась с Алисой и Верой в общежитии Строгановки. С Алисой, как абитуриентки, они жили в одной комнате, а третьекурсница Вера их «натаскивала и опекала». На экзаменах Алиса не добрала одного балла, а Лену не зачислили, поскольку она не имела направления и стажа работы. По совету Веры девушки сняли комнату и записались в изостудию заводского клуба. Потом Алиса устроилась дворником, а Лена, чтобы не платить за комнату, перебралась в дом, поставленный на капитальный ремонт, и подрабатывала уборщицей.

— Вначале, вроде Алиски, жуть как стеснялась своей работы, — говорила Лена с улыбкой. — Потом привыкла… А вот ночевать в старом доме и сейчас страшно. Там мыши бегают…

Вольнов представлял хрупкую девчушку в многоэтажном пустынном доме, и его передергивало от озноба. Он пытался снять для нее комнату, но без прописки никто не хотел сдавать.

— Но как художник я в порядке, — смеялась Лена. — Правда, Вер?

— Первый класс! — кивала наставница.

— Попробуй сказать нет, — Лена грозила пальцем, — сразу с тобой завязываю. То, что женщина простит мужчине, никогда не простит женщине. Ведь так, Алиск?

У них была прекрасная девичья дружба, искренняя, без всякой зависти. Лена с Алисой то и дело менялись одеждами — «обновляли гардероб», а Вера, как старшая, относилась к подругам с материнской заботой. Несмотря на неустроенность и мытарства, безденежье и нервотрепку и неясное будущее, девушки сохранили чистоту взглядов. Из их разговоров Вольнов понял, что они осуждают «не узаконенное сожительство» Саши и «двух невест» Леши. Свое целомудрие они прикрывали некой бравадой, но про себя — Вольнов это знал точно — каждая мечтала о настоящей семье.

Лене втайне нравился Леша; она не показывала вида, но когда он пел и аккомпанировал на гитаре, Вольнов не раз ловил ее восхищенный взгляд, а когда он говорил о своих «невестах», кусала губы.

Вера приехала в Москву из Курска, где, по ее словам, у них «дом на окраине, в саду полно яблонь и поют соловьи». Вера была противоречивой и странной: могла весь вечер молчаливо просидеть в углу, но если разговорится, долго не умолкает. Она читала романы и газеты — интересовалась политикой; любила «шумные проспекты» и «гулять в лесу». Она стеснялась своей полноты и даже в компании друзей старалась оставаться в тени. Работы подруг разбирала осторожно, ненавязчиво, как опытный тактичный педагог; при посторонних вообще только хвалила, чтобы не ставить художниц в неловкое положение. У Веры был поклонник: директор какого-то промтоварного магазина, ровесник Вольнова.

— Два года меня кадрит, — усмехалась Вера. — К училищу подкатывает на машине, с цветами, меня зовет «персик». Распишемся, говорит, будешь у меня как персик в саду. Вот дурак! По-моему, он только и любит фрукты и лошадей. Ходит на ипподром. Как-то и меня затянул туда, но меня это не колышет… А фамилия у него — усохнуть можно! — Расцветаев! Представляете, я буду Расцветаева?! Отпад полный!

Алиса говорила, что «еще себя не нашла». Иногда ей хотелось быть художником, таким как Вера, иногда актрисой, «чтобы сниматься в кино», а то вдруг вздумала поступить на курсы иностранных языков, «неплохо работать в интуристе, ездить в разные страны» — заявила, но тут же сникла:

— Только туда разве попадешь без блата?!

В ней была еще детскость, хорошее природное жизнелюбие, романтическая приподнятость, которые наталкивались на жестокую реальность. Она достаточно пережила для своих лет: в общежитии ее обманул один парень, которому она доверилась; устроившись дворником, скопила деньги и купила в комиссионке кое-какую мебель, но однажды подвал обворовали, унесли мебель и все вещи.

— …Только письма мамы оставили, разбросали на полу, рассказывала Алиса. — Хорошо, потом Саша с Лешей притащили откуда-то тахту и стол.

С каждым днем обитатели подвала становились все откровенней и доверчивей, все больше раскрывались перед Вольновым; им было невдомек, что он рассматривает их подопытными кроликами, выуживает из них информацию, а дома ее записывает. Правда, он ежедневно приносил еду на ужин, купил еще несколько работ Веры и Лены и пытался купить рисунки Алисы, но она разгадала его хитрость.

— Мои наброски ничего не стоят, я только ученица Веры, — усмехнулась, теребя челку. — Вот через год, когда набью руку.

— Хорошо, — Вольнов развел руками. — Ты возьми аванс и будешь мне должна две самые лучшие работы. Учти, я преследую определенный коммерческий интерес. Когда ты будешь знаменитой, перепродам твои работы за миллион.

— Нет! — Алиса гордо покачала головой.

Однажды Вера объявила:

— Все! На неделю исчезаю делать диплом… Защищусь, и прощай наша тусовка и Москва. Ушлют меня неизвестно куда.

Но через три дня спустилась в подвал и, жалко улыбаясь, проговорила:

— Поздравьте меня, я заимела прописку. Сделала фиктивный брак. Написала Расцветаеву, что не буду претендовать на его квартиру… Я презираю себя! Вышла за старого… — она хотела сказать «черта», но, взглянув на Вольнова, осеклась, рухнула на тахту и зарыдала.

Алиса с Леной бросились ее успокаивать.

— Все клево! Зато будешь жить по-человечески, — сказал Саша. — И нас отоваришь.

— Не возникай! — цыкнула на него Алиса.

Потом на несколько дней пропала Лена, а объявившись, сообщила, что ее снова вызывали в милицию и взяли подписку о выезде из города в двадцать четыре часа.

— Говорили со мной как с преступницей! — Лену всю трясло. — Сказали: «Не уедешь сама, сошлем кое-куда насильно, по закону о тунеядстве». Так что сегодня прощальный вечер. Вот и вино принесла… — она достала из сумки бутылку.

— Кто-то на тебя снова настучал, — вздохнул Леша и вдруг пристально посмотрел на Вольнова.

«Этого еще не хватало», — подумал Вольнов и нерешительно произнес:

— Просто ты, Лена, уже была у них на заметке.

— Я давно переехала в другую комнату, и никто меня не видел. Приходила только ночевать, даже свет не зажигала… Что теперь говорить! Я уже родителям позвонила, что выезжаю. Вот и вино купила, давайте выпьем, — она нервно что-то запела.

Дома Вольнов порвал наброски очерка и твердо решил больше не появляться в подвале. Но через два дня почувствовал — по вечерам просто не знает, куда себя деть; богемный подвал уже стал для него чуть ли не семейным очагом, а судьба его неустроенных обитателей — частью его жизни. В сущности, он тоже был одинок и, несмотря на огромную разницу в возрасте, среди молодых людей чувствовал себя гораздо уютней, чем среди сверстников, которые только и говорили о карьере, машинах, дачах и любовницах. Общаясь с молодежью, Вольнов и сам молодел духом, как бы проживал вторую жизнь. «Как хорошо, когда вечером есть куда пойти», — подумал он и непроизвольно направился в сторону Сретенки.

Алиса мела улицу. Сухо поздоровалась и, не глядя на Вольнова, сообщила:

— Вчера меня вызвал начальник жэка и сказал, что я в подвале устроила притон. И послал меня на другой, трудный участок… Пока там работала, кто-то взломал дверь… скоммуниздил Лешину гитару, все картины порвали, подрамники сломали… А Сашу тоже вызывали в милицию, грозят посадить за антисоветские стихи…

— Алиса, неужели вы думаете…

— Я никого не хочу слушать! Оставьте меня! Мне надо работать! — она сглотнула горький комок и, отвернувшись, со злостью замахала метлой.

Долго Вольнов бродил по близлежащим улицам, не в силах придумать, как снять с себя дурацкие подозрения. Так ничего и не придумав, подошел к подвалу. Из-за двери с выломанным замком сочилась полоса света. Еще на ступенях он услышал голос Леши:

— …твой старый мэн! Кроме его некому…

— Стукач точно! — запальчиво выкрикнул Саша. — Зачем ты привела его? Так клево жили!

— В самом деле, Алиск, ты не подумала, почему он к нам так прилип? — раздался голос Веры. — Что у нас с ним общего?

Вольнов стоял в парадном и боялся пошевелиться. Что он мог им сказать?! В самом деле, что у них общего?! И как доказать свою невиновность?! И как запугали всех, если повсюду мерещатся доносчики?! Сколько людей разобщила эта подозрительность?!

Вольнов уже дошел до метро, но вдруг остановился: «Скажу все как есть, и пусть думают что хотят».

Подвальная дверь хлопала от сквозняка, за ней проглядывалась темнота. Спустившись, Вольнов на ощупь зажег свет. В помещении никого не было, на стенах болтались обрывки рисунков, изуродованные холсты. Среди работ висел большой лист бумаги, на котором зияла размашистая надпись «Предатель!».

Долина, где звучит музыка

Однажды мы с художником Валерием Дмитрюком попали в красивейшую долину. Она находится в Карелии. Тот, кто хотя бы видел ее мельком, навсегда унесет с собой картину: ровный ярко-зеленый луг, сине-зеленая река и дома под раскидистыми елями, тоже зеленые, поскольку стоят в тени деревьев.

Мы остановились у деда Матвея, в просторной избе, половину которой занимала огромная побеленная печь.

— Кем будете, добры молодцы? — спросил дед Матвей, угощая нас чаем. — Пожаловали отдыхать или как?

— Я мастер мазка, — представился Дмитрюк. — Пишу картины.

— Художник значит, — заключил дед Матвей.

— А мой друг, — Дмитрюк кивнул на меня, — мастер интонации (он имел в виду дневник, который я начал вести в поезде, и в котором, по его словам, было несколько удачных строк).

Дед не понял, что Дмитрюк имел в виду, но вежливо сказал:

— Приятно поговорить с интересными людьми.

— Мы хотели бы пожить в деревне с неделю, — продолжал «мастер мазка». — Я хочу написать несколько этюдов, а мастер интонации — набраться впечатлений, покататься на лодке по озеру.

— Озеро у нас хорошее, — сказал дед Матвей. — Лодка там, на берегу. Долбленка из осины. Ходкая. Что порожняя, что груженая — одинаково идет.

— Неужели долбленки и сейчас делают? — поинтересовался я. — Ведь надо знать секрет, как распаривать дерево (я решил показать деду, что немного смыслю в лодках).

— Правильно подметил, — оживился дед. — Секрет почти забыли. Старики помнят, но уж руки не те. А молодежи все больше готовенькие подавай. Дюралевые. Отучаются люди делать своими руками, да… Приятно говорить с понимающими людьми.

После чаепития Дмитрюк отправился на этюды, а я пошел к озеру.

Был полдень, погода стояла отличная, дышалось легко и все, что меня окружало, устанавливало приподнятое настроение.

Около лодки-долбленки меня встретили лягушки и сразу попрыгали в воду, но одна, самая большая, вдруг начала меня пугать: надувалась, привставала на лапах, издавала угрожающие утробные звуки. «Надо же, какая бесстрашная», — подумал я и уважительно обошел пучеглазую особу.

Разглядывая лодку, я вдруг почувствовал — за мной кто-то наблюдает. Обернувшись, присмотрелся, и среди камыша заметил две пары глаз. Одни — светлые и озорные — принадлежали мальчишке; другие — маленькие и любопытные — собаке.

— Идите сюда, ребята! — махнул я рукой.

Мальчишка с собакой подошли. На голове мальчишки красовалась шляпа из лопуха, его брюки еле держались на ремне — их оттягивали карманы, в которых, как выяснилось позднее, лежала уйма ценных вещей: не отпирающийся замок, разноцветные голыши, осколок зеленого бутылочного стекла; в руках мальчишка держал лук со стрелами.

— Вижу — ты индеец, — сказал я. — Тебя как зовут?

— Колька. А он Шарик, — мальчишка кивнул на собаку.

— А я дядя Алексей. Я — мастер интонации.

— Мастер чего? — поморщился Колька.

— Интонации. Так меня называет мой друг, дядя Валерий. Он мастер мазка.

— Мастер пепка и мастер лепка, — засмеялся Колька и я сразу с ним согласился.

Шарик, заметив, что у нас наладился контакт, радостно закрутился, завилял хвостом. Колька вывернул свои карманы, похвастался «ценностями» и сразу вызвался научить меня стрелять из лука. Я согласился, но предупредил Кольку, что охотник из меня никогда не получится; в лучшем случае получится сентиментальный стрелок — из тех, кто выстрелит в жертву и плачет.

— Я не могу убивать животных, — заявил я Кольке. — Другое дело — полет стрелы. Это красиво. Тем более, что вижу — у тебя отличные стрелы (действительно, стрелы были тонкие, с гвоздями-наконечниками и оперением).

— А я хочу стрелять только сусликов, — поспешно заявил Колька. — Их здесь полно. Они такие глупые, отзываются на мой свист.

Колька выбрал среди своих «ценностей» тонкую полоску бересты, засунул ее в рот и свистнул, и тут же показал на соседний пригорок:

— Смотри туда!

На пригорке из норы вылез суслик, встал «столбиком» и, озираясь по сторонам, стал посвистывать, как бы выискивая сородичей.

— Здорово ты свистишь, — сказал я. — Но суслики не глупые, а доверчивые. Они думают, что ты тоже суслик, только большой. Ты мог бы их приручать, и они бегали бы за тобой, как котята. А ты стрелять!.. Неужели тебе не жалко их? Индейцы убивали животных, потому что им надо было что-то есть. И они всегда просили прощения у души убитого животного. А ты собираешься убивать, чтоб показать свое меткость. Неужели не понимаешь, что все живое так же, как и мы, хочет жить?! И чему вас только в школе учат?!

— А они посевы жрут!

— Подумаешь, съедят несколько колосков. Мы от этого бедней не станем.

— Не несколько колосков, — закачал головой Колька. — У них, знаешь какие, кладовки! Там всего полно, они ж и в огороды забегают.

— То, что они запасы делают на зиму, так за это надо их похвалить. Молодцы, запасливые, не то что некоторые люди, которые живут лишь сегодняшним днем… Суслик такой красивый зверек! И так красиво посвистывет… Ты его убьешь, а его, может, дети ждут. В общем, если начнешь охотиться, ты мне не товарищ.

В раздражении я пнул валявшийся под ногами голыш и направился к дому деда Матвея. Похоже, в знак согласия со мной, Шарик тоже отбежал от Кольки и понесся в конец деревни.

За обедом я начал рассказывать Дмитрюку и деду Матвею о Кольке, но дед Матвей, не дослушав, откликнулся:

— Колька хороший парнишка. У нас все люди хорошие. Войди в любой дом — примут, как родных… А ближе к городу в деревнях народ похуже. За ночевку деньги берут, за лодку тоже. Ни стыда ни совести нет. Их туристы избаловали… А у нас люди хорошие… И луга хорошие. Клевер сочный, сладкий. Такого нигде не сыскать…

— Я сегодня писал луга, — Дмитрюк кивнул на эскиз, сохнущий на подоконнике. — А деревню писать невозможно. На солнце все сливается в зеленое марево. Вижу не деревья и дома, а какие-то пятна и тени.

— У нас хорошие тени, — вставил дед Матвей. — Тени и клевер. Клевер сладкий, пахучий… Некоторые горожане ничего не замечают. Им лишь бы побольше грибов насушить. А вы все подметили… Приятно говорить с наблюдательными людьми.

К вечеру за мной зашли Колька с Шариком.

— Я не буду стрелять сусликов, — понурив голову, заявил Колька. — Я буду их приручать. Пойдем просто постреляем в дерево.

— Дай мне слово, слово мужчины, что никогда не будешь убивать животных!

— Даю, — кивнул Колька.

— Учти, если нарушишь слово, то все… знать тебя не хочу. Если мужчина не держит слово, он не мужчина, а трепло… Но тебе я верю… Ладно, пойдем постреляем в дерево, просто так. Посмотрим, как летают твои стрелы.

Колька привел меня на опушку березовой рощи, где росла высокая трава, синели колокольчики и порхали птицы. Около часа мы пускали стрелы в старый трухлявый пень. Все это время Шарик крутился около нас и, кажется, был безмерно доволен, что мы стреляем в неживую мишень.

На следующий день я решил сделать кружок на лодке по озеру; взял у деда Матвея короткое кормовое весло, сел в лодку-долбленку и поплыл.

Как и накануне, погода стояла жаркая. В воде отражались ослепительно белые облака. К середине озера их стало так много, а лодка шла так легко, что я почувствовал — лечу по небу. И надо мной были облака, и подо мной. У меня закружилась голова, я совершенно заблудился в облаках. Похоже, я просто перегрелся на солнце. Так или иначе, только мне стало не до прогулки. «Добраться бы до берега», — подумал и заработал веслом, но как оказалось — закружил на месте.

Меня выручили Колька с Шариком. Где-то в стороне я разглядел среди зыбкой зелени светлое пятнышко и рядом другое — потемнее, и услышал Колькин голос — он что-то кричал мне.

— Я сделал настоящую мишень, — сказал Колька, когда долбленка уткнулась в берег. — Смотри! — он поднял с земли картонку с черными кругами. — Пойдем постреляем!

— Не могу, Колька, — пробормотал я. — Голова раскалывается от облаков. Вечером приходи, постреляем, а сейчас слишком много облаков. Пережду, пока они уплывут…

За обедом Дмитрюк спросил меня:

— Ну какие впечатления?

— Никаких, — простонал я, все еще испытывая головокружение. — Заблудился в облаках… Вся прогулка пошла насмарку…

— Облака виноваты! — хмыкнул Дмитрюк и подмигнул деду Матвею.

— Облака у нас хорошие, — вздохнул дед Матвей. — Облака и клевер. Клевер душистый, прямо слезу вышибает…

— Настоящему мастеру ничто не помеха, — гнул свое Дмитрюк. — Я сегодня все-таки написал деревню, — он хвастливо указал на подоконник, где подсыхал очередной этюд, написанный одними зелеными красками.

— Деревня у нас хорошая, — согласился дед Матвей. — И вот что скажу вам: дома ставили с расчетом, чтоб слышалась музыка… Как подует северный ветер, начнет обтекать дома, так и звучит музыка. Наши дома-то из сосны музыкальной…

Дмитрюк нахмурился, но я сказал деду:

— Продолжайте! Я вас внимательно слушаю.

— Приятно говорить с воспитанными людьми, — дед Матвей, довольный моим вниманием, продолжал: — Нашу деревню раньше так и звали — музыкальной… Бывало, при северном ветре все выходили на околицу и слушали музыку. И люди, и живность всякая: коровы, козы. Раньше ведь у нас большое стадо было. И пастухи играли на рожках.

Перед сном мы с Дмитрюком покуривали на крыльце.

— Дед фантазер отменный, — буркнул «мастер мазка».

— Ничего не фантазер, — возразил я. — Уверен, при северном ветре дома звучат.

— И ты хорош гусь! — продолжал Дмитрюк. — Не мог разобраться в облаках! Я-то разобрался в зеленом мире. Все отделил: и теплую зелень, и холодную, и ядовитую… Все-таки мое мастерство выше твоего.

— Выше, выше! — обрезал я зарвавшегося «мастера».

Всю неделю я ждал северного ветра, но погода не менялась; над долиной стояла тишина, палило солнце, проплывали облака.

…В конце недели мы уезжали. Нас провожали дед Матвей, Колька и Шарик. Они стояли у крайнего дома и пока мы поднимались на холм, смотрели нам вслед. От зеленого воздуха они были зелеными, прямо-таки сказочными героями.

Мы уже почти поднялись на холм, как вдруг с севера потянул легкий ветерок. Я остановился, затаил дыхание и… услышал музыку. Отчетливые мелодичные звуки! Они все время менялись: то были похожи на журчанье ручья на перекате, то на пищанье мальчишеской дудки, то на трели рожка пастуха…

— Стой! — крикнул я Дмитрюку, который сосредоточенно взбирался вверх по тропе. — Слышишь?!

Дмитрюк остановился, вслушался и его лицо посветлело.

— Хм! В самом деле дома звучат! Ты действительно неплохой мастер в области интонаций, но все же не такой значительный, как я, в области мазков. Это доказывают и эскизы, — Дмитрюк кивнул на этюдник. — Их целая куча. А ты несешь одни звуки да запахи… Ну, может еще облака! — мой друг незло рассмеялся, подошел и хлопнул меня по плечу.

Девчонка из Монино

Надя прекрасно знала, что особыми талантами не блещет и нет в ней никакого притягательного обаяния. Рассматривая себя в зеркало, она так и сяк выискивала «изюминку», но всегда приходила к огорчительному выводу, что у нее самая обыкновенная внешность, а рост так просто подкачал — всего каких-то сто пятьдесят пять сантиметров; правда, на каблуках она не выглядела слишком маленькой, но чрезмерная худоба и угловатость, острые колени и локти придавали ей вид мальчишки-подростка. Единственное, что устраивало ее — это пепельные «дымчатые» волосы и темные глаза — они придавали лицу определенную таинственность, а ведь известно, в каждой женщине должна быть тайна, и любая красавица без дразнящей загадки теряет привлекательность. Вот только Надя никак не могла оставаться таинственной — общительная и открытая, она при первом же знакомстве все сразу рассказывала о себе — в этой открытости было доверчивое простодушие, незащищенность, детскость. Много раз она давала себе слово — быть сдержанной, но всякий раз забывалась. С другой стороны — оставаться таинственной ей было крайне трудно, даже невозможно — ее работа прежде всего и требовала общительности, умения «быть коммуникабельной», как говорила их заведующая, но все же Наде было до слез обидно, что для парней она всего лишь компанейский товарищ, что они не видят в ней девушки, замечательной душевной девушки.

Надя работала в подмосковном туристическом бюро Монино; сразу же после школы пришла в это многообещающее заведение и сказала, что «больше всего на свете хочет путешествовать». Ее оформили без лишних расспросов — стояла середина лета и бюро просто заваливали всевозможные заявки. Тем не менее вначале она прошла испытание — работала гидом по Москве — ездила в автобусе с гостями города и рассказывала о достопримечательностях, только после этого ей доверили выездную группу.

К первой поездке Надя готовилась крайне ответственно, даже изменила прическу, чтобы выглядеть повзрослее. Ей предстояла двухдневка в Кишинев; группа улетала в пятницу — с тем, чтобы в воскресенье вернуться в Москву. Путевки приобрели три организации: НИИ мелиорации, кирпичный завод и автобаза — всего пятнадцать человек, совершенно разных, но объединенных идеей странствий, желанием расширить свой кругозор, а кое-кто, это стало ясно позднее, и меркантильными интересами. Каждому туристу путевка обходилась в треть стоимости — остальное доплачивал профсоюз.

— Очень удобно, — заявила в аэропорту Наде светлокожая девушка мелиораторша. — Когда еще можно съездить за тридцать рублей в Молдавию? Говорят, там изумительная красота. Я в прошлом году ездила. В Крым. Посмотрела Ласточкино Гнездо, Воронцовский дворец изумительной красоты. Мы ездили в начале мая и в море не купались, но все равно там изумительная красота. Меня зовут Стелла. А вы наш групповод? Вас Надя зовут? Очень приятно.

В группе, кроме Стеллы, были еще четыре девушки — все загородницы, в вычурной одежде, с дешевой косметикой; несколько женщин средних лет и две старушки пенсионерки с кислыми гримасами, за которыми угадывались скандальные наклонности. И были молодожены, считавшие поездку скромным свадебным путешествием, и супруги с дочерью — рабочие с кирпичного завода, которые, кстати, жили рядом с Надей — они встречались на улице чуть ли не ежедневно. Группа подобралась в основном женская. Третьим мужчиной оказался шофер с автобазы, молодой парень в джинсовом костюме — он прибежал в аэропорт в последнюю минуту перед посадкой и был сильно навеселе, а увидев в группе много девушек в многоцветных легких платьях, развеселился еще больше.

Осмотрев туристов, Надя немного растерялась — в нее вселилось тревожное чувство ответственности за взрослых людей, которые доверили свою судьбу ей, совсем девчонке; она засомневалась — сможет ли все сделать как нужно, ведь предстоящая поездка не шла ни в какое сравнение с накатанными экскурсиями по городу.

Когда оформляли билеты, оказалось, одна из девушек оставила дома паспорт, и Надя растерялась еще больше; долго уговаривала дежурную по посадке не разбивать группу, бегала к начальнику аэропорта; незадачливая туристка плакала, за нее ручались сослуживцы, но билет так и не оформили. Эта первая накладка сильно расстроила Надю, она даже прослезилась.

В самолете к ней подсел парень шофер.

— Не расстраивайся, Надежда. Все это мелочи жизни. Ну в другой раз поедет эта девица, ничего страшного. Пустяк. Подумаешь, Кишинев! Не Калифорния ведь!.. А если тебя кто обидит, скажи мне, я любому морду набью… Меня зовут Володя. Ты как, стихи любишь? Хочешь, чего-нибудь почитаю?

Он начал читать стихи, и Наде сразу стало легко и спокойно — ведь что бы ни случилось, какие бы неожиданности ни поджидали впереди, теперь у нее есть покровитель и защитник.

В Кишинев прилетели к вечеру. Был конец августа, погода стояла жаркая, и в аэропорту от раскаленного за день асфальта прямо-таки било жаром, а от газонов перед аэровокзалом текло горячее испаренье цветов. Группу встретила сопровождающая, молдаванка с яркой лентой в волосах, весело поприветствовала туристов по-русски и по-молдавски, и повела группу к автобусу.

Когда разместились в салоне и автобус тронулся, сопровождающая начала бойко рассказывать о предстоящей «насыщенной программе». Надя слушала и смотрела за окно на равнину с виноградниками и редкими постройками, на расплывчатые, искаженные от заходящего солнца холмы на горизонте, на дрожащие цепочки огней приближающегося города. К ней подсел Володя.

— Я бывал здесь, в Кишиневе. Так себе городишко. Зелени, конечно, много, но у нас в Монино лучше. Ты где там живешь? Около кинотеатра? Надо же! И я в двух шагах. Странно, что мы раньше не встречались. Теперь вместе будем ходить в кино, идет?

Надя улыбнулась, кивнула и покраснела — впервые парень приглашал ее в кино и, главное, сделал это так естественно и просто, что ей и на самом деле показалось совершенно нелепым, почему они не встречались раньше и не ходили в кино, ведь жили по соседству в маленьком городке, где почти все знают друг друга.

Автобус проехал по городским окраинам, мимо пятиэтажных бело-розовых домов, перед которыми виднелись газетные киоски и фруктовые лотки и редкие прохожие в открытых южных одеждах.

— Надежда — мой компас земной, — пропел, улыбаясь, Володя строку из популярной песни, и внутри у Нади все тревожно замерло. Ей стало необыкновенно приятно, что она понравилась Володе, но было непонятно, почему из множества красивых девушек в группе он выбрал именно ее.

Автобус въехал в узкие улочки с чинарами и тополями перед аккуратными двухэтажными коттеджами с балконами и многоступенчатыми плитами перед входными дверьми. Кончились коттеджи, и потянулся полулес, полупарк; в середине массива автобус остановился; сквозь листву просматривалось двухэтажное каменное строение с освещенными буквами: «Турбаза Дойна».

— Здесь изумительная красота, — послышался голос Стеллы.

Группа устремилась в холл турбазы. По ярко освещенному помещению взад-вперед бродили шумные компании туристов: одни — в тренировочных костюмах и домашних халатах, другие, словно для контраста — демонстрировали вечерние туалеты. Сопровождающая подвела Надю к администратору и строго сказала:

— Оформляйте номера, размещайтесь, и сразу в столовую. Ужин вас уже ждет. Потом снова спускайтесь сюда для вступительной беседы. Я вижу, вы очень молоды, наверно, неопытны. Советую вам следить за дисциплиной в группе, иначе потом не оберетесь неприятностей. Самое страшное — это неорганизованные туристы.

Администратор турбазы, пожилая женщина с усталым лицом, взяла у Нади путевки и талоны на питание и объявила:

— В корпусе только один четырехместный номер, остальных разместим в трехместных, в деревянных домиках. Пусть туристы сами договариваются, кто с кем хочет проживать, но обязательно женщины отдельно, мужчины отдельно. Сколько у вас мужчин? Трое? Так, даем им один домик. Вот бланки, пусть заполняют.

Когда Надя сообщила группе о жилье, которое им выделили, раздались недовольные голоса. Особенно возмутились старушки и новобрачная.

— Как же это так! — развела руками одна старушка. — Наобещали люксы в гостинице, а привезли на какую-то турбазу.

— Безобразие! — крикнула Наде прямо в лицо вторая старушка. — Ваше турбюро нарочно нас зазывало. Где хотите доставайте нам отдельный номер. Мы приехали отдыхать, а не ютиться в палатках!

— И нам с мужем пробейте отдельную комнату. Если бы знали, что здесь такое общежитие, ни за что бы не поехали.

Надя снова подошла к администратору.

— Ничем не могу помочь, — покачала женщина с усталым лицом. — Сейчас наплыв туристов. У вас в путевках всего по два пятьдесят на человека, а вы хотите получить номера с улучшенными культурно-бытовыми условиями. Они стоят в два раза дороже. Заполняйте бланки побыстрей. Мой рабочий день давно закончился, я из-за вас задержалась.

Надя вернулась к группе.

— Дорогие друзья! Ну разве это так важно, в каких условиях прожить всего два дня?! Ведь мы здесь только переночуем, и все. Завтра с утра уже экскурсия. И потом, здесь в корпусе шумновато, а домики на территории стоят среди деревьев и цветов. Там тихо и воздух в сто раз лучше. Давайте не будем ссориться из-за пустяков. И ужин уже давно нас ждет. Сопровождающая сказала, на столах много фруктов, и бар еще открыт. Кто хочет, может попробовать молдавского вина.

Последние слова несколько сняли напряженную атмосферу в группе. Старушки еще продолжали высказывать недовольство, но рабочий с кирпичного завода сразу взбодрился:

— Надюша, расселяй всех, чего там!

— Мне все равно, где поселиться, — откликнулась Стелла. — По-моему, здесь везде изумительная…

— Красота! — громко сказал Володя и шепнул Наде: — Меня в расчет не бери. У меня здесь в городе есть одна знакомая. Я, может, и появляться здесь не буду. Приду сразу к самолету.

— Как же так? — растерянно проговорила Надя.

— Не волнуйся! Все будет о'кей! — Володя кивнул и остановил какого-то туриста: — Слушай, как отсюда добраться до центра?

Половина группы устроилась в корпусе и двух домиках; еще в двух — рабочий и молодой муж, и Надя со старушками. После того как все разместились и поужинали, сопровождающая прочитала четкий распорядок на следующий день и с улыбкой попрощалась по-русски и по-молдавски. Часть туристов во главе со старушками направилась к телевизору в холле, рабочий, несмотря на решительные протесты жены и дочери, двинул в бар, заметив это, молодожены переглянулись и устремились в сторону мужского домика. Надя решила пройтись по территории турбазы.

Уже сгустилась темнота. Сквозь листву фонари высвечивали стволы деревьев, стены домиков, сколоченных из досок, умывальню, неработающий фонтан — скульптуру молдаванки с кувшином, скамьи с парочками, спящих в траве собак. Слышался людской говор, глухое воркованье голубей, звуки музыки из бара. Надя ходила по асфальтированным тропам и думала о Володе: «Почему он так неожиданно исчез? Неужели только потому, что произошла заминка с расселением? Обещал помогать мне, а сам…». Надя вдохнула теплый воздух, посмотрела на звездное небо. «Ну и пусть! Моя поездка хуже не станет… Как это замечательно — бывать в новых местах, встречать новых людей, видеть другую жизнь», — ей захотелось с кем-нибудь поговорить, поделиться впечатлениями, но группа разбрелась, каждый был занят своим. — «Наверно, я что-то сделала не так, нужно было всех собрать, разговорить, чтобы люди сблизились, сдружились». Надя вдруг вспомнила Монино, мощеную пыльную улочку с фонарями, на которых болтались бумажные змеи, свой подъезд с намалеванными рожами и дурацкими словами, которые дворничиха не успевала смывать, их маленькую квартиру с низким потолком… Увидела отца, устало идущего с завода, и мать, ругающую младшего брата футболиста за очередное разбитое во дворе окно — теперь, издалека, все это увиделось в жалкой уменьшительности, тем не менее сильно тянуло назад, в Монино. «Что за чепуха! — разозлилась Надя. — Слюнтяйка, вот я кто! Только червяки всю жизнь живут в своих норах. Путешествия развивают человека, обогащают его. Вон Стелла, везде побывала, столько видела! Вернусь, мне будет что рассказать родным и подругам».

Перед тем как отправиться спать, Надя обошла своих туристов; только рабочего и его жену не застала. Супруги стояли за корпусом и выясняли отношения — он в баре прилично набрался и от нее слышалось:

— В первый же день налил глаза!.. На туристочек зыркаешь!

Эта парочка в Монино была одной из самых колоритных: оба долговязые, длинноносые — прямо карикатурные персонажи; они без памяти любили друг друга и постоянно ссорились из-за подозрительности и ревности. Каждое утро он выкатывал из калитки велосипед, она вскакивала на раму и, весело похохатывая, они катили на кирпичный завод. Возвращались порознь — на работе за день успевали поссориться, и дома перекидывались словами односложно и зло; временами она кричала на него, он что-то бубнил и гудел в ответ, потом хлопал дверью и выходил в сад «на свежий воздух», вслед ему летело полено или черпак с мыльной водой. Он отсиживался под деревьями, а его возбужденная супруга влетала к соседям, просила папиросу, закуривала дрожащими пальцами и с шокирующим откровением жаловалась на мужа. Их дочь, студентка техникума, наперекор природе редкостная красотка, всерьез страсти родителей не принимала — была занята своей судьбой — ей не давали прохода поклонники. Это обстоятельство вызывало непереносимую зависть у Нади.

Старушки уже были в постелях и полусонными голосами обменивались первыми впечатлениями. Некоторое время Надя прислушивалась к их бормотанью, потом снова подумала о Володе: «И что за знакомая у него здесь? И зачем наговорил столько красивых слов? Может это просто случайные фразы? И что я придумываю себе любовь? Вот еще!».

Утром после завтрака к турбазе подкатил автобус с экскурсоводом, молодым человеком в очках — предстояла ознакомительная поездка по городу; но часть женщин заявила, что пойдут на рынок закупать фрукты, молодожены сказали, что вообще останутся на турбазе «погулять», рабочий и его жена объявили, что доедут с группой только до центра, что у них масса заказов от соседей на деревянную посуду.

— В программу входит дегустация молдавских вин, — с победоносной улыбкой почти крикнул экскурсовод.

— Ну так бы и сказал, — проговорил рабочий, подмигивая Наде.

— Ты вчера уже был хорош, — с горячностью осадила его жена. — А сколько это стоит? — обратилась она к экскурсоводу.

— Все входит в стоимость путевки, — успокоил ее экскурсовод. — Программа называется «Дар солнца — людям».

— Хорошо, попробуем вино… и в магазины, — заключила жена рабочего, обращаясь к мужу и дочери.

День начинался жаркий. В салоне автобуса стояла плотная духота, только когда тронулись и покатили по лесопарку, в открытое окно потянуло прохладой. Экскурсовод не умолкал ни на минуту:

— Посмотрите направо, посмотрите налево… Этот театр построен тогда-то, в нем выступал… В этом доме состоялось…

Молодой человек говорил заученно, скороговоркой, поминутно посматривал на часы. Надя никак не могла понять: то ли он хочет побыстрее отделаться от группы, то ли боится не успеть до обеда рассказать о всех достопримечательностях. Еще работая гидом по Москве, Надя заметила — многочисленная поверхностная информация утомляет экскурсантов, они выходят из автобуса усталые и разбитые, и наоборот, когда задерживаешься на чем-нибудь одном, появляется интерес к рассказанному, задаются вопросы. По собственной инициативе Надя сокращала экскурсионные точки, оставляя только самые интересные места, связанные с жизнью великих писателей, музыкантов, художников — к счастью, заведующая турбюро не знала об этих нововведениях — в подобных учреждениях запрещалось отходить от четких установок. И вот теперь Наде стало скучно от монотонного бормотания молодого человека. Глядя за окно на светлые от солнца улицы, ей захотелось выйти из автобуса и просто прогуляться.

В дегустационном зале туристов посадили за столы, на которых стояли маленькие рюмки. Симпатичная молдаванка в белом переднике налила в рюмки по двадцать пять граммов разных молдавских вин и объяснила, как нужно пробовать вино, чтобы определить «его букет». Первыми опорожнили свои рюмки девушки и женщины, их глаза заблестели, на губах появились улыбки.

— Изумительные напитки, — причмокнув, закатила глаза Стелла и спросила у молдаванки, нельзя ли еще выпить вино за отсутствующих приятельниц.

Молдаванка покачала головой, но показала на буфет в углу зала:

— Вы можете купить, но только одну бутылку.

Рабочий долго неопределенно смотрел на рюмки и поджимал губы — столь мизерные дозы ему казались оскорбительными. Услышав про буфет, он под укоризненный взгляд жены подошел к стойке и вернулся с бутылкой портвейна «Томай» и двумя стаканами. Разлив портвейн, подмигнул Наде и выпил; довольно крякнув, вылил в стакан содержимое своих рюмок и залпом опрокинул «весь букет».

Старушки дольше всех смаковали напитки, а под конец, захмелевшие, невероятно развеселились, и, пока шли к автобусу, бессмысленно хихикали.

На турбазу вернулись к обеду. За столами уже сидели молодожены и женщины, ходившие на рынок — и те, и другие сияли: первые, потому что побыли наедине в мужском домике, вторые вдоволь отоварились дешевыми фруктами.

— Вы немного потеряли, — сказала им Надя, все больше осваиваясь в роли групповода. — То, что мы узнали, можно прочитать в справочнике. Но после обеда предстоит экскурсионная прогулка в Пушкинский парк, это очень интересно.

На экскурсию отправились все, кроме молодоженов, которые опять остались «погулять». У входа в парк группу встретил невысокий старик в белом костюме с огромным портфелем в руках.

— Запаздываете, дорогие мои, запаздываете, — сердито выговорил он, хотя группа приехала вовремя. — Я понимаю, обед, отдых и все такое. Но как можно не спешить на свидание с Пушкиным! Я такой человек — если договорюсь о свидании с кем-то, даже работаю плоховато — все смотрю на часы, боюсь опоздать. Или кто-то должен мне позвонить и не звонит. Я волнуюсь, нервничаю. Надо бережно относиться к людям, ценить чужое время.

Повернувшись, старик вошел в аллею и начал не рассказ о Пушкине, а как бы завел беседу с ним — с неподдельным волнением в голосе вызывал дух поэта. Размахивая портфелем, легко и изящно шел по аллее и говорил об удивительной личности, читал стихи. Маленький, в белом костюме, он точно ангел порхал среди роскошных деревьев и все дальше уводил группу в прошлое. Он говорил все громче и быстрее — спешил выговориться. Увлеченность старика передалась группе, люди заразились его состоянием: старушки прослезились, Стелла только и вздыхала:

— Изумительные стихи! Изумительной красоты! Здесь все необыкновенно, одна красота сменяется другой!

Но рабочий с женой, а потом и еще две женщины с автобазы, стараясь быть незамеченными, все-таки направились к выходу из парка. Прощаясь со стариком, Надя заметила отсутствие еще четырех человек и покраснела — ей стало стыдно за исчезнувших туристов. Но еще большая горечь вселилась в нее, когда она подумала, что и великие произведения могут не находить отзвука, звучать в пустоте.

Старик тоже заметил, что группа поредела; разгоряченный, вытер лоб платком и пробормотал:

— Я понимаю, кое-кому нравится наш город, хочется побольше увидеть, купить сувениры, но прикоснувшись к великому, спешить нельзя… Конечно, наш город не может не нравиться, я понимаю. У нас чистые улицы, красивые дома, много зелени… Но ведь у нас… Ну да ладно. Благодарю вас за внимание.

Вечером в холле турбазы состоялись танцы: двое парней с электрогитарами и ударник три часа сотрясали корпус однотонными оглушающими ритмами. Молодежная часть Надиной группы принарядилась и разошлась хоть куда — девушки танцевали без передышки. Особенно Стелла, раскрасневшаяся, со сбитой прической и горящими от возбуждения глазами, она то и дело подбегала к Наде, стоящей у окна и с улыбкой наблюдавшей за танцующими, и, задыхаясь, восклицала:

— Изумительные музыканты! Как московские! А почему вы не танцуете? Как же не хочется? Пошли! Изумительная музыка!

На танцы прикатили парни из города. Небрежно, даже развязно, они подходили то к одной девушке, то к другой, молча брали за руку, выводили на середину зала и начинали дергаться, не обращая внимания на партнершу, а порой и откровенно разглядывая соседок. Наде не нравились такие парни, пресыщенные, со скучающими лицами. Конечно, если кто-нибудь из них пригласил бы ее танцевать, она пошла бы, потому что любила танцы, но ей хотелось потанцевать с умным, веселым парнем. Таким как Володя. «И где он сейчас?» — подумала Надя, выходя из холла и усаживаясь на ступени перед входом в корпус. К ней подбежал какой-то пес, начал вилять хвостом, пытаясь обратить на себя внимание — он явно отвлекал девчушку от мрачных мыслей, взбадривал ее, напоминал, что в жизни, кроме любви, полно всего замечательного.

Кряхтя и отдуваясь, на соседнюю скамью тяжело опустился сторож старик; размяв папиросу, закурил, хрипловатым голосом с южным акцентом пожаловался на духоту, потом, то ли обращаясь к Наде, то ли просто размышляя, проговорил:

— Вот наблюдаю я за отдыхающими, не могут они отдыхать по-человечески, не могут. Все чего-то нервы себе треплют, суетятся. Нет чтобы пройтись, посидеть у озера, вон там за леском, — старик кивнул в сторону. — Хорошее озеро, искупаться можно, посидеть на бережку, подумать о жизни… Нет, все чего-то суетятся. Видать, устают сильно на работе… А здесь получили свободу и не знают, чего с ней делать, со свободой-то… Это как лошадь, ежели она всю жизнь проработала в шахте и ее вывести на свет, она ж ослепнет… А ты чего припечалилась? — повернулся он к Наде. — Обидел кто?

Надя покачала головой.

— У вас, у дивчин, одна печаль — от любви. Вот ведь как бывает: все у женщины есть, и внешность, и учится там или работает, и муж есть, и ребенок, — нет, все чего-то ей не хватает. Не умеете вы быть счастливыми, вот что я скажу. Все ваши печали, как говорит наша врачиха, микротрагедии. Вы и не знаете, что такое настоящая трагедия. Вы ж все послевоенные. О войне только понаслышке знаете. И сейчас бывает, смерть там, тяжелая болезнь… Конечно, у каждого своя трагедия. Вон у него, у барбоса, ежели сопрут кость, для него это тоже трагедия… Ты не печалься, все образуется.

Со стороны лесопарка из темноты вышел мужчина и решительной походкой направился к турбазе — еще издали Надя разглядела знакомый джинсовый костюм.

— Кого я вижу! Надежда! — весело проговорил Володя, протягивая Наде крепкую ладонь. — Пошли потанцуем!

Он ввел Надю в гущу танцующих и громко, старясь перекричать ритм-группу, спросил:

— Ну как отдыхается? Отлично? А танцы как? Правда, ничего, но хуже, чем у нас в Монино? В Монино на танцы пойдем?

Увидев девушек из группы, он извинился, подошел к Стелле, потом к дочери рабочих, что-то им говорил, расточал улыбки, но при этом издали дружелюбно кивал Наде. После танца снова подошел к ней.

— Ты, Надежда, молодец. Все здорово организовала, мне рассказали. Знаешь, кто здесь самая хорошая девушка?

— Кто? — взволнованно спросила Надя.

— Ты!

Надя почувствовала, что слезы наворачиваются на глаза, и, опустив голову, прижалась к плечу Володи. На минуту ей показалось — вся группа смотрит на своего плачущего руководителя, но она так и не смогла взять себя в руки.

Прощаясь, он бегло поцеловал Надю в щеку.

— Ну я снова к своим знакомым. До завтра! Не беспокойся, не подведу! Прикачу прямо в аэропорт. Надежда — мой компас земной…

На следующий день с утра лил дождь. До обеда группу возили в музей Лазо и Котовского, после обеда фотографировались в холле турбазы, потом многие отправились по магазинам делать последние покупки. Старушки уговорили Надю сходить на рынок «за фруктами для внуков».

Рынок находился недалеко от турбазы и представлял собой крытые прилавки, заваленные всевозможными фруктами, в стороне на ящиках продавалась рассада цветов, разные коренья, веники, пемза, мотки медной проволоки для чистки кастрюль. На рынке была какая-то костюмированная бедность: продавцы стояли в старой, рваной одежде и выглядели нищими, но когда рассчитывались с покупателями, доставали из-под лохмотьев туго набитые кошельки. Фрукты стоили дешево, и старушки накупили по сетке яблок, груш, слив. Надя купила для родных небольшой пакет персиков и кулек земляных орехов.

Самолет улетал в семь вечера, и до отлета Наде предстояло закрыть путевки, сдать дежурной белье и получить на всю группу вместо ужина сухой паек.

В пять часов к турбазе подъехал автобус; из него вышла сопровождающая молдаванка с лентой, которая встречала группу в аэропорту. Раскрыв зонт, она вбежала в холл турбазы и, как и в первый день, весело приветствовала группу по-русски и по-молдавски. Она провела короткую заключительную беседу и попросила старших в группе написать в турбюро отчет о поездке. В автобусе, пересчитывая туристов, сопровождающая заметила, что одного не хватает, и, нахмурившись, подсела к Наде.

— Он приедет в аэропорт, — объяснила Надя, потупившись.

— Непорядок у вас в группе, — строгим тоном выговорила молдаванка. — Нужно было сразу всех приучить к дисциплине. Мы ведь привыкли к дисциплине на работе, почему же надо распускать людей на отдыхе?! Без дисциплины туристы могут натворить неизвестно чего. Вот вам, пожалуйста, одного уже нет. Приедет, а может, не приедет. А отвечать нам с вами. Самое страшное — это неорганизованные туристы.

Володя прибежал в аэропорт, когда уже оформляли билеты на посадку; в одной руке тащил огромную сумку с фруктами, в другой — канистру с вином. Рядом с ним бежала густо накрашенная девица.

— Здрасьте! — громко поздоровался он с группой, а Наде поклонился. — Прибыл вовремя, как обещал.

Надя не видела, как он прощался с девицей, — занималась подсчетом ручной клади, только потом заметила — он стоит один, стоит и улыбается ей, Наде, как ни в чем не бывало. Когда Надя пересчитала кладь, он подошел и ляпнул нетрезвым голосом:

— Тебе она понравилась? — он не ждал ответа, просто рекламировал свою подругу и бахвалился. — Знаешь, как я влюбляю девчонок? Стихами. По отработанному плану. Пару стишат Есенина читаю, и она испеклась. Благодаря Сереже Есенину имею потрясный успех, — от него прямо несло самодовольством и здоровым цинизмом. — Ну и потом, после разных поцелуев, им говорю: «Я не святой, кое-что бывало, но такого!». И мои слова у нее звучит в ушах неделю…

Все это он выложил Наде доверительно, по-свойски. «Негодяй!» — чуть не сказала она вслух и отошла.

Дежурная повела группу к самолету, и сопровождающая попрощалась по-русски и по-молдавски, и пожелала благополучной посадки. И группа улыбалась и разноголосо вторила:

— До свидания!

А Стелла восторженно заломила руки над головой.

— Спасибо за поездку! Все было изумительно!

В самолете старушки решили составить отчет о поездке; посовещавшись, прежде всего записали, что «сполна обогатились интересными впечатлениями» и обратили внимание на заботливое отношение групповода, затем похвалили, правда в сдержанных выражениях, экскурсоводов и написали несколько лестных слов в адрес сопровождающей. Дальше мнения старушек разделились. Одна хотела отругать администратора за совершенно неблагоустроенное жилье и четко перечислить все критические замечания на этот счет, другая говорила, что на это следует только намекнуть. После небольшой перебранки старушки пришли к компромиссному решению: записали, что проживание на турбазе могло бы быть несколько комфортабельней. Под конец они посетовали на шум во время танцев и на непристойный вид некоторых отдыхающих из других групп, но единодушно отметили удачное расположение турбазы, видимо имея в виду соседство рынка, на котором закупили фрукты.

И за что вы любите их?

Ну что рассказать вам о наших соседях, с чего начать, даже и не знаю. Я человек справедливый и напраслину возводить ни на кого не стал бы, но из-за них, этих наших соседей, чуть не лишился аппетита и сна. Чего только ни приходилось терпеть от их невообразимого нахальства! У нас и раньше не было особой симпатии друг к другу, случались и стычки, но они, сказать по совести, носили безобидный характер, поскольку я человек сдержанный и деликатный, но, согласитесь, всему есть предел. Я ведь тоже не железный, и мои нервы не проволока, а уж о своей жене бедняге и не говорю — как она все выдержала, уму непостижимо. За ее великое терпение ей следовало бы отлить памятник из чистого золота. Короче, в прошлом году соседи доконали меня окончательно, выжали из меня все соки.

Жена говорила, что во всем виновата моя мягкотелость — я сразу не поставил их на место — и что вообще с самого начала, общаясь с ними, дал слабинку, чего с подобными людьми допускать нельзя, насядут еще сильнее. Не знаю, может, так оно и было, но факт остается фактом — их поведение становилось все более возмутительным, их наглость возрастала у меня на глазах, а главное, их деятельность с устрашающей скоростью пускала корни по всему нашему поселку. В прошлом году мы с женой постоянно несли двойную нагрузку: сражались с соседями и оберегали сложившийся поселковый уклад.

Они появились в наших местах три года назад. Несколько дней ходили по поселку, присматривали себе дачку, а наши соседи как раз, хорошие такие, покладистые люди, с которыми мы пять лет жили душа в душу, вздумали перебраться на юг. Вот так и получилось, что мы стали соседствовать с этими новоселами.

Не успели они перетащить вещички, как начали вводить на участке вздорные новшества и уже этим взбаламутили посельчан. Посудите сами, до них все дачники имели одинаковые дома с небольшими террасами и скромными хозяйственными постройками — издали поселок выглядел как игрушка, этакий райский уголок. А эти, видите ли, решили пооригинальничать: разобрали террасу и на ее месте стали возводить огромную застекленную веранду — что-то среднее между танцплощадкой и гигантской оранжереей.

Мало того, они поломали все постройки и смастрячили какие-то дурацкие беседки, а вместо огорода разбили цветники. И в заключение, бездарно размалевали дачу в какие-то крикливые цвета, что совершенно не соответствовало нашему ландшафту. В общем, садовый участок превратился в этакий Парк культуры и отдыха. Это был неприкрытый вызов нашей общественности, немыслимое пижонство, нарушение всяческих норм, установленных для застройщиков. Уж я не говорю о том, что они начисто испортили внешний вид поселка, приезжим это сразу бросалось в глаза, они так и пялились на их сооружения, не в силах понять, куда попали: в Дом отдыха или к сумасшедшим.

Но самое страшное началось потом: к ним валом повалили праздные знакомые, и сразу обнажились их цели. Каждое воскресенье они закатывали такое, от чего весь поселок ходил ходуном. Прикидываясь современными, эти наши соседи (кстати, по образованию медики) устраивали что-то вроде ассамблеи мыслителей — хвастались высоким интеллектом. С утра, беспрерывно и громко болтая об искусстве, они всей компанией отправлялись на озеро купаться, днем устраивали расточительное застолье, во время которого опять-таки вели затяжную болтовню, ну а по вечерам от них совсем не было спасения — они на весь поселок запускали модные пластинки и с похохатыванием, демонстрируя безоблачное счастье, танцевали до одури, а то и, чтобы увеличить веселье, с оглушительным грохотом колесили по округе на своем «Москвиче», наполняя улицы вонью и гарью. Ну скажите, кому понравится такая пугающая вседозволенность?

И, главное, с каждым воскресеньем они все азартней и безалаберней проводили время, прямо не давали себе передышки и все больше вырывались из-под контроля общественности. Меня так просто бесила эта бесхозяйственность и бездумность. Я всегда отличался цветущим здоровьем, а тут весь извелся, из-за постоянных переживаний у меня расшатался весь организм, внутри все перевернулось.

Надо сказать, до этого мы с женой жили спокойно, честно и, по общепринятым понятиям, неплохо, зря прибедняться не буду. В городе мы работали бухгалтерами, — стало быть, знали счет деньгам, то есть у нас все было предусмотрено и взвешено. Одевались мы скромно, не в угоду моде, и хозяйство вели расчетливо, экономно, выигрышно, из всего старались извлечь пользу, у нас все шло в дело и даром не пропадал ни один клочок земли. Весной, к примеру, мы выращивали цветы на продажу, а летом — кабачки, кстати, очень доходное дело. Наша жизнь особенно не изобиловала радостями, нам некогда было веселиться. Ну, словом, мы вели благоразумный, примерный образ жизни и ничего такого себе не позволяли, как все порядочные люди. Вот почему у меня сидели в печенках развлечения соседей.

Но основная опасность деятельности соседей заключалась в другом. Глядя на них, залихорадило и других дачников: одни стали переделывать террасы, другие вместо грядок разбивать дорожки, клумбы, мастерить скамейки — им подражали во всем, в тех или иных вариациях.

Ну, а беспорядочная, отчаянная жизнь соседей, конечно, имела пропагандистский эффект: вначале молодежь, а потом и кое-кто из людей нашего возраста последовал за ними. Из уютного благопристойного уголка наш поселок со все нарастающей последовательностью превращался в увеселительный аттракцион с беснующимися жителями. Я, естественно, изо всех сил пытался пресечь тлетворное влияние соседей, но где там! Вы же знаете, праздность — штука заразительная. Надо мной все стали подсмеиваться: вначале с ядовитыми улыбочками называли ворчуном и брюзгой, потом в мой адрес посыпались всевозможные обвинения; короче, вместо благодарности в меня полетело столько комьев грязи — и не счесть. Но расскажу все по порядку.

День, когда объявились эти новоселы, я запомнил на всю жизнь. Была середина лета, и жарища стояла неимоверная, но мы с женой упорно работали в огороде. Соседи явились во второй половине дня: весь скарб привезли на грузовике, а сами прикатили на «Москвиче», этакой допотопной колымаге. Ну и, ясное дело, один их вид чего стоил! Он грузный, краснокожий, с лиловым носом — огородное пугало, удачней сравнения не придумаешь. У него была спотыкающаяся походка, он ходил выпятив живот, насвистывая, улыбаясь идиотской улыбочкой, но в этой его простодушно-веселой улыбчивости я сразу увидел напускную приветливость, и тайный голос мне нашептывал, что доверять такому человеку нельзя. Завидев нас с женой, он поздоровался легким кивком и расплылся, точно осчастливил нас своим появлением.

Она, пышногрудая, пышнобедрая, ходила от машины к дому взад-вперед, ласково напевала что-то домочадцам и рыскала глазами по сторонам — стоило на улице появиться мужчине, как она выпячивала свои формы и зазывающе улыбалась (не скрою, эти позы вызывали некоторое волнение). Но — что я сразу отметил — с посторонними она говорила умиленно-размягченным тоном, не говорила, а прямо выпускала изо рта серебряную струю, а вот с мужем не очень-то церемонилась: то и дело, подбоченясь, покрикивала на него, и он явно испытывал к ней рабское почтение, прямо трепетал перед ней и действовал только по ее указке — когда она отчитывала его, стоял навытяжку, нервно сглатывая слюну, и выглядел каким-то пришибленным.

Ну, а их дочь так уродлива, что на нее нельзя не обратить внимания. Эту долговязую и нескладную кобылицу я сразу прозвал «галифе» — своими широченными бедрами она задевала не только мебель в комнатах, но и прохожих на улице. Держалась она скромно, то и дело опускала глазки, но и дураку было ясно, ее застенчивость — сплошное кривлянье. Лицом она смахивала на мать, и можно было догадаться, какие страсти ее раздирали; ну и высоким вкусом она не отличалась — напялила на себя мужскую рубаху и кепку, которую носила на какой-то залихватский лад — козырьком назад.

Они разгружались, таскали барахло, весело перемигиваясь, со взрывами беззаботного хохота — всем свои видом давая понять, что в их семье захватывающие интересы. Это была зрелищная, смехотворная картина. Время от времени, мимоходом, он, сосед то есть, обнимал и целовал своих женщин, и как бы приглашал нас с женой разделить его радость, но скорее делал это назло нам, чтобы мы облизывались при виде их счастья.

Не успели они расставить мебель в доме, как он вывел свою женушку фотографироваться. Он снимал ее и анфас, и в профиль, и со спины. А она совсем спятила от притворства — воображала из себя черт-те что! На ее лице прямо читалось неутолимое желание прославиться. Мы с женой от смеха за стенку держались.

В тот вечер они закатили первую пирушку. К ним понаехала орава гостей — совершенно разношерстная публика: врачи, инженеры, актеры, художники. Ну, вы знаете эту богему, этот бесконечный треп обо всем: о книжных новинках и выставках, о нашумевших фильмах и театральных постановках.

Страшный народ эти люди искусства и те, кто вращается в их кругах. Они непостоянны и неуживчивы, быстро всем увлекаются и так же быстро во всем разочаровываются; не выносят оседлой, размеренной жизни, страдают по пустякам, из-за мелочей. И, согласитесь, подобная взбалмошность причиняет много хлопот и неприятностей окружающим.

Говорят, с ними интересно. А чего интересного, скажите мне? Ну, болтают они красиво, верно. Язык у них подвешен, как надо. Но от них выходишь усталый, все перемешается в голове, а на следующий день выветривается. Ничего конкретного не остается — так, какие-то обрывки трепа. Да и как может остаться, когда в большинстве случаев они сами не знают, чего хотят. Вся их жизнь — вечные мучительные поиски. Искусство, искусство! Да и все эти спектакли и фильмы — сплошная надуманность… И писатели все врут. Они не мастера душевных дел, а мастера загибать. В жизни все не так, уж кто-кто, а я-то знаю. В жизни все проще и продуманней. И главное, не надо дергаться, суетиться, а терпеливо и последовательно делать свое дело. Найти свою жилу и тянуть ее. Мне, например, в сто раз приятней побеседовать с человеком простой профессии, знающим толк в житейских будничных делах, а не витающим где-то в облаках. Такие беседы не только приятней, но и полезней, всегда почерпнешь что-то ценное, то, чего не знаешь, что пригодиться в дальнейшем. На таких ценных, основательных людях и держится все, а те, то есть богемные, сплошь пустозвоны.

Так вот, соседи и нас с женой пригласили на новоселье, но мы, сами понимаете, не вписались в их компанию. Я-то еще ничего, кое-что понял в их изречениях, немного поддерживал разговор, а жена совсем сникла, бедняга.

Хозяева устроили богатое застолье, явно показывая, что в этом плане у них неисчерпаемые возможности. Глядя на обилие еды, я про себя отметил их расточительность и неодобрительно покачал головой. Но их приятели, эти многочисленные прихлебатели, все восприняли как должное, и вообще вели себя развязно: ходили по комнатам, все трогали, до чего дотягивались руки, усаживались на что попало, все хватали, высматривали и при этом орали во весь голос, что теперь им — не хозяевам, а именно им — есть где «отдыхать». Я бы таких сразу турнул, а хозяева хоть бы что — брызжущими радостью голосами говорили обо всех только хорошее, дарили направо-налево свои вещи.

Особенно старалась соседка. Эта неутомимая въедливая говорунья обрушила на гостей прямо-таки словесный водопад. Расточая улыбки, возбужденно, с жаром говорила, как счастлива оттого, что теперь есть где собираться, устраивать пикники. Несколько раз она бросала в мою сторону многозначительные взгляды, с двумя типами лихо танцевала, а с одним и чуть ли не целовалась. И ее муженек — ничего, даже аплодировал им. А ведь жена не должна выпячиваться и строить глазки каждому встречному, я так считаю. К тому же, эта веселяга умудрилась за вечер три раза поменять платья, одно смелее другого. Говорила — душно, но это был просто-напросто ловкий трюк, дешевый способ соблазнения.

Я, например, в молодости, уходя на работу, жену запирал на ключ. Говорили, я подозрителен, недоверчив и ревнив. Чепуха все это, гнусная болтовня, беспочвенные слухи. Я это делал, чтобы с самого начала дать жене понять, где ее основное место. А своих приятелей я к нам не приглашал вовсе не потому, что считал их потенциальными любовниками жены, а потому что с женитьбой они попросту отошли на второй план. Я считаю, семья — дело святое и разным холостякам в ней делать нечего. А то придут и начинают вносить раздоры и всякое такое.

В середине вечеринки сосед подошел ко мне и со своей неизменной деланной улыбкой, в порядке саморекламы, объявил, что у них с женой покладистые характеры, и предложил тост за то, чтобы мы жили дружно, в полном согласии. Надо сказать, я и в молодости не очень-то любил выпивать, а теперь — и подавно, но, будучи человеком воспитанным, на этот раз не отказался, почему за это не выпить? Потом из лучших побуждений я решил дать соседу несколько дельных советов.

— Прежде всего, — сказал я, — не вступайте в тесные контакты со всеми поселковыми. Народ здесь разный, и лучше от всех держаться подальше.

— Так-то оно так, — с недоверчивой улыбкой пробормотал он и бросил на меня испытующий взгляд, как бы ощупал меня взглядом, и, хохотнув, добавил: — Ну, а как же дружба?

— Всякая дружба до поры до времени, — убежденно заявил я. — Да и отношения между людьми лучше, если они меньше общаются, реже видятся. У меня есть собственные принципы: я никого не беспокою, и, пожалуйста, ко мне не лезьте, не впутывайте в ваши делишки, понимаете?

— Все это, конечно, прекрасно, но зачем столько предосторожностей? — он в тусклом недоумении пожал плечами и угрюмо сжал губы.

На минуту он впал в унылую задумчивость, но потом снова как-то ехидно усмехнулся, что-то ляпнул забористое и заспешил к своим дружкам. Я сразу обратил внимание, что он говорил обиняками и этим самым заронил во мне недоверие, которое уже ничем не смог вытравить.

Ну, а моя жена с соседкой невзлюбили друг друга с первой минуты. В какой-то момент я заметил, что у них вроде бы завязалась сердечная беседа, но потом краем уха услышал, что жена посоветовала соседке развести кабачки, и та залилась сухим смехом, отсела к своим приятельницам и весь вечер смотрела на нас хмуро, враждебно, а со своими по-прежнему была яростно весела. В конце концов мы тихо и вежливо попрощались с ними, пожелав всего наилучшего.

Они веселились до полуночи, а потом сосед развозил гостей на своем драндулете: кого на автобусную остановку, кого на станцию. Три раза гонял, грохоча и исчезая в клубах выхлопного газа.

— И чего шустрит? — язвительно сказал я жене. — Бензин зря тратит. Что они, его приятели, пешком не могут дойти? Идти-то не больше пяти шагов. А он — нет, развозит (ни с того ни с сего машина соседей, эта побитая колымага, стала для меня предметом жгучей зависти).

— Показывает, какие они богатые, — откликнулась жена. — А она вообще ужасная баба. Фигура отвратительная, ни умом, ни красотой не блещет, а уж строит из себя не знаю кого. Вертихвостка!.. Подходит, значит, ко мне, но как подходит-то — противно смотреть, и предлагает закурить. А я говорю ей, что не курю. А она сразу лукаво так: «Ой, какая вы молодец, а вот я иногда покуриваю, силы воли нет бросить, но зато я каждое утро делаю гимнастику!». Гимнастику! Ей бы мотыгу в руки да поокучивать полдня, тогда было б не до гимнастики…

Жена пробормотала какие-то зловещие слова, а я представил соседку с мотыгой и, честное слово, злобная радость наполнила меня. «Какого черта! — подумал я. — Мы на свою дачу положили полжизни, кишки надрываем, а такие, как они, живут себе беспечно, транжирят деньги направо-налево, веселятся. И вообще, откуда у них деньги на дачу?! И на машину? Еще надо проверить, не ловкачи ли они какие?». Точно угадав мои мысли, жена сказала:

— Конечно, дача у них намного хуже нашей, а в доме — сущий кавардак. Я сразу поняла — она не умеет вести хозяйство. Ты обратил внимание — на столе не было ни одного салата… По-моему, она и готовить не умеет.

Неприязнь к соседке все больше вызревала в жене. В ту ночь она долго не могла уснуть и, по-моему, втайне желала соседке неизлечимой болезни.

С невероятной поспешностью, буквально через два дня после приезда, сосед начал переделывать террасу. Потихоньку, вроде бы с ленцой, насвистывая, с дурацкой серьезностью он начал вытворять какие-то странные вещи: снимать дверь с петель и выставлять рамы. Все это не ускользнуло от моего внимания. Я не понял, что он собирается делать, и, разбираемый соблазном узнать, выглянул из окна и вскользь осведомился.

— Хочу расширить террасу, — безмятежно ответил он и заулыбался. — Как вы думаете, это несложно?

Я подумал, что он попросту меня разыгрывает, но вышел из дома и, облокотившись на рейки забора, спросил напрямик:

— А для чего расширять?

Я был уверен, что здесь был какой-то потаенный смысл — ну не для гостей же он затеял эту авантюру! Но что бы вы думали?

— Для друзей, — ответил он ликующим голосом.

Я думал, он темнит, и не то что сгорал от любопытства, от желания узнать истинную причину его задумки, а просто было неприятно, что меня дурачат. Я ушел работать в огород, но эта мучительная загадка не давала мне покоя, и я искоса наблюдал за соседом. Настроение у меня было паршивое.

А сосед сломал перила и начал разбирать перегородки. Я посматривал на него с горьким презрением, и не без тревоги. Признаюсь, спокойствие, с которым сосед ломал террасу, действовало мне на нервы. Пекло в тот день нещадно, прямо хоть подыхай, и сосед то и дело подходил к рукомойнику и обливался водой, издавая бульканье и урчанье, а потом кричал жене в комнаты:

— Дорогая, принеси мне, пожалуйста, полотенце.

Его красотка появлялась в окне, протягивала ему полотенце и, проявляя удивительную нежность, спрашивала:

— Ты еще не закончил разбор террасы?

Смех разбирал, когда я слышал это.

Внезапно я заметил, что сосед начал подпиливать подпорки, и у меня прямо кровь застыла в жилах. Это была опасная затея — крыша могла в любой момент рухнуть. Руководствуясь благими намерениями, стараясь не грубить, я тактично намекнул соседу про это обстоятельство; на какое-то время он нехотя согласился, но потом опять взялся за свое, демонстрируя потрясающее невежество в строительном деле.

И вот, значит, когда степень моего возмущения достигла критической точки, как и следовало ожидать, крыша рухнула и придавила соседу ногу. «Так ему и надо! — не без злорадства подумал я. — Нет, чтобы осмотреться, все обдумать, выверить, посоветоваться со знающими людьми!». Я-то сразу понял, что все это выйдет ему боком. Ну, в общем, его жена, охая и ахая, вытащила бедолагу из-под обломков, стала делать ему массаж. А я все больше приходил в радостное возбуждение — сознание собственной безопасности подогревало меня.

Но что бы вы думали? В последующие дни этот горе строитель как ни в чем не бывало начал расширять фундамент, делать дополнительный настил, ставить столбы, и все это — насвистывая, улыбаясь. Я, разумеется, время от времени украдкой высовывался из-за дома, наблюдал за дилетантским настырным строительством. Меня уже не на шутку заедал этот вечно улыбающийся толстячок со своим несокрушимым спокойствием; я даже подумывал, что его оптимизм от слабоумия.

Естественно, напористость соседа привела к тому, что он соорудил некое аляповатое замкнутое пространство со множеством окон, где сквозняки тянули со всех сторон. Это было ниже всякой критики. Мне, конечно, не терпелось высказаться, слова так и вертелись у меня на языке, но я промолчал — думаю, по понятным причинам.

Терраса соседа сразу принесла ему славу чудака, но самое нелепое — как я уже сказал вначале, — через неделю его примеру, под какими-то прозрачными предлогами, последовали и другие посельчане. Умора! Я чуть не лопался от злости.

— И чего только люди не придумают! — с гримасой отвращения вполне справедливо говорила моя жена. Кстати, справедливость ее основная черта.

Короче, повторяю, в поселке начались страшные перемены; некоторые, расширив террасы, ликвидировали грядки и утрамбовали дорожки, усыпанные толченым кирпичом, а меж деревьев повесили гамаки. Кое-кто пошел еще дальше: сломал заборы и снял предупредительные знаки о злых собаках и прочее. Терраса соседа сыграла роль некоего катализатора, — казалось, эти перемены давно назревали, носились в воздухе, но людям не хватало смелости изменить свою жизнь. И вот теперь они изощрялись, кто как мог. У некоторых эти новшества приняли просто уродливую форму — они засевали участки… травой, чтобы, как объявили мне, «лежать в прохладной траве и смотреть, как проплывают облака», а молодежь — чтобы «играть в теннис».

Все это выглядело издевательством; со стороны можно было подумать — по поселку ползет какая-то всепроникающая, всеразъедающая плесень. Несколько раз я порывался положить конец дурацким новациям, обходил посельчан, взывал их к благоразумию, делал внушения, но они словно лишились языка — только отмахивались, а за глаза я слышал ругань на свой счет. С усталым упорством я твердил, что приусадебные участки выделены для подсобных хозяйств, а не для бездумного отдыха — для этого существуют санатории, но меня высмеивали, говорили, что я зануда с мелочным характером и всякое такое. Вскоре я понял, что в подобных делах одним внушением не обойдешься, но уже было поздно.

Ну, а потом, как я уже говорил, начались оргии. Особенно усердствовали молодые люди. Не подумайте чего, я ведь тоже кое-что соображаю — молодежи иногда надо послушать музыку, потанцевать, но нельзя же в этом упражняться ежедневно! Да и заводили они всякую муру. Сопоставьте музыку прошлых лет с теперешними завываниями — и все поймете сами. В общем, шло прямое загнивание некогда процветающего поселка.

В те дни на душе у меня было муторно. Я ходил, полный презрения, пребывал в унылой задумчивости, все пытался представить, чем закончатся эти нововведения, куда все это заведет. О наших соседях не говорю, меня уже все раздражало в них, даже как храпел на крыльце их старый пес. А их тарахтящая машина просто не давала мне покоя. Каждое воскресенье, желая покрасоваться, сосед гонял на ней встречать приятелей. Это был умышленный трюк, рассчитанный на легковерных посельчан: вот, мол, видите, как удобно иметь собственный транспорт! Покупайте, чего там! Он, сосед то есть, так и говорил, что комиссионные машины стоят дешево и, немного поднатужась, это каждому по карману. Он явно дурил посельчан, но зачем, я никак не мог взять в толк. Чтобы разгадать его задние мысли, я как-то попытался уточнить, что он имеет в виду, говоря о том, что купить машину может каждый.

— В самом деле, — невозмутимо ответил он, — подержанные машины стоят не так уж и дорого. Я смотрю, здесь у многих телевизоры, ковры, хрустальная посуда, а у нас ничего такого нет, зато мы имеем машину. С машиной чувствуешь себя свободней: в любой момент можно поехать к друзьям, выехать на природу, отправиться путешествовать, — он широко расплылся, давая понять, что его хитрости и уловки не так-то легко разгадать. — А в доме, мне кажется, главное — иметь книги и хорошую музыку… — в безмерной самонадеянности вещал он, точно пастор.

— У них не дом, а проходной двор, — в тот же день сказала мне жена. — Этой фифочке не семью содержать и не хозяйство вести, а выступать бы где-нибудь в ресторане. Сегодня смотрю — одной рукой держит мужа, а другой делает знаки его приятелю. Даже при нем устраивает любовные делишки. И он все ей прощает, тюфяк. Не может держаться как мужчина, — злость в жене все накапливалась. — А вчера влетела во двор, спешила так, точно за ней гнались бешеные собаки, и кричит своему муженьку: «Дорогой, в клубе идет замечательный фильм! Нам совершенно необходимо его посмотреть». Противно слушать! Необходимо посмотреть! Лучше б мужу брюки подшила, ходит как голодранец.

Соседку жена уже просто видеть не могла. Да, собственно, у них появилась взаимная ненависть. До грызни, конечно, не доходило, при встрече они даже раскланивались, но я замечал, с какими каменными лицами они потом расходились. Остальное дорисовывало мое воображение: я представлял, как однажды они набросятся друг на друга и оттаскают за космы. А что вы думаете, женщины на все способны.

— А их доченька бесстыдная, нет сил, — продолжала жена. — Ходит по поселку в шортах! Это с ее задом-то! Настоящая корова, противно смотреть! Идет здесь мне навстречу с каким-то парнем в обнимку, представляешь? Увидела меня, хоть бы устыдилась. Какое там! Нарочно еще ближе к нему прижалась. Ужас! Зловредней ее не бывает!

Жена говорила еще что-то, а я вдруг вспомнил слова соседа о машине и, сосредоточенно морща лоб, подумал, что машина не такое уж дьявольское изобретение, что, в принципе, иметь ее совсем неплохо — на ней можно доставлять овощи на рынок, а если купить прицеп, — то и дрова и торфяные брикеты возить, да и подрабатывать — делать «левые» рейсы.

В середине лета я начал возводить на своем участке полиэтиленовый парник, чтобы на следующую весну раньше всех приступить к выращиванию овощей. Сами знаете, сколько на рынке стоят ранние овощи. Я работал целыми днями, под вечер прямо валился с ног от усталости, а соседи все развлекались: провожали одних гостей и тут же встречали других. И денег транжирили!.. Не знаю, сколько, но уж немало! Нас с женой на свои сборища они уже не приглашали. Больше того, разговаривая со мной, сосед уже не улыбался, а выказывал полнейшее безразличие ко всему моему существу. Не скрою, это немного заедало. Я, может, и не подарок, но все же не как некоторые, понятия о добрососедстве имею и считаю, что худой мир лучше доброй ссоры. Именно поэтому я решил наладить с ним отношения. Однажды, когда сосед, насвистывая, прохлаждался около дома, я окликнул его и доверительно сообщил, для чего строю парник.

— Если хотите, помогу вам построить такой же, — искренне сказал я. — И рассаду могу вам продать. Отдам дешево, по-соседски.

— Нет, что вы! Спасибо! — испуганно замахал сосед руками и, посмотрев на меня холодно, с явной неприязнью, чуть не выдал залп ругани. Потом перевел взгляд на мое уже почти законченное сооружение и усмехнулся.

Вот так, мать его за ногу! Извините за выражение. Вот что я получил за свое добросердечие. «Но ничего, — подумал я, — посмотрим на твое раскаяние, когда придет весна и когда ты увидишь наши свеженькие овощи!». Я уже видел его раскаяние и прямо стонал от удовольствия.

Закончив парник, я привез на участок две тачки навоза, и мы с женой стали его носить вилами в парник. Хороший такой, жирный навоз. И вот тут-то все и началось. Лучезарная улыбка соседки уступила место брезгливой гримасе.

— Дорогой, — обратилась она к мужу, сморщив нос, — откуда так ужасно пахнет?

Он кивнул в нашу сторону и пробурчал что-то едкое. И она, соседка то есть, ни с того ни с сего набросилась на мою жену. Вернее, почти набросилась. Она сказала с гордым высокомерием:

— Господи, и как женщины выносят такое?!

Это уж было слишком! Подобные слова для моей жены явились ледяным душем. Она вся вспыхнула, но не сразу нашла, что ответить. Соседка поняла, что переборщила, и, спохватившись, все перевернула:

— С утра до вечера работают в саду, и еще ходят по магазинам, и готовят, и стараются хорошо выглядеть…

Вот так эти хитрецы нас и облапошивали. А мы все проглатывали. Но, если говорить начистоту, втайне у нас созревали свирепые планы: я лелеял мысль, чтобы сосед разбил свою машину, а моя жена… — об этом я и думать боялся, но наверняка это была неслабая месть.

Но не о том речь. Самое странное, именно в этот момент, когда мы уже вовсю воевали с соседями, к ним все чаще стали наведываться поселковые: один шел что-нибудь одолжить, у другого заболел ребенок, у третьего было тяжело на душе, и он шел исповедаться. И они никому не отказывали, отдавали, дуралеи, последнее; забросив собственные дела, спешили помочь совершенно чужим людям. То один, то другой житель поселка при встрече мне говорил:

— Как вам повезло, что с вами соседствуют такие замечательные люди, приветливые, добрые. Мы их так любим!

А жительницы обрабатывали мою жену:

— Вы не цените ваших соседей — они чудесные люди, веселые, интересные. Мы их так любим!

И, само собой, наших соседей особенно любили их многочисленные гости. Но меня всегда так и подмывало спросить всех этих людей: «И за что вы любите их? Ведь вы совершенно их не знаете! Они пускают вам пыль в глаза, а на самом деле являются закоренелыми бездельниками и насмешниками. Уж кто-кто, а мы с женой знаем, не первый день живем с ними бок о бок».

Вот так и протекали наши летние деньки — среди гнусных, нахальных штучек соседей и всеобщего отчуждения. Так и прошли два дачных сезона, по сути дела — два загубленных лета. А на третье наши отношения накалились до предела, мы с соседом разговаривали язвительно и гневно, а наши жены только и думали, как бы насолить друг другу. Можете себе представить, что это была за жизнь! Сказать по правде, я весь извелся, одно время даже решил продать дачу и приобрести домишко в другом месте, а потом подумал: с какой стати? Эти выскочки приехали на все готовенькое, а я был одним из первых поселенцев. Именно я, а не кто другой, пробивал для застройщиков водопроводные трубы, электропровод и тому подобное. И почему, собственно говоря, теперь я должен уезжать?! Если уж на то пошло, пусть они уезжают. Однажды я прозрачно намекнул на это соседу, и он неожиданно спокойно и даже как-то доброжелательно сказал:

— Да мы и сами об этом подумываем. Здесь очень красиво, и озеро прекрасное и люди дружелюбные, но, знаете, мы с женой любим перемены. Дача как-то привязывает. Мы хотим купить палатку, байдарку, велосипеды. Все-таки лучший отдых в лесу, у реки. Вы, кажется, нас осуждаете за наш образ жизни, но уж такие мы люди. Простите, если иногда досаждаем вам.

Я даже немного опешил от такого откровения и в последующие недели ощущал что-то вроде уныния. Как-то само собой закончилось наше въедливое противоборство и меня охватила тягучая, вязкая скука. Но жена с соседкой продолжала скандалить, все больше оттачивая свое словесное оружие. Каждый вечер жена подробно докладывала мне про позорное, бесстыдное поведение соседки, но мне почему-то уже надоело это выслушивать. Больше того, я вдруг заметил, что жена стала придирчивой и сварливой, ей явно изменяло чувство справедливости. Частенько она поливала соседку без всякого повода. Как-то говорит, снедаемая жгучей завистью:

— Соседка опять напялила на себя новое платье. Все молодится, развалина! И чего из себя корчит?!

— Хватит! — обрезал я разгоряченную супругу. — Какая она развалина, что ты болтаешь?! Она моложе тебя.

Это был смертельный удар, — всегда во всем согласная, ни в чем не перечащая, жена чуть не запустила в меня кастрюлей. Потом поджала губы и несколько дней со мной не разговаривала.

К исходу того мучительного лета произошло событие, которое окончательно надломило меня. Накануне был особенно дурацкий день: на станцию в хозяйственный магазин завезли удобрения, и я побежал занимать очередь. Собственно, удобрения у меня были, но здесь сработала застарелая привычка — брать про запас. По пути я встретил одного посельчанина, он направлялся с детьми на озеро. Этот посельчанин сухо со мной поздоровался и заявил с усмешкой:

— Все носишься?! И чего тебе не хватает?! И так весь двор завален и нужным и ненужным… Во всем надо соблюдать меру, старина. Ну скажи, куда вам столько?! Детей у вас нет. В гроб, что ли, с собой возьмешь?! Вон ваши соседи живут так живут! Широко, весело, и для людей, и в свое удовольствие. Жизнь-то ведь у нас одна, второй не будет…

Я не придал особого значения этим словам — каждому свое, как говорится, — но все же стало неприятно, что все больше поселковых от меня при встрече отворачиваются. Похоже, нас считали низкими людишками: меня — желчным стяжателем, а жену — злоязычной, задиристой бабой. А ведь мы не такие, смею вас уверить, не такие! Мы просто хотели всего иметь вдоволь и чтобы во всем был порядок.

Но вернусь к удобрениям. Никакой очереди в магазине не оказалось. Взял я три пакета, потащил их домой, а погодка шикарная такая стояла, и вокруг — ни души, все были на озере. «И чем я, в самом деле, занимаюсь? — какая-то совершенно новая мысль пронзила меня насквозь. — И так уже всего понатыкано в доме, и деньжат поднакопили предостаточно — на все оставшиеся годы хватит, может, действительно хватит заниматься накопительством, купить машинешку, скатать к морю, ведь ни разу по-человечески не отдыхали?! И во имя чего мы, собственно, живем?». Вот так рассуждая, я и подошел к дому. Жена колготилась у плиты; завидев меня, застыла, словно идол, и проговорила с глупейшем выражением на лице:

— Что ж мало взял?

Я чуть не рассмеялся от души — мое философское состояние было выше ее разумения. «И как я с такой дурехой столько лет прожил? — совсем уже неожиданная мысль появилась в голове. — Никогда не возразит, ничего интересного не выскажет. Безликая баба. И зануда, каких мало. Только и может злопыхать по поводу соседки. А та, в общем-то, отличная женщина, добросердечная и культурная, и сложена неплохо». На мгновение мне захотелось отлупить жену, выбросить эти проклятые пакеты, плюнуть на все и укатить куда глаза глядят, но я все же сдержался.

А на следующий день и произошло то событие — у наших соседей стряслось несчастье. Сосед поехал на машине в город за приятелями и попал в аварию. Машина превратилась в лепешку, а он, к счастью, отделался переломами, но с месяц ему предстояло лежать в больнице. Об этом мы узнали, когда услышали отчаянный вопль в их доме. Я отправился выяснить в чем дело; на террасу вышла дочь и тревожно сообщила о случившемся. Стыдно признаться, но мои мрачные пожелания исполнились: я оказался вроде бы виновником несчастья. Я вспомнил улыбающееся лицо соседа, его всегдашнее благодушное настроение и почувствовал себя негодяем, честное слово.

А к соседке уже валом валил народ: все выражали соболезнования и предлагали всевозможную помощь. И вот здесь до меня запоздало дошло, почему к ним, нашим соседям то есть, люди всегда тянулись, а к нам никто не заходил — само собой, потому что они жили открыто, для других, а мы, как последние скряги, только и знали, что окапывались в своей крепости.

Моя жена тоже кое-что поняла. Уж на что ненавидела соседку, и то разжалобилась.

— Знаешь, говорят, у них это… совсем нет денег, — сказала она прочувственным тоном. — Они же все тратили на друзей, а он теперь долго не сможет работать. Может, мы это… одолжим им немного?

— Чего там одалживать, — буркнул я. — Отнеси просто, скажи «пригодятся». Люди они хорошие, сердечные… И дочь у них хорошая девушка, скромная… А я потом к ним загляну, помогу по хозяйству…

С того дня у наших соседей стало тихо — никаких компаний, но в домах и на улице только и говорили о них. Чего я только ни слышал! И то, что они с женой «скрасили однообразие в поселке» и что они «самые добрые люди на свете», и что «они со странностями, но с ними интересно»… И знаете, как бывает, это внезапное потрясение на многое открыло мне глаза. Наконец я очухался и впервые всерьез задумался о том, что все мы смертны и вот так нелепо, как получил травмы сосед, может вообще оборваться жизнь. Согласитесь, от этого никто не застрахован. Но о таком человеке, как наш сосед, все будут помнить, он что-то заронил в сердцах людей, что-то такое, от чего все стали немного другими, ну лучше, что ли. А когда я загнусь, кто вспомнит обо мне? Подумаешь, исчез еще один огородный жук! Никто и не заметит, небось. А кое-кто, может, и вздохнет с облегчением. Так я думал, и от этих мыслей мне становилось не очень-то сладко.

Когда наш сосед вернулся из больницы, его встречали с цветами, как встречают героев или правителей, — это уж как вам больше нравится. Но пожить нам вместе не удалось: они сразу уехали в город, а вскоре и продали дачу.

И вот тут, вы не поверите, на меня накатил приступ тоски, иными словами — я превратился в настоящего страдальца. Бывало, не находил себе места на даче — все, на чем бы ни останавливался взгляд, казалось противным. А от разных загашников и запасов прямо тошнило. В какой-то момент я даже хотел разнести парник, но, взвесив стоимость урожаев и затраченный труд, все-таки не решился. Не знаю, может быть, еще решусь. Ведь ничего другого мне не остается, если я хочу начать новую жизнь и, главное, вернуть уважение посельчан. Как вы считаете?

Ромео и Джульетта

В. Сурганову

В распахнутом пальто, разгоряченная, безумная, она бежала по снегу, швыряла в сугробы сумку, варежки и, еле сдерживая рыдания, тоскливо причитала:

— Проклинаю день и час, когда тебя встретила!

— Наташа, остановись! — растерянный, подавленный, он спешил за ней, на ходу поднимая брошенные ею вещи. — Наташа, успокойся!.. Ну что ты в самом деле?! Все устроится!..

Он догнал ее, схватил за руку.

— Успокойся, дорогая!.. Скоро весна, поедем в Ялту…

Они стояли рядом, измученные долгой, запутанной любовью, два человека, которых связывали непривычные, непристойные, с точки зрения морали, отношения: она — сорокапятилетняя, бледная, с нервным ртом и тревожными глазами незамужняя женщина и он — шестидесятилетний, полный, седой, с умным, добрым лицом, семьянин, имеющий примерную жену, детей и внуков.

— Витя, оставь меня в покое, прошу тебя… У меня нет больше сил. Иди к своим. Тебя ждут… А меня… меня никто не ждет. Ни один человек в мире, — с усталой безнадежностью она запрокинула лицо, и слезы побежали по ее щекам; казалось она посылает в небо вопль отчаяния, и все, что на земле, для нее — неподвижный, затянувшийся кошмар.

В безмолвной жалости он обнял ее.

— Ты нужна мне.

— Я тебя умоляю, не надо, — она отстранилась. — Я для тебя привычка, игрушка, с которой никак не могут расстаться… Иди, Витя, домой, тебя ждут.

— Ну, что ты в самом деле, Наташенька! Я ведь и не торопился вовсе… Так хорошо сидели… И в кафе сегодня хорошо, почти никого нет. И что на тебя нашло? Я только сказал, что сегодня день рождения дочери и надо бы прийти пораньше. Но мы могли бы еще посидеть, — на его лице появилась слабая, виноватая улыбка.

— Нет, Витя. Иди домой и прости меня… Я не права… Не знаю, что нашло на меня… — она глубоко вздохнула и, опустив голову, медленно побрела к остановке автобуса.

Они встречались в арбатском кафе; он приходил первым, торопливо занимал свободный стол в углу, отодвигал к стене третий «лишний» стул, покупал в буфете бутерброды, сигареты, кофе, аккуратно расставлял на столе и поминутно посматривал то на часы, то на вход в кафе. Несмотря на тучность, он двигался артистично, легко, тихая радость освещала его лицо — он был взволнован, как мальчишка в ожидании первого свидания.

Появлялась она; устало улыбаясь, произносила слова приветствия, поспешно сдавала в гардероб редактуру, которую обычно брала на дом, легкими движениями поправляла прическу перед зеркалом и рассеянным, блуждающим взглядом осматривала посетителей кафе.

— Как хорошо, что ты занял именно этот столик, — говорила она, когда они усаживались. — Здесь тихо, спокойно. Я в редакции так устаю от людей. И, пожалуйста, Витя, не сажай к нам никого. Терпеть не могу всяких назойливых. Как выпьют, начинают ходить по столам, искать собеседников. А ведь невежливо не поддерживать разговор, надо что-то говорить, а так не хочется.

— Конечно, конечно, Наташенька. Я ведь тоже устаю на лекциях, — он доставал из портфеля заранее купленную бутылку вина. — Некоторые ведь стремятся захватить как можно больше пространства и быть в центре внимания, а нам нужно всего ничего — освещенный угол, и только, верно? — он улыбался, довольный, что все удачно складывалось.

Она вынимала из сумки сверток с ветчиной или жареной рыбой, он разливал вино, они склонялись над столом, заговорщически произносили тосты, выпивали, ужинали, рассказывали друг другу, как провели минувший день — он говорил об институте, где преподавал литературу, она — о своем издательстве; иногда он показывал курсовые студентов или она читала вслух какую-нибудь рукопись, и они подробно и горячо обсуждали каждую работу.

В середине вечера он снова шел к буфету, доброжелательно раскланивался со знакомыми, а если встречал знакомых у буфетной стойки, пожимал им руки, интересовался делами; когда же спрашивали о его жизни, вежливо отвечал: «Спасибо, все хорошо»; взяв кофе, он спешил в «свой закуток», и, пока нес чашки, не отрываясь смотрел на нее. А она на него, подперев щеки руками. И они улыбались друг другу.

Потом они курили и вспоминали вылазки на природу, походы с рюкзаками вдоль рек, отдых в Крыму… В их закутке было уютно и весело, их связывало полное понимание, родство душ, беззаветная преданность, годы общих болей и радостей. Они относились друг к другу заботливо, с глубокой нежностью и уважением, с высочайшей святостью, которая свойственна только великим влюбленным.

Ближе к закрытию кафе они устраивали «маленький костер» в пепельнице и очень тихо пели туристические песни и песни, популярные в послевоенные годы, а когда посетители расходились и в зале гасили свет, недолго танцевали, танцевали в темноте, но над ними светился романтический ореол… Конечно, иной раз в их отношениях угадывалось неполноценное торжество, какое-то великолепное несчастье.

— Виктор Алексеевич и Наталья Александровна, — почтительно говорили гардеробщики. — У них настоящая любовь, не то, что у теперешней молодежи.

— Надо же, Ромео и Джульетта, — удивлялись случайные посетители.

— Современные Ромео и Джульетта, — серьезно подтверждали завсегдатаи.

Они встречались в кафе в течение пятнадцати лет… А все началось с того времени, когда ему, молодому аспиранту, предложили вести фольклор на первом курсе педагогического института. У него была интеллигентная внешность, острый ум, располагающая улыбка; он входил в институт и сразу притягивал внимание; в аудитории бросал внимательный взгляд на студентов, с мягкой иронией, спокойным ровным голосом разбирал их очередные «эпосы», увлеченно обозначал новую тему.

Что особенно привлекало студентов — его резко очерченная индивидуальность: в отличие от большинства преподавателей, с их нудными назиданиями и холодной отработкой материала, и такой же холодной деликатностью в общении, он проводил занятия в форме незапланированных дружественных размышлений, пытливых, искренних бесед с единомышленниками.

— В сущности, вся наша с вами жизнь — познание самих себя и окружающего мира, — говорил он. — И главное здесь не внешнее — разные житейские мелочи, а внутреннее — то, что в нас самих, наше отношение ко всему происходящему… Конечно, жизнь короткая, и хочется ее до краев заполнить встречами, страстями, а серьезная работа требует усидчивости, больших затрат времени и сил. Выбирайте! Или попытайтесь совместить. Кому это удастся, будет счастливцем. Но бесспорно, необходимо изучать мировую культуру. Ведь значительные произведения, совершали перевороты во взглядах людей, а не просто заставляли их смеяться и плакать, и размышлять над смыслом жизни… В сущности, искусство не что иное, как стремление исправить мир, попытка искоренить зло. И, ясное дело, это удел безумных, — с улыбкой добавлял он.

На факультете преимущественно учились девушки; они просто сбегались на лекции аспиранта и тайно и явно влюблялись в него; некоторые, из особо влюбчивых, распалив фантазию, так далеко заходили в своих желаниях, что чувствовали головокружение. После занятий студентки приглашали его на выставки и концерты, на «капустники» в общежитие; он вежливо отказывался, ссылался на «семейную крепость», на то что его ждут жена и дети… Но два раза студенткам все же удалось его уговорить — он посетил «девичью обитель» и устроил для своих поклонниц настоящий праздник: рассказал множество занимательных историй из жизни творческих людей, которые «все чувствуют сильнее и ярче», рассказал с юмором и сделал акцент на порядочные поступки в этих историях — тем самым преподал девушкам прекрасный урок нравственности.

Случалось в курсовых студенток он находил стихи и записки с признаниями в любви, и в него вселялась смутная тревога. Он догадывался, что каждая девушка в определенный период влюбляется во взрослого мужчину, догадывался, что это болезнь, которой она переболеет и вернется к своим сверстникам, но не знал, как это объяснить юным ранимым душам, какое применить лекарство, и при этом не стать бесчувственным и жестоким.

Он не был святым — больше того, до женитьбы, будучи студентом, имел несколько увлечений, но, став преподавателем, любой роман с ученицей посчитал бы позорным, недостойным настоящего педагога. Ко всему, он дорожил семьей.

Он женился не по любви. Четыре года дружил с сокурсницей и ровесницей, «девушкой с внутренней тишиной», как он называл ее за ровный характер. Все, что происходило с ним, происходило и с ней, они все переживали вместе, она была частью его самого. Они во многом были единомышленниками, на многое имели одинаковые взгляды, только он стремился к общению с людьми, любил туристические походы, песни у костра, а она не понимала туризм, не посещала студенческие вечеринки, вела домашний, замкнутый образ жизни, но и не осуждала его увлечений. После защиты диплома его оставили в аспирантуре, ее направили преподавать в школу, и как-то само собой, чтобы не отдаляться друг от друга, они решили расписаться. Когда появились дети, она полностью посвятила себя семье, а он серьезно занялся кандидатской диссертацией.

Однажды с его студентками произошла неприятная история: летом, работая вожатыми в детском лагере, они устроили безумный пикник с деревенскими механизаторами и не появлялись в лагере больше суток. Заводилой этой выходки явилась Наташа, стройная девушка с большими серыми глазами. Она и раньше отличалась чрезмерным весельем, независимостью и заносчивостью; с преподавателями держалась дерзко, своенравно, говорила насмешливо, нарочито цинично и грубовато, но была отличницей и на экзаменах отвечала молниеносно и четко.

После того, как о той истории узнали в деканате, она пришла к нему, своему преподавателю, и с мрачной убежденностью спросила:

— Нас выгонят из института?

Это был отчаянный вызов — накануне он шел на лекцию, а она стояла в коридоре, бесстыдно обнявшись с каким-то парнем, и вошла в аудиторию через полчаса после него.

— Пожалуйста, Наташа, покиньте аудиторию, — спокойно сказал он. — Вам не до моей лекции.

Он был уверен, что она дочь каких-нибудь известных родителей, что у нее с детства все есть и будущее обеспечено, потому и в голове развлеченья, постоянная тупая праздность.

— Нас выгонят из института? — повторила она и нервно усмехнулась. — Ведь мы же безнравственные.

Он смотрел на нее и вдруг подумал — а что если это показное самоуничижение, и она — уязвимая, ранимая натура и ее категоричность в суждениях от внутренней неуверенности, а цинизм от застенчивости, от желания быть современной, своего рода прикрытие беззащитности? В пользу такой догадки говорила ее бравада легкомыслием.

— Знаете что? — он отложил конспекты. — Сейчас сюда придут преподаватели. Давайте прогуляемся по Пироговке к озеру.

Они вышли на улицу, и он сказал:

— У вас, Наташа, красивая внешность, а человек, которому много дано от природы, должен быть добрым, щедрым… И благожелательным, великодушным… Почему вы такая колючая?

— Красивая?! — раздраженно хмыкнула она и добавила с внезапным пылом: — Комплименты фальшивая штука. Зачем вы их говорите? А то, что я колючая… Никакая я не колючая, просто вы привыкли к определенному стереотипу… И потом, бывает, обстоятельства сильнее нас, — это она произнесла холодно и размеренно, и он понял, что его догадка не беспочвенна — в ее судьбе не все просто и гладко, и у нее, как у каждой независимой личности, есть недруги и неприятности.

Они сели на берегу озера. Был знойный полдень, утомленная природа дышала жаром, ярко искрилась вода, в воздухе стоял травянистый настой — позднее они часто вспоминали тот день, он остался в их памяти и всегда вызывал улыбку.

Они закурили, и он попросил ее рассказать о себе.

Несколько секунд она остекленело смотрела на воду, потом вздохнула и хмуро начала рассказывать о своей изломанной судьбе: отец погиб на фронте, живет с больной матерью, поклонников часто меняет, потому что никто по-настоящему не нравится — бледная, какая-то потерянная в огромном городе, она впервые рассказывала о себе малознакомому человеку и, казалось, впервые со всей серьезностью смотрела на свою жизнь отстранено. Постепенно она пришла в себя, с улыбкой оглядела озеро.

— Смотрите, над водой скользят ласточки, — сказала, предлагая переменить неприятную тему разговора. Потом повернулась к нему: — Я недавно подобрала котенка. Он такой игрун! А вы знаете, чем больше животное играет, тем оно умнее?! А вы любите животных?..

«Какая она хорошая, — подумал он. — Просто живет без отца, и ее некому поддержать».

С того дня между ними возникла не просто симпатия, а некое стеснительное влечение друг к другу. При встрече с ним ее охватывал острый стыд и за свое поведение, и за откровенность у озера; она краснела, и ее походка становилась скованной, а он сразу терял самообладание и выдержку, не в силах понять, почему один человек тянется к другому, несмотря на огромную возрастную дистанцию.

— Спасибо, что вы заступились за нас перед деканом, — сказала она однажды и, глядя ему прямо в глаза, добавила: — Вы самый добрый, умный и… замечательный.

После окончания института она уехала на Сахалин в город Корсаков. Преподавала литературу в школе, жила в женском общежитии и… писала ему письма, длинные талантливые послания с описаниями природы острова и быта людей; писала о своих подругах в общежитии и походах с учениками; приглашала его приехать летом, обещала показать «удивительные места», но ни разу, даже вскользь, не обмолвилась о своем одиночестве и о том, как ей сильно не хватает его. Только однажды написала, что теперь, став учителем, она понимает, каково было ему «с разными неуравновешенными девицами», просила простить ее за все, а дальше следовало: «Но неужели он, умный, тонкий мужчина, не мог понять, отчего себя так ведут девушки?». По этим письмам он четко прослеживал ее взросление — из взбалмошной девчонки она превращалась в спокойную, рассудительную женщину.

Однажды ему предложили командировку на Дальний Восток; предстояло посетить Приморье, и он подумал «Сахалин там рядом, выкрою время и как-нибудь доберусь». И действительно, будучи в Комсомольске-на-Амуре, сумел приехать на остров, разыскал общежитие, но ее не застал.

Они встретились через пять лет на вечере выпускников института. К этому времени он уже был старшим преподавателем, заканчивал докторскую диссертацию, а она вернулась в Москву и работала редактором в издательстве. Она изменилась: округлилась, поменяла прическу; в строгом сером костюме, подтянутая, стремительная — выглядела вполне зрелой женщиной.

— О, Наташенька! — обрадовался он, когда они чуть не столкнулись в зале. — Как хорошо, что и вы здесь, — он взял ее за руки. — Надо же, случайно встретились.

— Вовсе не случайно. Я знала, что вы здесь будете, — она улыбнулась, посмотрела на него открытым, бесхитростным взглядом.

— Что же вы, обманщица, приглашаете в гости, и исчезаете? Я ведь приезжал к вам на Сахалин, зашел в общежитие, а вас нет.

— Не может… быть?! — она даже запнулась от удивления. — Когда, в каком месяце?

— В июне.

— Ой, господи! Ведь я была в походе с учениками, — с досады она махнула рукой. — Как жаль, господи!

— Ну, рассказывайте, как вы, островитяне, там жили?

— Как жила? — она вздохнула. — Я же вам подробно писала.

— Да, да…

— Замечательно жила… Завела два глобальных романа. Один с капитаном дальнего плавания, который так редко плавал, что весь оброс водорослями. А второй — с дремучим таежным охотником, который даже не слышал о Льве Толстом. Замечательно жила, — она рассмеялась. — И скучала по вас, — она даже не покраснела от столь откровенного признания.

Теперь они были равны, теперь он не чувствовал между ними возрастной дистанции.

— А почему же вы, Наташенька, не позвонили, когда вернулись в Москву? Сколько вы уже здесь?

— Уже полгода. А не звонила… Подумала, вы уже забыли меня.

Первые дни они, как бездомные влюбленные — а, собственно, такими и были — просто бродили по улицам, но вскоре смогли выкроить свободную неделю и, бездумно, наперекор всем понятиям о приличии, уехали в Ялту; сняли комнату на узкой улице, среди каменных изгородей — в окна комнаты свисали ветви инжира, виноград — от них тек одуряющий густой аромат; купались в море, играли на пляже в волейбол, поднимались в горы и загорали на полянах, среди вековых деревьев и звонких холодных ручьев.

— Надо же, эти деревья уже росли, когда мы только родились, и будут стоять, когда мы умрем, — говорила она восторженно. — И только на природе по-настоящему чувствуешь быстротечность жизни. Кажется, совсем недавно мы вот так же сидели у озера на Пироговке, а ведь прошло столько лет! И, что я еще заметила — когда занимаешься творчеством, время летит быстрее, то есть у художников время идет быстрее, чем у обычных людей. Я еще в институте занималась живописью, сочиняла стихи и знаю. Я ведь не только была блудницей, не думайте… Но так и не смогла проявить свои способности.

Она спешила выговориться, ее слова теснились и путались.

— Я ведь холерик, хваталась то за одно, то за другое и никогда не могла сидеть без дела. Даже всех заразила туристическими походами… Вы не знаете, а мы плавали на байдарках по Угре и Керженцу, по реке Великой. Великая — потрясающая река! Если мы не разойдемся… на будущее лето обязательно вас туда увезу. Хотя бы ненадолго, сможете выбраться из дома?..

Она была наделена повышенной эмоциональностью, живым интересом ко всему, что ее окружало, и ее воображение было не иллюзорным, а трезвым.

Он смотрел на нее и улыбался. Наконец-то он встретил женщину своего духа, своего состояния, в которой было то, чего ему не хватало в жене.

По приезде из Крыма в арбатских переулках они обнаружили кафе, в котором собирались студенты, художники, литераторы. Они стали встречаться в том кафе два-три раза в неделю.

Раньше он отказывался от всяких командировок с лекциями, теперь напрашивался сам, и она всюду его сопровождала, — предварительно брала на работе дни за свой счет и просила соседей при случае помочь матери.

За зиму они побывали в Ленинграде и городах Прибалтики; в гостиницах оформлялись в разные комнаты, как лектор и его секретарша — это обстоятельство вызывало у него и у нее некоторое смущение, но недолгое, минутное — радостное возбуждение не покидало их в этих поездках.

«Кажется, я наконец впервые понял, что такое настоящая любовь», — внезапно подумал он, и вся предыдущая жизнь показалась ему никчемной, всего лишь — прелюдией к этой наступившей жизни.

В следующем году они целый месяц провели на Великой; жили в палатке на берегу реки, недалеко от деревни; палатку разбили среди высокотравья, где гудели пчелы и ползали мириады насекомых, и не смолкал гомон птиц. По утрам отправлялись в лес за грибами и ягодами, днем готовили обед на костре, купались, загорали, бродили вдоль берега, собирая отполированные водой коряги. По вечерам ходили в деревенский клуб, смотрели фильмы, а вернувшись в лагерь, до полуночи сидели у костра и пели песни.

Ему нравилось в ней все: непосредственность, и всегдашняя любознательность, и тонкость — умение из ничего создавать художественные образы, и любовь к чистоте и порядку — она поминутно прибирала их поляну, на мелководье стирала белье и песком отмывала посуду.

Ее восхищала в нем доброта, и ум, и душевная чистота, и мужественная нежность, и любовь к своему делу, и благородная сдержанность. Они были счастливы, точно приобрели что-то драгоценное, несбывшееся, какой-то утраченный мир. Наконец она стала называть его на «ты».

Этот летний отпуск окончательно сблизил их, после него они уже встречались каждый вечер: ходили в бассейн и в кино, зимой устраивали лыжные прогулки. Но эта окрыленная привязанность друг к другу и положила начало их внутреннему слому — в дальнейшем ни он, ни она так и не смогли полностью уйти в работу и быть прежними с домашними. Ее вдруг стала раздражать измученная болезнями мать, которая чувствовала себя все хуже и уже нуждалась в постоянной сиделке — именно в матери она вдруг увидела первопричину всей своей неустроенности — получалось, что старческая безнадежная болезнь губила сразу две жизни. Она старалась сдерживать раздражение, заботилась, ухаживала за матерью, но иногда давала себя знать накопленная усталость, ее прорывало, и у них случались скандалы. В такие минуты она чувствовала себя выпавшей из жизни и зависшей в пустоте. И только любовь к Виктору, предстоящая встреча с ним давали ей новые силы.

Он стал испытывать сложное переплетенье чувств: с одной стороны, привязанность к жене, хорошему человеку и другу, с другой — сильное влечение к Наташе. Домоседка жена была слишком пассивной, чтобы сделать их жизнь полноценной, а с Наташей он жил интересно, насыщенно, и, главное, с активной любовной страстью, чего давно не испытывал к жене. Все связанное с семьей для него давно превратилось в нудные обязанности, которые он выполнял по инерции, и все чаще возвращался домой ночью, а то и под утро.

Как каждая здравомыслящая женщина, его жена обо всем догадывалась, втихомолку переживала измену, но не донимала его вопросами, ни в чем не обвиняла и держалась стойко, не теряя достоинства. Только изредка он замечал ее печальный профиль, вопрошающие взгляды и тогда говорил, что все вечера просиживает в библиотеке, что диссертация требует большого объема работы. Жене он мог найти более-менее убедительные слова, благовидные предлоги, но самому себе не находил оправдания, и в конце концов пришел к выводу, что просто удобно устроился и ведет себя, как негодяй.

Наташа познакомила его с замужней подругой, и они стали проводить время в новом семейном кругу. Супруги — тоже преподаватели — сразу нашли с Виктором много общего и вскоре так привыкли к нему, что принимали чуть ли не за законного мужа Наташи. В дни застолья у супругов, в минуты веселых бесед она и в самом деле чувствовала, что значит для Виктора гораздо больше, чем его жена, но, как только они расставались, ее охватывало ощущение покинутости. Ей хотелось хотя бы два дня в неделю, но полностью, без разлук, проводить с Виктором, а он всегда уезжал в семью. Роль единомышленницы и собеседницы казалась ей постыдной и нелепой, а в праздники, когда Виктор вообще не уходил из семьи, для нее наступали часы пустоты и отчаяния. Больная мать и бесперспективные отношения с Виктором доставляли ей мучительную боль, она чувствовала себя загнанной в угол. Внезапно и без особой причины вспоминала, как студенткой влюбилась в Виктора, и начинала бичевать себя за то, что когда-то совершила чудовищную ошибку. Выкуривая одну сигарету за другой, она припоминала, как Виктор совершенно не выделял ее среди студенток, как писала ему письма с Сахалина… Горькая память доводила ее до состояния полу-мертвой усталости. А тут еще больная мать, ее стоны, бред. Разрыдавшись, она глотала таблетки, пила успокоительные настойки… Но постепенно перед ней вставали солнечные картины Ялты и реки Великой, все те города, которые они успели объездить с Виктором, и ее лицо светлело. Она вспоминала его постоянную заботу о ней, его обходительность, и вдруг явственно чувствовала, что в эти минуты на другом конце города он скучает по ней, что он с радостью провел бы праздник с ней, но долг перед детьми, его врожденная порядочность не позволяют ему сделать это.

«Я счастливая, — бормотала она измученным голосом. — Судьба послала мне замечательного человека. Он — мое предназначение, и никуда мне не деться от этой горькой любви. Все равно после него, такого необыкновенного человека, я ни с кем не смогу встречаться».

На следующее лето он нанял медсестру для ухода за матерью Наташи, и они с супругами преподавателями совершили многодневный поход по берегу Оки, а потом еще неделю жили на турбазе «Селигер». Перед этим, по предложению Виктора, они тайно обвенчались в церкви и к радости Наташи, пусть запоздалой — эту тайну она скрывала с трудом — стали мужем и женой, пусть не перед людьми, но перед Богом.

…В череде работы, повседневных дел, радостных и горестных событий, встреч и разлук год шел за годом. Он стал доктором педагогических наук, профессором, у него появились внуки. А она по-прежнему работала редактором, и ничего значительного в ее жизни не произошло, за исключением смерти матери. И что странно, она давно готовилась к такому исходу, но, только оставшись совершенно одна, поняла всю непоправимость потери. Мать доставляла ей много хлопот, но и была ее советчицей, утешительницей, родным человеком, которому неустроенность дочери доставляла больше страданий, чем собственная немощь.

Теперь, после смерти матери, она могла приглашать Виктора к себе, и несколько раз он оставался у нее на всю ночь, но неожиданно ей стало тягостно находиться в комнате, где прожила с матерью большую часть жизни — она решила поменять жилплощадь и дала объявление в горсправку.

Они по-прежнему встречались в кафе, но уже как состарившиеся Ромео и Джульетта… Иногда к нему подбегали студентки, беззаботно и весело о чем-то выспрашивали, а когда он отвечал, замирали от восхищения. Наташа смотрела на них и вспоминала свою юность, влюбленность в Виктора, свои многочисленные способности, радужное будущее… Он выглядел как прежде, возраст только придал ему дополнительную привлекательность и обаяние; молодежь по-прежнему к нему тянулась, испытывала доверие, желание высказаться, найти понимание, услышать мудрый совет. А она изменилась: располнела, лицо покрылось морщинами, только и остались — большие серые глаза, но и в них потухла прежняя лучезарность.

Слушая, как Виктор разговаривает со студентками, Наташа нервничала, непрестанно курила. Он замечал это и поспешно, но тактично прощался со студентками и заговаривал с ней на ее излюбленную тему — о животных; случалось, она все же продолжала нервничать, а то и вставлять едкие словечки в повышенном тоне, тогда он смолкал, чтобы не накалять атмосферу и дать ей возможность успокоиться.

Все чаще его посещала мысль: правильно ли он поступает, столько лет встречаясь с Наташей? Получалось, что он загубил ее молодость, лишил семьи, ребенка. Потом вспоминал, что за все годы супружества ни одного отпуска не провел с женой. «Ум мужчины не в том, чтобы самому интересно жить, но и сделать жизнь жены интересной», — говорил сам себе, но тут же ограничивал круг интересов жены — «она довольствуется детьми и внуками, а у Наташи никого, кроме него, нет». Он вспоминал, как поочередно говорил обеим женщинам одни и те же слова, как путал их имена — разъедающие сомнения и стыд не давали ему покоя.

Временами он становился противен сам себе; «живу на два дома и только искалечил жизнь обеим женщинам. Двоеженец, негодяй — вот я кто!». Он безжалостно казнил и проклинал себя, забегал в первое попавшееся кафе, опрокидывал рюмку водки, нервно курил. А придя домой, говорил с женой извиняющимся тоном, просил прощения за то, что мало уделял ей внимания, уверял, что никогда ни при каких обстоятельствах не разрушит семью.

— Ну что ты, Витенька, — великодушно улыбалась жена. — Я всем довольна, меня все устраивает. Ты замечательный муж.

А вечером в кафе он просил прощения у своей жены перед Богом. Она молча слушала, гладила его руку, и ее прекрасные глаза наполнялись слезами.

— При чем тут ты, Витя? — тихо вздыхала она. — Я сама так захотела… Я много раз могла все изменить, устроить свою судьбу… Я сама так захотела и ни о чем не жалею.

Путешественница

С чем, с чем, а с приятелями мне повезло. Недавно один звонит и спрашивает: «Как дела?». До этого не звонил несколько месяцев и вдруг словно почувствовал, что дела у меня складываются отвратно: не клеилось с работой и я всерьез задумался — а своим ли делом занимаюсь вообще; во мне шло саморазрушительное недовольство собой, я даже порвал часть рисунков (я занимаюсь графикой). Все это и выложил приятелю (он тоже график и круглый год живет затворником на даче). Приятель стойко выслушал меня и говорит:

— Чего щебетать по телефону, приезжай, все обсудим. Ты порядочный человек, тебя всегда рад видеть.

Он всех делит на порядочных и мерзавцев (считает, что умными, талантливыми Россию бог не обидел, но порядочных у нас маловато). Крайне самоуверенный, агрессивный, он, к счастью, особой кровожадностью не отличается и редко выходит из себя — большей частью молчит, и это одна из его ценных особенностей, а уж если говорит, то убедительно — в умении убеждать он силен, очень силен.

— Приезжай, — повторил приятель. — Я помогу тебе. Когда у меня неприятности и я не могу пересилить себя, взять в руки, сконцентрироваться на работе, я опрокидываю рюмку водки, закуриваю, и порядок. Достоверно установлено — спиртное способствует душевному равновесию.

— Уже все испробовал, — вставил я. — Не помогает, хоть тресни.

— Это надо делать с другом. Порядочным. Сразу становится легче. Друг принимает на себя часть твоей боли. Так что, приезжай, я, несгибаемый, тебе, раскисшему, помогу. Для меня это азартная задача — вселить в тебя величественный дух.

Подобную помощь надо или отвергать с гордостью, или принимать с благодарностью. Я принял с благодарностью, хотя и подумал: «далековато к нему ехать», но тут же вспомнил китайскую поговорку: «Дорога к другу никогда не бывает длинной», и отправился на вокзал.

Дача приятелю досталась по наследству от отца. В отличие от новых кирпичных строений — холодных коробок — бревенчатый сруб приятеля выглядел скромным добротным домом, в котором чувствовалась теплота, угадывалась прочность, долговечность; и располагалась она в прекрасном месте — на окраине поселка, где начинался лес. Там было тенисто и тихо, но стояла не мертвая тишина, от которой становится не по себе, а тишина, которая с одной стороны дает покой душе, а с другой — не вселяет чувство полнейшего одиночества, оторванности от жизни — невдалеке пролегало шоссе со слабым движением, изредка доносился сиплый сигнал электрички, где-то что-то мастерили — слышались приглушенные удары молотка, еле различимые голоса.

— Здесь роскошно, и в гробу я видел этот зачуханный город, — сказал приятель, встречая меня. — Молодец, что прихватил бутылку. У меня кое-что есть, но и эта не помешает. Здесь ведь у мужиков из соседней деревни бутылка — лучшая валюта. Дров привезти — бутылка, забор починить — бутылка… Я выпиваю сто пятьдесят грамм ежедневно, но среди деревенских считаюсь почти не пьющим. У них это не доза. Они за день прикладываются не раз и в общей сложности выпивают пол-литра, причем выпивают в два приема: «на Эльбрус» и «с Эльбруса». Вначале водку запивают пивом — это «на Эльбрус», а потом в кружку с пивом просто наливают водку — это «с Эльбруса». Так что, мы с тобой не алкаши, а невинные любители выпивки.

Приятель называет себя «отшельником»; друзей он не имеет, поскольку «мерзавцев гораздо больше, чем порядочных»; кроме резкого характера, у него масса и других недостатков, но он мой старый товарищ, нас многое связывает: и работа в Домах творчества, и выставки, и застолья.

На участке стояла грамотно поставленная баня (нижние венцы — дуб, средние — осина), которую приятель заботливо приготовил к моему приезду и в которой мы первым делом попарились (что сразу выбило из меня половину хандры), а в саду росло множество раскидистых яблонь; стояла осень и яблоки гулко падали в траву. В самой даче не было никаких излишеств, зато имелось радиаторное отопление и связь с миром — телефон.

— Телевизор нарочно не привожу, — пояснил приятель. — Не могу смотреть на мерзавцев, выслушивать ложь… Хотя, сам знаешь, когда телевизор есть, он вроде и не нужен, а когда его нет — порой не хватает. Порой бывают толковые передачи, но в основном — мура и ложь. А все остальное в доме — отцовское барахло, дорогое моему сердцу.

Приятель, как и я, разведенный; в вопросах брака мы с ним единомышленники. «Женитьба — добровольное заточение», — говорит он, и я полностью с ним согласен. Когда-то он влюбился по уши, женился и, по его словам, «стал бытовым пришибленным мужем, выставил себя на посмешище». В эти слова не очень-то верится; я же говорю, у него — тяжелый, агрессивный нрав; и конечно, как водится у художников, он многое преувеличивает, тем не менее считает, что был именно «пришибленным мужем».

— Большую часть времени я просиживал дома, — рассказывал приятель, — полдня любовался благоверной, вторую половину выполнял ее прихоти, только что не вышивал крестиком, и принимал все за праздник, и любил, идиот, эти праздники больше, чем работу. Но потом до меня дошло — так пройдет вся жизнь и ничего дельного не сделаю. И в меня вселился бес, я озверел и послал жену к чертовой матери, и тещу и тестя туда же. Взял и перебрался на дачу, а в семью изредка наведываюсь… Здесь, на даче, одному во всех отношениях лучше.

Мы с приятелем крепко выпили, разобрали его последние работы, осудили «новомодные штучки» в живописи, затем приятель ударился в мировые проблемы — начал на чем свет стоит ругать американцев, к которым испытывал давнюю неприязнь:

— …Капиталисты давно потеряли совесть. Мало того, что выжимают все соки из бедных стран, еще и всюду насаждают свои порядки.

Мы проговорили до полуночи и приятель в самом деле выбил из меня вторую половину хандры — моя личная «трагедия», копанье в самом себе выглядело жалким на фоне его размышлений о всемирной несправедливости. Я остался у него ночевать и утром, после бутылки пива, чувствовал себя вполне сносно — неким помилованным преступником.

Распрощавшись с приятелем, я направился вдоль леса к станции; шел, рассматривал осеннюю красочную листву и думал: «Осень берет свое, природа ни с чем не считается, ни с личными трагедиями, ни с трагедиями народов… Сейчас облетит листва, потом все засыпет снегом — можно спокойно взвесить, что к чему, наметить новые цели, накопить материал, а там и весна не за горами — смотришь, все повернется к лучшему, появятся новые силы». Как бы в подтверждение моих вселенских мыслей, внезапно потемнело и в воздухе закружили снежинки.

Недалеко от платформы я заметил впереди девушку подростка с маленьким рюкзаком за плечами; она шла по тропе медленно, и то нагибалась и собирала яркие опавшие листья, то запрокидывала голову и ловила снежинки. Поравнявшись, я кивнул на ее букет.

— Красотища! Так и хочется нарисовать! — для большей выразительности я винтообразно помахал рукой. — Ты, случайно, не художник?

— Не-ет, — усмехнулась девчушка. — Рисовать не умею. Обыкновенная ученица девятого класса.

— Ну уж обыкновенная! Уверен, ты — художник в душе. Ты — собирательница живописной листвы, необычных кореньев. Наверняка, в твоем рюкзаке полно красот леса.

— Нет, — улыбнулась юная попутчица. — В рюкзаке бутерброды, термос.

— Ты ходила в поход?

— Я путешествую. По Подмосковью.

— О-о! Вот это я понимаю, это звучит! Но как же школа? Ведь уже начались занятия.

— А я путешествую по выходным. Сегодня же воскресенье.

— Да-да, — вспомнил я и, как бы свидетельствуя уважение к путешественникам, с нарочитой серьезностью спросил: — Ты путешествуешь с целью или просто так… как любительница природы?

— С целью, — тоже серьезно ответила девчушка.

Мы подошли к платформе и в ожидании электрички сели на скамью. Я закурил.

— Можно поинтересоваться какая у тебя цель и почему ты путешествуешь одна?

— Это секрет, — девчушка напустила на себя определенную важность, давая понять, что уже взрослая и вправе иметь серьезные тайны.

«Фантазерка, — подумал я. — Наверняка всего лишь навещала свою бабку или деда», но вслух сказал:

— Завидую мужественным людям, которые путешествуют в одиночку, и вообще всем, кому не скучно в одиночестве. Я здесь был у приятеля. Он художник и круглый год живет один. Ничего, не тоскует, в город его не тянет. А я весь извелся бы… Но все же одной девушке путешествовать опасно — мало ли что. Тебе нужно заиметь надежного друга. Какого-нибудь парня из класса, большого любителя путешествий.

— Где же такого взять? — усмехнулась девчушка, приоткрывая завесу над своим «секретом» — стало ясно, что одинокие путешествия отчасти вынужденные. Так я решил, но, как оказалось, ошибся.

Показалась электричка и я сказал:

— Пойдем в середину состава, там наверняка будут свободные места.

— Сейчас электрички пустые, — твердо, со знанием дела заявила моя собеседница. — Дачный сезон закончился.

Действительно, мы вошли в полупустой вагон и сели у окна напротив друг друга. Чтобы просто продолжить беседу, я вернулся к теме одиночества.

— Все-таки я уверен, в школе найдутся ребята, которые с удовольствием бродили бы с тобой по лесам и полям. Путешествовать одной не только опасно, но и, по-моему, неинтересно. К примеру, увидела красоту, испытала восторг и не с кем поделиться. А если взгрустнулось — кто поможет?

— Вы не знаете современную молодежь, — усмехнулась моя спутница. — Ее интересуют дискотека, сигареты, жвачка… У меня есть знакомый, который с радостью ездил бы со мной… Но он не парень, а взрослый мужчина… Ему тридцать лет, — она с вызовом посмотрела на меня, но тут же покраснела от своего откровения.

Я изобразил немалое удивление.

— Замечательно! Расскажи подробнее.

— Ладно, расскажу, так и быть… Мы познакомились смешно, случайно. Я звонила подруге и попала не к ней. Какой-то мужской голос… приятный такой… вежливый… Ну разговорились… Потом несколько раз перезванивались. Просто так, поболтать. С ним интересно было разговаривать… Ну однажды мы с подругой пришли к нему. Я зашла и прямо вздрогнула, — она снова густо покраснела. — Он оказался горбун. Невысокий, хорошо одет, лицо даже красивое, но… горбун. Я растерялась, но уходить сразу как-то неудобно, ведь правда? И подруга шепнула: «Немного посидим и уйдем»… А у него на столе шоколадные конфеты, печенье… Ну стали пить чай. Он рассказал, что в детстве упал с дерева, а потом стеснялся своей внешности, никуда не ходил, сидел дома и читал книжки. У него огромная библиотека и он все читал… Он очень умный. И уже ученый. Кандидат наук. И у него разряд по горным лыжам. Он показывал фотографии, где он на Дамбае… Теперь иногда к нему захожу. Просто так, поболтать… Он мне не нравится, с ним просто интересно… Я нехорошо поступаю, да? Ведь он может серьезно влюбиться, а я никогда не буду с ним встречаться… серьезно, — по ее лицу прошел жар. — По-моему, он уже влюбился, — она потупилась.

— Не знаю, что тебе сказать, — вздохнул я. — А что говорят твои родители?

Она отвернулась к окну и я понял — в ее семье что-то неладное.

— Я живу с матерью. Отец ушел от нас, когда мне было четыре года. Я почти его не помню. Помню только, он всегда смеялся и высоко подкидывал меня, ловил и целовал… Помню еще, сделал мне во дворе качели… А у матери сейчас сожитель. Она ужасно его любит, а я ей мешаю… Мать говорит, что отец был гулякой и вообще плохим. Ничего хорошего о нем не говорит, но я ей не верю. Она противная. И крутая, с бесинкой. Мы не друзья, а враги. Если б было куда уйти, давно ушла бы.

Она смолкла. «Вот почему путешествует — чтобы поменьше находиться в доме», — решил я, но, как позднее выяснилось, вновь ошибся. Потом я вдруг подумал: «Между женщинами вообще редко бывает искренняя дружба; обычно их дружба до первого мужчины, до первой любви одной из них. Больше того, часто женщина ненавидит других женщин, особенно если тем везет в личной жизни. Вот даже и мать с дочерью…».

— Я долго не могла понять, — продолжала моя спутница. — Ну пусть отец разругался с матерью, но почему он не навещает меня? Даже не звонит. Потом мать призналась — она ему запретила. И призналась — он приезжал, но она сказала ему, что у меня есть другой отец — ее сожитель, и будто я называю его «отцом». Все наврала… А мне говорит, что у отца новая семья и я ему не нужна. Но я ей не верю… Вот его фотокарточка, — она достала из кармана снимок мужчины с хорошим, располагающим лицом.

«Все-таки дочь всегда тянет к отцу, — подумалось. — Особенно в ее положении, когда она в семье чувствует себя лишней. Ведь ей нужна поддержка, и именно родного человека; она хочет убедиться, что нужна отцу, что они не видятся из-за матери».

— Отец живет за городом, — пояснила она. — Где-то по этой ветке. Вот я и разыскиваю его. Целое лето езжу… Как вы думаете, он обрадуется или не очень?

— О чем ты спрашиваешь?! Он же тебя так любил в детстве!

— Однажды я даже его нашла. Подошла к забору, а он играл с девчонкой в бадминтон. Они смеялись, шутили… Я долго за ними наблюдала, но так и не подошла. Струсила, сама не знаю почему. Да и как-то стыдно навязываться… влезать в их жизнь… Повернулась и пошла к станции, а навстречу одна женщина. Я ей показала на дом и спросила: «Как фамилия того мужчины?» Оказалось, не он, не мой отец, — она снова смолкла, но вдруг оживилась: — Но я все равно его разыщу…

— Наверняка, ты его найдешь, — проговорил я, в полной уверенности, что именно так и будет.

Первая и последняя любовь

К. Сергиенко

Среди многолюдья он увидел ее сразу — она как бы шла под невидимым теплым дождем: высоко подняв голову, полуприкрыв глаза, улыбаясь тайным мыслям. Рядом с ней, высокой и стройной, словно для контраста, семенила ее подруга — ярко накрашенная рыхлая девица в немыслимом одеянии зловещей расцветки. Они пересекли холл в двух шагах от него, но она даже не заметила его, да и не могла это сделать — ее взгляд был устремлен в небо, вернее, в потолок Дома журналистов. Он представил неправдоподобную сцену — себя и ее влюбленными — пятидесятилетний журналист, с сединой и лысиной и это юное существо, вступающее в жизнь, и усмехнулся — «Большей глупости трудно вообразить! Слишком велика разница».

Позднее он увидел ее в кафетерии: они с подругой пили кофе, курили и она, порывисто жестикулируя, что-то говорила — на ее лице то и дело появлялись смешные гримасы; изредка она посматривала в его сторону — явно проявляла заинтересованность. «И не останавливает возрастная дистанция между нами, — подумал он. — Впрочем, сейчас они рано взрослеют».

Романтик и скептик, идеалист и циник одновременно, он пытался совместить взаимоисключающие вещи — серьезную работу и насыщенное времяпрепровождение, и что совсем нелепо — прошлое и настоящее, то есть, встречаясь с приятелями, устраивая романтические приключения, не мог отделаться от воспоминаний, которые все чаще не давали покоя, да еще постоянно опирался на горький опыт — некий осадок от потерь, как он выражался. Позади были тысячи солнечных и пасмурных дней: благополучная семья и последующий ее развал, неудачи в работе, но затем — успех и признание, преждевременная смерть двух близких друзей, болезни от неупорядоченной холостяцкой жизни… Иногда он жалел о потраченном времени на застолья с приятелями и поиски «единственной» женщины, но быстро убеждал себя, что все было не зря. Последние годы образ «единственной» женщины являлся ему чуть ли не ежедневно и вполне зримо: прекрасная, среднего возраста, она стояла около своего, почему-то ярко-синего дома, на солнечной стороне улицы и, волнуясь, ждала встречи с ним. Когда он приходил, она произносила слова, которые он когда-то уже слышал от других женщин, почти исчезнувших из памяти, и ее походка и жесты тоже были знакомы, и все отношения с ней напоминали то замечательное, что у него уже было когда-то в прошлом, но только замечательное, без каких бы то ни было огорчений. Эта романтическая ностальгия, возвращение утраченного доставляло ему радость. Он понимал, что «единственная» женщина — собирательный образ, но не мог от нее отказаться и самое смешное — все еще не терял надежду на встречу с ней. И вдруг это юное существо! На вид — лет двадцать, интеллигентное лицо, умный взгляд, отличный вкус в одежде.

Прозвенели звонки, известившие о начале кинофильма в зале, но она продолжала беседовать с подругой. За стол, где он пил пиво с приятелем, бесцеремонно плюхнулись завсегдатаи кафе, представители околотворческих кругов, завели говорильню о политике; приятель включился в разговор, а он подумал: «Хороший повод пересесть к ней, просто потрепаться, чтоб развеселиться». Взял бутылку пива и подошел.

— Нельзя ли пересесть к вам?

— Можно! — поспешно откликнулась она и улыбнулась.

— Надоели эти бесцельные разговоры о политике, а вы так живо о чем-то спорите, вокруг вас прямо-таки эмоциональный воздух, — он поднял бутылку. — Хотите пива?

— Хотим, — она посмотрела ему прямо в глаза, лучезарно, с радостной готовностью составить компанию, соответствовать моменту.

— Наконец-то я нашел отличных собеседниц, — он разлил пиво. — Так о чем отчаянный спор? Давайте я разрешу. Я как раз в том возрасте, когда уже знают ответы на все вопросы.

Перебивая друг друга, подруги заговорили о детективных фильмах.

— …Я не люблю всех этих суперменов, — с непоколебимой убежденностью заявила она.

— Прекрасно! Я тоже… меня зовут дядя Леша.

— Маша, — просто представилась она.

— Тетя Таня, — усмехнувшись, назвалась подруга.

— Так, что ты, Маша, еще не любишь? — с высоты своего возраста ему было легко подтрунивать, да и для себя он давно установил определенный предел в общении с женщинами до тридцати лет; ему попросту было неинтересно долго находиться в их обществе, а о чем-то серьезном он и не помышлял, знал заранее — все кончилось бы плачевно — молодые женщины быстро бросают пожилых мужчин и вообще, если встречаются, то, как правило, руководствуясь меркантильными соображениями.

— Так, что ты, Маша, еще не любишь? — спросил он, закурив.

— Еще нашу эстраду не люблю, — она фыркнула. — Это все ботва. Я люблю джаз… Рок тоже бывает ничего, но джаз я люблю больше. Армстронг, Элла Фитцджеральд — Потрясно!..

— Ты это серьезно? — удивился он. — Ведь это музыка моего поколения?

— Я с отцом хожу на все джазовые концерты в клуб Замоскворечья.

— Странно, что мы не виделись до сих пор. Многие джазовые музыканты мои друзья. На первый же концерт идем вместе.

Она зажмурилась и кивнула.

— А я не люблю джаз, — поморщилась подруга.

— Ты его просто не знаешь! — она даже приподнялась с места.

— Надо слушать классический джаз, — подтвердил он. — Для многих джаз — это оглушающие ритм-группы. А на самом деле — это мелодичная музыка, искусство импровизации…

— Да, да!.. — оживленно подхватила она и тихо, непринужденно напела известную композицию. — Джаз можно слушать бесконечно!

Красивая, восторженная, — он уже не мог оторвать от нее глаз, и непроизвольно представил на солнечной стороне улицы.

«Любит джаз! Уж не продуманный ли это ход?! — закралось в него сомнение. — Впрочем, может, действительно, влияние отца. В ее возрасте девушкам скучно с ровесниками, они гораздо свободнее со взрослыми мужчинами, если не смотрят на них, как на будущих мужей».

— Я где-то вас видела, — загадочно улыбнулась она, и почти вытеснила образ «единственной» женщины, если бы не словечки «ботва», «потрясно»…

— Я вечно на кого-то похож.

— Вы похожи на самого себя… Еще я люблю животных, — помолчав, с замечательной непосредственностью, объявила она.

— Да ты, опасная для меня женщина. В тебя можно влюбиться. Если при встрече с женщиной, у меня сразу начинает разламываться голова, значит, это именно та женщина, которая мне нужна, — он нарочито поморщился, потрогал лоб. — У нас одинаковый вкус и привязанности — я живу с собакой.

— Какой породы?

— Дворняжка.

— Они самые умные и преданные!.. А вы любите Планерское? Там — потрясно!.. Раньше я туда ездила с мамой, а в прошлом году была без нее. У нас подобралась завальная команда.

Она забыла о подруге, он — о приятеле; они смотрели друг на друга с нескрываемым интересом, и он удивлялся: «Как может быть такое единство у двух совершенно разных людей? Может, ей просто приятно, что она нравится взрослому мужчине и подыгрывает мне? А может, действительно, увлеклась, я — ее тип, еще не изжила образ отца?»

— Пойду посмотрю немного фильм, — сказала подруга, чувствуя, что стала лишней.

— В Планерском красиво, — сказал он, когда они остались вдвоем. — Только я давно там не был — перед ним возникло далекое время: бухты с сыпучими тропами, прозрачные сине-зеленые волны, водоросли, медузы, и на пляже он с какой-то компанией, какой именно — совершенно забыл; помнил только в той компании была длинноволосая блондинка, с которой они друг другу симпатизировали.

— Там лягушачьи бухты и сердолики! Вот камень оттуда, — она сняла с пальца дымчатый камень в оправе и протянула ему.

— Я была и в Прибалтике и на Кавказе, но там все не то. Планерское — потрясное место!

— Наверное, это от того, что там у тебя был ослепительный роман.

— Да, роман был, но не в этом дело, — она тряхнула головой, как бы подчеркивая свою непогрешимость.

— В этом. Если бы ты была со своим поклонником в какой-нибудь деревне Синичке, то и она показалась бы тебе раем.

— Не в этом дело. Вернее, и в этом тоже, но все-таки в Планерском необыкновенная растительность, кизил в горах… А море?! Его же не сравнить с Балтикой, ведь так?.. И потом, люди. Здесь, в городе, все напряженные, зажатые, а там раскованные… и знакомятся легко! — в ней прямо бушевало прошлогоднее красочное Планерское. — Даже всякие левые.

— Это какие же?

— Ну, не из нашей команды. Это мы их так называли… А здесь, в городе, каждый сам по себе. Люди так сложно сходятся… И хотят переделать друг друга, а ведь никто никого не переделает. Надо принимать людей такими, какие они есть.

— Что мне нравится в тебе, Маша, ты все четко знаешь. Мне для этого понадобилось пятьдесят лет. Откуда ты все знаешь?

— А я умная.

— Ты умница или у тебя волшебная интуиция?

— И то, и другое, — она даже не смутилась.

— И так уверена в себе. Чувствуется, привыкла к комплиментам, подаркам в виде бриллиантов. Наверно, расправляешься со своими воздыхателями ого как! Ты вроде меня… Жаль, что тебе всего двадцать лет.

— Двадцать два, — поправила она. — Через месяц будет двадцать три.

— Существенная поправка… Если бы было тридцать, я бы на тебе моментально женился.

— Я уже взрослая, — серьезно сказала она. — Я уже закончила экономический институт и почти год, как работаю… У меня были романы, но это все было вчера, позавчера. Было, вы понимаете? Я уже взрослая.

«Какая-то преувеличенная искренность. И эти эстетические стандарты: джаз, животные», — пришла ему в голову мысль, но он тут же прогнал ее и, забыв и «единственную» женщину, и установленный предел, неосознанно выпалил:

— Ну, тогда мы должны пожениться. Мой опыт и твоя волшебная интуиция дадут потрясающий результат.

— Договорились! — полушутя, полусерьезно откликнулась она.

Он посмотрел ей прямо в глаза, долго и пристально. Она выдержала взгляд и даже иронично поджала губы, давая понять, что решительности ей не занимать.

«Что за неуклюжая игра?! — внезапно он взял контроль над собой. — Я переусердствовал. А если она серьезно?! Какой грех беру на себя?! Но почему у нас столько общего?! Быть может именно ее я ждал всю жизнь?! Быть может она перенеслась с солнечной улицы в кафетерий?! Как жаль, что ей так мало лет!..»

Он закурил новую сигарету.

— Я сейчас представил нас мужем и женой. Я — старый черт и ты молодая красавица. Над нами все будут смеяться.

— Нам все будут завидовать! — с большой горячностью сказала она. — Мне ведь уже делали предложения, но я отказывала, все сводила к шутке.

— Ты и сейчас шутишь?

— Сейчас нет, — она качнула головой и сосредоточенно замерла.

— Ты видела мою лысину? — он нагнулся.

— У одних ум, у других прическа, — у нее на все был готовый ответ.

— Ну да, вообще-то я умный, опытный, а ты…

— Не дурочка! — она опередила его и мечтательно улыбнулась. — Семья — это замечательно! Общие дела, покупки, планы… Я хочу много детей, а вы?

— Я тоже всегда хотел. И у меня есть дочь. Такая как ты… Смешно! Такое совпадение!..

— Я уверена, мы с ней подружимся!

— Из-за дочери я и женился: расписался с ее матерью, когда она должна была появиться. А вообще, ее мать и я были совершенно разные люди…

«Что я болтаю?! — спохватился он. — Что за идиотское откровение?! Что за внезапная активность?! Куда меня несет — пиво, что ли, действует?!»

— Но ведь у вас нет сына. А у нас будет! — она уже сияла.

«Что это за геройство? — размышлял он. — Привычная наигранность или сиюминутная вспышка? Может, в самом деле в ней дало себя знать природное предназначение — вить гнездо, иметь ребенка? Может, конкретно никто не нравится, просто привлекает замужество? А может, уверена, что бывает любовь с первого взгляда? Собственно, большинство женщин именно за такую любовь — сумасшедшую, страстную, бездумную». Но он-то, опытный мужчина, знал, что с первого взгляда бывает влечение, симпатия, даже влюбленность, а любовь приходит в процессе общения, проживания, по нарастающей; любовь — не только прекрасная необходимость друг в друге, но и привязанность от совместно пережитого… «А, собственно, что я теряю?! — как ощутимый удар, в него вселилась новая мысль. — Сколько можно пребывать в дурацком одиночестве?! Почему не рискнуть?! Ну, не сможем жить вместе — разведемся, а о ребенке в ближайшие год-два не может быть и речи… В конце концов кое-кто из моих приятелей по два-три раза были женаты, а я двадцать лет трясусь над своей никчемной свободой… И почему надо вступать в брак с определенной разницей в возрасте?! Масса обратных примеров… И почему надо долго приглядываться друг к другу?! Она юная, и кто мне мешает сделать из нее прекрасную спутницу?!».

Некоторое время, растерянно улыбаясь, они рассматривали друг друга, не в силах осмыслить хитросплетение судьбы.

— Был такой польский фильм, — сказал он. — «Невинные чародеи». Там герой и героиня в компании играли в любовь. Позднее доигрались — поженились.

— Я не играю! — возмутилась она.

— Я тоже, — кивнул он, уверенный, что говорит правду, тем более, что никогда прежде не слышал таких слов от женщины. — Больше того, я первый раз в жизни сделал женщине предложение, но не думал, что сделаю его такой юной женщине и так сразу… И главное, когда уже почти смирился с холостяцкой жизнью. Все-таки все прекрасное всегда неожиданно.

— Нет, не неожиданно. Я знала, у меня было предчувствие… Еще когда вы были в холле… Но об этом потом…

«Значит, все же заметила!» — он встал.

— Пойду за шампанским. Не каждый день происходят такие события.

Неожиданно ему припомнились удачные браки приятелей: чистые, уютные квартиры, взрослые дети, внуки, множество приятных забот, и сами приятели — ухоженные, спокойные, уверенные в завтрашнем дне… И увидел себя со стороны — «одинокий волк», «последний пират», как с усмешкой называли его эти семейные приятели.

Выпивая шампанское, он уже более-менее отчетливо видел ее в роли маленькой жены.

— Я представляю, что скажут твои родители: «Ну, ладно, наша взбалмошная дочь. Она еще ребенок. Но вы-то, взрослый мужчина!»

— Но есть еще я! — твердо заявила она. — Есть я!

— Вообще-то, у нас кое-что есть для совместной жизни, — он знал, что заходит слишком далеко, но и отступать не собирался, как бы добровольно бросался в водоворот. — У меня есть квартира и машина. Не «мерседес», конечно, но драндулет ничего… А вообще-то я живу по-пиратски. И деньги бывают от случая к случаю… И проблем хватает.

— Давайте сегодня все ваши проблемы я спрячу в своей сумке, а когда будем уходить, если они вам понадобятся, верну… А деньги — не главное, — она разгоряченно повела рукой. — Все будет потрясно. Я оптимистка.

— Я тоже. В этом мы одинаковые… Но ты не думай, я никакой не известный. Ничего значительного не сделал, — его уже несло течение реки, вдоль берегов прошлого, а впереди уже сверкало широкое водное пространство.

— Сделаете! Со мной! — в предвкушении праздника, она прямо излучала жизнелюбие. — А хотите расскажу, кем я хочу быть? Врачом. Хочу поступить в медицинский.

— Я уверен, ты будешь отличным врачом. Я представляю тебя в халате — от одного твоего вида больные будут выздоравливать. Мне как раз скоро понадобится личный врач, ведь скоро я стану СБЧ — старый больной человек.

— Нет, правда… А моя работа мне не нравится. Я ведь работаю бухгалтером на автопредприятии. Приходят шоферы за зарплатой, ругаются. Я им говорю: «Если вы будете на меня кричать, я начну нервничать и ничего толком вам не объясню», — улыбка на ее лице то исчезала, то появлялась вновь.

— Ты молодчина… Мне тоже не нравится твоя работа. Я уверен, ты талантливая… Вот стать врачом, это ты здорово придумала. Обязательно осенью поступай…

— Но мне нужно отработать еще два года.

— Ничего, мы что-нибудь придумаем. Неужели мы, двое умных людей, не разрешим такую чепуху?! А кто твои родители? — он уже вплывал в сверкающее пространство.

— Отец химик, но я его не люблю. Он к маме плохо относится. А мама у меня — потрясная. Она необыкновенная женщина. У нее высшее образование, но она… повар.

Она рассказывала о себе, он слушал, любовался ею и все зримей представлял ее в роли своей жены — уже осваивал сверкающее пространство.

— А я курю и пью вино с десятого класса, — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, говорила она, явно спешила выговориться.

Она увлекалась преферансом и скачками на бегах, однажды даже попробовала наркотики, но ее «не взяло»… верила в Бога и хотела, чтобы «все люди стали дружелюбней».

Он понял — у нее еще не обозначился круг увлечений, она еще не нашла себя, за всем ее поведением стоял холерический темперамент, жажда познать все, все испытать, желание скорей стать взрослой — и она была счастлива от того, что жила насыщенно и бурно.

— Я авантюристка… Поклонников у меня много и было два романа, но без любви. Не хочется о них вспоминать. Все было ужасно, — она поморщилась. — Особенно один. Если бы я сейчас его встретила, то убила бы!..

— Ты такая жестокая?

— Я не жестокая, а жесткая, и тех, кто меня обманул, я не прощаю.

— Давай никогда не обманывать друг друга.

— Давайте.

Фильм закончился, появилась ее подруга, безучастно бросила: «Вы все еще сидите? Ну, я, Маш, пошла. Созвонимся».

Его приятель, махнув издали рукой, подмигнул, как бы желая удачи и удалился с компанией. Буфетчицы закрыли стойку ширмой. Они остались в кафе одни.

— Как потрясно! — сказала она, понизив голос. — Каждый имеет свой тайный сундучок, который открывает только перед близкими. А мы свои открыли сразу, ведь так?

Когда они вышли на улицу, он обнял ее и она доверчиво прильнула к нему. Он предложил поехать к нему, но она сказала, что уже слишком поздно, мама волнуется и не хочется ее огорчать… К тому же, я никогда не теряю голову, — добавила.

— Сегодня могла бы и потерять, — хмыкнул он, останавливая такси. — Доберешься одна?

— Вы не поедете меня провожать? — она недоуменно вскинула глаза.

— Меня ведь ждет собака. Сидит перед дверью.

— Но я боюсь ехать одна, — в ее голосе появилась тревога, она явно не привыкла к такому обращению.

— Маша, не будь эгоисткой! Подумай о моей собачке. Она заждалась. Маме ведь можно что-то объяснить, а ей — нет. Позвони мне завтра.

По пути к дому он немного остыл, сверкающее пространство исчезло. «Как бы притормозить, отсрочить дело, все свести к благоразумию? Предложить пожить у меня, не расписываясь, а там видно будет? Вряд ли на это пойдут ее родители. Но она такая отважная!.. Она думает — в браке сплошные праздники, думает — она для меня подарок, буду ее носить на руках, подавать кофе со сливками в кровать, дарить цветы, духи, шмотки… С ней все время надо быть умным, интересным, выдумывать ей „игрушку“, развлекать, когда заскучает, и жить ее интересами — это такое напряжение! Придется постоянно изображать сильного, веселого, не стареющего, дающего сто очков вперед всяким молодцам. Я не смогу быть самим собой, когда не работается, нездоровится. И сможет ли она отказаться от дурацких увлечений, вроде преферанса и бегов? Отодвинуть подруг на второй план? И „многих“ молодых поклонников? А если к ним потянет? Начну ее ревновать, а это уже не напряжение, это нервотрепка!.. Полюбит ли мою работу, станет ли единомышленницей? И вообще, поймет ли мою жизнь, ведь теперешнее молодое поколение лишено наших невзгод и мучений? Кстати, за весь вечер ни разу не спросила: „Как я? Чем живу?“ Только — о себе, о своих интересах… Может от неловкости? Ведь и о себе так много говорила, наверняка, чтобы понравиться… Все-таки она потрясающая!». «Потрясная!» — вспомнил он ее словечко…

На следующий день было воскресенье; с утра он ждал ее звонка, нетерпеливо поглядывал на часы и усмехался: «Волнуюсь, как мальчишка!»

Она позвонила днем.

— Приезжай ко мне, — сказал он.

— Прямо сейчас?

— Конечно.

— Хорошо. Сейчас запишу адрес.

Она приехала в новой, со вкусом подобранной одежде, на лице — и опаска и надежда. Обняла собаку, поиграла с ней, осмотрела квартиру. — «Потрясно! Я все таким и представляла», — проговорила. За чаем он сказал:

— Делаю мужественное признание — сегодня с утра только и думаю о тебе.

— А вы мне во сне приснились!

— Маша! Я, кажется, в тебя влюбился. Только этого мне не хватало! Жил спокойно, работал, время от времени устраивал романтические приключения. Недолгие. К женщинам не привязывался и вдруг — ты!

Она широко улыбнулась и ее глаза прямо-таки заискрились.

— Я обо всем сказала маме, и надо же! Она сразу поняла, что у меня серьезное. Первая настоящая любовь. Говорит, что я сошла с ума.

— Все остается в силе, — вздохнул он, — но мы должны поближе узнать друг друга. Все так неожиданно… За двадцать лет я привык к холостяцкой жизни… Было бы сейчас лето и у тебя отпуск, мы укатили бы в Планерское… Что если тебе просто перебраться ко мне?..

Улыбка с ее лица исчезла, глаза сузились.

— Просто так жить у вас мне не разрешат.

— Ну, тогда будем встречаться. Ежедневно, — он попытался ее обнять, но она отстранилась, выдохнув: «Не нужно!» и, явно боясь дальнейшего развития событий, сменила тему разговора: вспомнила Планерское, немецкое пиво, преферанс и покер, поклонников, которые не давали прохода.

Он слушал рассеянно, а про себя думал: «Такое впечатление, что она играет спектакль, вошла в образ влюбленной женщины… Здесь и искренность, и умение видеть себя со стороны…».

— Да ты блудница, — сказал он, услышав про поклонников. — Получается, со всякими молодыми балбесами у тебя романы, а со мной — расчетливость.

Она сжала губы и затаилась, ожидая резких слов. Потом сбивчиво проговорила:

— Я не знаю, что со мной происходит. Я сама не своя. Потеряла себя… Такого не было.

— Но голову ты, действительно, не теряешь, — он немного злился. — Все это неплохо — твое прекрасное времяпрепровождение, но кроме этого есть природа, путешествия по речкам, лыжи, искусство, наконец… Всем этим я живу… По-моему, ты еще не перебесилась…

Она слушала тревожно, полуоткрыв рот, и явно чувствовала себя скверно.

— Вы хотите, чтобы я уехала?

— Ну, зачем же?! Мы будем замечательными собеседниками…

— Напрасно вы ругаете меня. Вы забыли, что я тоже работаю, и закончила институт…

— Ладно! Пойдем гулять с собакой.

Гулянье получилось скомканным; она сникла, а он про себя решил все пустить на самотек, как будет так и будет; ни с того ни с сего он вдруг увидел солнечную улицу и «единственную» женщину — она так не поступала бы, вместе с ним бездумно бросилась бы в водоворот, без всяких предварительных условий.

— На обед у меня ничего нет, — сказал он, когда они вернулись. — Поедем в Дом журналистов. Тебе там понравилось?

— Да, — без особой радости откликнулась она. — Я там была второй раз. Там много чеканутых. Как в дискотеке, только не танцуют…

Они приехали в Дом журналистов, сели за стол в углу и он подумал: «Странное положение, какая-то идиотская неопределенность. Кто я — ухажер, соблазнитель, жених? Видимо, я для нее — старый молодой человек, и с ней нужно или сразу расписываться, что выглядело бы просто глупостью, или расходиться, иначе привяжусь и все пойдет кувырком». Казалось, она догадывалась о его мыслях, несколько раз тревожно смотрела на него, как бы ожидая окончательного решения.

За стол подсели его приятели с бутылками вина. Она повеселела, в компании взрослых мужчин держалась легко, свободно говорила на любые темы; вскоре, к его огорчению, и вовсе стала чересчур общительна, поминутно восторженно восклицала: «Потрясно! Как интересно!». «Совсем как со мной в день знакомства, — отметил он и заключил: — Если и планировать будущее, то никакого сверкающего пространства — только огороженный мирок, подобный моей квартире; не смирится — ее дело!».

— Тебе все кажутся интересными, необыкновенными, — ревниво выговорил он, улучив момент, когда они остались наедине.

Она улыбнулась:

— Разве это плохо?.. Вы злитесь?.. — она вдруг рассмеялась. — О, я знаю почему! Раз вы злитесь, значит любите меня!..

— Да ты еще и садистка! Тебе приятно доставлять мне…

— Нет, нет! — она не дала ему договорить. — Сколько обвинений!.. Пойдемте отсюда. Лучше погуляем по бульвару.

На бульваре, в тени деревьев он крепко обнял ее и поцеловал в губы, но это был безответный поцелуй.

— Вернемся ко мне? — проговорил он. — Ты не надумала стать моей…

— Любовницей, — подсказала она.

— Возлюбленной…

Она покачала головой.

— Сегодня мне надо быть дома пораньше, завтра на работу.

Он проводил ее до троллейбуса и они, несколько холодно, расстались. Договорились — она позвонит с работы.

С утра он сел за работу, но ничего не лезло в голову. «Видно, она боится серьезных отношений, — размышлял он. — Говорила: „Взрослая, имела романы“. Похоже, эти романы были случайностью, она и грешница и святая, а скорее всего еще не созрела, как женщина».

Она позвонила только во второй половине дня, когда он уже весь извелся от ожидания.

— Мы увидимся вечером? — спросил он.

— Сегодня я встречаюсь с подругой. Мы давно договорились.

— На весь вечер?

— Наверно, но ведь это не страшно, правда?

— Хорошие новости. Не страшно, правда. Позвони, когда придешь домой.

— Хорошо.

Но она не позвонила. И не позвонила на следующий день с работы. Мучительные мысли терзали его: «Сам виноват — встал на губительный путь, заварил кашу с браком. Не форсировал бы события, все произошло бы нормально, опытный мужчина по-умному все доводит до конца… Это когда ты молод, только поведешь плечами — девушка твоя, а сейчас надо доказывать, что ты чего-то стоишь, иметь терпение, не показывать вида, что ревнуешь, оставаться сильным, веселым — то есть играть, и быть отличным игроком, уверенным в победе; не дай бог, женщина почувствует твою слабость!.. Яснее ясного, у нее любовь не самоотверженная, а прагматическая… Ну, а у меня, если это любовь, — собственническая».. Вечером он набрал ее номер.

— Маша на концерте, — ответил женский голос.

Весь вечер он не находил себе места. Съездил в Дом журналистов, выпил вина, от приятелей мрачно отмахнулся, домой приехал рано и нервно курил одну сигарету, за другой. Ни солнечная улица, ни сверкающее пространство, ни огороженный мирок перед ним не возникали — только ее лицо. «Возьми себя в руки, Лешка», — твердил он, но чувствовал, что уже потерял волю.

Она позвонила поздно и ее голос был слишком спокойным — оскорбительно спокойным. «А я думала, вы больше не захотите встречаться». Накануне с подругой «засиделись в кафе», а на работе «просто завалили счетами, но вы все время стоите передо мой», — закончила она.

— Особенно сегодня вечером, — хмыкнул он.

— И сегодня тоже. Можете не верить.

Они договорились встретиться назавтра. Положив трубку, он разволновался еще больше. «Засиделась с подругой! Она не хочет терять подруг, друзей, поклонников. Не знает, как совместить свой привычный мир с новым, сложным миром взрослого мужчины… Наверно, все должно приходить вовремя: и друзья, и успех в работе, и любовь, и семья. Наверное, она встретила меня слишком рано, а я ее — слишком поздно».

Он подъехал к ее работе на машине. Она подошла, не поднимая глаз.

— Я какая-то напряженная, — сказала.

— Маша! Мы с тобой договорились никогда не обманывать друг друга.

— Я не обманывала.

— Но ты обещала позвонить и не позвонила. Если человек чего-то хочет, он это делает, а не хочет — находит отговорки.

— Ну вот, я так и знала — опять упреки. Почему я не могу встретиться с друзьями?

— Можешь, но позвонить-то не сложно. Что за небрежность ко мне?

В смятении, она нервно закурила.

— Наверно, это от того, что мне всегда все прощали…

— Похоже, тебя хватило только на один вечер… Ты все придумала о нашей семье, и теперь жалеешь… Ты и сегодня пришла на свидание, точно на казнь, ведь так?

— Вы все сказали за меня, — она обреченно опустила голову, но внезапно, совершенно неожиданно для него оживилась:

— Вчера я была на концерте с Сережей. Потрясный концерт! А Сережа — мой поклонник, вместе учились в институте, потом оказалось — живем рядом… он исполняет все мои желания… Я знаю, он пойдет по стопам своего отца, сделает карьеру. Это противно. Да, и на него нельзя положиться… А меня обожает. Я для него властная. С ним легко, а с вами я чувствую себя прямо дурочкой… И все равно, все время думаю о вас…

«Какое легкомыслие! — чуть не произнес он вслух. — Но может и не легкомыслие вовсе, а четкое желание подогреть мою равность?! „Единственная“ женщина сказала бы: „Вас бог послал. Я все время думала, как бы избавиться от этого поклонника“. А она… И этот Сережа! И что она с ним?! Ведь все, что он может, я тоже могу, а ценного во мне в десятки раз больше… И зачем мне эти сложности?! Мне нужны спокойные, надежные отношения, осознанная любовь».

— Не думал, что у нас все так быстро закончится, — с тяжелой досадой произнес он.

— Ничего не закончится, — утешительно сказала она. — Я уверена, все будет продолжаться еще долго…

«Продолжаться!» Боль и сожаление охватили его. Он почувствовал — ему прямо не хватает воздуха, словно какой-то вьюн оплел горло и душит. Тут же представилось дальнейшее: он делает все, чтобы не думать о ней, работает как одержимый, встречается с приятелями, устраивает романтические приключения, но ничего не помогает — ему постоянно не хватает ее, и мысленно он ни на минуту не расстается с ней. Тогда он припоминает только плохое, представляет ее дурацкие увлечения — бега, карточные игры — и все напрасно; он нервничает, ждет звонка, смотрит на часы… А она встречается с ним все реже и однажды покинет навсегда с парнем, типа Сережи. Еще бы! Ведь со взрослым мужчиной, ровесником ее отца, ей только интересно, а с парнем — все общее… На него снова навалилось прошлое, охватило, потянуло назад, потом все исчезло, и он снова увидел «единственную» женщину; улица уже потускнела, асфальт потрескался, зарос травой, синий дом поблек, покосился, а она все стояла, ждала его, по-прежнему прекрасная женщина средних лет.

Песни нашей молодости

Скажите откровенно, вы часто смотрите на небо, замечаете, какое небо над головой? И при этом задумываетесь о своей жизни? Вот то-то и оно — не часто; по понятным причинам — все будничные дела, заботы, спешка. А между тем, небо всегда разнообразно, как, по сути дела, и наша жизнь. Она, то есть наша с вами жизнь, ведь не белая и не черная, а… как бы это поточнее выразиться — ну пестрая, что ли.

А в даль, в даль вы часто смотрите? Ведь все, что под носом, — это преходящее, а там, вдали, — все, как должно быть. Другими словами, каждый должен мечтать и воплощать свои мечты в реальность, чтобы наша жизнь в конечном счете стала лучше, чем была до нас, верно? Странно, но к этой простой истине я пришел только сейчас в пятьдесят пять лет. Ну, кем я был в молодости?! По теперешним меркам, дурак дураком. Ужас сколько глупостей натворил, а сейчас помудрел наконец, остепенился. Не то чтобы стал солидным, нет! Просто не волнуюсь по пустякам, наконец научился никого не осуждать и ко всему относиться философски. К примеру, для меня почти стерлась грань между счастьем и несчастьем, и я заметил — от ужасного до прекрасного всего один шаг. Согласитесь, на все можно взглянуть под определенным углом и расценить по-своему, и вдобавок — ничто нельзя утверждать с полной определенностью.

Или взять отношения с людьми. В молодости я был резкач тот еще! Чуть поговорю с человеком — и тут же вешаю на него ярлык: талантливый там или бездарный, порядочный или подлец… и всякое такое. Часто и говорить, не утруждался, считал — у каждого все написано на лице. И сколько ошибался! Сами знаете, как это бывает. Так что теперь в этом вопросе я очень осторожен. Ясное дело, с годами повышаются требования к людям и к себе, что особенно немаловажно, и труднее встретить единомышленника, но зато уж, если встретил, сделаешь все, чтобы его не потерять, не то что в молодости, когда небрежно относишься к дружбе, верно?

Есть, конечно, кое-какая грустность в нашем возрасте, но не оттого, что мы меньше можем, а оттого, что не так обостренно все воспринимаем. Но опять-таки, может, в этом и наше преимущество, кто знает! В молодости ведь как? Чуть что случится — трагедия. А сейчас прекрасно понимаешь, что настоящие трагедии крайне редки, а на мелочах не стоит заострять внимание. Хотите — верьте, хотите — нет, ваше дело, но я не хотел бы быть моложе. Правда, и старше быть не хотел бы. Остаться бы в этом возрасте годков так на двадцать, а можно и побольше — я не против, а потом сразу умереть, без всякого там дряхления, спокойно, тихо. Неплохо было бы, как вы считаете?

Сейчас время для меня сместилось. Иногда, поверите ли, чувствую себя мальчишкой, и, увидев ребят, играющих в футбол, хочется с ними погонять мяч. Знаю, что полноценно не смогу: одышка мучает, а кажется, совсем недавно мог, совсем недавно было мое детство, совсем недавно.

И юным чувствую себя иногда. Честное слово. Как-то сижу в сквере на солнышке, курю сигарету, а напротив — влюбленные держатся за руки, робко улыбаются… Я краем глаза наблюдаю за ними, и — смешно! — поверите ли, но мне вдруг тоже захотелось, вот так же, по-юношески, влюбиться. «Совсем я дуралей, — мелькнуло в голове, — наверно, перегрелся на солнце. Я ведь уже был таким, только давным-давно». Такие дела.

Да, ничего не скажешь, время летит с ужасающей быстротой. Сами знаете, в юности-то живешь будущим, время не ценишь. Все носишься, суетишься — некогда осмотреться, призадуматься, все откладываешь на потом, точно жизнь бесконечна. А она, в сущности, короткая штука. Вот и не заметил, как стукнуло полста. Совершенно не заметил. То, что было до тридцати, еще как-то помню, а потом понеслось — не успевал считать года.

Теперь я нет-нет да и начну подводить итоги. И, представьте себе, иногда кажется, что уже прожил длинную, насыщенную жизнь, а иногда уверен — она промелькнула незаметно и ничего значительного в ней не было. Конечно, кое у кого все сложилось и похуже, но от этого мне не легче. Не подумайте, я хнычу, ни в коем случае! Я, в общем-то, счастливый человек: у меня примерная жена, неплохая дочь и отличная внучка, и с работой мне повезло, и есть у меня друзья, старые, проверенные, и я кое-что повидал за свою жизнь, то есть у меня есть прошлое. Догадаться нетрудно, что оно, это прошлое, составляет для меня особую ценность. И немалую.

Кстати, о ценностях! Как они меняются с годами! В детстве я выше всего ставил физическую силу, восхищался бесшабашными, авантюрными людьми; в юношестве, когда пытался осознать себя, выявить свои способности, тянулся к сдержанным, цельным натурам; в зрелом возрасте ценил силу ума; теперь — доброту. Вот так вот, друзья-приятели, — доброту.

С возрастом происходит немалая переоценка, дело известное. Многое из того, что в юности было стоящим, оказалось чепухой. И наоборот. Например, красивая женщина внезапно стала уродиной — теперь-то у меня другие понятия о красоте, теперь-то я знаю, что это такое. Или считал человека так себе, а он превратился в глубокого, вдумчивого. Так произошло и с Лешкой, моим напарником по нашему механическому цеху.

Представьте себе нескладного дылду с толстыми пальцами, вечно потного, с лицом честного человека. Он появился на заводе почти двадцать лет назад, и поначалу я думал — он просто-напросто глуповато-добродушный парень, балагур с замашками гуляки, но когда Лешка раскрылся, до меня дошло — он редкий человек.

Как-то в обед Лешка разговорился — дальше некуда. Он и до этого не был молчальником, а тут я — свежий слушатель. Он болтал без удержу, с жаром. И главное, все по делу: о мальчишках военного времени, то есть о таких, как мы с ним. Он вспомнил наши игры: «чижа», лапту, «отмерялы» — кто дальше прыгнет с места, вспомнил про коптилки, жмых и прочее. Вспомнил про голод и похоронки… Эти его воспоминания были для меня сущей пыткой. Он говорил примерно так:

— Несомненно, нашему поколению досталось, нас потрепало, но зато будет что вспомнить под старость… Мы были самостоятельными, все делали своими руками… Были личностями, хотя бы в том, что на все имели собственное мнение… А сейчас смотрю вон на своих балбесов — они все трафаретные какие-то. У них все есть, но они не знают цену вещам…

Повторяю, Лешка говорил про наше детство — про парашютные вышки в Парке культуры, про трофейные фильмы, про песни того времени, про то, как слова тех самых песен мы переписывали в тетради… Я слушал Лешку, поддакивал — все, о чем он говорил, готов был подтвердить в письменном виде. Он по-настоящему растеребил мою душу. В общем, мы сдружились.

У нас с Лешкой одинаковый возраст и опыт; характеры немного разные, но это не мешает нам оставаться закадычными друзьями вот уже столько лет. За него, как за себя, могу поручиться. Теперь если меня спросят про Лешку, я отвечу, что он не только добряк, каких мало, но и усердный, изобретательный, постоянно внутренне сосредоточенный на своей работе. Так уж он устроен — думаю, это понятно.

При всем при том, Лешку отличают простота и здравые суждения. К товарищам он относится терпимо, к разным передрягам — с юмором. Он, понимаете ли, человек, возле которого чувствуешь себя легко. И он, в отличие от многих, отдает отчет своим словам и говорит то, что думает, не боясь неприятностей. Короче, на него можно положиться, он не подкачает.

С женой у Лешки последнее время что-то не ладится. Я особенно не вникал, но уверен — виновата она, его Надька. Уж очень она спесивая особа. Вечно шпыняет Лешку: и мало-то внимания он уделяет детям, и не повышает свой культурный уровень, и не отвыкает от дурацких привычек, и всякое такое. Устраивает ему страшные выволочки. Я бы такое не выдержал. И как Лешка не сломался — не понимаю. Известно, если человеку постоянно говорить, что он свинья, в конце концов он захрюкает. А Лешка еще сохраняет чувство юмора, у него прямо дар терпения, честное слово. Ну да ладно, хватит об этом. Расскажу о главном. Значит так. Прошлой весной наш завод выделил рабочим земельные участки — на окраине города, на пустыре за окружной дорогой. Лешка записался на участок одним из первых, а потом и меня втянул в это дело.

— Несомненно, это стоящее занятие, — сказал. — Давай возьмем один участок на двоих. Особенно сажать ничего не будем, просто поставим времянку, будем по вечерам отдыхать на свежем воздухе. Говорят, там есть речушка. На природе быстро подремонтируемся — у меня ведь тоже, вроде тебя, со здоровьем не все в порядке: отложение солей да и печень пошаливает… Я ведь, сам знаешь, до недавнего времени делал все, чтобы сократить свою жизнь: запойно курил, выпивал без меры… Учти, без тебя участок брать не стану.

Это было лучшим доказательством его дружбы, и, понятно, я тут же ухватился за его предложение.

Здесь самое время упомянуть, почему мы уцепились за участок. Посудите сами, как сейчас горожане живут? Обособленно, разобщено. Раньше хоть были дворы, где все собирались, а теперешние улицы — какой-то холодный микромир. Оборвалась у людей контактность. Вот мы и хотели сделать что-то вроде клуба, чтобы собираться семьями, встречаться с друзьями. К слову сказать, в юности я терпеть не мог всякие дачи, сады, огороды, а последнее время чувствую — тянет на природу, хочется быть поближе к земле. Обычно по субботам я брал палатку и катил куда-нибудь за город, но после разговора с Лешкой подумал: «А почему, собственно говоря, не осесть на одном месте?».

Вот так все и вышло, мы с Лешкой застолбили земельный надел. И здесь судьба заготовила для меня подарочек — домашние встретили мое решение странновато — кто с тоской, кто с иронией. Я забыл сказать, что живу с четырьмя женщинами: женой, тещей, дочерью и внучкой (моя дочь разведенная — не успела выйти замуж, как разошлась). Представляете, каково мне среди разных женских капризов и всего прочего?! С внучкой приходиться быть ребенком, с дочерью — молодым человеком, с тещей — мудрым старцем, ну а с женой — единомышленником и, сами понимаете, лидером. И, естественно, всю эту ораву надо кормить и одевать. Короче, забот у меня — хоть отбавляй! Но я, простите за нескромность, с ними неплохо справляюсь. Скажу даже, что такая семья не так уж обременительна, как может показаться на первый взгляд. У меня вообще все неплохо, я ни на что не жалуюсь, но, согласитесь, иногда и от счастья хочется отдохнуть, уединиться, как сейчас выражаются. Согласны?

Слышу ругань на это мое заявление, но, поймите меня правильно, я не говорю «сбежать», а только передохнуть, собраться с силами, чтобы потом сделать мощный, накатистый рывок, в смысле — подзаработать (я же на сдельщине). К тому же, до семьи, как вы догадались, я кое-что пережил. Жизнь обрушила на меня не один удар, всяких происшествий хватало. Признаюсь, характер у меня долгое время был не очень-то покладистый, с людьми я сходился тяжеловато. Случались такие стычки! Словом, нервишки мои порядком расшатались, накопленная усталость свое берет. Порой так измочалюсь, все тело ломит. В общем, я нуждаюсь в тишине и покое, и жена это понимает.

Вы хотите знать, как я женился? Ладно, расскажу.

В то время мне было тридцать лет. Жил я в коммуналке, работал, где придется, на одном месте особенно не задерживался. Все было каким-то временным, неустроенным. И вот однажды, значит, встречаю я женщину с грустными глазами, которая отнеслась ко мне с пониманием. Она была душевной, выглядела чисто и опрятно, и с ней было как-то спокойно. По-настоящему спокойно. Одним своим видом она гасила мою раздражительность. Без всякого притворства и стеснения она пришла в мою комнату, прибралась, постирала, и с того дня, чувствую, мне не хватает ее. Я мог бы, конечно, подождать месяц-другой, но подумал: «Какого черта буду тянуть?! Надоело мотаться, пора и семьей обзавестись».

Женитьба внесла в мою жизнь порядок, все для меня как бы обрело новый смысл. Естественно, Мария (так зовут жену) кое-что в моей комнате переделала на свой манер, а с рождением дочери вообще настояла, чтобы мы перебрались к ее матери, но я не видел в этом большой беды, меня это не удивило, я наперед знал, что так будет, и особенно не противился.

Конечно, с такими, как я, хлопотно, и первые годы, не скрою, Мария настрадалась, но потом мы притерлись, характер у меня помягчал, и наша жизнь вошла в спокойное русло. Бывает, поссоримся, не без этого, мало ли что наговоришь в сердцах, но в общем мы живем в мире и согласии, не лучше, не хуже других.

Мария хорошая жена и мать, ничего не скажу; отчитываться перед ней в мелочах мне не приходится; если она и высказывает недовольство, то без особого нажима, как бы мимоходом. Я же сказал — она душевная, а это основное достоинство женщины, так я думаю. И трудится Мария, не покладая рук: и в своей конторе (она работает на почте), и дома. Короче, я люблю свою жену такой, какая она есть. И она меня любит, смею вас уверить, любит и уважает. Так что моя семейная жизнь сложилась исключительно удачно.

Теща у меня тоже ничего, вот только на ее лице вечно ощущение какой-то мировой скорби. Она ведет себя тихо — я, мол, мелочь, маковое зернышко, пылинка, — но мне постоянно твердит о «взыскательности». Это ее любимое слово. Что оно означает, она толком объяснить не может.

А дочь у меня страшная неряха и законченная эгоистка. Похоже, она взяла все худшее от меня и от своей матери. И лентяйка она первостепенная, в кого — не пойму. Институт бросила, с работы уволилась, ищет другую — «по душе»; каждый вечер куда-то уходит, ежемесячно вымогает у матери деньги: то на туфли, то на джинсы, и это у нее в порядке вещей. На своего ребенка у нее, естественно, времени нет — внучку растим и воспитываем мы с Марией, да и теща помогает. Нередко я завожу с дочерью серьезный разговор о ее будущем. Она, словно в издевку, делает вид, что слушает, но про себя-то, я знаю, злословит на мой счет. Бывает, еще грубо хмыкает: «Оставь меня в покое!». А в остальном она девчонка неплохая: честная, умеет готовить и шить, — во всяком случае, когда жила с мужем, все делала, как миленькая, и не вела себя так вызывающе.

Ну а внучка — моя постоянная радость. Ей четыре года, и в день она задает по сотне вопросов, и на все я даю вразумительные ответы. Представляете, как меня распирает от гордости! Да что там! Если вы любите детей, вам не надо объяснять, что такое рядом маленькая доверчивая жизнь.

Но не о том речь, вернемся к нашему участку. Так вот, домашние встретили мое сообщение об участке с кислыми минами. Особенно моя благоразумная, осмотрительная жена.

— Это еще что за глупость?! Какой ты огородник?! Ну, взять садовый участок — это я понимаю. Купить летний домик, чтобы мама с внучкой там отдыхали, а что такое огород? Это ковыряться в земле, навозить, полоть, рыхлить! Огород требует много возни, проще покупать овощи в магазине. И потом, почему один участок на двоих?! Глупость все это, вот что я тебе скажу. Как ты был легкомысленным, так и остался. Любишь попадать в нелепые ситуации.

Вот такая получилась чертовщина, извините за выражение. И все же я подумал: «Уж что-что, а там будет небо и солнце». А надо сказать, где бы я ни жил, мои окна всегда выходили на помойки, бойлерные, какие-то картонные фабрики — в этом мне всегда везло, такой уж я удачливый. И окна тещиной квартиры выходят на дровяной склад. «А там, на пустыре, — рассуждал я, — наверняка отличный вид. Говорят, там склон с цветами и речушка…».

— Посмотрим, что ты скажешь, когда я завалю стол свежими огурчиками, редиской, — сказал я жене.

— Посмотрим, — примирительно ответила Мария и, повременив, добавила: — Но моей ноги там не будет, у меня нет времени на огороды, с внучкой-то некогда погулять.

— Огород требует взыскательного отношения, — проговорила теща и я, как всегда, не понял, что она имела ввиду.

— Романтик! — с потугами на юмор изрекла дочь и удалилась танцующей походкой.

Только внучка с радостью поддержала меня.

— Огурчики, помидорчики! Замечательно! — хлопнула в ладоши.

…Обширный, заросший бурьяном, пустырь начинался за кряжистыми деревьями. На пустыре было всего три достопримечательности: косогор, сверкающая речушка и высоковольтная линия электропередачи. Каждому огороднику разрешалось вскопать самое большее — четыре сотки, но некоторые — шустрые — умудрились заграбастать и по пять. Кстати, участки вообще Пользовались огромным спросом, — похоже, не я один истосковался по земле.

Многие раскапывали участки как попало, старались побольше насажать семян и рассады, понимали — занятие из прибыльных. Сами знаете, овощи ходкий товар, и они надеялись прилично заработать. Такие забывали, что главная забота должна быть не об овощах, а о почве. Именно ее, почву, надо рыхлить, выравнивать, увлажнять, добавлять в нее помет, дерн, известь, золу. Я-то об этом знал, поскольку в детстве жил у деда в деревне, и тогда кое-что заприметил, и это в меня засело. Поэтому мы с Лешкой не спешили. С годами вообще в людей вселяется неторопливость. Куда спешить-то? Все успеется. Мы ведь участки взяли не из корысти, а просто, чтобы работать на воздухе. Мы не можем без дела, понимаете? Ну и, конечно, чтобы собираться вместе, — я же говорил: у нас была тяга к общению.

Первым делом мы с Лешкой из досок сколотили щит с навесом и на деревянных штырях развесили лопаты, мотыги, грабли, лейки — чтобы огородный инвентарь не валялся на земле. Потом сделали несколько грядок и посадили морковь, кочанную капусту, репчатый лук и клубнику — для внуков. Половину участка вообще не стали вскапывать — оставили для отдыха, чтобы было где любоваться цветами и травами.

Почему-то все считали, что нам достался участок хуже некуда — на откосе, у самой речушки, где в низине начиналась липкая глина, — но мы-то с Лешкой были уверены в обратном. С нашего участка открывался отличный вид на петляющую речушку. На нашем участке бил родничок и мелькали мухоловки, а если пройти речушку вброд, напрямик, уткнешься в орешник с тенистой кроной. Представляете эту красоту?

— Несомненно, здесь будет удобно собираться семейно, и нашим внукам будет где порезвиться, — сказал Лешка, прямо угадывая мои мысли.

Вначале огороды разделялись межами, но затем один обнес свои владенья легким штакетником, другой понатыкал жердей, и пошло-поехало: такие заборы поставили — не подступишься! Один даже колючую проволоку навесил, только что ток по ней не пустил, ну не осел?

А потом началась строительная лихорадка — огородники превратились в застройщиков. Воздвигали не сараи, а настоящие — ну не дачи конечно, но почти что домишки. Деньги ухлопывали немалые, и каждый стремился перещеголять соседа — знаете, как это бывает?

Некоторые, в основном из числа молодых, развернулись с особым шиком: пристраивали к домишкам что-то вроде террас, выкапывали погреба — земля прямо-таки продавливалась под тяжестью их сооружений. Честное слово, кое-кто в этих делах сильно понаторел.

Мы с Лешкой поставили времянку, ветхую будку из горбыля, даже не оклеили ее обоями, просто сделали укрытие от дождя. И запиралась наша будка на маленький замок, который открывался гвоздем.

Вот так мы и стали огородниками-любителями, окунулись в сельскую жизнь и были счастливы, честное слово.

…Наступило лето, и мы с Лешкой каждый вечер после работы отправлялись на участок. Недолго помотыжим, повыдергиваем сорняки, и садимся на лавку перед будкой — покурить в холодке, полюбоваться видом на речушку, побеседовать о том о сем.

— Как все в природе продумано, — бывало, скажет Лешка прочувственным тоном, — желтеют листья на деревьях, опадают, а прелые листья — хороший перегной, дает другую жизнь… Несомненно, и мы после смерти перейдем во что-то другое, как ты считаешь?

— Мы уже перешли. В наших детей, внуков, — откликнусь я.

И мы продолжаем говорить о том, что каждый должен иметь свою грядку, чтобы не отрываться от земли.

Иногда толковали о прежних временах.

— Несомненно, раньше люди были куда приличнее, — говорил Лешка. — Посмотри на этих, — он кивал на молодых соседей. — Все ловкие, изворотливые, своего не упустят. Ишь, как обосновались! Обстоятельно. И все никак не угомонятся… Тягостное зрелище, отталкивающее. И живут они беспокойно, безрадостно… А раньше люди были щедрыми, простодушными. Такими их сделала война; невзгоды и лишения спаяли людей…

Что верно, то верно. Мы были другими. Совершенно другими. Нашему поколению были присущи определенные принципы, которые сейчас у многих начисто отсутствуют. Трудно объяснить, но мы были какие-то чистые и бесхитростные, даже немного наивные, что ли. И чувства свои мы проявляли искренне, без всяких уловок. Любили так любили, с полной отдачей. А сейчас пойди найди такую любовь! Все любят только себя… Не прерывайте меня! Конечно, не все. Это я хватанул лишнего. Ясное дело, и среди теперешней молодежи есть отборные ребята, но, согласитесь, таких маловато. А в наше время такими были почти все, и это чистая правда. Во всяком случае, память не удержала ни одного ловкача или стяжателя. Да такого, скажу вам, сразу изничтожили бы. Тогдашних моих друзей я помню отчетливо. Они и сейчас стоят передо мной, хотя многих давно раскидало по всей стране. Такие дела.

Впопыхах я забыл сказать, что, кроме всего прочего, у нас с Лешкой общая привязанность к животным. Причем мы любим всех животных, без разбора. Даже разных слизняков и червей. Ну скажите, что они плохого нам делают? Копошатся себе. Не забывайте, если они есть, значит, они нужны, в природе ведь ничего нет лишнего. Если вы рассуждаете иначе, нам с вами не по пути. Вы просто еще не поднялись до любви и жалости ко всему живому. А если вникнуть, это главное в человеке. Любовь к женщине, к детям, к природе, к животным, к работе… А жалость… жалость, кстати, тоже появляется с возрастом. Вот так, друзья-приятели.

Однажды мне Лешка рассказал, как в детстве у них в поселке жил волк. Он возил в санях дрова и воду, катал ребят. Если кто-то из детей падал, он останавливался и ждал, когда ребенок поднимется и снова сядет в сани. А потом этого волка отдали в зоопарк, и лет через десять Лешка навестил его. Волк был уже старый, но узнал Лешку, начал лизать ему руку, скулить…

Вы давайте, давайте усмехайтесь, называйте нас душещипательными, на розовой водичке, и еще какими угодно. Наверно, так оно и есть, вы правы. Но объясните мне, почему это плохо? Мне кажется, разные крутые сверхмужики хороши для наивных девиц простушек, а в нашем возрасте просто смешно поигрывать мускулами и кичиться каменным сердцем; получается, что ты прожил зря. Если пятидесятилетний мужчина таков, если у него не появились душевность и жалость, он дерьмовый человек. Простите, если грубо сказал, но так я думаю. И Лешка думает точно так же.

…По воскресеньям на участках становилось людно, приезжали родственники огородников. Они, как правило, являлись собирать первый урожай.

Как вы догадываетесь, ни ко мне, ни к Лешке родственники не приезжали.

— Вот еще! — сказала Лешкина Надька. — Устроили коммуналку, какой-то совместный быт, друг другу глаза мозолить…

Ну а моя супружница высказалась в таком же духе еще раньше, вы же помните. Тем не менее, у нас всегда было полно народу. Заглядывали все, кому не лень: и гуляющие парочки, и отдыхающие на речке. Бывало, они идут мимо соседних участков, и только протянут меж реек руку, чтобы выдернуть морковь или сорвать клубнику, на них сыплется ругань. А у нас и забора-то не было — заходи и рви, что хочешь. Да мы и сами всех зазывали. Заметим невдалеке ребят, махнем им:

— А ну берите кружки, собирайте ягоды!

Ребята наберут клубники, помоют в роднике, усядутся на лавку, уплетают сочные ягоды, расхваливают наш участок. И что удивительно — мы особенно и не ухаживали за грядками, но урожай у нас был — как ни у кого на пустыре, хоть заешься! Поверите ли, мы возили клубнику домой кастрюлями! И домочадцев завалили, и на завод притаскивали — тем, у кого не было участков.

Люди тянулись к нам с Лешкой. И, скажу вам, не только из-за ягод. Я немного играю на гитаре, а Лешка — на аккордеоне, и, как вы догадались, у нас было весело. Не шумно — весело.

Когда спускались сумерки, мы с Лешкой имели обыкновение посидеть на склоне, погрузившись в вечернюю прохладу. В безветрие туда, на склон, еле доносился городской гул, зато отчетливо слышались трели птиц и журчанье родника… Мы вдыхали свежий воздух и ощущали себя причастными к природе. Покой и радость вселялись в нас. Мы забывали всякие душевные встряски и чувствовали себя счастливцами. «Любимая работа, крепкая семья и этот клочок земли — вот и все, что человеку надо для счастья», — думалось…

И снова мы вспоминали прошлое. Вначале послевоенные годы, разруху, потери, тяжелый быт, борьбу за выживание. Потом — как постепенно все налаживалось — затягивались раны, стихали боли, как появлялись радости — небольшие, но тем-то и ценные, они были, как цветы посреди пустыря, извините за красивые слова.

Мы вспоминали, как в послевоенные годы ходили в парки на открытые танцплощадки — ходили слушать духовые оркестры, как по радио выступал квартет аккордеониста Тихонова (один его «Ручеек» чего стоит!), как смотрели музыкальные фильмы и потом распевали песни из них… И вспоминали, как позднее покупали радиолу «Москвич», а более дорогие радиолы, вроде «Риги», были предметом нашей постоянной зависти…

Под конец мы с Лешкой брали инструменты и с большим чувством затягивали одну из песен времен нашей молодости, что-нибудь из репертуара Утесова, или Шульженко, или Виноградова. Мы пели увлеченно, негромко, но, скажу без бахвальства, — талантливо, поскольку оба обладали слухом и, главное, вкладывали в песню свою душу. А это немаловажно, сами знаете. Если певец поет без души, он попросту сотрясает воздух, от его исполнения ни жарко ни холодно, а если с душой, мурашки бегут по спине, верно? Так вот, мы с Лешкой вкладывали в песню всю душу, без остатка. Не все у нас получалось, как хотелось бы, но мы очень старались, поверьте.

А песни тех лет были по-настоящему прекрасные, не то что нынешние модные оглушающие завывания. Это вам может засвидетельствовать любой из нашего поколения. От тех, щемящих сердце, песен прямо слезы наворачивались на глаза. И мы оба, Лешка и я, испытывали сильную тоску по прошлому.

Кстати, молодежь любила наши старые песни. И это была не просто мода на ретро, как сейчас выражаются, а тяга к лиризму, к открытому общению, к тому, что теперешняя жизнь почти выбила своим бешеным ритмом.

Вот так участок внес изменение в привычный ход моей жизни.

Иногда мы с Лешкой оставались ночевать в нашей каморке и тогда рано утром купались в речушке. Красота была невероятная! Всходило солнце, трава сверкала росой, в сыром полумраке стояла душистая прелость. Окунувшись, мы подогревали на примусе чай, делали салат из овощей, снятых прямо с грядки, и после завтрака отправлялись на завод. Доходили до окружной дороги, пересекали окраину и дальше топали пару трамвайных остановок, и на всем пути говорили о будущем. Да, да, я не оговорился. По утрам мы твердо знали, что у нас еще есть время впереди, и тратить его попусту не собирались. Нам еще надо было кое-что сделать, чтобы оставить после себя не просто светлую память и добрые слова, но и что-то полезное, нужное людям, понимаете? Свое основное дело. Извините за высокие слова, но именно так мы и думали, поскольку были не только какими-нибудь вздыхателями по прошлому, но и трудягами. Вам это подтвердит любой на заводе. Ну и конечно, мы оставались мечтателями. Словно мальчишки, представляли, что сделаем в ближайшие годы, намечали даже путешествовать, ведь наше поколение было многим обделено, и хотелось кое-что наверстать — думаю, это понятно.

Что я еще хочу сказать, так это о наших соседях по участку. С одной стороны к нам примыкал огород пенсионера Николаича, угрюмого старикана, для которого деньги были единственной целью в жизни, который вечно ходил понурый, насупившись и занудно втолковывал жене (тоже пенсионерке) о том, что выгодно продавать на рынке, а что невыгодно.

— Выгоднее есть самим, — усмехалась его жена (она относилась к мужу, как к больному — сдувала с него пылинки, но, случалось, и подтрунивала над ним).

Со мной и Лешкой Николаич почти не общался. Из него прямо нужно было выдавливать слова. Если он что и говорил, то так осторожно, словно продавал мысли. Казалось, он нарочно окутывает свою жизнь непроглядным туманом — знаете, есть такие. Только когда у нас с Лешкой поспел богатый урожай, стал подъезжать к нам. Подойдет как бы стрельнуть покурить, а сам все допытывается о каких-то наших секретах. Ясное дело, мы ничего вразумительного не могли сообщить, но Николаич думал, что мы темним. Будь он поумней, он понял бы, что это простое везенье. Но он сам постоянно хитрил и думал, что все такие. В нем была какая-то дешевая хитрость. Он, например, жил безбедно, но все, даже лопату, одалживал у соседей, и вместо будки поставил на участке шалаш, чтобы выглядеть бедняком. На самом деле просто жадничал, и эти его хитрости были видны, они лежали на поверхности, то есть он был мелким хитрецом. Согласитесь, уловки настоящего хитреца не так-то легко распознать.

Наши с Лешкой посиделки прямо бесили Николаича. Он считал, что наша будка — не что иное, как ширма, за которой совершаются какие-то махинации, нажива высшего порядка, а наше гостеприимство — приманка, на которую клюют доверчивые люди. Он не верил в бескорыстные отношения. Опять-таки, будь он поумней, он бы трезво взглянул на вещи и понял: если человек живет только для себя, то зачем он вообще живет?

Первое время Николаич только тупо глазел на то, как мы провожаем одних гуляющих и встречаем других. Потом стал свирепо ворчать, что несет двойную нагрузку: выполняет работу в огороде и терпит нашу музыку. Под осень он уже белел от бешенства, прямо хватал ртом воздух при виде наших музыкальных инструментов, они ему были как нарывы. Сами понимаете, злым и добро не оценить.

Николаич обнес свой участок высоченным забором, повесил на калитку пудовый замок и, по слухам, подыскивал дробовик. Однажды в его огород залезли какие-то парни, так он бросился на них с мотыгой. Потом-то ему это вышло боком. Известное дело, от лома нет приема: пудовый замок сбили и клубнику на грядках перевернули.

Вторым нашим соседом был молодой парень Виктор, который подъезжал к участку на «Запорожце». Узколобый, с близко посаженными глазами, резким голосом и неприятной улыбочкой, он расхаживал по участку, как владелец неизвестно какого сокровища. По правде говоря, так оно и было. Оттяпав изрядный кусок земли, Виктор не стал размениваться на мелочи, заниматься каким-то огородничеством. Он заложил сад: посадил яблони, кусты смородины, малины и стал воздвигать… настоящий летний дом.

Вначале мы думали, он корчит из себя оригинала, наводит показуху для дружков и девиц, которые к нему время от времени наезжали обозревать строительство. Но потом заметили, что скорость стройки наращивается, дом обрастает пристройками и грозит превратится в особняк. Прямо поражали его одержимость и напористость. Обособившись от всех, с неизменной улыбочкой, он завозил на багажнике машины лесоматериалы и все что-то прилаживал, крепил, прибивал.

Поверьте, я с профессиональным уважением отношусь к чужому труду и увлеченности, но здесь было что-то другое. Ведь каждому ясно: огород — это не дачный участок. Хочешь отгрохать дачу, покупай участок не на окраине, а за городом, и строй себе на здоровье. Никому не запрещено, пожалуйста. Опытному глазу ничего не надо доказывать, и мы с Лешкой вскоре поняли: здесь, в самом деле, было другое — желание выделиться, опередить всех. Позднее Виктор и сам подтвердил наш вывод.

— Я бью без промаха сразу по двум целям, — однажды известил нас с Лешкой. — Сейчас дачка, а сад — дальний прицел. Яблони-то начнут плодоносить годика через два, не раньше… А вы что ж, хибару расширять не думаете? Несолидно как-то.

Лешка что-то буркнул (его слова отнес ветер) и, плюнув, распрощался.

— Ко мне будут приезжать известные люди, — сказал Виктор и гордо выпрямился. — Я знаком не с кем-нибудь, а с самим… — он шепнул мне на ухо такое, что я чуть не упал.

Ну да ладно, хватит об этом дуралее, он не стоит того, чтобы о нем долго распространяться. Лучше расскажу вам, как прошла осень… Наша будка, как вы догадываетесь, превратилась в клуб. Бывало, идет в орешник какая-нибудь компания пообедать, а мы с Лешкой сразу:

— Зачем куда-то таскаться?! Располагайтесь здесь, вон и редиска, огурцы рядом.

Люди отдохнут у нас, на прощанье благодарят, жмут руки.

В конце осени все огородники заколачивали строения, калитки обвязывали проволокой, а мы с Лешкой только оставили на щите записку:

«Гуляйте, веселитесь, но просьба — не портить инвентарь!».

И что бы вы думали?! За зиму какие-то туристы поломали не одну изгородь, а две будки самостроевцев даже подпалили. Только у нас с Лешкой ничего не тронули; весной все выглядело таким, каким мы оставили, лишь в углу будки появились аккуратно сложенные банки и бутылки, да на нашей записке кто-то накарябал:

«Гуляли, веселились, но ничего не портили. Спасибо! С уважением! До встречи летом!».

…Лето! Мы с Лешкой всегда его ждем. Ничего нет лучше теплых летних вечеров, когда можно посидеть на пригорке и попеть старые песни… Кстати, недавно шел с работы, вдруг увидел в окне первого этажа патефон — на улицу лилась прекрасная песня в исполнении Утесова: «Когда проходит молодость…». Я не поверил своим ушам, меня прямо залихорадило.

Остановился, прислушался. «Вот здорово! — думаю. — Значит, еще сохранились пластинки того времени!»… А мелодия все льется из окна, и меня все больше охватывает волнение — казалось, на землю спустилось светлое облако…

Когда пластинка кончилась, я не удержался и крикнул в окно:

— Эй, друг! Поставь-ка эту вещь еще разок!

Смеется и плачет

Весной в том поселке на пригорках острая, как иголки, трава, на кустарнике желтый мох, над платформой клубится пар, вдоль железнодорожной колеи бегут ручьи, а в воздухе круглосуточный гомон птиц. Обычно Андрей приезжает в поселок в марте, когда с крыш еще сползает снег и в водостоках грохочут сосульки. Хозяйка сдает ему веранду, на которой, кроме стола, лавки и раскладушки, на случай заморозков, имеется железная печурка, но веранда с двойными застекленными рамами, тепло держит хорошо, и топить печурку Андрею не приходится.

До поселка пятнадцать минут езды на электричке от станции метро «Войковская», так что после работы Андрей добирается до своего пристанища быстрее многих сослуживцев, живущих в центре города.

— Я нервный, врачи советуют жить на природе, — объясняет Андрей приятелям свое добровольное затворничество.

Кто-кто, а приятели знают, как у него «шалят нервы», какой он раздражительный и болезненно подозрительный — на себе не раз испытывали его «закидоны», потому и посмеиваются:

— Таких, как ты, успокаивает не природа, а женитьба.

В том поселке среди однотипных домов попадаются и необычные — сплошь из балконов, террас, веранд, и ясно — владельцы этих дач стремятся уйти от стереотипов. И среди посельчан немало оригиналов, для которых покататься на велосипеде или почитать книгу в гамаке важнее всяких грядок. А около платформы на столбах рядом с объявлениями о «купле-продаже» вдруг прочитаешь нечто прекрасное: «Ну, кто смелый? Кто возьмет на себя хозяйство: большой дом, восемь соток земли, троих детей и блондинку средних лет с хорошим характером?!».

Так получилось, что в прошлом году Андрей выбрался в поселок только в середине мая и не застал раннего пробуждения природы, но все равно время было замечательное: цвела черемуха, в садах распевали соловьи, дачники уже вовсю работали на участках. Лишь соседний участок, как всегда, пустовал. Он принадлежал известному писателю и был одним из самых обширных в поселке, с высоченными, разлапистыми елями, за которыми виднелся строгий двухэтажный особняк — «холодный дом», как его называла хозяйка Андрея. Летом время от времени писатель наведывался на дачу. Он приезжал на старомодном «ЗИМе», ставил машину в гараж, отпирал входную дверь, и несколько дней из дома доносился стук пишущей машинки и хриплый кашель.

Писатель был пожилым человеком, худощавым и по-юношески изящным. По слухам, с женой он разошелся и жил один в большой квартире в районе Садового кольца. Говорили также, что он болен какой-то неизлечимой болезнью. Андрей прожил в поселке два летних сезона, но видел знаменитого соседа всего несколько раз, а разговаривал с ним и вовсе однажды.

Как-то Андрей ремонтировал хозяйскую изгородь; только прибил рейки, как рухнул сгнивший столб. Некоторое время незадачливый плотник в растерянности соображал, что делать дальше; вдруг слышит, его окликает писатель:

— Молодой человек! — и машет рукой, стоя около калитки. — У меня за гаражом лежат столбы, из них можно что-нибудь подобрать, — и, когда Андрей подошел, ободряюще, с улыбкой добавил: — Главное — не раскисать от неудач. Человек ведь и проверяется в минуты неудач, горьких испытаний.

Он помог Андрею выбрать столб и подробно, со знанием дела, объяснил, как его следует обтесать, обмазать дегтем и утрамбовать в яме битым кирпичом.

В прошлом году, в конце мая, писатель неожиданно приехал на участок с молодой брюнеткой. На вид ей было чуть больше двадцати лет, держалась она чересчур свободно: с беззаботным смехом выскочила из машины, пронеслась по участку, точно измеряя владения, которые ей нежданно-негаданно достались, потом подбежала к писателю и с чарующей улыбкой, открыто и безбоязненно обняла и поцеловала его.

Вбежав в дом, она распахнула настежь окна и, явно давая писателю понять, что она усердная хозяйка, а не какая-нибудь легкомысленная бездельница, стала наводить в комнатах порядок. С веранды Андрей отлично видел эту деятельность: она двигала мебель, снимала занавески, мыла посуду, при этом то громко пела, то заразительно смеялась и все время посматривала на себя в зеркало.

— Небось, уверена, что она картинка — глаз не оторвешь, — усмехнулся Андрей.

Сложена она, действительно, была неплохо и лицо имела довольно привлекательное — словом, на взгляд Андрея, выглядела смазливой девицей, но не больше. А вот ее поведение вызывало у него неприязнь — он считал, что новоиспеченная хозяйка вела себя чересчур показно, что ее веселье — всего лишь ловкое притворство. В тот день прошел первый теплый дождь, и она, мокрая и развеселая, танцевала перед домом — шлепала в ботах по лужам, выписывала некие водяные знаки, предварительно запустив на террасе магнитофон. А писатель наблюдал за ее танцами из окна и, радостно улыбаясь, аплодировал.

— Как можно представить весну без майского дождя?! — она раскидывала руки, готовая обнять весь участок, и непрерывно смеялась.

Девица слишком изображала переполненную счастьем и, по понятиям Андрея, за этим виделся определенный расчет.

В полдень они обедали на террасе, и опять брюнетка корчила из себя внимательную, заботливую хозяйку. Повязав яркий передник, пританцовывающей походкой, картинно накрывала на стол, все время что-то подавала писателю, что-то пододвигала к нему — казалось, готова ползать за ним на животе и носить в зубах его тапочки. Она без умолку болтала, прямо не закрывала рот и беззастенчиво показывала себя, уверенная, что красивей и добросердечней, чем она, женщин не бывает. Похоже, это же она внушала и писателю. Обычно невозмутимый и сдержанный, рядом с ней он испытывал состояние возбуждения: не отрываясь любовался ею, с наивной бесхитростностью внимал ее словам.

После обеда они гуляли по поселку; вначале шли взявшись за руки, потом в обнимку, причем она так и висла на нем, — можно было подумать: любит без памяти, не ест и не спит без него, и будет ему верна до последнего вздоха. Они выглядели смешно, нелепо: он — седой, лысеющий, в темном костюме, и она — юная, легкая, в открытом коротком платье. В этом контрасте было что-то противоестественное, не зря посельчане посылали вдогонку писателю косые, осуждающие взгляды — по их нравственным меркам, он вел себя вызывающе и глупо. Демонстрируя свое легкомысленное знакомство, он игнорировал общественные устои поселка. Некоторые сочувствовали писателю, говорили, что этот приступ поздней любви непременно закончится печально — молодая любовница доконает его. Но к вечеру пришли достоверные сведения, что брюнетка вовсе не любовница, а новая жена и что посельчане являются свидетелями не какого-то легковесного приключения, а медового месяца законных супругов.

Вечером хозяйка сообщила Андрею:

— Ей двадцать два года. Она недавно приехала из Ростовской области и работает на заводе по лимиту. Говорят, их даже расписывать не хотели… И где она его подцепила только?.. Но хваткая. Сразу поняла: у него положение, квартира, дача… И как он, умный человек, не видит, что она играет в любовь?! Какие все же мужчины близорукие… Сколько вокруг хороших одиноких женщин, которые были бы примерными женами, так нет! — выбирают себе разных свистушек…

В последующие дни брюнетка полностью подкрепила первое впечатление о себе. Переделав на новый манер все внутри дома, она привезла из города целый «пикап» всевозможных вещей, среди которых Андрей заметил садовый инструмент и цветочную рассаду, велосипед, проигрыватель и кучу пластинок. Потом она принялась за участок: разбила цветники, дорожку от калитки уложила плитками, меж деревьев повесила гамак. Но самое странное брюнетка устроила за домом — там она исхитрилась соорудить некий спорткомплекс: разметила площадки для игры в теннис и бадминтон, установила какой-то диковинный тренажер, под навесом на лавке разложила ракетки, мячи, кегли, фризби.

Андрей понял — молодая жена решила обосноваться на даче обстоятельно и надолго, а главное, полностью изменить уединенный, деловой образ жизни писателя. Так оно и получилось. Уже через неделю писатель, точно мальчишка, с непонятным рвением гонял на велосипеде в продовольственный магазин, а на спортплощадке с женой махал ракетками, катал шары и при этом восклицал с сияющей улыбкой:

— Ты умница! Именно этого мне и не хватало. Ты превратила холодный дом в настоящий оазис красоты и здоровья. Я так благодарен тебе… Знаешь, сегодня утром мне даже работалось как никогда… Ты облегчаешь, скрашиваешь мою жизнь, а я помогу тебе найти себя, попытаюсь обозначить твою судьбу.

В ответ она заливалась звонким смехом.

Теперь по утрам она выскакивала на террасу, запрокидывала голову, улыбалась и потягивалась, как бы возвещая всему поселку, что видела золотой сон. Потом звала писателя, и они делали гимнастику — подпрыгивали и махали руками.

После завтрака писатель уединялся в кабинете, садился за пишущую машинку, а его благоверная порхала по кухне, но уже вела себя более-менее тихо. «Не хватало еще, чтобы и сейчас, когда писатель работает, устраивала танцульки», — раздраженно думал Андрей.

Чем занимались «молодожены» днем, Андрей не знал — к этому времени он уезжал на работу, но по словам хозяйки, «молодая жинка» (так она называла девицу) время от времени чуть ли не насильно тянула писателя на спортплощадку.

По вечерам писатель читал девице отпечатанное на машинке. Она охала и ахала, прерывала чтение возгласами:

— Потрясающе!

А когда он откладывал листы, с откровенно прямой лестью превозносила его талант. Андрей слышал почти все, что она говорила, а то, чего не слышал, домысливал. Восторги девицы злили его не на шутку, ему так и хотелось крикнуть: «Заткнись, лицемерка!»

Тем не менее, от нового образа жизни писатель заметно посвежел и помолодел, но Андрей-то чувствовал, к чему ведут спортивные игры, всякие губительные страсти. Он был уверен, что провинциалочка все четко вычислила и действовала методично, изуверски, без всякой жалости и сострадания. Она прекрасно знала, как влюбить в себя одинокого, доверчивого человека, и знала, как можно избавиться от него. Изредка встречаясь с ней взглядами, Андрей видел ее едкую ухмылку — у этой бестии все было написано на лице, и Андрей просто поражался недогадливости писателя, «знатока человеческих душ».

Спустя неделю писатель съездил в город и вернулся с полной машиной свертков и коробок. Как правило, по утрам он работал, а здесь уехал ни свет ни заря. «Явно укатил по указке жены, — решил Андрей. — Она приумножает свой будущий капитал. Но это только начало, скоро она покажет себя во всем блеске».

В выходные дни к ним зачастили гости. Они приезжали шумной ватагой и, заполонив дом и участок, устраивали такое веселье, что соседи только укоризненно вздыхали. А гости знай себе расхваливают супругов. Особенно ее. Веранда Андрея была хорошим наблюдательным пунктом, и он отчетливо все видел и слышал. То один, то другой мужчина подходил к писателю и говорил:

— Она прелесть! Лучшей жены и желать нельзя. Веселая, умная.

— Да, да, — наивно соглашался он. — Никогда не думал, что под старость мне так повезет… Она, знаете ли, по-настоящему любит меня. И я ее… Это кажется смешным, но тем не менее это так… Она необыкновенная, все тонко чувствует… Интуитивно догадывается о том, к чему я пришел в результате многолетних раздумий… Она перепечатывает мои работы, завела картотеку, в которой отмечает все, что я сделал, и ходит за меня по издательствам… Но главное — она заменила мне всех врачей и медсестер. Научилась делать уколы и массаж…

«Ну ладно писатель, — рассуждал Андрей. — Он просто потерял голову от этой красотки, но куда смотрят его знакомые?! Почему они, взрослые люди, считают сожительство столь разных людей райской гармонией?! Неужели им невдомек, что подобные отношения никакая не любовь, попросту изощренная игра насквозь порочной девицы?!»

Гости засиживались на даче до темноты, потом писатель с женой провожали их до платформы, а вернувшись, устраивались на ступенях террасы и о чем-то вполголоса разговаривали. Иногда она поспешно вскакивала и в комнате тихо включала музыку, затем снова садилась на ступени и ластилась к нему, и все время, затаив дыхание, смотрела на него, как зачарованная — весь ее вид выражал безграничную покорность и преданность.

Андрей наблюдал за романтической парочкой, и гнев искажал его лицо. «Это надо же так прикидываться! — думал он. — Поглаживает его плечи, а сама наверняка подсчитывает, сколько ей достанется после его смерти». Для Андрея было совершенно ясно, что ласки подобных практичных девиц находятся в прямой зависимости от степени богатства мужчин. Андрей твердо решил вывести ее на чистую воду.

Однажды в полдень, улучив момент, когда она вышла за калитку, Андрей подошел и, сухо поздоровавшись, сказал:

— Поздравляю вас, соседка, с удачным замужеством.

— Спасибо! — она вздернула плечи и растянула рот в издевательской улыбке. — Меня только тревожит здоровье моего мужа.

— Еще бы! — зло усмехнулся Андрей, как бы делая промежуточный ход.

Она изобразила величайшее изумление, словно не догадываясь, что Андрей имел в виду, словно все, в чем он ее подозревает, — ложные обвинения.

— Конечно, ведь он далеко не молод, — пояснил Андрей.

— Не поэтому, — фыркнула она. — Он болен давно. А сейчас он как раз молодой. У него молодой дух, и он оптимист, не то что молодые по возрасту мужчины. Те зациклены на себе. Они эгоисты, живут только для себя. И помешаны на своей необыкновенности… А мой муж умный, талантливый и скромный. И очень добрый, отзывчивый, вот только… — она перешла на плаксивые нотки, — болен. Но я излечу его. Мы занимаемся спортом, много гуляем, осенью поедем к морю.

Больше Андрей с ней не разговаривал, только насмешливо здоровался при встрече, а она, отвечая на его приветствие, с брезгливым холодком смотрела в сторону.

В середине лета у писателя случилось обострение болезни. Девица выводила его на участок, усаживала в кресло в тени под деревьями, рядом ставила столик с лекарствами. Она укутывала его пледом, читала вслух журналы и книги, говорила кротким голосом с горестным выражением на лице. Она выказывала прямо-таки искреннюю озабоченность, страшнейшее беспокойство состоянием его здоровья. В ответ он робко улыбался, как бы извиняясь за свою немощь, за то, что доставляет ей столько хлопот.

— У тебя такой прекрасный голос, — бормотал он. — Твой голос — лучшее лекарство для меня.

Случалось, она ненадолго отходила от мужа и тогда вроде бы украдкой всхлипывала и что-то взволнованно шептала, а после того, как на даче побывал врач, долго сидела за домом в глубоком унынии, опустив голову, и плакала почти неподдельными слезами. За всей этой слезливостью, наигранным огорчением проницательный Андрей видел раздражение, вызванное тем, что ей приходится возиться со стариком, тратить свою юность на беспомощную развалину. «Вот актриса! — сквозь зубы цедил он. — Строит из себя бескорыстную жертву».

Вскоре писателя увезли в больницу, и почти месяц дача пустовала. Но потом супруги появились вновь.

— В больнице сказали, что он безнадежен, — сообщила хозяйка Андрею. — Она забрала его оттуда. Хочет пригласить травознаек.

В самом деле, на дачу стали наведываться гомеопаты и старухи с разными зельями. Девица как бы в отчаянии металась от одних врачей к другим. Она просиживала около больного целые часы, исступленно ломала руки и что-то монотонно причитала. От этого бесчеловечного артистизма Андрей прямо-таки выходил из себя, шастал взвинченный по веранде и сыпал проклятия.

В какой-то момент писателю стало лучше. Раза два он даже прошелся по участку, одной рукой опираясь на локоть девицы, другой на палку. Он смотрел на уже увядающие цветы и желтеющую хвою и грустно улыбался; казалось, прощается со всем тем, что много лет ему служило приютом уединения и тишины, а последние месяцы — обителью счастья. На его лице была гримаса бесконечной скорби; казалось, он хотел сказать: «Как жаль, что именно сейчас, когда я только начал новую жизнь, меня так скрутило».

На исходе лета он умер. В тот день Андрей проснулся от странных звуков; приподнявшись, увидел, что на террасе писательского дома сидит девица и, обхватив голову, протяжно воет.

Одни из посельчан говорили, что у писателя просто остановилось сердце, другие уверяли, что он принял на ночь снотворное и оставил записку, в которой просил прощения у молодой жены и сообщал, что не хочет быть ей обузой. Андрей считал последнее ближе к истине, но подумывал, что снотворное скорее всего подсунула сама девица.

Через несколько дней Андрей съезжал с дачи. Собрав вещи, зашел попрощаться с хозяйкой. Она уже ждала его: напекла пирогов, разогрела самовар; за чаепитием сообщила последние новости:

— …А «жинка»-то, оказывается, уехала к матери в свою Ростовскую область. Выписалась из Москвы и уехала… И квартиру и дачу — все оставила первой супруге писателя…

Удачи тебе, дружище!

Он был золотым парнем — доброжелательным, с располагающей улыбкой и отличным чувством юмора — одни его шаржи на приятелей чего стоили! Он не сгущал неприятности и с шутливой легкостью относился к чужим недостаткам — то есть, принимал людей такими, какие они есть. Но главное, Сашка в те годы — годы нашей юности — заканчивал физико-технический институт и имел четкую цель, которая придавала смысл его жизни — сказать свое слово в ядерной физике (в отличие от меня, который тогда только появился в Москве и метался от одного занятия к другому, все искал свое призвание). Понятно, к парню с такими достоинствами все тянулись, особенно девицы — ведь природа наградила Сашку и внешностью актера Грегори Пека, и талантом легкоатлета (он был чемпионом института по бегу). Сашка приятельствовал со многими, но был избирателен в выборе друзей (позднее я понял, что он предъявлял к дружбе определенные требования — опять-таки в отличие от меня, который зачислял в друзья кого попало, за что нередко расплачивался). Не знаю, что уж там Сашка разглядел во мне, но чуть ли не на второй день нашего знакомства, Сашка объявил, что мы с ним «близки по духу» и у нас «много общего». Общего! Это у него, коренного москвича, крепко стоящего на ногах, и меня, неприкаянного провинциала! Хотя, все же одно общее у нас было — я в то время «малярничал» в театрах, реставрировал декорации, а Сашка серьезно увлекался рисованием.

Мы познакомились в библиотеке «Ленинке», где по вечерам Сашка готовился к зачетам, а я занимался самообразованием — читал классиков. В «Ленинке» была знаменитая курилка — некий клуб, где в те годы (конец пятидесятых) студенты вели жаркие споры об искусстве и обо всем на свете. Для меня курилка была настоящим университетом; можно сказать, там я получил высшее образование. Именно в курилке я приобрел первых московских друзей, самым близким стал Сашка. Мы встречались каждый вечер, а после закрытия библиотеки заглядывали в кафе «Националь», где выпивали бутылку красного вина (чаще всего «Кабернэ» — Сашка его особенно любил). За столом Сашка рассказывал о своем институте, о Протвино, где проходил практику, о новых открытиях в физике. Я тоже кое-что рассказывал Сашке о жизни в Казани, о службе в армии. Выйдя из кафе, Сашка провожал меня на вокзал (я жил за городом).

По воскресеньям Сашка приглашал меня в Фили на обед к своим «старикам», которые устраивали обильное застолье (всегда с Сашкиным любимым вином). Или он приезжал ко мне (естественно, с бутылками «Кабернэ»); мы ходили на этюды, купались в озере. Иногда выбирались на дачу к каким-нибудь Сашкиным приятелям. В эти вылазки на природу Сашка приглашал своих приятельниц и непременно Веру, студентку пединститута, красавицу и умницу. Она не просто была влюблена в Сашку, она прямо-таки молилась на него. А Сашка, не то чтобы был безразличен к Вере — нет, он бережно относился к ней, но всячески гасил ее любовные порывы (гасил деликатно, с неизменной ослепительной улыбкой), делал все, чтобы их, чисто романтические, встречи не перешли в более серьезные. Я этого не понимал, потому что, повторяю, Вера была красавицей и умницей, и в высшей степени порядочной девушкой из строгой семьи, что среди москвичек уже в то время было редкостью. Я говорил своему другу:

— Вера потрясающая девушка и тебя безумно любит. Женись на ней, лучше ее ты никогда не встретишь, лучше не бывает.

Улыбка с Сашкиного лица исчезала, он отводил глаза в сторону:

— Не хочу портить ей жизнь. Давай не будем об этом! — тихо произносил он и тут же оживлялся: — Пойдем лучше выпьем красненького.

Было ясно — он чего-то не договаривает. И только позднее, во время нашего путешествия, он открыл мне свою тайну.

В то путешествие мы отправились после того, как Сашка получил диплом и уже работал в Курчатовском институте. Накануне своего очередного отпуска он сказал мне, со своей фирменной неотразимой улыбкой:

— Давай махнем на юг, к морю. Возьмем альбомы, порисуем, наберемся впечатлений. И вот что, поскольку у нас с тобой денег — кот наплакал, возьмем билеты только в один конец, а там по побережью и обратно будем добираться на попутных машинах. На еду где-нибудь подработаем. Устроим эксперимент на выживание, докажем самим себе, что мы могучие парни и легких путей не выбираем, но в любых обстоятельствах не пропадем.

Стоит ли объяснять, что я, не раздумывая, согласился.

Не стану описывать наше путешествие — его не втиснуть в рассказ, оно достойно отдельной повести, но, чтобы подчеркнуть наш героизм, перечислю города, где мы побывали: Кишинев, Одесса, Симферополь, Ялта. Из Крыма на теплоходе (безбилетниками) приплыли в Батуми. Дальше — Тбилиси, Ереван, пешком миновали Крестовый перевал и очутились в Орджоникидзе. Затем, посетив Ростов и Волгоград, вернулись в Москву. Целый месяц мы были в пути; останавливались, где ночь застанет, подрабатывали на овощных базах и виноградниках (вот уж где Сашка дорвался до «Кабернэ»); порой приходилось трудновато, но для спортивного Сашки все было разминкой, а мне, ясное дело, пришлось попотеть. Случалось, попадали и в переделки, но выручало Сашкино чувство юмора и, конечно, его притягательная улыбка. Это было авантюрное путешествие — первое в моей жизни и самое захватывающее. И вот где-то в конце нашего бродяжничества, когда мы уже стали немного скучать по Москве, вспоминать «Ленинку», общих знакомых, Сашка заговорил о Вере. Помню, поздним вечером на окраине какого-то поселка мы лежали на пахучем ворохе сена, и Сашка сказал:

— Знаешь, Вера действительно необыкновенная. И я давно ее люблю, но никогда не смогу на ней жениться… Помнишь, я тебе говорил, что проходил практику в Протвино? Вот там и случился выброс частиц, и я получил большую дозу облучения… У меня не может быть детей… Вот потому и пью красное вино, оно выводит стронций…

Все это мой друг произнес с невероятной серьезностью, но тогда до меня не дошла вся трагичность его судьбы, я еще не знал, что такое лучевая болезнь и был уверен, что Сашка обязательно вылечится.

После путешествия Сашку на работе включили в новый проект и он, по его словам, «с головой ушел в интереснейшую работу». Я вскоре внезапно женился и мне пришлось зарабатывать на кооперативную квартиру — кроме прежней работы в театрах, по вечерам оформлял витрины, делал всякие буклеты; ну а когда родилась дочь, я попросту превратился в папашу, затюканного семейными заботами. В те дни мы с Сашкой виделись урывками и с каждым месяцем все реже, а потом и совсем потеряли друг друга из вида. Позднее от Сашкиных родителей я узнал, что Сашку послали работать на Чернобыльскую атомную станцию. К этому времени я уже развелся с женой (у нас с самого начала все шло по-дурацки; собственно, мы и расписались только потому, что будущая жена оказалась «в положении»). В общем, я снял комнату в пригороде; телефона у меня не было и Сашка не мог мне позвонить, а на мои звонки его родители сообщали: «Он в командировке», потом: «Он на два года уехал в Болгарию». А через два года: «Всего неделю побыл дома, и его послали в Финляндию». Спустя еще какое-то время в их квартире появились новые жильцы — от них я узнал, что Сашкины родители умерли, после чего Сашка поменял квартиру на другую — в каком районе, они не знали.

За прошедшие годы я изредка рассматривал наши с Сашкой снимки, которые мы сделали в путешествии… «Вот он, друг мой, — бормотал, — юность моя!» Что и говорить, мне его не хватало, ведь он был моим первым другом в огромном незнакомом городе, и я крепко к нему привязался.

Раньше было легко разыскать человека — на каждой площади имелось «адресное бюро», где через десять-пятнадцать минут тебе выдавали нужный адрес. Этих бюро давно нет — вероятно, чиновники посчитали, что в стране слишком слабый «железный занавес» да и разгул криминала превысил все нормы, и довели секретность до идиотизма. Несколько раз я случайно на улице встречал Сашкиных приятелей, но, что странно, никто из них ничего не знал о моем друге. Один сказал: «Вроде, он работает на АЭС где-то за границей». Другой заявил: «По слухам, он лечился от лучевой болезни, и его досрочно отправили на пенсию».

Прошло сорок лет. Я давно нашел себя в иллюстрировании книг, добился кое-какого успеха — во всяком случае, имел квартиру (небольшую в «хрущевке»), летнюю дачу, машину — все не ахти какое, но, по нашим, общепринятым понятиям, жил неплохо. И, несмотря на пожилой возраст (за шестьдесят) и всякие болезни, продолжал работать И вот однажды летом, направляясь с папкой рисунков в издательство, около метро Новослободская я увидел Сашку. Небритый, сутулый, в изношенной одежде, опираясь на палку-клюку, он стоял в компании опустившихся алкашей — они явно скидывались на бутылку: один держал какую-то купюру, другие совали ему монеты. Пораженный, я остановился в двух-трех шагах. Мы сразу узнали друг друга.

— Как дела? — в растерянности я только и смог пробормотать эту глупость.

— Нормально, — проговорил Сашка и явно смущенно улыбнулся, точнее — попытался улыбнуться, но получилась какая-то извинительная, горькая усмешка.

Нелепость ситуации заключалась в том, что Сашкины собутыльники хмуро взглянули на меня и продолжили шарить по карманам, что-то обсуждать, обращаясь к Сашке — мое появление для компании было совершенно некстати. Я безотчетно кивнул Сашке и, подавленный, направился в сторону издательства; свернул за угол и вдруг пришел в себя — что ж я, идиот, делаю?! Надо было подойти, обнять старого друга, обменяться телефонами! Мое сердце бешено застучало, я быстро вернулся к метро, но компания уже исчезла. Сбегал вначале в одну, потом в другую стороны от вестибюля, но Сашки и его дружков нигде не было.

Эта неожиданная встреча нанесла мне чувствительный удар. Кто бы мог подумать, что мой, никогда не унывающий, друг так сломался! Но еще больше меня мучили угрызения совести, что при встрече я так гнусно поступил.

Я решил разыскать Сашку во что бы то ни стало. Прежде всего на следующий день приехал к метро Новослободская и обошел все близлежащие забегаловки, подходил к официантам и посетителям, описывал Сашку, но ничего конкретного не выяснил — вроде, похожего мужчину видели, но кто он и что, не знали. После этого я съездил в Курчатовский институт, с немалым трудом попал в отдел кадров, но и там меня не обрадовали — сказали, что мой друг давно у них не работает, и у них имеется только прежний адрес его родителей. Тогда для поисков я подключил представителей власти — соседа милиционера и знакомого сотрудника КГБ. Оба обещали помочь, но ни тот, ни другой так и не помогли — наверное, им было лень возиться в архивах.

Я стал действовать «по системе невода» — всех, кого бы ни встречал, спрашивал — есть ли у них знакомые в паспортных столах? И мне повезло. Спустя полгода дочь одной знакомой организовала частную фирму (уже наступили «демократические» времена) по составлению всем желающим «генеалогической карты», и буквально через неделю я получил внушительный список однофамильцев моего друга с указанием инициалов. Несколько дней я обзванивал абонентов. В трубку предельно вежливо говорил:

— Извините, пожалуйста, с вами говорит (называл себя). Я разыскиваю своего старого друга. У вас не проживает (такой-то)?

Чаще всего отвечали:

— Проживает, но у него другое имя (или отчество, или год рождения).

Наконец женский голос ответил:

— Да он здесь живет!

Я решил уточнить:

— Ему за шестьдесят, он закончил физико-технический институт и жил с родителями в Филях?

— Да, да. Сейчас позову, — ответила женщина.

Некоторое время в трубке отдаленно слышались какая-то перебранка. Потом женщина сказала в трубку:

— Он не может подойти. Позвоните завтра.

«Наверное, пьян», — подумал я, повесив трубку, но был безмерно рад, что, наконец, разыскал друга.

На следующий день он подошел к телефону сам и, когда я назвался, хрипло проговорил:

— Ну как же не помнить? «Ленинка» и прочее. Кстати, как она сейчас? Работает?.. А от нашего путешествия у меня хранятся фотографии.

Я извинился за прошлую встречу, стал оправдываться, что «жутко спешил» (хотя, понятно, этому нет оправдания), сказал, что готов с ним встретиться в любое время, посидеть где-нибудь, выпить…

— Сейчас не могу, — сказал Сашка. — Может, через неделю, если не заберут в больницу. Ноги болят. Подожди, запишу твой телефон, — в трубке послышался кашель, шарканье. Минуты через две-три он снова подошел: — Давай, записываю.

Прошла неделя, и я позвонил снова.

— Полка лечусь дома, — сказал Сашка. — И давно не выпиваю. Желудок, печень болят. Из дома не выхожу, по магазинам ходит жена.

«Значит, это была жена! Значит, за ним есть кому ухаживать» — подумал я и сказал:

— Готов к тебе приехать хоть сейчас. Попьем чайку.

— Нет, давай на той неделе. В пятницу. Запиши адрес.

Он жил в Кузьминках, на пятом этаже «хрущевки» без лифта, в двухкомнатной, вполне сносной, квартире со множеством книжных полок. Мы обнялись, расцеловались, сели за стол напротив друг друга, закурили. Сашка выглядел неплохо: глаза светлые, на голове седой «бобрик» (не в пример моей лысине), гладко выбритые щеки и подбородок обрамляла седая «шведская бородка»; на нем была чистая отутюженная рубашка и кофта крупной вязки. Конечно, внешне он изменился: лоб пересекали морщины, под глазами — мешки, и живот слишком выпирал, и ноги он передвигал с трудом, но взгляд был острым, мудрым, а на губах то и дело появлялась прежняя, чуть потускневшая, улыбка. Передо мной сидел совсем другой Сашка — неизмеримо далекий от того у метро.

Несколько секунд мы, в некотором замешательстве, изучали друг друга, выискивая знакомые черты — вроде извинялись, что когда-то так нелепо оборвалось наше товарищество, и каждый слишком долго отсутствовал в жизни другого. Чтобы снять напряжение, я первым начал рассказывать о себе; рассказал все, без утайки, как бы вызывая Сашку на ответную откровенность.

Он тоже начал рассказывать, но без подробностей, просто перечислил основные вехи прожитого: еще в Курчатовском институте защитил кандидатскую и его, молодого специалиста, стали посылать в командировки. Работал на всех атомных станциях страны. Потом послали за границу. Несколько лет работал на реакторах в Болгарии и Финляндии.

— …Нахватал немало доз, лечился, — он говорил тихо, ровным тоном, а такие люди всегда убедительны, в них чувствуется уверенность в себе. — И сейчас два-три раза в год ложусь в больницу, я весь радиоактивный, — заключил Сашка и как-то натянуто улыбнулся, давая понять, что стойко переносит болезнь. — Сам удивляюсь, как дожил до шестидесяти с лишнем, видно — я сделан из камня… Пенсия у меня приличная, на жизнь хватает… Но вот ноги никуда не годятся. Сижу дома, много читаю, библиотека, как видишь, у меня большая, — он обвел рукой книжные полки.

О личной жизни Сашка ничего не говорил — как мне показалось, нарочно избегал этой темы.

— Понемногу занимаюсь литературой, — вдруг заявил Сашка, кивнув на пишущую машинку и стопку рукописей на столе у окна. — Года три назад закончил очерки про нашу атомную энергетику. Ведь я знаю немало. И об испытаниях бомб на Новой Земле, после которых белые медведи облысели. И был в Чернобыле и, как ты догадываешься, все видел своими глазами. Насмотрелся и больных людей и животных мутантов. То, что пишут в газетах — все липа, а я описал правду. Отчасти засекреченную… Очерков набралось на целую книгу. Предлагал в два издательства — не взяли. Сам знаешь, сейчас печатают в основном детективы и про секс. Но я подкоплю деньжат и издам за свой счет. Это будет бомба, кое-кому не поздоровится, — в предвкушении своего триумфа, Сашка сжал кулаки.

«Все у него неплохо, но, видимо, иногда срывается и запивает», — подумал я, вспомнив встречу у метро. А Сашка, расслабившись, закурил новую сигарету и продолжил:

— Последнее время пишу рассказы. Два уже напечатали в областной газете.

— О чем рассказы? — поинтересовался я.

— О наших простых людях, которых теперешние строители капитализма довели до нищеты… Да, вот так стал писателем, — Сашка широко улыбнулся. — Но иногда не хватает жизненного материала, точных деталей. Когда мы увиделись у Новослободской, я внедрялся в компанию бомжей, чтобы узнать, как они оказались на дне жизни. Интереснейшие люди, скажу тебе. Среди них есть даже гениальные. Сейчас заканчиваю о них большой рассказ. Даже не рассказ — повесть. Это будет моя лучшая вещь.

— Дашь почитать? — спросил я.

— Дам, когда закончу и жена перепечатает, — упомянув о жене, Сашка смолк, затушил сигарету, откашлялся: — Жена у меня хорошая. Тоже пенсионерка, работала медсестрой. Мы уже десять лет вместе, у нас хорошие отношения. Мы друзья, единомышленники, это важнее всего. Как сейчас говорят, нам комфортно друг с другом. Сам понимаешь, моей израненной душе нужна броня, в старости одному никак нельзя.

Дальше мы вспоминали Сашкиных родителей, знакомых по «Ленинке». Я хотел было заикнуться про Веру, но подумал: «Если он сам не вспоминает о ней, не стоит лезть в его душу, теребить прошлое».

— Ну, а фотографии о нашем путешествии я сохранил, — сказал Сашка и указал на полку, где стоял фотоальбом.

Я кивнул:

— Они у меня тоже есть.

Мы проговорили часа три. Потом, шаркая, еле переставляя ноги, Сашка проводил меня до двери.

— Удачи тебе, дружище! — сказал я. — Удачи во всем.

— Тебе тоже, — улыбнулся Сашка. — Не пропадай, звони.

— И ты звони.

Спустя недели две я позвонил. В трубке раздался женский голос — тот самый, который я слышал, когда позвонил первый раз. Как и в тот день, женщина сказала:

— Он не сможет подойти, — и спросила: — А кто его просит?

Я объяснил.

— Нет его, — отчеканила женщина. — Сегодня утром увезли в больницу. Все ж допился.

— Как же так, — растерянно проговорил я. — Он сказал — не пьет, пишет рассказы.

— Хм, пишет рассказы! Слушайте его больше!.. Выдумки все это.

— Простите, а вы его жена?

— Какая жена?! Нет у него никакой жены! Я соседка. Захожу вот убирать. Иду в магазин и ему что-то покупаю. Принесу, приготовлю еду… У него же больные ноги, не очень-то походишь… Жалко его, человек-то он неплохой, да вот сильно пьющий…

Нилов монастырь

В Калинине Игорю нравилось все: и аккуратно покрашенные дома, и набережная, и цветники на газонах, и красивые девушки на комбинате, где он работал. И нравилась комната, которую он снимал; в ней, кроме тахты, стояли только стол и стул, зато на полу лежал огромный толстый ковер, который, как Игорь определил, постелили по акустическим причинам — внизу обитала многодетная семья и ковер несколько заглушал визг детей. Но основную ценность комнате придавал прекрасный вид из окна на Волгу.

Прошел месяц, как Игорь, после окончания московского института, жил в Калинине; друзьями обзавестись еще не успел и все свободное время проводил на пляже. Как-то возвращаясь с Волги по узкой пустынной улице, он вдруг заметил на противоположной стороне девчонку: худая, совсем подросток — лет семнадцати и лицо бледное, точно с переводной картинки. Она медленно брела по тротуару, усталая, глаза опущены, пухлые губы надуты, локти откинуты назад; шла нехотя, будто размышляя «идти или не идти». Поравнявшись с Игорем, подняла глаза, чуть задержала на нем взгляд и прошла. Он остановился, обернулся, а она удаляется, какая-то потерянная, с дурацкой спортивной сумкой через плечо.

Игорь догнал ее и шутливо сказал первое, что пришло в голову:

— А я вас ищу.

— Да? — наивно удивилась она, снова вскинув на Игоря глаза; они у нее были большие и темные и еще притенены какой-то безысходной печалью.

Девчонка остановилась, прислонила ладонь к щеке:

— Как жарко сегодня.

— А я только что окунулся в Волге… Хочешь, пойдем купаться?

— Я не могу… Меня мама выгнала из дома, потому что я не ночевала дома. Вот хожу, жду подружку, чтобы у нее ночевать, а ее почему-то нет дома…

— А если она не придет? Пойдем ко мне.

— Не знаю.

— Пошли, чего там!

Она покорно пошла за Игорем и по дороге по-детски доверчиво рассказала: зовут Варя, живет за городом, в рабочем поселке, учится в десятом классе, но сейчас все плохо — нахватала двоек, и грозят выгнать из школы.

— Ты голодная? — спросил Игорь, когда они вошли в комнату.

— Ага.

Игорь сделал бутерброды, принес из кухни чайник. Перекусив, она вздохнула и откинулась на спинку стула:

— Давайте посуду вымою.

— Ладно, отдыхай. Я сам все сделаю.

— А босоножки можно протереть?

Игорь принес тряпку.

— Вон пуговица отрывается, — она показала на пододеяльник. — Давайте пришью… А расческа у вас есть?

Они причесалась и немного повеселела, даже проговорила считалку:

— Эники-беники ели вареники…

Потом рассказала о своем соседе Генке:

— Он все хочет разбогатеть. На рыбках. Купил большой аквариум и по воскресеньям бегает на Цыганку.

— Что это?

— Рынок, где продают животных. Не знаете? Там Генка продает мальков. Один раз взял и меня с собой. Пришли мы на рынок, он сунул мне в руки банку с рыбешками и сказал: «Если кто спросит, говори — каждая по рублю…». А сам отошел к приятелям. Они тоже стояли с банками… Я стою, стою. Целый час никто ничего у меня не спрашивает. Потом подошел Генка и сказал: «Сегодня не ходовой день». Так и вернулись мы ни с чем.

Игорь слушал и не мог понять — перед ним юная женщина или девчонка, которая еще не вышла из детского возраста, он испытывал к ней и влечение и жалость.

Незаметно стемнело. Игорь еще раз предложил попить чай с бутербродами. За чаепитием она опять начала рассказывать про Генку, но Игорь уже слушал рассеянно, а потом и вообще ее перебил, сказав без всякого расчета:

— Уже поздно, давай спать. Мне рано на работу.

— А в ванну можно пойти? — понизив голос и как бы трогательно извиняясь, спросила она.

— Лучше не надо. Она у нас на лестничной клетке. Общая. Соседи будут ворчать. Хочешь, я тебе сюда принесу таз с водой?

— Ага, — она заговорщически кивнула головой.

Когда Игорь принес таз, она уже сняла платье и стояла босиком в дешевой рубашке; вся в веснушках, взросло-юная девчонка с кудряшками.

Утром собираясь на работу, Игорь разбудил ее:

— Ты куда-нибудь спешишь?

Растирая сонные глаза, она помотала головой.

— Тогда особенно по коридору не разгуливай, а то соседи. Сиди в комнате, читай книжки, жди меня.

— Ага.

С работы Игорь шел быстро, размашисто, на его лице было выражение определенной важности: он стал настоящим мужчиной — получает зарплату, имеет собственную комнату и даже подругу. Но около дома вдруг увидел — какие-то молодые парни стоят под его окном и одурело играют его пленнице на гитаре — совсем как в романтических фильмах. А его Варя пялит на них глаза и вся вываливается из окна — вот-вот спрыгнет во двор. Парни то и дело прерывали игру и вызывали ее на улицу, и она расстроено разводила руками, как бы говорила: «Не могу».

Увидев решительную походку Игоря, ее взгляд заметался, и она убежала в глубину комнаты. Поднявшись к себе, Игорь захлопнул окно, задернул занавеску и начал отчитывать свою легкомысленную подругу.

— Я послушала бы и ушла, — бесхитростно заявила она.

Игорь усмехнулся и подумал: «На нее и злиться-то нельзя. Она просто рано стала встречаться с парнями, а внутри еще ребенок».

На другой день после работы Игорь повел Варю по магазинам, и они купили ей хорошее белье и туфли. Она была счастлива, даже взяла Игоря под руку и поцеловала в плечо, а дома устроила салют из покупок и повторяла:

— Эники-беники ели вареники…

Прошло пять дней. По утрам Игорь по-прежнему давал наказ своей подруге — не показываться соседям, чтобы не было лишних разговоров, и уходил на работу. Варя наводила порядок в комнате, гладила, штопала. Она совсем освоилась в новом пристанище: даже сделала небольшую перестановку и повесила на стену календарь, отметив крестиком день знакомства с Игорем.

Он не боялся привязаться к Варе, поскольку не был в нее влюблен; и она не испытывала к нему никаких чувств — их отношения были не чем иным, как игрой во взрослую семейную жизнь. Но с каждым днем Варя все больше входила в роль жены. Было похоже, что природный инстинкт — иметь домашний очаг — в ней пробудился раньше, чем любовь.

— А зимой мы будем принимать гостей, — как-то заявила она, и Игорю сразу стало тревожно.

Ему исполнилось двадцать три года, и он еще побаивался серьезной связи. Он просто приютил Варю из добрых побуждений, как потерявшуюся собачонку, и был уверен, что дома у нее все не так уж плохо и он просто выручил ее в момент временных затруднений. «Мне еще рано заводить семью, — рассуждал он про себя. — А ей надо заканчивать школу. Но, похоже, она и не собирается возвращаться к матери. Нужно что-то придумать. Пожалуй, лучше всего вернуть ее домой и изредка встречаться».

На другой день Игорь объявил Варе, что уезжает на месяц в командировку. Она сразу сникла, опустила голову и за весь вечер не сказала ни слова.

До автовокзала она тоже молчала. Игорь записал ее адрес и обещал заехать, когда вернется, потом купил ей билет до рабочего поселка и посадил в автобус.

Больше они не виделись. Несколько раз Игорь собирался съездить в поселок, но ни зимой, ни весной так и не поехал — боялся начинать все сначала. «Наверно, уже закончила школу и дома у нее все наладилось», — решил он, в полной уверенности, что когда-то совершил почти благородный поступок. Вскоре он познакомился на комбинате с художницей Таней и летнее приключение забыл совсем.

Спустя два года в июле Игорь получил очередной отпуск; некоторое время пожил в Москве у родителей, потом на даче у Тани, которая к этому времени уже считалась его невестой; когда до выхода на работу оставалась неделя, он решил поудить рыбу на Селигере.

Поезд прибыл на станцию Осташков в полдень. Выйдя из вагона, Игорь вскинул рюкзак и пошел в сторону пристани.

Пароход в верховье озер шел только на следующий день, но через час на турбазу отправлялась самоходная баржа; ее капитан, мужик в промасленной тельняшке, согласился подбросить Игоря до станции Неприе.

— Только бери бутылец для смазки движка, а то его никак не запустишь, — капитан кивнул на продмаг.

Через час Игорь сидел на подрагивающей палубе баржи и смотрел на проплывающие назад острова с песчаными отмелями и соснами. Около пристани Неприе подошли к берегу, и капитан сказал:

— Здесь и рыбалка хорошая, и вон, видишь, лес подходит к воде.

На косогоре под высоченными тополями виднелось несколько изб, к которым вели выбитые петляющие тропы.

У крайнего дома Игорь заметил молодую женщину в сарафане.

— Здравствуйте! Нельзя ли у кого-нибудь снять комнату?

— Да у нас уже живут дачники. А у соседей родственники приехали. Вон в тот дом зайди. Там хозяин Трофим Миронов. У него, кажется, освободилась комната, его дачники вроде съехали.

Трофим, высокий, худой старик, встретил Игоря радушно.

— Живи в свое удовольствие… Комната вон за печкой. Располагайся, отдыхай на здоровье. Там, правда, ходики на стене удавились, но тебе-то время и ни к чему. Вставай по солнышку и за грибами или рыбаль. Лучше в затоне… Читать у меня, правда, нечего. Были хорошие книжки, да пацаны разодрали на кульки под ягоды… Места у нас хорошие. В лесу щас колосовики пошли. Ведерко всегда наберешь…

После завтрака Игорь взял удочки, насобирал в иле червяков-ручейников, сел в лодку Трофима и поплыл к затону. Остановился среди остролиста, закинул две удочки с наживкой и закурил. Солнце еще не поднялось над лесом, но уже было жарко. Спустя некоторое время со стороны Осташкова послышалось тарахтенье дизеля, и вскоре мимо Неприе медленно прошла самоходная баржа, груженная поленницами дров. На борту, свесив босые ноги, сидели девчонки подростки в одинаковых синих халатах; они только что искупались: отжимали волосы, отлепляли халаты от мокрых тел.

— Эй, рыбачок, смотри! — одна из девчонок вскочила на ноги и задрала подол халата. Ее подруги засмеялись. — Когда стыкуемся?! Прям припекло! Вступай в наш кружок «Шаловливые девчонки»!

На корме баржи Игорь заметил девчонку в соломенной шляпе. Она стояла, прислонившись к дровам; из-под шляпы на Игоря смотрели тревожные темные глаза.

Днем Игорь рассказал Трофиму про необычную баржу.

— Так это ж малолетки из Нилова монастыря, — объяснил старик. — Там щас колония. Случается, шалят, канальи. Убегут из колонии, своруют что-нибудь.

— А где этот монастырь?

— В соседней деревне. Туда можно подъехать через верхние озера, а можно напрямик по копанке. Она начинается прям от затона, где ты рыбалил. Ее еще в былые времена монахи прокопали… Щас-то она пришла в негодность… Следить-то за ней никому нет надобности, но на лодке проплыть можно.

На следующее утро, подъехав на лодке к затону, Игорь отыскал среди камыша узкую протоку. К протоке вплотную подступали деревья, их ветви переплелись и образовали темный тоннель. Отталкиваясь веслом о дно, Игорь вплыл в зеленоватый полумрак. С полчаса он продирался сквозь заросли, потом над головой начало светлеть, потянул ветерок — и перед носом лодки открылось большое чистое озеро. Прямо напротив копанки на высоком берегу виднелись дома, среди них возвышался краснокирпичный монастырь.

Подъехав к берегу, Игорь заметил, что стены монастыря кое-где разрушены, часть окон забита досками. На окраине села девчонки в синих халатах босиком мотыжили картофельное поле, слышалось глухое тюканье мотыг, скрежет железа о камни, крепкие словечки, смех. Игорь подплыл к крайнему дому и поставил лодку под ивой, и сразу среди девчонок увидел ту, в соломенной шляпе, которую он видел на барже. Ему показалось, что он уже где-то встречал эти пухлые губы и большие глаза. Точно почувствовав взгляд, девчонка перестала мотыжить и пристально посмотрела на иву. Заметила Игоря, бросила мотыгу, отошла в сторону и легла на траву, поставив один кулак на другой и положив на них подбородок.

Вечером Игорь снова рыбачил в затоне; вдруг услышал, как на берегу хрустнули ветки — кто-то подошел к воде и наблюдал за ним. Подплыв к берегу, Игорь раздвинул камыш и увидел ее — она вышагивала от дерева к дереву и смотрела Игорю прямо в глаза. Она сильно изменилась: походка уверенная, голову держит высоко, вместо кудряшек — длинные волосы — не девчонка, а молодая женщина в ярком платье с модной сумкой через плечо.

— Привет, — небрежно бросила она и впрыгнула в лодку. — Я тебя сразу узнала.

Она села на носу лодки, закинула ногу на ногу, достала из сумки сигареты и зажигалку, размяла сигарету, закурила, выпустив дым Игорю прямо в лицо.

— Как интересно! — хмыкнула. — Надо ж, свиделись!

— Как ты попала сюда?

— Случайно. Приехала подружку навестить. Она здесь, в колонии. Ну и помогла ей… поработать, — в ее голосе чувствовалась неестественная развязность. — Теперь работаю манекенщицей. Замужем за инженером. Отличный муж. Все прекрасно и удивительно! — она надрывно засмеялась и проговорила считалку, которую говорила когда-то: — Эники-беники ели вареники, — и вдруг едко спросила: — Ну и что? Начнем все сначала? Ты все так же берешь женщин на улице? И как теперь принимаешь своих женщин? С чего начинаешь? Музыка, коньяк? Или тебе сразу показать стриптиз? — она зло усмехнулась. — Белье у меня теперь французское.

Больше играть она не смогла, и вся ее злость вылилась в рыданье. Игорь протянул флягу с водой, отвернулся. Она отпила глоток.

— Я так верила тебе… А знаешь ли ты, что бросил меня беременную? Целый месяц была в больнице… Чуть не умерла… Писала тебе письма, но не получала ответа… Вышла из больницы и все ждала, когда ты придешь… С тех пор ненавижу всех мужчин…

Пробормотав: «Если бы я знал», Игорь нервно закурил. Она тоже закурила, съежилась и затихла; потом глубоко вздохнула и отвела глаза.

— Когда я от тебя вернулась домой и узнала, что будет ребенок, я поняла, что меня с тобой связывает серьезное… В один миг повзрослела… После больницы пыталась тебя разыскать…

— Я потом снимал комнату в другом месте, — начал оправдываться Игорь, ощущая какую-то полувину — про себя-то он сразу подумал: «Хорошо, что ничего не знал, наверняка струсил бы, только этого мне тогда и не хватало. Ну что было бы, если б стали жить вместе? Мы же не любили друг друга».

— Но как все же ты попала сюда?

— Длинная лав стори, — уже сдавшаяся, низким голосом протянула она. — Это ты сделал меня такой… Если хочешь, расскажу.

Она выкинула сигарету в воду.

— Дай свои сигареты, эти слабые какие-то… У нас некоторые девчонки травками балуются, дурятся.

Закурив, она улыбнулась, но горькой улыбкой.

— Была у меня подружка Инка-плоскодонка. Стройняшка, смурная девчонка, с прической «полюби меня, Гагарин». Она все говорила: пойдем на веранду, устроим музыкальный момент…

— На танцплощадку?

— Ну да. В парке. Я-то вначале стеснялась, соскакивала с компашки, потом разошлась… Инка мне все говорила: «Если платье наденешь не на голое тело, никто с тобой и танцевать не пойдет». Я вначале говорила ей: «Меня это не колышет». Потом заело, тоже стала оголяться. Ну кадрили меня вовсю. С веранды куда идти? Ясно, ко мне… Ну гудели, устраивали мероприятия.

— Как к тебе? Ты же с матерью жила?

— Уже нет. Мама в тот год умерла, когда я с тобой… — она не договорила и отвернулась.

— А отец?

— А отец нас давно бросил. Я его и не видела ни разу. И он никогда не помогал нам. Раза два говорила с ним по телефону, называла на «вы»… А мама была певицей. Разве я тебе тогда не рассказывала? Она пела в филармонии, но порвала связки и стала работать билетершей. Потом у нее начался тромбофлебит, потом парализовало правую руку… Мне было десять лет, я учила ее писать левой рукой, научилась делать уколы. В сорок лет мама умерла. В тот день я позвонила отцу в третий раз. Он пообещал приехать, но не приехал. Правда, стал присылать деньги. По тридцать рублей в месяц… Маму хоронили соседи… Я осталась одна в квартире. Вначале меня хотели уплотнить, потом оставили в покое. Я перевелась в вечернюю школу и устроилась натурщицей. Получала один рубль за позирование в одежде и полтора рубля за позирование голой. Голой позировать лучше. Обогреватель включают. Через каждый час перерыв десять минут. Покуривала с художниками…

Она замолчала и махнула рукой:

— И чего слезы по миру лить?! Для чего я все это тебе рассказываю, сама не знаю.

— Ну а сюда все-таки как ты попала?

— Как, как… Соседи все время капали, что устраиваем групповики. Писали телеги… Ну, вызывали меня в отделение, грозились… Потом пришили аморалку — и сюда… Я все хотела завязать с этим, да так и не получилось.

На минуту Игоря покоробило от ее жаргона, ее испорченность ему стала противна. Он подумал о тех девчонках, которые вот так же нелепо попадают в подобные ситуации, но не опускаются, находят работу, по вечерам учатся. «У нее не было никаких интересов, потому она так и скатилась», — заключил он.

— …После тебя еще один парень появился. Увлеклась им. Решила сразу ему не уступать, ну… чтобы влюбить в себя. Он видный был такой и на гитаре играл как бог. Девчонок особенно не уговаривал. Чуть одна заломается, идет к другой… И не болтает, играет себе на инструменте, подсовывает наглядные журнальчики… В общем, бросил он меня… «Не сложилась личная жизнь», — говорила Инка…

— Сколько тебе здесь надо еще быть? — спросил Игорь.

— С полгода осталось.

— А вас по вечерам отпускают?

— Не-ет. Меня отпустил сторож на пару часов. Он некоторых девчонок отпускает. Кто к нему ходит в сторожку… Противный мужичок. Если кого невзлюбит, идет в церковь, ставит свечку, чтоб человек умер… Он давно ко мне клеился. Страшное дело, как хотел затащить к себе в койку. Чуть что, лез лапать! Меня прям всю воротило от него… Но вот вчера пришлось к нему наведаться… Попортилась с ним… чтоб к тебе прийти…

В колонию Игорь провожал ее берегом. Было темно, но вдоль тропы в траве один за другим зажигались светляки — они шли к монастырю по светящейся цепочке.

Пузан

Соседский пес бассет Пузан — моя постоянная головная боль. По происхождению он аристократ и внешне вполне интеллигентен, импозантен, но ведет себя как подзаборная дворняга. Чего только этот шкет не вытворяет! Его хозяева рано уезжают на работу; выведут Пузана на десять минут во двор, оставят ему сухой корм в миске и только их и видели. А пес весь день сидит в запертой квартире, как арестант, и от тоски лает на весь дом. Лает басом, гулко — кажется бьет колокол. Немного успокоившись, усаживается на балконе и сквозь решетку, насупившись, придирчиво осматривает двор; если кто не понравится, гавкает. А не нравятся ему многие, и больше всех — ребята на велосипедах и роликовых коньках — он считает, что все должны ходить нормально, а эти балуются, трещат на разных колесах и подшипниках. Особенно его раздражают мотоциклисты — тех он вообще готов покусать.

Не жалует Пузан и дворников с их метлами, ведрами, тележками. И портят ему кровь воробьи и голуби, и, само собой, кошки — всю эту живность он неистово облаивает и ближе, чем на десяток метров к дому не подпускает. Ну а увидев знакомых кобелей, Пузан просто приходит в ярость: скалится, рычит, подпрыгивает на месте — всем своим видом показывает, что сейчас сиганет с балкона и разорвет в клочья. Другое дело — сучки. Заметив собаку-девицу, Пузан преображается: его мордаху озаряет улыбка, он возбужденно топчется на месте — почти танцует, ласково поскуливает — почти поет. Со стороны подумаешь — он самый галантный парень в округе. Местные сучки прекрасно знают, каков он на самом деле, и на его потуги не обращают ни малейшего внимания. Но приблудные… те, дурехи, подойдут к балкону, разинут пасть и пялятся на моего лопоухого соседа, внимают его «песенкам».

Пузан коротконогий, вытянутый как кабачок, с длинными висячими ушами; у него белые лапы, живот и грудь; на спине коричневая полоса, словно накидка, а на серьезной физиономии под глазами набрякшие мешки. Как все толстяки, Пузан выглядит неуклюжим; на самом деле, если надо — скачет хоть куда!

Уходя на работу хозяева Пузана, чтобы он не залеживался и делал разминки, оставляют открытым балкон; чтобы не скучал, включают ему радио, а чтобы не пугался, когда стемнеет, в прихожей зажигают свет. Но Пузан все равно тяжело переносит одиночество. «Наведет порядок» во дворе, послушает радио и мучается от безделья, то и дело с сиротским видом заглядывает в мою комнату (наши балконы смежные).

— Ну что, разбойник, поднял весь дом чуть свет, — брошу я.

И Пузан немного сконфузится, зашмыгает носом, потом, довольный, что я заговорил с ним, повертится на месте, заберется лапами на разделительную перегородку и начнет стонать, канючить — прямо говорит — хочу к тебе.

— Ладно, — машу рукой, — залезай. Но уговор такой — ко мне не приставай. Учти, у меня нет времени тебя развлекать. Я человек занятой, мне картинки надо рисовать, зарабатывать на жизнь. Я ведь не твои хозяева-торгаши, у которых денег куры не клюют.

Я помогаю Пузану нескладехе перелезть ко мне — в благодарность он лижет мне руки, трется башкой о брюки, — но я продолжаю объяснять ему что к чему.

— Ты же прекрасно знаешь, я теперь живу один и помощи мне ждать не от кого. Жена меня бросила. Ей, видишь ли, надоел я бессребреник… Где ей понять меня… Так что, теперь я, можно сказать, покинутый…

Пузан сочувственно выслушивает меня и бодается — брось, мол, все перемелется.

— Ну иди, ложись у шкафа, смотри телевизор, — я включаю Пузану мультфильмы, сам возвращаюсь к столу.

Пузан минут пять без особого интереса смотрит на экран, потом подходит, теребит меня лапой, корчит гримасы, закатывает глаза — это означает «давай повозимся» — поборемся или побегаем, или потянем тряпку, что ты, в самом деле, уткнулся в свои бумажки!

Я немного почешу его за ушами и хмурюсь.

— Слушай, Пузан, я же тебе сказал, у меня работа. И еще надо в магазин сходить, купить еду, приготовить. Так что, дел по горло. А тебе лишь бы валять дурака. Лучше почитай книжки. Ты все же личность, а не пустоголовый оболтус!

Я раскладываю на полу книги с цветными иллюстрациями. Пузан ложится, внимательно рассматривает страницы, — делает вид, что читает — на его лбу соберутся складки, — время от времени он многозначительно причмокивает и, как бы размышляя, тянет:

— Да-а!

Корчит из себя философа. Если в этот момент в коридоре зазвонит телефон, Пузан вскакивает и, опережая меня, подбегает к аппарату, носом сбрасывает трубку и сипло тявкает.

Так проходит два-три часа, затем я собираюсь в магазин, а Пузана зову на балкон.

— Все, пообщались, скрасили друг другу одиночество, и хватит, полезай к себе.

Но пес посмотрит на меня таким страдальческим взглядом, что мне ничего не остается, как выдавить:

— Ну так и быть, тащи ошейник с поводком.

На радостях Пузан почти самостоятельно преодолевает разделительную перегородку и в своей комнате, сшибая стулья несется к прихожей. Я слышу, как он подпрыгивает, шлепается, зло урчит от того, что не может достать свои причиндалы. Наконец, раздается грохот — явно рухнула вешалка — и в проеме балконной двери появляется запыхавшийся Пузан с ошейником и поводком в зубах, при этом он еще умудряется изобразить победоносную улыбку.

На улице Пузан ликует от счастья: высунув язык, безудержно вертится из стороны в сторону, отчаянно виляет хвостом; точно узник, внезапно получивший свободу, радуется абсолютно любой погоде, и уже не бурчит на велосипедистов, а ко всем прохожим просто-напросто лезет целоваться. Особенно к девушкам.

На «ничейной территории» он великодушно позволяет разгуливать голубям и кошкам; при встрече с соперниками-кобелями только гордо отворачивается, а сучкам выказывает безмерную любовь, при этом бахвалится мускулатурой, выпячивает грудь — паясничает, одним словом. Что меня удивляет — Пузан издали безошибочно определяет пол собаки — по походке и «выражению лица». Я пока не подойду и не загляну под живот, не установлю, а он определяет без промаха.

На улице Пузан не просто чересчур общителен, его охватывает чувство всеобщего братства. Заметив, что у школы ребята занимаются физкультурой, рвется к ним, умоляет меня спустить его с поводка. Я не выдерживаю: «Ну что, — думаю, — он целыми днями сидит в четырех стенах. Ведь он молодой и ему побегать хочется».

— Иди, дай кружок с ребятами, но тут же назад, ко мне, — я хлопаю Пузана по загривку и отстегиваю поводок.

Надо отдать должное моему дружку — он не злоупотребляет доверием: пробежится с ребятами вокруг школы, расцелуется с девчонками и дует ко мне — только уши хлопают по лопаткам. Случается, подбежит ко мне, в глазах — тревога, паника — оказывается, к нему прицепилась колючка, — тут же заваливается на бок и, брезгливо ощерившись, начинает выкусывать колючку, при этом визжит, словно в него вцепилась змея. Пузан не боится даже грохочущих грузовиков, но вот колючки, липкие почки, хвоинки в него вселяют немалый страх. Такая у моего дружка повышенная чувствительность. Что и говорить, он парень нервный, впечатлительный, эмоциональный. Потому и одиночество переживает крайне тяжело; порой даже озлобляется, а ведь он, в сущности, дружелюбный и ласковый пес.

Кстати я заметил: мой характер тоже стал портиться. Всего два месяца живу один, а меня уже раздражает богатство соседей. Раньше и не замечал их, а теперь мне прямо действуют на нервы их хрусталь и ковры, и что соседка все что-то трет и пылесосит, а ее муженек вылизывает свою «Волгу». Представляю, каково Пузану среди этой сверкающей роскоши.

У магазина я даю Пузану наказ: сидеть смирно, ни на что не отвлекаться. Он исполнительный: пока делаю покупки, послушно ждет меня, вглядывается в полуоткрытую дверь, и ни к кому не подбегает знакомиться, даже к красивым собакам-девицам, правда, провожает их взглядом. Я выйду из магазина, Пузан сразу хватает ручки сумки — дай, мол, понесу. Если сумка не тяжелая, даю, и Пузан, задрав башку, с невероятным старанием и важностью волочит сумку по земле.

Мы возвращаемся домой, я готовлю обед, Пузан крутится рядом — вроде, помогает. И дегустирует все подряд: сырую картошку, морковь — хрустает за обе щеки, как козел. Понятно, ему надоели всякие сухие заграничные корма, которыми его пичкают.

Потом мы едим суп или кашу с тушенкой — смотря что я сварю. Слопав свою порцию, Пузан раздуется — из кабачка превратится в тыкву; пыхтя и переваливаясь семенит в комнату, запрыгивает на тахту и вытирает морду о покрывало: кувыркается, закатывает глаза, хрипит. Этот впечатляющий ритуал он проделывает самым серьезнейшим образом; совершенно не терпит, если на морде осталась хоть крошка пищи. Опять-таки из-за повышенной чувствительности, а вовсе не потому, что такой уж аккуратист. Дома за подобные трюки ему достается от хозяев — я не раз слышал суровые окрики хозяйки, шлепки и визг Пузана, — ну а у меня-то все можно. К тому же я специально для Пузана на тахту заранее стелю клеенку, и никак в толк не возьму, почему этого не делают его хозяева, почему не уважают его природные наклонности, ведь он, по моим понятиям, является полноправным членом семьи.

Пузан вытирается до тех пор, пока сам себя не укачивает и не начинает зевать, тогда призывным взглядом просит почесать ему живот. Что мне стоит сделать приятное толстяку?! Опять же, уснет — даст мне возможность спокойно поработать. Я чешу ему пузо и «диванный атлет» почти засыпает, но только почти. Стоит мне привстать, как он встрепенется, вцепится лапами в мою руку и просто требует (на правах друга), чтобы я продолжал чесать. Он даже хмурится и недовольно сопит — всячески показывает, что я отношусь к чесанию безответственно, и только и думаю, как бы от него, Пузана, отделаться. И все же, в конце концов он засыпает, а я сажусь работать.

Спустя час-полтора Пузан просыпается, потягивается, подходит ко мне засвидетельствовать дружеское расположение и напомнить, что он ведет себя вполне прилично, совершенно не мешает мне и в некотором смысле своим ненавязчивым присутствием способствует моему рабочему настрою. Это в самом деле так. Еще недолго, пока Пузан окончательно не очухается от сна, мне удается плодотворно поработать, ну а потом он настырно тычется в мои колени — зовет играть. Я от него отмахиваюсь, ворчу, покрикиваю:

— Отстань! Надо доделать картинку!

Пузан тяжело вздыхает, обиженный отходит к шкафу, ложится и смотрит на меня мученическим взглядом.

Закончив рисовать, я откидываюсь на стуле. Пузан срывается с места, прыгает на меня и целует в лицо — ну, теперь-то мы поиграем! — прямо говорит и растягивает пасть.

Наши с Пузаном игры сводятся к противоборству: будь то перетягивание тряпки, бег наперегонки до кухни и обратно, или пугание друг друга рыком — все это заканчивается одним и тем же — борьбой, кто кого положит на лопатки. Конечно, мы боремся вполсилы. Наша борьба скорее похожа на дружеские объятия, но эти объятия бывают крепкими. В борьбе Пузан неутомим, но никогда не теряет голову и сильно меня не кусает, как бы я его ни прижал.

В разгар наших игр Пузан вдруг настораживается, прислушивается — а слух у него отменный — и заслышав отпирающийся замок в своей квартире, сникает, пригибается и спешит на балкон.

— Не забудь ошейник! — я торопливо сую Пузану ошейник с поводком, подсаживаю его на разделительную перегородку и он встречает хозяев как ни в чем не бывало.

Но радостно поприветствовав хозяев, Пузан тут же возвращается к балкону и некоторое время его взгляд мечется между своей квартирой и моим балконом, на его морде растерянная гримаса — какую из двух радостей выбрать? Но долг перед хозяевами побеждает: он посылает в мою сторону виноватую улыбку и подбегает к хозяину. Тот отчитывает его за вешалку, называет «негодяем», стегает поводком. Затем, чертыхаясь, прикрепляет вешалку и зло кричит:

— Ко мне! — и ведет «негодяя» во двор.

Хозяйка долго охает и ахает, ругает Пузана на чем свет стоит:

— Опять набедокурил, паршивец! Наводишь, наводишь чистоту, и все насмарку! Не собака, а не знаю что!..

Возвращаются хозяин с Пузаном — больше десяти минут они не гуляют — я слышу, как в миску сыпется сухой корм. Еще через десять минут раздается грозная команда:

— На место!

И я догадываюсь: теперь Пузан весь вечер пролежит у входной двери.

Хозяева Пузана мне постоянно жалуются на него: то объел комнатные цветы, то порвал обои и прогрыз тапочки, то с грязными лапами забрался на тахту…

— …Место свое знает плохо, команды выполняет нехотя, — ворчит хозяин. — И злопамятный, чертенок. Недавно его отлупил, так он в отместку, сделал лужу на ковре.

— …Он грязнуля, каких поискать, — вторит ему хозяйка. — Не может даже аккуратно поесть. Вокруг миски всегда крошки — прям устроил свинарник. Он самый невоспитанный пес на свете.

— Не преувеличивайте, — говорю я. — По-моему, он неплохой парень. И главное, добросовестно охраняет вашу квартиру.

— Только поэтому и держим, — бурчат хозяева.

«Недалекие люди, — думаю я. — Они не стоят преданности Пузана, не достойны его любви». Кстати, хозяева зовут его Рэм, а я — Пузан. Моя кличка ему нравится больше, вне всякого сомнения.

Вид с холма

Всю жизнь я ходил по земле, но посматривал на небо. Так получилось, что мое жилье всегда соседствовало с кладбищами и волей-неволей я никогда не забывал о существовании потустороннего мира.

До войны мы жили в Москве на мощеной пыльной улице около церкви. Наш дом примыкал к небольшому кладбищу за церковью — из окна виднелись черные витиеватые изгороди, кресты. В будние дни по кладбищу бродили разные любопытные — рассматривали фотографии усопших, читали посвящения, качали головами, вздыхали, но, по-моему, ничего близко к сердцу не принимали — я не раз наблюдал, как такие праздношатающиеся, отходя от церкви, затягивали песню.

По воскресеньям кладбище заполняли родственники умерших; они подправляли могилы, ставили банки с цветами и подолгу сидели на лавках, прикладывая платки к глазам. Утром на кладбище вовсю горланили птицы, а вечером слышался стук палки ночного сторожа и среди надгробий прыгало светлое пятнышко от его фонаря. Случалось, сторож будил какого-нибудь полуночника, отсыпавшегося на могиле, и тогда слышалась долгая перебранка.

Мальчишкой я часто ходил с бабушкой в церковь. Особого впечатления церковь на меня не производила: я смотрел на зеленоглазых святых в позолоченных рамах, слушал хоровое пение, а сам думал, когда же наконец начнем с бабушкой зажигать свечи и она даст мне вкусную просвирку. И церковные праздники я любил не за духовность, а за чисто земные отдельности: Вербное воскресенье — за то, что дарили вербу, Прощенное воскресенье — за то, что мне прощали все проступки, Пасху — за раскрашенные яйца и сладкий кулич. А главное, я любил церковные праздники, потому что их было много и в эти дни меня не заставляли работать по дому.

В комнате у бабушки висела икона с лампадкой. Перед сном бабушка подолгу молилась и просила Бога о спокойствии для умерших. В основном для дедушки; чтобы там, на небе, у него общество было интересным, чтобы он почаще виделся с родственниками… Еще бабушка настоятельно просила Бога присматривать за нравственностью дедушки. Мне думается, об этом бабушка просила потому, что при жизни ее супруг был большой любитель поговорить о грехах своей молодости. Наверное, бабушка боялась, что и в загробном мире дедушка не оставил своих увлечений и Бог отправит его в ад и тогда они с бабушкой не смогут встретиться. Каждый раз, когда я слышал бабушкины молитвы, потусторонний мир представлялся мне чем-то вроде нашей улицы, где множество лотков с бесплатными угощениями, и еще полно цветущих садов и играет музыка, где не нужно думать ни о еде, ни о работе. Короче, мне казалось, на том свете совсем не хуже, чем на земле, а кое в чем даже лучше.

Что мне не нравилось в бабушкиных молитвах, так это ее туманные просьбы к Богу. Они никак не вязались с моим представлением о Всевышнем. Я рассуждал так: раз он может все, а это мне постоянно внушала бабушка, — значит, от него и надо требовать конкретных вещей. Я начал с малого. Как-то шел по берегу Москва-реки и рассматривал следы птиц на глине: разные спиральки, галочки и лесенки. «Эх, — подумал, — найти бы сейчас несколько копеек, купил бы мороженое». И только об этом подумал, смотрю — передо мной лежат монеты. На следующий день мои желания усложнились: мне надоели осенние дожди — и я попросил Бога сделать зиму. К вечеру ударил морозец, грязь на дороге закостенела и в воздухе закружили снежинки.

После такого явного проявления власти Создателя я пришел к выводу, что он готов выполнить все наши просьбы, просто не всегда может их разгадать. Чтобы он не тратил время на разгадки, я решил просто писать свои желания на бумаге. Помнится, тогда мне очень хотелось заиметь щенка. Я написал Богу записку и прикрепил ее на заборе у дома. Утром чуть свет подбежал к ограде и не поверил своим глазам — около забора сидел щенок. Придя домой, я составил внушительный список необходимых мне вещей. Целую неделю записка висела на заборе, но Всемогущий почему-то не расщедрился. Я нешуточно разозлился на Бога и несколько вечеров отчаянно доказывал бабушке его бессердечие.

Позднее я вообще засомневался в его существовании. Бабушка всегда говорила: «Что отдашь, то и получишь, сколько сделал плохого, все к тебе вернется». А я за свою жизнь столько знал подлецов, которые и жили припеваючи, и умерли купаясь в счастье, и, как мне кажется, на небесах не жарятся на сковороде. Уже тогда мне казалось, что у религии есть изъян — она обещает вознаграждение на том свете, а ведь хочется и на этом получше пожить. К тому же, верующие стараются не грешить из-за боязни возмездия, а мне хотелось, чтобы в них говорила совесть — самый беспощадный судья внутри каждого из нас.

С довоенного времени ведут отсчет и мои собственные кладбища — тогда я начал хоронить околевших жуков, мышей и птиц. Не помню, с чего началось; кажется, меня надоумила мать — она была большой гуманисткой и хотела сделать мое черствое сердце немного нежней. Она своего добилась, но не учла одного обстоятельства — моей склонности к крайностям — я стал сентиментальным, как кисейная барышня. Чтобы меня приободрить, бабушка говорила, что есть другая жизнь — на небе и там всем воздается, что они недополучили в земной жизни. Это, конечно, несколько приободряло, но и вселяло смуту: я никак не мог понять, почему так нелепо устроен мир? Не проще ли Богу, если он всесилен, всех сделать бессмертными или по крайней мере так, чтобы каждый жил сколько хочет, пока не надоест.

В начале войны нас эвакуировали в Казань. Мы жили на окраине в общежитии около кладбища. Через кладбище я с поселковыми мальчишками ходил на речку Казанку удить рыбу и собирать моллюсков, из которых матери варили похлебку. Перед входом на кладбище калеки нищие просили подаяние. Многие говорили, что одни из нищих «беспробудные» пьяницы, а другие — «скрытые» миллионеры, — в это второе нам, мальчишкам, естественно верилось больше. За входной аркой стояла церквушка с блестящими луковицами куполов, над которыми, как бумажный сор, кружили вороны и галки. За церквушкой начинались аллеи кладбища, заросшие акацией и брызгалкой «болиголова». В начале кладбища изгороди окаймляли довольно приличные территории — некоторые размером с волейбольную площадку, — за их решетками высились склепы, холодные мраморные изваяния и плиты с венками из железных цветов. По мере удаления от церквушки огороженные квадраты уменьшались и на окраине, перед спуском к реке, были уже такими крохотными, что казалось, в них хоронили стоя. Но именно там, на склоне оврага, места для усопших считались самыми лучшими. Не для покойника, конечно, — ему все равно, где лежать, — для его родственников. Оттуда, с холма, открывался прекрасный вид на речку и дальние заливные луга, с которых веяло сладким разнотравьем. Там, на холме, можно было посидеть, поразмыслить над жизнью и смертью.

В то время я много раз видел похороны, видел, как священник отпевал желто-синих покойников, их погребение, но по-настоящему слово «смерть» до меня не доходило. Моя жизнь только начиналась и, казалось, ей не будет конца. Во всяком случае, я не мог поверить, что когда-нибудь умру. Погибнуть — еще туда-сюда. Это еще мог представить, особенно геройски и при свидетелях. Но просто умереть — ни за что! Я был уверен, что буду бессмертным или, по крайней мере, проживу дольше всех.

Наверное, именно этим объясняется моя тогдашняя бесшабашная храбрость. Мне ничего не стоило броситься вниз головой в незнакомый омут или влезть на высоченную березу и раскачиваться на тонких ветвях. Мне казалось, надо мной постоянно витает ангел-хранитель. Ну а ребята, разумеется, были уверены в том, что я отчаянный смельчак. Я не переубеждал их; такое мнение меня устраивало. Больше того, я догадывался, что восхищение надо поддерживать, и с этой целью время от времени выкидывал какой-нибудь трюк, явно рассчитанный на публику: влезал по водосточной трубе на крышу двухэтажного дома или на карнизы верхнего этажа. Мои восхождения пользовались огромным успехом у прохожих. Ведь я не просто лез, но еще и играл на нервах у зрителей: то делал вид, что соскальзываю, эффектно замирал в воздухе и висел на одних руках, то закрывал глаза и раскачивался — притворялся, что теряю сознание. Эти театральные сцены производили сильное впечатление — как-то я чуть не отправил на тот свет от сердечного приступа свою мать.

Однажды, чтобы закрепить за собой славу храбреца, я объявил, что ночью пройду через кладбище. Это считалось равносильным самоубийству — среди мальчишек только и говорили о разных духах и шатающихся по ночам мертвецах. В ту полночь приятели проводили меня до входной арки, подождали, пока я дошел до церкви, и побежали вокруг кладбища встречать меня у реки.

Как только я вошел в аллею, меня обволокла густая тьма с сырым могильным запахом; от мраморных плит и крестов повеяло таким холодом, что по телу пробежал озноб. На мгновенье я пожалел о своей затее — все-таки это было мое первое столь близкое соприкосновение с загробным миром, и детский страх перед могилами и покойниками давал себя знать. И все же я пересилил себя и пошел в темноту, во владенья мертвецов.

Чем дальше я углублялся, тем становилось холоднее и сильнее сгущалась тьма; но главное, над всем загробным миром стояла жуткая тишина. То тут, то там лопались перезревшие стручки акаций, и глухой звук падающих горошин казался какими-то голосами из-под земли. Где-то, как грозное предупреждение, послышалось карканье вороны. Несколько раз мне чудилось, что за могильными холмами кто-то прячется, но каждый раз я вовремя вспоминал о своем бессмертии и успокаивался.

Я уже прошел половину кладбища, как вдруг услышал сбоку какое-то цоканье — волосы на голове сразу встали дыбом, по спине побежали мурашки. Остановившись, я напряг слух. Цоканье приближалось. Теперь уже отчетливо различалось еще и чье-то дыхание, глубокое, тяжелое, с хрипотой. Меня затрясло, ноги стали ватными. Собрав все силы, я в панике припустился в сторону реки, но, не пробежав и десяти шагов, споткнулся о какую-то железку и упал, а когда поднялся цоканье раздалось в двух шагах. Заледенев от страха, я закрыл лицо руками и замер. Кто-то огромный затоптался вокруг меня. Я чувствовал ветер, гуляющий по ногам, совсем рядом ощущал чьи-то тяжелые вздохи, но открыть глаза не мог. И только когда моего лица коснулось что-то горячее, я с криком отпрянул и почти хлопнулся в обморок, но увидел перед собой… лошадь! Она стояла рядом, со спутанными передними ногами и обмахивалась хвостом.

Когда я вышел на окраину кладбища, передо мной открылась невероятная картина: на склоне оврага, среди редких могил сидело множество влюбленных парочек; они сидели обнявшись и смотрели на речку, блестевшую под луной, и на дальние луга, из которых тянуло свежескошенной травой. Я смотрел на эту величественную картину, и меня впервые поразила мысль о соседстве жизни и смерти. Тогда я не сообразил, что в нашем городке влюбленным больше негде уединиться, и эта фантастическая любовная идиллия мне показалась кощунством. А теперь, вспоминая об этом, я думаю о том, что многих из тех влюбленных уже похоронили на том же склоне, только пониже, и что, возможно, теперь около их могил тоже сидят парочки, правда, перед этими последними влюбленными уже должно открываться гораздо меньшее пространство. Впрочем, теперь уже наверняка окраина разрослась и там полно скверов и влюбленные находят более изысканные места.

Странно, но тот холм на окраине кладбища остался для меня некой обзорной точкой. Теперь, оглядываясь назад, именно с него я вижу и другие картины детства, и вижу свое второе кладбище животных.

В общежитие часто приходили похоронки; и за годы войны весь окружающий животный мир стал для меня некой ареной вечного боя (чем, собственно, он и является, ведь в небе, в воде и на земле идет постоянная война за выживание). Мертвых жуков, мышей и птиц я рассматривал как павших солдат, и сильно сокрушался, когда их находил (даже пропускал занятия в школе) и, как положено, устраивал похороны, напевал траурный марш, а дома на стене выводил кресты в память о погибших. К концу войны все наши обои заполняли чернильные и карандашные кресты. Это кладбище не давало мне покоя; стоило взглянуть на стену, как передо мной возникали все, кого я хоронил. Так и жил между жизнью и смертью.

В общежитии обитал ничейный пес Трезор. До войны у Трезора был хозяин — дядя Степан, но в сорок втором году он ушел на фронт. Прощаясь с жильцами общежития, заметил меня, подозвал:

— Уж ты, Лешка, береги моего Трезора, — сказал.

Сказал глуховато, вкладывая в эти слова исключительное доверие мне — мол, только тебе и могу оставить своего друга.

Однажды я услышал во дворе страшный визг — парни-татары ловили Трезора. Он стоял у помойки, взъерошенный, испуганный, а один из парней приманивал его куском хлеба; за спиной парень держал железный прут.

— Ну-ка, ты, шкет, давай поймай пса, — угрожающим голосом сказал парень, когда я подбежал. — Сделаем из него шапку, а ты получишь двадцать копеек.

Я чуть не задохнулся от этого безумного требования.

— Не смейте! Это моя собака! — закричал и хотел обхватить Трезора, чтобы парень не смог его ударить.

Увидев меня, Трезор вильнул хвостом, заскулил, но тут же пригнулся и насупился, и вдруг рванул в сторону. Парень бросился за ним, я за парнем. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я догнал парня и вцепился ему в руку.

— Ах ты гад! — рявкнул парень и звезданул мне кулаком в лицо.

Лежа в пыли, размазывая кровь, я увидел, что Трезор побежал к шоссе, где взад-вперед неслись грузовики.

— Трезор! — крикнул я.

Он остановился, обернулся и в этот момент парень ударил его прутом по голове.

Глаза Трезора до сих пор смотрят на меня.

После гибели Трезора, меня преследовал сон: дядя Степан в гимнастерке, с автоматом наперевес, подходит ко мне, горько усмехается, «Эх, ты! — говорит глуховато. — Не уберег моего Трезора!».

С гибелью Трезора на наших стенах появилось еще одно кладбище — собачье-кошачье. Оно расширялось гораздо быстрее, чем кладбище насекомых, мышей и птиц, поскольку в то время собак и кошек отлавливали не только на шапки (для этого существовали целые артели), но и уничтожали в порядке борьбы с бродячими животными. Чаще всего их пристреливали, забрасывали в фургон и куда-то увозили (говорили на мыло, клей и костную муку). Таких бедолаг я просто символически отмечал на настенном кладбище. Но еще чаще собакам и кошкам подбрасывали отраву и они умирали в самых разных местах. Я подбирал их и закапывал в овраге у Казанки, то есть, хоронил по всем правилам, с погребальными словами и минутой молчания, и опять-таки ставил на стене кресты. Души погибших животных постоянно витали в нашей комнате.

В конце войны нам жилось трудновато, и мать устроила меня на работу в больницу — подносить утки. В морге при больнице работали два на редкость предприимчивых парня. Внешне они выглядели смехотворно: один коротышка, согнутый пополам ревматизмом, другой фитиль, прямой как столб. В больнице было всего две каталки, обе стояли в операционной, и эти работники носили покойников на себе. Как-то я наблюдал такую сцену: по коридору морга, напевая далеко не грустный мотивчик, «согнутый» тащил на себе замороженный льдом труп, а навстречу ему шел «прямой». Поравнявшись, «согнутый» прислонил труп стоймя к стене, попросил у приятеля папироску, закурил, начал рассказывать что-то веселое. Такое привычное отношение к смерти явилось для меня еще одним — шокирующим открытием.

Кстати, те работники морга жили неплохо: потягивали спирт в своем помещении, через черный ход выносили списанную мебель и продавали ее на барахолке. Случалось, в больнице умирал кто-нибудь из дальних деревень, и тогда родственникам покойного работники помогали с похоронами: сколачивали гроб и договаривались о месте на кладбище. Зарабатывали они прилично: кроме зарплаты, получали деньги за гроб, за заморозку трупа и за организацию похорон. А когда хоронили актрису из драмтеатра и гример забыл грим, этих прохиндеев осенила глубокая мысль — раскрашивать покойников. Гримировали они, конечно, ужасно, но старались усердно. Разумеется, за грим тоже сдирали денежки.

Со временем эти ловкачи открыли при морге настоящее похоронное бюро: на стене своего помещения навешали черных полос и объявления: «Художественное оформление цветами» и «Лучшие похороны за низкую плату», достали люстру, патефон, грустную пластинку, наняли бабку, профессиональную плакальщицу. Бывало, стоит у них гроб, играет музыка, бабка заливается «неподдельными» слезами, за ней родственники промокают платками слезы на щеках, а у двери два гаврика: один, согнувшись, почти касается пола, другой — вытянувшись, подпирает потолок, — оба припечаленные, изображают глубокое горе.

После войны их лавочку закрыли, но, по слухам, они быстро устроились в трамвайное депо и стали процветать там.

Закончив школу, я приехал в Москву поступать в архитектурный институт. На собеседовании мне предложили нарисовать жилую квартиру. Я старательно изобразил комнату с балконом, коридор, санузел и кухню, обставил квартиру мебелью и протянул лист экзаменатору, дряхлому старичку — известному архитектору. Старичок склонился над моим рисунком, понимающе закивал, потом достал из кармана пиджака маленький, со спичечный коробок, продолговатый клочок бумаги и положил его на середину моей «комнаты».

— Это что? — спросил старичок, показывая пальцем на нарисованную тахту.

— Тахта, — ответил я.

— Очень хорошо, — кивнул старичок, и подвинул свою бумажку, огибая тахту. — Пойдем дальше. А это что? Стол, да? Очень хорошо, — старичок продвинул бумажку мимо стола в коридор, и она уткнулась в угол между туалетом и входной дверью. — Стоп! А здесь не пройдем! Как гроб будем выносить, любезный?!

Только теперь до меня дошло, что продолговатая бумажка не что иное, как макет гроба.

— Вы еще молоды, конечно, — старичок поднял на меня глаза, — но будущему архитектору не мешает подумать и об этом.

Он достал из другого кармана ручку и перечеркнул мой проект, давая понять, что собеседование я провалил.

Понятно, ничто не проходит бесследно — этот эпизод прибавил мне опыта, я стал рассуждать: раз все живое рано или поздно имеет свой финал, к этому следует относиться как к естественному процессу, и больше того — не мешает подготовиться к нему.

До следующего года я скитался по городу, перебиваясь случайными заработками и ночуя где придется. Как-то в поисках ночлега очутился у Ваганьковского кладбища и, шатаясь вдоль оград, заметил цветочный лоток и рядом какой-то склад-сарай. Перемахнув через изгородь, я проник в складское помещение, в котором стояли покрытые мхом кресты и венки из бумажных цветов, а на стене висели фанерные щиты с объявлениями: «Корыта под цветники устанавливаются по желанию владельцев», «Запрещается установка крестов и надгробий собственного изготовления». В углу помещения лежали недавно сколоченные, пахнущие морилкой гробы. Я жутко устал, и выбирать не приходилось; поднял воротник куртки и прилег в один из гробов, но вдруг заметил — в помещении не было окна; пол освещала узкая полоса от рассохшейся двери. «Настоящий склеп, — мелькнуло в голове. — Усну и не проснусь. Наверняка Боженька нарочно подкинул мне это ложе, чтобы избавить от дальнейших мытарств». Естественно, к этому времени я уже сомневался в своей бессмертности… Рядом на полу лежали некрологи, написанные от руки: «…утрата, покинул нас… безвременно скончался». «Почему безвременно? — подумалось. — Как будто можно умереть вовремя».

Меня разбудил сторож, парень с одутловатым зеленым лицом. Он не удивился, увидев меня — наверное, и не такое повидал на своем участке.

— Давай поднимайся, — прохрипел. — Лучше подсоби малость. Жмурика привезли. На опохмелку заработаешь.

Сквозь дверной проем я увидел, как в ворота кладбища въезжает автобус с черной полосой на боку. Парень сунул мне в руки лопату, взял чугунный крест, и мы вышли из сарая.

— Чего ж в каморку не заглянул? — парень кивнул в сторону своего жилья. В десяти шагах за деревьями виднелся сруб, выкрашенный синей краской.

— Не страшно тебе здесь? — спросил я.

— А чего страшного-то? Живых надо бояться, а не мертвых… Работа она везде работа. Щас хоть ладно, расценки повысили. Место стоит сто пятьдесят рубликов, не меньше. Могилу выкопать — полста, ограду покрасить — двадцатник… Все думают, мы здесь деньгу лопатой гребем, а ты попробуй-ка выкопай яму. Особливо в мерзлом грунте. Враз ручонки отвалятся…

Целый месяц я работал помощником сторожа на кладбище, но, ясное дело, уже ночевал в каморке, и каждый вечер сторож рассказывал мне замогильные истории, после которых снилась разная чертовщина. И что странно, профессиональное, несколько циничное, отношение сторожа к смерти уже не удивляло меня.

Каждое воскресенье на кладбище приходил мужик по прозвищу Гарим. Он был сутулый, с уродливым лицом, плохо одет и всегда нетрезв. Мрачный, угрюмый, он никогда не общался с посетителями кладбища, старался незаметно пройти центральные аллеи, а углубившись в конец кладбища, в самый запущенный участок, начинал медленно обходить могилы, что-то бормоча и жестикулируя. Мужчины над ним подтрунивали, называли «звезданутым», молодые женщины от него отворачивались, как от полоумного, а пожилые шарахались, как от злодея, на котором лежит некое клеймо.

Однажды на том участке я утрамбовывал тропу толченым кирпичом и внезапно за кустами услышал:

— …Да, выпил… Нет, много не пью… Один, один… Да никого нет… Да не бойся, не женюсь. Верен тебе, сама знаешь… Клянусь… и не собираюсь жениться-то… да и кто ж теперь за меня пойдет. Я ж мужик пьющий. Только ж ты и могла.

Раздвинув кусты, я увидел Гарима, он стоял над могилой и разговаривал с… покойницей. Переговорив с этой могилой, он подошел к другой.

— Здравствуй, Леха. Как, как… Тружусь помаленьку… Сегодня жуткий день провел… Да, все в порядке… Все там же, где ж еще! Заработок ничего, хватает, да и мне много не надо… Помню, как же… Не далее как вчера о тебе вспоминал… Да все так же, только ноги малость стали побаливать, а так ничего, спасибочко… Баба-то твоя? Я ж тебе говорил… Замужем она… Мужик он ничего, работающий, врать не буду, плохого ничего о нем не скажу… Дочь твою замуж выдали… Когда, когда… Еще не подошел срок, Леха, идти к тебе… Уж не обессудь…

Он пошел к следующей могиле; я, неслышно ступая, двинулся за ним. Он говорил еще с отцом и двумя друзьями, погибшими на фронте… И странно, для меня это не было иллюзией общения, он говорил не в пустоту — передо мной вполне зримо вставали его родные и знакомые. Из исповеди Гарима я заключил, что он на редкость душевный мужик, а его угрюмость от одиночества. Видимо, когда-то он пытался наладить контакты с окружающими, но натолкнулся на стену непонимания и ушел в себя. Это он и сам подтвердил позднее, когда я пригласил его в нашу каморку.

Прежде, чем обосноваться в Москве, я перебрал немало профессий: от грузчика до чертежника; снимал комнаты в разных местах (в пригороде), по-прежнему хоронил животных и устраивал настенное кладбище, обычно слабое, еле различимое, чтоб не ругались хозяева. В конце концов я освоил профессию художника-оформителя — писал по квадратам афиши в кинотеатре. Как оформитель я преуспел, даже купил подержанный «Москвич», и с того момента по ночам объезжал свой район, подбирал на улицах сбитых животных (иногда — еще неостывшие трупы, но чаще — пушистый комок — все, что осталось от собаки, кошки или птицы); останки отвозил на окраину и хоронил в лесопосадках. И разумеется, на стене ставил кресты, и выпивал поминальные рюмки водки «за упокой души братьев наших меньших».

В Москве я обзавелся приятелями; с одним из них, студентом мединститута Котельниковым сдружился особенно. Котел (так все его звали) серьезно занимался джазовой музыкой и играл на разных инструментах: на фортепиано, аккордеоне и флейте. Он и меня заразил своим увлечением, я стал торчать у него каждый вечер, а позднее, когда он сколотил небольшой ансамбль и начал играть в кафе «Синяя птица», сразу же после работы спешил в их подвальчик. Сам я не играл, только слушал да изображал ликующую толпу. Не раз Котла и его приятелей музыкантов приглашали играть на разные «точки»: в открытый цирк парка «Сокольники», на танцверанды и свадьбы… Где только они ни трудились, и я всюду таскался за ними. Как-то их пригласили работать в бане. Только посетители ушли, артель инвалидов, обслуживающая баню, сдвинула лавки в моечном зале и устроила вечеринку. Играли квартетом: бас, ударник, аккордеон и Котел — флейта. В зале стояла ужасная духота: пол еще не высох, с потолка капало, из парной клубами валил пар. Приятелям Котла было еще туда-сюда — они играли руками, а он-то еще и легкими! Чуть не задохнулся!

В другой раз они подрабатывали на кондитерской фабрике. После вечеринки работницы фабрики притащили коробки с конфетами и сказали: «Забирайте, сколько унесете, но спрячьте». Особенно повезло барабанщику — он набил полный барабан сладостей, а что уместится в футляр флейты? Тут, правда, я выручил Котла — предложил свою огромную кепку; он наполнил ее конфетами и нахлобучил на голову.

Но чаще всего ансамбль Котла играл на похоронах. Работники похоронного бюро сильно привязались к музыкантам, а во мне так просто души не чаяли — ведь я уже имел навык в их работе и всегда бескорыстно им помогал. Помню, после первых же похорон, когда я хорошо поработал лопатой, они дотошно показывали мне новейшие доспехи: ампирные ограды, розовые гробы с черным тюлем.

— С этим жмурикам будет спокойно, — объясняли. — Отдохнут хорошо.

— С кладбищами у меня давние связи, — похвастался я как-то работникам. — Так что, когда откину сандалии, меня должны похоронить по-свойски, по первому разряду.

— Чудак! — усмехнулись работники. — Мертвому ничего не надо. Не все ль равно куда отнесут?! Хоть на помойку!..

Эти работники были вымогатели те еще! Только родня покойника начнет выбирать могильные украшения, сразу жалуются:

— Все стали лучше жить, никто не мрет, не выполняем план…

У них были свои конкуренты. Как-то оркестранты Котла, вышагивая во главе процессии, заметили, что к кладбищу с другой стороны тянется еще одна группа людей. Работники заволновались, стали торопить возницу катафалка и родственников:

— Свободных могил только две, и одна в хорошем месте, другая в плохом. Учтите, если подойдем вместе, придется бросать жребий.

Похороны грозили перерасти в спектакль, тем не менее родственники засуетились и прибавили шаг, а оркестранты соответственно заиграли быстрее и подошли к «хорошему месту» первыми. Родственники заплакали, работники для приличия выдержали паузу, затем пробурчали:

— Ну, хватит мучить покойного, отпустите его! — на веревках скатили гроб в яму и быстро заработали лопатами.

Само собой я не остался равнодушным к их стараниям и помогал в поте лица. В этот момент мимо прошествовала вторая процессия, и ее работники показали кулаки нашим работникам.

Кстати, я думал: «хорошее место» — это могила под рябиной или где-нибудь на холме, откуда открывается красивый вид, но мне объяснили, что просто в том месте давно сгнил предыдущий гроб и родственники могилу не навещают.

На обратном пути у наших работников было отличное настроение. В конторе они достали из-под венков бутылку водки, выпили и развеселились, будто никого и не отправляли на небеса.

Несколько лет спустя мы с Котлом по пути заглянули в ту контору. Нас встретили как родных: поставили на стол выпивку, а после расспросов показали фотографии в траурных рамках, на которых почему-то все лица были улыбающимися: один даже стоял с гамаком под мышкой и сигаретой в зубах, другой с зонтиком — казалось, они отправлялись не на тот свет, а на пикник.

— Наша школа, — объяснил Котел, когда мы вышли. — Есть такая песня: «Когда святые маршируют». В ней поется: «Что слезы лить, если человек хорошо пожил и оставил кое-что после себя?!». Вот и устраивают в его честь не грустную тризну, а веселые проводы, когда покойник и в могиле смеется над своим крестом. Правда, некоторые перегибают. — Котел кивнул на могилу, которая напоминала грядку — на ней среди цветов виднелась клубника.

Что и говорить, на том кладбище было весело.

Кстати, теперь вот это веселое, даже ироничное, отношение к смерти мне ближе всего. Ведь как ни крути, а смерть от старости вполне логична и справедлива. И скажу без ложного кокетства, не хочу, чтобы друзья печалились на моих похоронах. Я живу неплохо, и личная жизнь у меня сложилась — может быть, не совсем так, как хотелось бы, но у кого она складывается идеально? Таких немного, и мне кажется, они специально рождаются для счастья, чтобы другим было к чему стремиться. Зато с работой мне повезло — делаю то, что нравится. Конечно, за свои пятьдесят лет еще не сделал такого, чтобы по-настоящему был доволен, чтобы мог спокойно умереть, а время уже поджимает и надо спешить, но, может быть, еще сделаю, кто знает. А если не сделаю — сам виноват. Во всяком случае, я выполняю работу в меру сил и с чистой совестью могу сказать: «Это лучшее, на что я способен». Так что не хочу, чтобы меня потом оплакивали — это четкое завещание друзьям.

Оглядываясь назад, на прошлое, я как бы вижу ретроспективу своей жизни. Одна картина наслаивается на другую, некоторые совсем размыты и, как ни силюсь, без ощутимых потерь их не восстановить.

В двадцать четыре года я влюбился. Моя избранница не захотела встречаться в «какой-то коммуналке» и сняла комнату… в Ново-Девичьем монастыре. Она была известной манекенщицей, холодной красавицей, которая любила все необычное: необычную одежду, комнату в необычном месте. Она встречалась со мной, потому что я ничего из себя не представлял — для контраста, чтобы лучше выглядеть на моем фоне, и чтобы доказать мужу, известному художнику, с которым «рассталась на время», свою непрактичность (он обвинял ее в чрезмерном стремлении к богатству).

В центре монастырского двора стоял деревянный четырехквартирный дом, в котором жили дворники. У одной дворничихи моя возлюбленная и сняла маленькую комнату, метров восемь. До нас в комнате обитала еще одна манекенщица со своим поклонником, а до нее еще какие-то влюбленные — из этого я заключил, что под сводами монастыря совершаются далеко не святые дела. Впрочем, может, наоборот — самые святые.

По вечерам к хозяйке наведывался местный участковый милиционер, но за все три месяца, что мы прожили в монастыре, он ни разу нас не побеспокоил, хотя, по общепринятым понятиям, мы выглядели сомнительными жильцами (без прописки). Больше того, у меня с участковым установились вполне дружеские отношения. Мы приезжали в монастырь поздно, после работы, когда из него уходили последние посетители и участковый запирал чугунные ворота. Повесив замок, он никогда не забывал оставить для нас приоткрытой соседнюю дверь и, если мы с ним встречались в монастырском дворе, он улыбался и подмигивал мне, давая понять, что между нами существует тайное соглашение.

После ужина мы с моей подружкой вновь выходили за ворота монастыря, спускались к озеру и я плавал — хвастался своим «брассом», — больше мне нечем было завоевывать любовь женщины. Моя красавица не купалась — ее не устраивала непроточная вода, отсутствие золотого песка и зрителей, которые могли бы оценить ее купальник.

В монастыре, я познакомился с глухим звонарем, который на колоколах играл Моцарта, и со многими другими интересными людьми, только со старушками, которые с утра до вечера торчали в обители, так и не нашел общего языка; каждое утро они вереницей проходили мимо наших окон, отчаянно крестились и называли нас «антихристами».

На монастырском кладбище, мы побывали всего один раз. Рассматривая могилы знаменитостей, я вдруг заметил в стороне скромное надгробие юной девушки. С фотографии на меня смотрело чистое умное лицо, и я подумал, как обидно, когда человек умирает в раннем возрасте, не испытав ни радостей, ни горестей бытия, и, конечно, ему должно все воздаться там, на небе. Было бы слишком жестоко и несправедливо, если бы жизнь заканчивалась здесь, на земле, ведь многие люди живут не так, как заслуживают, у многих не осуществились мечты, многие не были счастливы.

Через несколько месяцев моя манекенщица хотела было вернулась к мужу (посчитала, что достаточно доказала свою непрактичность), но потом внезапно передумала и выкинула очередную необычность — предложила мне расписаться (этим ошеломляющим поступком она решила убить мужа наповал — ведь им предстояло еще развестись). Короче, вскоре мы расписались, вступили в кооператив на Преображенке и около года жили в новом доме недалеко от кладбища. Понятно, мы были слишком разные и наша семейная жизнь не сложилась.

Некоторое время я жил в комнате приятеля на Шаболовке… и опять около Даниловского кладбища Это уже было какое-то предначертанье, определенный рок. Я никуда не мог деться от мест вечного упокоения и чуть ли не каждое утро просыпался от грохота похоронного оркестра. Я был жизнерадостным человеком, но постоянное соседство с кладбищами сделали меня пессимистом. Могилы и кресты постоянно омрачали мою жизнь, я никогда не забывал о потустороннем мире. С годами я уже воспринимал кладбища неотъемлемой частью пейзажа, похороны — будничным делом, а всякую жизнь рассматривал как некую дорогу на небо. Кстати, я и теперь живу около кладбища. Головинского.

За прошедшие годы кое-что произошло, и прежде всего я побывал в браке еще раз. Я встретил женщину, которая не была красивой и не была стройной, зато любила животных и музыку — то, что и я люблю, но главное — она излучала веселье, смеялась по каждому поводу, что ни скажу — хохочет. «Ее жизнерадостность как нельзя кстати, — подумал я. — Она скрасит мой похоронный настрой, траурный взгляд на жизнь, сумеречное состояние души» (не было дня, чтобы я не подбирал мертвых животных и не выпивал по этому поводу). Короче, я женился на хохотушке, от которой можно было оглохнуть, в хорошем смысле слова. Целый месяц я не выпивал; «Главное, в начале отношений не делать промахов, потом, когда жена привыкнет, делай что хочешь — все простится», — размышлял я в период воздержания, ну а через месяц, естественно, потихоньку стал наверстывать упущенное.

Первый год все шло неплохо. Как многие жизнерадостные люди, жена испытывала постоянную потребность в празднике, любила не запустение, а процветание, не старые, обшарпанные дома, а новые, сверкающие; и когда ехала в поезде, смотрела только вперед, как бы в будущее, в отличие от меня, который смотрел на убегающий пейзаж, как на прошлое. Естественно, она не принимала всякий вымысел, все мертвое, тусклое, и обожала яркие, звучные краски, больше всего зеленый жизнеутверждающий цвет (она носила ярко-зеленые платья, ядовитые, до рези в глазах). В моей комнате появились прозрачные зеленые занавески, зеленый торшер и, наконец, жена принесла связку зеленых обоев.

— В выходные дни оклеим комнату, — сказала с прекрасным лукавством. — Заклеим твои дурацкие кладбища. Эти настенные объекты, печальные списки навевают мрачные мысли. А зеленый цвет — цвет надежды. Я надеюсь, ты перестанешь выпивать и добьешься в работе больших успехов. Мы обменяем твою маленькую квартиру на большую и в зеленом районе, и купим новую машину. Желательно зеленого цвета, — жена хохотнула, очевидно, вполне зримо представляя наше прекрасное будущее.

— Все будет, дорогая, но не в одну зарплату, — отвечал я, довольно остроумно, как мне казалось (влияние жены все-таки чувствовалось).

Надо сказать, к этому времени на моих стенах появилось еще одно небольшое, но крайне скорбное кладбище — умерших приятелей; под каждым крестом стояли имя и фамилия покойного и дата смерти. Этому главному кладбищу я отвел самое видное место и, разумеется, часто устраивал поминки по усопшим; отмечал их дни рождения и смерти, именины и важные события в их жизни, короче, поводов для выпивки набиралось прилично.

Обычно сразу после работы я направлялся в ближайшую забегаловку, а по пути вспоминал кого-нибудь из умерших и, если с ним не было связано никакой знаменательной даты, просто припоминал наши отношения. Как положено, я заказывал две рюмки водки (одну себе, другую покойному), садился в углу, вызывал душу покойного и начинал разговор: рассказывал о себе, докладывал, как поживают общие знакомые и близкие покойного (совсем как Гарим с Ваганьковского кладбища). Потом, с разрешения своего невидимого собеседника, выпивал и его рюмку, но тут же повторял заказ и снова ставил ему водку.

Случалось, после третьей или четвертой рюмки, покойные начинали мне возражать, а то и укорять — будто бы я редко хожу на кладбище и мало забочусь об их живых близких, но это случалось крайне редко, обычно они просто внимательно меня выслушивали — покойные были самыми благодарными слушателями. Прощаясь с ними, я всегда говорил: «Увидимся в другом мире!». Понятное дело, выпивая, я как бы переселялся в безвоздушное пространство и порой начисто забывал, на каком нахожусь свете.

Но я отвлекся, вернусь к разговору с женой. Так вот, раскатисто захохотав, жена предложила оклеить комнату зелеными обоями. Я был не против обновления комнаты, но с условием — кладбища перенести на новые обои.

— Хм, ты бездушный человек, — недовольно хмыкнула жена. — Вернее, ты думаешь о мертвых душах, а не о живых. Ты живешь на небесах… — она сказала еще что-то в таком духе и залилась ироничным смехом, но я настоял на своем.

После того, как мы наклеили обои и я один к одному перенес свои кладбища с засаленных, засиженных мухами мест на светлые зеленые просторы, жена произнесла короткую речь:

— Я вышла замуж, чтобы было прислониться к кому, иметь поддержку, но от тебя не вижу никакой поддержки. Все мои начинания наталкиваются на упрямство. Со своими кладбищами ты как гробокопатель! К тому же, ты никак не можешь бросить пить, у тебя слабая воля, тебя самого надо поддерживать.

Это была сильная и яркая речь. Ее жена произнесла без всякого хохота. И в последующие дни не хохотала, только улыбалась, уничижительно и едко.

Через три года мои кладбища, естественно, разрослись.

— Ты превратил комнату в колумбарий, — ворчала жена (теперь она редко улыбалась и совсем не хохотала). — И вообще, у меня была надежда, что ты чего-то добьешься… Но, похоже, моим надеждам не суждено сбыться. Ты как сидел на своих афишах, так и сидишь. И впереди никаких перспектив… К тому же, ты горький пьяница, с тобой не на что надеяться…

Дальше события развивались стремительно и завершились бурным исходом. Однажды, вернувшись с работы, я не застал жену дома, больше того — исчезли все ее вещи. В растерянности прошелся по комнате и вдруг заметил — на главном кладбище красуется большой жирный крест; под крестом зияли мои инициалы и размашистая подпись: «Ты для меня умер!». И крест и подпись были выведены зеленой краской, видимо, с надеждой, на мое воскрешение в новом качестве.

И вот здесь я подошел к последнему этапу своих возрастных рассуждений о смерти — кончине близкого человека. За эти годы я похоронил немало родственников и друзей — на моем «главном кладбище» уже много фамилий и я часто отмечаю грустные юбилеи.

Бывало, хоронил друга моложе себя, и тогда становилось стыдно перед ним — получалось, я задержался в этом мире, а потом думал: «Мне-то еще рановато отправляться на небеса, еще кое-что и здесь нужно доделать».

Первые мои похороны прошли не совсем гладко. Умер мой дальний родственник. В приемной морга мне выдали медицинское заключение и размеры покойного. Из морга, чтобы заказать гроб, я двинул в похоронное бюро, вернее в бюро ритуальных услуг. Оно находилось в загсе на улице Юннатов: из одной двери, под марш Мендельсона, выходили молодожены с живыми цветами, из другой — выносили венки из бумажных цветов с траурными лентами. У обеих дверей плакали, но, понятно, разными слезами.

— У нас все предусмотрено для удобства обслуживания, — вежливо пояснили мне в бюро. — Вам самим ничего не нужно делать. Завтра к вам придет агент и все оформит.

На другой день появился агент, молодой, деловой парень. Сразу извинился и попросил разрешения позвонить приятелю:

— А вы пока посмотрите альбом, выберите гроб.

Альбом просто распухал от цветных фотографий всевозможных гробов: от детских до «колоды»; простые, без украшений и с окантовкой, обитые материалом с оборками. Под фотографиями стояли цены.

— Значит, так, — сказал агент, закончив телефонный разговор. — Свидетельство о смерти можно оформить только завтра, там по очереди. Но, сами понимаете, закон — это столб, который нельзя перепрыгнуть, но можно обойти. Если желаете, сделаем сегодня. Это обойдется недорого. Затем, судя по размерам покойного, нужен гроб «колода». Их сейчас нет, но за определенное вознаграждение гробовщики могут быстро сделать. Как, звонить или нет?

— Ну конечно, если можно.

Он договорился с гробовщиками.

— Теперь, какого числа думаете хоронить? Завтра же? Не знаю, не знаю, найдется ли свободная машина. Но опять же, закон — это столб… Все можно сделать за небольшую плату… звонить, да? Хорошо, звоню на автобазу, заказываю машину. На который час? И на какое кладбище повезем? У вас нет своего места на кладбище? Хуже. В черте города не хоронят. То есть за определенные суммы и тузов. Как вы знаете, у нас и на похороны привилегии. Одних на кладбища, куда и живых не подпускают, других подальше. Но в черте города трудновато… Не надо, да? Хорошо. Значит, в крематорий? Значит, повезем в Николо-Архангельское. Так и запишем.

Он дозвонился до автобазы, зажал трубку рукой.

— Только на вечер. Хотите утром? Но сами понимаете, это сделают только для меня, и шофер не должен быть внакладе.

Положив трубку агент вздохнул:

— Ну, вот основное сделали.

Аккуратно, каллиграфическим почерком он заполнил квитанцию.

— Так, ну теперь, значит, по какому залу будем хоронить?

— По скромному. Мы не будем устраивать ничего пышного.

— Все понял. Значит, так. По первому залу с музыкой двадцать минут — пятьдесят рублей, по второму тоже с музыкой, но десять минут, по третьему, без музыки, — три минуты.

— Да, да, самый дешевый зал. Простые, скромные похороны. Денег у нас маловато.

— Все понял. Значит, по третьему залу. Боюсь, он весь расписан, но попробуем, закон это, сами понимаете…

Он переговорил с кем-то из крематория, я заплатил по счету, сверх суммы дал ему тридцать рублей, и мы попрощались.

— Счастливых вам похорон, — улыбнулся агент.

На следующее утро я приехал в морг раньше родственников, привез выходной костюм покойника. Во дворе уже стоял автобус с траурными полосами на бортах. Я поздоровался с шофером и позвонил в приемную. Вышли два парня с помятыми лицами. Взяв костюм, один из них буркнул:

— Жди десять минут.

— В крематории народа много? — спросил я у шофера.

— Много-то много, но идет быстренько. Знаменитостей разных, ясненько не спешат. Речи говорят. А нашего брата раз-два — и готово.

Крематорий выглядел впечатляюще: строгое плоское здание с красивыми подъездами, но в списках третьего зала нас не оказалось. Нам предложили кремацию по второму залу с доплатой. Я возмутился, и, видимо, не на шутку, потому что девицы из конторы сразу решили пустить нас по второму залу без доплаты, меж списка.

С полчаса мы толпились у дверей зала, дожидались, пока какие-нибудь провожающие не замешкаются. Наконец у одних не завелась машина, мы подогнали свою, быстро поставили гроб на каталку и ввезли в зал. Спокойная деловая женщина в черной мантии с молотком в руках взяла нашу квитанцию и прибила гвоздем к крышке гроба. Потом нажала какую-то кнопку и гроб медленно поплыл вниз. Играла музыка. Мы бормотали последние слова прощания с покойным… Жалюзи на полу закрылись, пол сровнялся, как будто минуту назад и не было перед нами никакого гроба.

Весь обратный путь родственники пилили меня за плохую организацию похорон; они успокоились только когда увидели, что я вполне реабилитировал себя, закатив щедрые поминки.

Со временем, набравшись этого малоприятного опыта, я стал по-настоящему профессиональным похоронщиком, можно сказать, приобрел вторую специальность. Если кто умирал — тут же звали меня. Я уже был «подготовлен» к таким событиям всей своей предыдущей жизнью и переносил их более-менее стойко.

Как-то, возвращаясь с кладбища, я вдруг понял всю непоправимость смерти и подумал: «Вот так скоро и меня повезут по этой дороге. И потом уже может больше ничего не быть, никакой загробной жизни. Ничего и никогда! Ну не случайно же все живое так отчаянно борется за жизнь!». Это запоздалое открытие прямо перевернуло мое сознание — я стал наконец по-настоящему ценить жизнь. Точно заново родившись, я радовался восходу солнца, гудению пчел над цветами, чириканью воробьев в листве, лаю собаки, разговорам соседей, голосу незнакомой девушки, которая с балкона что-то кричала своему парню, задушевной беседе стариков на скамье перед домом… «Эх, начать бы все сначала, — рассуждал я. — Уж я не совершал бы необдуманных поступков, не выяснял бы отношения с женой, не вел бы с друзьями дурацких разговоров за бутылкой… экономно тратил бы время — свое бесценное богатство». Но тут же понял, что обманываю себя: была бы у меня вторая жизнь, прожил бы ее точно так же, как первую. Не смог бы я постоянно прикидывать и взвешивать свои поступки — у меня не было опыта; не мог бы не выяснять отношений с женами — был молод и раним; не мог бы встречаться с друзьями только по праздникам, в пределах благоразумия. Таким уж я родился, таким меня запрограммировала природа. И все мои хорошие и плохие дела, все мои боли и радости — есть моя собственная жизнь, и ее я никогда не променяю на самый прекрасный рай.

И еще теперь знаю точно: нельзя постоянно думать о том, что все имеет конец, и всякие жизненные передряги воспринимать всерьез — иначе никогда не будешь счастливым. Теперь я по-прежнему посматриваю на небо, но только для того, чтобы полюбоваться им.

Добряк Валерка

В. Агибалову

Валерка — долговязый, худой, жилистый, с большим носом, на котором видны вмятины от очков; при ходьбе сутулится и косолапит — так обычно ходят люди, привыкшие к физическому труду. Его родные переехали в подмосковный поселок «Заветы Ильича» из деревни Владимирской области, когда Валерке было пятнадцать лет. Позднее он не раз подчеркивал, что, как все сельские ребята, с детства «горбатился на земле». В поселке ему тоже приходилось работать в огороде, носить воду из колодца, пилить и колоть дрова — так что, его походка «работяги» имела обоснованную подоплеку.

В поселковой школе он слыл парнем с актерскими способностями — и не только потому что удачно пародировал учителей или перевоплощался в приятелей, выставляя их в комичном свете — он был ключевой фигурой художественной самодеятельности, а она в той школе была на высоком уровне — спектакли возили даже в Москву.

Получив аттестат зрелости, Валерка два года поступал во все московские театральные вузы, но доходил только до третьего тура. Потом он служил в армии, в железнодорожном батальоне, где освоил необычную для армии специальность — кузнеца. Через три года вернувшись в поселок, устроился рабочим сцены во МХАТ — за годы службы мечта стать актером не выветрилась из его головы.

— Работаю в театре вместе с народными артистами Топорковым, Прудкиным, Тарасовой, — говорил он приятелям и, улыбаясь, добавлял: — Вот только разное делаем.

В конце концов Валерка попытался еще раз поступить в театральный вуз, но после очередного поражения на экзаменах, окончательно распрощался с мечтой о сцене и поступил в институт иностранных языков на английский факультет (позднее и сам не мог объяснить, почему выбрал именно этот институт, а не какой-то другой).

Вначале в институте ему было скучновато: на занятиях он читал книги по древней культуре, а упражнения, чтобы не ломать голову, списывал у соседей, при этом нарочно делал несколько исправлений, чтобы было ясно, что правильное решение к нему пришло через мучительные поиски. На втором курсе он, как-то незаметно для самого себя, по-настоящему увлекся языком и стал одним из лучших студентов.

Сокурсники, особенно сокурсницы, его сильно полюбили — весельчак, с вечно растянутым в улыбке ртом, в бессменном сером костюме, легкий на подъем, готовый катануть куда угодно, он умел ладить с людьми, умел поговорить о том, что дорого собеседнику — казалось, дела ближних его интересовали больше, чем свои собственные. Он с необыкновенной легкостью дарил вещи — просто так при встрече: авторучку, зажигалку или яблоко из своего загородного сада. Не раз сокурсники устраивали лыжную вылазку в «Заветы Ильича» и потом отогревались за самоваром у Валеркиных стариков. Стоило кому-нибудь из студентов задержать взгляд на книге или пластинке, Валерка тут же протягивал:

— Нравится — бери!

И это говорил человек, который бережно относился к вещам, каждой безделушке отводил место и покупал редкие книги, подзорные трубы, граммофоны — со стипендии накупит всякой всячины, потом раздает — щедрость была его высшей добродетелью. Частенько он покупал и детские игрушки — последнее объяснял тем, что «не доиграл» в послевоенном детстве. В нем вообще было много детскости — он мог часами развлекать поселковую малышню, цитируя сказки Пушкина и напевая песенку шарманщика из фильма «Приключения Буратино».

Случалось, там у себя, за городом, выпив домашней наливки, Валерка рассказывал сокурсникам какой-нибудь случай из своей жизни — а с ним вечно что-нибудь происходило — каждую историю расцвечивал выдумками; рассказывая, сильно заводился, жестикулировал, гримасничал; иногда украшал себя нарядами — надевал соломенную шляпу, повязывал косынку. Он действительно был прирожденным актером и легко переходил от одной роли к другой. Как каждый настоящий рассказчик, он не спешил изложить сюжет, смаковал детали, ударные фразы проговаривал тихо, как бы между прочим, и это имело особый эффект; в самый напряженный момент, чтобы еще больше распалить нетерпение слушателей, вдруг ударялся в отступления, а когда всех доводил до белого каления, продолжал как ни в чем не бывало.

Его рассказы были мини-спектаклями, и что самое ценное — не отрепетированными, выношенными домашними заготовками, а сплошной импровизацией — образы рождались прямо на глазах, из любого пустяка он умел сделать захватывающий сюжет.

На третьем курсе, чтобы не тратить время на разъезды — «умные люди экономят время» — Валерка перебрался в студенческое общежитие, но каждую субботу наведывался к родным «помогать по хозяйству».

Однажды летом он вышел из библиотеки, где обычно готовился к занятиям, и направился в сторону общаги; внезапно заметил — мимо медленно цокает на шпильках смешная девчонка — рыжая, веснушчатая, с толстыми щеками, в очках, нос острый, вздернутый; заметив Валерку, скривила губы. Он догнал ее — не то, что она сильно понравилась (девчонки в очках ему, «очкарику» не очень-то нравились, да еще напоминали его тетку, сварливую старую деву в пенсне), скорее — от хорошего настроения; догнал, а она уже улыбается — не оборачиваясь, почувствовала, что он идет за ней.

— Добрый вечер, — сказал Валерка по-английски и дальше по-русски: — Девушка на свидание спешит?

Он всегда здоровался по-английски и в разговор вставлял английские словечки — не ради бравады, просто ему доставляло удовольствие говорить по-английски. «Вот смотрите, — говорил он приятелям — в английском языке нет слова „медвежонок“, такого прекрасного слова. Есть — „маленький медведь“. Это не то. В этом отношении наш язык богаче, но зато у них гораздо больше юмора, смешных словечек. И уж очень мелодичен их язык».

— Иду домой после работы, как все служащие, — ответила рыже-веснушчатая.

— Англичане говорят «день для трудов, а вечер для отдыха», — покачал головой Валерка.

— Они, наверно, не так устают.

— А дома вас ждет ревнивый муж? Смотрит в окно с заряженной пушкой?

— Какой вы любопытный, хотите сразу все знать. Дайте мне возможность остаться хоть немного таинственной…

— Как закрытый занавес, — подсказал Валерка, а про себя отметил — «многообещающее начало».

— Запишите ваш телефон, я позвоню, — девушка остановилась и посмотрела Валерке прямо в глаза. — Меня зовут Нелля.

Она позвонила через неделю, и они договорились встретиться. Она пришла с подругой.

— Знакомьтесь, — сказала. — Моя ближайшая драгоценная подруга Мила.

Валерка отметил — подруга выглядела намного привлекательней — фигура отличная, немного усталые глаза, застенчивая улыбка, острые хрупкие плечи, которые особенно подчеркивало безыскусное платье на бретельках; у нее был необыкновенный голос — тихий, плывучий, обволакивающий — вначале Валерке больше всего и понравился ее голос. И мягкая изысканная походка.

— Вы, сударыни, наверно, настроились на ресторан, — сказал он. — Нет?! Ну и слава богу! Я, понимаете ли, не бизнесмен, а всего лишь неудавшийся актер, бедный студент, у меня нет денег, чтобы водить девушек в рестораны. Я развлекаю их разговором, и здесь, по всеобщему признанию, достиг немалых успехов. В смысле игры слов, а не любовных побед — не подумайте ничего такого.

С дешевым вином, но с хорошей музыкой они устроили «посиделки» у Валеркиного приятеля Игоря, который учился на психолога, но собирался переходить в ИнЯз, поскольку пришел к выводу, что «мужчина психолог — не мужчина, а женщина психолог — не психолог». Выпив вина, Нелля развеселилась и без умолку болтала, а Мила сидела на тахте, внимательно слушала и улыбалась; она была ненавязчива и спокойна, не заговаривала первой — только отвечала, когда к ней обращались, и улыбалась. Все сокурсницы Валерки, постоянно играли в жизни; стремились быть в центре внимания, строили из себя неизвестно кого, вычурно одевались, кокетничали, и только и думали, как бы выйти замуж за иностранца и укатить за границу. Мила держалась просто и скромно, не принимала никаких поз, говорила легко, с подкупающей искренностью — эта естественность поразила Валерку не меньше, чем необыкновенный голос.

Игорь включил проигрыватель и пригласил Неллю танцевать, Валерка подсел к Миле:

— Вы самая печальная девушка на свете? Нарочно ушли в тень?

— Совсем нет.

— Ну слава богу. Обычно печальные девушки — нытики, а нам некогда печалиться, точно? Наверняка у вас полно интересных дел. Выходите из тени и расскажите отдельные фрагменты.

— Так специально, когда просят, и не расскажешь. И потом, интересного немного, — она повела рукой замедленным движением. — Мы с Неллей учимся в Строгановке на художников по интерьеру. У нас будет интересная работа… А вы чем занимаетесь?

Это был единственный, но крайне важный для Валерки вопрос, который она задала. Он ответил на него позднее, и наговорил столько, что Мила в него влюбилась, а тогда его опередил Игорь:

— Он ищет себе красивую и добрую жену!

— Так ведь это Мила, — подала голос Неля. — Она и красивая, и добрая. И еще умная.

— Умная — это ни к чему, — запротестовал Игорь. — Валерке умную не надо. Его ума на двоих хватит. Была бы добрая.

Нелля рассмеялась.

— А по-моему, женщина должна быть умной, — протянула Мила с улыбкой. — Ну хотя бы, чтобы оценить умного мужчину.

— Прекрасные слова, — Валерка поднял большой палец. — Милена, можно их записать? Моя душа в смятении. С этой минуты вы мой объект для поклонения.

— Я не памятник и не икона, чтобы мне поклоняться, — улыбнулась Мила. — Просто поухаживайте за мной.

Они начали встречаться каждый день, и не было дня, чтобы Валерка не преподнес Миле ластик или чешский карандаш, или перо для туши — между делом, как знак внимания к ее занятиям; по воскресеньям он привозил цветы из поселка и морковь-скороспелку с пахучей ботвой, а на праздники непременно дарил детскую игрушку, «как символ ослепительного романа».

Вскоре они поженились и некоторое время жили у родных Милы в Черемушках, но потом сняли комнату на Преображенке в старом деревянном доме. В их комнате, кроме тахты и стола, никакой мебели не было; Мила привезла от родителей посуду, скатерть, занавески, Валерка купил два стула, прибил вешалку для одежды, на подоконнике разложил книги, игрушки, в углу пристроил радиоприемник — убранство комнаты приняло вполне уютный вид.

— Вот так, Милена, начинаем совместную жизнь с нуля, а закончим в собственном коттедже с бассейном, — говорил Валерка, распевая английские мелодии.

— Это только мечта, — откликалась Мила.

— У каждого в душе должна быть мечта, иначе жизнь превратиться в скучнейшие будни.

Чтобы оплачивать квартиру, Валерка делал переводы на радио, взял учеников и по вечерам ему приходилось ездить из одного конца города в другой. Мила дома рисовала, готовилась к занятиям, перешивала платья, вязала; когда Валерка занимался в библиотеке, заезжала за ним, они делали покупки и по пути к дому целовались на каждом углу.

Они ходили в поношенной одежде, случалось, сдавали бутылки, чтобы купить хлеб и чай, зато со стипендии заходили в кафе и заказывали любимые блюда. Валерка по-прежнему виделся с приятелями из общаги, но теперь постоянно помнил, что его ждет жена. «Вот это ощущение своей необходимости другому, наверно, и есть самое замечательное в браке», — рассуждал он. В его жизни почти ничего не изменилось, только приобрело новый смысл; Мила даже не поломала его привычек: курить перед сном, лежа в постели, уплетать еду на ходу, но несколько раз все же обронила:

— Ох, уж эти твои привычки!

На что Валерка со смешком отвечал:

— Приношу свои извинения. Мои привычки надо записать в Красную книгу… Я вообще человек с тонкой душевной организацией и меня часто посещают окрыляющие мечты. Например, я представляю наше с тобой цветущее будущее. Коттедж с бассейном и прочее.

— Не нужен нам никакой коттедж, — вздыхала Мила, — а вот своя квартирка, хотя бы маленькая, нужна.

Как и многие супруги, они все больше становились похожими: перенимали друг у друга жесты, словечки; стоило ему заболеть, как и она чувствовала себя неважно. Однажды Валерка пришел от приятелей слишком поздно, выпивши; наутро они впервые поссорились — но тихо, шепотом, а после примирения, Валерка пошутил:

— У меня конечно есть микроскопические недостатки, их раньше мама пыталась искоренить, теперь ты. Получается, я поменял одну укротительницу на другую.

Летом у хозяйки дома жила внучка первоклассница. Валерка учил девчушку английскому, а Мила — рисованию. Наблюдая, как девчонка старательно водит по бумаге карандашами, Мила мечтала о своем ребенке, но, по непонятной причине, не могла забеременеть, и это тревожило ее.

По субботам они ездили за город к родным Валерки, а в воскресенье возвращались с полными сумками яблок, варенья, наливок. Старики души не чаяли в Миле — и умная, и скромная, и красивая, и платья как у кинозвезд — расхваливали ее до небес и всегда дарили ей огромные букеты цветов.

Защитив диплом, Валерка получил распределение в педагогический институт, но уже через год ему предложили вести язык почасовиком в университете. Посоветовавшись с женой, он перешел в МГУ, и теперь приятели стали его величать «Петровичем».

— Я простой учитель, — усмехался Валерка. — Правда, если бы не опоздал с преподаванием, среди моих учеников были б и Чехов, и Тургенев.

На первом же занятии Валерка на таком сленге рассказал о службе в армии, что у студентов захватило дух. Каждое незнакомое слово он подолгу пояснял: находил синонимы, подобные значения в русском языке, а когда споткнулся на каком-то слове и его поправила студентка, он просто сказал:

— Конечно, ты права, я ошибся.

Такое студенты слышали впервые. Другие преподаватели выкручивались, как могли, говорили: «Так произносят в штате Техас или в австралийской провинции». Валерка, признавший свою ошибку, сразу стал на голову выше других.

Он увлеченно готовился к занятиям, вносил в них элемент игры: разбивал студентов на группы (муж, жена, дочь, теща), заставлял их импровизировать, проявлять инициативу, мыслить самостоятельно, а однажды в клубе МГУ поставил целый спектакль на английском языке, где и сам сыграл одну из ролей — по общему признанию «как народный артист».

Валерка считался лучшим преподавателем, но время шло, а он все оставался почасовиком — не было свободной ставки, а когда вдруг место освободилось, на него взяли молодую выпускницу ИнЯза, дочь профессора. В тот день Валерка крепко выпил и впервые пришел домой в полночь.

— Утерли мне нос, Милена. Взяли сопливую девицу без практики, а у меня приличный стаж… И никто на кафедре не встрепенулся. В общем, пренебрегли мной…

— Валерочка, я считаю, тебе нужно поступить в аспирантуру, писать диссертацию, — сказала Мила. — Один твой друг уже дипломат, другой защитился, а ты все почасовик, и никаких перспектив. А ведь ты способнее их всех, просто не добиваешься.

Валерка послушал жену, засел за книги, но через месяц ему пришлось работать с иностранцами, потом шеф попросил перевести какие-то материалы, и аспирантуру пришлось отложить. К тому же Валерка решил прежде всего накопить денег на кооператив и снова набрал учеников, снова стал делать переводы на радио.

Вскоре Мила закончила Строгановку и стала работать в конструкторском бюро. Чтобы не тратить время на разъезды, Валерка с Милой сняли комнату в центре, на улице Грановского в огромной коммунальной квартире. После Преображенки престижный район им показался Парижем, вот только не радовали жильцы в квартире — они подобрались словно по контрасту. Одну комнату занимала семья военного, который находил в себе сходство с «великим полководцем», но его жена говорила, что вышла замуж за дубину и алкоголика. В отличие от своего мужа, эта дамочка нигде не работала, ходила в кинотеатры, смотрела по два-три фильма в день, при встрече с Милой задавала один и тот же вопрос: когда у них появится ребеночек?

Вторую комнату занимала склочная старушенция с ядовитой улыбочкой, которая науськивала одних соседей на других, постоянно торчала на кухне, принюхиваясь к своим кастрюлям — «не подсыпали ли чего?», и бормотала:

— Тихий ужас!

В третьей комнате обитал фотограф холостяк, разодетый в заграничное шмотье и болтавший о невероятных связях — знаменитостей он запросто называл «Костя», «Веня». На ночь фотограф приводил к себе девиц, а наутро объявлял соседям, что вскоре напишет роман о своих любовных победах. Жильцы называли его стилягой и болтуном.

Мила сразу решила — от этих людей держаться на расстоянии, быть с ними приветливой, но контактировать как можно меньше. Мягко, но настойчиво она уговорила и Валерку ни с кем из соседей не заводить дружбу. Общительному Валерке это было нелегко, но, ради мира в семье, он уступил жене.

— Ладно, сыграю роль нелюдима, дремучего бирюка, — сказал, изобразив страшную гримасу.

Каждое утро проснувшись, Валерка включал приемник — «Маяк» на английском языке, делал гимнастику, спешил на кухню занять конфорку под чайник, потом занимал очередь в ванную и все время прислушивался к приемнику, настраивался на английскую речь; они с Милой завтракали и спешили на работу.

По-прежнему в университете у Валерки ничего не менялось, ставку ему не давали. А тут еще житейская неустроенность, скитания по квартирам, дурацкие соседи! Валерка нервничал, все чаще выпивал с приятелями, и случалось, срывал плохое настроение на жене:

— Все из-за тебя, Милена! Ради кого я терплю этих соседей и делаю халтуры на радио?! Плохо мы жили у твоих? И сейчас могли бы. А наскребем денег — вступим в кооператив.

— Валерочка, у родных я не чувствовала себя хозяйкой. Да и мы стесняли стариков. Я прошу тебя уступить мне. Ведь ты сам говорил, что семейная жизнь — это постоянные уступки друг другу. Пойми, я хочу иметь свой угол… Уж не прошу тебя сходить со мной на выставку — на это у тебя нет времени, а на приятелей…

— Как ты не понимаешь, что я устаю, мне надо немного расслабиться. Ты же для меня все равно важнее всех приятелей. Я же вокруг тебя прямо танцую… И потом, язык для меня — только специальность, а в душе я остался актером, сцена — моя несбывшаяся мечта, остается играть только в жизни, с приятелями…

— И со мной…

— Нет, с тобой — никогда! Но ты пойми, каждому нужен громоотвод, чтобы разряжаться. У одних это друг, у других — дети, у третьих — собака. Вот иногда и тебе достается. Извини, если я, погорячившись, что-то не то говорю.

«Все устроится, как только будет своя квартира», — думала Мила.

Через год, отказывая себе во всем, они набрали около тысячи рублей, кое-что добавили родители Милы, и — скитания по квартирам закончились — Валерка нашел двухкомнатную квартиру в кооперативном доме у метро «Добрынинская». Напротив кооператива стоял двухэтажный дом, в котором когда-то жил Есенин, а по соседству — Строченовские бани и вытрезвитель — «все, что надо» — шутил Валерка.

Постепенно они купили кое-что из мебели, проигрыватель, складной велосипед, на котором по воскресеньям катались по Ленинским горам, а Валерка еще по старой привычке — игрушки: детский бильярд, автодром. Игрушки дома не задерживались — время от времени Валерка впадал в подарочный раж и раздаривал их, тем не менее, они пробуждали в Миле тоску по материнству. Как каждая нормальная женщина, она хотела иметь ребенка, а Валерку, казалось, не очень-то беспокоила их бездетность. Как-то он полушутливо заметил:

— Я чрезвычайно люблю всех детей, но отдельно одного сложновато… Много хлопот, мороки, а нам еще надо кое-чего добиться в жизни, — заметив, что его слова насторожили Милу, засмеялся: — Шутка, Милена! Легкая, ненавязчивая шутка высокого класса.

— Низкого! — вспыхнула Мила. — Мне надоели твои бесконечные шуточки.

Валерка любил компании, и если к ним долго никто не приходил, сам отправлялся к приятелям и домой возвращался поздно, выпивши, и всегда находил оправдание — у одного приятеля сложности на работе, другой ушел от жены…

— …У них сейчас не дни, а сплошные нокауты. Сейчас для них единственное лекарство от тоски — водочка. А я приободряю их, веселю, а смех — мощная живительная сила. И что особенного, если я немного выпил? — Валерка пожимал плечами. — Ну что за мужчина, который весь вечер сидит дома и держится за попу жены? Общение с друзьями в нашем Отечестве бесценная штука. А где собраться — пожалуйста, избыток выбора — от столовой до подъезда. Пивбар — это уже университет, там великие пьяницы. Да, да, Милена, там встречаются великие люди.

Мила только поджимала губы.

Подруги завидовали ей — двухкомнатная квартира, умный, веселый муж. Со стороны на самом деле все выглядело неплохо; всерьез они не ссорились, но у них и не было прежнего дружелюбия — без зрителей, наедине с женой, Валеркин актерский дар тускнел. И не было у них прежнего влечения друг к другу — это Мила переживала особенно. «Если все это счастье, то счастье — скучная вещь», — думала она и втайне надеялась, что вернется то хорошее, что было у них вначале брака — ведь там, на Преображенке, в пустой комнате им жилось намного лучше, чем теперь в хорошей квартире.

Но время шло, а ничего не менялось, и тогда к Миле приходили мысли, которые пугали ее. «А может быть, это и не счастье вовсе или счастье ненастоящее? Может, люди слишком быстро надоедают друг другу, или слишком много требуют и хотят переделать друг друга?.. Наверно, все от того что у нас нет детей, какая-то неполноценная семья». Мила ходила к врачам, но у нее никаких отклонений не нашли.

— Валерочка, тебе тоже надо обследоваться, — как-то сказала Мила.

— Вот еще! — хмыкнул Валерка. — Я здоров, как Аполлон. Перед армией меня проверяли — ого как! К врачам только загляни, найдут кучу болезней, а я, как ты знаешь, человек тонкий, чувствительный, начну думать об этих несуществующих болезнях и разболеюсь на самом деле.

У Валерки с Милой начались серьезные размолвки: Мила обвиняла Валерку в слабоволии, говорила, что интересы семьи для него на последнем месте, и в своей «игре в жизни», он оторвался от действительности. Валерка считал, что Мила придирается к нему, хочет поссорить его с приятелями, рассуждает как эгоистка, и что вообще она меняется год от года и превращается в мещанку. Эти размолвки отравляли, губили их отношения. Как-то перед отпуском Мила сказала:

— Ты живешь сам по себе, тебя не волнует, что у нас нет зимних пальто, телевизора, что мы ни разу не отдохнули у моря.

— Мы и в демисезонных пальто элегантны, — отозвался Валерка. — Ведь элегантность это врожденный стиль, а вкус, моду можно привить… Телек непременно купим, а море… Ты прекрасно знаешь, что летом у меня самая работа, я готовлю к экзаменам абитуриентов. Кто должен платить за кооператив! Поезжай одна к морю, отдохни. Последнее время ты сама не своя. На все надо смотреть с определенного расстояния. Взгляни со стороны, как мы живем, и увидишь, что у нас все замечательно.

За время Милиного отдыха они соскучились друг по другу, и когда Мила вернулась в Москву, все вечера проводили вместе, но уже через неделю Валерка снова запьянствовал с приятелями и вновь начались ссоры.

— Мне надоели твои пьянки! — возмущалась Мила. — Ты столько денег тратишь на приятелей, а у нас еще нет самых необходимых вещей. И вообще все плохо…

Валерка надувался, изображая смертельно обиженного мужа.

— И плохо и хорошо — смотря с какой стороны посмотреть… Не забывай, Милена, что я в душе актер, творческий человек. Мне надоело заколачивать деньги. Погоня за прибылью на Западе убивает тягу к искусству, нравственность… Им даже не до общения. А мы, бедные, зато у нас духовное общение.

— У тебя. А я дома, как в келье. И какое у нас духовное общение? Тебя совершенно не интересует моя работа… Говоришь — актер, творческий человек, а когда мы с тобой были в театре?

Валерка опускал голову.

— В театр не хочу… чтобы не заплакать…

Мила приходила к соседке Ирине, одинокой сорокалетней женщине, и жаловалась:

— Я уже не верю в наше с Валерой будущее и все пустила на самотек, как будет, так и будет… В жизни часто вместе живут люди, у которых совершенно разные интересы. Мучают себя, изо дня в день треплют нервы, но не разводятся. Они связаны прошлым, детьми, но у нас-то нет детей! А наше хорошее прошлое было таким коротким! И квартира не радует… Нам надо было давно разойтись. Всегда надо во время сказать «До свидания», а мы затянули.

Соседка Ирина, полная женщина с грушевидной фигурой, несмотря на свое затянувшееся одиночество, со всеми была дружелюбна и говорлива. Она жила в уютной двухкомнатной квартире, работала в НИИ, считалась отличной кулинаркой и рукодельницей, но почему-то никак не могла найти себе мужа; Валерка был уверен — только потому, что много говорит.

— Как только замолчишь, сразу выйдешь замуж, — повторял он, после чего Ирина краснела, бичевала себя за невыдержанность:

— Все-все, Валерочка, прости, милый, замолкаю! — она закрывала ладонью рот, но через минуту открывала его снова.

Ирина постоянно всем возражала, ей казалось — если замолчит, ее сочтут за дуру, и она спешила показать начитанность, знания — на работе, в женском коллективе, она слыла эрудиткой. В квартире Ирина держала кошку, с которой по вечерам разговаривала, как с подружкой, и часто приносила ей из лаборатории подарки — подопытных мышат.

— Чем жить с нелюбимым мужем, лучше жить одной, — говорила Ирина Миле. — А уж когда наступит бабий час, всегда можно найти мужика.

Однажды, придя с работы, Мила сказала мужу:

— Валера, мне нужно с тобой поговорить. Я от тебя сейчас уйду. Мы с тобой живем по привычке. Я тебе не раз говорила, что меня не устраивает такая жизнь. Ты ничего не добьешься. Уже столько лет, и все почасовик. Да еще постоянные выпивки с друзьями… И без детей я не могу. Семья без детей — не семья, а так, сожительство…

Вначале Валерка думал, что Мила шутит, подошел, обнял жену, но она отстранилась.

— Я не шучу. Я правда сейчас уйду. У меня уже есть человек, который меня любит… Вот последний месяц я поздно приходила — я встречалась с ним. Я хочу иметь нормальную семью, ребенка… — она достала чемодан, уложила свои вещи и ушла.

Для Валерки словно обрушились стены квартиры — он как сидел в кресле, так и окаменел, только покрылся багровыми пятнами.

— Мы могли ссориться, но я и представить не мог, что ты уйдешь, — бормотал в пустоту. — Был уверен, что мы вместе на всю жизнь, до конца дней.

Он ждал ее три дня, три страшных дня, похожих один на другой; весь мир для него сузился до размеров комнаты; он не ходил на работу, бросал телефонную трубку, когда звонили приятели, ничего не ел, курил одну сигарету за с другой и зло бормотал:

— Предательница! Предательница! Подло, за моей спиной встречалась с каким-то типом!.. Видимо все женщины шлюхи, их преданность до первого опытного мужчины. Опытный мужчина соблазнит любую недоступную святошу… — Почему-то любовника Милы он представлял крайне опытным мужчиной.

Еще два дня Валерка подкарауливал Милу, когда она выходила с работы. Как мальчишка, прячась за деревьями, он выследил, кто ее встречал, узнал дом, в котором теперь она жила. Потерянный, изможденный бессонницей, снедаемый ревностью, в какой-то момент он почувствовал, что сходит с ума и готов наложить на себя руки; позвонил Миле на работу, сказал: «Нужно срочно поговорить».

Весь вечер они просидели в кафе, Валерка то обвинял Милу в непорядочности и предательстве, то брал вину на себя, упрашивал вернуться, начать все сначала. Мила слушала рассеянно, безучастно. Валерка припоминал все хорошее, что у них было, цеплялся за прошлое, за последние нити, связывающие их, но Мила уже жила другой жизнью.

— Валера, не пытайся вернуть мою любовь, — сказала она. — Я не знаю, как все сложится дальше, но прошу тебя хотя бы на время оставить меня в покое, — она как бы сохраняла для Валерки надежду, но он чувствовал, что это просто проявление жалости и для нее развод — решенное дело.

На следующий день Валерка распродал мебель, оставил только тахту, стол и кресло; раздарил соседям посуду и мелкие вещи, и закрыл одну комнату на ключ.

— Для чего ты это сделал? — удивилась соседка Ирина.

— Подготовил квартиру к размену, — мрачно бросил Валерка. — Все, Ирина! С Миленой покончено! И не напоминай о ней.

Но каждый вечер он ждал ее, на каждый грохот лифта подбегал к двери; приглашал на чаепитие Милиных подруг, выуживал у них, «как его бывшая незабвенная благоверная?». Он крепился, пытался казаться веселым, но слишком старался — подруги видели обратное. «Теперь я уже плохой актер, — отмечал про себя Валерка. — Все было для нее, с ней я мог все, теперь ничего не получается».

— Никогда не думал, что она может от меня уйти, — в очередной раз бормотал Валерка. — Что угодно, но бросить меня! Ведь я ее так любил! Дарил игрушки, шутил, развлекал…

Милины подруги тихо одевались и уходили, но тут же заходила соседка Ирина, приносила «куриный супчик» или «пирожки собственного изготовления», предлагала рубашки постирать, заштопать носки…

— Если хочешь, Валерочка, мы будем жить вместе… Ну, просто как друзья, заботиться друг о друге, а там видно будет…

Валерка только вздыхал и отмахивался:

— Неужели ты не понимаешь? Я люблю ее…

Теперь к Валерке часто наведывались приятели; приходили «распить бутылочку, поболтать»; звонили на работу, просили ключи от квартиры «чтоб уединиться с девицей». Валерка никому не отказывал, сам уезжал к родным за город.

В те же дни у него появилась ученица, которую он готовил в вуз и называл Пелерина — девушка постоянно носила пелерину. После совместных занятий ученица приглашала Валерку на выставки, в кино. От нечего делать он ходил и все время рассказывал своей спутнице о жене. Девушка искренне переживала за Валерку, осуждала Милу и всех женщин, которые «разрушают семью»; успокаивала Валерку, говорила, что он «еще совсем молодой» и что у него обязательно будет «замечательная жена».

Эта маленькая утешительница подсказала несчастному покинутому Валерке неплохой способ вернуть жену — доказать, что он без нее не только не пропадет, но еще и добьется успеха. Девушка не знала, что у Валерки и раньше на это не хватало сил, а теперь не хватит и подавно.

— Все равно она не будет счастлива, — как заклинание твердил он. — Не сможет забыть все хорошее, что у нас было. Память не даст ей покоя, будет тревожить всегда.

Радость мести охватывала его. Он представлял раскаянье жены, ее слезы, мольбу о прощении и свой жестокий отказ. Добрейший актер, который в жизни играл только положительные роли, теперь входил в роль злодея и собирался эту роль играть на вполне определенной публике — подругах жены и своих приятелях, чтобы позор жены-предательницы был особенно зрелищным, а для нее — нестерпимой болью, чувствительным ударом, после которого дальнейшая жизнь теряет всякий смысл.

Виды Москвы в осеннюю пору

Р. Тюрину

Иногда мне кажется, что мы с Рудькой из поколения, которое навсегда осталось молодым. Нам по пятьдесят, но мы, как великовозрастные мальчишки, мастерим байдарки и ходим по речкам, и увлекаемся джазом. У большинства теперешней молодежи ничего нет за душой, у них все упростилось до примитива — не язык, а жаргонные понятия, не отношения, а «тусовочные стыковки», не музыка, а бессвязный набор звуков, не танцы, а «отпадное» дерганье. Понятно, это опустошающая антикультура; потому и на лицах девиц и парней пресыщенность, усталость от жизни — все, мол, знаем, все надоело — они как маленькие старички. А мы, повторюсь, как большие мальчишки. И понятно, все отрицательное теперешней молодежи особенно ярко высвечивает все положительное нашего поколения.

Рудька — сценарист, мастер диалогов, участвовал в создании известных фильмов, но зрители его не знают, потому что его фамилии нет в титрах. Авторы фильма заказывают ему работу, платят деньги, а славой не делятся — такие в киноискусстве попадаются.

— Я профессионал, делаю свое дело, — важно говорит Рудька. — В киношных кругах меня ценят, а слава такого рода мне не нужна. Для настоящей славы у меня есть пара сценариев. Когда-нибудь по ним снимут классные фильмы. Но здесь нужен режиссер калибра Феллини.

Рудька высокий, полный, лысый, у него неуклюжая походка, но он бравирует этими недостатками, даже выпячивает их.

— Я слегка постарел, располнел, — говорит мне с цветущей улыбкой, — зато меня отовсюду видно. А мое обаяние возросло, я теперь его испытываю на подругах жены, чтоб говорили ей, какого в сущности замечательного мужа она имеет.

На самом деле она его почти не имеет. Рудька с женой живут раздельно — три года назад по обоюдному согласию, без всяких скандалов решили некоторое время пожить отдельно — оба творческие люди и больше всего ценят свободу. У них вполне дружеские отношения, они постоянно перезваниваются — любят друг друга на расстоянии, но иногда и не на расстоянии. Рудька заботится о жене, каждую неделю привозит ей продукты. И всячески помогает неустроенным подругам жены — с женщинами он вообще щедр, благороден. А с мужчинами смел до нахальства; все творческое мужское население делит на две категории: бездарностей и приспособленцев. К первой категории причисляет случайных людей в искусстве и тех, в ком тщеславия больше таланта. Ко второй — официозных деятелей и тех, для кого искусство — всего лишь способ заколачивания денег. Этих последних громит особенно:

— Безмозглые дуралеи! Не картина, а чушь собачья!

Или о писателе:

— Кустарная проза! Не роман, а килограмм бумаги. Я такое за рюмкой водки напишу.

Но еще больше достается от Рудьки политикам, которые по его словам только и думают о личном обогащении; политиков он делит на негодяев и дураков — и тех и других презирает и никогда не ходит голосовать; вместо себя посылает дворника — дает ему паспорт и бутылку пива; «пойду голосовать, когда будет партия честных», — говорит.

Квартира у Рудьки двухкомнатная, но он умудрился ее захламить до предела: в одной комнате форменный склад — здесь и байдарка, и палатка, и велосипед, и слесарный инструмент, и сотня всяких сломанных штуковин, вроде патефона и торшера, которые Рудька подобрал неизвестно где, с надежной починить; в другой комнате между шкафов, коробок и стопок книг тянется тропа к дивану и столу с пишущей машинкой. Рудька барахольщик, собирает все, что выкидывают, и нередко дает вещам вторую жизнь.

— Я люблю старые вещи, в них душа мастера, — говорит мне Рудька и показывает какую-нибудь покореженную электроплитку, этакое металлическое пюре, которое накануне нашел на помойке.

Как-то я необдуманно сказал ему:

— А понадобится ли тебе все это? Может, подгоним самосвал и вывезем весь этот хлам.

— Ты что! — ужаснулся мой друг. — Это ж ценности! Вот подожди, все починю, ахнешь какие вещи! — и довольный двинул меня локтем.

Каждому ясно — в дружбе надо уважать чужое мнение, но азартный, ершистый Рудька забывает об этом и у нас с ним частенько возникают размолвки. Например, не так давно у меня жила одна женщина; пришла — тихоня-тихоней, этакая угрюмая молчунья, вечно погруженная в какие-то воспоминания, но постепенно она расправила плечи, стала на меня повышать голос; я забеспокоился, засомневался — а надо ли мне такое сожительство? — и предложил своей подружке временно отдохнуть друг от друга. Рудьке это не понравилось — я же говорю, он трогательно относится к женщинам. Сморщив нос, он проворчал:

— Совершаешь жуткую ошибку, потеряешь прекрасную женщину.

— Наверно, — спокойно согласился я. — У тебя, кстати, жена тоже прекрасная, но ты почему-то любишь ее на расстоянии.

— Все осторожничаешь, — продолжал Рудька, не обращая внимания на мою реплику и по-моему втайне завидуя моему спокойному ровному характеру. — Ты уж лет двадцать пять не женат. Это не украшает мужчину. Я с женой — другое дело, у нас родство душ, но несовместимость в быту. Была бы трехкомнатная квартира, чтоб не маячить друг у друга перед глазами — другой разговор, а здесь одному еле повернуться. У жены и вовсе однокомнатная клетушка. А у тебя простор!

Действительно, после смерти матери и сестры я остался один в трехкомнатной квартире и в самом деле в вопросе женитьбы я немного трусоват, но в мою защиту следует сказать: во-первых, когда-то я уже был женат и за два года, что прожил в браке, ничего хорошего не получил, только потрепал нервы; во-вторых, я время от времени завожу сожительницу и меня такое положение устраивает, ведь я тоже творческий человек и тоже больше всего ценю независимость, свободу. Это-то и не нравится Рудьке — похоже, он хотел бы оставаться свободным в единственном числе. И потом, в моей осторожности, частых сомнениях, если вдуматься, есть прелесть сомнения, желание сохранить, не испортить мечту об идеальной женщине — извиняюсь за высокие слова.

Другое дело Рудька — он, горячая голова, частенько рубит с плеча. Взять хотя бы вчерашний день — звонит в шесть утра и сразу:

— Давай, вставай! Еду к тебе кое с кем. Продемонстрируешь искусство человеческого общения.

— С кем едешь? И почему в такую рань? Может, попозже? — попытался я выяснить, но где там!

— Считай, еду, чтобы поприветствовать тебя, — торопливо сказал и повесил трубку.

Не прошло и двадцати минут, как он ввалился с двумя англичанами и переводчиком.

— Знакомься! — бросил. — Журналисты из Англии. Хотят сделать репортаж о Москве… Встречи с интеллигенцией, работягами и детьми. Ты идешь первым номером, представляешь интеллигенцию.

— Лучше представлю работяг, это мне ближе, — заверил я. — И вообще, почему именно я? Кто я такой?! Что такого сделал? Кто меня знает, кроме тебя и моей собаки?

— Делай, что говорю, — Рудька сморщил нос. — Быстренько ответишь на их вопросы и поедем в детсад, я уже договорился с заведующей — она моя знакомая. Потом заглянем куда-нибудь на стройку и… в Дом кино, выпьем как следует, научим этих хилых англичан пить водку. Внизу нас ждет шофер на «рафике» — студия выделила.

Рядом со здоровяком Рудькой и нашим переводчиком, плотным парнем с каменным лицом — явно сотрудником КГБ, иностранцы выглядели маловыразительно — худые, бледные, в приталенных пиджаках — этакие подростки из благополучных семейств; но что сразу бросалось в глаза — это их раскованные манеры. Один из них прошелся по квартире, взял кинокамеру, через переводчика спросил: «Все ли можно снимать?» и, когда я кивнул, навел объектив на моих собак — известно, англичане любят животных.

Второй англичанин достал диктофон, сел верхом на стул, обхватив спинку руками, и задал мне первый вопрос: «Сколько я написал книг и сколько за них получил?». Я объяснил и заодно лягнул всех западников, заявив, что «они судят о человеке не по тому, что он из себя представляет как личность, а что имеет», и что «вообще все они помешаны на деньгах, а у нас главная ценность — общение друг с другом».

«О чем ваши книги, кто их рекламирует, помогает ли Союз писателей, что такое Дом творчества?» — англичанин сыпал вопросы; я отвечал не очень внятно; спасительные ответы шли от Рудьки:

— Писать надо в основном о любви — вечная, чрезвычайно богатая тема, об остальном древние уже все сказали… У нас лучшая реклама — слухи. Они зря не бывают. А у вас реклама из любой посредственности делает звезду… Дома творчества — отдых для семейных, можно пожить с симпатичной читательницей…

Англичанин с камерой, давая понять, что владеет ситуацией в нашей стране, спросил: «Не хотел бы я уехать в Англию навсегда?».

Я напыжился и с патриотическим пафосом заявил, что после российских просторов мне было бы тесно в Англии, что туристом поехал бы с радостью, но уехать навсегда — извините, и дальше развил эту тему в том смысле, что никогда не променяю нашу нищую Россию на процветающий Запад, что наши люди могут отказаться от многих материальных благ, но им никак не прожить без общения, без выпивки, без песен и стихов, что в русском искусстве есть боль за все человечество, а не только собственнические интересы, как у них, на Западе.

После этих моих слов переводчик немного расслабился. До этого он явно нес отсебятину: мы с Рудькой скажем пару-тройку слов, а он тараторит минут десять, но после моих патриотических слов, вроде, стал переводить точно, как эхо. Дальше я разговорился, как пьяный лектор: без всякой прикраски рассказал о жизни нашей интеллигенции — продемонстрировал глубокие познания в этой области, — а в заключение подарил англичанам по своей книге. Рудька тут же пометил в книгах лучшие, по его мнению, рассказы.

— О нем надо судить вот по этим вещам, — он ткнул пальцем на свои отметины в оглавлении. — Остальное здесь так себе, полкило бумаги. Но у него еще есть время стать героем.

Пока переводчик переводил, Рудька встал и кивнул мне:

— Ладно, собирайся! Поедем в детсад, нас там ждут. Потом на стройку или на какой-нибудь мыловаренный завод и… в Дом кино.

— Да, чего-то не хочется кататься по Москве, — слабо протянул я. — И потом, с утра пьянствовать… стоит ли?

— Давай, давай! — Рудька двинул мне кулаком в бок и потащил к выходу. — Посмотришь из «рафика» на золотую осень.

Осенняя Москва действительно выглядела прекрасно; англичанин с камерой без устали снимал все, что мелькало за окном, а Рудька давал пояснения и раз пять повторил:

— …Но сейчас в Москве самое впечатляющее — осенние парки, красивые женщины и… кабак в Доме кино.

Недалеко от детского сада шофер спохватился:

— Зачем куда-то ехать на стройку, вон бойлерная, а работяги везде одинаковые, — он кивнул на строение в глубине переулка.

Мы с переводчиком его поддержали. Рудька начал было артачиться — нет панорамы строительства, крупных планов и прочего, — но под нашим натиском сдался.

— Ладно, но купим бутылку, без нее работяг не разговорить.

В бойлерной было двое рабочих: один — пожилой с короткой шеей и сломанным носом, другой — молодой небритый парень с сигаретой в углу рта; старший что-то крутил на верстаке, парень сидел перед дверью и смотрел во двор.

— Удачное место для наблюдения, — определил Рудька вместо приветствия.

— Это точно, — поспешно согласился парень. — Здесь, во дворе, происходит такое! Получше телевизора.

Мы с переводчиком проговорили «Здрасьте» и я спросил:

— Мужики, можно к вам?

— Заходите, — буркнул старший без особого энтузиазма, но как только Рудька поставил на верстак «столичную» и выложил плавленые сырки «Дружба», подобрел:

— Починить чего?

— Просто потрепаться за жизнь, — пояснил Рудька. — С нами двое англичан, хотят узнать, как живет наш рабочий класс, — мой друг махнул иностранцам: — Заходите, ребята, не стесняйтесь!

Рабочие спокойно взглянули на заграничных гостей; парень пододвинул табуретки, старший достал стаканы и сообщил:

— Я во время войны в Германии встречался с англичанами. Ничего были парни, подарили мне зажигалку.

Переводчик перевел его слова и у англичан глаза полезли на лоб, они обрушили на фронтовика шквал вопросов.

— Пусть знают наших! — подмигнул мне Рудька.

Мы разлили водку и выпили. Англичане сделали только по глотку и так сморщились, что парень рабочий чуть не упал от смеха и, чтобы показать наши возможности, тут же вызвался сбегать за второй бутылкой, но Рудька объяснил, что нас ждут в детсаде.

Известно, у нас каждый рабочий пьяница, а каждый пьяница — немного философ; в крепких выражениях, которые не знаю как звучали в переводе, просто и доходчиво рабочие поведали гостям о своем житье-бытье, нарисовали более-менее сносную картину бытовых условий; потом долбанули власть имущих — «сытых и довольных» — здесь переводчик замолчал, как бы подавился сырком.

После второго «принятия на грудь», старший рабочий обрисовал свой загородный участок, где выращивает «огурчики — закуску что надо!»; парень расписал свою невесту, которая «заткнет за пояс любую англичанку». Иностранцы оживились; после нудных разговоров со мной о пользе нашего искусства для всего человечества, наконец-то началось общение с «настоящими русскими». В разгар нашего общения в бойлерной появился начальник жэка, мрачный тип с какой-то перекрученной чувствительностью:

— Чем-то воняет! — сразу заявил он, принюхиваясь.

— Нерусским духом, — по-дурацки сострил я.

Рудька ввел начальника в курс дела и пододвинул к нему стакан, но тот отпрянул и некоторое время молча пялился на англичан; потом жутким голосом отчеканил:

— На объектах снимать нельзя, иностранцев водить нельзя…

— Да брось говорить глупости! — поморщился Рудька. — Тоже мне стратегический объект.

— Повторяю, уходите или вызову милицию! — продолжал начальник накалять обстановку.

Англичане встревожились: «Что он говорит?». Переводчик сгладил требование: «У них срочная работа».

— Такие, мужики, дела, — развел руками старший.

— Да, в мужских делах вообще мало хорошего, — подытожил Рудька. — Двинем к женщинам, в детсад. Будем считать это легкой капитуляцией.

— Заходите, мы здесь всегда, — успел шепнуть нам парень рабочий у выхода. — Если не с кем будет выпить, заходите.

— Зайдем, когда не будет этого, — Рудька кивнул на начальника жэка. — У него ржавое ведро вместо головы.

В детский сад мы опоздали — у детей начался послеобеденный отдых. Этим обстоятельством Рудькина знакомая заведующая и девушки воспитательницы были крайне огорчены, но все же показали нам комнату игрушек и, что особенно заинтересовало англичан, — поделки детей: аппликации из осенних листьев, звери из пластилина. Показывая все это, девушки трогательно суетились, старались как можно больше расхвалить своих питомцев; для них визит необычной делегации был событием — они явно готовились к нему: в одной из комнат был накрыт чайный стол и над ним висел плакат: «Добро пожаловать дорогие гости с Туманного Альбиона!»; они благоухали косметикой и выглядели феями в детском царстве; расточая улыбки, они испытывали стеснение, неловкость, но это только украшало их.

Англичане решили дождаться пробуждения детей, а скорее — побольше пообщаться с нашим прекрасным полом. Короче, они минут сорок болтали за чайным столом — любовались воспитательницами, а мы с Рудькой покуривали на воздухе — любовались осенними видами. Потом вышли полусонные дети; позевывая, хором спели какую-то песенку, что-то станцевали, взявшись за руки, а когда окончательно пришли в себя, галдящей оравой набросились на «странных дяденек» — трогали, гладили их, тащили играть в «прятки» — англичане все это отсняли и были счастливы.

Ну, а про Дом кино рассказывать нечего. Очутившись в престижном ресторане, англичане сникли, весь их вид выражал — подобных заведений мы насмотрелись предостаточно, уж лучше б задержались в детском саду. И нам с ними стало скучно, ведь они почти ничего не пили и, соответственно, как собеседники были неинтересны.

Единственно кто развеселился — это переводчик; в какой-то момент к нам подсели Рудькины приятели и заговорили с англичанами на их родном языке; переводчик воспользовался этим и налег на водку и закуску — уминал все подряд и то и дело подмигивал мне, как бы говорил: «Наконец-то передохну, займусь делом».

…А за окном был потрясающий осенний вечер, тихий, светлый, и я подумал: «Какой-то суматошный получился день. И чего пошел на поводу у Рудьки? Лучше б погулял с собаками».

Разбойники

Мне несколько раз довелось встречаться с разбойниками. Самыми первыми были герои книг, которыми я зачитывался в детстве — они внезапно сходили со страниц, когда я меньше всего их ждал.

В те послевоенные годы отец с заводским товарищем после работы ходил на ночную рыбалку. Они ловили рыбу бреднем на речке Казанке; с рыбалки отец приносил несколько рыбешек, из которых мать варила уху — в нашей семье постоянно не хватало продуктов. Однажды я уговорил отца взять меня с собой, тем более, что Казанка протекала недалеко от нашего общежития. Мы пришли на речку поздно вечером. Уже наступала осень, вода была холодной и, чтобы согреться, после рыбалки, отец с товарищем разожгли костер. Мне наказали быть костерщиком — поддерживать огонь, а сами, размотав бредень, вошли на мелководье в осоку и потащили сеть вдоль берега. Скоро они исчезли в темноте, я только слышал всплески от их движений.

Через полчаса они вернулись, выбрали из сети бьющихся рыбешек, недолго погрелись у костра и снова полезли в воду. Они приходили и уходили еще несколько раз, пока, как мне показалось, не пропали совсем. К этому времени я просто-напросто уснул. Долго боролся со сном — смотрел на лягушек, которые прискакали на свет, на тени от костра в прибрежных кустах; эти тени дрожали, ползли в разные стороны и меняли очертания, превращаясь в разбойников, которые только и ждали, когда я закрою глаза, чтобы расправиться со мной. От страха я крепился изо всех сил — тряс головой, шлепал себя по щекам, но все же мои глаза слиплись. И сразу один из разбойников ударил меня ножом в живот. От боли я заорал изо всей мочи. На мой вопль прибежал отец.

— Что случилось?! — тревожно выпалил он.

И тут, открыв глаза, я увидел, что рубашка на моем животе дымится и тлеет, выгорел уже огромный кусок — с тарелку.

В юности мы с приятелем совершили поход по Закарпатью. Где-то на каменистой дороге между селений, устав от горных переходов, мы посигналили попутному грузовику. Шофер притормозил и кивнул на кузов, где уже сидели парень с девушкой и пожилой небритый мужик. Нас предупреждали, что местные мадьяры не любят русских — считают, что их насильно присоединили к России, — но мы столкнулись не просто с нелюбовью, а с лютой ненавистью. Как только мы залезли в кузов, небритый мужик стал метать в нашу сторону злобные взгляды и с пеной у рта что-то выкрикивать на своем языке. Парень с девушкой успокаивали его, но как-то нехотя, с ленцой, было видно, что и они не питают к нам светлых чувств. А небритый расходился все больше: стиснув зубы и сжав кулаки, он делал выпады к нам и хрипел, а потом вдруг достал перочинный нож. Он корчил из себя «благородного рыцаря», хранителя национальных устоев, на самом деле являлся разбойником — конечно, не с большой дороги, но уж с малой точно. Когда он достал нож, парень с девушкой все же не выдержали и застучали по кабине. Грузовик остановился. Мы вылезли из кузова и больше никаких машин не ловили, а селенья обходили стороной, благо у нас была палатка и мы могли ночевать, где вздумается.

Так же в юности, и вновь в кузове грузовика, я встретил еще одного представителя разбойничьего племени. Как-то летом мы с приятелями решили пройти на байдарках по Оке, но мой отпуск на работе начинался чуть позднее, чем у приятелей. Мы договорились — они отправятся без меня, а я присоединюсь к ним в определенный день в определенном месте. В тот день, вскинув рюкзак, я добрался до аэропорта Быково. Рейса на Рязань пришлось ждать больше двух часов, потом еще час полета на «кукурузнике» и ожидание автобуса до Солотчи, и затем тряска в переполненном «экарусе». Короче, когда до Оки уже было рукой подать, стало темнеть. Я вышел на проселочную дорогу и направился в сторону реки — предстояло прошагать десять-двенадцать километров. Но я прошел меньше половины пути — показался попутный грузовик.

В кузове на лавке сидел плотный короткостриженный парень со шрамом на верхней губе; кисти его рук украшали татуировки. Не успел я примоститься около него, как он протянул руку и, дыхнув на меня спиртным, представился Борисом. И сразу объявил, что недавно освободился, сидел за грабеж и едет на танцы в Дом отдыха на Оке.

— А ты сколько тянул? — вдруг обратился он ко мне — почему-то решил, что с рюкзаком едут только из мест заключения.

Я не успел ответить, как он кивнул на деревню, которую мы проезжали, и предложил «гробануть продмаг»:

— …Точно знаю, его днем закрыли, а сторожа нет.

Похоже, время проведенное за решеткой, его ничему не научило. Я, разумеется, не поддержал его порыв, сославшись на друзей, которые меня «ждут не дождутся» на берегу реки. Парень прищурился и оскалился.

— Не темнишь?.. А что везешь в рюкзачке-то?

— Да ничего особенного. Свитер и пару консервов.

Но попутчик мне явно не верил. Нахмурившись, он засучил брючину и достал из носка финку и демонстративно стал втыкать ее в настил кузова. Я напрягся, приготовился к любой выходке парня — кто знает, что ему втемяшится в голову. К счастью, грузовик подъехал к Дому отдыха, парень бросил: «Бывай кореш!» и спрыгнул на землю. Понятно, этот парень тоже не был разбойником с большой дороги, — всего лишь с проселочной.

С более серьезным разбойником я столкнулся спустя несколько лет, когда помогал «Обществу защиты животных». У меня был старый «Запорожец» и по просьбе «Общества» я возил бездомных животных в приюты и ветлечебницы. Однажды мне предстояло отвезти двух дворняжек в подвал, где временно содержались «ничейные» собаки — им подыскивали хозяев. Вместе с собаками обитал некий бездомный Николай; в его обязанности входило кормить и выгуливать животных, за что «Общество» установило ему небольшую зарплату и предоставило жилье — в подвале имелась кое-какая мебель. Николая предупредили, что я привезу собак на своей машине, а мне о нем сказали только одно: «Бездомный Николай, наш сторож».

Когда я постучал в подвал, раздался лай и сиплый кашель. Дверь открыл дремучий мужик, с квадратной физиономией и тяжелым взглядом исподлобья. Пропустив меня с собаками в темное помещение, он закрыл толстую железную дверь на два засова и, пока я знакомился с собаками в подвале, сел на табуретку и закурил. И тут я совершил ошибку — попросил у него сигарету (свои оставил в машине). Он молча пододвинул ко мне пачку. Я сел рядом и тоже закурил — думал: «мы оба любители собак и найдем общий язык». Но собачий сторож сразу поставил меня на место:

— Что ж катаешься на собственной тачке, а сигареты стреляешь?

— Да в машине оставил, сейчас принесу, — пробормотал я.

— Потом принесешь, — просипел сторож и стал играть большим кухонным ножом на столе.

«Везет мне на любителей ножей», — подумал я, сразу вспомнив и разъяренного мадьяра и парня уголовника в кузовах грузовиков.

— И сколько стоит твоя тачка? — подал голос сторож.

Я объяснил, что машина старая и стоит всего ничего.

— А для вашего брата все мелочь, — сторож резко воткнул нож в пол.

Стало ясно — для него, бездомного, всякие москвичи, имеющие квартиры, да еще раскатывающие на собственных машинах — классовые враги. Чтобы наш разговор не зашел слишком далеко, я встал.

— Мне пора. Сейчас сигареты принесу.

— Иди, иди от греха подальше, — послышалось, когда я с трудом открыл массивную дверь.

Выйдя на улицу, я облегченно вздохнул — почему-то подвал уже представлялся камерой пыток, и стало тревожно за собак, которые там оставались. Сигареты я протянул сторожу через узкое подвальное окно. Он схватил пачку даже не взглянув на меня.

На следующий день в «Обществе» мне сообщили, что Николай неоднократно сидел за разбой, и добавили:

— …Но где найти хорошего человека, чтобы следил за собаками за мизерные деньги? Мы ведь бедные, государство нам не помогает, сами знаете… Но животных он, вроде, любит.

Само собой, этот Николай имел немалый разбойничий стаж, но все же он был разбойником со средних дорог. А разбойников с больших дорог я встретил в девяностые годы. Эти разбойники были совсем не похожи на разбойников — они были молоды, красивы, носили дорогие костюмы, разъезжали на «иномарках» и работали в солидных фирмах.

В пятьдесят лет, после гибели сестры и смерти матери, я остался один в трехкомнатной квартире, а, как известно, в девяностые разбойничьи годы убивали и за ветхие халупы, а тут такие хоромы! Конечно, моя квартира требовала основательного ремонта, но все равно пространство впечатляло. Я решил обменять квартиру на меньшую с доплатой, поскольку, как и многие, оказался в полном безденежье.

Обменять можно было посредством «купли-продажи», через объявление в газету «Из рук в руки» или через фирмы недвижимости, которые брали немалые проценты, зато гарантировали безопасность сделки. Я, естественно, пошел по второму пути, и вызвал риэлтера из фирмы. На «мерседесе» приехал холеный деловой парень с блондинкой, лет двадцати пяти, увешанной драгоценностями. Парень показал документы фирмы — все чуть ли не на гербовых бланках с водяными знаками, — обещал подыскать мне «хорошую однокомнатную квартиру», а блондинку представил, как покупателя моего жилья.

Мне сразу не понравилась эта парочка, особенно блондинка — с фальшивой наигранностью она развязно прошлась по всей квартире, объявила, что сделает «евроремонт», одну перегородку снесет, другую расширит, перечислила, какая мебель и где будет стоять. «Изображает бизнес-леди, а на самом деле, наверняка, любовница какого-нибудь денежного мешка», — усмехнулся я. В общем-то, мне было все равно, кто купит квартиру, лишь бы все было по закону. Но неожиданно наша сделка сорвалась — парень с блондинкой внезапно исчезли, и мне пришлось обратиться в другую фирму.

Я уже жил в другом районе, как вдруг по телевизору увидел эту парочку за решеткой в зале суда. Оказалось, они входили в группу преступников, которые из-за квартир убили пять человек. Находили одиноких пожилых людей, обещали им «меньшее, хорошее жилье и доплату», показывали это «жилье» (чужую квартиру), а после того, как старики ставили на документе подписи, их сажали в машину — «чтобы отвезти на новое местожительство», вывозили в область и убивали.

Кстати, фирма этих разбойников находилась на одной из самых больших дорог — Ленинградском проспекте.

Самый плохой на свете

— Вы не предупредительный мужчина, — с шутливой приветливостью сказала она, когда они вышли из троллейбуса и он не подал ей руку.

А до этого, пока они ехали на задней площадке и троллейбус дергался, он два раза наступил ей на ногу, извинялся, краснел, а она с улыбкой замечала:

— Ничего страшного, но вы очень неуклюжий мужчина, — и смотрела на него выразительно, как ему казалось — многообещающим взглядом.

Так и произошло их знакомство. Позднее, при первом свидании на бульваре, когда он пришел без цветов, она бросила легкий упрек:

— Вы самый невнимательный ухажер на свете. Мне не нужно ничего особенного, всего лишь маленький букетик цветов… Поверьте, я не каждый день хожу на свидания…

— Понимаете, я никогда не умел ухаживать за женщинами, — простодушно оправдывался он.

— Это чувствуется, — без всякой иронии кивнула она. — Серьезное упущение, но учитесь. Это совсем не сложно, если обожаешь женщину… Ведь даже в природе воробей ухаживает за воробьихой, собака-мальчик за собакой-девочкой, разве не так?

Они зашли в кафе, причем инициативу проявила она — предложила «посидеть за столиком» — то ли устала целый час ходить по бульвару на высоких каблуках, то ли ей наскучил его рассказ о «полупроводниках» и инженерах сослуживцах — короче, без всякого уважительного повода предложила «посидеть за столиком и выпить по бокалу вина».

— Вам очень не идет этот костюм, — сказала она за столом. — Вы в нем словно в скафандре. Носите свитер, в свитере будете выглядеть намного привлекательней, поверьте мне.

— Я не придаю большого значения одежде, — попытался он оправдаться.

— Напрасно. Ведь вкус в одежде — это и отношение к жизни, определенное мировоззрение… А так какой-то официальный вид и манеры скованные. К тому же, этот костюм старомоден, вы в нем как будто выпали из времени… И потом, какой же вы все же наивный. Неужели вы думаете, что женщине филологу интересно слушать о каких-то «проводниках»?! Расскажите лучше о своей личной жизни, о том, как проводите свободное время, чем увлекаетесь? У вас есть хобби?

Она сразу взяла тон великодушной учительницы, по-дружески распекающей незадачливого ученика, и как бы давала понять, что не прочь взять над ним шефство, если он будет послушным. И странное дело — он готов был подчиниться этой красивой, уверенной в себе женщине; ему даже нравилось выслушивать колкости — они свидетельствовали о заинтересованности им, желании сделать из мужлана — каким он и сам себя представлял и от чего страдал — современного мужчину и, разумеется, не для кого-то, а для себя, то есть, ее слова являлись неким любовным авансом, несомненным знаком серьезного отношения к нему.

Он никогда не отличался говорливостью, но с ней, такой разумной, испытывал потребность излить все, что долго держал в себе: рассказал о затянувшейся холостяцкой жизни и «оборонительной позиции» в этом вопросе, поскольку привык к определенному укладу своей жизни, рассказал о коллекции книг по фантастике и увлечении «неопознанными летающими объектами», и о самом интересном на его взгляд, чем мог завоевать сердце женщины — о байдарочных походах с друзьями во время отпуска. Она внимательно слушала, подперев щеки руками; вначале жадно вопрошала:

— Вы внушаете доверие, но почему вы не женаты, не понимаю. Неужели у вас нет желания о ком-то заботиться, кому-то отдавать тепло души?

Дальше, по мере его рассказа, вставляла:

— Это интересно… Это заманчиво… Пригласите как-нибудь меня в поход…

Но в какой-то момент ее внимание рассеялось — она стала посматривать то на оркестрантов, то на танцующих, а перед закрытием кафе горько усмехнулась:

— Я все думала, пригласите вы меня танцевать или нет? Все ждала. Видимо, не дождусь — уже последний танец. Пойдемте потанцуем. Я вас приглашаю.

— К сожалению, я никудышный танцор, — он уныло хмыкнул.

— Я догадываюсь, — она встала и взяла его за руку. — Но расслабьтесь, ведь танец — это радость. Люди танцуют, когда им хорошо. Ведь вам хорошо сейчас, ну скажите?!

— Вы в самом деле неважный танцор, — проговорила она, улыбаясь, во время танца. — Но, это не самый чудовищный недостаток.

На следующее свидание он подарил ей огромный букет роз — почти куст, только без корней. Она засмеялась, зажмурилась и выдохнула с радостным удивлением:

— Вы делаете первые успехи. Только зачем такой гигантский букет? И что за расточительство, что за царский подарок?! Ведь главное внимание. Мне было бы достаточно и трех гвоздик.

Через два дня гуляний по летнему бульвару и посиделок в кафе, она вскинула глаза:

— А почему вы не пригласите меня в кино? Сейчас идет новый итальянский фильм. Я, правда, больше люблю французский кинематограф, а вы?.. Хотя бы на экране посмотреть замечательную жизнь… Самое поразительное — на Западе люди гордятся успехом, благополучием, богатством, а у нас это скрывают, боятся о них подумают: «проныры, все получили по знакомству». Там умеют восхищаться; если кто-то добился успеха, им восхищаются и думают: «Я тоже могу этого добиться» и добиваются. А у нас равноправие привело к тому, что людей душат зависть и злость, если кто-то выделился, добился успеха, ему стараются насолить…

Он не смог достать билеты на итальянский фильм. «Перед носом кончились, — объявил расстроено. — Кассир сказала: „Может что-то останется от брони“».

— Господи, какой же вы неэнергичный! — она взяла его под руку. — У них всегда есть билеты. Пойдемте!

Она подвела его к администратору и просто сказала:

— Пожалуйста, помогите нам! Мы так хотим посмотреть этот фильм!

Ее искренность и обаяние обезоружили администратора, он, словно загипнотизированный, протянул билеты.

Выйдя из кинотеатра, они некоторое время взволнованно обменивались впечатлениями; он вспомнил эпизод из одного своего путешествия, напоминавший то, что они видели на экране. Около ее дома припомнил еще один захватывающий случай на порожистой реке, когда был на волосок от гибели. В кульминационный момент его рассказа, она внезапно вцепилась в его рукав:

— Поцелуйте меня!.. Поцелуйте меня, бесчувственный мужчина! — и потянулась к нему, закрыв глаза.

Он поцеловал ее, легко обняв за плечи.

— Не так! — взмолилась она. — По-настоящему!

На следующий день он встретил ее после работы, протянул три гвоздики, билеты на французский фильм и, набравшись решимости, совершил отчаянный поступок — сказал, что «из-за нее не спал всю ночь», потом невнятно пробормотал, что «и на работе у него все валится из рук и вообще от нее потерял голову»; недвусмысленно дал понять, что его «оборонительная позиция» затрещала. Это выглядело блестящим признанием в любви и она была счастлива:

— Сколько приятных, прекрасных слов! Но где самое прекрасное?! — на мгновенье она поджала губы, но тут же смягчилась. — Ну, да бог с вами!..

Так он и проходил школу любви и она, взыскательная учительница, знающая рецепт счастья, переводила его из класса в класс, как прилежного, старательного, подающего большие надежды, ученика. Естественным завершением его учебы стал их брак — спустя некоторое время, без особых сердечных излияний, но достаточно пылко, он попросил ее руки и, получив согласие, предложил переехать к нему.

— Вы непрактичный, — улыбнулась она. — Зачем нам устраивать себе сложности? Жить у меня гораздо удобнее. Посудите сами: к вам нужно завозить мебель — у вас полупустая квартира и вообще в ней нужно делать ремонт, а у меня есть все необходимое, уютно и чисто… Вашу квартиру оставим как запасной вариант, если в моем районе случится землетрясение, — она рассмеялась, довольная удачной находкой некоего руководства в браке.

Она убедила его, и с трезвой рассудительностью дала понять, что в житейском плане решающее слово всегда безоговорочно будет принадлежать ей. В качестве добавления она как бы напоминала, что он уже закончил школу любви и теперь перешагнул порог университета семейных отношений, где требования к учащимся значительно выше, что ему следует приумножать знания, неустанно работать над собой, приложить немало усилий, чтобы стать образцовым мужем.

Он перевез к ней одежду, книги, ящик с инструментом, наполовину собранный радиоприемник и, как символ их будущего процветания, — проект катамарана, который запланировал построить.

Медовый месяц они провели у моря, где поклялись в «любви навсегда» и до конца дней не говорить друг другу грубых слов. За весь месяц она лишь однажды сделала ему замечание, и то в мягкой форме:

— Умоляю, кури поменьше. И не в комнате! У меня от дыма болит сердце… Я и не предполагала, что у тебя масса вредных привычек: отдуваешься, когда ешь, перед сном чешешь локти… Отвыкай, дорогой, от этих дикарских привычек…

Ее любовь имела странное свойство — нетерпимость к недостаткам супруга. По ее понятиям, он должен был неустанно совершенствоваться, стремиться к некоему идеальному образу, твердо уразуметь, что не исчерпал свое счастье до конца и впереди море блаженства.

Когда они вернулись в город, она все чаще стала обвинять мужа в неаккуратности, в том, что он «захламил квартиру напильниками, паяльниками и проводками», говорила, что «собирать радиоприемники нужно в мастерской, но никак не дома… и, кстати, зачем их собирать, если у нее уже есть один, вполне приличный?!». С каждым днем она настойчиво, методично усиливала натиск, высказывала недовольство даже по пустякам, когда он и не понимал, в чем провинился. Как преподаватель университета семьи, она давала задания, явно превосходящие способности студента, она не понимала, что нельзя от человека требовать больше, чем он может дать.

— …Приготовила грибной суп, старалась специально для тебя, а ты и не заметил, что съел.

Он слабо защищался:

— Извини, дорогая, но, понимаешь, я безразличен к еде и не понимаю людей, которые делают культ из еды.

— Культ здесь ни при чем. Здесь элементарное неуважение к моему труду. Подумай, пожалуйста, над этим… Ты так часто огорчаешь меня. Неужели не понимаешь, что огорчать легче, чем радовать.

Здесь проводилась и попутная мысль: «Почему ты учишься в университете семьи с большим внутренним сопротивлением и не стремишься к быстрому эффективному результату?». Каким-то непонятным образом способный школьник прямо на глазах превращался в медленно соображающего, упрямого студента, который совершенно не желал исправляться, и если с чем соглашался, то как-то устало, с оговорками, его согласие всегда было шероховатым, словно он не доверял преподавателю.

После этих размолвок он напряженно осмысливал себя, но как все ни взвешивал, приходил к выводу: она постоянно подчеркивает свое превосходство и тем самым просто закабаляет его.

На свой день рождения он пригласил друзей, инженеров сослуживцев, заядлых байдарочников, отчаянных курильщиков и балагуров. Некоторые пришли с женами — полными копиями мужей, с незначительными отклонениями. Событие отметили как нельзя лучше, но когда гости разошлись, она сказала с уничижительной гримасой:

— Они хорошие люди, но у них нет высоких побуждений. Говорили только о работе и туризме. Это неплохо, конечно, но где их необычные взгляды, желание создать что-нибудь необыкновенное, стать яркими личностями?!

— Не всем же быть яркими личностями, — хмуро отозвался он. — Мои друзья отличные специалисты и веселые, компанейские люди. У нас много общего…

— Ты слишком доверчив, — продолжала она, с небольшой долей ревности. — Взбалмошность своих друзей принимаешь за эмоциональность, начитанность за ум… Эрудиция — ведь это только знания, а ум — умение анализировать, обобщать, иметь собственное мнение…

В один из осенних вечеров, когда он корпел над радиоприемником, она сказала с обидой в голосе:

— Все-таки ты нечуткий, даже толстокожий и черствый. Никогда не подойдешь, не обнимешь, не скажешь ласковое слово, только и знаешь свою работу… Весь вечер можешь просидеть с паяльником и не спросишь: «Как я, чего мне хочется?». Раньше хотя бы рассказывал о путешествиях, а теперь… как домовой. За последнее время мы всего один раз сходили в театр, да и то под моим нажимом.

Он промолчал, ему уже стали надоедать постоянные обвинения и придирки, все чаще ему приходили тяжелые мысли, что университет семьи сильно смахивает на рабство.

С наступлением зимы он начал строить катамаран; все выходные дни напролет проводил в гараже приятеля. Домой возвращался уставший, правда, за ужином, рассказывая жене о ходе строительства, несколько приободрялся. Она старалась не смотреть на него, всем своим видом показывая, что ее обиды множатся. Однажды, не выдержав, сказала:

— Конечно, чтобы любить, надо иметь терпение, но сколько можно терпеть? Никак не могу приручить тебя к дому. Ты не домашний мужчина, — и демонстративно вышла на балкон, давая понять, что ее обиды приобретают угрожающий оттенок.

А в эти дни у него на работе появилась новая сотрудница, воплощение доброты и кротости.

— Вы самый воспитанный в отделе, — сказала она ему в первые же часы совместной работы. — И такой серьезный, умный…

Он давно не слышал таких слов и от неожиданности почувствовал что-то вроде приятного озноба, словно его обдала теплая волна.

После работы новая сотрудница пригласила его «погулять по вечерним улицам»; они бродили до полуночи и все это время ему казалось — он плавает в теплой реке.

— Где же ты был? — тихо, с ужасом в голосе встретила его жена.

Он пробормотал что-то невразумительное.

— Неужели нельзя позвонить, чтоб я не волновалась?! Ты всегда был точным и вдруг… Ты такой жестокий!

— Я такой, я сякой, весь набит недостатками! — вырвалось у него. — Сколько можно это выслушивать?! Я чувствую себя прямо пришпиленным к стене, ущербным, преступником, привязанным к чугунной решетке… К счастью есть женщины, которые видят у меня тучу достоинств!

— Я догадывалась! — затаилась она. — Ты хочешь, сказать — у тебя появилась другая женщина?! Ты оказался еще и непорядочным! — с горьким презрением она ушла на балкон и закрыла за собой дверь.

Два дня он ночевал в своей холостяцкой квартире. Новая сотрудница непрерывно звонила ему, изливала нежности, а на работе, когда они встречались взглядами, прямо-таки вся светилась и при случае шептала:

— Вы такой мужественный и тонкий… Вы самый талантливый инженер в отделе… Вы обалденный мужчина…

Он чувствовал, что теплая река уже выносит его в открытое море, где его ждут ослепительные романтические приключения, но перед ним все время возникало лицо жены и, странное дело, ему вдруг стало не хватать ее обвинений и упреков… Почему-то теперь, издалека, его требовательный преподаватель казался не таким уж и требовательным, и даже немного беззащитным без него, «толстокожего и черствого». Он вспомнил отдых у моря и клятву в «любви навсегда»…

На третий день он вернулся к жене. Открыв дверь, она сбивчиво, сквозь слезы, выговорила:

— Ты самый ужасный на свете, но у меня и в мыслях никогда не было тебе изменить… Уйти от тебя… Я не представляю свою жизнь без тебя, а ты!.. — она бросилась к нему, он обнял ее, и это были их самые горячие объятия: с ее стороны — объятия измученного преподавателя, с его — объятия настоящего мужчины, блестяще закончившего университет семейных отношений, и аспирантуру, и… короче, это были профессорские объятия.

У моря

Я снова в Батуми, городе шумной листвы, где улицы пахнут фруктами и морем, где поезда идут среди волн, где солнце плавится в голубизне и раскалённые камни не остывают ночью; где порт грохочет и лязгает, где швартуются огромные корабли и с них вразвалку сходят матросы; где на пляже ловят крабов мальчишки, и девчонки удят рыбу, как заправские рыбаки, и влюбленные пересыпают песок из руки в руку.

По утрам море в бухте спокойное, гладкое; на воде неподвижно сидят чайки. Иногда из воды веером выскакивают мальки — спасаются от маленькой акулы — катрана. Если надеть маску и нырнуть в море и посмотреть на поверхность из глубины, то увидишь множество медуз. Они как белые абажуры. По утрам вода в бухте прозрачная — видно, как на дне колышутся водоросли и греются на камнях бычки. Иногда меж камней проползет огромный краб; вытащишь его из воды, а он окажется маленьким.

В полдень все ходят по набережной в полудреме, обалделые от жары и терпких запахов, улыбаются бессмысленно и говорят невпопад — солнце прямо расплавляет мозги. На парапете сидят продавцы подводных драгоценностей, перед ними разложены раковины, сердолики, в стеклянных пузырьках с глицерином плавают металлические рыбки. Рядом на лавках, под высоченными платанами без коры, которые местные называют «бесстыдницами», дремлют старики. А пляж пестрит от ярких одежд отдыхающих. По пляжу ходит фотограф. Он в полосатых шортах и соломенной шляпе, в руках — фотоаппарат на треноге и складной ящик с образцами фотокарточек. Фотограф называет себя «мастером художественной фотографии». Захочет кто-нибудь сняться и вытянется перед объективом — фотограф поморщится, закачает головой:

— Поймите же, я не делаю мертвых фотографий. Я — художник, мастер художественной фотографии. В моих работах только жизнь, только радость жизни. Извольте взглянуть на эти портреты. — Он кивает на ящик.

Отдыхающий начинает переминаться с ноги на ногу, потом растягивает рот до ушей.

— Все не то, — вздыхает фотограф, достает из кармана журнал «Крокодил» и начинает громко читать анекдоты. Отдыхающий хватается за живот, хохочет на весь пляж, фотограф бросается к фотокамере, но не щелкает, ждет, когда «натура» немного успокоится. Отдыхающий еще долго всхлипывает и вытирает слезы, а потом вдруг мгновенно вытягивается, и его лицо каменеет. Фотограф снова вздыхает, смахивает капли пота, снова принимается читать какую-нибудь историю. Измучив и себя, и свою жертву, фотограф наконец находит среди анекдотов как раз то, что нужно: историю, после которой отдыхающий не впадает в истерику, но все-таки и не выглядит мрачным.

На пляже около причала сидит матрос. Он то и дело подходит к швартующимися катерам и помогает женщинам сходить по трапу, а детей берет на руки и, описав в воздухе дугу, ставит на причал. Матрос продает какие-то морщинистые золотисто-желтые плоды.

— Что это такое? — спрашивают любопытные.

— Маклюра, — отвечает матрос. — Ядовитый плод.

— Кто же у вас их покупает?

— Никто!

— Зачем же тогда продаете?

— Авось найдется чудак, купит.

Действительно, находятся чудаки, покупают.

— Только не вздумайте их пробовать, — грозит матрос. — Сразу фьють! — Он смеется и показывает на небо.

Во второй половине дня на пляже появляется толстуха — оперная певица. Она медленно вышагивает в махровом халате, негромко что-то напевает и раскланивается со всеми направо и налево. За певуньей семенит эскорт слушательниц. Дойдя до середины пляжа, певица сбрасывает халат, потягивается и входит в море. Поклонницы тоже лихорадочно раздеваются и спешат за ней. Доплыв до буйка, певица во весь голос распевает арии — «укрепляет голосовые связки». Слушательницы кружат вокруг нее, время от времени аплодируют и стонут от восторга.

По вечерам на прибрежных улицах стоит жар — от разогретой за день листвы, раскаленных камней и асфальта струится горячий воздух. Но иногда с моря тянет ветер, и тогда, если идти по ветру, кажется, плывешь в прохладной реке. По вечерам в колючем кустарнике и в листве деревьев, над домами и над тропами слышен звон. Это трещат цикады. Вечером на набережной зажигаются огни ресторана «Приморский», к нему стекаются местные завсегдатаи и отдыхающие, а около парикмахерской на лавках усаживаются старики — они курят трубки, обсуждают последние новости, рассматривают гуляющих. В соседних тускло освещенных дворах женщины полощут белье, над жаровнями коптят кефаль и ставриду, мужчины играют в нарды… и повсюду в каждом проулке хихикают парочки.

Я снова в Батуми, снова у прежней хозяйки — впереди целая неделя беззаботного отдыха. Снова по утрам я брожу по пляжу, а ночью сплю в саду на соломе, прямо под открытым небом. Рядом посапывает пес Курортник. В обязанности Курортник входит гонять дроздов с виноградника, но он целыми днями вымогает у отдыхающих конфеты. Ужасно их любит. Наестся конфет и спит в тени деревьев до вечера, пока жара не спадет. Проснется, обходит кафе — клянчит новые сладости. В столовые не заходит. По столовым ходит другой пес — Шторм. Шторм здоровенный и злой — чуть что, сразу хватает Курортника за загривок — не терпит, когда тот появляется в его владениях. Но сам в кафе иногда заглядывает.

Каждое утро мы с соседом Генкой отправляемся ловить бычков. У Генки два кривых удилища из орешника. Одно он дает мне. В Батуми каждый мальчишка в душе моряк. Каждый третий — обладатель тельняшки. Генка тоже носит драную выцветшую тельняшку и ходит босиком по острым камням — хвастается загрубевшими подошвами. Долго сидеть с удочкой Генке надоедает; как только он вылавливает на несколько рыбешек больше меня, тут же бросает удилище, скидывает тельняшку, разбегается и прыгает в воду. Немного поплавает, заберется на волнолом, разляжется на камнях. «Скоро поступлю в морское училище, — скажет. — Окончу — и прощай, Батум!»

Часто с нами на рыбалку ходит Аленка, внучка сторожа на виноградниках, загорелая, голубоглазая девчонка; ее коленки в ссадинах, а на платье пятна от ягод шелковицы. Как-то я вернулся из похода по окрестностям, сижу на крыльце, отдираю колючки от одежды, высыпаю песок из ботинок, вдруг подбегает Аленка и садится рядом.

— Дядь Леш, расскажи что-нибудь!

— Что?

— Какую-нибудь сказку.

— Ну, слушай.

Я начал рассказывать Аленке сказку про теремок, но она сразу меня перебила:

— Эту я знаю.

— Ну хорошо, а эту знаешь — как коза ушла на базар, а потом волк съел козлят?

Аленка поморщилась:

— И эту знаю. Расскажи какую-нибудь новую.

— Новую? — пробормотал я и стал вспоминать. Потом решил сам что-нибудь придумать. Думал-думал, но так ничего и не придумал. А Аленка сидит рядом, смотрит на меня, улыбается, жует травинку.

— Эх ты, ни одной новой сказки не знаешь! — она встала, протанцевала что-то. — Ну может, ты хоть в камни умеешь играть?

— В камни? Это как?

Аленка засмеялась:

— Иди сюда, я тебя научу.

Аленка нашла на земле несколько голышей, потрясла их в ладонях и подкинула в воздух. Камни упали недалеко друг от друга.

— Вот видишь? Нужно дотянуться до камня, и все! — объяснила Аленка. Села на корточки, положила ладонь на один голыш, а пальцами достала другой. — Все! Я дотянулась! Тебе щелчок! — Она встала и приготовила пальцы. — Нагнись-ка!

Я нагнулся, и Аленка щелкнула меня по лбу. И засмеялась.

— Теперь ты кидай!

Я подкинул камни высоко, и они разлетелись в разные стороны. И, понятно, я не дотянулся. Аленка снова засмеялась, собрала камни и снова их подкинула. Чуть-чуть от земли. Снова дотянулась, и я снова получил щелчок. Так мы играли, пока Аленка не отбила пальцы о мой лоб. Тогда она вздохнула:

— Ну хватит! Ты все равно не выиграешь!

Мы сели на крыльцо.

— Дядь Леш, а ты видел лешего?

— Нет, не видел. И никто не видел, потому что его не бывает.

— Бывает! Вот кто нацепил тебе колючек на штаны?

— Сами прицепились.

— Сами! Скучный ты, дядя Леш, какой-то, — Аленка поджала губы. — Никого не видел, и сказок не знаешь, и в камни играть не умеешь. Вот мой дедушка всех видел. И лешего, и домового. Дедушка всегда мне рассказывает про них. Хочешь, приходи послушай.

— Ладно, приду.

С Аленкой мы познакомились в день моего приезда. Я сидел у кромки воды, как вдруг ко мне подбежала какая-то пигалица и, уставившись на мою бороду, насмешливо заявила:

— Ты похож на Бармалея!

— Я и есть Бармалей, — говорю.

— Нет, правда, почему у тебя борода, ведь ты не старик?

Девчонка легла рядом, поставила один кулак на другой и положила на них подбородок. Я сказал, что целый месяц путешествовал, плавал по разным речкам, и еще не успел побриться.

— А у меня есть вот что! — Аленка разжала ладонь, и я увидел ракушку.

— Красивая, — сказал я.

— Мокрая еще красивей… Меня зовут Аленка, а тебя как?

— Дядя Леша.

— Дядя Леша Бармалей, — засмеялась Аленка и, кивнув в сторону шелковицы, зашептала: — Там лежит дохлый краб, пойдем покажу.

Она показала мне краба, потом спросила:

— Дядь Леш, почему ты не купишь машину, если любишь путешествовать?

— У меня нет денег на машину.

Аленка побежала домой и скоро вернулась снова.

— Вот, на! — Она протянула мне множество каких-то бумажек, на них были нарисованы палочки и много ноликов. — Теперь ты сможешь купить какую хочешь машину.

— Ого! Здесь целый миллион! Я не буду их сразу тратить, и мне хватит на всю жизнь.

— Трать! Я еще нарисую.

Вечером мы с Аленкой встретились снова и прямо на пляже строили дворец из кила — местной глины. Аленка подносила мягкие сырые куски кила, а я лепил разные башни и шпили. Потом Аленка притащила цветные голыши и украсила ими наше сооружение. Красивый дворец получился, даже некоторые взрослые подходили смотреть. А на другое утро на пляже еще издали замечаю плачущую Аленку. Подошел, а наш дворец разрушен. Наверно, какой-то подвыпивший романтик присел помечтать и, задремав, свалился на башни. А может быть, на наш дворец наткнулась одна из старушек, шастающих ночами по пляжу. Они, эти старушки, даже переворачивают лежаки в поисках забытых вещей, а тут дворец! Подумали, тайник, и решили поживиться!

Я обнял Аленку за плечи:

— Ничего, мы сейчас с тобой искупаемся и постоим такой дворец, что все ахнут. Вылепим огромные башни, и толстые стены, и каналы, и висячие мосты, и много разных зверей… А потом зайдем к твоему дедушке, полопаем винограда и послушаем его рассказы…

Однажды мы пошли купаться — Аленка, Генка и я. За нами увязался и Курортник. Мы шли босиком по набережной, по раскаленному, как сковорода, асфальту. На парапете пищали чайки, выпрашивали хлеб у прохожих. Мы купались на волноломе, где обычно ловили бычков. Генка прыгал в воду «ласточкой», Аленка — «солдатиком», я — лягушкой, а Курортник входил боком — побаивался волн. Накупавшись, мы обсохли на камнях и полезли в горы за шелковицей.

Уплетая темно-красные ягоды, мы и не заметили, как наступил вечер. Спускаясь по сыпучей тропе к бухте, мы видели, как на набережной один за другим зажигались фонари, а в домах появлялось все больше освещенных окон.

Вода в бухте была темной и спокойной, только у самого берега чуть плескались волны, и на их гребнях светилась пена — она вспыхивала барашками и сразу рассыпалась на множество искр. Мы уже направились к волнолому, как вдруг недалеко от берега что-то плеснуло. Бежавший впереди Курортник насторожился. Я посмотрел в темноту, но ничего не заметил.

— Чайка, наверное, — тихо сказала Аленка. — Или рыба.

— Тц-цц! — процедил Генка и присел.

Мы с Аленкой пригнулись тоже. Снизу поверхность воды просматривалась лучше, и мы стазу увидели что-то серповидное, торчащее из воды. Курортник зарычал, но Генка схватил его за морду.

— Что бы это могло быть? — подумал я вслух и уже хотел подойти ближе к воде, как Генка проговорил нетвердым голосом:

— Может, шпионская подлодка?.. Спрячемся за камни…

Мы притаились за камнями. Генка навалился на Курортника и зажал ему пасть, чтобы он не рычал. Темный серп в воде покачался, потом медленно описал полукруг и… направился в нашу сторону. Аленка пискнула и прижалась ко мне. Серп все больше показывался из воды, но мы так и не могли его рассмотреть. Только когда он оказался в пяти метрах от берега, мы узнали в нем… плавник огромной рыбы.

— Дельфин! — Генка вскочил, а Курортник залаял.

Мы с Аленкой тоже вышли из укрытия и подошли к воде. Я думал, дельфин сразу повернет в сторону моря, но неожиданно он подплыл еще ближе. На поверхности появилась его блестящая черная спина и узкая клювообразная голова. На мгновение дельфин скрылся под водой и вдруг вынырнул прямо у наших ног. Курортник бросился на него с лаем. Дельфин развернулся, и тут мы увидели рану у хвоста. Из нее, как дым, струилась кровь.

— Отгони собаку! — сказал я Генке, но он уже тянул Курортника в сторону.

Дельфин подплыл снова.

— Ой, что же делать! — запищала Аленка. — Он хочет что-то сказать. Ему надо помочь!..

— Надо… — растеряно пробормотал я. — Вот что… Бегите с Генкой домой, возьмите тряпку, бечевку. Надо его перевязать… А я здесь постерегу.

Ребята с Курортником помчались к домам, а я нагнулся к воде и стал посвистывать. Дельфин подплыл совсем близко, протиснулся меж торчащих из воды камней и замер у моих ног. Его маленькие глаза смотрели на меня — просили о помощи. Я протянул руку и погладил его гладкую голову.

Через некоторое время прибежали запыхавшиеся Генка с Аленкой; увидев, что я глажу дельфина, разинули рты. Потом присели рядом на корточки и тоже дотронулись до животного. Генка протянул мне белую тряпку и бечевку.

— Еле посадил Курортника на цепь, — проговорил он. — Все хотел бежать с нами…

Мы с Генкой вошли в воду и стали перевязывать дельфина: подводить под хвост тряпку, стягивать ее вокруг раны и обматывать бечевкой. Несколько раз дельфин дергался и поднимал голову, но потом снова замирал. Перевязав животное, мы присели на камни.

— Дядь Леш, он умрёт? — с дрожью в голосе спросила Аленка.

— Не знаю, должен выжить, если недавно рану получил.

— А кто его поранил?

— Возможно, задело винтом какого-нибудь мотобота.

— А может, рыбак какой! — предположил Генка. — Папка говорил, что раньше дельфинов ловили и убивали. Жир из них получали.

Мы отошли от дельфина уже в полной темноте.

Утром, проснувшись, я позвал Генку, но никто не откликнулся. Заглянув в дом, я увидел, что Генкина кровать пуста; зашел к Аленке, но и ее не было дома. «Наверно, около дельфина», — сообразил я и заспешил к морю.

Еще издали я заметил, что дельфин ожил. Ребята стояли на мелководье, а между ними плавал наш «раненый».

— Он рыбу ест, — крикнула мне Аленка. — Смотрите!

Она впрыгнула на берег, подбежала к бидону и, запустив в него руку, вытащила маленькую рыбешку, потом снова вбежала в воду и поднесла рыбешку дельфину. Тот задрал голову и осторожно взял рыбу.

— Что ж ты, дядя Леш, так долго? — пристыдил меня Генка. — Уж я и рыбы наловил, а ты все спишь и спишь.

Увидев меня, дельфин подплыл ближе и, как мне показалось, приветливо вильнул хвостом. Со спины он был блестящий, точно лакированный, а внизу белый, как перламутр. На его упругом, стремительном теле нелепо выглядела белая тряпка. «Но ничего, — подумал я. — Если бы не она, может, и не ожил бы».

— А зубы у него мелкие, — продолжала Аленка. — И их очень много. Но он очень умный. Такой умный, что прямо не знаю. Осторожно берет рыбку — боится укусить меня за палец…

Через несколько дней дельфин совсем поправился, и мы решили снять с него тряпичный жгут. Размотав повязку, мы увидели, что рана затянулась, остался только небольшой рубец.

Теперь дельфин стал все чаще уплывать из бухты в открытое море, но чуть завидит нас — сразу спешит к берегу. Покормим его рыбой, начинаем играть в воде — гоняться друг за другом. Дельфин носится между нами, выпрыгивает из воды, кувыркается, или поднырнет под кого-нибудь из нас и прокатит на спине.

Всего несколько дней я прожил у моря, и вот уже поезд увозит меня из Батуми. За окном мелькают кипарисы и бронзовые, точно кованые, сосны — так много деревьев, что почти не видно домов; не улицы — зеленые тоннели. Я проезжаю порт, где под кранами стоят огромные корабли; проезжаю пляж, и поезд идет у кромки воды; кажется, еще немного — и волны затопят вагон, но они только перекатываются через камни и ползут назад, сине-зеленые, с белыми вспышками пены. Поезд проходит мимо волнолома, и я, высунувшись из окна, машу рукой Аленке и Генке, которые изо всех сил бегут за составом и тоже машут мне руками. Их догоняет Курортник, видит меня, виновато виляет хвостом — извиняется, что запоздал проводить. Так и бегут они втроем: Курортник лает, а Генка и Аленка улыбаются и что-то кричат мне — не могу разобрать, что. Кончается волнолом, а они бегут по мелководью, вспугивая чаек, поднимая тучу брызг. Они бегут и когда поезд, прибавив хода, поворачивает и отдаляется от моря.

…Дома у меня на окне лежат Генкин высушенный морской конек, Аленкины голыши и ракушка, и «миллион» ее бумажных денег. Когда я смотрю на эти вещи, меня сильно тянет в Батуми, к морю. Я достаю плавки, темные очки, укладываю чемодан. «Потрачу-ка свое богатство», — бормочу и рассовываю Аленкин «миллион» по карманам.

Content

Леонид Сергеев
Вид с холма
повести и рассказы

Прекрасный ад

Ночные гонщики

Беспечные

У нас на окраине

Автостанция

Адские гонки

Мужчины «определенной» профессии

Полуночники

Вечерняя дорога

Привет, дружище!

Под горячими лучами полуденного солнца, или Под пасмурным небом и проливным дождем (некоторые размышления про автодело с несколькими вариантами, из которых читатель может выбрать то, что ему ближе по наклонностям)

Жеребенок

Дорога в край холодного моря

Дурацкое настроение

Всего два-три весенних дня

Пустырь

Солнечный гонщик

Рассказы романтические и неромантические истории

Вечерние сказки

Такой чудесный день!

Некрасивая

Букет для Вырубова

Пока мы молоды

Долина, где звучит музыка

Девчонка из Монино

И за что вы любите их?

Ромео и Джульетта

Путешественница

Первая и последняя любовь

Песни нашей молодости

Смеется и плачет

Удачи тебе, дружище!

Нилов монастырь

Пузан

Вид с холма

Добряк Валерка

Виды Москвы в осеннюю пору

Разбойники

Самый плохой на свете

У моря