Андрей Волос

Предатель

Нужно же попробовать, что такое смерть.

Н.В. Гоголь. «Тарас Бульба»

Эта ночь, этот лес, эта нескончаемая белая дорога казались мне сном, от которого невозможно проснуться. И все же чувство странного торжества переполняло мое сознание. Вот мы, такие голодные, измученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою, потому нас принуждает к этому дух, который так же реален, как наше тело, только бесконечно сильнее его.

Николай Гумилев

Но почему-то не всех это поражало и не всем было интересно про это читать.

Юрий Трифонов. «Время и место»

Автор от всего сердца благодарит Сергея Львовича Устинова, без дружеского участия и внимания которого эта книга не могла бы появиться на свет, Ольгу Витальевну Козис, оказавшую автору неоценимую помощь в работе, доктора медицинских наук Ирину Владимировну Котову, не жалевшую времени и сил для разъяснения начал врачебного дела, Дмитрия Евгеньевича Аболина, Владимира Алексеевича Губайловского, Елену Александровну Костюкович, Владимира Николаевича Медведева, Людмилу Алексеевну Синицыну, Андрея Алексеевича Таля (в траурной рамке), Владимира Петровича Фетисова (в траурной рамке), бескорыстно помогавших советом, добрым словом, свежей мыслью, важными сведениями.

Автор выражает искреннюю признательность и глубокое уважение многим и многим авторам книг и записок из библиотеки «Воспоминаний о ГУЛАГе», созданной и бережно хранимой попечением Музея и общественного центра им. Андрея Сахарова (http://www. sakharov-center.ru), а также Общественному фонду «Покаяние» (г. Сыктывкар, http://www. pokayanie-komi.ru/main).

Роман основан на действительных фактах и документах. Все персонажи вымышлены. Любое совпадение с судьбами реальных людей является случайным.

Пролог

Пламенный прямоугольник переполз на шкаф, время заворачивало к пятому часу; поглядев на циферблат, Бронников захлопнул книгу.

— Вставайте, граф. Вас ждут великие дела.

Портос, приняв, вероятно, слова на свой счет, нехотя поднялся. Цокая когтями, побрел в прихожую. Сел и, громко стуча мослом о паркет, подробно почесал брюхо. После чего юркнул в приоткрытую дверь детской.

Бронников тоже заглянул.

— Лёшик, слышишь, что сказал? Подъем.

Сын в ответ протестующе дрыгнул ногой.

— Я не Лёшик! Сколько раз говорить!

— А кто?

— Алексей!

— Хорошо, Алексей. Пробуждайся.

— Не хочу.

— Почему?

Сопение.

— Потому что ты всегда одно и то же. Вставайте, граф, вставайте, граф…

Повернулся от стенки. Мордаха заспанная, розовая в клеточку.

— Сколько раз говорил: не спи на авоське, — укорил Бронников. — Пойди к зеркалу, увидишь…

Сел, свесил ноги, побрел, ворча и спотыкаясь. А пока высматривал себя, еще большеголового, но уже почти шестилетнего, в сумрачном зеркале прихожей, проснулся окончательно.

Но за стол уселся все еще с вызовом, демонстративно болтая ногами.

— Молоко не буду! Там пенка.

— Здрасти. В птичьем пенок не бывает.

— Вот ты и вчера говорил птичье.

— И что?

— А мама говорит: порошковое.

— Вчера вообще молока не пили.

— А что же?

— Кефир.

— Ну позавчера… все равно!

— Скажешь тоже — позавчера. Кто старое помянет, тому глаз вон. Ешь, а то мама придет, не успеем альбом посмотреть.

— Какой альбом?

— Артем вчера принес.

Минут через десять плотно угнездились на диване: сдвинули коленки, разложили тяжелую, как дубовая доска, фолиантину.

— Читай.

Алексей нахмурился:

— Длинновато…

— Ничего. Это не роман. Не сократишь.

С запинками, но все же довольно исправно прочел:

— Василий Васильевич Верещагин… да?

— Точно. Василий Васильевич Верещагин. Вот он сам на портрете…

— Бородатый.

— Куда путешественнику без бороды. Это статья для умных дядек… понаписали. Стоп.

— Зима…

— Да еще какая! Видишь, снег-то на ветках: топнешь — он и осыплется… когда такой бывает?

— Когда мороз.

— Точно. Легко ли на таком морозе стоять?

— Не знаю… А что они вообще стоят на морозе? Шли бы домой…

— Домой нельзя. Они в засаде. Француза подстерегают. Видишь, так и называется: «Не замай, дай подойти». Мол, тихо, мужики! Пусть враг ближе подтянется. Тогда и ударим — чтоб наверняка.

— Война, что ли?

— Война. Двенадцатого года. Когда Наполеон Москву взял.

— Прямо Москву?! — не поверил сын. — Нашу Москву?!

— Ну да. Вот, видишь — Наполеон. Спрятался в Кремле… смотрит из-за стены, как город догорает.

— Жи-и-ирный, — с оттенком неприязненного удивления заметил Алексей: смотри-ка, дескать, сам такой жирный, а сам Москву взял. — А потом?

— Он думал, если Москву сдали, победа его. Думал, к нему на поклон явятся, признают его власть, как везде… А не тут-то было. Жители разбежались. Город сгорел, считаные дома уцелели… Ни фуража, ни провианта. Что делать? Надо отступать… А тут откуда ни возьмись — снова Кутузов Михайло Илларионович! Поначалу уклонился, армию сберег, а теперь вот, видишь: «В штыки! Ура! Ура!»

— Урррр-а-а-а!

— Да-а-а… Победили французов. Дальше Туркестан…

Осторожно переворачивая проложенные калькой листы, перебирались из пространства в пространство. Каждое полнилось дальними, едва угадываемыми звуками — из одного доносился гаснущий шум реки, из другого — веяние степного ветра; опаляло лицо звенящим жаром раскаленного песка… подрагивала земля под копытами… свистели стрелы из кривых луков… затихал последний скрежет отработанной битвы…

— А этот, смотри, грустный. Солдат?

— Офицер. Видишь, погоны у него. «Туркестанский офицер, когда похода не будет». Так автор подписал.

— А когда поход?

— А когда поход, развеселится, наверное… на коня вскочит, шашку выхватит. «Эскадро-о-о-о-он! За мной!» И — вперед!

Бронников скосил взгляд: прищурясь, Алексей сосредоточенно пытался представить себе метаморфозу, которая вскоре произойдет с печальным офицером.

— А вот веселый! Он танцует?

На соседней странице в пронзительной мути солнца, в зыбком мареве мгновения, уже навечно застывшего и вместе с тем вечно длящегося (то есть до этой самой секунды дотянувшегося мгновения): запнувшийся, ошеломленный своим еще не до конца понятым несчастьем, не успевший осознать случившегося… и солнце-то, солнце лупит в самые глаза!.. Да что ж это, братцы!.. ах, не повезло!..

Подпись: «Смертельно раненный».

Бронников вздохнул.

— Нет, сынок. Он не танцует.

— А что?

— Он умирает. Его убили.

Алексей резко отстранился, замер, вглядываясь.

И, вдруг заулыбавшись — одновременно недоверчиво и покровительственно, — заговорил громко и назидательно, как делал, когда читал наизусть стихи:

— Зачем ты шутишь?! Ты что? Так не умирают. Ты разве не видишь? Он просто танцует, правда!

— Да? Ну, наверное, ты прав.

— Конечно, конечно!

Портос, валявшийся на ковре в позе безнадежной мертвой собаки, ни с того ни с сего решительно встряхнул ушами и собранно направился в прихожую: своих он чуял, когда те еще только брались за ручку подъездной двери.

А вот и дверь лифта громыхнула…

— Привет!

Первые взгляды и касания — это просто робкие попытки убедиться: ты — та ли? Правда?.. А ты — тот?..

Однако тает мгновенная рябь неузнавания, и теперь уже шум, гам, тарарам, собака лает, ребенок вопит! — в поднявшемся гвалте никто, должно быть, и не услышал робкого аккорда нежности, прозвеневшего под невысоким потолком прихожей.

— Портос, фу! Леша, не висни, пожалуйста, я едва на ногах стою! Гера, осторожно, там яйца!.. Не толкитесь тут, через двадцать минут ужинать!..

Но, конечно, в первый момент продолжения жизни стеснились в шестиметровой кухне — Бронников подпер косяк, глядя на Киру с улыбкой, в которой сквозила тень изумления — все-таки та!.. все-таки продолжается! — Лёшик приник, прижался, уткнувшись лицом, Кира ерошила ему волосы, а смотрела на Геру, Портос же забрался под стол, где, как он давно знал, располагалась узловая точка равноприближенности любви.

Глава 1

Лифтер

Бронников сидел на своем рабочем месте под лестницей.

Судя по надрывности телефонных звонков, домогалась его гражданка Крылатова из сорок второй.

В среде дежурных к ней приклеилось нелепое прозвание «мадам». Старуха вечно требовала ответов на вопросы, которые никоим образом не могли входить в компетенцию лифтера.

— Алло, консьерж? — не раз слышал Бронников ее пронзительный голос. — Скажите, консьерж, но почему же лифт опять так громыхает?! Это невыносимо, консьерж!..

Дождался шестого звонка. Не умолкает. Седьмой.

— Алло!

Крылатова всегда начинала говорить сразу как снимали трубку, если не раньше; а сейчас он успел ощутить гулкую тишину пространства.

● Москва, март 1980 г.

— Герман Алексеевич? — спросил невидимый собеседник.

Голос был приятный — глубокий, звучный. Услышать раньше, так решил бы, что это из какой-нибудь комиссии Союза… или из Литфонда, что ли… по некоему важному, но необременительному делу… какие случались прежде.

— Да, да, — бормотнул Бронников, встряхиваясь. — Я слушаю.

Знакомый голос… точно — знакомый!

— Герман Алексеевич, — повторил собеседник с легкой усмешкой. — Это…

И не успел он еще произнести свистящее начало своего поименования, как Бронников похолодел: Семен Семеныч!

— Это Семен Семеныч беспокоит…

Сделал паузу, дожидаясь подтверждения, что его признали.

— Вспомнили?

Почему на вахту звонит? То есть все, что ли, известно?! Даже за графиком дежурств следят?

Бронников напряженно хмыкнул:

— Ну а как же! Такое не забывается…

— Я, собственно, по пустяку. Тут вот какое дело. Можете подъехать?

— Куда подъехать?

— К нам.

— К вам?

Прежде, когда впервые выпало им побеседовать, он бы, пожалуй, не задал этого тупого вопроса. Тогда, полгода назад, Семен Семеныч, помнится, ткнул в нос грозную свою кагэбэшную ксиву — и Бронников поплелся, как баран на заклание. Без всяких вопросов. Они хотят встретиться! Какие могут быть вопросы? — они хотят, значит, надо.

— А зачем?

Семен Семеныч делано замялся.

— Поговорить бы надо, — пояснил он. И добавил урезонивающе: — Не по телефону же.

— Да? — нагло удивился Бронников. — А почему не по телефону?

— Ладно вам. Вы же понимаете.

— Допустим, понимаю. Но почему я?

— То есть?

— То и есть! — пуще наглел Бронников. — Сами только что сказали: надо поговорить. Кому надо? Мне не надо. А если вам надо, вы и подъезжайте. Милости прошу!

— Э-э-э…

Ну да ему ждать, пока там этот топтун с мыслями соберется, недосуг. Не нашелся с ответом — получи!

— До свидания!

И злорадно бросил трубку.

О чем, собственно говоря, пожалел сразу, как она упала на рычаги. Даже, пожалуй, еще долететь не успела — а он уже пожалел.

Ах, зря, зря! Ущучил! Да если Семен Семенычу вздумается, он так ущучит, что…

Не плюнет, не забудет, из списка не вычеркнет, перезвонит непременно.

Однако час прошел, другой — тишина.

Черт бы его побрал!..

* * *

Игорь Иванович заходил к нему под лестницу, как правило, под вечер.

Выглядел он моложе своих семидесяти, а кроме того и одевался совершенно не по-стариковски. Распахнет ворот светлого плаща, стянет и бросит на кушетку шелковый шарф… Бронников, вечно ощущавший кургузость своих одеяний, немного даже завидовал. Другого хоть в царскую мантию наряди — все как корове седло. А этот дорогими вещами похвастать не может, а вот надо же: все на нем как влитое, все идет, все, как говорила Кирина баба Сима, личит. Фигура, что ли, такая? — высокий, худощавый, прямой, рука крепкая, как у лесоруба или каменщика; о возрасте если что и говорит, так только седина. Ну и морщины, конечно…

Потрогает рукой сиденье гостевого стула, сядет с осторожностью.

«Что, Гера, хмуритесь? Не тянется рука к перу, перо к бумаге?»

Бронников ему о звонке рассказывать не станет — стоит ли о собственной глупости толковать. Единственное оправдание — уж больно неожиданно все случилось. Тишина, тишина, тишина, а потом трах над самым ухом — звонок!.. (Все равно глупость: как будто такое может произойти ожидаемо: на то они и спецы, чтоб как гром с ясного неба).

С другой стороны, кому еще расскажешь? Шегаев по крайней мере в курсе их отношений.

«Позвольте, — скажет, — это же который…» — «Ну да. С седой прядью».

Покачает головой.

«То есть — погарцевали?»

Вот именно. Погарцевал, идиот.

«Ну и ладно. Плюньте. Надо будет — еще позвонит. Не переломится. А не позвонит — и совсем хорошо».

И такая ровная интонация самоосознанного, расчетливого, знающего себе цену наплевательства прозвучит в его словах, что Бронников и впрямь мгновенно успокоится…

И станут они, как обычно, чай пить. Игорь Иванович обещал какие-то старые фотографии принести. Что на них? Чибью?.. Зима, конечно. Там всегда зима… Телогрейка, ватные штаны… Шапка набекрень. Снег вокруг. Справа буровая вышка… «Бороду отпускали?» — «Где? А, это! Нет, специально не отпускал. Борода — это, знаете ли, уступка неустроенностям быта. Перестать бриться — сделать первый шаг к тому, чтобы перестать мыться…» — «А что за барак? Вольный?» — «Разумеется, вольный. В зоне не пофотографируешь». — «Мы примерно в таком в Джезказгане жили…» Хмыкнет: «Барак — он и есть барак. Бараки отличаются только количеством щелей. До барака, знаете, еще добраться надо…» — «В каком смысле?» — «Да в самом прямом… вы себе вагонзак представляете? Это такой вагон, где…»

До ночи просидят. Игорь Иванович рассказывает, Бронников слушает. Невзначай и на бумажке кое-что помечает.

* * *

У него к этим посиделкам всегда все было готово, тем более что готовность не требовала почти никаких усилий: накануне горсть карамели или, если везло, «Лимонных долек», а пачка чаю, заварочный чайник и пол-литровая банка с сахаром-песком, укупоренная полиэтиленовой крышкой, всегда лежали в матерчатой сумке, с которой он являлся на работу.

Кипятильный чайник в сторожке, как называлась фанерная выгородка под лестницей за лифтовыми решетками, был общий, один на четверых (из расчета вахты сутки через трое) и, между прочим, тоже не дармовой: когда Бронников устраивался, старушка, на место которой он заступал, потребовала с него полтора с чем-то рубля — это была доля, некогда выплаченная ею. Как понял Бронников, она тоже не участвовала в покупке впрямую, а только компенсировала чьи-то еще более ранние затраты. Вдумавшись, Бронников был несколько даже ошарашен незыблемостью этого простого предмета — электрического чайника: получалось, что люди приходили и уходили, устраивались и увольнялись, приносили с собой свою болтовню и мелкие дрязги и уносили их, уступая место следующим, таким же суетным и сиюминутным; и сам он, Бронников, посидит и исчезнет, как все (разве что не станет мелочиться, не востребует полтора с чем-то рубля с того, кто явится ему на смену), — а чайник стоял и будет стоять, величественно возвышаясь в центре дольнего коловращения, как угрюмая скала в текучем море; и запрошенные полтора с чем-то рубля представлялись не платой за возможность пользования, а жертвой этому вечному идолу, невозмутимо блестевшему алюминиевыми боками…

Во всем остальном сторожка была обустроена скромно, но достаточно.

Косой потолок, образованный бетоном лестничного пролета, покрывали веселенькие обои, однако васильково-рябиновая расцветка не могла до конца искупить той плакучей печали, с какой клонился один из отклеившихся углов.

Лучшего ложа, чем узкая клеенчатая кушетка, и придумать было нельзя: с одной стороны, помягче, чем, скажем, на голом дереве, с другой — так же гигиенично. Стелили свое: Бронников приносил на дежурство два пледа, сменщица его Катерина Васильевна, жившая за два дома, тоже таскала на ночь какое-то тряпье. Как другие обходились, неведомо.

На тумбочке возле кушетки стоял телефонный аппарат, лампа и чайник, внутри — две щербатые чашки и нож тусклой нержавейки, проживший, судя по съеденному временем лезвию, полноценную жизнь кухонного орудия — даром что столовый. Тут же стул, а у двери еще один — шаткий гостевой, взамен которого хотелось присмотреть какой-нибудь покрепче, но то ли не выбрасывал никто таковых, то ли Бронников, прогуливаясь, у помоек и мусорок оказывался не вовремя.

Дверь, как и сама стена, превращавшая подлестничное пространство в комнатенку, была снизу фанерной, сверху стеклянной, завешенной изнутри от чужого глаза тряпицей. Днем полагалось держать ее нараспашку, чтобы видеть входящих в подъезд. Незнакомцу следовало задавать соответствующие вопросы. Процедура представлялась довольно бессмысленной. Ну ответит он, допустим, что в тридцать пятую, дальше что? Спросить, к кому? Скажет, к кому: к Петровой, мол. Конечно, на стенке сторожки висит список всех ответственных квартиросъемщиков подъезда, и про тридцать пятую там написано не «Петрова» вовсе, а «Процик», что вроде бы является основанием заподозрить пришельца во лжи и в попытке незаконного проникновения. Но то-то и дело, что Процик-то Процик (Валентин Яковлевич, симпатичный старикан), а в квартире кроме него натыркано еще человек пять. Жена, две дочери, одна была замужем, развелась, другая и ныне с мужем живет. И что ж, каждый раз Процику звонить, выяснять, есть ли у них Петрова?

Короче говоря, Бронников, в нарушение инструкций, полученных от домоуправа Мыльникова, предпочитал дверь в конуру-сторожку захлопывать, раздергивая при том тряпицу, чтобы иметь возможность надзирать за происходящим в подъезде через стекло. Да и то: подъезд — не перекресток, не вокзал, редко тут происходит что-либо выходящее за рамки ординарного шарканья подошвами о тряпку у порога… Потому что если дверь открыта — сидишь как на юру, а закрыл — и черт тебе не брат, читай себе спокойно. Даже, если охота найдет, можно и что-нибудь и нацарапать. А уж открыть в случае чего всегда успеется.

И вот надо же: пожалуй, нигде и никогда он не испытывал такого рабочего уюта, как здесь, в нелепой этой сторожке, фанерной выгородке под лестницей. Сколько раз такое было: разделался с мелкими делишками, выкроил день свободы — целый день свободного времени, вырвал у жизни, чтобы потратить с толком, садишься за стол — и хоть лоб об этот стол расшиби: ни одной мысли в голове!.. А в сторожке гуляет сквозняк, хлопает подъездная дверь, то и дело гремит телефон и нужно косить глазом, прикидывая, не смахивают ли вошедшие на квартирных воров или подзаборную голь, — но здесь почему-то и думалось хорошо, и грезилось, и писалось.

С Игорем Ивановичем познакомились они… когда же?.. да уж года полтора назад.

Бронников и прежде знал, что спаниель Тришка проживает в двадцать седьмом доме. Ну да при случайных встречах псы обходились поспешным обнюхиванием, а хозяева — незначительными кивками.

Но однажды Тришка, издалека завидев на противоположной стороне улицы Портоса, ловко попятился, выдернув голову из слишком просторно застегнутого ошейника и, не будь дурак, кинулся прямиком под колеса черной «Волги».

«Волга» завизжала тормозами, в корму ей чуть не тюкнулся сиреневый «Жигуль», а спаниель чудом увернулся от следовавшего в другую сторону «Москвича», в два прыжка перемахнул газон и подлетел к ним.

Псы успели всего лишь только встать на дыбки и облапить друг друга, топчась на свежем снегу, когда Бронников изловчился схватить беглеца за уши.

— Спасибо! — сказал хозяин, широко прошагав через проезжую часть по стопам своего питомца. — Дезертир!

И в сердцах стегнул Тришку концом поводка по тощему заду.

Удар носил скорее символический, нежели экзекуционный характер, однако животное, извиваясь и визжа, как если бы его приложили каленым железом, с воплем повалилось на спину, виртуозно перекатилось, затем село, по-бабьи широко расставив передние лапы, и, задрав морду к равнодушному небу, издало громкий и беспросветно-горестный вой.

Портос, решивший, должно быть, что пришла его очередь подвергнуться столь же безжалостной казни, перевел оторопелый взгляд на Бронникова и в ужасе облизнулся.

— Во как, — пробормотал Бронников. — Понял?

Владелец же спаниеля, ничуть не тронутый его кривляньем, протянул руку и хмуро сказал:

— Шегаев.

Через несколько дней Бронников встретил его с женой. Игорь Иванович их друг другу довольно церемонно представил: «Наточка, познакомься, пожалуйста… это Герман Алексеевич… Герман Алексеевич, моя жена Наталья Владимировна… в девичестве Копылова… будьте знакомы!»

Улыбнувшись, Наталья Владимировна выразила надежду, что Тришке будет куда веселее гулять с Портосом, нежели с ней; с ее легкой руки так дело и пошло. Вскоре сам собой выработался порядок, при котором Бронников около девяти встречал Игоря Ивановича на углу.

Прохаживались, смотря по состоянию погоды, от часа до полутора. Как и подобало случайным знакомым, беседовали о пустяках, машинально избегая неуместных тем. Игорь Иванович отпускал подчас замечания, выдававшие в нем человека не только остроумного, но и образованного. Был не чужд литературы. Однажды восхитил Бронникова следующей сентенцией: простой человек скажет, что, дескать, жили как кошка с собакой, а причастный искусству — как Ахматова с Гумилевым.

Бронников в ту пору о своем житье-бытье помалкивал, обмолвился только, что писатель (а чего именно писатель, распространяться не стал, — металлурги ему к той поре обрыдли до невозможности, все же прочее хранилось в тайне, столь глупо впоследствии пущенной по ветру), на что Игорь Иванович ответил вежливым «О!». Отсутствие интереса к подробностям Бронникова не обидело, поскольку двадцать седьмой дом тоже был из их околотка, и удивлять его жильца причастностью к писательству — все равно что туляка пряником; когда же выяснилось, что Игорь Иванович оказался здесь случайно, путем обмена, а к литературной деятельности не имеет никакого отношения, они уже несколько сошлись; и прежде нелепо было навяливать себя в качестве человека интересной профессии, а теперь и подавно.

Бронников вообще не понимал проявлений столь свойственного советским людям глубокого уважения к писательскому ремеслу. Глупость какая-то: человека не знают, опусов не читали, а вот скажи, что писатель, сразу зауважают. За что?.. Поставь десять незнакомцев — пекаря, плотника, полярника, дипломата, чекиста, учителя, врача, геолога, певца, писателя — и спроси потом, кто есть кто. «Как же! — скажут, — вот этот пучеглазый — писатель, мы его сразу запомнили; а остальных не знаем». Пошло с того, что большевички назначили пяток сочинителей в гении; были они, конечно, такие же, как все, живые и такие же несчастные, мятущиеся люди; но их ловко обезъязычили разрешенностью, обездвижили жирным слоем бронзы; нескольких тут и там высящихся на площадях фигур хватает, чтобы всякий мог получить неоспоримые аргументы в пользу значительности такого пролетарского дела, как изящная словесность: титаны-немтыри угрюмо озирают пространства, а поднадзорная писательская мелочь суетится внизу со своей белибердой… мелочь-то мелочь, да какая уважаемая!.. Как не уважать? — каждый знает: советская власть народными деньгами не бросается; если платит, значит, строчат хорошо, с пользой, не зря у нас самая читающая страна в мире… Обитатели страны насчет того, что они самые читающие, верили на слово, сами же в книжки попусту не лезли: времени нет, разве что после смены в очереди, а потом уж куда — глаза слипаются; да и пишут не пойми о чем, чего в жизни не бывает; но ведь на то оно и умственное дело, что не каждый с разлету разберет…

Потом Бронников разошелся с Кирой, съехал, поселился на Арбате, долго Игоря Ивановича не видел, а когда вернулся в семью, его поперли из Союза.

Позвонила секретарша секретаря Кувшинникова, равнодушно-строгим голосом потребовала не тянуть время. Он не понял, в чем дело, удивился. «Я вас очень прошу», — сказала она, неприятно нажав на «очень». В голосе звучали нотки усталого превосходства. Дело оказалось в том, что он должен сдать билет. «Ах, билет!» — повторил Бронников. «Не тяните», — бросила она.

На другой день положил на стол билет члена СП — краснокожий, с золотым гербом; взамен потребовал расписку. Расписка, оказывается, уже была заготовлена. «Вот как…» — пробормотал он, складывая лист. Секретарша не ответила.

Событие буквально оглушило.

Во-первых, никак не думал, что до такого дойдет; во-вторых, не понимал, что теперь делать; в третьих, ждал каких-то трагических продолжений. Вот, например, кооперативную квартиру он как член Союза покупал — так не отнимут ли теперь? (Насчет комнаты и вопроса не стояло: твердо был уверен, что отберут в самом ближайшем времени, хоть квартира с самого начала оформлялась на Кирино имя, а в комнате он был, по идее, твердо прописан.)

Созвонился с Прокопычевым, намекнул, не вдаваясь в детали, что хотел бы вернуться. «Не кормит матушка-литература? — отрывисто посмеиваясь, шутил Прокопычев. — Ну что ж, Гера, давай! Кульман твой на месте стоит! Лавровыми ветвями только увили, а так — в полной неприкосновенности! Стряхнешь гербарий — и за дело!..»

Но через день после того, как заполнил листок по учету кадров, Прокопычев позвонил сам и сообщил, что ничего не выйдет. «Не выйдет?» — переспросил Бронников без особого удивления. «Не выйдет, — хмуро подтвердил Василий Силантьич. — При встрече расскажу. Запиши вот телефон. Маркелов фамилия. Скажешь, от меня».

Однако и у Маркелова, заведовавшего опытным цехом на Люблинском заводе ОГМ, получилось примерно то же самое.

Такого рода попыток было шесть или семь, и с каждой следующей очевидность становилась все более очевидной. Единственное, чего не понимал, это как они, собаки, узнают, куда именно он пытается устроиться. Неужели всякий раз просто тупо выслеживают? Это сколько ж надо топтунов, чтобы такие дела проворачивать?.. Позже Шегаев заметил в ответ на его удивление: «А что же вы хотите, Гера? Во-первых, на хорошее дело они сил не жалеют. А во-вторых, им и стараться не нужно — отделы кадров сами за санкцией обращаются».

Неприятная нервотрепка бесплодных дерганий была тем более нелепой, что ни за какой кульман становиться ему не хотелось. Удивлялся, отчего они такие глупые: хотят, вероятно, убить в нем писателя, а не понимают, что лучший способ это сделать — разрешить устроиться в конструкторское бюро: писателю от этого — чистая смерть.

Экзистенциалист Камю писал, что время нужно чувствовать во всей его протяженности. И для этого сидеть в тоске у кабинета дантиста и стоять в длинных очередях, приблизившись же к заветному окошку, уходить; в электричках ездить далеко и стоя. Тогда, дескать, время становится длинным, ощутимым… С одной стороны, так и есть: если ты не ощутил протяженность отпущенного тебе времени, то как будто и не жил: раскрыл глаза, что-то мелькнуло — вот уж тебя и нет… Но если с другой, то на кой черт оно нужно, время это, если ты промаял его в очередях да электричках? Времени жизни много не там, где оно медленно течет, а где есть над чем подумать. В карцере человек думает лишь о том, скоро ли выпустят… а потому его невыносимо медленно текущее время исчезает попусту.

Нет, ему время нужно не в очередях стоять, не тупо глазеть в окно поезда; а для работы. Работа отнимает чертовски много времени. Задумался — а уже полдень. Пару фраз поправил — вечер. Флобер говорил правду, отвечая на вопрос о своих делах: вчера, дескать, поставил запятую, сегодня убрал… притом у Флобера рукописей не воровали, не вынуждали прятаться… а он не Флобер, ему кроме прочего еще о конспирации думать надо.

В молодости вообще можно было на коленке. Тогда даже сама занятость, невозможность выкроить более или менее серьезные часы не мешала, а подстегивала, заставляла работать быстрее. И уж если навалял бог весть чего, то читаешь потом — будто живую воду пьешь. Ну гений, право слово — гений! Что ни фраза — со значением, что ни слово — то новье!.. Пока еще с самим собой разберешься, поймешь, что чего на самом деле стоит. К сороковнику, не раньше.

А теперь? Теперь слова, ложась на бумагу, молкнут и ссыхаются. Старые, тертые. Тусклые как пятаки. Побрякали — да и умерли. Речь остается невысказанной, мысль — неоформленной. Не удается сказать что-то самое главное, самое живое — чем и является ускользающая сущность жизни. Как быть? Ну а как еще? — катить камень дальше: тут поправить, там подчистить… тут подстрогать, здесь подпилить… это подкрасить, то подлакировать… Потом все чохом перечеркать в ярости, похерить!.. Начать заново… вот день-то и прошел, как не было. За ним — другой.

Нет, нужно, чтобы было утро — хмурое, раннее. В большем родстве с ночью, нежели с днем. Чтобы день тянулся долго, а вечер — томительно. Точно знать, что ни сегодня, ни завтра, ни через неделю не случится ничего такого (ну если только болезнь или совсем негаданное несчастье), что может нарушить это плавное течение: не по руслу жизни, а по руслу замысла — путешествие тяжелое, изматывающее, но и упрямое, и неуклонное… Времени должно быть так много, чтобы переезд на дачу или даже приход монтера, отвлекающего уже тем, что в доме чужой человек, воспринимался ужасной катастрофой.

А что значит — работать инженером-конструктором? Встань ни свет ни заря, к девяти туда, в шесть закончишь. Домой приехал — уже и дух вон…

Но ведь и в конструкторское бюро не пускают! Смешно. Как ни глупо звучит, какой нелепицей ни кажется, а ведь так, чего доброго, и за тунеядство привлекут. Что ж это вы, Герман Алексеевич? Не желаете трудиться? Клещом впились в загривок трудового народа? Нехорошо…

Немного тешило, конечно, что за правду страдает, а не просто так, не в случайной драке перепало. Но уже надоело разглядывать раны, совать персты, расковыривать. Обыденность заливала их своим вязким маслом, перевязывала волглой корпией…

Сидели поздним вечером на кухне.

Сипел чайник, изнемогая на маленьком огне, чашки и пепельница отсвечивали розовым.

Кира со вздохом сцепила пальцы.

— Чаю еще заварить?

Бронников пожал плечами.

— Хватит. Пароходы будут сниться…

— У домоуправления бумажка висит, — сказала она. — Лифтера ищут.

— Какого лифтера?

Кира собрала чашки, отвернула кран, полилась вода.

— Не знаешь, что такое лифтер? В подъездах бабушки. Видел?

— Лифтеры — это которые в лифтах ездят. Бабушки в подъездах — консьержки.

— Может, на диком Западе так. Здесь бабушки называются лифтерами.

— Понял, — хмыкнул Бронников. — И что?

Посуда позвякивала, побрякивала, с металлическим грохотком пополняла сушку. Потом Кира закрыла воду, повернулась, вытирая руки полотенцем.

— Вообще, не знаю, — сказала она, пожимая плечами. — Что ты так расстраиваешься? В этом поганом Союзе состоять — позор один. Мне и раньше не нравилось, что ты туда влез.

— Ну да, — Бронников вытряс из пачки папиросу. — Я и раньше знал, что тебе не нравилось. Дальше что?

С одной стороны, так и есть: позорная гебистская лавка. С другой — туда не вступают, туда принимают. И всякий, несмотря на то что позорная гебистская, хотел бы в нее встрять. Главным образом из-за того, что тогда можно смело не ходить на службу. Писатель — свободная профессия. Конечно, и в редакциях совсем другое отношение… Но все же главное — время. Время, время! — вот что дорого.

Иногда даже снилось: в непроглядной тьме он на ощупь дергает за какую-то ручку — и вдруг яркий свет и бешеный обвал черной рассыпчатой трухи! Это буквы: масса тяжеленьких свинцовых муравьев, скрипуче шурша, рушится, будто песок из самосвала! Надо успеть выхватить нужные — но как не сплоховать, как исполнить назначенное?!.

Оттого, возможно, и главное чувство, сопровождавшее его в жизни, была бессознательная спешка: не успею, не успею. В сущности, невроз, наверное…

Кира вздохнула, обняла, прижалась щекой к затылку. Пригладила волосы и снова села напротив.

— Но ведь не обязательно в конструкторском бюро числиться.

— А где же? — поинтересовался Бронников. — Я инженер. Что я еще умею?

— Ничего особенного уметь не надо, — она пожала плечами. — Вон Артем как ловко устроился. Сутки в больнице, трое — дома. Художничай сколько влезет.

— Артем? Ну, знаешь!..

Что — Артем? Артему двадцать четыре года, все только начинается, ему хоть в лифтеры, хоть в санитары, хоть с кистенем на большую дорогу… Что ему? — костляв, жилист, молчалив, взгляд угрюмый, челюсть как у того осла, что помогал Самсону побивать филистимлян. Глаза черные, непроглядные. Умница. И сам чернявый. Что он там за глазами этими думает, какие мысли ворочает — непонятно. Говорит немного, слушает пасмурно. Даже Юрец — уж на что краснобай и болтун. А при нем отчего-то сникает. Хотя, казалось бы, что? — ну молчит и молчит, знай картошку с капустой наворачивает. Или просто курит… Молчун, да. Но зато уж если заговорит — все по делу. И складно, заслушаешься… Пацан пацаном, а уже философии нахватался — позавидуешь. И дореволюционных авторов штудировал. Бормотнет — и всплывает вдруг: Бердяев, Леонтьев… Бронникова всегда прямо как кипятком обдаст — сейчас же в Ленинку, читать, читать!.. но все ведь спешка, спешка с собственной писаниной, до чужой руки не доходят. На этот счет есть и свое оправдание: коли билет Союза отобрали, в спецхран Ленинки уже не попасть. Правда, с другой стороны, ксероксы вокруг толпами ходят… то Юрец принесет, то еще откуда… да все слепые — пока прочтешь, глаза сломаешь. А вот Артем, ловкач, ухватил где-то без всякого спецхрана. Друг у него есть — художник Кириллов, у того библиотека сохранилась…

Картинки он пишет странные. С одной стороны, идеал его — Верещагин. С другой — ничего от Верещагина на полотнах нет. С первого взгляда вообще — мазня мазней. Потом, правда, закрадывается подозрение, что автор восьмиглаз. Либо очи у него фасеточные, как у стрекозы или бабочки. Или того пуще — смотрит сразу из нескольких измерений. И в каждом чувствует себя вроде того героя Эдгара По, что испугался чудовища: глядь в окно, ужас: страшное, лохматое, зубатое!.. бредет по склону холма прямо к дому!..

А оказалось, это всего лишь бабочка сфинкс из семейства бражников.

И пока разгадываешь диковинную искривленность, пока решаешь незаметно подсунутые головоломки континуума, полотно косит на тебя недобрым глазом… Косит, косит, — чмок! — и ты уже внутри его пространства…

А что в нем, в полотне-то этом? Ничего особенного — дерево там какое-нибудь кривое, скамья, урна, облупленная стена. Краски бедные… туман… чересполосица.

— Скажешь тоже: Артем, — буркнул Бронников. — Ихнее дело молодое. Семеро по лавкам не плачут.

— Семеро и у тебя не плачут, — урезонила Кира. — И я не санитаром тебе предлагаю идти.

— А кем, интересно знать?

— Говорю же: домоуправление ищет лифтера.

— Лифтера?

— Ну да. Сутки через трое. Сутки отсидел — три дня свободен.

— И ты хочешь, чтобы я?..

Бронников рассмеялся.

— Ты хочешь, чтобы я? — еще не веря в реальную возможность подобного ее замысла, переспросил он. — Чтобы я сидел в подъезде? С ума сошла! — покачал головой, смеясь. — Ну просто бред какой-то! Я здесь живу — и я же буду сидеть в подъезде лифтером! Вот вам, соседи дорогие, любуйтесь!

— А что тебе соседи? — она пожала плечами. — Соседям писем против Сахарова подписывать не предлагали. Пусть видят, как обстоит дело. Писатель Герман Бронников сидит в подъезде! Кому стыдно? Тебе стыдно? Пусть тот стыдится, кто тебя в этот подъезд посадил! — Гневно задушила в пепельнице окурок. — И вообще, ты не в витрине сидишь. У тебя работа такая.

— Ну конечно, — он согласно кивнул. — Не в витрине.

В общем, это нелепое с любой точки зрения предложение Бронников категорически отверг.

Но на другой день, проснувшись, с ошеломительной отчетливостью понял, что Кира права: пусть сами стыдятся!

Более того, с каждым часом все яснее виделись ему выгоды мыслимого положения. Кира права, права как никогда! Сутки отбухал — и свободен. Да и на самом дежурстве-то — что делать? «Пишу, читаю без лампады!..» К середине дня, когда собрался к домоуправу, его уж только одно страшило: неужели и здесь эти суки встрянут?! Неужели и это золотое место перед ним перечеркнут?..

Ждал, что Мыльников для начала потеряет дар речи — ведь не каждый день к нему члены СП приходят лифтерами устраиваться (пусть даже и бывшие, да откуда ему такие детали знать?), — начнет мямлить, не зная, можно ли выразиться в том смысле, что, дескать, Бронникову, известному писателю, вряд ли к лицу сидеть в конуре под лестницей. Станет отговаривать…

Но то ли знал Мыльников все до последней детали, то ли просто на должности управляющего большим писательским кооперативом всякого навидался: ведь столько домов, а в каждом полстолько подъездов, а в каждом четвертьстолько квартир, а в каждой творец в золотой клетке — посчитай, мой маленький дружок, сколько деревьев нужно срубить, чтоб этих певчих творцов обеспечить бумагой? — аж дух захватывает!

Поднял взгляд, секунды полторы смотрел Бронникову в лицо. Со вздохом полез в ящик и положил на стол листок по учету кадров.

— Заполняйте.

И — чудо! чудо! чудо! — никто не встрял. Так что не успел Бронников оглянуться, а уже сидел в сторожке, расположенной в центральном подъезде двадцать пятого дома. К вечеру и думать забыл о неловкости, которую, по идее, ему следовало испытывать. Оказалось, никто его здесь в лицо не знает, а кто, может, и знает — видел прежде мельком, — тому совершенно наплевать, что он сидит под лестницей. Сидит и сидит. Значит надо, если сидит. Вопросов не задавали, взглядов косых не бросали, дверь хлопала себе и хлопала, жильцы входили и выходили, а он в фанерной выгородке пил чай и марал бумагу, и только телефон отрывал иногда от тетрадки и карандаша… А через неделю так прижился, что и выгородка стала родной, и подъезд этот он теперь называл «своим». «Мой подъезд… в моем подъезде…»

Надо сказать, что с тех пор как вернулся к Кире, он Игоря Ивановича ни разу не встретил. Хотя, казалось бы, с Портосом гулял как прежде. Должно быть, что-то сбилось в ритме прогулок за время его полугодовой отлучки.

Так надо же было такому случиться, что на второе дежурство Игорь Иванович сам вошел в «его» подъезд!

Как вошел? — да как все входят. Хлопнула за его спиной дверь, сам он неспешно миновал пять ступенек, мельком, но с достоинством кивнул лифтеру и, поворотясь, протянул руку к кнопке. Лифт громыхнул, поехал откуда-то свысока, а к этому моменту диковинное зрительное впечатление, должно быть, успело переработаться: Игорь Иванович вздрогнул, как вздрагивают подчас люди, когда в голову им приходит неожиданная мысль, и, ища источник своего прозрения, повернул голову, чтобы взглянуть на консьержа внимательней.

Дверь сторожки была открыта. Бронников сидел на гостевом стуле с книгой на коленях и с глупой ухмылкой смотрел на визитера.

— Герман Алексеевич? — неуверенно щурясь, сказал Шегаев. — Это вы?

Бронников встал, конфузясь.

— Не стану отпираться… Да, Игорь Иванович, это я.

Лифт снова громыхнул, останавливаясь.

— Э-э-э… — протянул Игорь Иванович, снимая шляпу.

— Спешите? — спросил Бронников, несколько принужденно посмеиваясь, и от смущения развел руками. — А то, может, чаю?

— Чаю? Что ж…

Шегаев посмотрел на часы, расстегнул пальто и, покачав предварительно спинку гостевого стула, аккуратно сел, надев при этом шляпу на левое колено.

И с той минуты разговоры у них пошли совсем другие. Бронникова будто прорвало: в первый же вечер рассказал о себе, о металлургах, об Ольге, о подпольной своей писанине, о «Континенте», — все наспех, с пятого на десятое, второпях. Игорь Иванович только крякал и качал головой.

— А теперь вот — видите! — Бронников очертил ладонью внутренности сторожки. — В сторожах по их милости! Спасибо жене, присоветовала!

И засмеялся — но засмеялся с усилием, не от веселья, а чтобы показать, насколько ему это все до лампочки.

— Да-а-а, — протянул Игорь Иванович. — Круто они с вами… И что же, не жалеете?

Бронников не помнил, чем ответил, но голос Шегаева и серьезное, сосредоточенное выражение лица, с которым он задавал этот вопрос, остались в памяти навсегда.

Человек и собака

Вопреки ожиданиям, Семен Семеныч не перезвонил, и когда прошла неделя, Бронников о нем забыл. Не совсем, конечно: жил гадкий червячок где-то в средостении, время от времени напоминая о себе неожиданно острым укусом: выгрызал, гад, какие-то мелкие жизненные жилки…

Хорошо, что не звонит. Но все-таки и странно: от них так просто не отвяжешься. Должно быть, специально паузу взял — нервы помотать.

Даже на телефон грешил: в последнее время возьмешь трубку, гудка нет, только треск и хрюканье; потом снова загнусит… Подчас и при разговоре что-то встревает… трубкой постучать — пропадет.

Может, не так безобидно похрюкивает, неспроста похрустывает?

Впрочем, всерьез не опасался: не велика птица, никому это не нужно, вот и нечего ужасы выдумывать.

* * *

Томимый нетерпением Портос, нетвердо сидя на заду, юлил, по-пианистски виртуозно перебирал передними лапами, таращил глаза и воротил на сторону шею — короче говоря, изо всех сил помогал поскорее пристегнуть.

Карабин щелкнул.

Тут он вскочил без памяти, кинулся; утробно подвывая, черным крестом распластался на двери, скребя когтями дерматин.

— Да чтоб тебя! Пошел!

Не дожидаясь, пока дверь откроется хотя бы на четверть, продрался, не щадя боков, в узкую щель — и тут же запылесосил, запылесосил, спешно елозя мордой по грязному кафелю.

— Дурачина ты, простофиля!

Ворча, Бронников нажал кнопку лифта и встал, уже взявшись за ручку и кося взглядом на возбужденного пса.

Вот же существо… что у него в голове? Трудно вообразить, о чем Портос думает. Но еще труднее вообразить, что он не думает вовсе.

Думает, да. Однако если и думает, то думает наспех. Потому что если бы он поразмыслил по-человечески — неспешно этак, солидно, — то, конечно, не стал бы сигать до потолка и оглушительно гавкать. И не хватал бы тапочки, не таскал по всей квартире, яростно трепля. И не принимался рычать и щериться, охраняя миску с кашей от того, кто только что поставил ее на пол. И бросил дурацкую манеру превращаться в угрюмое и недалекое создание, все жалкие мозги которого заняты подозрением, будто кто-то покушается на его замусоленную кость…

Но, несомненно, это пылкое нетерпение достойно перелива в слова.

— Господи, да что ж он копошится! Тюфяк! Зевает, бурчит!.. Носок надел — и сидит! Вздыхает, в окно смотрит. Чешется!.. Что чесаться? — надевай второй! Слава богу, натянул… Куда?! Зачем на кухню?! Воду пьет… не напился еще… во глохтает-то, а!.. Назад плетется… нога за ногу!.. Рубашку взял. Уснуть можно, пока руку в рукав просунет. Вторая… Теперь губу оттопырил, в зеркало смотрит… Не насмотрелся… Рожу-то как скривил!.. Бог ты мой, неужели бриться затеет?! Что за несчастье!.. Отвернулся. Пронесло, кажись… Пуговицу застегивает. Вот втора-а-а-ая… тре-е-е-е-е-е-е-е-етья… Ах, чтоб тебя!.. Только бы телефон не позвонил! Непременно сядет нога на ногу — понеслась душа в рай болты болтать!.. Последняя пуговка… ну давай же, давай! Ведь еще штаны!.. Одна нога… вторая… ишь ты, ишь ты! — пузо подобрал, ремень затянул!.. Пыхтит. Еще бы — разъелся как боров, на улицу с ним стыдно выйти!.. Двигайся, двигайся!.. По карманам себя хлопает… что он в них хочет найти?.. Нет, ну посмотрите: озирается, будто не знает, на каком свете!.. Кой толк озираться?! Бутерброд съел? — съел. Чай допил? — допил. В сортире торчал? — торчал: с папиросой, с журналом, чуть ли не полчаса живого времени убил!.. Все? Собрался? Открывай уже дверь наконец, открывай! Нет сил терпеть это издевательство!..

Лестница… лифт… двор!

Боже мой, ну какое же счастье! Как велик мир вокруг! Сколько всего интересного! Сколько важного! Как хочется все увидеть, все разглядеть, все исследовать!

Так вперед же! Вперед!

Черта с два! Господи, ну что за существо! Как будто и родился вот таким угрюмым, тупым, ничем не интересующимся! Только бы его не трогали! Никуда не тянули!.. Камень, кирпич — и тот способен быть живее!

Ну и пусть! Плевать! Что тут поделаешь! Пусть себе шаркает по тротуару! Пусть, если он такой равнодушный ко всему на свете! И такой безжизненный!

Но всякий, в ком тлеет еще хотя бы искра огня, непременно должен проверить, на самом ли деле этот рваный кулек появился ночью? И если да, то что в нем было? И еще важно, какие…

— Куда?! — Бронников резко дернул поводок, пресекая попытку утянуть себя в замусоренные кусты. — Ошалел?

Портос бросил чуть виноватый взгляд. Сожалеюще облизываясь, поменял курс и как ни в чем ни бывало потрусил дальше.

Навстречу шагала пожилая пара. Он — вида профессорского, худощавый, с аккуратной седенькой бородкой, в очках. Она — полная, с подбородками.

— Смотри-ка, — сказал профессор, глядя на Портоса, упорно вынюхивавшего что-то у основания бордюрного камня. — Правда, похож на нашего Зорьку?

— Ты что! — откликнулась она. — Зорька давно умер!..

Бронников поразился не столько нелепому ответу женщины (как будто если неведомый Зорька умер, его собачьи стати уже не могут быть сравниваемы с другими), сколько реакцией мужа: тот вздохнул и мелко покивал, молчаливо соглашаясь с выдвинутым ею аргументом.

Он дернул поводок, увлекая за собой животину и досадуя на человеческую глупость. Но через несколько шагов понял, что неправ.

Ведь дело в чем? Был у них любимый пес Зорька. Зорька умер. Прошло много лет. И все эти годы они не могут смириться с потерей. И подсознательно ждут его возвращения. Поэтому вопрос профессора нужно понимать так: смотри-ка, дорогая, уж не наш ли это Зорька? В этом случае и ответ ее звучит совершенно разумно: ну что ты, милый, Зорька умер — а мертвые не возвращаются.

* * *

Когда миновали ограду парка, Бронников отстегнул поводок. Портос унесся в кусты и пропал.

Ветер холодно посвистывал в голых ветках берез. Снега под деревьями еще навалом… под ногами на дорожке то чавкает, то хрустит… и взгляд балует только легкий танец двух веселых белок на ветках сосны.

И все равно хорошо.

Он и утро провел неплохо.

Проснулся рано, при розовом свете, красившем верхи крыш. Тихо поднялся, сгреб одежку, осторожно прикрыл дверь. Умылся, заварил чаю, сел за чистый-чистый кухонный стол: голые листы справа, слева место для исписанных. Часа за полтора (между прочим, огромное время, если пошло в нужный кран) навалял две с лишним страницы. Как раз и поздний ребенок пробудился, прошлепал босиком из комнаты, встал у притолоки, сонно переминаясь и так удивленно моргая, будто в первый раз увидел:

— Пап?..

И — началось: день воскресный, суматошный. Но и здесь повезло: нынче Алексей был зван на день рождения своего товарища Кеши, часов в двенадцать они с Кирой отправились покупать вещный подарок в придачу к давно готовой морской корабельной картине: трехпалубный, по бортам усыпанный горохом матросских голов, с красной трубой и черным дымом, на синей воде под круглым рыжим солнцем. Закрыв за ними дверь, Бронников сел за машинку и урвал новые полтора часа, теперь уж на правку: размыкивал, где теснилось, перебелял, не щадя бумаги; и когда снова перебили жизнью, встал счастливый, с тремя страницами в руках, каждая буква на которых смотрелась убедительно и честно.

Понятно, что в недалеком будущем снова все перечеркается, но сейчас шагал, почти не чувствуя того неприятного посасывания, с каким тянула в себя воронка будущности; ну да, да — все без толку, в стол, никто, никогда, он умер лет сто назад и все такое; с другой стороны, ведь все тайное становится явным? — становится, конечно, пусть не сразу; поэтому ну их, гадов, не нужно думать о плохом; честно сделанные три страницы хороши сами по себе, сами по себе целительны, жизнепродолжительны; а блеску он еще подбавит, уже знал, где много черни; и вопросы, вопросы, конечно; надо записывать; наверное, на взгляд его бесценного информатора — Шегаева, вопросы откровенно дурацкие; усмехнется в усы, качнет головой, а все же ответит: «Знаете, Гера, это бывало по-разному. Например…»

Думалось вот еще о чем: как представить? Что-то вроде толстого слоя, что ли?.. точнее — куча, огромная куча… Целая гора, усаженная плотно-плотно, снизу доверху, бок о бок, сплошь — живая, щевелящаяся; и каждый норовит подвыползти из-под другого, пробраться повыше, обрести новую толику свободы, размашистости… а на самом ее верху — главный жучок-паучок. Загадочным образом: он всем правит. Вся гора, все на ней от мала до велика — слушаются его указаний… он скажет — и тут же делают… а если кто не слушается, того специальные жучки-паучки заставляют… пересыпают направо-налево непослушных. Махнет лапкой грозно — и по сему мановению одни начинают молотить других… а если, не приведи, господи, кто сопротивляется, того молотят пуще… никто из мелких нижних паучков и знать-то не знает: зачем? почему? только лопочут что-то, суетясь и рассаживаясь, друг дружку зло пиная да отпихивая… Махнет в другую — еще что-то происходит… Каков он, этот главный паучок? Как можно стать таким паучком? Из каких личинок такие паучки вылупляются?.. Есть ли у них сердце? И о чем они думают, помавая лапками?..

Но ведь не только верхний паучок обладает властью? Нет, конечно: толику он передает нижнему, тот — еще более нижнему… власть расползается, сочится в поры этой горы… Нагрести гору щебня, потом сверху маслом полить — каждый камушек хоть чуть да замаслится… Жутко представить: гора власти!..

Портос выметнулся на аллею, подбежал, вывалив язык, весело ткнулся мордой в колено, убедился в совместности жизни и опять улепетнул.

Мысль тоже ерзнула: глядя, как он наяривает меж кустов, Бронников подумал, что и люди так устроены: волнуются в разлуке, не терпят одиночества. Боятся забвения.

Если б не мысль о грядущем звонке Семен Семеныча (то и дело, зараза, просверливает башку: когда уже?), так вообще благодать, как со стороны поглядеть. Писатель. Сам гуляет по лесу. С любимой собакой. Жена дома. Тоже любимая. Ждет его. Нарядный сын, поздний ребенок, — в соседнем доме на дне рождения Кеши, дворового своего приятеля и будущего одноклассника… в общем, полный порядок. Порядок жизни.

Да, да.

Приятно гулять в лесу с собакой, приятно перебирать приятные мысли…

Оглянулся.

Собаки не было.

Свистнул.

Никакого результата.

— Портос!

Снова свистнул.

— Да чтоб тебя! — пробормотал Бронников, озираясь.

Тут-то он и появился.

* * *

Вечер тоже складывался славно.

Лешка, вернувшись с дня рождения, почему-то принялся скакать по комнатам и кухне — то на одной ноге, то на обеих; удивившись безрадостному выражению лица, с которым он это вытворял, Бронников подхватил на руки:

— Ты чего?

— Я так устал, так устал! — пожаловался Леша. — Могу только прыгать!..

Скоро он уснул на диване в большой комнате. Кира накрыла его пледом, а часа через полтора взяла тепленьким и, растормошив и велев умыться, склонила к ужину.

Бронников выслушал рассказ о подарках, которые получил Кеша, а также о коте Барсике, способном прыгнуть так, что аж почти до люстры. В подробном описании прозвучало меню праздничного обеда: рисовая каша с курагой и черносливом и пирог с вареньем, а чокались клюквенным морсом, «Байкалом» и «Буратиной». Был также детально описан процесс тушения семи свечек, стоявших поначалу в именинном пироге. С оттенком легкого превосходства в голосе Алексей заметил, что Кеша, по всей видимости, слабак: не смог задуть все свечи разом, одну пришлось затем гасить добавочным пыхом, да и то, как ему показалось, Кешина мама ему маленько помогла. Что же касается его самого, отметил сын, то он в последний день рождения с поставленной задачей того же толка блестяще справился с первой попытки.

— У тебя, правда, тогда было шесть свечей, — напомнил Бронников. — Но думаю, ты и семь шутя загасишь.

— Конечно! — горделиво согласился Алексей, болтая ногой. — И восемь тоже!

Когда Кира разложила картошку, Бронников так красочно и смешно рассказывал об утренних Портосовых проделках — и как пропал, и как не отзывался, и как в конце концов вынырнул из кустов и подбежал с таким видом, будто делал там, в кустах, какие-то важные дела, исполнения которых от него давно ждали, и теперь рассчитывает на поощрение, — что Кира утирала слезы, а Алексей вообще досмеялся до икоты.

Виновник происшествия смотрел хмуровато — кому приятно вспомнить, как тебя, привязав к трубе прямо у подъезда, при всем честном народе поливают из ведра и трут шваброй… Он, конечно, отчаянно рычал и грыз противную щетину, но разве теперь что-нибудь докажешь!

— Мама у нас Кира-савица, — блажил Бронников, посадив сына на колени и обняв; закатывал глаза, подбирая новое слово. — Кожа у нее белая как Кира-хмал! Пригожее всех во сто Кира-т! Вся прекрасная — от Кира-я до Кира-я! А как она танцует Кира-ковяк! И она высокая, как башенный Кира-н! И жгучая, как Кира-пива! В сравнении с ней любая потерпит Кира-х!.. Эх, жизнь с нашей мамой Кира-тка, но прекрасна! Она, правда, немного Кира-синщица…

— И теплая, как Кира-юшка! — долго собиравшись, выпалил наконец Алексей, после чего снова икнул.

Бронников захохотал, и тут как назло задребезжал телефон.

Его будто кипятком окатило: почему-то сразу понял: Семен Семеныч!

— Ты чего? — обеспокоенно спросила Кира.

К счастью, это был Юрец.

* * *

К вечеру похолодало: асфальт позванивал, а то еще рыбьей костью хрупала под ногой залетная ледышка. В густых сумерках, в неверном фонарном свете не видно, а все же приятно знать: уже затрепетало, задрожало на ветках зыбкое зеленое пламя. Походя глянешь: нет ничего. Присмотришься: да вот же они! Здесь почки, тут уже листики норовят растопыриться… воздух теплый — градусов двенадцать, густой, влажный… шарф по боку… Весна!

Улица Красноармейская воскресным вечером пустовала; изредка просвистывала легковушка, нахохленный пешеход бросал случайный взгляд, поздняя мамаша катила скрипучую третьесрочную коляску (и сами, помнится, под Лешку у кого-то брали ношеную; все так делают).

По сравнению с жилыми домами, приветливо перемигивавшимися разноцветными окнами, здание прежнего ресторана «Мавритания» (ныне здесь размещался некий летчицкий институт) выглядело мрачновато; впрочем, в окнах первого этажа (модерновых, со стеблевидными обводами рам) что-то неуверенно отсвечивало: должно быть, горела лампа на столе у вахтера.

Еще более угрюмо гляделась через дорогу слева хоромина Благовещенского храма, обращенного в склад академии Жуковского; мерцало оконце внизу, где, должно быть, бдел хмельной сторож, монотонно лаял дурной пес за темной оградой; стрела подъемного крана, присобаченная к облупленной безверхой колокольне, указующе торчала на фоне неба, посеребренного луной в прорехах облаков.

Впереди чернел Петровский парк.

Да, Москва… воскресный вечер… тишина, покой!

Идешь себе, беззаботно помахивая сумкой… а, между прочим, совсем неподалеку (в другом конце древнего села Петровского) революционер Нечаев, глава отдела тайного общества «Народная расправа», обвинил в предательстве и зарезал студента Иванова, члена указанного общества… а деревья так и покряхтывают с тех пор, так и ропщут, так и роняют листву в октябре, чтобы к маю обзавестись новой — скоро и на упрямых дубах почки нальются!..

Писатель Достоевский того Нечаева в романе «Бесы» вывел под именем Петра Верховенского, это все знают… Нечаев орудовал в самом конце шестидесятых, Федор Михайлович продергивал его по горячим следам — в начале семидесятых… в любой энциклопедии написано. А вот что здесь еще лет через сорок творилось, в восемнадцатом, того даже в Большой советской, самой полной, не прочтешь… только у старика Вагнера, отчима Юрца, можно узнать, а Вагнеру старший брат рассказывал: его, молодого врача, брали освидетельствования проводить… короче говоря, пульс проверял, чтоб живых не закапывать. Место глухое, а недалеко: на чекистских машинах быстро. Буржуи. И иже с ними. Министры, священники, профессора, инженеры, торговцы, проститутки, управляющие, учителя… где их могилы? Нету. В парке, во всяком случае, нет. Не отмечены. В парке мамы с колясками, дамы с собачками… В книгах — тоже молчок про эти могилы. А если в книгах нет — то и нигде нет. Мало ли что эмигранты пишут. Эмигранты напишут. Ты в нашей книжке покажи, в советской. Про Нечаева ведь есть в нашей советской книжке? Вот, черным по белому: много вреда принес революционному движению. Видишь как: вред нам приносил. И все равно: по честности своей не умолчали, тиснули статеечку. А насчет расстрелов в Петровском парке — ни единой буквы. Теперь сам рассуди — было, не было? Правда или вранье белогвардейское?..

С ними не поспоришь… Книжки, в которых белогвардейское вранье, то есть самая что ни есть правда, добываются всеми правдами и неправдами. На время, на ночь, из-под полы. Нет, хуже: из-под полы идет то, что издано Госиздатом, да таким тиражом, что на всех не хватает… вон, в прошлом году, обливаясь слезами, у барыги томик Мандельштама купил — за четвертной! а в магазине ей цена меньше целкового, да где же магазин найти: такие книжечки разлетаются из-под прилавка… ну а ты уж потом у барыги из-под полы. А что запретное — то под семью заплотами, с десятью перепроверками. Вот он идет сейчас — а в кошелке папка с «Технологией власти» Авторханова. Машинописная копия. Невесть какой экземпляр — глаза сломаешь. Юрец за тем и позвонил: дескать, «Технологию металлов» прочел? (Про металлы, понятное дело, шифровка такая. Вроде никому невдомек.) Давай тогда неси… Сейчас он ее вернет (наверняка уж кто-то другой ждет), а через недельку, глядишь, Юрец еще чем-нибудь порадует. Портфель у него утильный — на углах вытертый до махры, с белесыми боками, ручка замотана синей изолентой, только в баню с таким и таскаться: веник сунул — и вперед. Но на самом деле никакой не веник, а несметные сокровища: если не «Слепящая тьма», так Бажанов… не Сахаров, так последние выпуски «Хроники»… когда сравнительно безобидный «Живаго» или «Москва — Петушки», а когда и посадочный «Архипелаг». Вот тоже вопрос: за что, спрашивается, сажать, если и прочесть-то почти нельзя: едва-едва, через силу и муку мученическую — на полуслепых, в четверть писчего листа, страничках фотобумаги?..

До проезжей части оставалось несколько метров, когда фары, с полминуты неназойливо посвечивавшие сзади (неспешная какая-то машина ехала), показались сбоку, обгоняя; бац! — черная «Волга» загородила дорогу, скрипнув и присев; пассажирская дверь распахнулась настежь.

Еще и шагнуть не успел, обходя, как оторопело услышал:

— Герман Алексеевич!

За ним?!

Распахнулась и задняя — там тоже кто-то сидел.

— Прошу вас!

И тут же с другой стороны выскочила фигура; потом уж, вспоминая, все прикидывал: неужто ждали, что кинется бежать?..

— Товарищи, в чем дело?!

Но разъехавшиеся было мозги уже встали на место: те еще «товарищи»… дело ясное!

— Не узнаете? — весело спросил Семен Семеныч.

* * *

Машина набирала ход, Бронников молчал; последние сказанные на воле слова еще, казалось, не полностью разлетелись в прах, еще позванивали в ушах; только что произошедшее мелькало перед глазами яркими кадрами: «Ба, Семен Семеныч!» — (хоть и растерянно и хрипло, а все же облеклось удачно: в бодрое, с глумливой интонацией, восклицание; молодец; и кошелку свою до дрожи сжал в руке). «Так точно, Герман Алексеевич… садитесь!» — «Вы меня похитить, что ли? Ха-ха-ха! Окститесь, Семен Семеныч, увозом только невест берут!» — «Нет, нет… не похитить. Все по закону». — «Бросьте, нет такого закона, чтобы людей на улицах хватать!..»

Фыркнув и скривившись в ответ на последнее заявление, Семен Семеныч извлек из кармана плаща и махнул перед физиономией каким-то листом; фонарь светил кое-как, но, кажется, и блямба печати на том листе мелькнула; впрочем, бумажка бумажкой, а из «Волги» тем временем выбрались два орла, один другого быковатей. Затравленно оглянувшись, Бронников понял, что сейчас будут совать силком; силы неравны, не отбиться; взывать о помощи на краю пустого темного парка, где только ветер потряхивает верхушками деревьев, тоже никакого смысла: если кто и отзовется, так его комитетской ксивой шуганут, улепетнет как миленький…

Независимо пожал плечами, полез в машину.

После этого высвободилось время подумать, и сразу обожгло: Юрец! Юрец сдал! Ах, сволочь!.. Как же так?!

Значит, как только договорились, он тут же им?.. Уточнил в последней фразе: «Как обычно?» Разумеется, как обычно… как обычно: это у метро «Динамо», в длинном сквере вдоль проспекта…

И с чем Бронников пойдет — тоже, значит, сказал?.. Так, мол, и так, Авторханов при нем будет, ищите… А что искать: вот он, Авторханов-то, лежит себе в кошелке… тряпичные ручки стиснуты в кулаке. Что толку стискивать, если человек, которого считал другом!.. с которым делился, бывало, самым заветным, самым укромным!..

Минуточку, минуточку… это что же: выходит, что и в прошлой его беде Юрец виноват?.. Ведь думал тогда, думал: кто кусок рукописи в журнал отдал?.. кто потом подсказал «конторе», что Бронников за бугром рассказ напечатал — да не просто рассказ, а про раскулачивание и ссылку!.. И не додумал. А теперь вот что: Юрец.

Ну как же так!.. Как же так!..

И еще одна мысль, вперебив гадкой первой: надо Кире позвонить, ведь сказал, что всего лишь прогуляется до «Динамо», еще и с собой звал: не хочешь ли перед сном за компанию?.. а теперь что?..

Вот же гад!.. Но он просчитался. Не с тем подставил. Авторханов — книжка не посадочная, отпустят… Нотацию прочтет Семен Семеныч, рацею промолотит — и до свидания. Но хорошо если через час отпустят… а если через три? Если вообще утром?.. Кира волноваться станет.

Горькая слюна, набежавшая под язык, самопроизвольно сглотнулась. Неожиданно громко.

— Вы сами отказались к нам, — произнес Семен Семеныч, не оборачиваясь; судя по голосу, усмехался. — Слышите? Предпочли к себе позвать…

— Вот спасибо, что разъяснили, — буркнул Бронников.

Плотные тела сидевших на заднем сиденье справа и слева от него заметно грели… полнокровные ребята. От левого маленько парфюмерило.

Не дождавшись продолжения, Семен Семеныч неопределенно хмыкнул и встряхнул головой.

Больше не говорили.

Что-то маячило на краю сознания… никак не вспомнить. Ах, ну конечно!

— …Я на зов явился.

…Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.

Дай руку.

— Вот она… о, тяжело

Пожатье каменной его десницы!

Машина вырулила на Ленинградский проспект, споро пронеслась мимо Белорусского вокзала, погнала к Садовому…

Явился, да. Сволочь такая… «Дрожишь ты, Дон Гуан». Он не дрожит, нет. Даже странно… Впрочем, что странного? Первая — колом, вторая — соколом… Третья легкой пташечкой. Пожатье каменной десницы… Почему кошелку, гады, сразу не посмотрели? И без того знают, что в ней?.. Ну конечно. Как не знать, если Юрец, предатель, сказал. Так, мол, и так, товарищи. А в кошелке у него то-то и то-то… Какие сомнения могут быть?.. Юрий Колчин доложил. За это, глядишь, прощеньице… ему прощеньице ой как не повредит… провокатор!

Свернули в Благовещенский, пошли петлять переулками, пробираясь куда-то к Никитским.

Но как же так?!

Лицо Юрца выплыло из того быстрого чередования тьмы и света, какое всегда сопровождает езду по вечернему городу. Знакомым жестом поправил очки, взглянул серьезно… а вот и усмехнулся ободряюще.

Не может быть!..

Свернули во дворы, обогнули детскую площадку… скрипнули тормоза.

— Прошу.

— Вот уж спасибо… сколько с меня?

Молчат, суки. Типа шуток они не понимают.

Впившись в кошелку (Кирина баба Сима сказала бы: вот уж как черт за грешную душу), выбрался вслед за правым.

Дом неприметный — облезлый двухэтажный особняк. Окна высокого первого этажа зарешечены. И завешены изнутри. Ясное дело, секретничают…

Подвели к крыльцу.

— Спасибо, ребята, — сказал Семен Семеныч. — Теперь уж мы сами. До завтра…

Дверь распахнулась, упал клок света; вахтер посторонился, пропуская: своему хмуро кивнул, Бронникова окинул цепким взглядом.

— Присядьте, — предложил Семен Семеныч.

— Спасибо, постою. Позвонить можно?

— Сейчас, сейчас…

И ускользнул, гад, куда-то.

В другом конце коридора у торцевого окна с широким подоконником трое погогатывали с папиросочками, свет потолочных ламп слоился в дымном воздухе. Приглядевшись, Бронников понял, что один из трех, оказывается, женщина. Между дверьми кабинетов (в который именно шмыгнул Семен Семеныч, он не заметил) висели по стенам бордово-желтые плакаты. Ближайший обрисовывал принципиальное устройство пистолета Макарова. Следующий — приемы стрельбы из него. Тут же, кстати, был пришпилен лист с результатами стрельб: напротив фамилий значились, должно быть, выбитые очки; большие числа были обведены красным, меньшие — синим: ударники, стало быть, и отстающие. На противоположной стене схематичный пожарник поливал из шланга объятый пламенем дом; наличествовало и сакраментальное «01».

Пока Бронников немотствовал, все это разглядывая, ступени над его головой заскрипели, заухали; Семен Семеныч (как он наверху оказался? вторая лестница?) — уже не в плаще, а в темно-сером костюмчике и белой рубашке, и довольно приветливо:

— Герман Алексеевич, поднимайтесь! Только на перила там не очень… шаткие.

Поднялся.

Распахнув дверь кабинета, хозяин вежливо пропустил гостя, предложил сесть и, только когда Бронников воспользовался стулом (хотел было подвинуть, маленько нарушив гнетущий геометризм расположения: дудки, привинчен), занял свое собственное место за куцым письменным столом, совершенно пустым, если не считать телефонного аппарата, графина, пепельницы и спичечного коробка.

Достав из кармана, прибавил к сему сиротскому имуществу початую пачку сигарет «Пегас».

Секунд двадцать молчали. Бронников взглянул направо-налево. Разглядывать, как и на столе, особо нечего — сейф, Дзержинский на одной стене, Брежнев на другой, трехрожковая люстра. Окно наглухо закрыто плотными синими шторами. На сейфе почему-то желтый пластмассовый радиотрансляционный передатчик «Сибирь», какому место на коммунальной кухне.

Показалось, что Семен Семеныч смотрит в упор; вскинув взгляд, убедился, что так оно и было: откинувшись на стуле, Семен Семеныч задумчиво рассматривал его, как будто пытаясь для себя что-то решить.

Лицо у него было широкоскулое, смуглое, чистокожее; нос тонкий, с небольшой горбинкой; взгляд серо-зеленых глаз — ясный, открытый; темные, зачесанные со лба назад волосы, в которых серебрилась седая прядь (даже сейчас, при искусственном свете ее хорошо было видно), придавали его облику мужественности; и если бы не выражение холодного любопытства, это лицо вполне годилось бы, пожалуй, для изображения на афишах и агитационных плакатах.

— Так это… позвонить-то?

— Не работает, — отозвался Семен Семеныч. — Поломка на линии.

— Ах, поломка, — покивал Бронников. — Понятно, понятно… Такие деньги страна на вас тратит… народные, между прочим! А у вас, бедолаг, и телефона нет. Что за несчастное ведомство!..

Семен Семеныч равнодушно пожал плечами.

Бронников уже чувствовал, как злой бес принимается щекотать горло: цап-царап коготочками! цап-царап! то ли рассмеяться налаживает… то ли блевануть?

— Семен Семеныч! — сипло сказал он. — Простите великодушно. Звание ваше я могу узнать?

— Я удостоверение показывал…

— Да разве разглядишь! Вы своими удостоверениями как воробьи машете.

— Вам мое звание ни к чему. Доведут по мере надобности.

— Но позвольте!.. А как же мне к вам обращаться? Вы — лицо государственное. Так сказать, при исполнении. Не «дяденькой» же?

Семен Семеныч поднял взгляд от бумаг.

— Герман Алексеевич, что вы паясничаете?

— Отчего же! — возразил Бронников. Бес щекотал все пуще: едва сдерживался, чтоб не расхохотаться. — Вовсе нет! Просто хочется по форме, по закону!.. я же должен как положено… ну хорошо, можно вас маршалом называть?

— Хоть генералиссимусом, — буркнул Семен Семеныч.

— Отлично! — обрадовался Бронников. — Товарищ генералиссимус! Разрешите оправиться!

Семен Семеныч снова тяжело на него посмотрел, потом все же нажал какую-то кнопку.

Через несколько секунд дверь открылась, вошел чубарый парень в форме с сержантскими лычками на погонах… и в руках у него был карабин, бодро блестевший плоским штыком.

Сердце оборвалось: именно в ту секунду понял нечто окончательное.

— Встать! — скомандовал сержант (Семен Семеныч, переложив ответственность на плечи конвойного, уже и вовсе не обращал внимания не происходящее, строчил себе и строчил). — Вперед!

С усилием встал, двинулся; не могло, конечно, такого быть, но казалось, блеск штыка бросает вперед и под ноги синие блики.

— Направо! Дверь открыть! Оправляйся!

Вопреки ожиданиям, за перекошенной дверью сортира обнаружился не унитаз, а вонючая буро-потечная дыра: как на вокзале, с двумя стальными подошвами по бокам; ржавый бачок смотрел с самого потолка. Пережив легкое остолбенение, потянулся было прикрыть створку.

— Отставить!

— Но…

— Оправляйся!

Пальцы не слушались. Деурез тоже заколодило.

— Ну ты что там — морским узлом завязал? — добродушно спросил сержант через минуту.

* * *

— Оправились? — поинтересовался Семен Семеныч, когда он снова сел.

— Наилучшим образом, — буркнул Бронников. — Если это все, за чем привозили, разрешите откланяться.

Семен Семеныч откинулся на спинку кресла, вздохнул.

— Зря вы со мной так, Герман Алексеевич. Я ведь по-хорошему хотел.

— Да ну?

— Серьезно.

— У вас, видать, свои понятия… Мордой об стол — это «по-хорошему». Ногой по яйцам — «со всем уважением».

— А что мы? — удивился Семен Семеныч. — Что мы вам плохого сделали?

— Из Союза выгнали — раз, — ответил Бронников. — Фактически — сломали жизнь. Ни за что ни про что. Я же говорил тогда: не давал я ни в какой журнал никакой рукописи, не знаю, как она там оказалась… На работу мешали устроиться — два. У меня, между прочим, шесть изобретений в прежней жизни, а я сторожем по вашей милости. Теперь на улицах ловите, как собаку… Жене сказал, что скоро буду — позвонить не даете!

— Перестаньте, — отмахнулся Семен Семеныч. — Что вы заладили! Говорю же: поломка на линии… Что касается Союза вашего, мы вообще ни при чем. Это совершенно самостоятельная организация. Сами решают, что к чему… И потом: зачем вам в конструкторское бюро, Герман Алексеевич? КБ для вас — чистая смерть. Там не попишешь, — заметил он, усмехаясь. — То ли дело в лифтерах! Не согласны?..

Бронников с усилием улыбнулся.

— Ну конечно. Писатели — они сами. Самостоятельная организация. Даром что генералы возглавляют… А вы — вообще ангелы: во всем белом. И летаете высоко… все видите. Знаете, кому что: кому в Союз, кому в конструкторское бюро, кому под лестницу.

Семен Семеныч вытряс сигарету, сунул в рот. Чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся. Кивнул приглашающе:

— Кури́те.

— Свои есть…

— Ожесточение в вас, — сказал он, выдыхая сизый дым вместе со словами и глядя на Бронникова с таким выражением, как будто и в самом деле чего-то не понимал. — Серьезное ожесточение. Ведь я ничего плохого не хотел. Позвонил пригласить к себе. Между прочим, у нас Олимпиада на носу. Ведем большую профилактическую работу. Вы в этой связи находитесь, некоторым образом, в круге нашего внимания… Поговорить, просто поговорить! Заметьте — не сотрудничество предлагал, а просто встречу!

— Вот уж спасибо, — ввинтил Бронников. — Мне перед вами, Семен Семеныч, прямо поминутно расшаркиваться приходится. Благодетель вы мой.

— А вы меня обхамили, — печально сказал Семен Семеныч, пропустив мимо ушей колкость. — Почему? И вообще: почему вам не живется? Пользуетесь всеми правами советского человека, верно?.. почему бы не жить как все, а? Объясните, если можете.

Бронников хмыкнул. Честно сказать, Семен Семеныч попал в самую точку: он и сам подчас задавался этим вопросом. Ответ в слова не облекался. Но все же был ясен.

— Объяснения хотите. Что ж… У вас собака есть?

Семен Семеныч не нарушил игры, кивнул:

— Есть.

— Охотничья, наверное?

— Такса.

— Норная, — удовлетворенно кивнул Бронников. — А у меня пудель. Черный. Как у Фауста, если понимаете, о чем я…

Семен Семеныч презрительно скривился.

— Да… Пошли нынче утром в лес… в Тимирязевский. С поводка спустил. Всегда на глазах, а тут вдруг пропал. Зову — нету. Наконец появляется с важным видом… Оказывается, нарыл какую-то падаль. Думаю, кошку. Крысы не хватит, чтобы так вываляться… Должно быть, поздней осенью сдохла. А теперь оттаяла. И пришла в самую консистенцию. Вроде желе. А он в ней боками, боками… и спиной. Перламутровая такая слизь.

Бронников покачал головой, Семен Семеныч хмыкнул.

— Запах — дыхание спирает. Зловоние окрестностей ада. Такой силы и густоты вонь — хоть ножом режь. Буквально атом или там молекула — тут же горло перехватывает. Одним словом, иприт!

— Вы, собственно, зачем мне все это?

— Да вы дослушайте, я уже заканчиваю… Ну вот. Я на него сгоряча орать. Сидеть, мол. Паразит, мол. Облизывается испуганно, к земле прижался: понимает, что провинился. В общем, скандал. А когда остыл, думаю: в чем, если разобраться, провинился пес? За что я на него наорал хуже фашиста? «Всяк следует своей природе…» Нормальная охотницкая собака. Ищет способы отбить собственный запах. Ведь так?

— Допустим.

— Вы тоже, наверное, накричите с досады? Даже наказать можете. Вы ее поводком — а она не понимает, за что. Но не кусается, а визжит. Визжит и боится. И любит вас. Вы ее по заду — а она еще больше любит. И надеется, что простите. Ведь так?

— Ну и что?

— А то, что человек — не собака, — вздохнул Бронников. — Он иначе устроен.

Морщась, Семен Семеныч загасил в пепельнице окурок. Помолчав с минуту, сказал:

— Занятно… Так или иначе, Герман Алексеевич, в преддверии Олимпиады мы не можем допустить, чтобы вы свободно орудовали за нашей спиной. Знаете, что советское правительство уже выслало несколько писателей? Войнович, Аксенов, Копелев. Вы, насколько мне известно, не состоите в Союзе, — издевательски ухмыльнулся. — Но все-таки: не боитесь, что с вами что-нибудь похожее случится?

— А почему вы мне задаете такой вопрос? — ощетинился Бронников. — Обвиняете в чем-то?

— Конечно. В клеветничестве. В распространении лживых фактов. В антисоветской деятельности. — Семен Семеныч выдвинул ящик стола и достал какую-то папку. — Забыли, что писали?

— Я писал правду…

— Правда не требует частого повторения! — заметил Семен Семеныч, развязывая тесемки. — Это у вас навязчивая идея, а не правда. Сколько можно повторять: правда давным-давно обнародована.

— На Двадцатом съезде? — усмехнулся Бронников.

— Именно.

— На Двадцатом съезде все больше о том толковали, за какие грехи Хозяин своего брата коммуниста умерщвлял. За что участников Семнадцатого съезда в распыл пустил. Под фанфары-то назвали «съездом победителей», а потом-то оказалось — «съезд расстрелянных»! Вот какую там правду искали — свою правду, партийную!.. А про Ольгу Князеву Хрущев на Двадцатом съезде и словцом не обмолвился. Да если бы и обмолвился! Если бы с высокой трибуны посетовал: мол, была такая несчастная беспартийная женщина — Ольга Князева! Жизнь ее прошла так-то и так-то, хлебнула она того-то и того-то!.. Даже если бы так, что с того?!

Замолчал, задохнувшись. Перевел дух. Сердце тяжело бухало.

— Почему я не могу повторить известную мне правду в художественной форме?

— Это не художество, а антисоветизм, — возразил Семен Семеныч.

— Ничего подобного! — снова вспылил Бронников. Мелькнула мысль: специально, что ли, доводит? — Если на то пошло, это у вас тут антисоветизм!

— Почему же? — Семен Семеныч недобро сощурился.

— Потому что Советы возникли как органы власти, формируемой по территориальному признаку! Органы власти, а не органы бутафории! И диктатуры партии над ними не предполагалось: они были призваны осуществлять рабочую демократию. А вовсе не партократию, если вам не понятно! Было такое? Откройте учебник по истории КПСС, убедитесь: было! Эту систему уничтожил Сталин! И до сих пор никто не пытается восстановить! А я бы, например, хотел это сделать! А вы мешаете, вы стоите на защите того, что есть! Кто же после этого антисоветчик?! Кто стоит на страже антисоветизма?!

Бронников говорил, понимая, что происходит совсем не то, чего бы он хотел. Он бы хотел сохранить статус-кво: ну да, есть такой писатель — Бронников… мало кому интересный. В прошлом был замечен в недозволительных действиях… пусть и не по его воле они случились. А теперь, как дали разок по голове, затих… сидит вахтером… никуда не суется. И ладно, пусть сидит себе… вот какое статус-кво хотелось бы сохранить.

А резкие слова, на которые умело провоцировала его эта сволочь, портили все дело.

(Между тем время незаметно скатилось глубоко за полночь, в голове звенело, томила жажда, мысли путались; статус-кво — вот что хорошо бы оставить в целости, вот!.. Почти забылось уже, что Юрец предатель… а ведь так и есть!.. И почему, кстати, никто так и не полез в кошелку?.. И Кире, Кире позвонить! Ночь глухая!.. она уж сама небось Юрцу давно трезвонит… не знает ведь, что все это по его милости! Иуда!.. Стоп, но почему в сумку не полезли?!)

Семен Семеныч уважительно покачал головой.

— Да-а-а… Ну вы даете, Герман Алексеевич. Будь у нас другие отношения, я бы вам в системе Политпросвещения местечко подыскал. Вот где лафа!.. — Он мечтательно сощурился. — Впрочем, если думаете, что удивили ученым монологом, то ошибаетесь. Я и не такое слышал. Пожалуйста.

Сунул руку куда-то под стол, чем-то там щелкнул, клацнул — и вдруг из коммунального громкоговорителя послышалось сначала шипение, а потом весь набор звуков, сопутствовавших, скорее всего, какому-то скромному застолью — звяканье вилок, стук, голоса; долетело несколько невнятных реплик: «Да ладно тебе!.. Тот еще деятель!.. Ничего подобного!..»; еще через секунду раздался вполне различимый, внятный голос, и несколько мгновений Бронников тупо вслушивался, пока не осознал, что голос этот принадлежит ему:

— Ладно вам, граждане выпивающие, глупости говорить! Какой социализм? Если социализм — это смесь феодализма и рабовладения, тогда я соглашусь: да, у нас социализм! А если социализм — это такой строй, при котором государство способно обеспечить максимальный уровень справедливости при минимальности угнетения — тогда извините!..

Вклинилось сразу несколько голосов, погомонили, потом опять Бронников:

— Вот спасибо, разъяснил! А то мы не знаем, что марксистское понимание социализма к нам никаким боком не подходит! Самоуправление? — карается хуже чем самоуправство! Отмирание государства? — скорее мы сами сдохнем. А уж что касается отчуждения средств производства, то никогда прежде они не были так далеки от личности!..

Семен Семеныч снова щелкнул.

— Хватит? Или еще послушаете?

— Отчего же! — сипло сказал Бронников и откашлялся, прочищая севший голос. — Можно еще. Занимательно…

Он перевел взгляд и стал тупо смотреть, как пальцы Семен Семеныча неспешно завязывают только что ими же развязанные тесемки… Зачем, спрашивается, завязывает, если недавно развязал? Что в этой папке?.. И вдруг понял: да рукопись же, украденная у него рукопись!

— Вот вы не верите, а я на самом деле с вами по-хорошему собирался, — вздохнул Семен Семеныч, отодвигая папку. — С одной стороны, и впрямь: во время Олимпиады вам в Москве делать нечего: не такой уж вы, прямо скажем, спортсмен. Поэтому возник план предложить вам поехать на это время в Фирюзу… не бывали в Фирюзе?

— Не приходилось, — буркнул Бронников.

— Чудное место! Рай божий на земле! Красота! Сады кругом! Ручьи! Соловьи! Щебет! Журчание! Фрукты свежие! Руку протянул — персик! Другую протянул — абрикос! И в том раю — пансионат Союза писателей Туркмении. Посидели бы месячишко, пока здесь олимпийская пыль не уляжется. На всем готовом… а? Ведь как хорошо все могло бы устроиться!..

Ни секунды он в это не верил — и все же сердце (доверчивый, слабый кусок мяса) сжалось на мгновение: и правда, как хорошо все могло бы устроиться!

— А вы вон чего, — вздохнул Семен Семенович. — Демонстрируете навязчивые идеи. К докторам вас надо, Герман Алексеевич, к докторам.

* * *

Так он оказался в западне.

И главным чувством стало отчаяние.

Позвонить Кире позволили через пять дней, уже когда насовсем в больнице прописался…

Что же касается кошелки, то Семен Семеныч, вопреки всякой логике, интереса так и не проявил: и на предварительное освидетельствование к профессору Глянцу Бронников с ней таскался, и в тюрьму потом привез. Тюрьма оказалась вроде вокзала: огромный зал ожидания, наполненный гулом множества голосов, перегороженный рядом столов: по одну сторону — голые пассажиры возле своих вещей, по другую — люди в серых халатах.

Раскрыв папку и тупо полистав, контролер спросил:

— Что это?

— Это?.. кандидатская! — нашелся он.

— Не положено, — отрезал тюремщик.

Больше Бронников той слепой машинописной копии не видел.

Размышлял о ней абстрактно — куда все же делась?

Неужели зачитали?..

Сопоставив факты, с облегчением утвердился, что Юрец ни при чем: дело было не в «Технологии власти»: просто прослушивали, гады.

Закрытие

Пересиливал, пересиливал сон — и пересилил: проснулся, дернувшись и мыкнув.

— Ты чего?

Степанов сидел на соседней койке, обеспокоенно подавшись вперед.

— Что?.. Да ничего… приснилась дурь какая-то…

— А-а-а, приснилось, — понимающе протянул Степанов. — Дурь, говоришь?.. Те-те-те… видишь, вот и я говорю: сюда так просто-то не ло́жут.

— Ну да…

По неопытности, пожалуй, и возражать бы взялся насчет того, ло́жут сюда просто так или не ло́жут. Но четвертый месяц грозил вот-вот перевалить в пятый, и он давно уяснил, что спорить не нужно.

● Монастыревская больница, 3 августа 1980 г.

— Я тоже сначала не понимал, — толковал Степанов.

Бронников встретил его уже в настоящем его состоянии, и не знал, такими же тусклыми были глаза Степанова прежде или нет.

— Я ведь когда домой пришел и увидел, на самом деле с ума сошел… хорошо, что полечили, хорошо.

Это он имел в виду: когда пришел домой и увидел обвалившийся потолок. Мокрый потолок упал на восьмилетнюю дочь — она сидела за уроками. Девочка несколько недель пролежала в больнице. Сам же Степанов, перед тем два года обивавший пороги учреждений с просьбой сделать ремонт крыши, течь которой порождала массу неприятностей, а теперь довела до трагедии, кинулся в ЖЭК: «Какие вы коммунисты?! Вы бюрократы! Сволочи! Вы предали Советскую власть!..»

И доорался: сначала вызвали милицию… он и там пытался объяснять, что к чему… так все и вышло.

Степанов смотрел на него со слабой улыбкой и кивал, повторяя:

— Хорошо, что полечили… Хорошо.

— Ну да, — согласился Бронников. — Хорошо, конечно.

— Тебя тоже вылечат, — убежденно сказал Степанов. — Не будет снов плохих. Хорошие будут.

— Ты хорошие видишь? — спросил Бронников.

— Я-то? — Степанов задумался, посидел пригорюнившись, низко свесив голову; через полминуты закрыл глаза, мягко повалился на бок, подвигал худыми ногами, зарываясь под одеяло.

Бронников вздохнул.

Насчет снов Степанов, сам того не зная, был прав: сны являлись страшные. Чаще всего почему-то именно про фашистов. Вот и сейчас: концлагерь, что ли, немецкий это был?.. Обычно просто вбегали в дом, где Бронников (кажется, он снова становился ребенком, очень похожим на Лешку) от них прятался: неслись гулкой толпой — кто в сером своем мышином, кто в дьявольски красивом черном эсэсовском: безжалостные, оскаленные, с автоматами. Неслышно скуля, он зарывался в какие-то ватные кипы, ворохи тряпья, по-собачьи рыл сено, укрываясь его мокрыми ошметками, кричал. Потом кто-нибудь толкал в плечо, а то и сам просыпался — в поту, с бешено бьющимся сердцем.

Раньше такого не было. Ну приснится, бывало, что-то страшное… но всегда какое-то абстрактно страшное, невнятное: отголоски пещерных ужасов. А фашисты? И почему именно здесь, в больнице, так одолели? При чем тут они?..

— Во давит Степанов-то, — сказал старик Никаноров. — Ну пускай, что ж. Может, ночью спать не будет. Не обоссытся тогда…

Степанова долечили, запах от его койки серьезный шел… Ну да тут запахов и без него хватало. Вонью больше, вонью меньше…

— А уснет — так опять обоссытся, — справедливо заключил Никаноров.

Говорил старик без злобы, по-доброму. Он и вообще в состоянии просветления выглядел мужиком житейски приемлемым; когда же накатывало, просто переставал вступать в контакт: погружался в себя и целыми днями, если разрешали поваляться, елозил по кровати, судорожно коля спичкой кусочки порванного в лоскуты тетрадного листа. Лоскутки были немецкими солдатами, на кровати шла война, Никаноров воображал себя то ли Жуковым, то ли самим ангелом мщения. Попав солдату в сердце, радостно смеялся, промахнувшись, сухо сообщал, что тот смертельно ранен. Ожесточение беспрерывной битвы занимало его дня три. По ночам тоже вошкался, ворча и вскрикивая; потом отпускало, приходил в себя…

Куда затейливее вел себя другой старик — Груздев. Этому втемяшилось, что стал собакой: спал более или менее по-человечески, а вот передвигался на четвереньках и гавкал на разные лады: кормежку встречал радостным лаем, санитаров — злобным. Ложкой не пользовался, жрал из миски, лакая. Неделю назад Груздев покусал дежурную медсестру, не пускавшую к телевизору, и тогда старика уконопатили в буйное…

* * *

Зарешеченное окно в глухой серый двор, небо вечно затянуто тяжелыми облаками. Несколько дней назад под вечер в доме напротив женщина мыла окно, и нежданное солнце упало прямо на подушку. Подложил ладонь: линии судьбы высветились, а тепла не оказалось — отраженный… Потом она вернула створку на место и луч улетел к другим.

Поерзал ногами. Нашарил тапочки, обулся.

Тихий Святкин стоял, как обычно, склонив плешивую голову, на коленях возле кровати: копошился, перебирая под матрасом свои сокровища — камушки, обрывки газет, заскорузлую обертку от творожной массы, еще какую-то дрянь. Старик Никаноров бранил его редким словом «мшелоимец». Оставалось загадкой, где Святкин свой хлам добывает — чистотой больница похвастаться не могла, но мусор, во всяком случае, на полу не валяется: занимаясь трудотерапией, больные, в положенную им очередь, с утра до ночи шваркали по кафелю вонючими тряпками. Тем не менее стоило Святкину выйти в коридор (делал он это неохотливо, с опаской, страшась, вероятно, за сохранность оставляемых под матрасом пожитков), как он, вернувшись, озабоченно выковыривал из карманов новое добро: половинку прищепки, дырявую подошву… Раз в две-три недели кто-нибудь из санитаров с матюками лишал его всего; день или два убитый утратой имущества Святкин лежал на кровати лицом вниз, потом упрямо принимался восстанавливать хозяйство. Упекли его соседи по коммуналке; Теремкова, смеясь, рассказывала, что комнату свою Святкин забил до упора, жил в норе, не досягавшей окна…

Бронников сразу выбросил мысль обзаводиться каким-нибудь имуществом: бумагу с карандашом под матрасом все равно не спрячешь, это не обертка от творога — санитары отнимут; а без всего остального он обходился.

Со вздохом поднявшись, вышел в коридор.

Тут было слышнее: залихватское уханье телевизора, звонкий голос медсестры, повизгивание, громкое бормотание, чей-то бесконечный вой из-за дверей буйного — похожий на младенческое уа-уа, но тоном ниже, дальнее погромыхивание тарелок — все сливалось в мерный шум вроде голоса моря у скал или ветра в верхушках деревьев.

Заглянул в шестую — Митина койка пуста. Побрел в туалет. На обратном пути, еще поеживаясь и чихая (хлорка ела глаза) снова заглянул. У окна все так же громко, с надрывом в голосе — аж в углах звенело — рассуждал инженер Блуштейн:

— Броня крепка, и танки наши быстры. Что это значит? Значит ли это, что наши танки самые крепкие и самые быстрые? Ведь немецкие танки тоже были крепкие и быстрые. В частности, танк «Тигр» был очень крепкий и очень быстрый. Но в песне поется именно так: броня крепка, и танки наши быстры. Можно ли сделать вывод, что быстрота и крепость наших танков — главная причина победы? А если нет, то почему песня настаивает на том, что танки быстры, а броня крепка? Ведь именно так поется в песне, получившей всенародное признание: броня крепка, и танки наши быстры!..

Слушал его, подремывая, только человек из Кишинева; лицо у него было сплошь покрыто заскорузлой малахитовой коркой. Он ежевечерне раздирал себе физиономию, обильно кропя кровью все вокруг; раны мазали зеленкой, ногти стригли под корень; ни то ни другое не оказывало пока надлежащего действия…

Митя обнаружился в закутке возле столовой у книжного стеллажа (нижний ярус занимали потрепанные экземпляры «Мурзилки» и «Советского воина», сверху пылилось десятка три книжек вроде «Советского народа на новом этапе развития общества»). Замер, уткнувшись в боковину.

У Бронникова сердце екнуло — столько горя было в худой мальчишеской фигуре!

— Дмитрий! Ты чего?

Вздрогнул. Лицо мокрое. Раз-два! — тыльной стороной ладони по глазам.

— Ничего…

— Что случилось?

— Ничего не случилось!

— Ну-ка сядь!

Всхлипнув, оторвался и сел.

— В чем дело?

Вздохнул.

— Да что… Тяжело мне, Герман Алексеевич…

— Понимаю, — сказал Бронников. — Держись. Надо держаться.

— Такое чувство, что сам скоро… — Митя криво усмехнулся. — Петухом закричу.

Бронников кивнул.

— Знаю… отвлекайся. Стихи читай. Письма пиши. Мемуары… Ни на минуту нельзя расслабляться. Зевнешь — сломают.

— Письма, говорите? — со злой усмешкой переспросил мальчик. — Вот, почитайте. Мама привезла…

Бронников развернул тетрадный лист.

Круглый девический почерк:

«Здравствуй, Митя! Как ты поживаешь? Я поживаю хорошо…»

Дочитав, медленно сложил.

— Да-а-а… ну что сказать…

Выражение серых, мучительно сощуренных глаз было понятно: ждет чуда. Бронников взмахнет волшебной палочкой и скажет что-нибудь вроде «рики-тики-тави». И тогда Клава снова полюбит… и перестанет бояться, что Митя останется психом на всю жизнь… В сущности, хорошая девочка, наверное. Все как на духу выложила: что она, конечно, и Митю любит, и крепкую семью хочет, но мама консультировалась, и ей отсоветовали. Последние фразы тоже хоть куда: «Прощай, Митя. Выздоравливай. Больше не пиши».

— Ну что тут скажешь, — вздохнул Бронников. — Можно и так посмотреть, что повезло тебе…

Всхлип.

— Почему это?

— Потому что если б в дурку не попал, так мог и не узнать, какая она. А характер — хуже шила. В мешке не утаишь, когда-нибудь вылезет… Сейчас ты просто плачешь — а как тогда бы обернулось?.. Забудь.

Митя вздернул подбородок.

— Вы!.. вы!.. что вы понимаете?! Мы с четвертого класса за одной партой сидели!

— С ума сойти — с четвертого класса!.. Ты не в школе. Что за человек она, если может такое в больницу написать?! Где тебя держат ни за что!.. Ладно бы еще — в армию! В армии — долг! В армии — Родину защищать!.. — распалялся Бронников, сам плохо понимая, при чем тут армия, при чем Родина, но чувствуя, что Мите сейчас нужно что-то именно такое. — Ладно если б она на военный корабль писала! На подводную лодку! Я бы даже это понял! Но сюда?! Сюда?! Забудь, и кончим с этим!..

При последних словах Митя с облегчением разрыдался, уткнув в колени острые локти.

— Бронников! — донеслось от поста. — Броннико-о-ов!

Послышался стук приближавшихся шагов. Санитар хмуро оглядел их (Кайлоев это был, татарская морда, чертов садист, вечно искал, к чему бы придраться), шмыгнул носом и сказал хмуро:

— Бронников! Ты что тут ныкаешься? Не слышишь? Теремкова вызывает!

И встал у стены, подбочась: плетки ему не хватало, по голенищу похлопывать.

— Иду, иду… Митя, посиди здесь, я скоро вернусь. Не уходи.

Митя кивнул, снова вытер глаза, подпер голову, глядя ему вслед.

Шагал Бронников медленно, по-стариковски: шаркал подошвами, не поднимая глаз и сутулясь. Линялое больничное одеяние и бритая голова были здесь у всех, не удивишь; а вот заметив его погасший, почти безжизненный, обращенный внутрь себя взгляд, любой психиатр с удовлетворением отметил бы, что пациент находится на пути к выздоровлению.

* * *

Теремкова Анна Николаевна — это была его лечащий врач.

Теперь-то он привык к тому, что есть лечащий врач… (Есть еще заведующая отделением Грудень Кларисса Евгеньевна… та еще сука эта Грудень.) Привык к тому, что он на положении больного: не в том смысле, что за ним должны ухаживать, давать бульон и всякое такое, а в том, что при любом проблеске воли начнут стирать в порошок.

Пришло в голову: в порошок тоже по-разному стирать можно. Скажем, если человек трет сыр для макарон, ему все равно, сколько крупинок мимо тарелки упадет; если же аптекарь готовит драгоценное лекарство, проследит за каждой. Здесь терли по-аптекарски.

Но все же в Монастыревке, по сравнению с «Кащенкой», лечение оказалось довольно слабое. Напускать на себя вид совершенно подавленного, почти неживого человека с мертвыми глазами не составляло труда (он скоро понял, что только этот простой прием позволяет избежать новых лечебных процедур и медикаментов), а вот по-глянцевски взяться за полутруп и рьяно попытаться выбить-таки из него искру живой жизни — то ли руки у врачей до этого не доходили, то ли просто воображения не хватало.

Поначалу же, пока не сообразил (точнее, пока не послушался глухого голоса, твердившего ночами: смирись! молчи! сделай вид! вообще не выйдешь!..) — поначалу было тяжеловато…

* * *

Смешно вспомнить (главное — и впрямь не засмеяться, смеяться нельзя): все в нем в ту пору клокотало, бурлило, кипело, весь он трепетал, ожидая минуты, когда наконец рассеется этот морок: его отпустят, он сможет жить как все, получит обычные для нормального человека возможности обороны, отстаивания своего «я», своей сущности — и тогда покажет им, гадам!.. он их тогда!.. он тогда их!..

Бурлил, надо сказать, почти бессознательно, потому что тот кошмар, в который его хладнокровно и сказочно просто определил Семен Семеныч (единым росчерком стального пера — вот уж не зря умные люди приравнивают к штыку!), в сознании не укладывался.

Он не только еще за секунду до случившегося все еще не верил, что случившееся случится, но даже и позже, когда все не только случилось, но даже и самое страшное из случившегося осталось за спиной, — до конца во все это поверить не мог.

Главное — в подлость Семен Семеныча не мог поверить.

Это уж просто глупость.

Почему не поверить?! Ведь не брат ему этот клятый Семен Семеныч, не сын; это если родной человек, близкий сделает какую-нибудь такую дрянь — ну, скажем, возьмет и лежачего ногой в живот — р-раз! а потом и с другой стороны — д-два! — тогда обидно, конечно: вроде родная кровь, почти твоя собственная — а тут такое. А этот — совсем случайный. Ему по службе положено. Он даже собственной воли, возможно, не имеет. Почему же не поверить в его гадкую, мерзкую подлость?..

Да, все верно вроде, а до конца не верилось, и опять и опять Бронников задавался своим дурацким, совсем детским, несерьезным каким-то вопросом: ну как же так?! Ведь Семен Семеныч знал, что он здоров, твердо знал! — и такое с ним сотворил!.. Как же так? Ведь знал же, знал!..

Не верилось, хоть тресни. Не верилось, что все, оказывается, всерьез. Он умом-то и прежде понимал, а вот сердце — нет, не верило. Потому что если с ним такое всерьез (взять и — за здорово живешь в психушку!), то ведь тогда и с другими — тоже? И лагеря, и пули — все это тоже всерьез, по-настоящему?! Живые люди — живых?! Свои, советские — своих, советских?..

Встреча в кабинете главврача больницы им. Кащенко профессора Бориса Давыдовича Глянца имела характер предварительной экспертизы. Семен Семеныч, сволочь железобетонная, сидел в углу большого кабинета, на пациента, созданного своими собственными руками, не смотрел, но время от времени встревал в диалог, подзуживал врача: «Обратите внимание профессор, явная вязкость мышления, явная!»

Как будто Бронникова или вовсе здесь не было, или он являлся совершенно бесчувственным, не требующим человеческого обхождения предметом.

Он потом уже понял: участие Глянца требовалось, чтобы будущего пациента отправить в тюрьму; там он дождется судебного решения о принудительном лечении; после этого снова в «Кащенко», на основную экспертизу; а потом уж, как вышло в его случае, в Монастыревку на излечение.

Профессор Глянц при первой встрече показался человеком честным: стелил мягко (а вовсе не стелить и не мог, должно быть, все по той же причине присутствия гэбиста), толковал о переутомлении и астении (причем не в декларативной, не в диктаторской форме, а спрохвала, пространно и не страшно — дескать, то ли есть, голубчик, астения, то ли нет ее; надо, батенька вы мой, посмотреть), обещал, что дело обойдется непродолжительным наблюдением и чисто профилактическим врачебным участием — так, знаете ли, силы поддержать…

После чего Бронникова перекинули в Бутырки.

Товарищи по несчастью оказались еще те: один днем и ночью бредил, настойчиво ведя с самим собой бессвязные речи; второй молчал, но каждые десять минут (независимо от времени суток) разражался громовым хохотом; третий по всем повадкам выглядел нормальным, однако, когда его увели на допрос, хохотун, с трудом сдерживая пароксизмы смеха, поведал, что тот убил жену и так затейливо обошелся с трупом, что теперь, по трудам своим, ждал освидетельствования. Про себя тоже рассказал: ничего не делал, за что сидит — не знает; и громово расхохотался. В общем, в первую ночь (как ни мало она отличалась от дня: лампа неустанно жгла глаза) он почти не спал: боялся, кто-нибудь набросится…

Однако ночью случилось совсем другое: хохотун все похохатывал, а под утро вдруг захрипел и свалился с койки на пол.

Бронников вскочил.

— Что с вами? Слышите?

Куда там! Корчится, скулит…

Эпилепсия?.. Мокрый весь, зеленый… моргает… сердце?

Принялся колотить в стальную дверь; реальность норовила расслоиться, приходилось делать над собой усилие, чтобы признать: это с ним, это здесь, на Земле… в столице нашей Родины, в городе-герое Москве… это на самом деле!..

Отбив руки, повернулся спиной, принялся долбить ногами.

Минут через пятнадцать лязгнула задвижка глазка.

— Вот я кому-то постучу!

— Врача! Умирает!

Задвижка снова лязгнула — теперь закрываясь.

Сидел на полу, придерживая ему голову. Тот мало-помалу перестал хрипеть. Завозился, недовольно отстранил, сел, посмотрел мутно.

— Печет, зараза, — сказал он, то и дело икая. — Печет, сил нет. Вот тут.

Поводил ладонью у солнечного сплетения.

Минут через десять снова похохатывал (оказалось, прихватывает его каждую ночь: раз за разом Бронников стучал, добиваясь врача, раз за разом никто не являлся)…

Тоскливо ему там было. Тоскливо — и еще как-то особенно горестно.

Потому, должно быть, что позвонить, сволочи, так и не дали, и поэтому он ни на минуту не мог отделаться от мысли: как там Кира? Ведь по моргам рыскает, Москву на ноги подняла, с ума сходит!.. Единственная надежда была, что Юрец, какая ни сволочь, какой ни предатель, а все же обмолвился: мол, так и так, взяли его, не волнуйся, проявится. Много придумывалось вариантов, как бы он мог это сделать, чтобы даже и себя при этом не выдать… ах, если бы!..

А Леше каково? Это же надо такому случиться: папа пропал! В какие ворота?..

Беспрестанно думал о них, вспоминая, перебирая недавние мелочи, и вот эти-то мысли и оказывались такими горестными: ну просто до слез. Чуть отвлечешься — и вдруг вспышка в сознании: какая-нибудь фраза, шутка, какое-нибудь мелкое происшествие, о котором несколько дней назад и не вспомнил бы, а теперь видит, какое оно было важное, сколько в нем отразилось любви, понимания!.. И опять по старому кругу: ведь не дали позвонить! Сволочи, сволочи!.. А Леша! Он еще маленький, у него психика неустоявшаяся, детская!.. ему только осенью в школу!..

Надо сказать, Кира уже переводила прежнюю вольницу на школьные рельсы: уже и новыми предметами была означена важность грядущих перемен.

Комнату оснастили письменным столом и крепким стулом, а стол — черной головастой лампой на лебединой шее и двумя стаканами: один, как мыслилось Бронникову, для ручек, другой — для карандашей.

Сами карандаши — хорошие, кохиноровские — извлек из старых запасов, хранившихся со времен конструкторского прошлого. Стальных линеек и готовален тоже хоть завались, но до поры старшеклассничества им предстояло лежать невостребованными…

Смешно, конечно, однако мысль, что Лешка будет пользоваться его карандашами, а потом еще циркулями, рейсфедерами и линейками, приятно грела.

Преемственность.

Мама говорила, что он, ее сын, Герман Бронников, прислушиваясь, поворачивает голову точь-в-точь как отец, а посягательства на самостоятельность встречает таким же хмурым, как у отца, взглядом.

Бронникову тоже нравилось замечать, как в сыне проявляется нечто такое, что свойственно всему роду: и поворот головы, и взгляд… Кровь жизни текла, переливаясь из одного тела в другое, несла дальше и дальше что-то такое, что присуще только им, что выделяло их из бесконечного людского ряда; глупо кичиться этим отличием, потому что у всякого человека, у всякого иного рода есть нечто, что отличает от иных, — мочка уха ли, родимое пятно, жест, голос, интонация. Но все же приятно представлять, как Лешкины дети и внуки, а потом и правнуки, а потом и еще более дальние потомки будут так же поворачивать голову и так же характерно вскидывать взгляд, — как Бронников, как отец Бронникова, как его дед и прадед…

Узнавал свои повадки и в странной сосредоточенности, что накатывала на мальчика время от времени. Если б не помнил себя в том же возрасте, показалось бы странным. Например, сын любил расставить фигуры на доске (располагал сведениями только о начальном построении) и сидеть над ними, подперев голову и пристально глядя в пространство черно-белых клеток.

Бывало, наблюдал за ним пять минут… пятнадцать… В конце концов не выдерживал:

— Алексей! Скажи на милость, что ты делаешь? Все равно не знаешь, как слоны с турами ходят!

Сын вскидывал затуманенный взгляд — похоже, голос отца доносился из такой дали, что понимался не сразу.

— Я?

— Ну не я же.

— Думаю…

— О чем?

Пожмет плечами.

— Не знаю.

— Хочешь, ходы покажу?

— Не надо.

И весь разговор.

В лице сына столь же ясных знаков рода заметно не было (даже горбинка носа несколько изгладилась, должно быть намешалось много чего Кириного — серые глаза, русые волосы, лоб выпуклый, а не прямой, как у отца, верхняя губа пухлая). Но все равно так похожи, что, как говорится, и захочешь отказаться, да не сможешь: кровь от крови, плоть от плоти.

Некоторые области его собственного детства остались лакунами: мертвые пустоши среди живой луговины. С годами они размывались временем, съеживались, но все же не исчезли полностью: лежали в душе чем-то вроде остаточных солончаков, безжизненных пятен несбывшегося в окружении настоящей, случившейся, прожитой жизни. Кто знает, каким бы он вырос, каким стал, пройди в свое время и над этими плешами благодатный ливень?..

Теперь уж что говорить: дорого яичко ко Христову дню; а если в детстве война и голод, то ничего не попишешь; второго детства не бывает; коли вырос, то уже за себя того, прежнего, который был ребенком, не нарадуешься, машинками не наездишься, мячиками да ракетками, наверстывая упущенное, не настучишься.

Ему не хотелось, чтобы и Лешка когда-нибудь, став взрослым, обнаружил в себе подобные пустоты, клочья пустырей, не засеянных в свое время беззаботной радостью и не заросших жизнью. И — как самый близкий мальчишке, самый похожий на него человек — точно знал, как этого не допустить. Вдобавок был уверен, что чужая радость — зачерпнутая сердцем сына, глазами сына — будет такой же сладкой, как могла быть своя…

Точно знал, точно знал!.. заладил. Если точно знал, то как же допустил разор семьи?

Здесь, в тюрьме, этот вопрос звучал особенно мучительно. Казалось даже: и сама тюрьма ему за это!..

Временный разор, конечно… но временный разор — в некоторых отношениях еще глупее, чем если навсегда. Если понял, что невмоготу, и ушел — то почему вернулся? А если вернулся, перечеркнув тем самым свой уход, то зачем уходил? Не хватило мужества перетерпеть, уладить, усмирить разгуливающуюся стихию раздора?.. если так, то совсем уж неприятные следствия брезжат: или дурак, или трус.

Счастье, что они с Кирой сумели в конце концов пересилить… счастье, что все вернулось на круги своя… да вот ладно ли вернулось? Не потрескалось ли что-то в самом основании, когда совершались эти ненужные, как теперь понятно, кульбиты?

Главное — как Алексей к их недолгому расставанию отнесся? (Недолгому ли? Полгода — для взрослого невелик срок. А если возраст таков, что даже полугодами считая, всех пальцев не загнешь, — тогда как?)

Вроде — все как прежде… но Бронников чувствовал, что в душе сына осталась острая занозка. Должно быть, покалывает сердчишко: а ну как снова? Страшно, что вселенная опять обрушится… может быть, даже себя считает отчасти виновным в прежней катастрофе?

Во всяком случае, не раз и не два он ловил на себе внимательный, задумчивый, какой-то слишком взрослый взгляд сына. О чем думает?.. Знать бы прежде, что так повернется, на полвздоха представить себе этот взгляд! Разве осмелился бы шагнуть за порог?..

Как объяснить теперь, что трещины заклеены, мир восстановлен в совершенной целокупности, папа всегда здесь, дома; дом — это место, где они навечно втроем… навечно в объятиях любви и понимания…

Да вот только он здесь в темнице под негасимой лампой, а они, скорее всего, ничего не знают!..

На пятые сутки вывели из камеры, постановление суда состоялось: снова направляли в «Кащенко», к Глянцу.

Много позже Бронников понял: ему повезло, конечно: тюрьма его, принудчика, задела самым краешком.

* * *

Мутота с переездом заняла весь день и была обставлена голодом, жаждой, отсутствием сортира, неукротимой дрожью в ледяных каменных предбанниках входов-выходов; еще одним ожиданием в больнице, где долго держали за железной ржавой дверью помещения, назвать который иначе, нежели «собачник», не поворачивался язык. Голый кафель в желтых потеках, две яркие лампы на потолке; темное окно работало как зеркало, и он долго разглядывал отражение: рожа худая, черная от щетины, свитер вытянулся, пальтецо обтрухалось, будто он не пять дней, а пять лет в Бутырках провел: быстро тут человеку живется!..

Он хорошо понимал связь двух обстоятельств: если есть постановление суда о принудительном лечении и если оно опирается на данные предварительной экспертизы, проведенной Глянцем, следует заключить, что Глянц — один из тех, кто не на его стороне.

И все же, вопреки здравому смыслу, испытывал облегчение: теперь уж не в тюрьме, а в больнице, в руках интеллигентного доктора. Он проведет новую — честную! — экспертизу, назначит курс исследования гипотетической астении… Он же в тот раз не по своей воле. Гэбисты приказали: пиши, вот и написал. Но как написал? — скрепя сердце, через силу. Сила солому ломит. Но теперь, когда Бронников попадет к нему в руки, он не обязан следовать тому, что выбили из него силой. Он врач… да, врач, а не палач, как бы ловко ни рифмовались два эти слова. Поэтому теперь жизнь пойдет другая. Профессор и прежде знал, что Бронников нормальный, да под змеиным взглядом Семен Семеныча не мог показать виду… но уж теперь!.. Теперь он напишет правду: Бронников здоров, как никто другой, постановление — ошибка, следует его выпустить — и дело с концом.

Совершив полное опасностей путешествие по земле врагов, человек приходит наконец к дому друга — примерно с таким чувством вошел Бронников в кабинет профессора.

Однако Глянц, взяв скорбно-деловитый тон, заговорил о несомненном нарушении его здоровья, ярким признаком которого является стремление выглядеть умнее, чем нормальные в психическом отношении люди.

— Да бог с вами, профессор! — посмеивался поначалу Бронников, нежно глядя на Глянца (в сравнении с контролерами Бутырки тот и впрямь выглядел чрезвычайно мило). — Дайте мне минуту, и я постараюсь вас убедить!

Казалось бы, дело ясное, а между тем фраза следовала за фразой, вопрос за вопросом; слой за слоем Глянц накручивал десятки нелепых обвинений: ребенок бы признал, что они безосновательны и голословны, — а профессору до того и дела не было. Еще, еще! — завертка плотнела, мало-помалу становясь похожей на кокон. Бронников, простофиля, все норовил из него высунуться, тянул шею, подавал знаки: мол, доктор, доктор, что вы говорите! что делаете! да взгляните на меня — я же нормальный!.. вы же не по своей воле подписывали, опомнитесь!

Скоро сообразил, что дело не в нормальности. И не в том, что профессор совершал врачебную ошибку, приписывая ему несуществующие болезни: никто ни в чем не ошибался, никто не заблуждался, его привезли не на лечение, а на казнь. То, в чем он видел всего лишь нелепую шутку судьбы, для Глянца самой судьбой и являлось, себе же профессор отводил роль ее сурового проводника. И был намерен совершить предписания рока в полной мере, без мягкотелых послаблений.

Не зря, ой не зря первый лист больничной карты синел печатями судебного постановления!..

* * *

Конечно же, Глянц не горячился и не спорил: просто делал, что считал нужным. И конечно же, Бронников потерял лицо. А оказавшись в Монастыревке, еще не знал тамошней жизни. Между тем главврач «Кащенки», хоть и умолчав о диагнозе, тщательно позаботился о будущем: прописал уколы и таблетки. Бронников воспротивился: естество яростно отбивалось от лечения, справедливо полагая, что если больных лечат, чтобы сделать здоровыми, то единственная цель, какая может быть поставлена при лечении здорового, — это сделать его больным.

Однако в Монастыревке подобные фокусы не проходили: чтобы подавить мятеж, ему, как буйному, кольнули серу. Часов шесть после этого лежал неподвижно, сжав зубы и беззвучно воя: даже шевеление мизинца причиняло острую физическую боль. Когда немного отпустило, два дюжих санитара завернули в простыню и стали топить в холодной ванне; поизмывавшись как следует, бросили на кровать спеленутого; эта процедура называлась укруткой: простыня ссыхалась, тесня все тело и почти останавливая дыхание…

Все это происходило в надзорке — надзорной палате, куда помещают вновь поступивших на предмет определения их темперамента. Загадочным образом искореженное пространство имело здесь не три измерения, а примерно два с половиной: тринадцать высоких железных кроватей в неровный ряд, странно низкие, намертво закрытые и зарешеченные окна, широкий провал дверного проема, негаснущий свет нескольких ярких ламп.

Уже там Бронников обнаружил, что дурка хуже тюрьмы: конечно, «скорая помощь», в которой его доставили, мало чем отличалась от милицейского «воронка»; и в тюрьме, если заключенный, допустим, чувствует, что у него вот-вот разорвется сердце, он не допросится помощи, как бы ни старался; но если он потребует того же в дурке, то, в отличие от тюрьмы, тут же влетят охочие до расправы медбратья с вязками и простынями, и ему будет еще хуже.

Соседи корчились и выли и подчас бросались друг на друга; пахло едким потом страха. (А еще и кровью — в первую же ночь человек на соседней койке покончил с собой, вскрыв себе вены. Где взял острие, коли все здесь было запрещено строго-настрого? Так или иначе, суматоху Бронников наблюдал краем глаза, поскольку лежал под сульфой и не мог повернуть головы.)

Безумие ходило рядом — лежало, сидело, выло по ночам, почесывалось, штукарило; сосредоточенно разговаривая с самим собой, сновало из угла в угол; безумие ликующе гоготало, когда удавалось улучить момент и потрясти детородным органом перед заглянувшей в надзорку процедурной сестрой; безумие плыло и плавилось перед глазами, ловко принимая то обличье милого мальчика семнадцати лет, из озорства поджегшего гараж, где за как следует припертой дверью вопил у канистр с бензином проклятый отчим, то косоглазого ревнивца, застрелившего жену, то студента Тимирязевской академии, умертвившего газом собственных родителей…

А еще, сминаясь горячим пластилином, выскакивало с криком, что в голове у него торчит нож, или горланило, что оно — сын адмирала Канариса, и в качестве доказательства вскидывало руку гитлеровским приветствием.

Чувствовал, как изнутри заливает темнота — на уровне сердца плещется, потом у ключиц… уже язык… еще выше… вот это было страшно.

* * *

— Да-да!

Санитар толкнул дверь.

— Садитесь, — сказала Теремкова, поправляя ворот врачебного халата. — Здравствуйте, Бронников!

Сел, сцепил ладони. Отозвался тихо:

— Здравствуйте.

— Идите, Кайлоев, — распорядилась она. — Я позвоню.

Дверь закрылась.

— Ну? — сказала Теремкова звонко, с ироничным выражением. — Что скажете?

Что сказать?

Врачей он уже всяких навидался. Вели себя примерно одинаково, как будто соревнуясь друг с другом в отсутствии сантиментов. Тем не менее Бронников не допускал мысли, что они и на самом деле одинаковые — не наштамповали же их где-то на заводе, не из инкубатора взяли, в конце концов; да и из инкубатора выходят хоть и очень похожие, но все же не идентичные существа.

С Глянцем было ясно: тот бился не за страх, а за совесть, рыл до дна, до камушков, ни жалости, ни даже мысли, что перед ним живой человек, себе не позволял. Поди пойми, почему не позволял: со страху? Или и впрямь веровал в сумасшествие всего мира? Все-таки, скорее, со страху. Совесть давно в себе истребил, чтобы не путалась под ногами. Втолкнут к нему в кабинет: докажи, что сумасшедший. Он и доказывает, ему нетрудно, все в руках для этого есть… А не докажет, его самого из этого кабинета поганой метлой… В сущности, именно Глянца было бы полезно подвергнуть честной психиатрической экспертизе: вот уж забрезжили бы открытия на горизонтах науки!..

Главврач Монастыревки Мироненко выглядел солидней Глянца, суровей, в беседы вообще не вступал — что ему с психами лясы точить? С хрустом распяв перед собой свежую больничную карту и недовольно листнув, одновременно буркнул: «На что жалуетесь?»; да тут же, не дождавшись ответа, ввинтил где положено сложный вензель — аж чернильные брызги веером; после чего, захлопнув, протянул санитару и взглядом показал — веди.

Должно быть, Глянц был разверстан по цивильному ведомству, — рассудил Бронников на досуге, — а у этого погоны под халатом так и светятся… Но по сути мало чем друг от друг отличаются: как из-под одной козы.

И дальше так же: как главврач Мироненко ничем не уступал Глянцу, так заведующая отделением Грудень не уступала Мироненко, а лечащий врач Теремкова — Грудень: та же подлость формулировок, те же гнусные подножки, такая же идиотская, кривозеркальная логика, не выдерживающая простого испытания здравым смыслом.

Но не мог, не мог Бронников позволить себе увериться в их совершенной, прямо-таки конвейерной похожести.

Тем более что время от времени некоторые различия все же обнаруживались: разрешила же Грудень неуемному Пятихатову выходить из надзорки не только в сортир, но и по иным надобностям! Этот неуемный, в самом деле совершенно бешеный Пятихатов поставил себя еще до появления Бронникова: на санитаров бросался, вены рвал, всю дорогу под вязками, под серой; дважды голодал, дважды изнемогал под искусственным питанием; высох весь, одни глаза остались — бешеные, полные ненависти. Но однажды потребовал к себе завотделением и выступил с предложением перемирия: дескать, будет как все, пусть только позволят выходить из палаты к книжному стеллажу. И Кларисса Евгеньевна Грудень — старая сука с алюминиевыми глазами, в которых, казалось, с рождения ничего живого не было, — разрешила ему пробный день! Пятихатова отвязали и пустили на вольный выпас к стеллажу, где он конвульсивно схватил какую-то пропагандистскую брошюрину, впился как паук, жадно, будто живительный воздух, всасывая ее мертвящий гной — видать, потребность в буквах была уже сильнее инстинкта самосохранения…

И ничего, ходит теперь как все, только санитары все же за ним прислеживают, а Клариссу за глаза поругивают, что не в буйное его отправила, а на вольный выпас: мол, сейчас-то он тихий, как обещал, а потом возьмет и шею кому-нибудь скрутит, а им отвечай — тем то есть из них, кто в живых останется…

Что же касается Анны Николаевны Теремковой, то она с самого начала показалась ему несколько мягче прочих; объективных показаний к этому не было, но тем не менее, побывав на беседе у Грудень, он непременно видел затем во сне доктора Менгеле, расчленяющего младенцев, просыпался с криком (на радость Степанову, находившему новое подтверждение своей идеи, что так просто сюда не ло́жут); а после разговоров с Анной Николаевной подобные видения его не посещали.

И почему-то хотелось думать, что она штатская. Или, на крайний случай, в каком-нибудь самом незначительном звании: сержанта, что ли.

Причина, возможно, заключалась в том, что Анна Николаевна была некрасива: довольно правильные черты ее узкого лица сочетались, к сожалению, с маленькими серо-зелеными глазками, опушенными куцыми и бесцветными, как у поросенка, ресницами, шевелюрой жидких светлых волос (из таких, как ни крути, выкрутишь либо невзрачный кукиш, либо редкую занавеску); да и кожа плохая — тусклая, салистая, в нескольких местах украшенная вдобавок отметинами ветрянки.

Как-то раз, когда Бронников сидел у нее в кабинете, позвонила подруга. Кое-что он узнал из их необязательной болтовни, кое-что потом, сопоставив, умозаключил. Выходило, Теремкова была родом отсюда, из Монастырева, но вышла замуж в поселок Газовик (ездила оттуда рабочим поездом), родила дочь, муж завербовался на какие-то нефтепромыслы и пропал, алименты не приходили, по этой причине и в отчий дом она не могла вернуться: отец очень злился, что должен растить кого-то бесплатно.

В общем, в силу множества мелких причин Теремкова оказалась ему симпатичней прочих: мало-помалу он стал даже позволять себе высовываться из той дряблой, безжизненной шкуры тихого, безвольного, с погасшими глазами, почти бессмысленного существа (то есть, говоря врачебным языком, в психическом отношении совершенно здорового), которую научился мгновенно напяливать при первых признаках опасности.

Узрев Бронникова без маскировки, Анна Николаевна не бросалась его лечить (страшно представить, как отреагировала бы Грудень!), не уличала в опасном рецидиве болезни; как-то раз он даже рискнул сказать, что ему жаль видеть Анну Николаевну на столь неподходящем для нее посту.

«Это почему же?» — «Вам тяжело, наверное, — сказал он. — Вы человек мягкий, совестливый. Совесть вам толкует одно…» — «Что, например?» — «Ну, например, чтобы вы закричали: да ведь Бронников здоров! зачем же мы его калечим?! мы же врачи, а не убийцы! А вести себя вам приходится, как велит служебный долг…» Она вздохнула: «То есть в наличии совести вы мне все-таки не отказываете?» — «Не отказываю, — подтвердил Бронников. — Совесть у вас есть». (Хотел еще брякнуть: «Только вы, к сожалению, ею не пользуетесь», да, слава богу, вовремя прикусил язык.)

Сейчас Теремкова сощурилась, рассматривая его.

— В молчанку будем играть?

— Что?

— Оглохли? Я спрашиваю: как себя чувствуете?

Бронников глубоко задумался.

— Да что с вами?! Вы слышите?

— Слышу.

— Почему не отвечаете?

Он пожал плечами.

— Анна Николаевна, сколько раз мы с вами об этом говорили…

— Неважно. Отвечайте.

— А как я себя должен чувствовать?

— Ну что вы в самом деле! Плохо — скажите «плохо»! Хорошо — скажите «хорошо»! Я должна записывать объективные показания.

Бронников хмыкнул.

— Скажу «плохо» — значит, сам себя считаю больным… скажу «хорошо» — так я и вовсе сумасшедший.

— Почему сумасшедший?

— Потому что только сумасшедший может себя здесь хорошо чувствовать.

— Вот как…

Бронников внимательно посмотрел ей в глаза. Теремкова откинулась на спинку кресла, поднесла руки к волосам, поправляя прическу.

— То есть опять себе глупостей навыдумывали? Ну хоть расскажите тогда, каких.

Бронников покусал губу.

Прихорашивается. Даже малость кокетничает. Не тот сегодня у нее стих… не душевный. Голос холодный. «Расскажите тогда». Как будто сама не знает. Знает: не только лечит больных, но и калечит здоровых. Или, во всяком случае, ее руками это делается. Да только самой себе признаться боится… Володя Семаков закричал в кинотеатре, когда на экране появился Сталин и в зале раздались аплодисменты: «Кому вы хлопаете, мерзавцы?! Палачу!» Теперь она его исцеляет… не знает, за что? И Савушкина она ведет… тоже не в курсе, по какой причине упекли?.. В курсе, да только дочка растет, и манна с неба не сыплется, и деваться некуда… и за комнату платить, и за уголь.

А попробует пикнуть — таким пинком на улицу выкинут, что небо с овчинку покажется: ни угля, ни комнаты…

Вздохнул.

— Да вы и сами все знаете, Анна Николаевна.

— Я знаю, что больных надо лечить, — твердо сказала Теремкова. — Вот что я знаю. Ну, дело ваше. Не хотите — не рассказывайте.

— Хорошо, — согласился он. — Слушайте. В шестой палате мальчик такой есть — Митя Масленников. Знаете?

— М-м-м… Масленников?.. Это Корниловой палата.

— Ну, неважно, видели ведь?

— Видела. Милый мальчик.

— Очень милый. Очень умный. Светлая голова. Девятнадцать лет. Так вот. Первая беда Мити Масленникова состоит в том, что он умеет читать. Вторая — что он своим опасным умением имел несчастье воспользоваться…

Теремкова хмыкнула.

— Вы не смейтесь, я серьезно. Он стал читать Советскую историческую энциклопедию, и это сразу поставило его на край беды…

— Почему же?

— А потому, — сказал Бронников, назидательно подняв палец, — что из энциклопедии нельзя вымарать всю правду. Кое-какие крупицы, как ни бейся, неминуемо остаются. Бедный мальчик обратил внимание на отдельные фразы. Например, «Незаконно репрессирован. Посмертно реабилитирован». Или: «Репрессирован. Посмертно полностью реабилитирован». Мало того, он заметил, что, как правило, жизнь этих знаменитых людей, попавших на страницы не газеты, не журнала, а эн-ци-кло-пе-дии (Бронников снова поднял палец), оборвалась примерно в один период времени: года этак с тридцать седьмого по сорок первый. Понимаете?

— Как не понять, — вздохнула Теремкова. — Опять вы, Герман Алексеевич, за свое. Честное слово, какая-то все-таки в этом у вас болезненность. Нет, ну правда: был ведь Двадцатый съезд, который…

— Так вот! — Бронников повысил голос. — На его беду, Масленников обратил внимание и еще на одну тонкость: никогда не указывалось место смерти этих знаменитостей. Место рождения — да. Годы жизни — тоже да. А место смерти — нет. Стал исследовать другие энциклопедии — Литературную, Большую советскую, Педагогическую. Философскую, наконец. И всюду одно и то же: «репрессирован», а потом «реабилитирован». Но разъяснения этих загадочных понятий он так и не нашел!

В итоге Митя понял, что существует на белом свете некий запретный плод. И захотел разобраться — что за плод? как вырос? Завел картотеку и стал на каждого, кто подходил под эти странные условия, заполнять карточку… Потом в районной библиотеке случайно обнаружил материалы Двадцатого съезда. И, совершенно для себя неожиданно, встретил в них многие из тех фамилий, что попали на его карточки. А поскольку Двадцатый съезд был целиком посвящен борьбе с культом личности Сталина, мальчик сделал вывод, что гибель заинтересовавших его людей была связана с тем же самым…

— Чаю хотите? — спросила Теремкова. — Вам ведь не дают?

Бронников хмыкнул. Заварка, в силу возбуждающей силы содержащегося в ней алкалоида теина, и впрямь шла здесь наравне с режуще-колющими.

— Спасибо, с удовольствием… Да, так вот. Мальчик умный, понимал, что запрет наложен нешуточный, поэтому воду не мутил, с вопросами ни к кому не совался. Раз только подошел к учительнице. У них давняя дружба была: Марь-Васильна, а сколько народу репрессировали при Сталине: больше ста тысяч или меньше? Должно быть, сто тысяч для него в ту пору было совсем уж запредельным числом… И Марь-Васильна, честная женщина, сказала: «Больше, Митя, больше. Но давай договоримся: ты у меня не спрашивал, я тебе не отвечала!»

— Надо же, — сказала Теремкова, выдергивая из розетки вилку забурлившего чайника. — Вам с сахаром?

— Спасибо, без. Ну и вот. Два года назад Митя окончил школу. Поступил в Историко-архивный институт. На вечернее отделение. А работать устроился в архив. В какой-то очень важный архив. Говорит — где-то на Пироговке…

Бронников придвинул чашку.

— И что же?

— Да, собственно, все: судьба его свершилась. Работал в должности регистратора. Сидел в отдельной комнатенке. Ему приносили папки с делами, он с ними занимался. Перечни составлял. Почему именно по этим, не говорили. И в само архивохранилище ему заходить было не положено. Но он — безумец! — повадился подчас тайком пробираться. А там — тьма египетская всего! Коридоры из стеллажей — на велосипеде ездить. На стеллажах — коробки, папки… нет числа. Сунулся в один коридор — материалы личных фондов Краснова, Корнилова, Савинкова! Полез в другой — а там МВД: дислокация лагерей, учетный состав, приказы! Горы, горы! И все — «секретно» или «совсекретно»! И храбрый мальчик Митя стал то одно, то другое дело выдергивать и быстренько смотреть. А потом еще блокнотик себе завел. И что самым интересным покажется — то сразу карандашиком к себе!..

— Да-а-а, — неодобрительно протянула Теремкова. — Без разрешения, значит… И что же?

— Спасибо. Хороший чай… Как «что»? Я же говорю: теперь в шестой палате расквартирован… вы бы помогли ему, а?

Теремкова подняла брови.

Бронников понимал, что Теремкова — не просто милая, хоть внешне и некрасивая женщина. И не просто врач. Она — врач специальной психиатрической больницы. Находящейся в ведомстве вовсе не Минздрава, а МВД. Со всеми вытекающими последствиями. Было же какое-то такое дело… врач дал независимую экспертизу психического состояния генерала Петра Григоренко, обнародовал в Самиздате. Вычислили, нашли: семь лет. Глузман, что ли, была его фамилия?..

Речь, конечно, совсем о другом идет… да тут много не надо, чтобы нечаянно подвигов насовершать.

— Как я могу помочь? Я его даже не веду…

— А помните, вы говорили, что вам скоро уголь должны привезти?

Уголь нужно было перетаскать от ворот в сарай, и Бронников с радостью согласился это сделать: день, а то и два дня вне больницы! Конечно, с ежевечерним возвращением, но все-таки!..

— Ну да, — удивилась она. — Вы передумали?

— Нет, я не передумал. Но вы сказали, что мне уж, может быть, скоро на выписку… Если правда, то я и так продержусь. Вы лучше Масленникова возьмите. Хоть немного воздуха глотнет.

— Ну конечно, — сказала Теремкова саркастически. — Вы у нас четвертый месяц и на хорошем счету. Вас Мироненко подпишет мне на вывод без разговоров. А этот — и месяца еще нет… А сбежит он, вместо того чтобы моим углем заниматься, тогда что?

— Да куда сбежит, — Бронников махнул рукой. — Не такой он человек, чтобы бегать… Ну, не знаю. Вы подумайте.

Пожав плечами, Теремкова придвинула к себе какие-то бумаги и подслеповато поморгала, вчитываясь. Вдруг рассердилась:

— Заморочили вы мне голову! Я не могу часами с вами сидеть! Давайте к делу!.. Я считаю, ваше состояние улучшается. Подаю документы на выписку. Так что уж… — голос помягчел. — Тише воды, ниже травы. Договорились?

Бронников кивнул.

— И вот еще: завтра на вас свидание заявлено.

— Кто? — обрадованно спросил он.

— Не помню…

— Ну как же? — спросил Бронников, морщась. — Ко мне только двое ездят: Колчин и Шегаев. То есть трое: жена еще.

— Вот-вот, Шегаев, — сказала Теремкова. А потом в трубку: — Пост? Проводите Бронникова.

* * *

Лязгнул замок, дверь открылась, снова в нос ударил запах психушки: пота, страха, застарелой мочи.

Возле поста на тумбочке стоял цветной телевизор «Рубин». Те, кто, во-первых, был способен соображать, а во-вторых, получил разрешение врача на просмотр телепередач (это называлось «записать на телевизор»), большую часть времени проводили здесь.

Бронников замедлил шаг.

— Что показывают?

— Закрытие, — ответил кто-то.

Под звуки спортивного марша белый Олимпийский флаг медленно опускался. К чаше с Олимпийским огнем подбежали девушки в туниках. Огонь в чаше неудержимо угасал.

Бронников почувствовал странное волнение.

Шаркая подошвами тапок по рваному линолеуму, из коридора появился старик Никаноров. Встал рядом, уставившись в телеэкран.

Тем временем трибуна сама превратилась вдруг в подобие телевизора, на котором возник Миша — символ Олимпиады. Под его грустной мордой появилась надпись: «Доброго пути!», и в ту же секунду из печальных глаз медведя покатились крупные слезы.

— Это что? — хрипло спросил Никаноров.

— Закрытие, — пояснил Бронников.

— Тише там! — крикнул кто-то. — Не мешай, если самому не интересно!

На арену стадиона уже вступал огромный оркестр. Не прекращая дудеть, стучать в барабаны, пиликать на скрипках и виолончелях, музыканты выполнили несколько чарующих перестроений. И сразу — бурей! шквалом! — покатились ряды спортсменов, каждый ряд со своей демонстрацией своего вида спорта, и даже гребцы промахали веслами посуху, аки по синю морю.

— Бля! — просипел моряк Фахрутдинов; по ночам ему представлялось, будто приказано открыть кингстоны на «Варяге»; обычно процесс поиска трапа в глубины трюмов протекал более или менее мирно, но временами приходилось и вязать. — Девчонки-то, девчонки что делают!..

Еще минут через пять Бронников обнаружил, что к телевизору стеклось все население психушки; даже самые слюнявые, обычно не покидавшие коек, сгрудились за его спиной, перетаптываясь и поднывая.

— Салики!.. — без конца повторял кто-то, пригыкивая. — Какие класивые салики!..

И правда: на середину стадиона, ухватившись огромными надутыми лапами за связки разноцветных воздушных шаров, покачиваясь, выплывал огромный и совершенно настоящий, из плоти и крови, олимпийский Миша!

— Миса! Миса! Салики!

— Мыфа! Мыфа!..

Сразу несколько больных истошно завыли. Из коридоров между тем перли новые.

— Кто не записан на телевизор, назад! — истошно орала дежурная сестра. — Назад, говорю!

Тут как раз снова грянула музыка, и сладкий женский и добрый мужской голос затянули что-то сердечное, доверительное, родное:

На трибунах становится тише…

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес!

И вдруг!..

Вдруг!

Миша взмахнул рукой и, печально и трогательно улыбаясь, стал медленно подниматься над стадионом!

— А-а-а-а!.. — всколыхнулся холл у телевизора. — О-о-о-о!

Расстаются друзья.

Остается в сердце нежность…

Будем песню беречь!

До свиданья, до новых встреч!..

Холл горестно выл и бился. Кто-то вскочил на стул и прыгал, держась за спинку и по-обезьяньи приседая.

— Улетает! — орал Никаноров, наваливаясь на Бронникова. — Бля, ведь улетает!

— Улета-а-ает!

— Назад, кто не записан! Санита-а-ары!!!

Не грусти, улыбнись на прощанье,

Вспоминай эти дни, вспоминай…

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи нам всем пожелай.

Миша поднимался все выше, и камера неотступно следила за ним.

Он махал лапой, прощаясь!.. Он их видел!..

У Бронникова перехватило горло.

— Санитары! — дико орала дежурная, напуганная картиной нечеловечески яркого горя. — Санита-а-ры!

Уже мелькала озверелая красная рожа Кайлоева, и еще трое или четверо распинывали рыдающих по разным углам, гнали в коридор, по палатам…

Вой стихал.

Камера смотрела в пустое сизое небо.

Олимпиада кончилась.

* * *

Назавтра состоялось заявленное свидание.

Он иногда думал об этом. В специальной психушке просто так не позволили бы на свиданки шастать… там, говорили, только к родным раз в месяц, а больше — ни-ни. Вот как получается… Мог ведь Семен Семеныч его и в спецуху сунуть… мог, конечно, что ему. Но не сунул. Выходит, чего ни коснись — всюду он Семен Семенычу обязан. Вот, язви тебя, благодетель!..

Дежурная медсестра привела Бронникова к выходу из отделения. Охранник Фесунов хмуро сверился с записью в журнале. Неспешно отпер дверь, выпустил в коридор.

Вдоль стены стояло несколько стульев.

Медленно подшаркав, Бронников сел рядом с Игорем Ивановичем.

Фесунов, от скуки любопытствуя, наконец-то закрыл дверь, и тогда Бронников маленько распрямился.

— Ничего, ничего, — сказал Шегаев, одобрительно его оглядев. — Вид вполне сумасшедший.

— Стараюсь. Уже даже обещают выписать.

— Было бы неплохо. Не век же в дурке сидеть…

— Что это? — спросил Бронников, имея в виду свернутый в трубку журнал у него под мышкой.

— А вот полюбопытствуйте.

Раскрыв, предъявил какие-то причудливые мозаики.

— По-английски кумекаете?

Бронников смутился.

Добиваться подробностей Шегаев не стал, растолковал по-русски.

Оказалось, то, что было подано в научном журнале как чрезвычайно любопытное открытие американского математика, ему было известно прежде.

Причем давно — даже до ареста.

Игорь Иванович увлекся рассказом, говорил ярко. Подробности вспыхивали, оставляя после себя долго гаснущее зарево.

Бронникову казалось, что он не о чужом слушает, а вспоминает свое. Свое, но очень давнее, крепко забытое.

Дом на Селезневке… немощеный двор… третий этаж, зеленая дверь.

Вот как было!..

— Князевы? — в какой-то момент встрепенулся он. — Игорь Иванович, вы сказали: Князевы?

— Князевы, — кивнул Шегаев. — А что?

— Погодите, это уж не те ли Князевы… Господи, это уж не дядька ли Ольги Князевой, к которому она в Москву приехала?!

— Вашей Ольги Князевой?

— Ну да! Она ведь перед войной два года в Москве провела, в медучилище. И пока общежития не получила, жила у дядьки!

— Два года перед войной — следовательно, с тридцать девятого?

— Ну да. Или с тридцать восьмого.

— Не знаю, Гера… К тридцать восьмому меня там уже давно не было.

Глава 2

Землемер Ибрагим

Ключ скрежетнул, дверь открылась.

Вошедший поставил портфель на стул у двери, потоптался, снимая плащ и пристраивая его на прибитую к беленой стене трехкрючковую вешалку.

Повел носом и помянул нечистого; потянулся к форточке, толкнул.

Воздух в комнате сразу ожил: дальние гудки, гул, едва слышный звон трамвая, веселое постукивание капель по карнизу смешались с запахом талого снега, мороси, мокрого железа, застарелой табачной вони.

Вошедший брезгливо вытряс содержимое пепельницы в корзину (уборщица, судя по всему, не заглядывала; пришлось даже маленько умять вчерашние бумаги). Со стуком вернул на место и, пошарив в кармане пиджака, бросил рядом пачку сигарет «Пегас».

Спички и прежде там лежали — рядом с полупустым графином, на горло которого, заменяя штатную стеклянную пробку, был нахлобучен стакан.

Минуту или две сидел, неспешно растирая ладонями лоб и виски. Потом звякнул ключами, наклонился вправо, щелкнул замком сейфа. Извлек и положил перед собой пухлую папку. Снова щелкнул, запирая. Ключи сунул в обратно в карман.

Задумчиво глядя в серое окно, вынул сигарету. Сунул в рот, погонял языком туда-сюда. Так же не глядя чиркнул спичкой. Пустил клуб, сделал две глубокие затяжки. Сигарета повисла в углу рта. Щуря правый глаз от сизого дыма и отчего-то медля, рассеянно рассмотрел коробок. На зеленой этикетке в левом верхнем углу было написано: «День работника леса». В правом нижнем — «Древесину народному хозяйству!». Между двумя этими надписями наискось валилась прямоствольная береза, а непосредственно из пня тянулась новая поросль, тонкая былка которой была оснащена пятью нефактурными листочками.

Бросив спички, снова затянулся — теперь уже не так порывисто, — положил сигарету в ложбину пепельницы и взглянул на часы.

Медленно струя дым из узких ноздрей, начал развязывать тесемки.

Раскрыл.

Папку принесли вчера из техотдела, и он сунул ее в сейф, не поглядев.

Но, собственно, и рассматривать особо нечего, все как обычно: бумага желтоватая, довольно толстая; нижний и верхний край — неровные: работал резак, а то и ножницы; короче говоря, результат использования спецтехники (машины рулонного типа РЭМ): светокопировальная копия машинописного оригинала.

Захватив большим пальцем левой руки правый край пачки и то пропуская сразу десяток страниц, то пролистывая одну за другой, просмотрел вчерне, обращая внимание на особенности рукописи.

В целом она выглядела довольно неряшливо. Судя по всему, машинописная лента служила третий срок; неудивительно, что в светокопировальной копии многое и вовсе едва читалось. Кое-где в оригинале то замарано сразу две или три строчки, то, напротив, вписано от руки на верхнем поле (вписанное обводилось пузырем, как бы выдуваемым из нужного места); в нескольких местах целые абзацы, обрамленные неровным прямоугольником, должны были следовать стрелке, указывавшей их истинное месторасположение.

Имели место также одно или два рукописных примечания: отмеченное звездочкой слово требовало прочтения звездочкой же отмеченного разъяснения (рукописного, внизу страницы под неровной чертой).

Почерк оставлял желать лучшего.

Перегнав сигарету в другой угол рта и соответственно сощурившись, постучал торцом стопы по столу.

И снова положил перед собой.

В середине первой страницы было написано:

ЗЕМЛЕМЕР

Помусолил пальцы. Перевернул лист, положив его справа от папки лицевой стороной вниз.

И стал читать.

Зеленая дверь

Глядя в окно пригородного поезда, Шегаев размышлял насчет того, что Капа, скорее всего, еще сидит в Разлогове, добирает последки летней деревенской жизни. Там хоть и голодно, но все же корова у бабы Вари своя. И каравай из печи, коли мука есть. В избе сухо, пахнет свежим сеном, подвядшей листвой, теплой лежанкой, хлебом…

И когда шагал под дождем с Казанского, тоже невольно смекал: вот закинет сейчас вещички, наскоро умоется, переоденется — и тут же опять на вокзал.

Но комната оказалась так пуста и уютна, холодная боковина печки-голландки так знакома и надежна, капли так мерно цокали по ржавому карнизу, что он, сев на визгнувшую пружинами кровать, чтобы разобрать вещмешок, не смог пересилить соблазна растянуться наконец-то на своем, привычном — и, даже не сняв ботинок, провалился на час или полтора.

● Москва, сентябрь 1933 г.

Снилось почти то же, что было вчера на самом деле, — зеленое поле за перелеском, барак, где жили студенты (преподавателям отгородили закут на две койки), костер, парящие чаем железные кружки. Калмыкова уехала со своей группой в середине дня, и, глядя вслед двум подводам, переваливавшимся по мокрой дороге, он чувствовал одновременно и досаду, и облегчение — и хотелось, и мог бы, да не стал, увернулся, и это, конечно, к лучшему. Но уже по темному времени, вечером кто-то постучал в окно, и он оторопел, увидев ее на пороге. «А я своим сказала, что ногу подвернула, — бодро сообщила Калмыкова, смеясь и встряхивая челкой. — Поверили, наверное…» Она вела себя так, будто отношения между ними не ограничились, как на самом деле, случайными взглядами, смешками, едва уловимыми токами, а были доведены до кульминации, и теперь осталось, собственно, только дать совершиться тому, что так быстро приближалось. Он по-хозяйски обнял ее и привлек к себе. Вначале такое же податливое и гибкое, как прошлой ночью, во сне ее тело отчего-то вскоре перестало отзываться на его прикосновения. Оно застывало, как застывает разогретый воск в холодной воде, быстро каменело, превращаясь не то в статую, не то просто в дерево. Шершавая кора царапала кожу. Влажный ветер гудел, с силой налегая на промерзшие верхушки высоких елей…

Во сне он даже задрал голову, во что-то вслушиваясь — причем вслушиваясь с таким напряжением, как будто от того, что сейчас услышит, зависело его будущее да и сама жизнь.

Но что, что он должен был услышать в этой глухой тайге? Что?..

Вскинулся, сел, несколько секунд не мог понять, где находится. Всплыло наконец: он дома, Капы нет, Капа с Кирюшей в деревне, надо ехать в Разлогово…

Где-то в соседних дворах скрежетало и пело колесо точильщика.

Посидел, приходя в себя. Смотрел в окно, недовольно позевывая. За мокрым стеклом тускло вечерело, дождь не стихал.

Наяву человек может кое-как управлять своим рассудком, сон же его обезоруживает: выплывая из подсознания, куда он их недавно загнал, мысли овладевают им — вялым, безвольным — и делают что хотят.

Зачем поддался Калмыковой? Это во сне она в дерево превратилась, а наяву еще какая живенькая была!.. Наверняка теперь придется что-нибудь расхлебывать.

С неприязнью глянул в зеркало, взъерошил пальцами волосы, пригладил.

Через минуту вышел на кухню. Большой ее квадрат был плотно заставлен столами, число которых соответствовало числу семейств. Его собственный — справа от окна — был пуст. Стало быть, керогаз Капа увезла в деревню. Чертыхнувшись, вернулся в коридор и постучал в дверь, за которой, проходя, почуял было какое-то шевеление.

После второго стука, долгой паузы и неясных шорохов плаксивый голос все-таки спросил:

— Кто?

— Марфа Алексеевна! Это я, Шегаев!

Снова долгое замирание. Громыхнула задвижка.

— А! — сказала старуха, приоткрывая. — А я-то думаю — кого носит? Прижухнулась тут вся, может, не услышат…

— Вы чего боитесь-то, Марфа Алексеевна? — нетерпеливо спросил Шегаев.

Сын ее Кузьма работал бригадиром кожевенной артели, а жил сам-шест — с женой, тоже из ремесленного сословия, тремя детьми и матерью. Встречая Шегаева в коридоре, чинно и даже несколько подобострастно раскланивался, в подпитии, осмелев, норовил взять за пуговицу, рассказать, как уважает ученость, а также поведать о трудностях кожевенного дела. Артель изготавливала поясные ремни и портупеи, сдавала какому-то там военведу, сырье же получала из «Заготкожи». «Коли не дать на лапу «Заготкоже», — горестно толковал Кузьма, глядя светло-голубым взором, — не будет сырья. Тогда посадят за срыв договора. Можно купить матерьял на черном рынке. Тогда посадят за спекуляцию. Дам взятку «Заготкоже» — посадят за взятку…» — «И как же вы обходитесь?» — интересовался Шегаев. «Заготкоже» даю», — печально отвечал Кузьма, разводя руками.

На лето, забрав с собой работу — тюки овчин и иного припаса, увозил семейство в родную подмосковную. Мать оставлял на хозяйстве — присматривать за комнатой…

Марфа всплеснула руками.

— Спрашивает! Как же не бояться! Время-то какое! Слышал?

— Что?

— Вот тебе и что! Не знаешь будто! Инженера забрали, вот что! — разъяснила старуха, опасливо понизив голос.

Инженер Глухов сутками пропадал на заводе, да и в выходные его не часто можно было увидеть — ездил к бывшей жене повидаться с сыном. Впрочем, иногда привозил мальчика сюда — тогда из-за стенки подчас слышался звонкий детский голос, а в коридоре пахло какао.

Марфа ступила за порог, зашептала, присунувшись:

— Вечером пришли! Страх! Меня еще тягать — в понятые иди! А самого-то нет! Куда я пойду?! Я уж и так и сяк от них открещивалась! Не могу я, говорю, Бог с вами, мне сын не велит! А ироду-то радости, ирод-то гогочет: погоди, говорит, бабка, и до тебя доберемся! А второй усмехается!.. тоже ему ликование, Господи прости!..

— И что? — поторопил Шегаев.

— Я отперлась, так они Козлиху взяли и Василия. Козлиха со всей душой, а Василий тоже было упрямиться стал, да Шурка евонная на него шикнула: иди, мол, коли велят!.. А этот сатанаил-то в паспорт евонный глазом мазнул — и опять шутковать: ишь, говорит, фамилиё-то у гражданина какое — Князев! Ты, брат Князев, дескать, не из бывших ли будешь? Не княжеского ли роду-племени?.. Тут уж Василий и вовсе сомлел!

Шегаев едва сдержал усмешку — так живо Марфа обрисовала всю картину.

Прежде у Игоря на пару с отцом было две комнаты, но когда два года назад отца вычистили из института, и он, помыкавшись, уехал в Тверь (или как ее там теперь? — Калинин), где предложили работу в тамошнем педучилище, Шегаева, естественно, уплотнили. Меньшую комнату оставили, большую отобрали, и в нее вселилась супружеская пара Козловых. Козлов, на полголовы ниже своей шумной благоверной (это ее Марфа за глаза величала Козлихой), смотрел хмуро, здороваться вовсе не имел привычки. Время от времени показывался одетым по форме — в темно-сером плаще «реглан» и синей фуражке. Судя по всему, служил в каком-то не то судебном, не то милицейском ведомстве. А может, и в ОГПУ…

Что касается Василия Князева, насчет фамилии которого так удачно шутил оперативник, то он с домочадцами ютился в комнатухе у черного хода. Были они выходцы откуда-то из Белоруссии, а каким образом и когда оказались в Москве, Шегаев не знал. Жили тихо, загадочным образом размещаясь впятером на площади размером с раскинутую шубу и, похоже, поставив целью жизни привлекать к себе как можно меньше внимания. Дети тоже старались попусту в коридоре не маячить. Со старшим, Степой, сообразительным и живым мальчишкой, Шегаев время от времени с удовольствием занимался арифметикой. Как-то раз показал спичечные примеры: из тех, где требуется сообразить, как переложить две или три спички, чтобы вновь образовавшиеся цифры составляли верное равенство. Когда вдоволь намудрили, Степка, разошедшись не на шутку, закричал, что знает фокус. Хитро посмеиваясь, выложил слово ЛЕНИН, а затем несколькими движениями превратил его в число 666. После чего, взволнованно блестя глазами, пояснил, дурачок, что число — антихристово!.. Шегаев искренне восхитился этим простым доказательством нечистого происхождения вождя мирового пролетариата, но постарался убедить мальца никому больше таких фокусов не показывать.

В силу общей неприметности Князевых Шегаев из их числа выделял только Шуру, жену Василия. Женщина лет тридцати пяти, светловолосая, с круглым лицом и полными губами, но совершенно при этом не красавица, она поражала его воображение изобильной, полнокровной плотью, то и дело норовящей начать жить своей собственной, самочинной, бурной и деятельной жизнью. Когда, например, Шура посреди кухни яростно месила кулаками белую пену в тазу на табуретке и все ее мощное тело ходило ходуном, каждое мгновение открываясь все новыми и раз от разу неповторимыми изгибами, выпуклостями и впадинами, он, проходя, чувствовал оторопь, отчетливое телесное беспокойство. Тем более неуместное, что его жена Капа с Шурой немножко дружила — если можно назвать дружбой отсутствие вражды, столь обычной для коммунальной жизни. Капе Шура говорила, что у них в деревне половина дворов населена Князевыми, и зовутся они не по князьям никаким, а по веселой речке Княже, бегущей под горой…

— Вот оно как! — протянул Шегаев.

— То-то и оно, что вот так! А сама, как увели его и дверь опечатали, тут же комнату-то и займи!

— Кто?

— Кто! Козлиха, кто же еще! Я говорю — как же ты можешь, когда казенная печать на дверях?! Тебя же, говорю, сейчас в милицию! А она мне — мол, не учи, пшено, я сама кормач!

Шегаев хмыкнул.

Марфа широко перекрестилась, громким шепотом повторяя:

— Вот уж сука эта Козлиха! Вот уж сука! Прямо уж и в кухню при ней хоть не выходи! Так и зыркает, зараза, будто все у ней свое там! А кухня-то ведь общая!

— Кстати, Марфа, я что хотел спросить, — встрял Шегаев. — Можно на вашем керогазе воды нагреть?

— Заняла комнату без ордера — и хоть что ей! — не слыша его, свистела соседка. — Я уж молчу! Самого-то нет! А из деревни вернется? Что ж ты, скажет, старая шалава, комнату проворонила, коли мы тут друг на друге ночуем?! А я что могу?

И посмотрела на Шегаева возмущенным взглядом.

— Ну да, — кивнул он, настойчиво улыбаясь. — Конечно. А керосин я свой налью. У меня есть керосин-то. Помыться хочу с дороги.

— Керосин? — переспросила Марфа, недоуменно морщась.

— Керогаз, говорю, — не отступал Шегаев.

— А твой-то где?

— Капитолина увезла. Воды нагреть не на чем…

— Увезла? Вот тебе раз!.. Что ж она увезла-то? Увезла — а тебе как? По чужим людям?.. — нудела Марфа. Потом спросила с непонятным Шегаеву подозрением: — Ты мыться, что ли, хочешь?

— Мыться, — подтвердил он.

— Разве что мыться… Ну бог с тобой, бери… Как не помочь… Только керосин свой налей! Он, чай, денег стоит!.. А так-то ладно, пользуйся…

И тут уж дело пошло быстро. Синее пламя керогаза исправно и весело шипело под железным ведром, мыло было не простое, а Капино — из ТЭЖЭ на Арбате, бывшего Брокара (запах волновал и даже немного кружил голову — ведь как забыть, что сама Капа пахла этим мылом и, следовательно, мыло пахло Капой), бритва не подвела, и уже часа через полтора Шегаев — чистый, с еще влажными волосами — начал застегивать скользкие пуговки свежей сорочки.

Он отчетливо представлял себе предстоящий путь: выйдет из дома, проберется раскисшим немощеным двором, повернет налево, простучит по «кошачьим головам» переулка до более или менее ровной брусчатки улицы, трамваем доедет до Садовой, заскочит в лавку Моссельпрома, над которой с одного плаката красотка, держащая коня, призывает курить папиросы «Дерби», а на другом в рассыпающихся веером спичечных коробках написаны безграмотные, но задорные стихи: «Арифметика простая — три копейки — коробок! Сразу пачку покупая экономишь пятачек!»

Потом снова сядет на трамвай «семерку», отлично успеет на поезд 18.20, а еще через час или чуть больше, пройдя рощу и миновав овраг, окажется на околице Разлогова. И — как снег на голову: кто приехал?! папка приехал! Игорь!.. наконец-то!.. И — обнять обоих, сгрести в охапку, зарыться лицом, почувствовать молочный аромат детских кудряшек и ее, Капин, — сладкий, солоноватый, нежный, памятный, любимый запах!..

Но к той секунде, когда пальцы добрались до последней пуговицы, ему вдруг стало так же отчетливо, как только что насчет путешествия в Разлогово, ясно, что нужно зайти проведать Игумнова.

И поэтому, застегнувшись, он не облачился в коричневые штаны, тужурку и старые ботинки, а надел свой единственный костюм (темно-серый, в мелкую диагональ), выходные туфли и фетровую шляпу цвета палого листа — предмет, которым искренне гордился.

Шагал быстро, стараясь не сосредотачиваться на неприятных мыслях. Было понятно, что поедет последним поездом. К тому времени, глядишь, и погода разгуляется — а то куда же, в самом деле, переть в такой дождь?

Дождь, правда, перестал, но мог в любую секунду пойти снова: голубые прорехи в небе были слишком лоскутны, чтобы внушить серьезную уверенность в будущем.

Самотека оказалась мокрой, лужистой. По левую руку промытые деревья недоверчиво вызолотились выглянувшим напоследок солнцем, по правую — небо снова тяжело синело и хмурилось. Проехал автомобиль. Лужи летели из-под колес серебряной мелочью.

Сомнений насчет того, дома ли Игумнов, у него не было — Илья Миронович неуклонно держался затворнического и малоподвижного образа жизни.

— Ну, батенька! — сказал он однажды в ответ на предложение пройтись. — Что вы! Муромца вспомните! Тридцать лет сиднем сидел. А иначе, я вас уверяю, из него никакого толка бы не вышло… Садитесь, садитесь! В ногах правды нет. Сейчас чайку спроворим.

Большая комната скрадывалась теснотой натырканных вещей и предметов: книжных шкафов (неслыханно удобных — «американских», со стеклами-перевертышами, легко и удобно задвигающимися поверх ряда книг), тяжелым комодом нового немецкого стиля с барочными завитушками, узкой кроватью, воткнутой в пространство между загроможденным письменным столом и стеной, с которой грозно нависали книжные полки. Был еще кабинетный рояль — тоже заваленный какими-то книгами, рулонами и папками; а также платяной шкаф и обеденный стол. Угол последнего свободен от бумаг, но заставлен грязными тарелками, чашками, щедро засыпан хлебным крошевом, огрызками яблок. С верха одного шкафа мрачно смотрела рогатая Изида, с другого пялилась черными дырьями бронзовая посудина из каких-то раскопок. Жена Ильи Мироновича умерла в двадцать втором году от тифа. Возможно, до той поры быт его выглядел иначе.

Сгорбившись на стуле в нагромождении обступивших его пыльных книг, он оборачивался, чтобы бросить на пришельца взгляд, полный изумления и досады, и в это мгновение гляделся неким норным животным, потревоженным в его укромном убежище. Но уже через мгновение мир вещей, договоренностей, обещаний, друзей и учеников врывался в мозг Ильи Мироновича, вытесняя часть мыслимых им абстракций, и он поднимался со стула, бросив перо, сорвав очки, раскрывая объятия и гудяще напевая в усы почему-то медицинские запоминалки:

Как на lamina cribrosa

Постелился cristae galli,

Впереди — foramen cecum,

Сзади — oss sphenoidale![1]

* * *

Он вошел в подворотню, миновал сараи и поленницы, которыми была загромождена большая часть двора, нырнул в несвежий полумрак парадного и, пару раз оступившись на выщербленных ступенях, поднялся на два пролета грязной лестницы.

Постучал.

Сердце торкнулось невпопад — смешное волнение, а все же волнение: когда откуда-нибудь приезжаешь, приятно предчувствовать приветствия, расспросы… сколько лет, сколько зим!..

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы его можно было увидеть.

— Здравствуйте, — сказал Шегаев. — Простите великодушно. Илья Мироныч дома?

— Нет его, — поспешно до невнятности сказал человек, и дверь уже бы совершенно точно захлопнулась, если бы Шегаев не сунул в щель ботинок.

— Минуточку! — он повысил голос. — Скажите, он в Москве, по крайней мере?

Некоторое время человек молча усиливался расплющить ему ногу, однако скоро оставил эти попытки и снова приоткрыл. Из квартиры тянуло горелым.

— Вы кто? — хмуро спросил обитатель, часто моргая.

— Знакомый. Коллега. Мне по делу.

— Ну так это, — негромко сказал человек. — Забрали его.

— Забрали? — тупо переспросил Шегаев.

Дверь захлопнулась. Звук удара, подскочив до четвертого этажа, гулко повалился вниз.

Растерянно помедлив, стал спускаться по лестнице.

* * *

Шегаев вышел в переулок, задумчиво повернул налево — туда, где за деревьями плавилось и текло закатное солнце.

— Молодой человек! Слышите?! Молодой человек!

Обернулся — Зоя Корабельникова!

Это было тем более неожиданно, что все это время он думал о ней, и в Разлогово не поехал — из-за нее, и Игумнова решил навестить отчасти потому, что надеялся ее там увидеть. Да какой там «отчасти» — именно потому, что надеялся. Ведь она аспирантка Игумнова — отчего же ей не зайти к профессору… Правда, прежде он там ее не встречал. Они сталкивались несколько раз в университетском кабинете Игумнова. Однажды ему показалось, что Зоя, услышав скрип дверных петель — как бы верно выразиться? — метнулась в сторону от профессорского стола. Да, дверь он открыл резко… должно быть, неожиданно для присутствующих… но вообразить, что юную аспирантку и седобородого неряшливого профессора связывает, кроме честной научной солидарности, что-нибудь еще, — это было решительно невозможно! Идиотская мысль. В сущности, отблеск мании: доказательство давнего неравнодушия…

Длинная темная юбка делала Зою еще более высокой, собранные на затылке светло-рыжие волосы и белая кожа лица светились, а большие глаза, наоборот, казались черными. И, цепко подхватив его под руку и оглянувшись так, будто сзади грозила нешуточная опасность, она увлекала его вперед.

Шегаев и сам закрутил головой, но ничего такого, что свидетельствовало бы о необходимости подобной спешки, не обнаружил. Никто следом не шел, не догонял, переулок вообще был пуст, только у керосиновой лавки на углу стояли двое, бросив на сизый булыжник длинные тени, да и то отвернувшись.

— Вы ведь Игорь, да? Вы у него были? Заходили? — торопливо спрашивала Зоя на ходу и, досадливо хмурясь, будто он никак не мог взять в толк ее вопроса, тут же сама растолковывала: — Вы знаете, да? Его арестовали!

— Вы-то откуда взялись, Зоя? — повторял Шегаев.

— Его первым забрали, — говорила она, не отвечая, но окидывая взглядом. — В июле еще… а потом почти всех подгребли.

— Что значит — почти всех? — спросил Шегаев, недоумевая. — Всех из кого?

Если Зоя имела в виду тот небольшой кружок, что собирался на квартире у профессора, так в него она не была вхожа… Впрочем, пришла Шегаеву мысль, возможно, у Игумнова происходили какие-то еще собрания, а он об этом просто не знал?

Зоя снова вскинула взгляд, замялась, кусая губу.

— А вы вообще с Ильей Миронычем давно знакомы? — резко спросила она вместо ответа.

— Порядочно… Полгода. Или больше.

— Полгода? — насмешливо повторила Зоя. — Для вас полгода — это уже «порядочно»? Вот видите, вы неосведомлены, наверное…

Шегаев пожал плечами и сказал сухо:

— Да, наверное.

Глупо было бы обижаться. Его не оставляло смутное ощущение, что Зоя блефует. И тон ее был совершенно неуместен сейчас, и вообще, какая разница, давно ли он знаком с профессором — самое время выяснять, когда Игумнова арестовали!

— Подождите, Зоя, — сказал он. — Вы мне главное скажите: где Илья Мироныч? В Бутырках?

— Ну да, — она кивнула. — Где же еще?

Шегаев хотел спросить насчет свиданий, но сдержался. Даже детям известно, что в Бутырках свиданий не разрешают. И передач тоже. Только справки. Проходя мимо, всякий мог видеть у железных ворот тюрьмы: улицу запруживали с ночи, ранние трамваи отчаянно звонили, кое-как проталкиваясь сквозь каждодневную толпу женщин. Когда ворота открывались, стремительно, будто вода из рухнувшей запруды, вливались в тюремный двор. Долго теснились в квадрате высоких бетонных стен. Распахивались наконец двери в приемную, у справочных окошек выстраивались длинные очереди. Кому не везло, толклись и завтра, и послезавтра. И еще невесть сколько.

— Точно там? Вы узнавали?

— Точно, точно…

Шегаев пощелкал пальцами.

— А вот вы сказали — почти всех подгребли. Вы кого имели в виду?

В глазах Зои мелькнуло сомнение. Шегаев расценил его как понятную боязнь сказать лишнее. И тут же сказал лишнее сам, пожалев сразу, как только выговорил:

— Крупченков тоже арестован?

— Крупченков? — повторила Зоя. По тому, как она произнесла фамилию, Шегаев с досадой понял, что она делает это впервые. — Крупченков… я не знаю. Нет, должно быть.

— Вы не знаете Крупченкова? — уточнил он, злясь.

— Видела пару раз, — уклончиво ответила она. — Философ?

— Ну да, философ, — нехотя кивнул Шегаев.

И опять возникло ощущение, что купился: собственно, все, кто собирался у Игумнова, были в известной мере философами.

Зоя, как будто выдержав испытание, тоже кивнула — но, в отличие от него, с удовлетворением.

— Ну хорошо… Ерунда какая-то. Известно хоть, в чем обвиняют?

— Откуда?

— Справку не пытались получить?

— Нет, — Зоя помотала головой. — Я не родственница…

— Все равно надо попытаться. Черт, я бы завтра мог!.. но я должен уехать.

— Уехать?

— Да, уехать.

Зоя смотрела на него детским взглядом, и Шегаев подумал, что ей, наверное, нужна его поддержка и помощь. Она такая неопытная и беззащитная… Понятно, почему кое-какие ее фразы настораживают. Она просто не знает, как себя сейчас вести… конечно же, в этом причина.

— Завтра уехать?

— Сегодня.

— Ах, сегодня? — Зоя прикусила губу. — Жалко. Надолго?

Шегаев решил пошутить.

— Навсегда, — сказал он, усмехаясь. — Навеки.

— Ах, вот как! — протянула она.

Судя по всему, Зоя не поняла, что он шутит, и Шегаев не стал рассеивать ее заблуждение. Ему было приятно видеть, что на Зоино лицо набежала тень озабоченности — она явно была взволнована перспективой его скорого и невозвратного отъезда.

— Как же так! Мы с вами толком даже не познакомились! А вы уезжаете…

— Еще не поздно, — продолжал свою шутку Шегаев. — Давайте знакомиться.

Судьба Игумнова отошла на второй план. Помочь он все равно никак не мог, а бледное Зоино лицо было рядом.

— Замечательная у вас шляпа, — вздохнула она. — Давайте сядем, что ли.

Скамейка была в пяти шагах.

— Вы ведь ловелас, Игорь? — спросила вдруг Зоя, садясь на скамью. Она прямо и решительно повернулась к нему и так же прямо и решительно рассматривала. — У вас на физиономии написано: ловелас, да еще какой!

Неожиданно протянула руку и провела пальцами по его щеке.

— И понятно почему, — сказала она как будто самой себе. — Такой красивый… Такому красавцу разве откажешь? Все женщины ваши, да, Игорь? Я права?

— Зоя, вы…

— Вот вы только что сказали: еще не поздно. А сами уезжаете. Вы что же — хотите, чтобы я к вам сегодня пришла?

— Я? Какие женщины? О чем вы?! — Шегаев оторопело взял ее ладонь. Ладонь была холодной и твердой.

— Все бабы ваши, да? — сказала Зоя, щурясь.

— Перестаньте!

— Гордитесь своими победами, — вздохнула Зоя и снова посмотрела на него с неясной печалью. — Гордитесь…

— Вы огорчаете меня, — сказал Шегаев, понимая, что Зоя пытается его заморочить, но, с другой стороны, готовый отдаться этой мороке — настолько соблазнительно и быстро она развивалась. — Я хочу только!..

— Ну хорошо, — перебила она. — Теперь мне пора идти. Может быть, я и правда зайду ненадолго. На минутку. Хотя вряд ли. Не знаю. Скажите все же адрес. Часов в девять. Будете дома?

Шегаев поднес к губам ее ладонь, поцеловал, стараясь, чтобы ничто из того, что пронеслось в голове (придется нарушить планы! не поспеет на поезд! ехать утром! Капа будет волноваться!..), не отразилось на лице.

— В девять? Да, приходите. Буду ждать. Только, видите ли…

— Что?

— Я пошутил. Глупо, конечно.

— То есть?

— Я не навсегда уезжаю. На несколько дней.

— Так и знала, что врете, — сказала она. — Зачем врать? — Холодно пожала плечами. — Тоже мне шутки… Впрочем, все равно. Чем быстрей, тем лучше. — И потребовала, нетерпеливо постукивая носком туфли о каблук другой: — Говорите адрес, я запомню!

Усмехаясь, Шегаев сказал переулок, дом, этаж.

— Направо. Такая зеленая дверь, приметная. Увидите.

— Ну хорошо. Нет, нет, не провожайте сейчас, не надо! — она решительно поднялась, увернувшись от его неловкой попытки дотянуться губами до щеки.

— Зеленая! — повторил он. — Не ошибитесь!

Зоя уже быстро стучала каблуками по сырому скользкому булыжнику, наклонив голову и так прижав ладони к груди, будто шла против сильного ветра…

Следующие полтора или два часа он ходил по комнате. Смотрел на часы. Стрелки дурили, и пару раз он даже подносил «луковицу» к уху, слушал, тикает ли. Садился, смотрел в окно, снова расхаживал.

Почему-то это новое, так странно и неожиданно образовавшееся приключение совершенно не доставляло ему радости. Солоноватое предвкушение скорой развязки тоже почти не волновало, а только неприятно нервировало.

То и дело, присев на стул, он, представляя, что будет, когда (и если) она придет, задумывался — а не уехать ли все же? еще можно уехать!..

Конечно, это обман, но ведь не худший обман, чем тот, в который он уже ввязался!.. Как, вообще, прожить человеку, коли он отягчен хотя бы даже простейшими понятиями о долге и чести?! Буквально каждый шаг опутывает его новыми обязательствами…

Да, уехать! — это все-таки меньшее из зол, меньший из обманов, потом он объяснит, придумает что-нибудь!..

Совсем уж было подхватывался — но тут же являлось ему ее бледное лицо, темное платье, соблазнительно облекающее тело — такое же, должно быть, белое и нежное, как лицо.

Снова его пробирало нервным морозом, он вскакивал, ходил, смотрел в окно, садился, пытался думать о чем-нибудь стороннем, гнал мысли, что опять он делает совсем не то, что должен, а завтра будет чувствовать вину, презрение к самому себе… Приедет к Капе, предательски смеясь, изменнически улыбаясь, пряча лицо под маской радости, нежности и любви, а если сдернуть маску, под ней окажется стыд и раскаяние!..

Еду! — решал окончательно, вскакивал, хлопнув себя ладонями по коленкам.

И ходил, ходил, и снова садился, и снова маялся, то и дело глядя на часы…

В половине десятого она наконец постучала — совершенно неожиданно, вдруг, как всегда это бывает: как будто не томился он в ожидании этой секунды, не тосковал весь вечер!.

Вздрогнул, вскочил, задохнувшись; разминая холодеющие ладони, торопливо вышел в прихожую, мгновенно лязгнул щеколдой, уже приготовив лицо и язык к продолжению задуманного, отворил…

И, оторопев от неожиданности, с облегчением, едва не рассмеявшись от радости, понял, что это не Зоя.

Командир в голубой фуражке и плаще «реглан» окинул его сощуренным строгим взглядом и негромко спросил:

— Шегаев Игорь Иванович?

За его спиной маячил красноармеец с винтовкой.

— Так точно, — весело сказал Шегаев. — Я! Чего изволите?

Главарь Игумнов

ПРОТОКОЛ

На основании ордера Главного Управления Государственной Безопасности НКВД СССР за № 8770 от 15 августа мес. 1933 г. произведен обыск у гр. Шегаева Игоря Ивановича в доме № 8 кв. 16 по улице Селезнев пер. При обыске присутствовали: Козлов Ксенофонт Савельевич, проживающий в этом доме кв. 16.

Согласно данным указаниям задержан гражданин Шегаев Игорь Иванович.

Взято для доставления в Главное Управление Гос. Безопасности следующее. Паспорт сер. МЮ № 634022 и военный билет на имя Шегаева Игоря Ивановича. Две записные книжки с адресами и телефонами. Две тетради со стихами. 7/ IХ-33 г. Протокол подписал — Шегаев.

Обыск проводил: сотрудник ГУГБ НКВД Грахов.

АКТ

Мы, нижеподписавшиеся, дворник Кузьминов и сотрудник НКВД Грахов составили настоящий акт в том, что во время производства обыска в д. № 8, кв. 16 по Селезневу пер. у гр. Шегаева Иг. Ив. последний всячески оскорблял сотрудников, производящих обыск. В частности называл сотрудников НКВД хулиганами и бандитами, а также говорил, что НКВД во время обысков подбрасывает различные документы и пр.

Все это делалось со стороны Шегаева с целью спровоцировать сотрудников НКВД, так как когда был закончен обыск, он потребовал записать в протоколе обыска о якобы грубом отношении лиц, производивших обыск. Подписали — Кузнецов. 7/IХ-33 г.

Сотрудник ГУГБ НКВД Грахов.

В углу кабинета стояли свежевычищенные сапоги, и запах скипидара перешибал даже застарелый дух табачной кислятины.

Чередько дважды прочел вторую бумагу. Его внимание привлекла разнобоица фамилий. Видишь как: поначалу дворник звался «Кузьминов», а в месте его подписи отчетливо читалось «Кузнецов». Поди разбери теперь, чему верить. И вообще, зачем Грахову нужно было привлекать этого не вполне ясного дворника, когда и второй документ мог бы подписать тот же Козлов, фигурировавший в первом?

«Намудрил Грахов, — недовольно подумал Чередько. — Молод еще. Простую вещь нельзя поручить».

И, отложив бумаги, поднял взгляд на Шегаева.

То, что Грахов маленько намудрил, было дело внутреннее, свое, и не предполагало разбирательства, поскольку не стоило даже выеденного яйца. А вот подследственный, судя по протоколу и акту, был тот еще фрукт. И требовал самого пристального внимания.

— Ну понятно, — с хмурой язвительностью протянул Чередько. — Подбросили что-нибудь?

— Не понял, — сказал Шегаев, недоуменно встряхиваясь.

Он сидел перед молчащим следователем уж никак не меньше десяти минут и думал все только о тюремных часах. Дело в том, что пока его вели сюда, в кабинет, по гулким, как пустые бочки, коридорам, он встретил их четырежды — все на кафельных перекрестках, над стальными лестницами, — и все четыре стеклянных круга с черными стрелками и черной же римской цифирью показывали такое разное время, будто висели не на разных этажах одного здания, а в разных концах земли: в Индии, скажем, Америке, Австралии и еще где-нибудь под чертями: третий час, десятый, седьмой, четвертый. Впрочем, и минуты были разные. Стояли, что ли? — нет, по крайней мере на двух он успел заметить перепрыг стрелки. Бесплодно размышляя об этой неразрешимой нелепице, успел впасть в сонное оцепенение.

— Во время обыска, говорю, что-нибудь вам подбросили? — повысил голос следователь. — Вы вот, вижу, высказывались на этот счет!

Шегаев пожал плечами.

— Не знаю. Мне не сообщали.

— То-то же! — буркнул Чередько. — Не сообщали вам!..

Он положил перед собой чистый бланк протокола, справа вывел число — 13 сентября, ниже написал привычное: «Я, оперуполномоченный 2-го отделения ГУГБ Чередько, допросил в качестве обвиняемого Шегаева Игоря Ивановича».

Опустил ручку пером на чернильницу.

— Рассказывайте.

— Что рассказывать?

— Все рассказывайте.

Шегаев хмыкнул.

— В общем так. Взял я удочки — и на речку. Утро раннее! Солнышко на травке золотое! Птички поют!..

— Так, так, — заинтересованно покивал Чередько.

— Черви у меня в банке железной, с вечера накопаны. Поковырялся, вытащил одного — жирного такого.

Шегаев показал пальцами — какого жирного.

Чередько одобрительно мыкнул.

— И, значит, надеваю его на крючок…

Поскольку он ставил своей целью вывести следователя из себя, то должен был ожидать чего-то подобного. Но все же купился на его понимающие кивки.

Плюха была такой силы, что едва не повалила его на пол. Чтобы выправиться, Шегаев вскочил.

— Охрана! — рявкнул Чередько.

Вбежал красноармеец.

Шегаев сел.

— Давай дальше, — радушно предложил следователь. — Увлекательно излагаешь. Клевало знатно?

— Буду отвечать только на конкретные вопросы, — сказал Шегаев, потирая щеку.

Оценивающе взглянув на него, Чередько кивком отпустил красноармейца.

— На конкретные, значит… Вот оно как. Ну хорошо… Стало быть, воевать будем?

— Почему — воевать?

— А как же! Если человек не хочет сам разоружиться перед пролетарским следствием, не хочет сотрудничать, если он выбрал тактику запирательства, уклонения, уверток…

— Да каких уверток? — перебил Шегаев. — Мне нечего рассказывать. Точнее, я могу, конечно. Не нравится о рыбалке, давайте про геодезию поговорим. Да боюсь, вам и это неинтересно. Вы бы лучше сказали, что именно вас интересует! Так же нельзя! Меня арестовали восемь дней назад, и я сижу, даже не зная за что! Теперь вызвали. Вот, думаю, узнаю наконец, в чем дело. А вы не говорите! Хотите, чтобы я рассказал все, что знаю! Да ведь я двадцать шесть лет на свете прожил, много чего могу вспомнить! Скажите хоть, с чего начать!..

Он замолчал, задохнувшись.

Чередько со вздохом вытащил папиросу из пачки, сунул в рот, жестко зажевал, пристально глядя при этом на Шегаева, чиркнул спичкой, пустил клуб дыма.

— Не куришь?

— Не курю.

— Правильно, — одобрил Чередько. — Такая зараза, не отвяжешься. А ведь потом жалеть будешь.

— О чем жалеть?

— Да не о табаке, конечно, — следователь сощурился, глядя на пущенное им кольцо дыма. — Жалеть будешь, что уперся. Ты погоди, погоди! — он жестом остановил попытку возражения. — Ты думаешь, просто так тут оказался? Случайно, что ли? Ничего не случайно. Дело давно крутится. Все уж разобрали. Всех на чистую воду вывели. Все во всем признались. А ты думаешь, что запрешься сейчас — и вывернешься. А как же вывернешься, когда все уж записано и проверено? И про тебя самого — тоже.

Шегаев на миг представил себе, что это так и есть — все давно прояснено, а он тут сидит упирается. Невольно поежился.

— Вы бы хоть намекнули — что выяснено-то? — предложил он.

— Ишь ты — намекнули!.. Тут намеками не отделаться. Рассказать надо. А если я тебе расскажу, это что ж? — следователь как-то незаметно перешел на «ты», да и прежде было видно, что «вы» его несколько тяготит. — Если расскажу, тогда уж поздно признаваться. Тогда уж никаких снисхождений. Вот и пожалеешь: что ж, дурак, не поверил, когда мне правду говорили! Ведь и впрямь уже все известно было! А я запирался, глупый! Вот уж, наверно, следователю смешно было на меня смотреть! Вот уж он потешался, когда я рожи ему строил! Строил-строил — а теперь меня под вышака́ подвели, а мог бы в малосрочники выйти!.. Не пожалеешь?

— Какого вышака? — тупо спросил Шегаев, про себя же снова и снова повторяя на какой-то дерганый мотив: «Пустое вы сердечным ты она обмолвясь заменила…» — При чем тут?

— Вот тебе раз, — вздохнул Чередько, гася окурок в железной пепельнице. — Совсем уж ты, брат, дураком показаться хочешь. Думаешь, все шуточки. А потом бац! — и к Духонину. Ну как знаешь… — Он протянул руку к чернильнице, но лежавшую вставочку не взял, а только постучал по ней пальцем, как будто взбадривая для скорой работы. После чего выговорил казенно: — Расскажите о вашей контрреволюционной деятельности.

— Я не веду контрреволюционной деятельности, — сказал Шегаев, пожав плечами.

— Не ведете? — хитро прищурившись, переспросил следователь.

— Не веду.

— Хорошо! — как будто даже обрадовался Чередько. — А это что?

И швырком присунул к Шегаеву одну из лежавших справа от него тетрадок.

— Тетрадь…

— Ваша?

— Не знаю. Можно взять?

— Берите.

Шегаев раскрыл, пролистал, со вздохом отложил.

— Моя.

— И что же там?

— Стихи, — он снова пожал плечами. — Разве сами не видите?

— А какие стихи? — гнул свое Чередько, не обратив внимания на колкость.

— Незрелые, — усмехнулся Шегаев.

— А я скажу: контрреволюционные! — загнав в угол, припечатал следователь. — Разве нет?

— Контрреволюционные? Чем же это?

— Как это: чем же! Пожалуйста! — Чередько раскрыл тетрадь. Шегаев только сейчас заметил, что уголки некоторых страниц были загнуты, чего сам он никогда не делал. — Вот вы пишете… м-м-м… вот. Чем безжизненней наша пустыня… чем безжалостней наша свобода… вот оно, написано! Ведь ваше?

— Мое, — нервно согласился Шегаев. — Мое, да! Ну и что?! Что в этом контрреволюционного?!

— Вот тебе раз! — Чередько смотрел лукаво: то ли придуривался, упрямо и честно работая на успех следствия, то ли и в самом деле недоумевал, как такое может быть кому-то непонятно. — Как вы жизнь тут показываете? Жизнь у вас — безжизненная, свобода у вас — безжалостная! Это разве не огульное вранье? Разве не вражий голос? Смотрите, мол: все живое у них повыбито революцией! жизни нет! свободы нет!.. Разве не так?

— Что за бред! — возмутился Шегаев. — Вы второе двустишие прочтите! Там ясно сказано: тем слышнее созвучья простые ослепительных струн небосвода! При чем тут революция?! Речь о проявлениях духа, а не о революциях! О свободе духа, о пустыне, в которой оказывается дух, получивший полную свободу! Вот о чем!

Загадочно усмехаясь, следователь смотрел на него, как будто читая в лице еще необлекшееся в слова признание.

— Расскажите о своих отношения с Игумновым, — с удовлетворенным вздохом сказал он через минуту.

— С Игумновым? — переспросил Шегаев.

— С Игумновым Ильей Миронычем, — уточнил Чередько. — Главарем контрреволюционной банды.

* * *

Ему не нужно было этого вопроса, чтобы размышлять о судьбе Игумнова.

И о своей связи с ним.

Он думал об этом с первой секунды — когда услышал об аресте.

Нелепица! Дикость!.. Все равно что арестовать бабочку, стрекозу… бросить в камеру сноп солнечного света… заковать в кандалы морскую волну или музыкальную фразу.

Тот небольшой кружок, центром которого являлся Илья Миронович, не имел и не мог иметь отношений с властью: ни противиться ей, ни поддерживать ее не представлялось возможным, поскольку их существования не касались друг друга: власть обитала в одной стихии, они в другой; подозревать, что они, осуждая власть, как явление косное, порождающее несвободу, хотят при этом переменить ее, поставить на иные рельсы или привести к ней иных людей, было все равно что подозревать плотву в желании вмешаться в жизнь тигров, ласточек — в стремлении навести порядок в мире кротов…

Познакомились они у Красовского.

Шегаев заглянул в кабинет, увидел, что у Феодосия Николаевича посетитель, и хотел закрыть дверь, но Феодосий Николаевич махнул рукой — зайдите, мол.

Приподнялся из кресла, представляя их друг другу:

— Илья Миронович, это Игорь Иванович Шегаев, помощник мой незаменимый… Познакомьтесь, Игорь — Илья Миронович Игумнов… Садитесь, Игорь, послушайте, какие диковины профессор рассказывает!

Голос у Красовского был довольный, да и Игумнов посмеивался — должно быть, начинали с каких-то рутинных вещей, деловых, а уж потом разговор забрел на иное.

— Да какие же диковины? — простодушно удивлялся Игумнов, но глаза были сощуренные, смеющиеся, и бороду он поглаживал не просто, а как-то хитровато, будто готовя некую каверзу.

— Как же не диковины? — в тон, с деланым возмущением, отвечал Красовский. — Ваше предложение от триангуляционной сети отказаться — это разве не диковина?!

— Феодосий Николаевич, триангуляционная сеть — это у нас с вами вынужденность! Мы иначе не можем! Зачем мы покрываем Землю сетью треугольников? — затем, что, имея в поле зрения три вершины треугольника, координаты которых нам известны, легко можем рассчитать координаты точки, в которой находимся. А если вы и без этих треугольников сможете получать координаты любой точки? Причем не относительные — от ближайшего узла сети, — а абсолютные, астрономические! То на кой, простите, ляд вам тогда триангуляционная сетка?

Красовский с досадой шлепнул ладонями по кипе лежавших перед ним бумаг.

— Да как же получать координаты, Илья Мироныч?

— А по радио, Феодосий Николаевич, по радио!

— Откуда?

— Да с сатэллитов же!

— А там они откуда возьмутся?!

— Как же «откуда»? Если два сатэллита движутся по орбите, координаты каждой точки нам известны, то простейшая засечка радиосигналов на поверхности Земли позволяет вычислить координаты этого пункта!

— То есть у меня какой-то специальный радиоприемник должен быть?

— Конечно! И радиопередатчик! И быстрый вычислитель!

Игумнов поднялся, шагнул к доске и стал, тряся бородой, размашисто черкать мелом.

— Вот поверхность Земли! Вот траектория сатэллита! Один отсчет! Другой! Разве трудно рассчитать координаты?

— Вот так! — Красовский развел руками и посмотрел на Шегаева — мол, что ты с ним будешь делать! — Сатэллиты! Передатчики! Ну и фантазер вы, Илья Мироныч. Честное слово! Жюль Верну такое и не снилось.

— Ну, знаете, мало ли что Жюль Верну не снилось. Спал, должно быть, маловато.

Игумнов положил мел и, оборачиваясь, весело подмигнул Шегаеву. Глаза у него были серые и смотрели из-за очечных стекол с таким насмешливым прищуром, как если бы он всегда знал заранее, кто что собирается в эту минуту сказать.

— Дело за малым! — безнадежно махнул рукой Красовский. — Тут простых башмаков не найти, а вам, Илья Мироныч, вон чего подавай — сатэллит! Портянками не разжиться — а ему передатчик!..

Игумнов и впредь не раз заговаривал о будущем геодезии, которое, судя по всему, видел как на ладони. Впрочем, это касалось не только геодезии: всякое будущее Илья Миронович мог описать подробно и отчетливо — в отличие от настоящего, с которым имел куда более непростые отношения.

Так сложилось, что на следующий день Шегаев оказался на Моховой — и они снова встретились, точнее даже — столкнулись.

— Игорь Иванович! — воскликнул Игумнов. — Что же вы опаздываете?!

Досаду он изобразил настолько натурально, что Шегаев опешил и едва не расплескал свои щи.

— Шучу, шучу! — Игумнов смеялся, ставя на стол два стакана с простоквашей, один из которых был накрыт куском черного хлеба. — Уж простите меня, вечно какая-нибудь глупость с языка свернется!

Собственно, с этого незапланированного обеда в университетской столовой по-настоящему и началось их знакомство.

Прихлебывая простоквашу, Игумнов толковал о том, что Солнце несомненно полое — а иначе, при таких размерах, невозможно объяснить сравнительно небольшую его массу; и что бесконечность и вечность есть обиходные понятия человеческого ума, поскольку человек живет именно в бесконечной и вечной Вселенной. И, кстати, именно поэтому такой же обиходной для него должна быть идея бессмертия, а если обиходной, то, следовательно, мыслимо достижимой; увлекшись рассуждениями, заявил, что есть ли Бог, нет ли Бога, но именно решение связанных с бесконечностью вопросов, установление живой связи между человеком, как существом преходящим, и бесконечностью, вечной в своем существовании, и является религиозной деятельностью, кто бы там что на этот счет ни толковал. Когда же Шегаев, дохлебав щи, обнаружил, к великому своему изумлению и гневу, на дне тарелки грязную копейку, неведомо как там оказавшуюся вместе со всеми своими бациллами, Игумнов грустно заметил, что, должно быть, таким образом Нарпит пытается скомпенсировать клиенту отвратительное качество своей стряпни…

Потом шли по заснеженной, но ростепельной, влажной Никитской, отчего-то пропахшей мокрой бумагой. Свернули на бульвар.

— Вы еще молоды, — говорил Игумнов, посмеиваясь, как всегда делал, когда предмет рассуждений вынуждал его взять совершенно серьезный тон. — Но тоже скоро почувствуете: математика иссушает только тех, в ком соков изначально не было. Математика — не часть жизни, математика — это и есть жизнь. Она единственная способна к саморазвитию. Математика может сформулировать закон, которому еще нет практических подтверждений. Открыть неведомые свойства реальности. И если она их открывает, можете быть уверены, что скоро столкнетесь с ними на самом деле!..

Профессор поскользнулся, Шегаев поддержал.

— Да вот взять хотя бы Максвелла! — воскликнул Игумнов. — Он предложил систему уравнений для описания электрических явлений. Оказалось, что с помощью несложных преобразований из них выводится волновое уравнение. И тогда Максвелл предсказал существование электромагнитных колебаний. А через двадцать лет Герц подтвердил его правоту!

Профессор победно посмотрел на Шегаева.

— Все прочие науки тупо плетутся за фактом, за практикой. Нет явлений — нет зависимостей, нет зависимостей — нет наук! Идеальным итогом их развития является система, объединяющая всю эмпирику. Несомненно, она окажется очень практичной, поскольку создается практикой с целью использования в практике! Она позволит легко и быстро находить любые данные, которые могут понадобиться для приобретения той или иной выгоды, пользы, той или иной экономии средств, того или иного способа действия и достижения нужных результатов. Как славно, что все на свете можно классифицировать! И как жаль, что классификацией нельзя ничего объяснить!.. Вы согласны?

— Согласен, — кивнул Шегаев.

— В основе классифицирующих дисциплин лежит стремление к власти — к власти над вещами, к овладению их свойствами. А в основе познания лежит стремление к истине, которую нельзя установить, овладевая теми или иными закономерностями в устройстве вещей. Мы накидываем на мир сеть придуманных нами классификаций, тянем-потянем — а истины-то не вытягиваем!

— Осторожно, — сказал Шегаев. — Скамейка.

— Поэтому если ученый-естественник говорит, что научно разобрал те-то и те-то явления и выяснил те-то и те-то зависимости между ними, он заслуживает того, чтобы к нему прислушались. А если начнет толковать, что, например, научно обосновал смысл и цель жизни или так же научно доказал бытие или небытие Бога, то придется заключить, что коллега несет сущий вздор! Являя полное невежество как в науке, так и в философии!

Торжествующе договаривая последнюю фразу, Игумнов наступил левым ботинком на развязанный шнурок правого, об опасности чего Шегаев давно уж собирался его предупредить, да все не находил мгновения вклиниться в его страстную речь, и, резко запнувшись, чуть не полетел носом в афишную тумбу…

* * *

Собственно говоря, что может быть поставлено ему в вину?

Анархизм?

Прежде это слово не было бранным. Даже еще в двадцать первом году известие о смерти «старого закаленного борца революционной России против самодержавия и власти буржуазии», русского теоретика анархизма, историка, географа, философа, литератора князя Петра Алексеевича Кропоткина шло на первых полосах газет. За подписью Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов…

Однако смысл русского мирного анархизма состоял в предотвращении попытки насильственного построения коммунизма. Кроме того, как можно простить анархизму его главную идею: человеку свойственна устремленность к свободе, и никакие цели, как бы заманчиво, а то и величественно они ни формулировались, не должны быть осуществляемы в ущерб свободе? Еще более крамольно звучали предостережения насчет того, что государство, идеологически перенасыщенное, выстроенное линейно, по шнурку одного-единственного учения, вскоре обернется косным чудищем, безжалостно топчущим того самого человека, во благо которого оно порождалось…

Но если Илья Миронович и анархист, то анархист от философии: анархизм как политическое движение (преступное и контрреволюционное) давно разгромлен.

— Видите ли, — любил повторять он. — Конечно, мы бросаем вызов тем учениям, верность которых подтверждается всего лишь неколебимой пирамидой власти или многовековых традиций, а вовсе не повторяемостью результатов экспериментов. (Всем без лишних слов было понятно, что Игумнов имеет в виду марксизм и православие.) Но не только им. Речь идет о создании целостного, всеохватного мировоззрения, основанного на свободной мысли — на мысли, не засоренной идеологией. Свобода — вот что должно быть главной характеристикой всех проявлений человеческой культуры — в том числе и науки!..

Шегаев не сразу осознал степень бескомпромиссности, присущей его воззрениям.

— Первая эпоха научных завоеваний кончилась, и результаты ее во всем, что касается познания мира, удивительно прискорбны. В сущности, наука только снабдила нас несколькими скудными метафорами. С их помощью мы пытаемся намекнуть на вещи, для действительного познания которых у нас нет никаких средств. Мы говорим — «пространство». И даже чертим координаты, с помощью которых передаем друг другу некоторые сведения, полагая, что сведения эти касаются пространства. Но наши чертежи остаются нашими чертежами, пространство же существует вчуже, и какие бы линии мы ни провели, они ничего не прибавят к нашему пониманию того, что есть пространство на самом деле. Мы говорим «время». И заводим механизмы, призванные пробудить нас утром от сна или показать, напротив, что пришла пора лечь в постель. Однако что есть время на самом деле, нам неведомо. Уж я не говорю об относительности!.. Мы произносим слово «сознание» — и уверены, что уж в этом-то случае мы знаем, о чем идет речь. Увы! — мы совершенно не представляем себе, ни как оно, сознание, устроено, ни как работает, ни откуда берется, ни куда исчезает. То есть мы отважно оперируем тем, ни происхождение, ни законы чего нам неизвестны. При этом выказываем еще большую смелость, признавая истинность полученных нами выводов!.. Но даже если нас пронизывает мгновенное знание истины, мы упираемся в катастрофическую необходимость облечь эту гаснущую вспышку в слова: операция, похожая на попытку привезти на ломовой подводе куриное яйцо, для верности завалив его, чтобы не скатилось по дороге, горой булыжника!..

Когда Илья Миронович заговорил о тамплиерах, Шегаев удивился.

— Вы о монахах? — переспросил он, неуверенно извлекая из памяти какой-то исторический обломок.

— О рыцарях храма, — уточнил Игумнов. — Слышали?

— Кое-что. А при чем тут они?

— О, — оживился Илья Миронович, как всегда, когда выпадала возможность поговорить о предметах не вполне очевидных. — Собственно говоря, они интересны как проводники восточных учений…

Двенадцатый век! Рыцари ордена участвовали в Крестовых походах с самого их начала. Следовательно, продолжительное время пребывали в Палестине — жаркой, опасной, загадочной стране. Вдобавок овеянной чудным флером фантастических событий начала эры… В ту пору она кишмя кишела ученым и околонаучным сбродом. Остренький, должно быть, кипел бульончик: греческие раскольники и константинопольские еретики… зороастрийские маги… индийские йоги и заклинатели змей… египетские фокусники.

— Вообразите! Египтяне туда мумии привозили, устраивали, как ныне бы сказали, демонстрации. Народ в их павильоны валом валил. Примерно как в Мавзолей, — высказавшись этак, Игумнов с нарочитым испугом приложил палец к губам и шикнул, как будто сам поймал Шегаева на непозволительном кощунстве.

Рыцари вступали в краткосрочные военные союзы с сарацинами, неминуемо общались с ними, сходились, дружили, внимали речам исламских проповедников. Окончательная потеря Святой земли и несметные богатства, завоеванные к той поре, обрекли их на праздность, вечно порождающую никчемные размышления… Все вместе способствовало появлению идей и обрядов, совершенно не совместимых с ортодоксальной мыслью и духовным направлением первоначального учреждения ордена. Рыцари стали называть себя «друзьями Господа», брали на себя смелость общаться с Богом без посредничества церкви. В сущности, уже само название ордена указывало на его мятежное честолюбие. «Храм» — ведь это куда более величественное, обширное и ясное понятие, чем «церковь». Храм выше церкви: церкви падают, Храм остается символом родства религий и вечности их духа. Видимо, они числили себя иереями именно этой — не скоротечной, не преходящей, не переливающейся из формы в форму, а вечной и неизменной религии, носительницы Вечного Духа в понимании Дионисия Ареопагита — Духа неизъяснимого и не являющегося ничем из того, что может быть означено словом… Делая каждого защитником Храма, орден должен был посвятить их в лучшее христианство, чем то, каким являлось начальное, в более чистую и святую веру.

— Расцвет ордена приходится на конец тринадцатого века. В начале четырнадцатого последовал страшный разгром.

Ну да, известно: они стали слишком богаты. А потому делали что хотели. Между тем Филиппу Красивому нужны были деньги для реализации собственных планов. К тому же сей добрый король, скорее всего, подозревал, что когда-нибудь орден возымеет желание посягнуть на толику его власти… хотя тамплиеры, напротив, не раз помогали Филиппу выкрутиться из совершенно гибельных ситуаций. Вовсе не покушались, а поддерживали его монаршую силу.

— Вы же, Игорь, понимаете: если история человечества — драма, то драма о власти: вот продукт, которого никогда не хватит человеку.

Игумнов вздохнул и с печальной улыбкой развел руками.

Одним из актов этой драмы и стало уничтожение ордена тамплиеров. Обвинений хватало. И что не признают ни Христа, ни Святой Девы, ни христианских святых. И плюют на крест и топчут его ногами. И поклоняются в темной пещере идолу в человечьем образе, покрытому кожей, содранной с живых людей, с блестящими карбункулами вместо глаз… И мажут истукана жиром изжаренных детей. И смотрят на него, истукана, как на Бога. И поклоняются дьяволу в виде кошки. И жгут тела умерших тамплиеров и примешивают пепел к пище младших братьев.

— Хватит или еще?

— Неужели может быть что-то еще? — хмыкнул Шегаев.

— Как же! Устанете слушать…

Процесс длился семь лет. Многие сознались в навязанных им преступлениях; но большинство молча умерло под пытками. Чтобы оживить скуку едва тянувшегося лживого суда, публику время от времени развлекали очередной казнью. Так, например, пятьдесят девять доблестных рыцарей были выведены однажды в поле, где уже вкопали столбы и заготовили хворост. Им предложили прощение в обмен на признание. Они отказались…

— Яков Моле, Великий магистр ордена, пять с лишним лет проведя в тюрьме, точнее — в пыточной камере, до последней минуты клялся в невинности и чистоте ордена. И произнес свое знаменитое проклятие — по адресу всех будущих французских королей — с костра, когда огонь лизал ему пятки…

Илья Миронович задумчиво погладил бороду.

— O tempora! o mores, — вздохнул Шегаев. — Впрочем, дело давнее, есть у нас ужасы и посвежее.

— Это верно, — мягко согласился Игумнов. — Но это я к чему все рассказываю… вы удивитесь. Вы знаете? Орден жив. Я даже прошел обряд посвящения.

Он обезоруживающе улыбнулся: дескать, сам понимаю, что детские игры.

— Называют себя Восточным отрядом. Восточным отрядом ордена тамплиеров…

— И что же?

Игумнов пожал плечами.

— Да как сказать… Ритуал, обряд… по-моему, это не весьма интересно. Курения, мантии, белые плащи. Бутафория… Но вот легенды! — Он снова оживился. — Понимаете, Игорь, легенды несут в себе какое-то зерно. Точнее, как всегда, — какой-то намек… обещание прозрения. Я, знаете ли, в них с любопытством вчитываюсь!..

* * *

— Молчите? — с усмешкой сказал Чередько. — Напрасно. Есть ули́чные показания.

— Я…

— Ну?

— Я не знаю, что сказать, — выдавил Шегаев.

— Это почему?

— То, что мне известно об Илье Мироновиче, не может вас заинтересовать. А того, что может быть вам интересно, я не знаю.

Следователь прикрыл глаза. По серому лицу, по щекам, покрытым суточной щетиной, блуждала усталая улыбка.

Шляпа

Прежде деревянные кровати ежевечерне откидывались на ночь. В один прекрасный день их откинули навсегда, а поверх настелили деревянные нары; вниз тоже сунули что-то вроде деревянных поддонов. Благодаря предпринятым усовершенствованиям в камере, рассчитанной на двадцать четыре постояльца, могло бытовать больше сотни. В тяжелые дни вмещалось до полутораста.

Зверь ходит вдоль решетки, бессонно мотается туда-сюда, устремленно шагая от одной стены до другой только затем лишь, чтобы, упершись в железо, тут же развернуться и так же поспешно и собранно шагать обратно. Его переполняет напряжение, каждая жилка подрагивает и дергается, он погружен в настойчивое, деятельное ожидание — когда же, когда наконец откроется дверь?! когда он окажется на свободе?! Но двери закрыты, замки заперты, железо несокрушимо, и зверь снова и снова ходит, поспешно вырабатывая, выгоняя теплом и потом непереносимое напряжение своего существа. А если остановится, замрет, помедлит — оно тут же разорвет ему сердце, вспучит мозг.

Людям ходить было негде. Приходилось искать иные способы провести те восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд, что составляют полные сутки. Разговоры, рассказы о себе или горькие повести чужих несчастий не могли избавить от сознания бездарно утекающей жизни, а только оставляли что-то вроде похмелья.

Шегаев удивлялся, как быстро человеческое существо обретает новые понятия нормы, новую обыденность, как быстро находит в ней свои плюсы и минусы. Допустим, с высот прежней жизни преимущества и недостатки нынешней были бы вовсе неразличимы, однако сегодня это не делает их менее значимыми. Когда его впервые вывели в прогулочный двор, он, загнанный в квадрат кирпичных стен, с которых смотрели сторожа, трясся от холода, гнева и ненависти. Равнодушие взглядов с несомненностью доказывало, что в нем видят даже не зверя, а некое низшее существо — насекомое или инфузорию… Когда же по прошествии еще недели он оказался здесь снова, до охранников уже не было дела. Его занимало только небо — серо-голубое, холодное, чистое, притягательное, родное. Свежий воздух пах прелью, кошками, мокрым железом, откуда-то доносилось воробьиное чириканье, краешек низкого облака был подсвечен лучами солнца, а потом оно и само проглянуло ртутным пятаком сквозь пелены небесного тумана…

Раз в десять дней позволялось взять в библиотеке несколько книг. В числе сокамерников было несколько немцев, членов компартии. Один из них согласился заниматься с ним немецким. Шегаев обзавелся словарем, принялся с дотошностью исследовать законы грамматики, практиковаться…

Но все равно времени оставалось слишком много. Время представало здесь в виде неистребимой субстанции. Вязкое, густое — можно было резать его ножом, грызть зубами. По углам сводчатой камеры в плотном воздухе, c натугой вмещавшем запахи пота, табачного дыма, немытых тел и параши, светились четыре желтые лампочки. Окна закрыты железными «намордниками». Вонь, теснота, неумолчный гул голосов. Судьбы, одна за другой предъявлявшие все новые и новые подтверждения отчаянной несправедливости мироустройства…

Чтобы не сойти с ума, нужно было куда-то деваться. Требовалась какая-то лазейка, нора, в которую можно ускользнуть, оставив снаружи трясину нескончаемого времени.

Шегаев закрывал глаза.

Сначала он старался вытеснить из сознания все сколько-нибудь связные мысли, все отражения сиюминутности. Рассудок очищался настолько, что каждое некстати мелькнувшее соображение, каждая мелкая мыслишка, прежде неразличимая в обычной чехарде и мельтешении, отчетливо виднелась на успокоившейся глади. Можно было творить, вызывая картины неведомых вселенных. Звучные слова запомнившейся ему легенды тамплиеров намекали на возможность познания… даже обещали его!.. «Мир желтых солнц» — говорила легенда, и он погружался в этот мир, зримо вообразив его себе.

Наплывала тьма, полная жизни и вечности. Нескончаемый, огромный, бесконечный мир желтых солнц был всего лишь песчинкой в мироздании. Эта песчинка существовала наравне с мириадами иных песчинок, иных вселенных и космосов. Бесконечные пространства, их разделявшие, были обозримы в силу бесчисленности вселенных. Лепясь друг к другу, песчинки слагали ступени Золотой лестницы. Лестница вела к престолу Бога Великого, Бога Неизреченного! — так говорила легенда…

Казалось, он уплывал из камеры, растворялся в мироздании, как растворился бы в море кусок рафинада. Зрение не могло помочь, но представления существовали помимо зрения. В сознании возникали картины миров, столь же непреложные, сколь и переменчивые. Космос менялся космосом, и в каждом следующем обитали иные насельцы: люди, Леги, Арлеги, Араны, Отблески, Нирваны и Нирваниды, духи Инициативы, духи Силы, духи Познания, духи Гармонии, духи Света и, наконец, Эоны. И все эти обширные миры были всего лишь светильниками на лестнице, вздымавшейся к трону Великого и Неизреченного Бога!..

— И вот еще интересно: утверждается, что число измерений каждого следующего космоса равно квадрату предыдущего, — говорил Илья Миронович. — То есть если принять наш мир за четырехмерный (три измерения пространства и одно времени), то космос Легов имеет четыре в квадрате, то есть шестнадцать измерений, космос Арлегов — шестнадцать в квадрате, то есть двести пятьдесят шесть, космос Аранов — шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать пять… и так далее по тому же закону: но разве это загадочно?

Игумнов посмеивался, обескураженно разводя руками.

— При всей благосклонности к чужим выдумкам никогда не поверю, что мир и в самом деле устроен так, как говорит о нем легенда тамплиеров. Не потому, что все это совершенно нелепо с точки зрения доказательной базы. А потому что в этом случае он был бы вычисляем! Всякий, у кого достаточно времени, бумаги и чернил, способен — в пределе, разумеется, — просчитать все ступени этой их Золотой лестницы и достичь, в качестве приза, самого престола Бога Великого и Неизреченного! Возвести в квадрат, чтобы получить следующее значение, — что может быть проще этого ряда? Числа невообразимой величины — это тоже всего лишь числа, и если мы знаем закон, по которому их получать, если мы знаем алгоритм — мы знаем всё! Вот если бы сочинители этих легенд сказали, что количества измерений соотносятся по закону золотого сечения, я бы призадумался…

Игумнов взмахивал рукой, и уже ничто не мешало представить, что он стоит у доски, а пальцы, которыми дергает бороду, испачканы мелом.

— Если большее относится к меньшему, как целое к большему, тогда, милый вы мой, нам и в самом деле придется поломать голову над устройством Мироздания. Поскольку это отношение выражается числом иррациональным и представляет собой непериодическую дробь!

Игумнов клал воображаемый Шегаевым мел и отрясал руки.

— Конечно, в человеческом сознании велико стремление к рациональному. Нельзя жить, если не веришь в рациональность законов жизни. Протягивая руку за хлебом, ты предполагаешь, что возьмешь именно хлеб, а не камень и не лягушку. В сущности, всякий раз, приступая к тому или иному практическому действию, ты проверяешь свою гипотезу о рациональности мира. Если в руке и в самом деле оказывается ломоть хлеба, твоя гипотеза верна, а если лягушка — нет… Но, жуя хлеб, не следует забывать, что иррациональность окружает нас точно так же, как и рациональность. Плотник, сколотивший перила на веранде, просто не отдает себе отчета в том, что если высота этих перил — аршин и расстояние между двумя балясинами — тоже аршин, то он только что своими руками присобачил совершенно иррациональную укосину, длина которой, как это ни чудовищно, равна квадратному корню из двух и не может быть выражена конечной дробью!

* * *

Убежденный в своей невиновности проходит примерно такую же эволюцию сознания, что и смертельно больной, знающий о неизбежном и относительно скором конце. Начальный страх и подавленность, вызванные ошеломительной неожиданностью того, что с ним случилось, сменяются возмущением. Это возмущение некуда выплеснуть, никто не хочет вникать в совершенно разумные аргументы, подтверждающие несправедливость того, что происходит. Остается лишь кипеть наедине с самим собой, без устали — и без надежды на внятный ответ — спрашивая все одно и то же: но почему же именно я?! почему именно меня?..

Время идет, а ничто не меняется. Следователь, проведя два бестолковых допроса, забыл о нем. Может быть, его имя случайно вычеркнули? Может быть, о нем на самом деле никто не помнит? Неделя тянется за неделей, переполненная камера живет своей безумной жизнью, кого-то уводят на время, кого-то навсегда, вместо них появляются новички, каждый — со своей повестью, своим рассказом о несправедливостях, о невероятных вывихах здравого смысла, о нестерпимых обидах судьбы…

Возмущение гаснет. На смену возмущению неизбежно приходит смирение.

Два раза ему разрешали свидание. Капа исхудала, большие синие глаза смотрели на него с жалостью, с растерянностью, с укором, с любовью. У него стоял комок в горле. Если бы не надзиратель, если бы не тюрьма, он бы упал перед ней на колени, попросил прощения за все… Пятнадцать минут они смотрели друг на друга. Их разделяли две сетчатые преграды. Между ними, в проходе, переминался надсмотрщик. Капа принесла большую передачу. Принесла и фотографическую карточку, на которой была снята вместе с сыном. Карточку топтун выхватил, подозрительно рассмотрел и тычком вернул ей. Цепенея под его сверлящим взглядом, Капа все же сказала, что нашла Яниса Бауде, что Янис по-прежнему служит… (замялась и сглотнула окончание — «в органах»), что он был возмущен, когда узнал о произошедшем, обещал обязательно помочь, разобраться. И что ей очень трудно одной, и что Кирюша тоже любит его и ждет, и она уверена — все будет хорошо, и если он ни в чем не виноват, его скоро отпустят.

— Ведь ни в чем? — немо, одними глазами, спросила она от дверей.

— Ни в чем, — так же немо поклялся Шегаев. — Ни в чем, родная!..

Время, время… вязкое, неживое.

* * *

Шорох бумаги. Табачный дым.

— Что вам известно о планах свержения власти?

— О каких планах?

Чередько хмыкнул.

— Которые обсуждались в контрреволюционной организации.

Шегаев сцепил ладони, сжал изо все сил, гася приступ возмущения: ну сколько ж можно?!

— Я уже отвечал на этот вопрос. Мне ничего о подобных планах не известно. Я не знаю о таких планах.

— Хорошо, так и запишем.

Кивнув, следователь Чередько невозмутимо заносил его ответ в протокол. Перышко поскрипывало. Шегаев следил, как оно выводит букву за буквой. Каждая буква что-то значит. Буквы — это что-то вроде мелких звеньев. Звено к звену — так цепи и куются. Одно к другому…

Отчетливо понимая, что происходит на допросах, он, тем не менее, чувствовал сейчас странную, совершенно детскую благодарность, признательность этому чужому, суровому, неприветливому человеку. Ведь он все-таки вспомнил о нем! Не забыл! Он знает, что есть такой человек — Игорь Шегаев!

Встряхнулся, гоня от себя нелепое умиление.

— Вы лжете, — сказал Чередько, дописав. — Участник вашей группы Климчук показал о том, что ваши сборища носили характер нелегальных собраний контрреволюционной группы. Требую от вас правдивого ответа.

Шегаев покусал губы. «Показал о том…» Чертов грамотей! Куда он его тянет? В какую пропасть?

— Я еще раз категорически отрицаю наличие каких-либо собраний. Наши встречи — это были обыкновенные беседы. Люди же встречаются друг с другом? Встречаются. Вот и мы встречались.

— То есть, значит, опять не желаете помогать следствию? — отложив перо, спросил Чередько. — Я сколько с вами биться буду? Полгода сидите, хотите еще полгода на следствии провести?!

— Нет, что вы! Что вы! Я не хочу полгода. Я по-прежнему уверен, что лучший путь помочь следствию — это говорить правду. Вот я и говорю правду. Я вас не обманываю.

— Как же не обманываете!.. — Чередько перелистнул дело. — Вот, пожалуйста, на факте. Говорил, что Игумнова не знаете? — говорил. Потом признался. Говорил, что не участвовал в контрреволюционных сходках у него на квартире? — говорил. Вот у меня записано. Потом оказалось, все-таки участвовал. Говорил, что с анархистом-террористом Крупченковым не знаком? — тоже говорил… Чего добились? Ничего не добились. На очной ставке с Климчуком пришлось признать, что знакомы с Крупченковым. Было такое?

Шегаев молчал, подыскивая слова.

— Я вас спрашиваю!

— Такое было, да. Но ведь все по-другому. Я ведь не говорил, что участвовал в контрреволюционных сходках. Я говорил, что заходил к Игумнову. Это было. Случалось, к нему кто-то еще одновременно со мной заглядывал. Это тоже было. А никакой контрреволюционной деятельности не было. И я такого не подписывал. И про Крупченкова я не говорил, что знаю о его террористической деятельности. Самого Крупченкова — да, видел пару раз. Он интересный человек, философ. А что Крупченков террорист, так это я от вас узнал. И о деятельности его — тоже от вас.

— Ну вот, опять за рыбу деньги, — вздохнул Чередько, закуривая. — Давайте-ка без уверток. Климчук показал, что Крупченков, находясь в ссылке, разрабатывал планы террористических актов с целью свержения советской власти…

— Послушайте, гражданин следователь. Вы знаете, где Крупченков в ссылке был? В Каргаске! Это полтыщи верст к северу от Томска! Какие планы он в этой глухомани мог разрабатывать? Каргасок! На кого там нападать? На медведей?

Чередько тяжело смотрел на него.

— Видите, как получается, — сказал он, пыхая папиросой. — Чудеса. Как будто не вы у меня, а я у вас на допросе… В общем, мы про это говорить не будем. Только я что-то не пойму. Вы же признали, что в ваших философских обсуждениях часто всплывал разговор о власти. Признавали?

— Признавал, — согласился Шегаев. — Да. Но это был вопрос о власти в его мистическом аспекте.

Чередько весело хмыкнул, будто не веря своим ушам. Хоть Шегаев и не впервые ему это втолковывал.

— Вопрос о власти — это не вопрос о руководстве, не вопрос о начальстве. Это вечный вопрос, вопрос в отношении к вечности, — настаивал Шегаев. — Стремление к свободе изначально присуще человеку. Это его главное устремление. Человек несвободный — это вообще не человек. Он не может стать тем, кем должен быть, не имеет возможности реализовать свое предназначение…

— Красиво поешь, — с усмешкой похвалил следователь.

— Вы обвиняете людей в том, что они хотели бороться с властью, чтобы стать свободными от власти. А на самом деле они всего лишь хотели свободно думать. Иметь свободное мировоззрение. Не зависимое от того, как устроено государство! Поймите, государство — это всего лишь скорлупа. Жесткий каркас, кокон. Но ведь из кокона вылетает бабочка? Так и из кокона государства должна вылететь бабочка свободной личности!.. В чем же их преступление?

— Ну, понеслась душа в рай! Кокон!.. Это все, гражданин Шегаев, пустые рассуждения. А нам дело надо делать, — Чередько похлопал ладонью по листу, — ниточки ваши распутывать.

— Пустые? Что ж у вас все пустое-то? Я по совести говорю.

— По совести? — Чередько подался вперед. — Какая у тебя может быть совесть?

— Да почему же это вдруг у меня не может быть совести?!

— Потому что совесть — это государство! Власть наша справедливая — вот что такое совесть! А кто предал ее — тот изменник! Предатель! И должен нести наказание! Это ясно?!

Эхо звякнуло в голых стенах кабинета.

Шегаев молчал.

— Совесть!.. — осуждающе буркнул Чередько и покачал головой. — Тоже мне — совесть!..

Он постукал вставочкой по чернильнице, размышляя. Окунул перо и занес над бумагой. Поводил — и со вздохом отложил.

— Ну давайте так сделаем, гражданин Шегаев, — мирно предложил он. — Это все писать не будем. Это все интересно, конечно, но уж больно мудрено получится. Придется академиков на консультацию вызывать. — Хмыкнул. — А запишем просто. — Пожевал губами, снова взял перо, примеряясь. — Так запишем: часто поднимался вопрос о власти.

Шегаев молчал.

— А? Поднимался ведь?

— Больно широко звучит…

— Хорошо звучит! Правдиво! — настаивал следователь. — Ты только что сам сказал! Подпишешь?

— Часто поднимался вопрос о власти… — повторил Шегаев, проверяя сказанное на слух. — Хорошо. Это — подпишу.

* * *

— Вы знаете, Игорь, я тут одну забавную вещь обнаружил. Где ж это оно у меня?.. ага!..

Игумнов выхватил несколько исчерканных листков.

— Так, знаете, на досуге… развлекался кое-какой аналитикой. Но пришел к довольно неожиданным результатам. Это уже в физическом воплощении. К сожалению, весьма приблизительном.

Протянул две картонки.

Два ромба. В целом похожие друг на друга. Длина одинаковая, а ширина — нет: один раза в полтора шире другого.

— Как вам?

— Не знаю, — Шегаев пожал плечами. — Ромбики. А что?

Игумнов фыркнул.

— Из этих, как вы изволите выражаться, ромбиков складывается довольно специфическая мозаика, — сообщил он. — Непериодическая. Она не обладает трансляционной симметрией. Вы знаете, все мозаики устроены одинаково: узор повторяется с тем или иным периодом. Сдвинул ее на определенный шаг относительно самой себя — и она совпала. Ну, вообразите паркет — он всегда периодичен. А здесь иначе. Как ни двигай, ничего не получится.

Шегаев молчал, продолжая разглядывать фигуры и вдумываясь.

— Разве такое возможно?

— Представьте себе! — возмутился Игумнов.

И принялся растолковывать, что в непериодичности узора нет ничего удивительного, если оперировать большим количеством разных элементов. Ведь нас не удивляет, что художественные мозаики непериодичны, верно? Ну и в самом деле, о какой периодичности может идти речь, если художник выложил мозаичную картину грандиозного морского сражения или, того пуще, альковную сцену? Однако это именно тот случай, когда мозаика составлена из практически бесконечного множества разнообразных элементов: какой нужен камушек, такой художник и выберет, перед ним горы их насыпаны.

— А вот если количество элементов уменьшается… и, как в нашем случае, достигает двух!.. — Игумнов довольно хмыкнул. — Пожалуй, непериодичность такой мозаики — это нетривиальный результат.

— И это значит… — у Шегаева никак не получалось уложить в сознание то, что ему предъявил Илья Миронович. — Что же это значит?

— Это значит, что если мы понаделаем достаточное количество таких плиток, то сможем замостить ими всю вселенную. Но в процессе работы никогда не будем знать, где какой узор появится. Мы будем мостить и мостить, мостить и мостить — и, в каком-то смысле, нам придется делать это вслепую. Мы ничего не сможем заранее вычислить.

Игумнов усмехнулся.

— Вот такая простая штучка.

— Да, но…

— Между прочим, отношение диагоналей этих ромбов друг к другу есть отношение того самого золотого сечения — квадратный корень из пяти минус единица пополам. Помните, я говорил вам, что мир полон иррациональности — не в математическом, а в предметном, в вещном смысле. Я больше скажу: мир стоит на ней. — Илья Миронович на мгновение замер, подняв указательный палец и наморщив лоб — должно быть, пришла свежая мысль. — Кстати, вот отличный пример того, что математика — это и есть жизнь. Вы думаете, в природе нет подобной мозаики? — а я уверен, что мы о ней просто не знаем. Нашлась на бумаге — будет и в реальности.

— Думаете? — рассеянно спросил Шегаев, то так, то этак прикладывая ромбы друг к другу.

— А знаете, о чем еще свидетельствует моя мозаика? О том, что жизнь противоречива — в принципе противоречива, понимаете? Мы ищем законы мироздания, которые укладывались бы в простые формулы — а они в них не могут уложиться. Мы пытаемся понять свойства сознания, пытаясь разложить его на составляющие — а оно не раскладывается… — С этими словами Игумнов беззаботно смахнул картонки в сторону, и Шегаев их никогда больше не видел. — Лапласу Вселенная мыслилась в виде огромных часов, раз и навсегда пущенных в ход. Колесико к колесику, винтик к винтику. Порядок движения определен раз и навсегда… Но такой Вселенной не существует. Если она — часы, то часы, каждая шестерня которых крутится как ей заблагорассудится. Быстрее, медленнее… сегодня у нее такой-то диаметр и столько-то зубьев, завтра все по-другому… сегодня она жесткая, завтра мнется… сегодня круглая, завтра овальная… послезавтра станет квадратом и на время застопорит все дело!.. А общество — это сколок природы. Оно — невычислимо. Его не сунешь в кожуха́, как скажет пролетарий, не задашь ему раз и навсегда верный ход. Им нельзя управлять с помощью рычагов и педалей. И как ни кроши народ, как ни строй его в ряды и шеренги, как ни кричи, что найдено верное решение, — ни черта не выйдет!..

— Куда же вы, Илья Миронович? — спросил Шегаев.

— А знаете, — усмехнулся Игумнов, оборачиваясь. — Я тут на досуге вывел несколько любопытных уравнений. Вы никогда не задумывались, насколько зло присуще добру? Иными словами, каково участие дьявола в помыслах Бога? Довольно простая система в частных производных…

Голос затихал.

Шегаев оглянулся и понял, что в том ровном белесом сумраке, что залил сознание, он все-таки не один.

— Хватит тебе слушать эти глупости, — недовольно сказал гость.

Высок ростом, темен лицом, сутул. Мешковатая одежда густо-коричневого сукна скрадывала очертания фигуры, но все же понятно, что она тяжела и костиста.

— Пойдем, — предложил он, приглашающе махнув тростью. — Сам увидишь.

— Нет, я не хочу с тобой идти! — сказал Шегаев.

Гость усмехнулся.

— Почему? Ты же знаешь, что все в твоих руках. У меня нет над тобой власти. Разумеется, пока ты сам, добровольно не согласишься быть моим другом. Знаешь, одна моя приятельница своим кавалерам так говорила: да — да, нет — нет. Ты сам за себя отвечаешь, я неволить не буду… Ну что? Пойдем, не пожалеешь.

— Ладно, — нехотя согласился Шегаев. — Пойдем.

Гость сделал ему знак, помахав ладонью у виска.

— Что? — не понял Шегаев.

— Шляпу держи, — объяснил гость. — Там ветер.

Шегаев нахлобучил шляпу и они начали подъем.

Заросшее подножие горы было сумрачно, тени густились, укрывая собой разложистые овраги. Но восточная сторона вершины была голой, каменистой, и лунный свет ясно и резко очерчивал ее.

Шегаев думал, что им придется идти несколько часов, но не прошло и минуты, как они оказались на самой макушке, что, конечно же, являлось еще одним доказательством того, что вечерний гость очень накоротке знался с таинственными силами мира.

Ветер здесь и впрямь оказался так силен и плотен, что даже звезды трепетали в его порывах. Сначала Шегаев держал шляпу обеими руками на макушке, потом снял и сунул под мышку, оставив на забаву ветру только длинные патлы, отросшие в тюрьме; гость же стоял, чуть накренясь и упершись палкой в черную скалу, и полы его кафтана — не то сюртука? — трепались и хлопали.

— Видишь? — перекрикивая шум ветра, гулко спросил он.

Шегаев видел.

Отсюда, с этой горы, куда, судя по всему, можно было попасть только в сопровождении его ночного гостя, мир выглядел скоплением бесчисленных мелких вспышек, делавших его похожим на переливающиеся угли костра. Цвет их менялся от пламенно-черного — через алый — до бледно-голубого. Они сгущались и сияли ярче вокруг двух или трех десятков ослепительно горящих белых огней.

— Видишь эти искры? — повторил гость. — Все это — власть!

Шегаев неотрывно смотрел, а гость, помахивая тростью, чтобы указать на самые любопытные фрагменты картины, втолковывал ему, как люди властвуют друг другом. Из его слов выходило, что самым значительным источником власти являются деньги; следом идет сила; на третьем месте — любовь.

— Любовь? — переспросил Шегаев, решив что ослышался.

— Она, проклятая, — подтвердил гость. — Если человек любит, им легко властвовать: ничто не мешает брать у него нужное, суя взамен ту мишуру, что он в своем ослеплении считает ответной любовью.

Шегаев молчал.

— Ради власти человек готов на все.

— Пожалуй, — согласился Шегаев.

— Ну а коли это так, то вот тебе выбор, — сказал гость, еще крепче отпираясь на свою палку, отчего со скрежетом стал крошиться под ее наконечником черный гранит. — Если ты поклонишься мне, то дам тебе власть над всеми этими царствами и всю славу их! Все будет твое! Хочешь?

— Ты так говоришь, будто вся власть изначально принадлежит тебе! — сказал Шегаев, вкладывая в слова хоть и робкую, но все же отчетливую насмешку.

— Ну разумеется, — согласился гость с легким недоумением в голосе: дескать, вот странный вопрос! — Кому же еще?

— Вот как, — протянул Шегаев. — Ну что ж, в этом нет ничего странного… Собственно говоря, я и прежде так думал.

— Решайся, — глухо поторопил гость. — Твое слово, Шегаев!

* * *

Он встрепенулся, растерянно сел.

В камере стоял обычный гвалт, дверь была открыта, в проеме маячила фигура надзирателя.

— Шегаев! — повторно гаркнул старшина камеры. — Царство небесное проспишь! С вещами!

Надзиратель нетерпеливо стучал ключом по пряжке. За ним виднелся конвоир.

С вещами! Куда его? В другую камеру? На этап?

А вдруг — на волю?! Вдруг — свобода?!

— Шегаев! — грозно торопил надзиратель. — На выход!

По каким-то неуловимым признакам он понял, что дело пришло к концу, и этот выход отсюда — выход навсегда, и разлука с теми, кто теснился тут с ним все эти месяцы, — тоже навсегда. Теперь уж если только когда-нибудь жизнь, волоча каждого по его собственной загадочной и странной орбите, столкнет нежданно…

— Ну что ж, прощайте, — сказал Голубченко, инженер-строитель. — Бог даст, свидимся.

— Давай Шегаев, держись!

— Двум смертям не бывать, как говорится…

— Носа не вешай.

— Еще, глядишь, стренемся…

— Прощай, Игорь!..

Кто они? Да просто — разные люди. Голубченко прежде плакал во сне, потом перестал… Валуев все ждет хоть какой-нибудь весточки от жены… Шерстнев вздыхает, как там без него корова отелилась… Громадин молодец: нарисовал Сталина на крышке параши. Вышло похоже, и одно время камера дружно гоготала, когда крышку поднимали по нужде. Потом вертухай, глядя в глазок, обратил внимание на веселье, вызвал старшего надзирателя; тот исследовал камеру, заглядывая во все углы, когда наконец поднял крышку — оторопел. Схватил тряпку, стер… А уходя, бросил укоризненно: «Какая ни на есть личность, а все-таки личность!» Вроде, я вас отлично понимаю, но ведь тоже человек, зачем же так — усами в говно!..

Разные люди. А теперь и родные…

Растерянно кивнул, прошел к дверям и, повернувшись, поклонился всем на прощание.

— Прощайте, товарищи! Удачи вам!

— Погоди, еще, может, обратно приведут! — пошутил кто-то.

Но он уж точно знал — нет, не приведут…

У дверей кабинета, где зачитывали приговоры, стоял Климчук. Глаза их встретились.

Он шагнул к нему.

Должно быть, Климчук боялся услышать обвинение в предательстве: испуганно шатнулся, будто ждал плевка или удара.

Но Шегаев уже крепко схватил за руку, обнял:

— Ну, брат! Ты что!

— Эй, в сторону! — вяло, без рьяности шумнул конвоир.

В последний раз виделись на очной ставке, месяца три назад. В ту пору от былой упитанности Климчука еще кое-что оставалось. Теперь он совсем исхудал, кожа висела, румянец на щеках — прежде нежный и розовый — сделался кирпично-красным…

Из поединка со следователем каждый выходит побежденным — в той или иной степени. Степень разгрома и сдачи определятся не честью, не стремлением к правде, не ожесточенностью в отстаивании истины, а способностью к звериной увертливости, к верному и, главное, быстрому просчету того, чем можно пожертвовать, чтобы сохранить большее. Ну а если не смог увернуться — как осуждать?

Ему хотелось приободрить товарища.

— Тощаешь?

— Тощаю, — кивнул Климчук, все еще немного заискивающе глядя на него, но явно чувствуя облегчение. Голос подрагивал. — Ты тоже не потолстел… Но твое дело, смотрю, все еще в шляпе… Силен!

— Ну а что ж? — усмехнулся Шегаев, небрежно поправляя упомянутую шляпу. — Надев широкий боливар…

— Мы погружаемся в кошмар!

— Ладно тебе… Про Игумнова известно что-нибудь?

— Ничего нового, — Климчук покачал головой. — Говорят, он по суду пошел.

— Вот как… Нехорошо.

— Да уж чего хорошего. По ОСО максимум пять лет получил бы. А по суду!.. — Климчук безнадежно махнул рукой. — По суду-то еще неизвестно, как дело повернется…

Шегаев помолчал.

— Слушай, а вот у Игумнова аспирантка была — Зоя Корабельникова.

— Ну да…

— Что с ней, неизвестно?

Климчук странно посмотрел.

— А что с ней может быть? С ней все в порядке.

— Откуда знаешь?

— А что надо знать? Я в этом уверен.

— Почему?

Климчук хмыкнул.

— Потому что госпожа Корабельникова… как бы точнее выразиться. Ну, если простишь некоторую высокопарность, скажу, что госпожа Корабельникова выбрала себе место по другую сторону баррикад.

Шегаев сморщился.

— Не может быть.

— Не знал, что ли? — удивился Климчук. — Все очень просто. У них с Игумновым, видишь ли, роман случился. А потом что-то разладилось. Вот она от расстройства всех чохом и сдала. Много ли надо? Собирались? — собирались. Говорили? — говорили…

Он пожал плечами и добавил:

— С огнем играл Илья Миронович. Так я, во всяком случае, думаю…

— Климчук! — окликнул конвоир. — Давай заходи!

Шегаев ошалело смотрел в спину.

Через несколько минут дверь снова открылась; шагая мимо, подельник с саркастической усмешкой показал три пальца:

— Три года сено слону косить!

Сам Шегаев получил пять.

И куковал в тюрьме еще три недели, но в старую камеру и в самом деле больше не вернулся: его перевели в другое крыло, в бывшую тюремную церковь, на пересылку.

* * *

Спустя почти месяц — через шесть пересылок и семь эшелонов — с протяжным железным стоном открывались кованые ворота очередного домзака…

Началась долгая, всегда изматывающая суматоха тюремного устройства. Но обнаружилось и новшество: прежнюю одежду отбирали, взамен выдавались тюремные робы, ватники и квитанции на сданное имущество.

Шегаев не поленился прочесть. Прочтя, замахал квитком из-за голов:

— Послушайте! Вы шляпу не вписали!

Кладовщик, сгорбленный человек с вислыми усами, празднично белевшими на изможденном лице, одетый в такой же тюремный ватник, с тяжелым недоумением всматривался в кричащего.

— Шляпа! Шляпа у меня была! Вы не вписали! Фетровая!

— Какая шляпа? — недоумение выплеснулось досадой. — Зачем тебе?

— Что значит — «зачем»?! Это моя шляпа! Выйду на свободу — нужно же что-то на голову надеть!

Глядя на него как на сумасшедшего, кладовщик соболезнующе покачал головой.

— Шляпу ему! Выйдет он… — и махнул рукой, отворачиваясь: — Не нужна тебе шляпа. Отсюда не выходят.

Дорога на Песчанку

Верно говорят: марток — надевай трое порток!..

Однако о трех портках приходилось только мечтать, а два оттепельных дня поманили весной, а погоды не сделали: сырой восточный ветер насквозь продувал пустой щелястый «телятник», будто в насмешку называемый иными теплушкой.

Он жался в угол нар, где можно было подгрести под седалище пару горстей трухи. Когда-то она была соломой, пахла зноем, хлебом, теперь несло влажной прелью и дерьмецом.

Человек шесть вольнонаемных расположились в другом конце вагона — выпивали, закусывали, негромко галдели, потом, настелив каких-то мешков, разобрались ко сну.

Колеса все так же стучали на стыках, паровоз (старая коломенская «кукушка») пыхтел и гремел шатунами. Рабочий поезд неспешно шел по участку недостроенной железнодорожной магистрали Котлас — Воркута.

● Магистраль Котлас — Воркута, март 1941 г.

Шегаев крякнул, плотнее закрутил шарф, поежился. В щели поддувало — будь здоров, сырой запах промерзшей тайги так и гулял по теплушке.

Там, откуда он уезжал, ничего хорошего не было. Гиблое место с птичьим названием — Чибью. Переименовали в Ухту… да что толку? Как ни назови — все гнилой комариный угол, сырое пространство глухой низкорослой тайги. Реки сосут влагу с окрестных болот. Зимой — метели, сырые ветры, туманы… как потеплеет — дожди, дожди, дожди!.. тучи комарья, гнуса, мошки!.. И отовсюду видны буровые вышки — с дощатыми сарайками на верхах.

Однако все же какая-никакая цивилизация: на одном берегу лагпункт номер раз и рабочий поселок для вольнонаемных: столовая, продовольственный ларек, комендатура. И все начальство, чуть на отшибе, — и производственное, и гэпэушное. А раз начальство, то и структура для него соответствующая — хорошие крепкие бараки, для руководства двухэтажные дома под названием «финские», итээровская столовая, особая чекистская… Много рабочего люда — причем не новодельного советского разлива, а еще царского — механики, электрики, металлисты. Дизельная станция, дающая свет желтых лампочек.

На другом берегу три диковинные избы — школа, Дом культуры и Дом Союзов — с портиками из неструганых досок и бревенчатых колонн: с тоски, что ли, потянуло на античность архитектора Левитана, что сам тянул здесь срок за контрреволюционную деятельность?..

Но главное — жизнь за последний год как-то устроилась, вышла на ровное. Наконец-то спокойная работа — не случайная (скажем, валить деревья или бить шурфы), на какую могут бросить любого, чем бы он прежде ни занимался, а по тому делу, в котором ты дока, профессионал, которое знаешь и любишь. Тесный круг сотрудников, тоже людей не случайных, ставших товарищами. Быт нормальный, устоявшийся — свое место, где вечером ложишься, а утром просыпаешься, своя собственная миска, своя кружка… мелочевка разная, какую в зоне не заимеешь, — жестянка с заваркой, нож…

Даже в камере человек обзаводится пожитками, будь они неладны. Чем больше их, тем хлопотнее, всякий шмон вгоняет в пот: трудись, собирая в спешке, под окрики, всякий раз тащи все с собой, как улитка, и выкладывай на проверку. Ведь без имущества, без простыни, без миски-кружки, без какой-никакой подушки и прочего мелкого, затертого в камере, засаленного до неузнаваемости скарба человек не проживет. А чем больше шмоток, тем дольше шмон — легко ли прощупать все швы, во все дырки сунуть палец! Чем дольше шмон, тем больше недовольство контролеров, в любую секунду готовых в отместку, проверяя ботинок, сломать подошву или объявить черенок зубной щетки слишком острым, а потому способным явиться оружием, а потому и запретным. И тут же — шварк в дальний угол!..

Что уж говорить, коли человек получает относительную свободу? Тут же вокруг него заводится масса необязательных вещей: носовой платок, вилка, вторая вилка, вторая, а то и третья кружка… а то, глядишь, и полушубок, откуда ни возьмись, повис на крюке.

И настолько все это хорошо, удобно и приятно, что даже иллюзии какие-то возникают, мечты — дескать, что за славная основательность! что мешает быть ей всегда?..

И вот тут-то бац! — распоряжение по селектору: все бросить и выехать в сельхоз «Песчанка» для производства геодезических работ.

Сельхоз! Сельхоз — предприятие сельскохозяйственное, а что за сельское хозяйство может быть в дикой тайге, в болотах?..

Впрочем, он давно знал, что лагеря выступают подчас под самыми диковинными наименованиями. Привозят на завод — а это зона. Перемещают в леспромхоз — а это тоже зона. Ну, стало быть, может зона и сельхозом называться…

Один как перст, бог весть куда — на север, к Печоре!

Неуют, тоска!.. Что за народ встретит, что за люди?

Не открывая глаз, полез во внутренний карман ватника, нащупал, отломил примерно четверть, сунул в рот, стал медленно посасывать, жевать. Хлебный сок мало-помалу стекал в жадное горло.

Ему вдруг стало обидно, что теперь вспоминаются все больше тюрьма да лагерь. Воспоминания о свободной жизни отставали, их срывало временем, как ветром срывает листву с деревьев… Впрочем, когда память о воле была еще свежей и яркой, она не приносила утешения, а напротив, причиняла острую боль. Ее приходилось подавлять, вытеснять из сознания, а она, улучив момент, возникала внезапно, как будто вырываясь из клетки. Чаще всего именно во время еды: поднесешь ложку тюремной похлебки к губам — и в этот момент мозг раскалывает живая, яркая картина прошлого. Сердце замирает, спазм сжимает горло, комок еды останавливается, схваченный судорогой…

Вагон тряхнуло, паровоз загудел. Поезд тормозил рывками.

Он поднялся, разминая застывшие кости, откатил дверь, высунулся в темноту.

— Песчанка! — крикнул машинист. — Давай слазь, кому надо!

И еще что-то добавил, но уже невнятно.

Шегаев спешно похватал пожитки, спрыгнул сам, снял вещи. Последними осторожно опустил на утоптанный снег штатив, коробку с гониометром и чертежными принадлежностями.

— Давай!

Паровоз окутался паром, снова гуднул, дернулся, пошел, медленно набирая ход…

Он стоял в темноте, озираясь.

Невдалеке засветилось в тумане что-то зыбкое, шаткое… ни дать ни взять — призрак.

Приблизившись, человек поднял фонарь. Окрестная тьма сделалась еще гуще, зато стало видно, что одет он обычно, по-лагерному.

— Один, что ли? — спросил человек с фонарем, настороженно приглядываясь.

— Один, — ответил Шегаев.

— А-а-а… Ну ладно. Думал, каменщики приехали… Пошли.

Шегаев давно научился с полувзгляда делить встречных по шерстям: кто из настоящих, а кто из ссученных, кто указник, а кто мужик, кто вольняшка, а кто портяношник… Как он сразу и понял, Петрыкин был заключенным из бытовиков. Прежде железнодорожник, он и ныне работал по профессии — исполнял обязанности начальника станции, — а к тем двум подводам леса, из-за которых заварилась вся каша, вовсе, по его словам, не имел отношения и несправедливый срок свой мотал совершенно зазря…

Это Шегаев тоже давно знал: ни одного виноватого в лагерях не найти, хоть до нитки обыщись и до дна перерой; каждый здесь, по его клятвенным словам, страдал безвинно. Сомнительно, конечно… да только сомнения выказывать — себе дороже выйдет.

Большую часть времени Петрыкин тосковал в одиночестве, по отсутствию подчиненных вынужденный начальствовать над бездушными объектами — недавно законченной кирпичной водокачкой и будкой-времянкой, в которой, собственно, и обосновался.

— Условия сам понимаешь какие, — толковал он, разливая по кружкам чай — крепко, до желтизны заваренный брусничный лист. — Болота кругом, ни пройти ни проехать. Сижу вот, будку караулю. Медведь не жрет, и на том спасибо. Ну ничего, дорогу достроят, тогда уж заживем!

И туманно улыбнулся, потирая руки, а Шегаев вдруг представил себе Петрыкина в железнодорожном мундире, где строгая чернота подчеркнута красным околышем начальственной шапки.

Что касается сельхоза «Песчанский», то располагался он в стороне от дороги, глубоко в тайге, и надежной связи с внешним миром не имел. Даже расстояние до него в точности было неизвестно. Окружающая местность страшно заболочена, — толковал начальник станции, — и если кто хочет туда добраться (опытный зэк был Петрыкин, говорил обиняками, все больше про третьих лиц, без прямых указок), ему следует рассчитывать на сельхозные подводы — они время от времени приезжают на станцию, чтобы забрать почту да кое-какие грузы, прибывшие по железке из Княж-Погоста.

Слушая его, Шегаев невесело размышлял насчет того, что название сельхоза звучит несколько иронично. Если не издевательски. На сотни верст ни лопаты песка, ни сухой кочки, все болота да топи, а вот на тебе: «Песчанский». Бодрит, вселяет надежду. Сразу сосновый бор себе представляешь… прокаленные солнцем дюны… обрыв со стрижами над синей рекой!.. Даже странно, почему прежде не додумались. Как бы славно звучало — домзак «Лучезарный»… тюрьма «Хлебная»… пересылка «Радужная». Лагпункт «Счастливая старость», в конце концов.

— Вон мешки-то, под навесом стоят, еще третьего дня закинули. Должно, скоро явятся за ними архаровцы. С ними и поедешь… Зимой еще куда ни шло! А как маленько растает, колесить к ним туда не переколесить!

И Петрыкин безнадежно махнул рукой.

— Что они там выращивают, в сельхозе-то этом? — спросил Шегаев, прихлебывая чай, оставляющий на языке острый вкус душистого леса.

— Выращивают? — удивился Петрыкин. — Что там можно вырастить? Клюква да елки — вот тебе и вся растительность.

Шегаев крякнул.

— Хрен их знает. Завтра к вечеру, может, и приедут, — задумчиво предположил Петрыкин, и, чтобы вытрясти отработанный брусничный лист, хлопнул перевернутой кружкой по сосновой доске, заменявшей стол.

* * *

Насчет подвод Петрыкин как в воду глядел, с той лишь промашкой, что ждал их, как всегда бывало, к вечеру, а они пришли под утро, и первое, что Шегаев услышал, это трехголосый мат, покрывавший лошадей, дорогу, раскисшие болота, проклятые овраги, что в оттепель поплыли и наполнились водой, — и, в качестве непременного дополнения, какого-то Карпия, направившего их в эту треклятую экспедицию. Со слов матерившихся фигура безжалостного Карпия выглядела довольно зловещей.

«Карпий, Карпий!» — пробормотал Шегаев спросонья, но так и не припомнил, встречал ли когда-нибудь такого человека.

Возчики передохнули, напились чаю. Шегаев молча помог в погрузке и, пожав на прощанье руку Петрыкину, сел на последнюю подводу…

Дорога и в самом деле оказалась очень длинной. В сознании Шегаева она слилась в путаницу бесконечных объездов. Объезды не достигали цели, поскольку в итоге все равно приводили к необходимости штурма очередного овражка, на дне которого под толщей волглого снега хлюпала ледяная вода. Возчики почем зря хлестали измученных, истощенных сельхозных лошадей, подводы вязли, нужно было по пояс в снегу искать и протаптывать дорогу, рубить елки, чтобы стелить под расшатанные колеса… Когда выпадало несколько минут более или менее ровного пути, Василий, на подводе которого ехал Шегаев, не переставал осыпать матерными проклятиями все, что видел вокруг, и, разумеется, — начальника Карпия, пославшего их в эту трудную поездку.

Добрались за полночь. Шегаев увидел то, что и ожидал. Хоть сельхозом назови, хоть еще как, а зона — она и есть зона.

Недалеко от вахты в отдельном заграждении вокруг барака охраны стояли два новых дома.

— Эти-то? — переспросил Василий и, хрюкнув носом, смачно харкнул в сторону. — Тут начальник живет, Карпий, так его и перетак, и бабушку его так и этак. А здесь кум, так его перетак через колено в ноздрю!.. Слезай, приехали.

* * *

— …направляется в сельхоз «Песчанский», — читал дежурный вроде как про себя, но при этом все-таки бубня вслух. — Так, значит… направляется… для производства ге… геда…

— Геодезических работ, — помог Шегаев.

— Геодезических работ, — без обиды согласился дежурный, складывая бумаги. — Ну что, Шегаев, двигай в барак. Сейчас тебя Клыч проводит…

— Я в барак не могу, — возразил Шегаев. — Какой барак?! У меня инструменты! И книги мои честняги на раскур пустят!

Дежурный хмыкнул, оглядывая «Курс геодезии» Орлова, «Таблицы логарифмов» Гаусса и «Таблицы прямоугольных координат» Эйлера.

— На раскур, говоришь? Это точно, бумаги курцам всегда не хватает… Ну ладно. Тогда нынче в контору иди, а завтра Карпий распорядится, по какой масти тебя определять.

И, повернувшись, сказал кому-то в темноте дежурки:

— Слышь, Клыч! Кончай ночевать! Проводи ученого в контору.

В конторе было натоплено. Шегаев снял мокрую одежду, развесил на стульях. Еще два стула сдвинул вместе, лег, сунул под голову шапку и быстро уснул.

Он не знал, сколько прошло времени, но сниться стало, будто он учит сына плавать, толкает в воду, на глубину, а тот жалобно вскрикивает: «Не надо! Не надо!..»

Вздрогнул, раскрыл глаза в кромешную тьму, прислушался.

— Не надо! — невнятно слышалось из-за стенки. Или, может, откуда-то дальше. — Не надо!

Один голос был плачущий, жалкий, другой — грубый, бранчливый.

Стихло, вроде… вот опять!

Шегаев никак не мог понять, что происходит, да так и заснул, не разобравшись.

И — снова проснулся!

Стояла мертвая тишина самого глухого часа ночи. И, значит, проснулся он не от шума, не от голоса… а от того, что вспомнил эту фамилию — Карпий!..

Сон как рукой сняло.

Шегаев лежал, глядя в темноту, и вспоминал.

Карпий! Ну конечно!

В ту пору его мытарили по третьему разу: выдернули с подкомандировки, ткнули подыхать в лагерную тюрьму. Месяца через три вызвали на первый допрос.

Он ожидал, что опять станут требовать признаний, связанных с Игумновым, с Восточным отрядом ордена тамплиеров, с анархо-мистицизмом. Выяснилось, однако, что дело совсем в другом: на него показал Янис Бауде.

Шегаев не знал, по какому делу проходит Янис, однако показаниям его не удивлялся. Было начало тридцать девятого года, слухи по лагерям ходили самые дикие, да и на собственной шкуре каждый чувствовал, как страшно лютует время. Уж кому как не Янису было знать постановку дела в родном ведомстве! Должно быть, он решил, что, скорее всего, Шегаев давно уже числится по спискам архангела Михаила; а если так, ему не будет хуже, коли Янис повесит на него все то, чего добивается следствие: повесит на покойника, чтобы вывести из-под удара кого-то из еще живых.

В общем и целом он верно рассчитал. Игорь Шегаев и в самом деле должен был погибнуть. В последний раз смерть ждала его здесь, в лагерной тюрьме. Главное отличие лагерной тюрьмы от нормальной, если не считать того, что она была расположена не в каменных казематах, а в обычных деревянных бараках, заключалось в режиме питания. Логика начальства была понятна: как нормальный человек, попавший в тюрьму с воли, терпит ущерб в своих привычках и рационе, так и лагерник, оказавшийся в тюрьме лагерной, должен, по идее, претерпеть то же самое. Значит, если человек на воле ест что и как хочет, а в обычной тюрьме ему полагается шестьсот граммов хлеба и миска баланды два раза в день, то лагерник, на лагерной своей воле получавший шестьсот граммов хлеба и миску баланды два раза в день, должен быть низведен до четырехсот граммов хлеба и одной миски баланды. Указанный рацион достаточен, чтобы довольно долго поддерживать тление жизни, доказывая тем самым правоту врачей НКВД. Но месяца через четыре у человека появляется безбелковый отек, в совокупности с неукротимым поносом быстро приводящий его к гибели.

Однако Шегаеву снова повезло — на втором месяце его пребывания норму изменили, добавив к ней еще двести граммов хлеба и миску баланды, сваренной на рыбе…

Короче говоря, закавыка была только в том, что Игорь Шегаев оказался жив.

— Подтверждаете показания?

Шегаев молчал, подбирая слова.

— Я хорошо знаю Яниса Бауде, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал тверже. — Даже очень хорошо!.. Мы крепко дружили на протяжении многих лет. Бывало, не виделись по полгода, а бывало — каждый день… Его показания — сплошная выдумка.

— А если подумать?

— Думай не думай, сто рублей не деньги…

— Шутки шутишь!

— Да какие шутки… Что мне думать? То же самое скажу.

— Ну хорошо, — решил следователь. — Все-таки пару дней подумайте, а потом снова встретимся.

И крикнул вохровцу:

— Увести!

Увели…

— Признаваться будем? — скучно спросил следователь двумя днями позже.

— Рад бы, — ответил Шегаев. — Не в чем.

— Ну тогда еще подумай! — как будто даже обрадовался следователь. — Стой здесь и думай!

Больше никто не обращал на него внимания, и он стоял и думал, но не о том, чтобы признаваться, а сколько времени ему придется стоять и на сколько его хватит.

Кончился рабочий день. Сотрудники сложили бумаги, заперли столы и ушли по домам, громко переговариваясь и смеясь.

Ближе к ночи стоящих собрали в одну комнату — под надзор оставшегося на работе чекиста. Иногда слышались крики — должно быть, где-то в соседних кабинетах шли ночные допросы.

Они стояли.

Все проходит — прошла и ночь.

Утром захлопали входные двери — снова повалили на работу следователи, опера.

Стоящих развели по прежним местам.

— Не надумал?

— Нет.

— Ну, коли нравится, думай дальше…

Шегаев думал. Он думал о том, как человеческая воля может исковеркать смысл самых простых и необходимых вещей. «Думать!» — ведь как это важно! Если бы человек не думал, он не научился бы пользоваться огнем!.. не изобрел бы колеса!.. он остался бы животным!..

— Думай, думай!

Он думал. Кровь тяжело стучала в голове, невыносимо болела спина. Он думал о силе. Что такое сила? Быть сильным — что это значит? Может быть, нужно разбежаться и разбить голову о стену? Способность смело уйти от мучителей — это проявление силы? Или сила в том, чтобы все-таки выжить? Быть хитрее, выносливее, изворотливее! Оказаться упрямей — и снова выжить? Бороться до конца — и если умереть, то непобежденным?

— Думай, думай!

Он думал, думал…

Вохровец принес тарелку с соленой кетой и графин, в котором заманчиво плескалась вода, поставил на стол.

— Завтракайте, — меланхолично предложил следователь.

— Спасибо, — едва ворочая распухшим языком, ответил Шегаев. Это он тоже проходил: рыбы дадут, а вот графином только подразнят. — Я не голоден…

— Не голоден? — удивился следователь. Покачал головой, налил стакан воды, медленно, смакуя, выпил, глядя на заключенного, крякнул, облизнулся, поставил стакан и крикнул в коридор:

— Карпий, забирай еще одного!

Тогда-то и встретился Шегаев со следователем Карпием, о котором вспомнил сейчас в зябкой дреме…

Следователь Карпий оказался здоровым парнем — высокий, плечистый, с громадными кистями рук и непокорным чубом черных волос. Дело у него было, на первый взгляд, простое. Но всякое дело кажется простым только со стороны. А если заняться вплотную, выяснится, что не все так просто: и навыков оно требует соответствующих, и секретов в нем обнаружится много таких, о которых профан не догадывался… Скорее всего, это в полной мере относилось и к тому делу, которым был занят следователь Карпий, — к избиению заключенных.

При этом то ли Карпий нуждался в зрителях, то ли, что вернее, наблюдение за избиением входило в перечень мер воздействия, но привели к нему сразу двух з/к, и во втором Шегаев узнал одного из тех, с кем стоял ночью.

Именно за него Карпий взялся первым.

— Бей, сволочь, бей! — хрипел зэк, как бы отвечая на удары. — Бей, сволочь! Я председатель исполкома! Не знаешь меня? Юшкина не знаешь, сволочь?! Что ж, бей тогда!.. А!.. А!.. Слабо бьешь, сволочуга!..

Шегаева били и на втором, то есть предыдущем, следствии, когда таскали по разным тюрьмам Москвы, но там сама обстановка — холодные коридоры с лампочками в намордниках, каменные мешки, грохот железа, с каким закрывались и открывались многочисленные двери, — была такой жесткой и бездушной, что избиения и пытки казались естественным ее продолжением.

Помещение же местного НКВД было простым бараком со всеми свойственными обжитому бараку приметами. В той комнате, где «принимал» Карпий, на окнах празднично топырились накрахмаленные занавески в цветочек, а на одном из подоконников красовался вдобавок горшок с цветущей геранью. И это делало происходящее еще страшнее и тягостнее.

Шегаев стоял, глядя в пол, но все равно чувствовал, как звереет Карпий от нелепых подначек, выкрикиваемых избиваемым в страшном своем, в диком своем азарте, в стремлении хоть как-нибудь, как угодно, пусть хоть так, пусть хоть смертью своей — но одержать победу над палачом!..

В конце концов заключенный упал, замер без чувств на полу, а Карпий, трезвея, хрипло выдавил, обращаясь почему-то к Шегаеву, не произнесшему еще ни слова:

— Молчи, сволочь! Молчи лучше!.. ведь до смерти изобью!..

И не успел Шегаев, чья очередь теперь настала, даже охнуть, как получил такой удар ребром ладони по шее, что свет померк, и последующего избиения (довольно короткого, какое, должно быть, и полагалось по первому разу) он почти не ощущал, как будто плывя куда-то в густом тумане.

Когда очухался, привели назад и поставили на прежнее место…

Вот такой был следователь Карпий!..

Черт его знает, а может, и не Карпий… может быть, что-то спуталось в памяти?.. Всего пару раз тогда и слышал это: Карпий… Карпий, Карпий… Возможно, просто однофамилец — такое ведь тоже случается…

Шегаев ворочался на стульях, смотрел в темноту, досадовал на себя, что не может спать; думал, откуда берется зло и что нужно делать, чтобы его было меньше… и о том, что лучше было бы не иметь повода для подобных размышлений.

И еще: Господи, да неужели он теперь тут начальником?!

* * *

Что же касается Юшкина, того заключенного, что всплыл во взбудораженной памяти Шегаева, того самого заключенного, что кричал Карпию, будто он, избиваемый Карпием зэк, есть председатель исполкома Коми АО, — то именно в процессе последнего его избиения, невольным и беспомощным свидетелем которого стал Шегаев, в результате одного из ударов в область живота у подследственного произошел подкапсульный разрыв селезенки, — что само по себе вполне возможно не только при избиении, но и при падении с велосипеда, лошади, даже при неловком катании на лыжах, и в обычных условиях не приводит к смерти, а легко переводится из категории фатальных событий в категорию жизненных неприятностей посредством заурядных усилий врача-хирурга.

Однако условия были не совсем обычные. Весь вечер этого дня и всю ночь Юшкин стоял, окутываемый зыбким и мучительным туманом кое-как перебарываемого забытья. К утру капсула селезенки лопнула под напором скопившейся в ней крови. Кровь хлынула в брюшную полость. Юшкин стал очень бел, но все еще держался на ногах. Следователь предложил ему соленой кеты. Юшкин съел предложенное. К тому времени глаза подследственного запали, из под кожи явственно выступили кости черепа, нос заострился. Встревоженный его видом, следователь предложил подследственному воды. Юшкин отказался. Его необъяснимый отказ сломил волю гэпэуста: он вызвал конвой и отправил Юшкина в барак.

Последние два или три часа своей жизни Юшкин лежал, глядя в потолок открытыми, но уже почти неживыми глазами, часто ворочался и бормотал.

Ему представлялось, что скоро он дождется конца совещания и выскажет свою просьбу.

Просьбу он лелеял простую: отпустить его домой. Разумность просьбы и однозначность положительного решения, которое должно быть вынесено после ее рассмотрения, не вызывали у него сомнений — ведь он не был ни в чем виноват.

На самом деле никакого совещания не происходило — какое совещание, в самом деле, может произойти в лагерном барке? Совещание, мерещившееся Юшкину, имело место лет десять назад… девять — это уж как минимум.

Перышко вывело последнюю букву и, на мгновение замерев, переместилось к следующей строке журнала.

● Кремль, декабрь 1929 г.

Дежурный секретарь (это была немолодая женщина с усталым и внимательным выражением лица) оторвала взгляд от страницы, в которой писала, и раскрыла второе удостоверение.

«Тов. Юшкин», — скорописно, но кругло и разборчиво начертало перо.

— Забирайте, — сказала женщина с усталым лицом и отодвинула удостоверения, из которых списывала фамилии, на край стола. — Присаживайтесь, товарищи. Придется подождать.

Юшкин взял оба удостоверения. Свое сунул в карман, второе протянул Коровину. И сел рядом, случайно чуточку задев.

— Тише ты! — вполголоса сказал Коровин таким тоном, будто Юшкин толкнул его в трамвае.

Юшкин поднес палец к губам: сам, дескать, тише.

Он тоже чувствовал себя напряженно. Но в отличие от Коровина, погрузившегося в оцепенение, его пробивало на оживленность. Между тем тишина в приемной стояла такая, что легкое шелестение страниц под руками женщины с усталым лицом звучало почти громовым грохотом. Было слышно даже, как в двух больших электрических люстрах под потолком что-то позванивает, хотя, казалось бы, звенеть там совершенно нечему. Юшкин осторожно задрал голову и присмотрелся.

Потом легонько толкнул локтем Коровина.

— Чего тебе? — одними губами спросил Коровин.

— Слышишь? — спросил Юшкин. — Звенит что-то.

—..?

Юшкин показал взглядом.

— В ушах у тебя звенит, — сердито прошептал Коровин. — Сиди!

Внутренняя дверь приемной бесшумно отворилась. Четверо подтянутых армейских (двое старших шагали гуськом, пара замыкающих потерлась в дверях плечами) с одинаково перекошенными от озабоченности лицами, неслышно ступая по ковровой дорожке, собранно прошли к выходу и исчезли.

Должно быть, Коровин занервничал пуще. Во всяком случае, на лбу у него появились бисеринки пота.

Из двери выглянул невысокий человек в военном френче, галифе, сапогах, с лысой головой.

— Автономная область Коми? — спросил он, то щурясь в лист на отлете, то распахивая сизые глаза на Юшкина. — Коровин, Юшкин?

— Так точно, — сдавленно отозвался Коровин, вскидываясь на ноги.

— Проходите, товарищи, — предложил лысый и, неожиданно весело расплывшись в усмешке, шутливо поправился: —…товарищи комики!

Но тут же посерьезнел, скомкав улыбку, неслышно прошагал, предводительствуя, до следующей двери — массивной, темной, сумрачно поблескивавшей краснотой лака, — и, дежурно запнувшись на пороге, пропустил внутрь.

Помещение оказалось огромное — квадратов в сто пятьдесят, одним взглядом не окинуть. Но и крутить головой, чтобы разглядеть все как следует — и дубовые панели, перемежаемые дубовыми же, под потолок, книжными шкафами, и изразцовую печь в углу, и длинный совещательный стол человек на тридцать, и массивные рамы высоких окон (сами окна, не будь задернуты шторами, дали бы достаточно света, чтобы не жечь средь бела дня электричество), и карнизы, резной орнамент которых повторялся на широких плинтусах, и темный паркет из широкой доски «в елочку», — крутить головой и озираться было совершенно не время.

Хозяин кабинета, откинувшись в кресле, сидел за рабочим столом. Правая часть стола была завалена газетами, бумагами, а на левой, оставлявшей впечатление пустой и чистой, стоял телефон, чернильница, пепельница, стакан и графин с водой.

Юшкин не впервые видел товарища Сталина. Но прежде это происходило в заседаниях съезда, довольно-таки издалека, когда товарищ Сталин сидел в президиуме или стоял на трибуне; а сейчас совсем близко, в нескольких метрах: поднялся из-за стола и сделал несколько неспешных шагов — чуть вперевалку и отнеся левую руку на сторону; затем так же неспешно остановился, доброжелательно осматривая вошедших и одновременное совершая пригласительный жест.

— Здравствуйте, товарищи! — голос низкий, глухой, с отчетливым кавказским акцентом, взгляд серо-желтых глаз внимателен и приветлив.

— Здравствуйте, товарищ Сталин!

— Проходите, товарищи, садитесь…

За совещательным столом два места уже были заняты.

Человек в светло-серой, наглухо застегнутой командирской гимнастерке с четырьмя ромбами в петлицах и орденом Красного Знамени сидел, подавшись вперед и положив на гладкую поверхность широкие кулаки. Высоколобый, коротко стриженный, худощавый, ушастый, он, повернувшись к дверям, заинтересованно смотрел на вошедших, а когда встал для рукопожатия, оказался велик ростом и костист.

Второй смотрелся совершенно по-граждански, и большие круглые очки, плохо сочетавшиеся с темным сукном железнодорожного мундира, тоже украшенного несколькими орденами, придавали его круглому лицу несколько изумленное, детское выражение.

— Садитесь, товарищи, — повторил Сталин; сам же, поднявшись, садиться не стал.

Проект пятилетнего плана хозяйственно-культурного строительства Коми АО Юшкин мусолил почитай что два года, и каждый хрящик его взаимоувязанного скелета знал и ощущал так, как ощущает человек собственные кости. Положив перед собой папку с самой выжимкой плана, самой его сутью, слагавшейся из нескольких крупных блоков, в детали каждого из которых можно было вникать до бесконечности, он бесшумно откашлялся, полагая, что первая часть разговора ляжет на него: Коровин, секретарь обкома партии, в такой степени материалом не владел.

Так оно и вышло. Для начала неспешно расспросив, как доехали и устроились, товарищ Сталин предложил Юшкину обрисовать положение.

Юшкин обрисовал, уложившись в двадцать минут. После него несколько слов сказал Коровин. Когда он закончил и сел, слово взял очкастый железнодорожник. За все это время Сталин не проронил ни слова.

— Спасибо, товарищи, — задумчиво сказал он, когда железнодорожник закончил. — Что ж… вы проделали большую работу.

И заговорил о важности поставленных задач в целом, не вдаваясь в многосложные детали — да как будто и не собираясь в них вдаваться.

— Разработанный вами пятилетний план, — неторопливо говорил он, бесшумно расхаживая по кабинету, — предусматривает почти десятикратное увеличение капиталовложений. Что это значит, товарищи?

Внимательно посмотрел на Юшкина, остановился сбоку стола; достал спичку, чиркнул, коробок громко бросил, а погасшую трубку, которую, оказывается, все это время держал в руке, раскурил; удовлетворенно пустив несколько клубов сизого дыма, вроде как снова забыл о ней.

— Это, товарищи, значит изменение во всех сферах жизни вашего края… вашей области.

Товарищ Сталин говорил медленно, веско, то и дело замолкая в таких местах фразы, которые, на первый взгляд, не предполагали попутных размышлений, поскольку продолжение выглядело очевидным и единственно возможным; тем не менее, слушая, Юшкин понимал, что именно эти паузы вынуждают его задуматься над самыми простыми словами говорящего, заставляя искать в них некий новый, глубокий и важный смысл, о котором прежде никто никогда не догадывался.

— Корнем всего, товарищи… является транспорт. Конечно, товарищи, важно, как… пойдет трасса железной дороги. Но как бы, товарищи, она ни пошла… через Котлас или Пинюг… в любом случае следует… признать, что… без развития транспортной сети невозможно ни… увеличение объема лесозаготовок… ни развитие геологоразведочных работ… ни начало добычи… нефти и угля.

«Правильно!» — восторженно подумал Юшкин; волшебные паузы этой неспешной речи заставили его забыть, что, собственно, сам он так тщательно и продумывал все то, о чем сейчас так веско и с действительным знанием дела говорил товарищ Сталин.

— Развитие транспортной сети — это… масштабная задача. Нужно помнить, товарищи… что решение задач такого масштаба… невозможно без принципиального решения задач… кадровой политики. Вы, товарищи, — доброжелательно усмехаясь, он указал черенком трубки на Коровина, но через секунду с такой же усмешкой взглянул и на Юшкина, — верно отмечаете, что население к концу пятилетки возрастет на шестнадцать процентов. А потребность в рабочей силе — на двести двадцать.

Произнеся последнее слово, он сделал правой рукой движение, которое можно было расшифровать как жест спокойного, достойного удивления: да, все так; и что же нам делать?

Посасывая трубку, снова в глубокой задумчивости прошелся по кабинету.

Мягкие кавказские сапоги ступали по ковру совершенно бесшумно. Именно от отсутствия хоть самого малого, хоть едва слышного шороха, сопутствующего шагам, Юшкина вдруг пробрала восторженная дрожь; едва совладал с собой, чтобы не толкнуть Коровина локтем: дескать, тихо-то как!.. вот человек, а!..

— Какой вывод мы можем сделать, товарищи? — спросил товарищ Сталин, останавливаясь сбоку своего стола и протягивая руку за коробком.

Юшкин понимал, что товарищ Сталин сам знает ответы на все вопросы. Однако при последнем из них товарищ Сталин выжидательно взглянул на Коровина, как будто надеясь на его помощь. Коровину бы собраться с мыслями и четко сказать: так, мол, и так, товарищ Сталин! А он только вздрогнул, как телок от окрика, и смущенно пожал плечами, упустив возможность; и Юшкин — совершенно взрослый человек, опытный, видавший виды (довольно и того сказать, что воевал, командовал полком и едва не погиб когда-то в колчаковской тюрьме), по-детски остро пожалел, что товарищ Сталин не обратился к нему — он бы точно ответил!..

— Мы, товарищи, можем сделать… только один вывод: при намеченном нами темпе развертывания хозяйства дело столкнется… с огромным недостатком рабочей силы.

«Вот! Вот! — радостно подтвердил про себя Юшкин. — Именно! Именно! Так и в плане написано!..»

— Но дорогу строить надо. Руководство наркомата путей сообщения против этого не возражает? — церемонно и, как сразу понял Юшкин, с некоей не вполне ясной другим участникам совещания колкостью спросил Сталин.

— Нет, Иосиф Виссарионович, — сказал очкастый и весь как-то вдруг взъерошился. — Не возражает, Иосиф Виссарионович. Наркомат примет в намеченной работе самое активное участие. Но было бы странно, если бы наркомат бросил все свои средства на Север! У нас много другой работы. Мы не можем оставить страну без транспорта сегодня. Даже в расчете на то, что завтра принесет нам огромные выгоды!

И, сняв очки, с бряканьем положил их на стол.

«Да как он смеет так себя вести?! — возмущенно подумал Юшкин. — Кто он такой вообще, чтобы перечить товарищу Сталину?!»

— Вот видите, товарищи, — сказал Сталин, с едва заметной усмешкой разводя руками. — Ничего не попишешь. Руководство НКПС в лице замнаркома товарища Хлыстова весьма скептически относится к идее строительства железной дороги силами наркомата… Что ж, придется привлекать рабочую силу из других источников. Как привлекать? Всеми возможными способами. Хорошо ли это? — спросил Сталин и снова задумался, использовав это время для новой раскурки. — Может быть, кто-нибудь скажет, что это нехорошо. Но… посмотрим на вещи прямо, товарищи. Чему нас учит история?

Легкое облако дыма плыло в сторону окна.

— История учит, что западные страны всегда относились к России как к стране варваров. В лучшем случае, товарищи, — полуварваров. Разве этот взгляд справедлив? Ведь любые примеры… так называемого варварства… в той же степени можно переадресовать цивилизации Запада.

Юшкин кивал, слушая, и все услышанное казалось ему убедительным и верным; особенно последнее было верно — ведь так и есть, любые примеры можно переадресовать!.. Единственное, чего он пока не понимал, так это при чем тут цивилизация Запада, когда речь идет о грозящем всему делу недостатке рабочей силы.

— Например, непревзойденным тираном всех времен и народов западный мир считает Ивана Грозного. Так ли это? — заинтересованно спросил товарищ Сталин, снова ткнув в Юшкина черенком своей трубки. И опять, как и прежде, сам ответил: — Нет, товарищи, это не так. На самом деле Иван Грозный уничтожил три или четыре тысячи человек. Даже его враги сообщали всего о десяти!.. самые оголтелые — о пятнадцати тысячах!..

Молча сделал два шага, а затем заговорил вкрадчиво, даже нежно:

— В то время как современники Ивана Грозного… — и возвысил голос, резко оборвав его в конце следующего пассажа, — Карл Пятый и Филипп Второй!.. в тот же период истребили триста!.. или даже четыреста!.. тысяч человек!.. Не будем забывать, товарищи… что в одну только кампанию Варфоломеевской ночи было перебито до тридцати тысяч!.. Даже в такой передовой стране, как Англия… за бродяжничество было повешено сто тысяч несчастных крестьян!.. И что же? В отличие от Ивана Грозного эти властители вовсе не считались и не считаются чудовищами.

Громыхнул коробок, чиркнула спичка.

— Даже «грозными», товарищи… их никто не подумал назвать, — сказал товарищ Сталин с усмешкой. — Потому что их деяния… воспринимались… как нормальное… явление!.. — он подчеркивал слова черенком трубки. — Явление… соответствующее… духу времени!..

Замолчал и прошелся, задумчиво глядя себе под ноги и как будто размышляя над тем, что только что сам и сказал. Юшкин так напряженно смотрел, так старался поймать каждое слово товарища Сталина, что в какой-то момент у него перехватило горло, и он, невольно сглотнув на вдохе, закашлялся.

— Извините, — сдавленно сказал он, поднеся ко рту кулак. — Извините, товарищи.

Но ни кашель Юшкина, ни его слова, не содержавшие даже миллионной доли тех смыслов, что, по всей вероятности, громоздились в небольшой голове бесшумно расхаживавшего, не могли потревожить его сосредоточенности.

— Дух времени — это, товарищи, не фикция. Как, например, должны мы относиться к фигуре французского… короля Филиппа Красивого? Рассмотрим один эпизод его жизни. У него сложились сложные отношения с орденом тамплиеров. Орден оказал ему много важных услуг. В частности, товарищи, рыцари защитили его во время мятежа: пока не утихла народная ярость, монарх скрывался в здании, обороняемом… храмовниками. А вскоре после того… по его указанию против тамплиеров сфабриковали чудовищные… обвинения. Суд признал их виновными в тяжких преступлениях. Орден был разгромлен, тамплиеры казнены…

Товарищ Сталин сделал еще несколько шагов.

— Должны ли мы согласиться, товарищи, что поступок короля выглядит некрасиво? Да, товарищи… мы должны с этим согласиться. Но нам и здесь нужно помнить о духе времени. История полна парадоксов: как иначе, если не арестами… если не пытками и казнями… государь смог бы добыть деньги, нужные для продолжения его политики… его решительной политики концентрации власти — несомненно более прогрессивного исторического явления, чем феодальная раздробленность!..

Шагал, молча размышляя; но вот запнулся, останавливаясь, поднял голову и спросил, указывая черенком трубки на костистого гэпэуста с орденом, как будто осознав, что зашел в своих исторических параллелях слишком далеко и пора вернуться к вещам более насущным:

— А вы как думаете, товарищ Бокий? Может быть, ваш опыт поможет в решении очерченных задач?

Бокий не спешил с ответом, и потому вместо него неожиданно начал отвечать Хлыстов.

— Для того чтобы организовать там лагеря, уже нужны дороги! Это ведь какой-то замкнутый круг получается, товарищи!

«Что за дурак этот Хлыстов! — снова досадовал про себя Юшкин. — Другой бы на месте товарища Сталина разозлился. Наверняка бы разозлился! На место бы поставил! Одернул! Дескать, спросят, тогда и скажете! А пока не спросили, молчите в тряпочку, дорогой товарищ замнаркома!..»

Сталин не моргнул, не взглянул на Хлыстова, снова громыхнувшего своими дурацкими очками, не вскинул взгляд машинально хотя бы на долю секунды, как сделал бы на его месте любой; нет, он продолжал внимательно и заинтересованно смотреть на товарища Бокия.

— Видите ли, товарищ Сталин, — сказал Бокий, вставая со стула и привычным жестом проводя большими пальцами под ремнем, чтобы поправить складки гимнастерки. — Насколько я знаю, Наркомпуть уже спроектировал шоссейную дорогу на Ухту. Мы возьмем на себя ее проведение. Это можно, ничего. Так же как и железнодорожную дорогу Котлас — Усть-Сысольск. Если НКПС не может выполнить этого в нужные сроки, не найдет рабочих… — тут он сделал паузу и, казалось, сейчас переведет взгляд на Хлыстова, враждебно блестевшего в его сторону своими очками, — что же делать!.. Наркомпуть не может — а мы справимся.

— Вы уверены? — спросил Сталин тем доброжелательным, даже ласковым голосом, какой звучал при начале разговора. — Не ошибетесь?

— Нет, товарищ Сталин, — просто и твердо ответил Бокий. — Я в этом уверен. Человек, прошедший через Соловки, — это уже марка в смысле навыков к труду. Наш метод ясен каждому. Мы устанавливаем урочные задания, требуем строгого выполнения. Заранее учитываем возможности и способности заключенных… Нет, товарищ Сталин, не ошибемся. Такое дело для нас — как открытая книга!

* * *

Понятно, что Шегаев не мог проникнуть в те мысли и образы, что одолевали напоследок председателя Юшкина. Не узнал он и том, что председатель освободился еще до рассвета, а то, что от него осталось, два дежурных заключенных снесли в отведенный для этого сарай на берегу и оставили там, поскольку оно уже не представляло никакой ценности и не боялось порчи от лисьих зубов.

Но теперь, лежа на скрипучих стульях, ворочаясь в попытках найти такое положение, когда хотя бы одно из трех деревянных сидений не впивалось в бок или спину, гадательно вспоминая Карпия (оставалась еще надежда, что это все-таки другой Карпий ночами занимается здесь любимым делом), он размышлял о вещах похожих.

Во всяком случае, кабинет ему мерещился тот же самый.

Сам он в том кабинете не был, да ведь в каждой газете почитай что каждый день — поневоле насмотришься.

В углах огромной комнаты густился желтоватый сумрак. За правой стороной совещательного стола сидели трое: у одного спина перетянута ремнем портупеи, два других — в цивильных пиджаках. Военный брит наголо, но и у обоих штатских затылки стрижены.

Похоже, разговор шел непростой. Хозяин неслышно расхаживал, иногда надолго замолкая, чтобы найти слова для выражения своих мыслей; сидевшие за столом кивали, а когда он обращался к одному из них с кратким вопросом вроде «Не так ли?» или «Вы согласны?», отвечали так же коротко и ясно: «Да, Иосиф Виссарионович» или «Согласен, товарищ Сталин».

Говорил он медленно, даже, казалось, тяжело, с не совсем понятными поначалу замедлениями и паузами; однако всякий понимал, что говорящий отлично владеет русским и мог бы сразу найти нужные слова; но слишком знает тяжесть каждого, слишком понимает, что упавшее слово безвозвратно изменит что-то в окружающем мире.

Остановился у края стола, чиркнул спичкой, коробок с бряканьем бросил под лампу. Раскурив погасшую трубку, пустил несколько клубов дыма; после чего о трубке снова забыл.

— Решение этого вопроса, товарищи, требует нешуточной выдержки.

Сделал несколько шагов, еще два раза пыхнул дымом и вынул трубку изо рта, сделав такой жест, будто хотел указать на что-то ее чубуком; но не сказал при этом ни слова.

Почему не сказал?

Он мог бы поведать им, что такое настоящая выдержка… Да вот хотя бы Баиловская тюрьма… Что они знают о тюрьмах? Баиловская была забита под завязку, переполнена страшно, невыносимо — вместо четырех сотен полторы тысячи. Двери, кроме карцера, стояли вечно настежь. Что уголовные, что политические, толкаясь и скандаля, шатались по камерам, коридорам и лестницам. Спали вповалку, нельзя было ни сесть, ни шагнуть без того, чтобы не задеть другого…

Банка с пауками, и в ней — от тоски и безделья — вроде как игра. Волком вой, вот какая игра. Здесь это называлось «загнать в пузырь». Вывести из себя. Довести до умоисступления. Какими угодно мерами, но довести.

Многие поддавались. Одни в отчаянии кидались драться — их избивали; иные плакали — эти оказывались бесчеловечно унижены.

Его равновесие никому не удавалось нарушить.

Потому что он знал цену вещам и имел выдержку. Например, некоторых волновало присутствие приговоренных к смерти. Ожидая скорого окончания земного пути, смертники ели и спали в той же камере. Некоторые переживали: час назад человек кушал овечий сыр, а как стемнело, его вывели во двор, чтобы повесить. Слышно, как он рвется из рук конвоиров, вопит… стонет!.. Смолк. Может быть, скоро придут за другим. А потом и за третьим.

Некоторых трепала нервная лихорадка — а он спокойно спал. Или зубрил эсперанто, будущий язык всемирного Интернационала. Немецкий, к сожалению, так и не дался: Маркса приходилось читать в переводе…

Почему он оставался спокоен? Потому что имел выдержку. Настоящую выдержку. Стоит ли терять самообладание в момент казни, если это не твоя казнь? Стоит ли переживать за другого? Более того: если казнь неизбежна, стоит ли переживать даже за самого себя?..

Или вот, например, когда рота Сальянского полка, пропуская сквозь строй, избивала всех без исключения политических (так решила власть отметить пасху тысяча девятьсот восьмого года), он единственный невозмутимо шел под ударами прикладов с книжкой в руках: не клоня головы, не сгибаясь. Ему грозили штыками, а он при начале стихийно начавшейся ответной обструкции высадил дверь камеры парашей.

Сказать об этом?

Нет. Лучше пишет тот, кто больше вычеркивает. Речь удается тому, кто чаще помалкивает.

Пыхнул дымом и завершил мысль:

— Да, товарищи. И неминуемо упирается в вопрос о власти.

Повернулся и пошел в другую сторону.

Бисер перед свиньями.

Что они могут знать о власти? О сущности власти?

Власть!..

Только власть заслуживает борьбы — это он понял именно там, в Баиловской тюрьме.

Все прочее не стоит труда. Любые попытки сделать жизнь лучше приводят к обратному. Не делай добра — не получишь зла. Благодарности нет. Руку дающего кусают.

Только власть.

Что такое власть? Власть — это… ну, скажем, плуг. Да, вроде как плуг. Две стальные рукояти — бери их, веди как хочешь!

На! Держи! Хватай!

Но напряжение между рукоятями — тысяча вольт. У того, кто осмелится, руки должны быть — из вольфрама. Сердце — кремень!..

Спросить у любого — чем заняты люди?

Дурак пожмет плечами.

Умный скажет: стремятся к власти.

Верно ли это, товарищи? Верно.

Спроси потом: что дальше, когда власть взята?

Даже умники пожмут плечами: что может быть дальше, коли цель достигнута?

Глупцы. Почти никто в мире не понимает, что дальше.

А ведь дальше — самое трудное.

Даже если ты царь. Миропомазанник. Даже если власть твоя — от Бога. Все равно. За спиной — тысячи, сотни тысяч жадных рук. Жадно тянутся к рукоятям. Чуть недослышал, недоглядел — конец. Нож, яд. Пуля, бомба. Восстание. Война.

Потом умники будут рассуждать — мол, бунты начались из-за недорода… или из-за повышения налогов… Или, дескать, нельзя было увеличивать срок армейской службы, несмотря на угрозу войны… И, дескать, войны вообще можно было избежать, потому что заморские колонии поставляли достаточное количество копры… или, напротив, война была неизбежна, поскольку стоимость цинка на мировом рынке поднялась втрое… Или что карательные меры помогли бы усмирить беспорядки, а войну следовало отсрочить… Или что карательные меры только ожесточили бы крестьян… тем более что и война оказалась совершенно неминуемой.

Приведут тысячи разумных соображений.

Для чего? Чтобы разъяснить, почему у тебя больше нет власти. (Тебя самого, скорее всего, тоже нет, но не в этом дело.)

Какой же толк в их умных рассуждениях? В их умных рассуждениях толка нет.

Нужно хорошо понимать одну вещь. Не все ее понимают, товарищи: именно с того мгновения, как в руках оказались рукояти власти, начинается самое сложное.

Мы не случайно употребили слово «мгновение», товарищи. Совсем не случайно. Большой русский поэт, автор революционной поэмы «Двенадцать» Александр Блок совершенно правильно сказал, товарищи: была их участь мгновенна.

Кого он имел в виду? — тех, кто упустил мгновение.

Всего одно мгновение, товарищи!

Что такое одно мгновение? Одно мгновение — это молния.

Если хочешь удержать рукояти плуга, придется ловить обжигающие молнии. Должен успевать: схватил молнию — и смело бросил назад!..

Есть, товарищи, старая легенда. Один восточный сатрап посулил несметные богатства тому, кто сумеет пройти по крепостной стене с блюдом воды в руках, не пролив ни капли.

Никому не удавалось это сделать. Пока наконец не нашелся один юноша. Взял блюдо, сделал первый шаг — не пролил. Сделал другой — не пролил. Когда прошел полпути, восточный сатрап приказал стрелять из ружей — может быть, вздрогнет, пошатнется. Потом из пушек. Ядра свистели у него над головой.

Не пролил.

Восточный сатрап спросил: скажи, юноша, как тебе это удалось?

Юноша ответил: я смотрел на воду. Я думал о воде.

Если юноша, которому удалось удержать воду, думал о воде, то о чем же должен думать человек, поставивший своей целью еще более невозможное: удержание власти?

Правильно, товарищи: он должен думать только о власти. Денно и нощно размышлять о ней. Без сна и отдыха искать способы оттолкнуть других. Не упустить, не позволить выхватить! Подозревать всех и каждого. Не колеблясь наносить удар. Смотреть далеко — на годы, на десятилетия. Провидеть будущее. Строить его таким, какое нужно для достижения его цели!..

И еще один аспект, товарищи.

Если он властвует в деревне, пусть помнит о ближайшем городе: правитель города может прийти и отнять. Лучше всего самому стать правителем города. А прежнего правителя убить, ибо живой сделается вечным врагом.

Если властвует в городе, придется думать о столице: столичный владыка может сместить; чтобы этого не случилось, нужно самому править столицей. А прежнего правителя убить. И родственников его, и придворных. И военачальников, и многих рядовых.

Если он правит страной, не должен забывать, что есть на планете и другие страны: что делать, если какая-нибудь из них покусится? Чтобы до конца быть уверенным в надежности железных рукоятей, ему нужно быть властителем мира!..

А это, товарищи, невозможно без мощного государства. Без сильной армии. Без передовой науки. Без современного развития тяжелой промышленности — металлургической, угольной, нефтяной, машиностроительной. Невозможно, товарищи, без дружных усилий всего народа! Сплотить народы и страны для решения поставленных задач под знаменем борьбы за свободу человечества — вот наша главная и великая цель!

* * *

Пока не пришли на работу в контору заключенные, Шегаев привел себя в порядок. В столовую не ходил, выпил кружку кипятку с остатком выданной на дорогу пайки. Но по зоне прошелся, поглядел что к чему.

Мужской и женский бараки стояли рядом, третий, конторский, где ночевал, чуть поодаль. С одной стороны, как обычно, расположилась баня-вошебойка, с другой — кухня. Медчасть ютилась там же, где и контора. Возле женского барака городили, похоже, еще один — там из снега торчали столбы, наполовину забранные досками; скорее всего, отдельный барак для административно-технических работников: когда лагпункт оперится, обустроится, там поселятся бухгалтера, нормировщики, экономисты, завстоловой… непременно какой-нибудь курьез: скажем, пожарник, который целыми днями учится играть на баяне.

Да-а-а…

Работа здесь понятно какая: должны, раз сельхоз, валить деревья, корчевать пни, очищать делянки. Простая работа, физическая — обычный рабий труд.

На рабьих работах норма никогда не выполняется — попробуй-ка из промерзлой земли корни голыми руками рвать. Значит — штрафная пайка; а на двухстах граммах далеко не уедешь. Приработка в такой дыре быть не может. Это в Чибью, где начальство рядом, можно кое-где подхалтурить: монтер проводку починит у начальника или вольнонаемного, слесарь отремонтирует замок, из ворованной железки соорудит нужный в хозяйстве серп. Через внутренний товарооборот каждый получит то, что нужно, в обмен на то, чем владеет: электрик сопрет керосина, отнесет в пекарню, там его снабдят такой же спертой мукой. В Чибью работяги умудрялись жить на левых хлебах, а пайки свои сушили и отправляли посылками домой, семье. А здесь — дичь. И следовательно, должен быть неподалеку какой-нибудь овражек, куда сносят умерших. Везде есть, но в такой-то глухомани, на такой гибельной бескормице овражек нужен позначительней…

Строения охватывал традиционный частокол, оснащенный поверху несколькими рядами колючки. Где-то возле барака охраны негромко трещал мотор. На столбах горели электрические лампочки. Снаружи натянуты длинные рыскала, и гремят по ним цепями сторожевые овчарки. Выглядели псы довольно сытыми, но при всяком движении внутри зоны поднимали остервенелый лай. По углам — лагерные вышки. На каждой попка торчит. Завидит во внеурочное время узника, непременно выкрикнет: «Кто идет?!» А виновник должен тотчас же ответить: к примеру, з/к такой-то, статья такая-то, срок такой-то направляется в сортир с целью оправиться.

«В общем, — заключил про себя Шегаев, — сельхозом это все называется или не сельхозом, а порядок такой же, как везде».

Когда вернулся, в конторе уже сидели двое. Шегаев поздоровался и сказал о себе то, что положено говорить при знакомстве, — статью, срок, имя. Они тоже представились: учетчик Богданов и главбух Вагнер. Оба тянули по пятьдесят восьмой. И Богданов тут же принялся посвящать его в детали тутошней жизни.

По его мнению, хозяин — начальник сельхоза Карпий — получил эту должность как человек психически травмированный, не способный более работать в органах.

— Конечно, — говорил Богданов жарким шепотом изможденного, обессиленного человека, — одно дело на войне людей гробить, в бою, когда тебя самого убить могут, другое — безоружных истязать! Да еще заведомо зная, что они ни в чем не повинны. Вот он и спятил!..

— Конечно, — кивал Шегаев, а про себя усмехался.

«Заведомо зная!» Ничего себе! Ему-то всегда казалось, что наоборот: следователи заведомо уверены, что узники виновны, только не хотят признаваться в содеянном… И что касается состояния психического здоровья, тоже ерунда: если Карпию нельзя оставаться следователем, то почему можно быть начальником лагеря? Разве тут ответственности меньше? И разве можно считать новую должность понижением?

Впрочем, не веришь — прими за сказку. Так что сомнений своих Шегаев не высказывал — слушал да кивал.

— Тяжело с ним дело иметь! — торопливо говорил Богданов. — Очень тяжело! Совершенно неуравновешенный тип! Злой, очень сильный. Без башки. С наганом не расстается! Вспыльчивый, как… — Богданов замялся, да так и не нашел сравнения и закончил: — В общем, явный псих!

Главбух Вагнер вздохнул укоризненно:

— Любите вы, Володя, словами бросаться…

Богданов смущенно покрутил головой. Позже Шегаев узнал, что до того, как стать лагерным бухгалтером, Вагнер был врачом-психиатром.

— Ну, не знаю, псих он или не псих, — сказал Богданов. — А только вы с ним тут поосторожней.

— Понятно… Он черный? В смысле, волосы черные? С чубом?

— Седой, — ответил Богданов. — А чуб вот такой у него, ага, — покрутил пальцем надо лбом. — А что?

Шегаев пожал плечами.

— Нет, ничего.

Когда они погрузились в свои бумаги, Шегаев притулился у печки. Богданов молод и зелен — еще и года не кантуется. Страха своего не расхлебал… Но в одном он прав. Здесь, в таежной обители, на отшибе, в стороне от большого лагерного начальства, хозяин, то бишь начальник лагеря (или как там его? — сельхоза), — царь и бог. С ним не поспоришь. Отсюда жалобы не доходят. Чуть что не так — и вот он, акт, а в акте черным по белому: умер. Поболел — и умер. Лепила хотел помочь — да не вышло, недуг сильнее оказался. Жаль, конечно, но современная медицина не со всякой болезнью может справиться… Или того пуще: убит. Сдурел, дескать, на конвой кинулся, к лесу побежал… Разве мало случаев, когда люди от отчаяния сами под пулю бросаются? Что ж оставалось делать? Вот она, бумага-то, все в ней про этого дурного зэка прописано: при попытке к бегству…

Он дожидался, когда его вызовет начальник, и ему почему-то очень не хотелось, чтобы при встрече Карпий его вспомнил. «Погоди, погоди, — скажет, щурясь. — Это не тебя ли я года три назад на следствии обрабатывал? Не ты ли там у меня запирался все, фордыбачил, не подписывал?..»

— Вот глупость какая! — подумал Шегаев, рассердившись на самого себя. — Сколько через грабки Карпия прошло таких, как я! Чушь полная! Ни черта не вспомнит.

* * *

Так и вышло — Карпий не вспомнил.

Не узнал.

Надо сказать, он и сам очень изменился.

Прежде это был молодой великан, пышущий здоровьем и силой, с какого рисовать пахарей для сборничков русских былин. «Сошел Святогор с добра коня, захватил сумочку рукою, — не мог и пошевелить, только сам по колена в землю ушел. — Что это у тебя в сумочку накладено? — В сумочке у меня тяга земная. — Да кто ж ты есть и как тебя зовут? — Я есть Микулушка Селянинович!»

Теперь же…

Впрочем, фигура осталась почти прежней — только, пожалуй, стала сутуловатой, а вместо тогдашней костной мощи в ней проглядывала костлявость. Кроме того, Карпий и впрямь совершенно поседел — взамен смоляного чуба на лоб падал теперь белый. А лицо стало каким-то изжеванным, мятым, будто по нему сначала безжалостно били колотушками, а потом безуспешно пытались отформовать по-прежнему.

Но больше всего изменились глаза. По ним прошлись мочальной кистью с белилами: водянистые, напряженные, навыкате, с расширенными отчего-то зрачками, они смотрели стеклянным, отталкивающим взглядом.

— Добрый день, — сказал Шегаев, останавливаясь посреди кабинета. — Гражданин начальник, я топограф, прибыл по приказу Управления лагеря. Ознакомьтесь, пожалуйста.

— Топограф? — переспросил Карпий. Не сводя с Шегаева своего мертвого взгляда, он уперся кулаками в стол, медленно поднялся, сделал несколько шагов, обходя вокруг и все так же не спуская с него немигающих глаз. — Да неужели? Вот здорово — топограф! Топограф нам вот как нужен! — оживленно сказал он, одной рукой чиркнув себя большим пальцем по горлу, а другой беря протянутые бумаги. И при этом впервые моргнул, но глаза так и остались мертвыми. — Наконец-то! Задыхаемся мы тут. Бездорожье, дичь! Дорога нам во́т как нужна! — и опять по горлу пальцем. — Расконвоированный, значит, — бормотал он, просматривая документы. — Так-так… Пятьдесят восьмая десять… ну хорошо, забирай!

Шегаев взял свои удостоверения, а Карпий снова стал расхаживать по небольшому пространству кабинета, всякий раз едва не задевая. При этом то и дело останавливался и замирал, упираясь взглядом.

— Ни со станции привезти, ни на станцию отправить! А продукцию осенью как сдавать? Понимаешь? Ты мне дорогу дай, топограф! Нам без дороги никак! Край! Позарез, позарез надо! Погибнет хозяйство без дороги! Себя не прокормим, не то что людям овощ!..

И все чиркал и чиркал пальцем по горлу.

Карпий толковал про вывоз овощей, и Шегаев невольно представил себе подводу, груженную горой зелени, салата и розово-лиловой редиски. Между тем в окно отчаянно билась метель, и происходящее в кабинете, расположенном где-то за шестидесятым градусом северной широты, казалось подернутым рябью не то сна, не то бреда.

— Так что уж ты, топограф, дорогу дай! Средства нам отпущены, дело за тобой!

Впрочем, забота Карпия была Шегаеву куда как понятна — сам вчера ехал. Овощ не овощ, а даже мешок муки привезти, и то дорога нужна.

Однако строить лежневую дорогу через заболоченную тайгу — дело нешуточное. Тем более что, как он уже знал, поговорив в конторе, сельхоз не располагал ни техникой, ни мастерами, не говоря уж о дорожном инвентаре.

— Какой инвентарь?! — горячился Карпий. — Ерунда! Ты, главное, прямую проложи! Пробей линию! От ворот — прямо на станцию Песчанка! Р-р-р-раз! И все! Будешь идти впереди и показывать, а я за тобой бригады пошлю! Ты идешь — заключенные просеку рубят! Да мы в три дня пробьемся!..

Замолчал, стал чиркать спичками, прикуривать. Руки подрагивали.

Шегаев молчал, подбирая слова.

Он мог бы сказать правду — ту именно, что, к сожалению, начальник сельхоза не имеет ни малейшего понятия о дорожном строительстве. Тем более о строительстве дорог через заболоченную северную тайгу, где встречаются не только топи, но и реки, через каждую из которых придется сооружать мост. И что не только мост, а даже прямую проложить — это довольно сложная инженерная задача, никоим образом не решаемая с кондачка. И еще много разных сторон правды мог бы сейчас Шегаев обрисовать.

Но он хорошо понимал, что Карпий, специалист по «физическим воздействиям», все равно ему не поверит. Карпию некогда и неоткуда было набраться знаний хотя бы в такой степени, чтобы признать их неохватность, а затем, признав, доверять специалистам. Попреками дела не поправишь. Остается лишь констатировать, что назначить Карпия — человека, не сведущего ни в какой технике, кроме техники рукоприкладства, — начальником, доверив ему людей и хозяйство, могли только такие же ненормальные, как сам Карпий. Либо, конечно, те, кого ни в коей мере не волнует ни судьба доверяемого хозяйства, ни будущее доверяемых людей.

— Я понимаю, — осторожно сказал Шегаев. — Конечно, дорога сельхозу очень нужна. Вы совершенно правы. Но давайте по порядку. Это дело не одного дня, не двух. Поэтому распорядитесь, пожалуйста, насчет того, где мне жить и хранить инструменты…

Карпий оскорбленно вскинул брови, нахмурился.

— Что значит — где жить? Жить где все — в бараке. Инструменты в конторе держи, не пропадут.

— Почему в бараке? Я на вольном хождении.

Начальник просверлил его недобрым взглядом.

— Пока больше негде. Потом организуем что-нибудь.

— Хорошо. Затем, если можно, определите, какая рабсила в моем распоряжении. Каждый шаг будет связан с прокладкой визирок и просек. То есть с лесоповальными работами.

Карпий раздраженно постучал пальцами по папиросной пачке.

— Ты о мелочах не думай! Ты думай о главном! О дороге думай!

— Конечно, конечно! — поспешил успокоить Шегаев. — Именно о дороге! Я ведь и говорю: покажите мне имеющийся изыскательский материал. Есть он? Вы же не в случайном месте лагерь ставили? Какие-то привязки у вас были?

Карпий так туманно посмотрел и так пожал плечами, что Шегаев и без слов понял: в случайном месте ставили! Без привязки!.. Господи, да разве он сам не знает, как это делается! Пригнали этап невесть куда, начальник топнул ногой: тут будете жить!..

— Погоди! — оживился Карпий, что-то припомнив. — Погоди, погоди! Как же! У агронома у моего карта есть! Рыбовед оставил! Он тут озера обследовал! Мы с ним мараковали! Рыбы тут — как грязи! Была бы дорога, так мы бы эту рыбу!.. Эх, топограф! Дорогу, дорогу давай! Режет она, режет! Давай! Иди! Занимайся! Я саботажа не потерплю!..

* * *

— Это Камбала, что ли? Есть такой. — Богданов кивнул. — В бараке ищи.

— Какая камбала? — удивился Шегаев.

— Да агроном-то. Кличка у него такая. Уголовник.

Сравнительно недавно построенный барак давным-давно покосился и почернел. Крыт он был где парусиной, где корой, где заплатами из просмоленного картона, какой в городах идет под вар на плоских крышах, а где и невесть откуда взявшимися здесь кусками жести. В полумраке, прореженном тусклым светом щелей, маячили понурые, землисто-серые лица. То есть обычный барак, от прочих, виданных-перевиданных, отличавшийся только странным отсутствием всяческих троек, столь привычных в других местах: ни тройки по размещению (в каковую, по идее, Шегаев и должен был бы обратиться с вопросом о Камбале), ни тройки по культурно-просветительской работе, ни тройки по соцсоревнованию, ни по ударничеству, ни по борьбе с побегами, ни прочих.

— Не подскажете, где Камбала обретается? — спросил Шегаев.

Доходяга, которому он задал этот вопрос, был одет во что-то вроде дамской жакетки и сутуло сидел у порога, копошась по делу: оборачивал ступни тряпками поверх какой-то вовсе уж, наверное, износившейся обутки. Затем намеревался, вероятно, крепко-накрепко повязать обрывками истлелых бечевок, валявшихся возле.

Вяло махнул рукой куда-то в глубину:

— Там.

И верно, там искомый Камбала и обнаружился.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Шегаев. — Камбала? Я топограф.

— Ну, ну, — Камбала понимающе кивнул, окидывая пришельца цепким взглядом. — Топограф. Как же. Это, стало быть, по части этого, как его…

— Геодезист, — пояснил Шегаев.

— Вот и я об том…

— То есть, проще говоря, землемер.

— А, землемер! — Камбала просветлел лицом. — Вот я и толкую…

— А вы тут, стало быть, агрономом?

— Агрономом, — Камбала приосанился. — По земледелию.

Ясное дело, агроном из этого уркагана был примерно как из морковки мыльница. Впрочем, Шегаев и не такое видел. Как-то раз спросил у пикетажника из блатных, как же у него среднее образование, коли складывает семь и двенадцать — и ошибается. «Тебе-то что? — невозмутимо отвечал уркаган. — Я ведь в среднем по печатному читать могу? Могу. И по письму в среднем кумекаю!..»

— Карпий говорит, у вас карта какая-то есть. Рыбовед составлял.

— Карта? — Камбала поджал губы, явно собираясь по такому случаю что-нибудь да выцыганить.

— Повторяю для ясности: меня Карпий прислал.

— Ишь ты, диво-то какое! Карпий его прислал!..

Камбала вздохнул.

— Карта есть, конечно. Куда нам без карты.

Полез в карман ватника, пошарил, извлек несколько бумажек, одну из которых, изрядно замусоленную, и протянул.

— Осторожней…

Как Шегаев и ожидал, это была вовсе не карта, а всего лишь глазомерная копия маршрутного хода. Безвестный рыбовед шел когда-то через тайгу, отмечая контуры крупных озер. По его произвольной зарисовке можно было сделать только один вывод: воды в районе и впрямь хватает. Что, возможно, самым решительным образом свидетельствовало в пользу организации рыбного промысла. Но перспектив дорожного строительства эта замызганная цидуля никоим образом не проясняла…

— Спасибо, — разочарованно сказал Шегаев, возвращая листок. — Больше ничего нет?

— Нет, — помотал головой Камбала, копошась в бумажках. — Откуда? Да мне и не надо. Я ж тут не по картам! Я по агрономии!

* * *

Актовый зал был точь-в-точь как в Межевом институте — большой, просторный. По бокам колонны с капителями ионического ордера. Сверкающая хрусталем люстра, ряды деревянных кресел с откидывающимися сиденьями.

Там, где с левой стороны возвышалась трибуна, а правее — стол, за которым рассаживался президиум собрания или члены Ученого совета, на возвышении по центру стоял гроб, обложенный венками и букетами красных гвоздик.

Красного вообще было очень много: ленты, венки, нарукавные повязки, орденские подушки — все горело кумачом.

Большая часть присутствующих сидела, остальные, кому не хватило места или оно было для них не по чину, стояли по бокам в проходах и теснились у дверей. Одеты были парадно, торжественно, при регалиях, многие, если не большинство, в военной форме, в начищенных сапогах, бросавших блики на такой же начищенный, только не глянцево-черный, а красно-коричневый, под вишню, паркетный пол. Соблюдали благоговейную тишину, а если переговаривались, то вполголоса.

К трибуне по очереди подходили выступавшие. Шегаев различал обрывки фраз: «Потеряли смелого бойца!.. Отважный воин!.. Вся жизнь и все силы!.. Теснее сомкнуть ряды!.. Каждый должен отныне!.. Пример для каждого!.. Клянемся, что и впредь!..» В целом же речи сливались в невнятный шум, и он никак не мог понять, чьей памяти посвящена эта гражданская панихида.

Однако в какой-то момент человек, ведший процедуру, отчетливо сказал:

— Думаю, товарищи… нам следует послушать… товарища Шегаева!

Шегаев вздрогнул и похолодел — ему почудилось, что он узнал этого человека.

И действительно, нельзя было ошибиться, глядя в его рябое лицо с сощуренными рысьими глазами, слыша голос — глухой, негромкий, с отчетливым кавказским акцентом.

А тот продолжал говорить — говорить медленно и веско, делая неожиданные паузы, которые ставили слушателя в тупик и заставляли задуматься над самыми простыми словами, ища в них какой-то новый, особый, какой-то очень глубокий и важный смысл:

— Товарищ Шегаев… хорошо знал… ушедшего от нас… товарища. Даже… очень хорошо. Прошу вас, товарищ Шегаев!

Шегаев растерянно встал. Человек глядел на него с затаенной усмешкой в желтых глазах, и Шегаев понимал, что должен подчиниться, ибо сама мысль о неподчинении выглядела настолько фантастичной, что просто не могла уложиться в мозгу.

Но при этом Шегаев совершенно не представлял, что именно должен сказать.

Вдруг он заметил белый чуб, выглядывавший из гроба. Перевел взгляд на большой портрет, обрамленный кумачом и черными лентами, и увидел лицо Карпия.

— Страшная сволочь был этот Карпий! Страшенная! — весело сказал профессор Красовский, который, оказывается, сидел возле.

Шегаев изумился тому, что профессор тоже знает Карпия. На его взгляд, Красовский вообще мало интересовался окружающим миром. А уж личности вроде Карпия и вовсе не могли найти отражения в его сознании — оно было до отказа забито математикой, необходимой для исчисления истинной формы геоида (тела, каким на самом деле является Земля вопреки мнению большинства, полагающего, что она представляет собой шар). Когда Шегаев, бывший учеником Красовского и, более того, заместителем по кафедре, заходил в кабинет на втором этаже бывшего дома Демидовых в Гороховском переулке, ему временами казалось, что даже на него, человека довольно близкого, профессор смотрит всего лишь как на один из аргументов сложной математической функции.

И вот на тебе — оказывается, он знает Карпия!

— Скажите правду, — посоветовал Красовский, пожав плечами. — Что вам терять?

«Правду! — обрадовался Шегаев. — Конечно же! Просто правду!..»

Воодушевленный этой мыслью, он сделал ватный шаг по направлению к трибуне.

Конечно же — правду! Всю правду!

Он скажет, что делал Карпий с людьми. Как безжалостен был, как бездушен. Скажет, что в нем нет ничего человеческого!..

И вдруг поймал на себе прищуренный рысий взгляд — пронзительный взгляд, прямо-таки рентгеновской силы. И услышал насмешливый голос:

— Нет, товарищ Шегаев!.. Вы, товарищ Шегаев, не можете сказать такую правду! Потому что, товарищ Шегаев, это не правда, а неправда!

Шегаев похолодел, внутренне заметался, хотел крикнуть, что он лучше знает правду! кто как не он знает настоящую правду! — и проснулся.

Барак переживал фазу утренней активности. То и дело хлопала дверь, клубы холодного пара мешались с надышанным воздухом. Изможденные люди копошились на нарах. Шегаев и по себе замечал — каждое утро хочется перебрать, заново переложить под тлелым блошиным матрасом имущество, которым ты безраздельно владеешь, — пусть даже на взгляд вольного оно и представляет собой совершенно незначительный хлам. И чем меньше сил и жизни остается в человеке, тем больше времени уходит у него на любование своими нелепыми пожитками — огрызком карандаша, обрывком бечевки, а то, бывает, и какой-нибудь деревяшкой или приглянувшейся почему-то еловой шишкой.

Сел, стянул шапку, всласть почесал зудящую голову.

За ночь все в нем окончательно выстроилось и стало понятным.

Хочет Карпий того или не хочет, а дело пойдет так, как только оно и может идти. Заведомо известно, что румб на станцию Песчанка — примерно ЮВ. Направление линии железной дороги Котлас — Воркута — ЮЗ-СВ. Следовательно, первым делом нужно проложить в сторону железнодорожной станции Песчанка инструментальный ход — в порядке предварительного изыскания. Он, разумеется, не выйдет к самой станции, чудес не бывает. Но в любом случае пересечет линию. Вторым ходом идти от точки пересечения к станции. Третьим, на этапе корректировки, в зависимости от отклонений, дать точную ось будущей дороги — ту самую прямую, что приведет от станции Песчанка к лагерю.

Это — работа. Честная работа, дающая верные результаты. А то, что желает Карпий — чтобы волшебник Шегаев единым махом указал прямую дорогу, а за ним добры молодцы тут же начали рубить просеку, — так это самая натуральная чепуха и глупость!

Соображения его были настолько бесспорны, что в кабинет Шегаев входил, чувствуя в себе задор и силу, достаточную, чтобы переубедить и переупрямить даже такого остолопа, как начальник сельхоза Карпий.

Через полторы минуты он вылетел из двери, как вылетает пробка из бутылки с теплым шампанским.

— Сволочь! Мозги мне будешь крутить! — летело вслед. — Если ты мне, сука, завтра не дашь дорогу, я тебя к лошадиному хвосту привяжу! Силой потащу гада! Ему государство дало в руки инструмент! а он будет делать еще какие-то изыскания! а сельхоз будет сидеть и ждать, покуда рак на горе свистнет!..

Пятясь, Шегаев вытер мокрый лоб.

— Вражина! — ревело за дверью. — Вредитель! Убью гада!..

* * *

Вагнер крякнул.

— К хвосту, значит, — пробормотал Богданов. — Я же говорю — псих. Вон, в леднике сколько людей поморил.

Шегаев поморщился. Честно говоря, ему не хотелось знать ничего нового. Но все же переспросил:

— В каком леднике?

— Да обыкновенный ледник — ямина, досками закрывается… На мороз-то не поставишь голого, все увидят, что начальничек творит. Жаловаться, конечно, все равно некому, ну а вдруг?.. Так он придумал — в ледник человека загоняет. Через сутки воспаление легких. Следов никаких, а мало ли в лагере народу болеет? Он за болезни не ответчик, они от микробов происходят…

— Жену тоже поколачивает, — хмуро заметил Вагнер. — Бытовичкам жаловалась. Они к нему квартиру убирать приходят. Совсем, говорит, муж ее из ума выжил. Бьет, говорит, почем зря. И вовсе, говорит, ухайдакать грозил… экий сатрап.

Барак подрагивал от ветра. Бригады, вышедшие на работу, занимались расчисткой участков под делянки.

— Поморозятся к черту, — вздохнул главбух. — Во как заворачивает!

Шегаев взглянул в окно и тоже вздохнул.

— Ладно, просеку рубить — это я его отговорю, — сказал Вагнер. — Это не дело, когда гарантии нет. А если не в тую́, так по-новой руби? А спросят потом, я что скажу? А ну, Вагнер, иди сюда. Работа бросовая? — бросовая. Наряды подписывал? — подписывал. Отвечай по всей строгости!

Он возмущенно смотрел на Шегаева, как будто ожидая принципиальных возражений.

— Верно, — вздохнул Шегаев. — Может аукнуться.

— Еще как может! — главный бухгалтер так покачал головой и так безнадежно махнул рукой, что всякому стало бы понятно: за счетами и в нарукавниках этот человек смолоду, на долгом своем бухгалтерском веку насмотрелся он всякого, и на мякине его не проведешь.

Однако Шегаев уже знал, что на самом деле Вагнер стал бухгалтером совсем не смолоду и вовсе не по своей воле.

Причиной поворота жизни стало то, что Константин Ермолаевич Вагнер написал научную статью.

Когда он принимался за сочинение своего злополучного труда (была середина двадцатых годов, ему и самому в ту пору едва перевалило за двадцать, наукой был увлечен страстно, со всей присущей молодости отвагой и пылкостью), то и вообразить не мог, сколь значительные последствия его ожидают. То есть он, конечно, предполагал некоторые из этих последствий, но предполагал совершенно неверно. Так, например, ему представлялось, что именно эта статья (году в 26-м помещенная в «Журнале невропатологии и психиатрии») выведет его, молодого психиатра, ученика Петра Борисовича Ганнушкина и одного из пылких поклонников академика Павлова, в круг самых ярких столичных ученых.

Статья действительно привлекла внимание профессионалов и вызвала бурное обсуждение в интеллигентской среде, поскольку неопровержимо, с привлечением богатого материала доказывала, что психофизическое состояние большого процента обследованных жителей деревни Загорье и села Звонкого оставляет желать лучшего; более того, в большом числе случаев зарегистрировано проявление ультрапарадоксальных реакций.

Выводы статьи носили скорее социологический, нежели психологический характер, и увязывали настоящее состояние психики обследованных граждан с предшествующими событиями — то есть, в сущности, объявляли массовое развитие неврозов последствиями Революции и Гражданской войны.

Заключительная часть представляла собой набросок проекта большой работы, рассчитанной на годы, если не на десятилетия, и предполагавшей распространение опросной сети на всю Россию.

Следователь, занимавшийся делом Вагнера, заинтересовался именно темой ультрапарадоксальных реакций. Вагнеру пришлось подробно объяснить ему, что это такое. Он рассказал о законе Тейлора, напрямую увязывающем раздражитель и реакцию на него, а также о довольно изощренных экспериментах, с помощью которых удается проследить нарушения закона: сначала уравнительную фазу — состояние, когда испытуемый одинаково реагирует на сильные и слабые раздражители, а затем и парадоксальную, при которой реакция на слабые раздражители оказывается сильнее, чем на сильные.

«А потом, значит?» — заинтересованно спрашивал следователь, человек лет тридцати, в 16-м году ушедший на фронт со второго курса химического, на чем его образование и закончилось. «А потом, если исследователь продолжает расшатывать психику испытуемого, наступает следующая фаза, ультрапарадоксальная. В ультрапарадоксальной привычная нам картина встает, если можно так выразиться, с ног на голову: на негативные стимулы испытуемый реагирует положительно, а на позитивные — отрицательно». — «То есть, например, его бьют, а он смеется?» — требовал уточнений следователь. «Именно. Пытаются приласкать — визжит. Предлагают сахар — не ест. А горчицу — ложками».

Химик-недоучка изумленно покачал головой.

«Вот как!.. И в жизни такое бывает?» — «В том-то и дело! Как раз результаты опросов и показали, что представители исследуемой группы часто демонстрируют ультрапарадоксальные реакции». — «Как часто?» Вагнер разводил руками: «Да почти всегда». — «А почему?» — «Потому что их сознание существует в состоянии сшибки. Сшибки одного пласта сознания с другим. Столкновения противоположных, но одинаково важных мотиваций. Например, человек полагает для себя благом то-то и то-то. А ему говорят, что благом является нечто совершенно иное, и если он не признает этого, то будет сурово наказан». — «А конкретней?» — «Конкретней я не знаю, — выворачивался Вагнер. — Я же психиатр, а не экономист. (Тогда ему еще и в страшном сне не могло привидеться, что относительно скоро он станет бухгалтером.) Это вам видней…» — «Разве? Почему же мне видней? Вот именно, что психиатр — вы! Так что уж пример, пример приведите!» — настаивал бывший студент.

Приводить примеры Вагнеру не хотелось. И он не только ругал себя за непредусмотрительность (надо же было выбрать столь опасную тему для своих исследований), но и грешил на учителя, который, как человек опытный, не раз имевший дело не только с теперешним ОГПУ, но даже и с прежней ВЧК, мог, казалось бы, предвидеть столь простые и неприятные продолжения вагнеровских обобщений.

«Ну а все-таки? Почему не говорите?»

Было непонятно, зачем следователь так добивался ответа. Мог бы еще раз просмотреть статью, где все написано вполне доступным образом. Впрочем, статью в протокол не впишешь, лучше иметь изложение ее сути устами подследственного… Вагнер хвалил себя по крайней мере за то, что покривил душой, предположив, что выявленное им распространение невротических патологий объясняется событиями прошлого; это была правда, но не вся, поскольку главная причина, несомненно, — события настоящего: например, необходимость для крестьянина терпеть начальство, поддакивать и угодничать, имея между тем в душе горькую, незабываемую, не пораставшую быльем обиду за то, что оно, начальство, поманив землей в 17-м, так подло затем обмануло, а теперь и вовсе норовит отобрать последнее. Да если б одна эта обида! сколько их!..

«Почитайте статью, там все написано», — разводил руками Вагнер.

В конце концов он получил три года ссылки, благополучно ее отбыл (в Нарыме жил ровно напротив той избы, в которой некогда коротал недолгие дни собственного здешнего затворничества Иосиф Джугашвили), второй раз сел в тридцать пятом, по большому делу психиатров, и то, что поток жизни выбросил его в конце концов на отмель бухгалтерского поприща, следовало, на взгляд Шегаева, расценивать как несусветное везение…

— Верно говорите, Константин Ермолаевич! — поддержал Богданов. — Должен же понимать! Его и самого за бросовые работы по головке не погладят…

Они помолчали.

— Слушай! — вдруг оживился Богданов. — А ты по звуку можешь ход наметить?

— По какому еще звуку? — хмуро осведомился Шегаев.

— Поезд же слышно! Он гудит, когда на Песчанку приходит!

— Слышно, — сдержанно подтвердил главбух. — Иногда.

— Не иногда! Почти каждый день, если тихо! Морозы стояли, отлично слышно было! — горячился Богданов. — Ту-у-у! Ту-у-у! По гудку и взять!

Шегаев хмыкнул. По гудку! И на сколько верст он ошибется по этому гудку? На три? На пять? Все равно глупость. Не рубят просеки по звуку.

— Я на лиственницу залезу! Которая у ворот, высокая! Сам поезд увижу! Или хотя бы дым!

— Может, тебя просто за уши поднять? — съязвил Вагнер. — Как злые дядьки мальцам Москву показывают, знаешь?

— Да ладно! С лиственницы точно видно! Точно! Зуб даю!

— Зуб он дает!.. Сколько у тебя осталось-то их?

— Вот!

Богданов, чистая душа, весело ощерился. Зубов у него и впрямь осталось немного.

— Можно попробовать, конечно, — сказал Шегаев, морщась. — Больше ничего не остается.

— Вот именно, — вздохнул Вагнер.

* * *

Встретились они в тот же день, но уже после обеда. То ли еда успокоила слабую психику начальника, то ли просто утром Карпий встал не с той ноги, и лучше было вообще к нему тогда не подходить, — так или иначе, слушал теперь спокойно, только бровями двигал да играл желваками. Шегаев говорил деловито, без подобострастности. Так, мол, и так, гражданин начальник. Данных нет. Мои инструменты могут только мерить углы. Таких инструментов, что позволяли бы сразу прокладывать прямые в нужные места, люди еще не придумали. Но утром слышен гудок паровоза, и я попытаюсь взять румб по звуку. В любом случае, три бригады рабочих пока ни к чему. Дайте мне десять человек. Рубить буду не просеку, а визирку — узкую, в один метр шириной. Если ход окажется удачным, она станет осью будущей дороги. При нужде ее легко расширить — простым метром сделает любой бригадир. В случае же больших отклонений — если визирка выведет далеко от станции, — обратным ходом придется скорректировать угол и уж тогда точно попасть в желаемую точку.

— Визирка! — скривился Карпий. — Ну хорошо… поверю на этот раз.

Шегаев выговорил день на подготовку.

— Ладно, готовься. Людей сам выбирай. Десять, говоришь? Хорошо. Только не политических.

— Одного политического! — Шегаев поднял указательный палец. — Заместителем моим будет.

— Ну хорошо. А девять — из уголовников.

— Но не бандитов! — снова условился Шегаев. — Честняг не возьму. Они убегут, а мне отвечать. Только из указников! Или бытовиков.

— Ладно, бери из указников, — согласился начальник.

Шегаев перевел дух. Подходящих указников — «сталинских уголовников», получивших свою пятерку по указу, за опоздания на работу или за сбор колосьев с колхозного поля, — он уже присмотрел…

Его люди собирались в одном из углов барака.

Пристально присматриваться, разбирая про себя, кто чего стоит, времени не было, и Шегаев отбирал помощников, руководствуясь какими-то самому ему не до конца понятными соображениями. Обычно первые сказанные слова уже проясняли ему главное — годится этот человек или нет, хочется с ним идти в тайгу или лучше другого приискать.

Заместителем сделал Ярослава Сергеевича — бывшего народного учителя, отбывавшего в лагерных заведениях свои десять лет по грозной статье об антисоветской агитации. Рабочими — указников, как и договаривался с Карпием. Люди все были простые, трудящиеся. Работа предстояла большая, тяжелая, сделать ее можно было только дружными усилиями, и Шегаев надеялся, что жуликов и хитрил, что норовят проехать на чужом горбу, среди них не окажется.

Все были довольны, готовились к походу с воодушевлением. Что тут скажешь — всякий рад хоть на пяток дней вырваться из тусклого лагерного ада, пусть там, на воле, и хуже будет — и холоднее, и мокрее. «А может, и не хуже, — думал Шегаев. — Почему хуже? Свободный человек всегда свою жизнь лучше устроит, это здесь они, как собаки на цепи — жри что дают, а не дадут, так и вовсе сдохнешь!..»

Обучил понятливого Ярослава отсчитывать расстояние по землемерной ленте и вести пикетаж. Разъяснил рабочим сущность их обязанностей: двое у него были на пиле, на случай как попадется на визирке дерево; двое на топорах — заготавливать колышки и вешки; двое на землемерной ленте; двое для переноса груза; и еще один — таскать с места на место инструмент на штативе.

Вечером Шегаев дал подписку начальнику охраны, что несет ответственность за людей и в случае их побега будет отвечать по строгим бериевским законам.

* * *

Дежурный вахтер, заинтригованный известием, что начальство разрешило Богданову лазать по деревьям, тоже вышел за пределы зоны.

— Ну чисто обезьяна! — восхищенно сказал он, когда Богданов, миновав комель, начал скрестись в густых ветвях опасно гнущейся верхушки.

Шегаев шикнул, и дежурный сделал испуганное лицо и поднял ладони жестом сдающегося.

— Здесь? — озабоченно спросил Клещев, ковыряя колом снег возле лагерных ворот.

— Давай! — кивнул Шегаев.

Клещев махнул кувалдочкой. Кол шел неохотно. Но все же не так, не с тем звоном и скрежетом, с каким, бывало, приходилось Шегаеву забивать железо в мерзлоту. Что скажешь, конец марта — не январь…

— Готово!

Шегаев установил над колом свой нехитрый инструмент. С ночи поднялся несильный ветер, деревья шуршали верхушками. Обнадеживало, что ветер был юго-восточный — именно оттуда, со стороны Песчанки.

— Построиться! — скомандовал вдруг Ярослав Сергеевич и бормотнул Шегаеву: — Карпий идет!

И правда — из дверей дежурки выходил сам начальник сельхоза Карпий. За ним шагал начальник охраны и главный агроном Камбала. Следом валила вся свободная от дежурства охрана.

— Что ж ты хочешь, — негромко сказал Шегаев. — Событие!..

Он замер у гониометра.

Вольно переговариваясь, визитеры столпились неподалеку.

Минутная стрелка встала вертикально. Десять.

Тишина.

Далеко!.. тайга!.. разве с такого расстояния услышишь?..

Три минуты одиннадцатого.

По дороге из Ухты поезд приходит на станцию Песчанка поздно вечером. А на обратном пути — ровно в десять утра…

Карпий громко прокашлялся.

Черт его раздирает!

…То есть что значит — приходит? Должен приходить! А уж как там у него выйдет на самом деле, это еще бабушка надвое сказала. Ведь не экспресс, не международный… Простой рабочий поезд… может, опаздывает?

Ну, скажем, минут на пять… ведь не на полчаса?! Хоть и простой рабочий, а все же и он не как ему вздумается ходит!.. есть у него расписание!..

Тишина.

— Чего ждем-то? — тупо поинтересовался начальник охраны.

Карпий шикнул.

Семь минут десятого.

Восемь.

Дежурный повернул голову и посмотрел на Шегаева суженными от напряжения глазами.

Девять.

Когда же?

Ему чудилось какое-то позванивание — нервы, что ли, у него так звенели?..

Тишина.

— Ту-у-у-у-у! — ударило вдруг в уши с такой отчетливостью и силой, будто паровоз стоял за ближайшими деревьями.

Есть!

Теперь второй! Протяжный!

— Ту-у-у-у-у-у-у-у-у!

— Было! Было! — повторял дежурный, тыча пальцем в глухомань тайги: — Там!..

Юго-восток 29 — вот он, точный румб!

Шегаев накрепко закрутил стопорные винты. Есть направление.

Снял шапку, вытер пот.

Верхние ветви лиственницы заходили ходуном. Богданов ловко добрался почти до низу, повис, раскачался, спрыгнул в сугроб.

— Нет, не видел, — с сожалением сообщил он, переводя дыхание. — Ни дыма, ничего… не видно!

— Неважно, — сказал Шегаев. — Я по звуку определился. Ясно слышал.

Повернулся к Карпию:

— Гражданин начальник! Разрешите приступать?

Карпий махнул рукой.

И сразу все ожило, задвигалось — началась работа.

Тайга вокруг лагпункта была сильно трачена нуждами строительства и отопления, и по редколесью бригада продвигалась быстро. Но впереди густился девственный лес. Метров через триста Шегаев оглянулся, чтобы бросить последний взгляд на лагерь.

Карпий и Камбала все еще переминались у ворот…

* * *

На их пути стояли то кусты и подросток, а то — вековые, в три обхвата деревья. С каждым из них нужно было повозиться. Бригада шла медленно, пильщиков приходилось часто менять.

Шегаев смотрел в визир гониометра, махал ладонью вправо или влево, корректируя положение очередной вешки. Безумолчно вжикала двуручка, вгрызаясь в смолистую плоть стволов. Мерщик тянул ленту, карандаш пикетажника выводил цифры. Подсобники топтали глубокий снег, рубили колья, тащили мешки с продуктами, немудрящей кухонной утварью и два ведра — одно для чаю, другое для супа…

Каждая строчка пикетажных отметок, каждая новая веха, каждый метр и шаг сокращал путь, лежавший по румбу ЮВ 29.

Если затея увенчается успехом, можно надеяться, что Карпий отпустит его назад в Чибью… или как там ее бишь теперь? — в Ухту. А если работа окажется напрасной, тогда… тогда, во всяком случае, будет интересно узнать, к какому результату привела она, начатая с нарушением всех инженерных правил.

Скорей бы!..

Но дело едва двигалось.

Ах, если бы тайга росла на ровном месте!

То и дело линия, неуклонно ведшая на румб ЮВ 29, обрушивалась в очередной овраг или заболоченную пойму вертлявой речки. Под глубоким снегом приветливо журчала вода. Мокрые ноги леденели в затяжелевших ватных штанах. Миновав ее, приходилось делать привал, разводить костер, сушиться…

Уже сильно смеркалось, и в какой-то момент Шегаев, как ни старался, не смог через трубу гониометра разглядеть вешку.

— Сколько там? — спросил он, отрываясь от окуляра.

— Три девятьсот двадцать, — сообщил Ярослав Сергеевич.

— Вот дьявол, даже до четырех не догнали!..

С досадой махнул рукой. Оглядываясь, натянул рукавицы на заледеневшие ладони.

— Хорош! Ночевать будем! Кто с топорами, сюда! Клещев, организуй мужиков! Рубите елочки! Помягче да побольше!

Сам протянул руку за пилой, которую устало держал рабочий.

— Дай-ка, хоть разомнусь немного… Ярослав, пошли, поможешь!

И пошагал, проваливаясь в снег, к примеченной сухой лиственнице.

— Не велика ли? — усомнился Ярослав.

— В самый раз! Ночь длинная. Лучше недожжем, чем спросонья кувыркаться…

Кое-как обтоптали.

Острая пила быстро въедалась в сухое дерево. Когда полотно стало клинить, Шегаев налег на ствол, а Ярослав сунул в надпил лезвие топора.

И вот вершина дрогнула… качнулась… стала медленно-медленно крениться… с нарастающим шорохом, а потом с шумом и треском, напоследок жалобно ахнув, ствол обрушился на мерзлую землю.

Тут подмога подоспела — быстро, в охотку, посучковали, раскряжевали, попилили на чурбаки.

Вокруг огромного костра устроили еловую перину, по ее краю — густой елочный же забор, защищавший от ветра. Одежда сохла на ветках и, должно быть, если посмотреть сверху, пар от логовища валил почище чем в бане.

— Смотри-ка, — сказал Кузьмин, простодушный каменщик из Воронежа, очищая миску от последних крупиц густой баланды из перловки и соленой трески. — Будто три нормы стрескал! В лагере так не поешь…

Ярослав Сергеевич хмыкнул.

— В лагере! В лагере ты, сколь ни паши, все равно полнормы получаешь.

— Или меньше, — вставил кто-то.

— Рожи-то у охранников видел какие?

— Как не видеть! — Кузьмин вздохнул, перекантовываясь, чтобы подставить жару, струящемуся от огня, другой бок. — Хорошие рожи, гладкие…

Шегаев встал, бросил в огонь несколько мощных поленьев.

— Укладывайтесь, мужики, спать пора.

Его самого тоже долил сон, но все равно нужно было по очереди смотреть за костром, следить, чтобы от случайной искры не загорелась одежда. Он предпочел сидеть первым.

— Игорь Иваныч, а сколь прошли сегодня? — поворочавшись, спросил вдруг Кумыкин, рябой механизатор.

— Три девятьсот двадцать. Восьмидесяти метров до четырех не хватило. Недобрали…

— Завтра доберем, — сонно заметил Ярослав.

— Это еще с погодой повезло… а если б метель! Сидели бы тут под снегом…

— Погодите, Игорь Иваныч, еще, может, и будет метель… Погода нынче переменчивая.

— Ты, Володя, как я погляжу, оптимист, — хмыкнул Шегаев.

Он длинной палкой-кочергой повалил пылающее полено, и оно рассыпало снопы искр.

— Три девятьсот двадцать, — повторил Кумыкин с выражением странной мечтательности. — Всего-то… А будто на другой планете оказались!

Шегаев даже вздрогнул.

И впрямь — будто на другой планете: ни собак, ни штыков, ни колючей проволоки, ни зуботычин!.. Всего-то три тысячи девятьсот двадцать метров — и уже не заключенные, а просто люди — воспрявшие духом, обретшие все свойственные человеку чувства и стремление к добру!..

Кто-то уже сопел, ткнувшись щекой в рукав.

Шегаев вздохнул.

— Кантуйтесь, кантуйтесь. А то бока спечете…

Черпнул себе полкружки дымного чаю, поставил на полешко.

Костер трещал, языки пламени плясали, свиваясь причудливо и неповторимо.

Похоже сплетаются людские судьбы… Как пламя перебегает по исчезающей в его вспышках плоти поленьев, так и трепетание жизни охватывает поколение за поколением. Человек рождается, живет и умирает, кое-как вплетя свое куцее существование в незавершенную ткань общей истории…

И почему-то именно сейчас было легко представить, что существует тот, кто способен охватить взглядом все ее бесконечное пространство.

* * *

Досадливое беспокойство, жившее в нем с самого начала, сгущалось по мере того, как в пикетажной тетради Ярослава копились все новые и новые отметки.

Прошли двенадцать с лишним километров, но никаких признаков близкой железнодорожной трассы не наблюдалось — кроме того, что паровозные гудки стали, пожалуй, чуть слышнее.

То и дело он, холодея, представлял себе, что совершенно неверно взял этот чертов румб — ЮВ 29. Ведь могло такое быть, могло!.. И вот они идут и идут — и будут идти и идти, шагать и шагать, валить ели и лиственницы, прущие из промерзшей земли на самую ось визирки, лезть в болота, карабкаться по обледенелым склонам глубоких оврагов, рубить колья и вколачивать вешки — и не знать, что все это зря, что даром они тратят силы и время, потому что выбранное направление лежит не перпендикулярно к линии дороги, а сильно наискось, почти параллельно ей!

И опять смотрел, щурясь, в окуляр, махал, показывая, правее или левее надо переставить веху. А пока Кумыкин перетаскивал штатив на новое место, вносил новые детали в абрис, который вел с самого начала, отмечая реки, болота, сопки и овраги, — все это должно пригодиться будущим строителям…

Ему никогда не нравилось быть начальником большим, чем того требует выполнение поставленной задачи, и он старался брать на себя свою долю простых, неначальственных дел. Самая противная часть маршрута приходилась на болота. Когда линия визирки ложилась на ровную снежную равнину без единого деревца, Шегаев выходил вперед и, по пояс в снегу, задыхаясь и хлюпая ногами в жиже, прокладывал первый след через топь.

Но так было недолго. Рабочие стали препятствовать его первопроходничеству, и то один, то другой из них невзначай оказывался впереди:

— Да ладно вам, Игорь Иваныч, не спешите!..

Веселее всех шел и работал Ярослав. Однако на исходе второго дня с ним случился припадок — ни с того ни с сего зашатался, выронил пикетажку и тяжело сел в снег.

— Что с тобой? — подскочил Шегаев. — Сердце?

Взгляд Ярослава был замутнен слезами.

— Я ведь никогда! — хрипло сказал он. — Понимаешь? Я за шесть лет ни единого часа свободным не был!

Он просто опьянел от свободы, как пьянеют люди от свежего воздуха.

И до самого вечера толковал, что, как отмотает срок — а работать учителем ему, конечно же, не позволят, — наймется пикетажником в экспедицию или будет работать у землемеров.

— Ходить! Дороги прокладывать! Визирки!..

Шегаев усмехался, глуша тревогу.

На седьмой день к обеду один из пильщиков закричал:

— Смотрите, смотрите! Вот, видна! Железная дорога!

Шегаев с колотящимся сердцем прошагал к нему. И точно — за редколесьем справа виднелось железнодорожное полотно.

— Туда идти? — спросил Клещев, нетерпеливо переминаясь.

— Куда «туда»?! — одернул его Шегаев. — Так же и идти! Всем оставаться на своих местах! Линию будем выгонять до самых рельсов!

А еще минут через тридцать он вскинул взгляд и ахнул: его линия — взятый им румб ЮВ 29 — уперлась в станционную водокачку!

Обеспокоенный Петрыкин стоял у дверей своей времянки, приложив ладонь ко лбу и с явной тревогой следя за тем, как неведомые зэки валят деревья у самого полотна подчиненного ему участка магистрали.

— Эй, начальник станции! — закричал Шегаев, маша сорванной шапкой. — Здорово! Дорогу тебе привели, начальник! Принимай!

— Ах, это ты! — Петрыкин тоже почему-то сдернул шапку и поспешил навстречу. — Вот дела! А я смотрю, что за люди? Вы что ж, напрямки, что ли?

— Точно сказал — напрямки, — засмеялся Шегаев. — Прямее не бывает.

— А-а-а! Вот оно что! А я-то гляжу!.. — радовался Петрыкин, пожимая ему руку. — Ну молодцы! Этап, стало быть, не встретили?

— Какой этап?

— Женский этап! Вчера утром сгрузили. Доходяги бабоньки… Но они не так пошли-то. Как-то по-старому двинулись, в обход.

И махнул рукой, описывая некую загогулину.

— И очень даже точно вышли, — сказал Ярослав, вписывая в пикетажку последние цифры. — Напрасно вы, Игорь Иванович, беспокоились.

Шегаев хотел ответить — мол, это чистая случайность, а вообще, конечно, вести двадцатипятикилометровую трассу по звуку — явная нелепица, несомненная глупость. Просто чудо, что они почти не уклонились!

Но с души свалился такой камень, так легко сейчас себя чувствовал! — что он только рассмеялся и хлопнул Ярослава по плечу.

Яма

И груз был невелик, и поделили его поровну, и прямая дорога, самими пробитая и утоптанная, должна была легко ложиться под ноги — а чем ближе они оказывались к лагерным заплотам, тем с большей неохотой шагалось.

— Да неужто седьмой день сегодня? Неделя! А кажется — полжизни прошло! Эх, горе мое злосчастье! — все вздыхал Ярослав и твердил свое: — Вот отмотаю что положено, пойду к изыскателям работать!..

В глубоких сумерках вереницей вышли из леса к воротам.

Зона встретила остервенелым лаем, тревожными окликами вышечных часовых.

Выскочили из ворот охранники с собаками, положили бригаду на землю, в грязь.

— Вы что! — хотел было образумить их Шегаев, у самого горла чувствуя смрадное дыхание изнемогающего от злобы пса. — Карпий где? Мы бригада изыскательская!

— Молчи, сука! — и сапогом под ребро.

Но через несколько минут все же построили, пересчитали. Еще раз пересчитали.

Шегаев хмуро смотрел в землю. Когда нормальный развод, когда выводят или в зону ведут человек пятьдесят, понятно, зачем пересчитывать дважды… а то и трижды… а то и еще раз. Ошибается счетчик, корявым пальцем в рукавице тычущий в головы зэков, — тот раз было пятьдесят девять, а теперь — шестьдесят!.. снова перечли — шестьдесят один!.. Это понятно, бывает…

Но когда всего десяток, где ж тут промахиваться?.. Между прочим, он вообще на вольном хождении!.. да с ними не поспоришь.

Но вот загремели запорами, отворили створку ворот, запустили в предзонник. Здесь, как положено, обшмонали каждого — да как-то с вывертом, будто в наказание, что шлялись где-то сколько времени: с тычками, с покриками, — потом уж и в зону ворота открылись.

— Вот люди, а! Что с собаками сделали! — горевал Ярослав, будто в первый раз ему рвали полы тлелого ватника на площадке перед вахтой. — Вот у меня овчарка была — ребенка в коляске возила. Честно! За ручку зубами возьмет — и катит. Да осторожно как, лишний раз не ворохнет. До конца дорожки довезет — и обратно… А эти! Вызверили их — хуже чекистов…

Не успели оглядеться, прибежал Камбала: Карпий немедля требует!

Шегаев постучал, шагнул в кабинет.

— Ну как? — с тревогой спросил Карпий. — А?

— Здравствуйте, гражданин начальник, — неспешно сказал Шегаев.

— Здравствуй! — самой интонацией поторопил его Карпий. — Ну? Куда вышли?

Шегаев вздохнул. Самое время было обрадовать начальничка добрым известием — мол, радость-то какая: к самой станции вышли! Да только не хотелось ему эту радость с Карпием делить. Ведь повезло… кривая вывезла. А если б не повезло? Что б тогда Карпий с ним сделал?

— К станции не вышли, — хмуро сказал он.

Карпий вздернул голову, недобро сощурился, желваки пошли гулять по скулам.

— Вышли к водокачке, — продолжил Шегаев. — Двести метров от станционной будки…

— Двести метров! — ахнул Карпий. Встал, прошелся по кабинету, едва не задев Шегаева плечом. — Двести метров!.. Как же ты говоришь — не вышли! Что ж, хотел лежневку прямо в зал ожидания пригнать?

— Ну да, гражданин начальник, довольно удачно получилось…

— Молодец, молодец! Вот видишь! А сомневался!

Карпий уже строчил что-то на листе бумаги. Протянул.

— На! В вольнонаемный ларек. Селедку купишь, хлеб, табак. Поощрение тебе!

— Спасибо. Не помешает…

— Об остальном завтра потолкуем. Тебе в конторе угол отгородили, — огорошил его еще одним приятным сюрпризом начальник. — Там живи.

Придвинул по столу.

Ключ! От своей двери!

— Спасибо, — искренне сказал Шегаев. — Спасибо, гражданин начальник! Разрешите идти?

— Иди.

Шагнул к выходу.

— Стой!

Шегаев повернулся.

— Вот видишь! Я-то знал, что ты можешь! — с плохо скрытым насмешливым торжеством в голосе сказал Карпий. — Просто не хотел. Привык на воле вредить… думал, и здесь пройдет… А со мной не получилось!

Шегаев остолбенел.

— Ладно, что уж теперь языком трепать! — Карпий махнул рукой. — Иди! Завтра поговорим.

Но назавтра пришел этап, про который толковал Петрыкин, и на Карпия навалилось множество хлопот.

* * *

День был неровный, недобрый. С ночи задуло, погнало низкие тучи. Повезло, конечно: удалось по сухой погоде прогнать визирку и вернуться. Нынче снег мешался с ледяным дождем, завивался на ветру в белесые косы. Солоно пришлось бы им сейчас в тайге…

Слух по лагерю еще вчера разлетелся — собственно, его бригада и принесла весть, что к ним идет пополнение. Поэтому все, кто по тем или иным причинам не вышел на работу и болтался в зоне, нет-нет да поглядывали в сторону, откуда оно, пополнение, должно было показаться.

Этап возник примерно так же, как появляется изображение на проявляемом отпечатке. Только медленней, гораздо медленней фотографии.

Сначала в неясной дали — замытой дождевыми струями, запорошенной, зачерченной частой штриховкой снежной крупы — стало мерещиться что-то зыбкое, неверное… Движение?.. нет, это просто ветер крутит… Точно, точно!.. Да разве?.. снег один!.. А вот?.. Показалось!..

Но все больше густилось, темнело, надвигалось.

Лагерные псы встревожились, стали рваться с цепей, хрипеть.

Этап.

Небольшой — человек шестьдесят з/к да охранников с пятнадцать.

То ли дело этапы гнали с Архангельска, с одним из которых и Шегаев в свое время на Чибью пришел, — тысяча человек, полторы!..

Ближе, ближе! — медленно, тягостно, через силу проступая, неверно проявляясь на тоскливой ряби пронзительной непогоды.

Ковыляют кое-как — заколели. Худые, страшные… Вот уж и лица можно разглядеть, только не поймешь, молодые ли, старые: одинаково серые, безжизненные, с впалыми щеками. Одеты в рванье. Даже вон голые ноги мелькают… и руки, синими пальцами вцепившиеся в деревянные чемоданы и вещевые мешки. Многие простоволосы. Бог ты мой! Да в таких шмотках на развод не выводят, не то что в этап!..

Конвой тоже ежился. Несладко конвою по такой погоде: оттепель кругом — а ты в полушубке!.. по такой-то мокрети — да в валенках!..

Но все же охрана шагала не в пример лучше, собранней — с винтовками наперевес, держа дистанцию. Слышно стало, как солдаты басовито покрикивают:

— Не сбивайся! Держи равнение! Пятерка, шире шаг!.. Кому говорю — не высовываться! Куда прешь?! Вперед иди, а не вбок!

Медленно, будто капля густой грязи по мокрому стеклу, притекли женщины к воротам.

— Доходяги, — сказал Ярослав.

Шегаев молча кивнул. Верно, доходяги. Выбракованные из тяжелых работ: истощенные, больные, слабые, кто уж и доску поднять не может. Кто день за днем и час за часом доходит самый остаток своего жизненного пути.

И все же почувствовал краткое содрогание какой-то самой глубокой, самой близкой к естеству жилки — ведь все-таки это были женщины!

Тут, будто ему в ответ, одно из этих существ сипло крикнуло — отчаянным, отрешенным от жизни голосом, в котором звучала какая-то последняя, граничная веселость:

— Ну, бабоньки, не пропадем! Гляди, мужиков-то сколько!..

— По баракам! — это уж своя охрана заголосила. — По баракам разойдись!..

Шегаев нырнул в двери конторы.

* * *

Ему не было себя жалко, потому что жалость не имела никакого смысла. Ни к себе — кой толк в ней? — ни к другому. Жалеешь — сделай что-нибудь, а не можешь, так и жалеть ни к чему. Простая вежливость, простое уважение в этом случае лучше, чем жалость. Наверное, на воле его не поняли бы. Но отсюда многое выглядело иначе. Если не все.

Да, он стал совсем другим. Не таким, как прежде, как несколько лет назад. Исчезли страсти. Исчезла культура. Исчезло даже ощущение собственного пола, растворившись вместе с влечением к полу противоположному, — теперь казалось, что это был просто зыбкий мираж, странное наваждение, иногда приятное, но чаще мучительное; растаяло — и ладно, бог с ним.

Самое главное — жизнь перестала представляться такой ценностью, какой она казалась там. Ценность, да, — но совсем иная. Конечно, не следовало приближать расставание с ней собственными усилиями. Но не нужно и заблуждаться на тот счет, что она будет вечной. Умирали все — кто раньше, кто позже. На свободе тоже было так, просто на свободе не хватало мужества признать всеобщность смерти. Там смерть скрадывалась, уходила в подполье. Здесь она стояла во весь рост. Человеческие жизни мерцали во мраке, будто звезды. И гасли одна за другой. Но Игумнов был прав — погаснув здесь, звезда перелетит в другую вселенную и загорится в другом небе…

Он часто вспоминал Сережу Клементьева, веселого астронома из Пулковской обсерватории. Подружились в этапе, пока гнали из Архангельска. Дружба оказалась недолгой. Клементьев говорил спокойно, в голосе звучало не возмущение, не страх, не горе, а только легкое недоумение: «Как же теперь? Пальцы на ногах отморожены. А я был такой танцор!..»

Умирал он в сознании и прошептал напоследок:

— Прощай, Игорь… Я ухожу…

И не договорил — куда уходит. Может быть, хотел сказать — к звездам?

А ведь в том страшном этапе, безвольно бредшем в морозе полярной ночи к неведомому концу, выпадали и минуты странного восторга. Скрипел снег под ногами, дыхание обращалось в иней; звезды лукаво помаргивали, насмешничая над делами людей. Серо-черная змея колонны шаг за шагом тянулась в неведомое, а к нему приходила свобода. Борьба за выживание, голод, страх смерти — все это исчезало. Забывался мир, устроенный для насилия и уничтожения. Оставалась природа. Сквозь стальное мерцание черного снега проступало прошлое — радостное, навсегда ушедшее. Вспыхивали мгновенными высверками странные мечты о будущем… Когда и они гасли, сознание погружалось в состояние целительного безразличия: уже не было ни будущего, ни прошлого, ни страха, ни смерти — существовало лишь медленное дыхание природы, для которого его собственное дыхание не имело никакого значения; он тихо исчезал, унесенный течением ее вечной жизни, дрожанием ее бессмертных лучей…

Именно там, в тундре, в тайге, в нескольких шагах от смерти, в трепещущем океане сознания оседала взвесь сиюминутности; и в несусветных его глубинах, незамутненных страхами и страстями уходящей жизни, он видел сполохи и тени прежних существований…

Но иногда это случалось во сне — и Шегаев просыпался, пораженный бесспорностью испытанного.

* * *

Сон — это было очень важно. Здесь только две вещи были по-настоящему важными — еда и сон, и сон в этой паре был важнее еды. Выживал тот, кто имел возможность спать. В сущности, человек не способен спать только стоя: он падает, заснув. Но в колонне, на ходу, особенно если по ровной дороге, — это возможно. У кого получается, тот остается жить.

Многие теряли эту самую главную способность — способность спать. Им больше хотелось есть. Ночью их мучили галлюцинации: виделось, что где-то лежит хлеб, надо встать и найти его. И они вставали, чтобы заняться тщетными поисками. Или томились бессонницей, бесконечно подробно размышляя, упрямо дожидаясь озарений, которые указали бы, где именно лежит этот хлеб. Они были уверены, что жизнь — это еда. Нет, на самом деле жизнь — это сон.

Те, у кого не было сил работать, выполнять норму и получать рабочий паек, днем бездельничали, кантовались у костров. Зато ночью некоторые из них шли добровольно на работу в кухню. Там их отлично кормили. Но они недосыпали — и умирали прежде тех, кто оставался голодным.

Сон был важен здесь, очень важен.

Но кроме своей главной функции — поддержания жизни, сон мог открыть новое знание. Сновидения — окна: не только в прошлое, не только в себя самого, но и в будущее. Шегаев сознательно готовился к ним, ждал. Дождавшись — запоминал, раз за разом всматривался, пытаясь понять, искал тот угол зрения, под которым открывалась истина. Туман нелепиц, странных схождений, параллаксов, оптической искаженности рассеивался. Показывалось то, о чем можно узнать только посредством объективного свидетельства. Именно так явилась весть о смерти отца — в ту самую ночь, как он умер; пришедшее двумя месяцами позже письмо лишь подтвердило ее. Так же он проведал о конце Яниса. Доказательств не последовало, но они и не требовались. Сон рассказал и о том, что Капа развелась с ним. Но ее все равно выписали из комнаты, она взяла сына и уехала в Ковель, к матери.

Однажды он узнал о гибели Игумнова — узнал так же непреложно, как если бы видел ее своими глазами. Никто не говорил, не писал. Не шептал на ухо. Но это было: звезда погасла. Звезда погасла — Илья Миронович Игумнов отбыл из этого мира. Улыбающийся, приветливый — неуклюжий храбрец, отважный провидец будущего, вечно путающийся в навязчивых тесемках настоящего… Вместе со всеми своими фантазиями, со всем тем, что теснилось в его непоседливом мозгу… Со всем тем, что позволяло строить новые и новые планы, картины… новые образы жизни.

Исчез.

Где это случилось? В каком-нибудь подвале?.. Да, мерещился именно подвал — специально приспособленный подвал большого дома. Как он вел себя в самом конце? Почему-то это было важно. Наверное, совершенно спокойно. Уверенность в духовном бессмертии придала ему сил. Он знал, что дух не гаснет. Дух перелетит в иное измерение и — воссияет там новой звездой. Чего же бояться?..

Должно быть, пожал плечами, снял очки… именно этот его жест виделся совершенно отчетливо… подслеповатые глаза, утратившие цепкость и принявшие выражение доверчивости.

Оконченная жизнь Игумнова брезжила целокупной, складываясь частью из отрывочных рассказов Ильи Мироновича, частью из тех невольных достроений, что всегда происходят в мозгу задумавшегося о чем-либо человека: нехватка материала побуждает его выдумывать недостающие звенья, однако выдумывать такими, что достоверность их (а возможно, и реальность) не может быть подвергнута никаким сомнениям…

Да, сны приносили знание. А сон, явившийся дважды, представлял собой известие столь же непреложное, как телеграмма-молния.

Ему снилась яма. Прямо за воротами зоны. Яма была большой, даже громадной. Квадратная ямища, метров шести по каждой стороне.

Понять, глубока ли она, не представлялось возможным. Яму заполнял огонь, ближе к середине языки его бились рыжими пламенами, по краям — бесцветно переливались над угольями.

Яма горела за воротами зоны. Сама же зона выглядела ненаселенной: не маячили часовые на вышках, не дымила труба кухни, никто не шатался из барака в барак, и снег, ровно покрывавший ее пространства, был совершенно не затоптан.

К чему такое виделось, Шегаев не знал. Пытался домыслить, крутил так и этак, перекладывал на разные лады. Ясный ответ — такой, чтоб вздохнуть с облегчением, с усмешкой в свой собственный адрес: господи, так вот оно что! вот как просто ларчик открывался!.. — такой ответ все не приходил. А догадки брезжили. Но странные, неуверенные, и он себе пока еще не верил…

* * *

Он хорошо помнил ту теплую весеннюю ночь. Они с Игумновым засиделись — время перевалило за двенадцать. К тому же Асмолов был великим любителем разговоров в прихожей: уж давно пора шагнуть за порог, но снова вдруг оказывается, что не сказано самое главное. Однако простились наконец, вышли на воздух, неспешно двинулись по Денежному.

— Поздравляю, Ибрагим, — с усмешкой в голосе сказал Игумнов. — Вот вы и рыцарь.

— Спасибо, — кивнул Шегаев.

Он заранее знал, как будет проходить обряд, но все равно чувствовал себя несколько одурелым. Может быть, оттого, что квартира была полна благовонного дыма, струившегося из кадильниц.

Асмолов, покрытый поверх пиджачной пары фиолетовой бархатной накидкой, с белой розой в руке, воодушевленно и строго блестя очками, фразу за фразой чеканил текст легенды о Египте, и посвящаемый, давно уже знавший ее наизусть, повторял за ним последние слова.

— В свете простом появились Арлеги и Леги, соответствующие нашим представлениям об архангелах и ангелах. Четыре основные стихии вместе с прочими началами образовали земли, на которых нашли приют воплотившиеся души людей и животных.

— …людей и животных…

— Океан душ высших дал людей, а океан душ низших — животных. Из других семян Логоса появились духи Времени и Причинности…

— …духи Времени и Причинности…

— Во мгле, извлеченной из Хаоса, зародились лярвы, а там, где мгла соприкасается с тьмой, возникли лярвы, подобные Легам…

— …подобные Легам…

Когда Асмолов, торжественно возвысив голос, протрубил завершение, вперед выступили двое — Крупченков и Марта Ксаверьевна, жена Асмолова, закутанная в белое покрывало.

— Будь мужественным! — сказала она звонко.

— Блюди честь! — поддержал ее Крупченков.

— Храни молчание!

Крупченков сделал шаг к Шегаеву.

— Знаешь ли ты, зачем существует Орден?

— Для борьбы со злом.

— Чем порождается зло?

— Зло порождается всяким проявлением власти и насилия.

— Сколько степеней имеет Орден?

— Орден имеет семь степеней.

— Рыцарем какой степени ты желал бы стать?

— Я желал бы стать рыцарем низшей — первой степени.

— Кто стоит во главе Ордена?

— Во главе ордена стоит командор.

— Можешь ли ты знать его имя?

— Нет, я не могу знать его имени.

— Как ты будешь называться в Ордене? Скажи! — приказал Крупченков.

— В Ордене я буду называться — Ибрагим!

Крупченков, орденское имя которого было Исмаил, ударил его правой рукой по левому плечу.

— Ибрагим! Ты принят в Восточный отряд великого Ордена тамплиеров! Будь мужествен! Блюди честь! Храни тайну!..

…Несколько минут они шли молча. Шаги отдавались от стен негромким эхом. С Арбата донеслось скрежетание заворачивавшего трамвая.

— Конечно, все это немного по-детски выглядит, — неожиданно сказал Игумнов, как будто расслышав в молчании Шегаева какие-то вопросы. — Все эти легенды, восточная бутафория…

— Ex orient lux, — сказал Шегаев.

— Ну да, — согласился Игумнов. — Конечно. Так оно и было. Основные пункты своего учения тамплиеры принесли именно с Востока — вечность души и сознания, метемпсихоз, предвечность и невыразимость Бога… а потом принялись прилаживать новообретенный гностицизм к привычному христианству. Кстати, а что вы думаете насчет переселения душ? Или, если хотите, сознания?

Шегаев пожал плечами.

— Да как сказать… Заманчивая модель.

— Нет, ну если быть материалистами! — вдруг стал горячиться Илья Миронович. — Совершенными материалистами! Убежденными! Если мы признаём материальность всего окружающего мира! — должны ли мы признать и материальность мысли? Некуда деваться — должны. Но если так, нам никуда не деться и от следствий этого признания. Если мысль материальна, то она живет по тем же законам, которым подчиняется материя. Она не может ни появиться из ничего, ни исчезнуть в никуда. Она способна лишь менять формы, как меняет ее материя, как меняет энергия. Вода становится паром, дерево — пеплом, свет — теплом… а мысль?

— Понимаю, — кивнул Шегаев. — Но, Илья Миронович, может быть, мысль — всего лишь абстрактное значение комбинации чего-то материального?

— Это в каком смысле?

— Вот я кидаю на игровой стол две кости. На одной выпадает три. На другой — четыре. В сумме у меня — семь. И если, предположим, у вас оказалось меньше, я выиграл. А больше — проиграл. То есть последствия — самые материальные. Но ведь сама семерка — нематериальна. Она, в отличие от игральных кубиков, на гранях которых, по крайней мере, указаны соответствующие очки, совершенно абстрактна!..

Игумнов хмыкнул.

— Любопытная спекуляция. Однако, Игорь, обратите внимание: это наше сознание наделяет некоторым значением ту или иную комбинацию очков, сами по себе они и впрямь лишены всякого смысла… Соглашусь с тем, что современные представления о том, что такое мысль и что такое сознание, тоже не имеют под собой никакой почвы. Меньше всего на свете мы знаем, как работает наше сознание. И знаете, что я об этом думаю? Мы стоим на пороге нового Возрождения, поверьте мне! Что было и остается главным смыслом Ренессанса? — опротестовывая догмы религии, наука в ожесточенной борьбе завоевывала себе свободу мысли, благодаря чему и достигла нынешних высот. Смыслом нового Ренессанса будет борьба науки с механицизмом в самой себе, завоевание новой свободы, раскалывание скорлупы уже не церковных, а естественно-научных догм! Какие силы это ей придаст! Какие горизонты откроет!.. Нужны исследования, нужна методологическая основа исследований. Нужна теория эксперимента. Что мы собираемся искать?.. Да разве сейчас до того? Нынче народ все больше к практике тянется.

Илья Миронович расстроенно крякнул.

— Вы говорили, Савченко чем-то похожим занимается, — сказал Шегаев.

— Николай Михалыч-то? Ну да… Втемяшилось ему, что мысли можно на расстояние по радио передавать. Вот он и бьется. Ничего пока не передал, к сожалению… Кстати, — оживился Игумнов. — Я его на прошлой неделе видел. Так знаете, чем похвастался? — Очки Игумнова насмешливо посверкивали. — Снял подвал на Лубянке, поставил аппаратуру, хочет измерять напряженность магнитного поля и регистрировать движение лярв — по его мнению, они должны туда активно сползаться.

— Почему?

— Как почему! На запах человеческой крови, на крики пытаемых… Каково?

— С ума сойти, — сказал Шегаев. — Он тоже в нашем Ордене?

— Нет, он с розенкрейцерами связался, — Игумнов хмыкнул. — У них похожая основа. Та же мистика, те же поиски абсолютного зла с целью последующего его искоренения. Как будто зло — паслен какой-нибудь на картофельном поле: увидел — искорени!

Вышли на Арбат. Ночь была теплой, откуда-то доносился женский смех, гулко звучали веселые голоса.

— Вообще, я вам скажу… Я недавно вот о чем подумал. Прежний Орден тамплиеров был совсем другим. Таинственность в него позже привнесли, в судебном процессе, когда громили их, судили и на кострах жгли. Понятно, зачем: таинственность — всегда признак чего-то нехорошего. Ведь честному человеку нечего скрывать, верно?

— Пожалуй, — Шегаев пожал плечами. — В целом так и есть.

— Современные ордена — тамплиеры, розенкрейцеры — сами стремятся окутать себя завесой тайны. С одной стороны, понятно: опасаются внимания власти. А с другой: эту же власть в себе и копируют. Понимаете? Власть подает им пример: вот я какая. Я закрытая, я таинственная, я всесильная. В самом верху главный вождь — он велик и неподсуден. Чуть ниже — несколько меньших, и с каждым связана своя мифология, свой, если хотите, гностицизм. Например, главный полицейский у нас — непременно «железный нарком». Разве не элемент мифа? Под ним, в свою очередь, фигуры помельче, со своими мелкими сказками… миф сообщает обывателю, что все они наделены магической силой. Миф — теория советской жизни, магия — практика!

— Ну да, — кивнул Шегаев. — Во вчерашних газетах усатого «Великим кормчим» величают. Океан жизни, корабль страны… Все сходится. Даже трубка как у капитана.

— А чего же вы хотите! — Игумнов, должно быть, задался вопросом и сам отвечал на него. — Мистика — вещь непродуктивная, согласен. Но если не позволять людям свободно мыслить, они непременно попрутся туда, где им эта свобода мнится — как бы нелепы ни были ее проявления. В частности — в мистицизм.

— Правы анархисты, — вздохнул Шегаев. — Государство — это зло.

— Так-то оно так, да ведь все равно без государства в современном мире нельзя. Ну правда, Игорь, если смотреть на вещи реально: куда без него? Другое дело, что если государство узурпировано какой-нибудь бандой… вот тогда беда! В сущности, принцип власти привит человечеству как болезнь, подобная сифилису. Но ведь можно лечиться! Властолюбие — болезнь, с его безумством нужно беспощадно бороться…

— Ибо по следам Иальдобаофа ползут лярвы, и бесовская грязь пакостит души людей, — усмехнулся Шегаев.

— Ничего не имею против такой формулы, — согласился Игумнов. — Можно и так сказать. Истина нам неведома, но называть ее последствия как-то нужно? Тогда так: наиболее яркие фанатики власти, убежденные в том, что цель оправдывает средства, — Лойола, Торквемада, Наполеон, Лен… — Игумнов поперхнулся, не выговорив слова до конца. — Ну и другие товарищи… вот они уж совершенно точно действуют под непосредственным руководством ангелов Иальдобаофа!

— Красота! Асмолов бы рукоплескал, — отметил Шегаев.

— Самое печальное, что эти властолюбцы на самом деле погубили революцию. Ее целью было реальное переустройство общества. А что большевики? Захватив власть, тут же вогнали клин государства между рабочими и крестьянами. Эпоха военного коммунизма разъединила город и деревню. В двадцатом и двадцать первом подавили революцию, которая хотела идти глубже. Последние всплески раскатились громами Кронштадтского мятежа, махновщины, крестьянских восстаний, голодных бунтов. Жесточайшими репрессиями задушили стремление сделать общество свободней, честнее и лучше!..

Илья Миронович замолчал, безнадежно махнув рукой.

— У них свое понятие, — заметил Шегаев. — Свобода есть осознанная необходимость…

Игумнов саркастически хмыкнул.

— Это да… Но заметьте, что, покончив с революцией, погубив революционные элементы крестьянства, они тем самым подготовили себе неотвратимую и бесславную гибель в объятиях буржуазно-мещанского элемента и того же крестьянства! А растоптав зачатки общественной самодеятельности, отрезали себя и от пролетариата, от городского революционного класса. Таким образом, они обособились в новый, неслыханно беспощадный и глубоко реакционный класс! По жестокости сравнимый разве что с отрядом иностранных завоевателей! Вот уж истинно — орден меченосцев!

Игумнов говорил громко, размахивая руками и то и дело рубя воздух кулаком. Шегаев оглянулся — не идет ли кто следом.

— Но истинное рыцарство, истинное служение правде — война за Гроб Господень. А что такое Гроб Господень? — человек! Это его, человека, нужно освободить новыми крестовыми походами! Для чего должно возникнуть новое рыцарство, новые рыцарские ордена! Новая интеллигенция, если хотите! Основой которой станет необоримая воля к действительной свободе, к равенству и братству всех в человечестве!.. Но разве им растолкуешь! — Илья Миронович с досадой махнул рукой. — Они и более простых вещей не понимают. Долбят про развитие истории, про социальный прогресс… Прогресс для них — что-то неоспоримое. — Игумнов яростно фыркнул. — Они, видите ли, нашли законы истории! Как, скажите на милость, можно найти законы того, что является единожды данным, неповторимым, непредсказуемым?!

Илья Миронович так гневно смотрел на него, что Шегаев с усмешкой развел руками.

— История человечества есть история сознаний! История состояний сознаний! Ни над, ни под человечеством нет никакой сущности — ни духовной, ни материальной, — которая бы творила исторический процесс! Человек не может описывать историю со стороны, потому что не может отойти от человечества! Не может перестать быть человеком!..

Некоторое время Игумнов шагал молча, сердито стуча каблуками по мостовой.

— Прогресс! — снова презрительно фыркнул он. — Их спроси, они его везде найдут. Даже в геометрии отыщут. Скажут, что треугольник прогрессивнее квадрата. Или что призма прогрессивнее треугольника. У них не задержится… Они не понимают, что в нашей Вселенной бессмысленно говорить о развитии, эволюции, прогрессе. Так же бессмысленно, как искать прогресса или эволюции в игре облаков. Игра не имеет иного смысла, чем быть игрой. Бессмысленна игра облаков… бессмысленна и игра атомов… Бессмысленна и бесцельна Вселенная и жизнь Вселенной…

Голос Игумнова мрачнел, да и сам он как-то вдруг сгорбился, заложил руки за спину, ссутулился.

— Бесцельная пляска атомов… Объект — не имеет ни смысла, ни цели. Субъект — распят в объекте, растерзан, охвачен мучениями и горем.

— Но, Илья Миронович, — начал было Шегаев.

— Только человек и существует, — угрюмо заканчивал Игумнов, не слушая его. — Но существует лишь как одна живая воплощенная мука.

Он задрал голову к затянутому низкими облаками небу, на котором свечение большого города мазалось белесыми пятнами, и закончил:

— Вселенная имеет своим смыслом абсурд. А фактом — страдание.

* * *

— Нас тут на дело поставили, — говорил Карпий, тускло глядя в окно, за которым порхали белые мухи. — Нам тут резво надо, с подъемом. У нас план есть. Капусты должны взять по двести центнеров с гектара, картошки по двести двадцать.

Если б дело шло в другом месте и в другое время, Шегаев, может быть, не сдержал бы своего изумления. Но сейчас, уже начиная догадываться, к чему клонит начальник, только понимающе покивал.

Карпий досадливо морщился.

— План есть план. План есть, а агронома нет. Из Камбалы какой агроном? Он дела не рубит. — И с пристальной неприязнью посмотрел на Шегаева, будто это именно он, Шегаев, настоял, чтобы Камбалу назначили агрономом. — А ты — землемер. Должен насчет земли в тонкостях! Тебя государство учило! Деньги на тебя тратило!

— Гражданин начальник, я не в том смысле землемер, — возразил Шегаев. — Я топограф, геодезист. Это разные вещи. Мерить землю — одно, а смотреть на нее в сельскохозяйственном смысле, в агрономическом — где она какая, что на ней вырасти должно — совсем другое!

— Земля есть земля, — отрезал Карпий. — Мерить, говоришь? И я про то же толкую! Все сельхозные земли обмеришь! Составишь план! Наметим, где центральную усадьбу строить!

— Меня в Чибью ждут! Вы командировку посмотрите, там черным по белому: направляется для проведения геодезических работ! Есть разница?

— Нет разницы! — озлился Карпий. — Не вижу разницы! План составлять — это не геодезические работы, что ли?

Шегаев дважды сжал и разжал кисти рук.

— Заодно и под освоение новые участки прирежешь! Найдешь, где хорошая почва, которую осваивать легче! А Камбала у тебя в помощниках будет.

— Не нужен мне Камбала! — вновь запротестовал Шегаев. — На черта мне такой помощник?! Да и вообще, я ни агрономом, ни почвоведом быть не могу! Отпустите меня в Чибью! Меня из Управления командировали трассу проложить! Про план речи не было! У меня там работы непочатый край!

Карпий молча смотрел на него, но лицо его становилось все серее и серее, как будто кожа, туго обтягивавшая худой череп Карпия, не то высыхала, не то истлевала на глазах.

— Ах ты вражина! — негромко сказал начальник сельхоза, медленно поднимаясь со стула во весь свой громадный рост. — За старое, значит?! За свое?!

Как раз в эту секунду раскрылась дверь, и на пороге встал кум — начальник охраны. Он зашел явно по другому поводу, но, должно быть, сразу почуял, что дела в кабинете делаются нешуточные, — и настороженно остановился, загородив проход плотным телом. Теперь Шегаев не мог даже улизнуть, как уже сделал однажды, когда Карпий впал в нечеловеческое свое ожесточение.

— Ты, сука, думаешь, я тебя не помню?! Думаешь, забыл?! Или у самого из башки вылетело, что на следствии было?! Напомнить?! Жалко, я тебе, сучок, тогда табуреткой череп не разнес! Так еще не поздно! Я тебе, гнида, напомню! Землю жрать будешь! В леднике сдохнешь! — кричал Карпий, дергаясь, как будто под током, и шаря такими же дергающимися, непослушными пальцами по кобуре. — Ах ты, вредительская твоя душа! Мало вас дохнет, мало! Стрелять вас надо, сволочей!

Помощи Шегаев ниоткуда не ждал, но она все-таки пришла.

— Ну, ну! Макарыч! Ладно тебе! — сказал кум, окончательно уяснив серьезность имеющих быть в кабинете дел. Отшагнул в сторону, одновременно мощно пропихивая Шегаева к двери. — Давай отсюда!.. Макарыч! Слушай, что скажу!..

Шегаев выскочил в коридор, вывалился на улицу, прошагал до угла барака — и встал, поняв, что его трясет крупной дрожью то ли от страха, то ли от злости.

Этого он себе в последние два года не позволял никогда — чтоб вот так колотило. С чего? Злость — бесполезна, страх — тем более бессмыслен.

Перевел дух, оглянулся. Сизое небо снова проступало из сгустившегося было морока отчаяния.

* * *

Это неверное мнение, будто зэку день длиннее кажется, а ночь — и вовсе бесконечна. На самом деле время в лагере быстро бежит. Главным образом из-за того, что все подневольное устраивается самым бестолковым образом. А все, что устроено бестолково, отнимает очень много времени. Но времени здесь не жалеют. Да и правда, что день жалеть, когда время иначе отмерено: кому десять лет, кому двадцать…

В середине мая снег сошел почти весь. Тут же полетел первый комар, за ним второй, за вторым — тучами, без счета. Числа с двадцатого за комаром и мошка двинулась. За ней слепень найдет, а там уж и царь тайги — паут: тоже вроде слепня, только слепень тихий, серенький, а паут большой, звонкий, нарядный, с бронзово-фиолетовыми огнями на брюхе, да еще какой мощный, напористый — ты его кулаком по морде слева, он уже справа подлетает!..

Для решения задач по обмеру сельхозных земель, составлению подробного плана и проектирования усадьбы Шегаев выговорил себе под начало прежнюю бригаду, а от Камбалы, которого Карпий еще пару раз пытался навязать ему в помощники, все-таки отбился, хоть фактически и с риском для жизни. За наган начальник больше не хватался, но смотрел хмуро. Похоже, акции Шегаева, поднявшиеся после визирки, снова упали, когда упрямился, не желая становиться агрономом. Визирку, кстати сказать, теперь расширяли; однако нормальных работников почти не осталось, и дело шло туго.

Должно быть, начальство само себя с толку сбило. Назвало Песчанлаг словом «сельхоз» — и теперь думает, что здесь жизнь здоровая, как в деревне. Дескать, на земле (в отличие от работ серьезных — горных, лесных и строительных) всякий работать сможет. По этой мысли — и контингент подбирается. Взять хотя бы женский этап. Половина старух, много нервнобольных — шумные, крикливые, неприятные, не отдающие себе отчета в обстановке. Какая с них работа, какая норма? Их пригнали — а половину старого состава, что хоть как-то вкалывал, забрали. Потом еще новичков прибыло. Большая часть — увечные. С ними лагерь окончательно приобрел характер инвалидного — по зоне таскались хромые, однорукие, полуслепые, умственно неполноценные…

Деваться ему все равно было некуда — не в ледник же идти. Уповал на те обрывки, что остались в голове после давным-давно сданного экзамена за семестровый курс почвоведения. Классификация профессора Сибирцева: солонцовый тип, рендзинный тип, иловоболотный… Аллювиальные, органогенные… Прежде в этих краях (да и то не в глухой же тайге, а на взгорьях по берегам рек) ничего, кроме ячменя, вырасти не могло — как ни бейся, как ни корми землю навозом. Но времена иные настали, и теперь другая задача поставлена: давай, Шегаев, разберись, на каких делянках картошка с капустой вообще без удобрения будут расти, победно-рекордный урожай давать!.. Не разберешься — в ледник засунут. А осенью что будет, когда придет пора собирать урожай? Расстреляет его Карпий как врага народа?

Гос-с-с-споди, прости мою душу грешную!..

Как-то раз Богданов сказал, что в женском бараке есть одна тетка — говорит, что агроном.

— Ну да, агроном, — хмуро кивнул Шегаев. — Камбала вон тоже агроном. Ты любую спроси, что ей больше нравится — елки под дождем валить или, коли агроном, бумажки в конторе раскладывать?

Однако на следующий день все-таки зашел.

Женский барак такой же, как все, — наспех сколоченный сырой ящик в одну доску: не дом, а домовина метров пятидесяти в длину. Доски рассохлись, щели в кулак; в них понатыркано всего, что только есть под руками; при каждом обыске охранники утепление расковыривают в поисках заначек и тайников. В середине стены прорублена дверь, в каждом торце по одному небольшому окну. Стекла если когда и были, то выбиты, дыры заткнуты чем попало.

Внутри тянутся с двух сторон ряды сплошных нар в два этажа. Возле окон печки-буржуйки. Днем они не топятся вовсе, поскольку, по замыслу администрации, население барака должно находиться на работе. Ночью над ними, раскаленными докрасна, сушатся и тлеют груды безымянного вшивого тряпья. И два светлячка керосиновых коптилок — в густых клубах пара и дыма они указывают лагернику путь к печке…

Дверь тамбура нараспашку, не то что в сильные холода. Шегаев потоптался у вторых дверей, из-за которых тянуло привычной кислятиной. Без спешки приотворил, заглянул.

— Здравствуйте, женщины! Можно к вам?

Редкие оловянные палки прошивали сумрачное нутро: свет пробивался через дырявую крышу.

Уголовницы обитали в дальних концах, подальше от двери и холода. В новом этапе, по слухам, большинство было бытовичек и политических.

— Здравствуйте! — повторил Шегаев громче. — Женщины, простите за вторжение! Агроном есть среди вас?

— А ничто! — послышалось откуда-то изнутри. — Мужчинка видный! Заходи, не обидим!

И овечье блеянье смеха.

— Вон там она, — слабо сказал кто-то с нижних нар. — Да вы пройдите.

Шегаев счел за лучшее дальше не ходить, но полшага все же сделал.

На верхних нарах справа от дверей началось какое-то копошение. Потом оттуда стал неловко спускаться человек.

Лагерные ватники часто крыли белой бумазеей. В бараке, где люди лежат, прижимаясь друг к другу если не в силу тесноты, то спасаясь от холода, бумазея быстро становится темной, грязно-серой, в разводах, в пятнах смолы и сажи. Потом она рвется. Тогда ее начинают подчинивать заплатками того цвета, что удается найти… и через месяц-два в сравнении с одеянием лагерника даже наряд огородного чучела кажется образцом элегантности и вкуса.

Вот наконец она встала на твердое и неуверенно повернулась.

Пожилая женщина, коротко стриженная и почти седая. В безжизненном выражении ее одутловатого лица ничто не могло навести на мысль насчет учености или культуры.

— Вы агроном? — досадуя, спросил Шегаев для проформы.

Женщина отпустила руку, которой держалась за край верхних нар и нетвердо приблизилась.

— Да, — ответила она, кивнув. — Агроном.

— Где учились?

— В Москве. Окончила Тимирязевскую академию…

Она сделала еще шаг. Теперь свет из приоткрытой двери барака хорошо освещал ее.

Шегаев всматривался.

Вот как! Если человек знает, что в Москве есть Тимирязевская академия, это значит, что он либо жил неподалеку, либо кто-то из близких просветил… Так или иначе, не совсем из пещеры.

— А до лагеря где работали?

— Я работала… — должно быть, собралась перечислить, но спохватилась: — Ах, до лагеря?.. При Наркомземе работала. НИИ землеустройства — знаете?

Шегаев знал НИИ землеустройства. Межевой институт когда-то заключил с НИИ договор на подготовку кадров среднего звена по специальности «топография», и ему тоже пришлось отчасти этим заниматься. Тогда он имел дело с заместителем директора этого НИИ Наташей Копыловой — молодой, симпатичной, живой, нарядной, хорошо за собой следившей женщиной.

— НИИ землеустройства? — удивленно повторил он. — Интересно!.. Я кое-кого знал там. Кандидат сельхознаук Копылова Наталья Владимировна — слышали?

И усмехнулся — мол, вот как играет судьба: одно только слово отделяет их от того, чтобы здесь, в таежной глухомани, в бараке за колючей проволокой, в зоне, оказалось вдруг, что у них есть общие знакомые там — в мире людей, агрономов, институтов и крахмальных блузок!

— Я и есть Копылова, — глухо сказала женщина.

Шегаев оцепенел.

— А вы кто? — робко спросила Копылова. — Я вас знаю?

* * *

В конторе царила атмосфера напряженной деятельности.

Карпий приказал Богданову соорудить новый лозунг и повесить на ворота вахты текстом внутрь, в зону.

Богданов навел густой известки и теперь мазюкал по кумачу, выводя буквы.

— На что мануфактуру переводит, — вполголоса сказал Вагнер. — У людей белье все потлело, а он лозунги пишет.

● Сельхоз «Песчанский», 23 июня 1941 г.

— Что ему до твоего белья, — вздохнул Богданов. — У него самого белье хорошее, офицерское.

— Кой черт писать такую глупость, — ворчал бухгалтер. — Еще бы ладно краской на олифе. А известку все равно за пять минут смоет.

Шегаев присмотрелся.

«Дождя в поле нет!» — заканчивал работу Богданов.

— Ничего себе, — сказал Шегаев. — Точно, совсем с ума сошел. Льет как из ведра.

— Зимой писали, что труд спасает от мороза. Чуть не до пятидесяти заворачивало, а он людей в тайгу гнал. Не актировал дни. Лозунгом обходился. — Вагнер безнадежно махнул рукой. — Зимой хоть известка дольше держалась…

Вагнер стал толковать, какое невиданно холодное и сырое лето выдалось, и уже с библейской терпимостью в голосе произнес что-то насчет того, что, дескать, разверзлись хляби небесные, — как в зоне началась неожиданная суматоха.

Оказалось, охрана почему-то загоняет всех в бараки.

Шегаев решил остаться в конторе — все равно он жил тут, в отдельной выгородке, — но скоро заглянул солдат, хмуро приказал взять матрас и присоединиться к заключенным.

— У меня пропуск на вольное хождение.

— Не знаю ничего. Карпий приказал!..

Никто ничего не понимал.

Бригады привели с делянок, и это, конечно, не могло не порадовать тех, кто мок с утра: обычно добирались часам к девяти, а сегодня сорвали в четвертом.

Но загнали даже с кухни, так что там и готовить стало некому. Потом все же нескольких увели назад. Поздним вечером притащили пайки и бак с баландой, чего тоже никогда не было, всегда прежде ели побригадно в столовой, то есть под хлипким навесом над несколькими шаткими столами.

Но незадолго до отбоя все-таки просочилось.

Хлеб в лагерь доставляли раз в неделю со станции Песчанка, куда он прибывал поездом. Как раз сегодня туда ездил стрелок… Вместе с хлебом, оказывается, и привезли известие.

Война!

Вот в чем дело!

Барак, загомонив было, пришибленно притих.

Уж чего зэку бояться, какого неблагополучия страшиться — при его-то совершенно неблагополучном положении, когда и сама жизнь висит на тонком волоске!

А все равно какое слово страшное — цепенит поначалу.

Война!..

Шегаев припомнил слова погибшего своего товарища, Яниса Бауде, сказанные им когда-то в минуту сердечной доверительности. Янис, должно быть, знал, о чем говорил, — латыш по национальности, он участвовал в боях сначала империалистической, потом Гражданской войны, дважды был ранен, попадал в плен, чудом остался в живых. «Война, брат, — задумчиво сказал он, качая в ладонях стакан с чаем, — это, знаешь, такое дело… Нечеловеческое».

Переговаривались по углам, шептались.

Ночь прошла. Утро прозябло ясным и сравнительно сухим. Тайга, освещенная солнцем, парила, туман вздымался и тек, снопы золото-желтых лучей рассыпались сверканием, дробились и искрили, падая на мокрую хвою и листья.

На работу не вывели.

Валялись на нарах, отдыхая впроголодь.

К середине дня зашел в барак кум, сопровождаемый несколькими хмурыми вохровцами.

— Кормить будете, нет? — крикнул кто-то из темного угла.

— Поговоришь у меня! — кум сердито потряс кулаком, но разборку устраивать не стал. Пошел по проходу, приглядываясь. — Ты! Вот ты! Ты тоже! Давай, выходи! Ты!..

Взял восьмерых. Шегаев приметил — выбирал поздоровее, покрепче. Одним оказался его Ярослав, учитель.

И снова охранники закрыли дверь. Даже в сортир пойти — нужно очередь устанавливать, ходить строго по одному.

Вечером Ярослав, вернувшись с командой, рассказал, на какую работу поставили.

— Яму? — не понял Шегаев.

— Яму, — повторил Ярослав. — Здоровую яму. Прямо за воротами. Котлован целый. Пять на пять. И в глубину, кум сказал, чтоб не меньше полутора метров.

Шегаев молчал.

— А вторая бригада из тайги лесины возит.

— Зачем?

— Кто их знает. Сухие лесины, — Ярослав пожал плечами. — Вроде как на дрова.

Поздним вечером к Шегаеву подсел Камбала.

— Что думаешь, землемер? — спросил он. Глаз поблескивал.

Шегаев хмыкнул.

— Что мне думать? Пусть начальство думает, оно газеты читает.

Камбала был блатарем, и это значило, что, как бы ни складывалась сиюминутная жизнь, могущая поставить его в такое положение, в каком он будет до неотличимости похож на нормального человека, калейдоскоп скоро повернется еще на четверть градуса и Камбала снова станет самим собой, то есть тем же блатарем, и примется отстаивать то, на чем стоит, чем живет и гордится всякий блатарь: право грабить, право не работать и право плевать на все заботы и тяготы прочего мира. Да, мир плох, несправедлив, тягостен, человек в нем — жертва и мученик, — ну и что? Блатарю нет до этого дела. Что плохо, то плохо, не его это головная боль, не его забота, и нечего попусту толковать, тема закрыта. А его забота — в этом общем «плохо» найти свое личное «хорошо», жить вольно и безбедно.

— А ты?

Камбала почесал нос.

— Думаю, начальничек хочет Родине порадеть.

— Мудрено говоришь, — вздохнул Шегаев. — Это что значит?

— Что тут мудреного? — Камбала присунулся ближе. — Война же. Слышал? Война. А ты кто? — враг. И я враг.

— Ладно тебе, Камбала, на себя наговаривать, — возразил Шегаев. — Какой же ты враг! Ты социально близкий.

— Э! — Камбала с огорчением махнул рукой. — Карпий того не понимает.

Карпий и впрямь не делал различия между блатными и политическими. Даже, пожалуй, блатных круче казнил за провинности, чаще требовал по ночам к себе в кабинет для «перевоспитания» — потому, должно быть, что видел в них материал, годный к перековке. Ну да нет худа без добра: так или иначе, благодаря его чудинам, блатарям не удавалось здесь верховодить так же полно, как в других местах.

— А раз ты враг, то сейчас, когда война, получаешься враг в тылу! В тылу государства.

— Ишь ты…

— Вот и хочет Карпий государству пособить. Понял? Чем каждый день на тебя пайку тратить, лучше один раз дырку в голове сделать.

Камбала выставил палец пистолетом:

— Пах!

— Не пойму я, — устало сказал Шегаев. — Что ты, Камбала, ко мне с этими разговорами?

Камбала удалился, ворча.

Шегаев лежал на нарах, стараясь утишить стук молотка в голове. Чуткий блатарский мозг успел сопоставить все, что нужно, чтобы сделать единственно верный вывод. Тот же самый, подтверждением верности которого для Шегаева был его повторявшийся сон…

Его не покидало ощущение нереальности происходящего. Он лежит здесь — пусть изможденный, голодный, но все-таки живой, — а в сотне метров от него по приказу Карпия роют яму. Завалят ее сушняком, зажгут. Потом под стволами начнут выводить заключенных. И землемера Шегаева… и учителя Ярослава… и агронома Копылову… всех по очереди. Небольшими партиями. Человек по двадцать.

Ведь война? — война! Ведь враги? — враги! Так что ж тогда рассусоливать, товарищи!..

В лагере сейчас человек сто пятьдесят… винтовочной пальбой не скоро справишься. Пулемет он там поставил?

А что мешает? Две вышки оснащены пулеметами, снять их недолго… да в комендатуре и без того найдутся.

Вот так, значит…

Он пытался вдуматься, вчувствоваться в мысли того, кто находился сейчас на другом полюсе Вселенной, — в мысли начальника сельхоза Карпия.

Туман чужого сознания должен был сперва сгуститься, предстать в виде чего-то осязаемого, имеющего форму и плотность, и тогда уж можно было начинать его рассеивать, выделяя то, что поддавалось пониманию.

В какой-то момент он ощутил темную тяжесть, почувствовал и упрямую, жестокую устремленность тугого сгустка силы. Он вспомнил слова легенды тамплиеров, вполне подходившие к мыслимому им чужому естеству: этот черный желвак и есть сколок хаоса, в котором некогда зарождались лярвы; неподъемная гущина и есть фрагмент того безумия, что вместил когда-то мглу, тьму, причинность и вообще все тяжелое и материальное, что только есть в бесчисленных мирах!..

* * *

— Завалили ямищу дровами, — устало сказал Ярослав, садясь на нары. — С горой. Только поджечь осталось…

— С ума он совсем сошел, что ли? — тоскливо протянул Богданов.

Вагнер крякнул.

— Приказ получил, должно быть…

— Какой приказ?

— Ну какой, — Вагнер пожал плечами. — Всю пятьдесят восьмую в расход.

— А блатарей?

— Блатарей-то за что?

— Мало они натворили? — озлился Богданов. — Мало, да?!

Шегаев шумно выдохнул и потер ладонями лоб.

— Бред! Не мог такой приказ прийти! Не могут они такой приказ сами отдать! На это какое-нибудь постановление должно быть! В Кремле!

— Да и не приезжал никто, — рассудил Ярослав. — Нас уже в барак загоняли, а никаких приезжих не было. Как приказ пришел?

— Может, по радио передали? — предположил Вагнер.

— Не передают такие приказы по радио, — сказал Шегаев. — Самодеятельность это карпиевская. Инициатива на местах…

Обычного барачного галдежа сегодня не было слышно, зэки молчали или придавленно перешептывались.

— Но надо же что-то делать!

Никто на слова Вагнера не ответил: понятно, что надо, да вот только делания этого — такого, чтоб привело к желаемым результатам, — никто предложить не мог.

— Говорить с ним нужно!

— Да как говорить-то, когда из барака не выпускают?

— Потребовать!

— Ага, потребовать… требовали такие. Пулю получишь, вот и все твои требования. И спроса нет. Война, понимаешь, особое положение, а он тут со своими требованиями!..

— Да уж…

— Слышь, Ярослав, — тихо сказал Шегаев, придвинувшись к нему. — А баню они там часом не затевают?

— Баню? — удивился тот. — Нет, третьего дня баня была…

Шегаев кивнул.

Ему и прежде не раз думалось в эту сторону: от нечего делать, чисто теоретически прикидывал, как браться за дело, если, скажем, организовывать массовый побег или восстание. Во-первых, ясно, что без помощи с воли такого дела вообще не поднять. Продовольствие нужно, фураж, обмундирование. Все это должно быть заготовлено. И не в день такое делается, не в месяц… время упущено… Да и как оно здесь могло быть не упущено?..

Вот в Чибью за такое можно было бы взяться! Или, скажем, на «Лесорейде», где всем заправляет Марк Рекунин — сам бывший зэк-бытовик. Человек суровый, жесткий, прежде лучший бригадир Воркутинских шахт, ухитрившийся попасть на должность начлага, не утратив тайного клокотания ярости, тщательно скрываемого возмущения тем, что происходило вокруг…

Начать именно с бани. Стрелкам полагалось мыться не в один сеанс, а по очереди. Но, благодаря обычной банной суматохе, они, бывало, набивались почти всем составом. Пять-шесть оказавшихся в этот день в банной обслуге решительных и готовых к схватке зэков могли обезоружить оставшихся на вахте… Что дальше? — неожиданно захватить ближайший поселок, парализовать местную администрацию. Затем идти на Котлас, на Воркуту, освобождать контингент встреченных на пути лагерей… Неожиданность и быстрота делают весомыми немногие шансы на удачу. Но, конечно, если эти шансы и могли быть, то только зимой, когда стоят реки и можно быстро двигаться по зимникам…

Сейчас, мысленно прокручивая эти соображения, Шегаев согласился с трезвой мыслью, что в любом случае восстание будет подавлено. Однако в свете того, что происходило в сельхозе «Песчанка», это переставало иметь значение. Ну и впрямь: какая, в конце концов, разница — подохнуть сегодня по своей воле или завтра — по чужой?..

— А что ты про баню-то?

— Нет, ничего, — Шегаев пожал плечами. — Так…

— Понятно… — Ярослав наклонился к уху: — Я вот что думаю. Может, того?

— Что — того?

— Кинуться всем вместе? Напролом!

— Тихо, тихо! — Шегаев толкнул Ярослава плечом и оглянулся. — Молчи!

Всем вместе! С кем вместе?.. Старики, инвалиды, доходяги!.. А за дверью — стволы и пули… здоровяки-стрелки, вохровцы-вояки… разве с ними сладить?

Он попробовал вообразить, какими словами Карпий разъяснял бойцам задачу, доказывал непременность и неотложность ее решения. Да немного слов понадобилось, наверно… Главное — кума убедить, начальника охраны. Но кум, сколько его Шегаев знал, устроен не сложнее Карпия. Два сапога пара. Для таких самые простые резоны — всегда самые верные. Конечно, если показать приказ Управления — так это еще убедительней бы оказалось. Но и без приказа убедительно. Точь-в-точь как Камбала рассуждает. Война? Война. Пятьдесят восьмая — враги? Враги. Понятно, почему пришла пора пятьдесят восьмую пострелять? — Что ж тут непонятного, товарищ начальник!..

И впрямь, что ли, как начнут выводить, скопом кинуться?

Шегаев наклонился к Ярославу.

— Давай так договоримся…

В эту секунду заныла входная дверь, открываясь, и стон ее ударил по нервам, как стон живого существа.

Барак замер.

Сделав несколько шагов, кум остановился.

— Ну что? — спросил он, осматриваясь. — Припухаете, соколики?

Голос у него был, вопреки обыкновению, какой-то тихий. Впрочем, он мог бы и шепотом говорить, его бы все равно в той тишине услышали.

А потом так гаркнул, что у самого щеки затряслись:

— Выходи на развод!

Но тут же поправился:

— Тьфу, мать твою, какой развод на ночь глядя! Просто, говорю, — теперь того, значит… в нормальном режиме!..

* * *

Скоро все знали, что к вечеру (это был третий день карантина) в сельхоз прибыл конный отряд из четырех сотрудников Управления. Карпия арестовали и заперли в бане. Перекусив, напившись чаю, кратко потолковав с кумом насчет загадочной ямы у ворот, с верхом наполненной еловой сушиной (чем кум наличие ямы объяснил, осталось неизвестно — может, на дровяные заготовки сослался, может еще на что), оперуполномоченные пустились в обратный путь. Понуро повесив голову, Карпий сидел на крупе лошади, обняв чекиста за плечи.

Когда кум разрешил выйти из бараков, всадники уже неспешно подъезжали к лесу, растворялись в молочном мерцании белой ночи.

В общем, история вышла загадочная. Долго толковали, что явилось причиной столь резкой перемены в судьбе начальника сельхоза «Песчанский».

Вагнер высказал предположение, что на Карпия написала жена — в отместку за побои и издевательства, о которых не раз доносили в барак уголовницы, работавшие в доме начальника.

С Вагнером молча согласились. Во всяком случае, ни от кого другого жалоба в Управление дойти не могла.

Недели через две приехал новый начальник — сержант Госбезопасности Крымов. Злой, решительный. Когда улеглась первая суматоха, Шегаев пришел к нему со своим требованием — мол, сумасшедший Карпий сколько времени продержал, а он давно уж должен вернуться в Управление…

— Запрос пошлю, — сказал Крымов.

— Зачем запрос? Вот же у меня в командировке написано: на время выполнения работ. Понятно, что я вернуться должен!

Крымов только хмыкнул, посмотрел иронически: Управления он, похоже, не боялся.

Но все же в начале осени оттуда пришел приказ — Шегаева перебрасывали в Усть-Усу, в Шестое отделение. Заговорить насчет Копыловой он не решился: толку, чувствовал, не будет, а разозлишь — так под горячую руку Крымов и самого не пустит.

Шагать до станции Песчанка самостоятельно позволено не было.

Шел с конвоем.

То есть не просто шел — его этапировали.

Но, правда, по собственной же визирке — следовательно, кратчайшим путем.

Добрые вести

«Председателю Президиума Верховного Совета СССР Тов. Калинину.

Народному Комиссару Внутренних Дел СССР

Комиссару Гос. Безопасности I Ранга Тов. Берия».

Перо зависло над бумагой… Про Калинина понятно — весь чин с больших букв. Про Берию — тоже. А себя как? Так же? Или все-таки поскромнее?

«От помощника начальника третьего отдела ХОЗУ Ухтпечлага сержанта гос. безопасности Карпия П. М.

Уважаемые товарищи руководство нашей страны!

В то время когда фашистская Германия совершила вероломное нападение на мирный Советский Союз и весь советский народ напрягает все силы в борьбе с проклятым оккупантом я подвергся аресту и несправедливым обвинениям».

Карпий поставил точку и откинулся от стола, разглядывая написанное. Строки шли ровно, как по линеечке. Почерком своим он всегда гордился.

Гад Губарь хоть и сообщил, за что Карпий арестован, а в подробный разговор не вступает. Карпий хотел с ним посоветоваться. Из-под ареста ведь не видно, как там у начальства судьба развивается. Да и вообще не понять, почему трясти стали заново. «Некоторые начлаги слишком много добра себе выписывают!» Ну допустим. Так с них и спрашивайте. Карпий-то при чем? «Ты должен был следить, чтобы по нормам шло!» Он и следил, как мог. Ну, может, и дал где маху. Он чекист, а не провизор. В интендантах только последние полгода. Опыта нет. Может, где и обмишулился. Так что ж — сразу по всей строгости?!

А Губарь не входит в его положение. Только фыркает — не шугайся, мол, попусту, разберемся.

Не по-товарищески это.

«Эх, надо было его в свое время ущучить!» — с мечтательной досадой подумал Карпий.

Году в тридцать девятом Губарь большого маху дал. Вышел с краешку на связку аптекарей, нафантазировал себе, как он все это раскрутит, растрезвонил прежде времени по команде… Дело то и впрямь складывалось завидное: зайцу понятно, что все аптекари друг с другом повязаны. А этот перспективный арестованный возьми да помри на допросе. Ну и вся работа насмарку: труп к делу не пришьешь, а троцкистская сеть упущена. За такой недогляд по головке не гладят. В общем, быть бы, пожалуй, Губарю в шестнадцатой роте, да Карпий помог выкрутиться. У него Михайлов тогда спросил: как думаешь? Дескать, вы с Губарем давно напарники, должен был к товарищу приглядеться… Карпий вилять не стал, рубанул сплеча. Между прочим, ни за что, даром. Даже, пожалуй, с риском для себя. Ну а что — вроде как друг был…

А теперь вон каким боком повернулся. Друг! Портянка вонючая, а не друг. Разве друг не шепнул бы тишком: так и так, Петро, вон с какой стороны на тебя телегу катят!.. Все легче, когда знаешь, кто зуб точит. А тут вон чего: «Не надо вопросов! Пиши все как есть!»

Про что писать? Про всю жизнь, что ли? Бумаги не хватит…

Когда его в Песчанке арестовали, он сразу понял: Фрося стукнула. Только она могла оттуда жалобу отправить. Карпий потом видел эту бумажонку, следователь показал… И ведь грозила… а он не взял в расчет. Думал, в шутку все, на деле не решится. Всегда так: ты к людям с добром, с душой, не веришь, что они паскуды такие… а они именно паскуды. Где такое видано, чтоб родного мужа под монастырь?..

А что, бывало, поучивал ее — так любя же… Ну и водка, конечно, водка проклятая. У трезвого рука не поднималась, а как перебор — так вспоминал грешки. Отчего детишек нет? Оттого, что скребла нутро, когда по училищам валандалась. Точно он не знал, конечно… а Фроська не признавалась, сколько ни вкладывал… Но ведь детей-то не было? — тут уж не поспоришь. На факте. Сколько лет тянулось.

Вот такая зараза. Хотел он ее после того выгнать… да ведь жена не рукавица, с руки в один секунд не бросишь. И затяжелела вдобавок. Как нарочно… так и плюнул.

Зэковских жалоб ему не показывали — не положено. Да ему и неинтересно… И так ясно, кто вони напустил. Последние полгода какая чертопляска в сельхозе была. Этап за этапом — одних туда, других сюда… так, сяк, наперекосяк… с ума свихнешься, а за всем не уследишь. Вот кто-то попутным проездом и накалякал.

Что Карпий на руку скор, никто и слушать бы не стал. Пара-другая зуботычин никогда в счет не шла. Вот если про ледник… Да поди еще докажи, что кого-то там в ледник совал!.. А раз доказать нельзя, никто бы и ухом не повел. Люди на результат работают. Им неинтересно на ровном месте мякину мять… Оно, конечно, жалоба есть жалоба: должна законным путем пройти. Ну и прошла — а потом под сукно. Самому сколько раз приходилось. Дел у всех невпроворот. На вражий сигнал, по-хорошему-то, и внимания не нужно обращать, когда такой накал борьбы. К примеру, что при арестах, дескать, того… кое-что к рукам прилипает у такого-то. Давай, Карпий, разберись!.. А что такой-то? Такой-то свой брат, как все: недосыпает, недоедает, черный весь от следственной работы… у кого рука на него подымется? В общем, толку никакого, а писанину представь… делать-то больше нечего, как бумагу марать, будь оно все неладно!..

И что? Потрепали нервы неделю — и все на том бы кончить.

Так вот на тебе: полугода не прошло, как снова на нары. «Плохо следишь, как начальники лагпунктов государственным добром распоряжаются!» Как будто не известно: ты с ним хоть рядом стой, хоть за руки держи, а он все равно заморочит и украдет, и ничего ты с ним не сделаешь. Так жизнь устроена… Просил же после Песчанки: не надо в ХОЗУ, запутают меня. В этом ХОЗУ сплошь евреи, во как наловчились из говна рябину выбирать!.. Нет — иди, Карпий, смотри за ними чекистским глазом!

Досмотрелся…

Вздохнул и потыркал перышком в чернильницу.

Так или иначе, правильно он задумал — не по команде писать, а на самый верх. Пусть с верха глянут. Пусть спросят у гада Губаря, какой на Петра Карпия навет. Покрутится, как ужака под вилами…

Карпий согнал улыбку, появившуюся, когда он представил, каково придется гаду Губарю, и, закусив губу, стал писать дальше.

«Я происхожу из бедной крестьянской семьи, отец мой всегда имел одну корову и безлошадный. В 1929 году при организации колхозов наше хозяйство первым поддержало колхозную политику. Где и состоит до настоящего времени. Сам я с 7-летнего возраста начал учиться. В перерывах между учебой работал на разных работах. Отец мой в 1931 году на операции в гор. Витебске был убит…»

Карпий задумался, вспомнив отца. Батя тогда из колхозных активистов пошел в выдвиженцы, на советскую работу в «Заготзерно» — и через несколько месяцев погиб на посту. Теперь-то ясно: озверелый мироед за свою горбушку по-собачьи в горло вцепится; вот и пальнул кто-то из кулацкого обреза. Но по молодости лет Карпий жизнь не до конца понимал…

На горьких тех поминках отцов друг, председатель сельсовета Сема Козак скрипел зубами, стучал по шаткому столу кулаком. Недобитки, кричал, кулаки. Под корень всех. Прежде, пока отца-активиста на советскую службу не взяли, ходили они по деревне рука об руку — Сема сельсоветом командует, батя комбедом. А третий друг, Николаев, был в милиции, а шурин его — в Росляках, в тамошнем отделении Госспирта. Сема Козак налог строго собирал: смотрел, чтобы сдавали свое, а не купленное, не давал кулакам спуску. Скажем, мироеду положено два пуда мяса сдать, а кабан его все десять нажрал; так все равно режь целиком, два пуда сдавай, а восемь хоть тем же свиньям кинь, хоть в землю зарой, а с базару принесенное Сема ни за что не возьмет. Или вот еще когда кого раскулачивали. Сема изымет излишки — ну, скажем, теленка — и перепоручит имущество милиционеру Николаеву. Николаев теленка зарежет, отдаст в счет мясозаготовок сколько положено, честь по чести, а остаток переправит шурину. Шурин примет с благодарностью и всю компанию водкой обеспечит. Как уж он ее спишет, это его дело. Дороги плохие, бутылки стеклянные, водка текучая. Долго ли ящик-другой поколотить да сактировать? А подписи на акте самые что ни на есть натуральные — председатель колхоза, начальник милиции, заведующий отделением Госспирта.

— Всех к ногтю, гадов! — говорил Сема Козак, одной рукой цепко держа стакан, другой размазывая по физиономии всамделишные слезы. — Им, змеям, нож острый, коли у голытьбы кусок мяса в щах плавает! Коли у меня, бедняка, и выпить есть и закусить чем найдется! Я им, сволочам, жизни друга своего не забуду!.. Эх, упустил я прежде! Надо было всех пострелять! Как собак бешеных! В Княже потопить!.. И Веселковых, и Князевых, и Шумейку! Ничо, еще поквитаемся! Советская власть меня простит!..

И скрипел зубами, а потом снова глохтал водку.

Карпий со вздохом взял просохшее перо.

«Мать от вынужденности отправила меня к моему дядьке в Вятку. Он работал и работает учетчиком в системе Маслопрома. Один единственный родной старший брат после службы в армии проживал до 1937 года в гор. Архангельске сначала чернорабочим грузчиком на пристани затем поступил на курсы и стал шофером. С 1937 года судьба его мне не известна так как связи с ним я не имею…»

Покусал черенок вставочки, размышляя. Брат Игнат работал вовсе не шофером, а кладовщиком. Отсидел три года. Писал туманно — дескать, по какому-то навету. В порту хищения, кто-то рвал, а на него показали. Вышел в тридцать шестом. В конце тридцать седьмого Карпий получил от него весточку. И с тех пор — молчок. Снова сел? Может, и нет. Может — умер. Но если все же сел, то и к бабке не ходи: за вредительство. Туда первым делом тех заворачивали, у кого прежние статьи по госхищениям… уж ему ли не знать. Потому что от хищения до вредительства — один шаг. А от вредителя до врага народа — тут и шагать не надо.

И не упомянуть его нельзя — засвечивал, дурак, в прежних анкетах. Кто ж знал, что так обернется… Чекисту хорошо сиротой быть. Да не только чекисту — вообще человеку лучше всего сиротой. Нет у меня никого — и дело с концом…

Дважды с сомнением перечел абзац — шевеля губами, пришептывая, слово за словом, слог за слогом. Ладно, пусть пока так. Удовлетворительно. Что дальше?

«В колхозе на родине проживает старая мать и младшая сестренка. Вот весь круг моих родственников в преданности которых Советской власти я уверен. Сам я был есть и буду верным сыном советского народа и ничто и никто не изменит моей преданности партии Ленина-Сталина и своей Родины».

Карпий крякнул от удовольствия — колыхнули душу собственные слова о преданности партии Ленина-Сталина — и почесал затылок.

«В 1936 году я после службы в армии два года работал в системе Совпрофа а потом учился в Кировском торгово-экономическом техникуме и в конце этого года как активный комсомолец решением ЦК ВЛКСМ я был мобилизован на работу в органы НКВД и направлен Кировским областным управлением НКВД на учебу в Пермскую межкраевую школу ГУГБ НКВД СССР где я проучился 7 месяцев».

Он перечитал, что уже легло на бумагу, и остался доволен: сдержанно, даже суховато; слова человека, который не боится служебного расследования и прямо смотрит в глаза судьбы.

Рассказать ли об учебе?..

Начальник школы капитан госбезопасности Кремчаков — подтянутый, сухощавый, всегда чисто выбритый, с запахом «Шипра», с холодным, как будто выцеливающим жертву взглядом стальных глаз, сразу покорил сердца курсантов.

— Народ выбрал нас оружием своей обороны! Острым и беспощадным оружием! — негромко, но очень отчетливо и жестко, так что слова с легким звоном бились о стены зала, говорил Кремчаков. — Мы стоим на защите народного блага, покоя и уверенности в будущем. Враги советского государства стремятся то так, то этак впиявиться в народное тело, возбудить страх и ненависть в широких слоях населения. Но мы — на страже, мы беспощадно рубим щупальца, которые тянутся к горлу народной власти!.. Однако, смело и безжалостно кроша полчища буржуазных недобитков — троцкистов, белогвардейских заговорщиков, поповской нечисти, — мы одновременно обязаны оберегать сознание народа. Знание о том, что делается в органах НКВД, есть достояние оперативных сотрудников НКВД — и только! О методах и приемах работы сотруднику НКВД запрещено говорить с посторонними! Запрещено информировать не только общедоступные газеты, а даже и соответствующие партийно-советские органы! Есть лишь одна дверь, в которую чекист может пойти с жалобой или предложением: это дверь его непосредственного начальника!..

Так говорил Кремчаков, и сама фамилия его звучала твердо, кремнево, а жесткие, звонкие слова об их избранности, о тайнах их беспощадного дела заставляли душу дрожать от какого-то резкого, сильного, щемящего чувства…

Но, пожалуй, это писать ни к чему… его записка адресована людям, которые и сами через это проходили. К тому же не успел Карпий выйти из училища в звании сержанта госбезопасности, а Кремчаков был разоблачен как организатор троцкистского заговора и осужден к высшей мере пролетарской защиты. И с ним еще несколько преподавателей.

«Учась в школе, я с нетерпением ждал практической работы так как считал и считаю сейчас работу в органах НКВД почетной и ответственной работой», — написал Карпий и снова стал задумчиво грызть вставочку.

Два месяца он провел на практике в стенах райотдела наркомата внудел в Перми…

Дымные ночи райотдела наполнял желтый свет электрических ламп и напряжение лихорадочной деятельности. Начальник райотдела Баринов требовал ускорения процесса расследования. Первые несколько дней Карпий не мог понять, чего от него хотят, не укладывалось в мозгу, что руководство требует применения физических мер воздействия ко всем без исключения заключенным. Когда уяснил, стало легче, пропало неприятное ощущение раздвоенности: враг — он потому и враг, что должен быть разоблачен любыми средствами. И разоблачен быстро, в считаные дни, чтобы освободить место для новых арестантов.

Скоро он свыкся и с тем, что начальство дает только установку на быстрый результат, не предоставляя при этом ули́чных материалов (их в большинстве случаев и вовсе не было, особенно при оформлении дел на «тройку»). «Вот тебе, Карпий, арестованный враг народа! Коли́ его! Чтоб послезавтра дал признательные показания и был разоблачен!» — а на чем коли? В чем разоблачай?..

Однако признать, что, если нет доказательств вины, значит, человек невиновен, — это было никак невозможно. Это поставило бы под сомнение верность дела, которое они все вместе делали. И как делали — не щадя сил, отказывая себе во всем! Измотанные, с сизыми от недосыпа лицами, с табачными комками в горлах!.. Каждый из них втайне гордился, что причислен к когорте железных людей, способных раскрутить жизнь на нечеловеческие обороты: на такую скорость, такой проломный порыв, что все вокруг сливается в полосатое кружево!..

А начальство пуще: давай, давай! Еще скорее! Еще круче! В упрощенном порядке! Ограничиться самопризнанием обвиняемого! Допрашивать в качестве свидетелей агентуру! Подыскивать штатных свидетелей!..

Как усомниться, если сомнение — пособничество врагу? Пособник врага — сам враг. Усомниться — стать на сторону врага. Переметнуться. Стать предателем.

Он это крепко понял в самом конце практики. Два месяца практиканты были на подхвате у следователей. То есть что значит — на подхвате? Все то же самое делали. Только в подвал водить — это не их была забота…

Надо сказать, на Карпия и тогда уже маленько накатывало. А ведь здоровьем бог не обидел — рост под два метра, махалки как шатуны, шея бычья, спина — пахать можно. Но такое напряжение испытывал оперативный и следовательский состав, что, силой воли перевалив за некий предел, человек и сам потом не знал, что делает. Работа идет дальше, как шла, да только идет она в черном провале. Пару-тройку раз Карпий как будто терял сознание прямо в процессе следственных действий, а придя в себя, обнаруживал измолоченное тело подследственного. Когда успел? Сколько времени прошло? Сам или помог кто?..

Шла последняя неделя практики. Прокатись эта неделя, их бы вернули в школу на распределение — и, глядишь, все обошлось. Но однажды ночью начальник райотдела Шелапутин (к тому времени он сменил Баринова, разоблаченного и расстрелянного немецкого шпиона), приказал арестовать двух однокашников Карпия — Маслова и Райхинштейна.

Показательное заседание ревтрибунала вышло коротким. Сам сизый с лица, небритый, голова нехорошо дергается на жилистой шее, Шелапутин прохрипел, стуча кулаком по столу, что Маслов и Райхинштейн даже после нескольких взысканий не оставили привычки буржуазно-либерального отношения к подследственным. И что это недопустимая практика. И что Маслов и Райхинштейн в ряде случаев сознательно затягивали следствие, увиливая от необходимости выполнить поставленную начальством задачу: получить признательные показания в сжатые сроки. И что их предательская деятельность играет на руку врагу. И что это благодаря их подлым усилиям пролетарское государство обложено со всех сторон, как зверь в берлоге. И что они полностью изобличены в измене и двурушничестве. И что оба предателя приговариваются к высшей мере социальной защиты — расстрелу.

— Приговор привести в исполнение немедленно! — дергаясь и моргая, пролаял Шелапутин.

Было тихо.

Карпий понимал, что в классовой схватке так и есть: не может быть пощады там, где иудино миндальничанье и нож в спину пролетарскому делу освобождения человечества.

Но все же белые лица двух приговоренных к смерти сокурсников пугали его своей близостью: ведь за одним столом сидели, одну горбушку ломали!..

Они, между тем, стояли смирно, вытянув руки (Маслова не то перекосило, не то он просто глупо улыбался), и, казалось, ждали, что сейчас Шелапутин захохочет, примется бить в ладоши, весело закричит, притопывая: «Что, купились? Ха-ха-ха! Здорово мы вас разыграли!..»

Карпий и сам не верил до конца, что это всерьез. Но смотреть на них было тяжело, хотелось, чтобы, коли уж так повернулось, дело кончилось скорее: чтобы они окончательно изъялись из мира живых, исчезли, а заодно исчезла бы и эта ненужная, мучительная связь с ними, фактически из этого мира уже выбывшими.

За окнами серел рассвет, во дворе райотдела безумолчно гремели на среднем газу два грузовика.

— Курцов! Карпий! Губарь! — хрипло выкрикивал Шелапутин. — Под командой Прикащикова! Исполняйте!

Вот когда Карпий понял, что такое черта. Очень просто: по эту сторону — жить, по другую — умирать. По эту сторону — вести в подвал. По другую — самому идти. По эту сторону — исполнить все как положено, заслужить одобрение Шелапутина… уже днем получить партийную рекомендацию! По другую — друзья исполнят и вступят в партию… понесут дальше алое знамя правды и свободы!.. а тебя на место Маслова и Райхинштейна.

— Товарищи! — неожиданно заблеял Маслов, нарушая тем самым некие непреложные правила, о которых никто не говорил, но об их существовании все знали. — Как же так, товарищи!..

— Молчи, сука! — кривясь от злобы, Шелапутин с размаху ударил Маслова кулаком в лицо. — Нашел товарищей! Рот говном забить, мразь шпионская?!

По пути в подвал оба падали с подкашивающихся ног: Маслов запнулся на лестнице, капая на ступени кровью из разбитого носа, Райхинштейн и вовсе на ровном полу; Карпий, шатнувшись за ним, чтобы поднять, встретил взгляд, в котором стояла муть животного непонимания.

— Стоять! — мучаясь близостью с человеком, которого вот-вот не станет, сквозь зубы сказал Карпий.

И пнул его коленкой — не сильно, не со зла, не для боли, а просто чтобы держался тверже: что мотается!..

Подвал оказался велик, гулок: сводчатые каморы красного кирпича подо всем зданием. Из-под сводов струили желтушный свет электрические лампочки.

Карпия трясло. Он завидовал Курцову и Губарю: те выглядели сурово и спокойно, как и должны выглядеть настоящие чекисты. Когда приговоренные начали раздеваться, перед глазами и вовсе поплыло.

— Ну-ко, милый, ты что это? — беззлобно прикрикнул Прикащиков, старший команды. — Какой богатырь, а сомлел! Если такие добрынюшки шататься начнут, на кого надежа?

Не зря его Шелапутин старшим послал, по всему было видно — человек опытный. И сам хорош: ясное лицо, в губах, обрамленных пушистыми усами и гладкой пшеничной бородкой, играла добрая улыбка; глаза тоже ясные, светлые, лучистые, будто промытые теплым дождем. Русые волосы зачесаны назад, и легко представить, что он перед работой схватит их ремешком (баба Варя рассказывала Карпию, что в прежнее время так делали кузнецы и плотники); ростом невысок, средний — и скорее худощав, чем плотен, но френч сидит как влитой; движения что у мастерового, экономные и одновременно спорые.

— Впервой оно вишь как, — ободряюще сказал он, качая головой и улыбаясь. — Ничего, привыкнешь. Давай, давай, поднимайся.

От его товарищеских слов будто воздухом пахнуло — и Карпий, обнаружив, что сидит на полу, кое-как встал, часто дыша и утирая хлынувший из-под волос пот. Маслов и Райхинштейн все еще копошились у скамьи полураздетые и выглядели по-банному мирно и обыденно — будто им вот-вот в парилку и там в охотку охать и ахать, иступленно хлеща друг друга свежими вениками, изнемогая и наслаждаясь.

— Ребятки, — обратился к ним Прикащиков именно таким голосом, каким говорят в предбанниках: в минуту предвкушения благостного размягчения всех жил и членов. — Давайте, давайте, соколики… все снимайте с себя. Зачем вам? Без одежи-то сподручней… — и, кивнув на окно, добавил, будто обоим предстояло сейчас превратиться в щеглов и порхнуть между его красно-кирпичными щербатыми откосами: — Сейчас уж вздохнете как следоват! Небушко вон какое разъяснилось!..

И правда, в узкие окна подвала было видно небо — совсем посветлевшее, высокое; со двора после ночного дождя несло влажным воздухом, сладковатой гарью рокочущих грузовиков.

— Ну-ка, ребятушки, — ласково поторопил он. — Давай, милый, вставай сюды вот, к дощечке. Поудобней вставай, чего ты мнешься!..

Кирпичная стена была закрыта дощатым щитом: вроде как дверь сарайки, только сильно подырявленная, замаранная кровью и белыми потеками.

Из глаз Маслова беспрестанно бежали слезы, будто луку нанюхался, но, повинуясь ласковому голосу Прикащикова, он неуверенно, как во сне, мелко и опасливо ступая, подошел к щиту и встал спиной к нему, переводя жалобный взгляд с Губаря на Курцова, с Курцова на Карпия.

— Ну, милый! — сказал Прикащиков таким тоном, будто учил мальца держать молоток или пилу. — Зачем тебе так? Не надо!

— Не хочу, — прошептал Маслов. — Простите!

Прикащиков крепко взял его за плечо и повернул лицом к стене. Потом подбодрил и Райхинштейна.

— И ты вставай, милок. Ништо, поместитесь!

Райхинштейн встал было, да шатко, на полусогнутых, и тут же начал сползать, корябая щекой занозистые кровавые доски.

— Годи! Годи! — Прикащиков подхватил его под правую руку, удержал, и Карпий снова позавидовал, как ловко и сдержанно, без боязни и нервов он ведет дело. — Держись-ка, паря! Стой, говорю! — И быстро отшагнул в сторону, окидывая практикантов сощуренным веселым взглядом: — А ну-ка!

Наган дернулся в руке, и Карпий всем существом, всеми жилками организма почувствовал и понял, что первая его пуля ударила в затылок Маслова: это именно от карпиевского выстрела Маслов так вздрогнул и стал валиться, цепляясь руками за щит. Вот так! Вот так! — его пронзил яростный восторг, бешеная радость, от которой он чуть не закричал.

Райхинштейн тоже падал, и его затылок тоже был негусто окровавлен, и пока тела не повалились окончательно, практиканты, рыча и скалясь, успели выстрелить в них еще по нескольку раз.

— Вот и ладушки, — сказал Прикащиков, когда все стихло. Присел возле убитых, осторожно, чтобы не замараться, пощупал мертвые шеи. — Отмаялись, соколики.

У одного из окон был разумно приспособлен ворот и блок: канатная петля накидывалась на ноги, под мелодичное поскрипывание несмазанной оси тело вылезало в проем прямо под борт грузовика.

— Что ж, ребятки, — сказал Прикащиков, оглядывая их и лукаво щурясь. — С крещеньицем!

Когда практика кончилась, Карпия оставили при райотделе…

Поразмышляв, он постарался изложить самую суть:

«С такой же ответственностью я относился к делу и когда мне было поручено вести самостоятельную работу. Работа была сложной и даже опасной. Кто нерадиво относился к приказам наркомата и не выполнял установки руководства арестовывался и предавался суду как враг или пособник за либерально буржуйское к нему отношение. В той или иной степени».

Карпий вздохнул, почесал переносицу, напрягся и написал единым духом:

«В ноябре 1938 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР в своем историческом постановлении вскрыли извращения имевшие место в работе органов НКВД свидетельствующие о подрывной деятельности врагов народа в самих органах НКВД а зоркий глаз первого чекиста — тов. Сталина сумел вскрыть особенности подрывной деятельности врагов народа в органах НКВД. Были арестованы враги народа Боцманов, Перегвоздин, Карасев, Петров, Мудашкин, Юранов, Шуберский и другие проводившие свою предательскую работу через массовые аресты и применение физических методов воздействия. Это словно прожектором внесло ясность на все что когда-то было под сомнением. Часть уцелевших от расстрела вышеуказанных «пособников» врагов новым руководством наркомата была освобождена как незаконно арестованные».

Он перевел дух и перечитал.

Да, было такое: некоторых освобождали. На них смотрели как на вставших из могил. Ведь уже шагнули за край, оказались по ту сторону… а вот поди ж ты — живы!

Впрочем, машина только немного сбавила обороты. Прежде она молотила на пределе возможностей, грозя вот-вот лопнуть, взорваться, разметать на куски все вокруг. А теперь маленько поутихла, стучала ровно, без напряга, без неистовства. Внутри она осталась такой же, принцип работы не изменился. Да и чего бы ей стать другой? Ну вот взять, к примеру, крупорушку. Можно на полную пустить, чтоб шарашила, пока не развалится. А можно в нормальном режиме. Дело только в скорости. На пределе — сорок мешков в день. А когда в нормальном ритме — только пятнадцать.

Грузовики все равно стучали ночи напролет. Под утро один глушили, а второй, закрытый поверх угловатого груза брезентом, отправлялся за восемь верст к старому песчаному карьеру: там выгородили колючкой делянку, поставили охрану. Дело было хлопотное. Чуть полегчало после ледостава — экономя время и силы, стали возить в теплушку на реку. Днем бабы полоскали белье, ночью чекисты спускали в прорубь. Пятна замывали, да если б только в пятнах дело: как-то раз недобиток, даром что с тремя дырками в голове, выплыл в другую пройму, километром ниже, и, схватившись за край синими руками, примерз. Там его поутру и нашли пришедшие по воду… Скандал! халатность! разбор!..

А как же не халатность, когда, бывало, шатает уже, а дело все равно надо делать? Пару часов вздремнешь сидя за столом, потом растрясут, водки стакан, папиросу в зубы — и пошел дальше.

Ему хотелось бы объяснить, на какой тяжелой работе он был эти годы! Да разве все напишешь?..

Как, например, добиться, коли не всякий готов сотрудничать со следствием? Коли много еще в людях не только несознательности, но и вражьего упорства? Не каждый понимает, что его признание — еще один кирпичик в победу. В укрепление свободного строя, о каком столько веков мечтало человечество…

Шелапутин правильно учил: есть случаи, когда прямое воздействие только ожесточает подследственного. Ты его куешь — а он только тверже. Ногти корчевать — а он злее. Кровью истечет, сдохнет — а не признается. Против таких нужно выбирать способы иные. Бывает, два дня в «клоповарке» дают больший эффект, чем неделя на «конвейере». На конвейере только сам ухайдакаешься, товарищей уморишь. А в клоповарке, как звался кирпичный подвал (метр на метр, где подследственный стоял по колено в дерьме и моче, оставленной прежними постояльцами, да и своим собственным добром пополнял общее), уже к концу вторых суток обычно начинали по-волчьи выть. Особо если женщины…

И вся эта круговерть — без конца.

«Я как в ту пору молодой чекист и по возрасту (мне был 21 год) и по стажу работы в НКВД (1 год) проглядел и не заметил особенностей подрывной деятельности врагов народа внутри органов НКВД. День и ночь работал лишаясь культурных и семейных благ слепо выполняя установки врагов. Но ведь чекисты коммунисты с большим производственным и партийным стажем и партийные работники и работники прокуратуры все это видели и обо всем знали но почему-то не смогли пресечь вражеские действия. Лишь ЦК ВКП(б) и лично тов. Сталин своевременно вскрыли эти вражеские действия в органах НКВД и помогли очистить и очищают нашу Советскую разведку от врагов народа».

Перечитав, он понял, что немного повторяется. Но решил пока оставить, не вычеркивать… вычеркнуть всегда можно. Надо сказать другое. Что он выполнял свой долг и выжил — с него взятки гладки. Но потом его отстранили от работы. Всякий спросит — почему отстранили? Трусил? Миндальничал? А он не миндальничал, не трусил. Он горел справедливой яростью. Той яростью, какой требовало от него время. Всякий человек может ослабнуть… и что же, сразу его на помойку? Несправедливо с ним поступили. Неправильно.

«В декабре 1938 года медицинская комиссия признала меня инвалидом III группы с диагнозом шизоидный психоневроз и отстранила от следовательской работы. Но я считаю ее выводы неверными что доказал своей безупречной работой когда был брошен на Песчанский сельхозный лагпункт».

На сельхоз его бросили в тридцать девятом, когда заболел… то есть, фактически, по итогам тридцать восьмого. Ведь так? — так. На факте.

Снова почесал переносицу и двинулся дальше.

«На посту начальника лагерного пункта сельскохозяйственного назначения «Песчанка» я придерживался твердых сталинских установок на перековку заключенных. Я не был и никогда не буду врагом народа. А что в период вражеского проникновения в НКВД я как и все сотрудники НКВД даже в меньшей степени выполнял вражеские установки наркомата то я не мог ничего с этим сделать иначе пришлось бы идти под суд и расстрел.

Я надеюсь что руководители партии и советской власти сумели вскрыть особенность подрывной деятельности врагов народа в органах НКВД сумеют и отличат врага народа от советского человека никогда не бывшего предателем своей родины.

И сейчас когда фашистская Германия напала на Советский Союз я смогу отдать все силы на борьбу с врагом для приближения Победы».

Он с удовольствием перечитал и откинулся спиной, размышляя, стоит ли писать о необходимости более сурового отношения к врагу.

С одной стороны, написать это было бы правильно. Потому что страна воюет! Если раньше, в мирное время, можно позволить себе такую мягкотелость — сгущать всю нечисть за колючей проволокой, надеясь, что хоть какая польза от нее будет трудовому народу (да хоть даже пару тачек земли каждый отвезет, пару деревьев повалит, и то прок — с паршивой-то овцы), — то теперь как? Получается, с той стороны осатанелый враг прет как бешеный, с этой — тот же враг переминается в зонах, выбирает момент воткнуть нож в спину. Разве сдюжить?..

И вот, дескать, хорошо понимая, как опасен враг за спиной, он самостоятельно, в опережение соответствующего приказа, поступление которого ожидал днями, принял решение об уничтожении спецконтингента лагпункта «Песчанка».

Спросят: с чего ты, Карпий, взял, что такой приказ должен поступить?

Здрасти. А в тридцать шестом что было, когда троцкисты пытались встать во весь свой вражий рост? Голодать взялись… дай им то, дай им се. Рабочий день им — восемь часов. Размещать отдельно от уголовников. Переселить в места с хорошим климатом!.. Это чем же тогда наказание от поощрения отличаться будет, коли вместо баланды булки с пряниками рассыпать? Вот и пришлось выжигать каленым железом.

Сам он в этом не участвовал, учился еще… Шелапутин, тогдашний начальник райотдела, посвящал практикантов в детали операции. Лашкетина, правда, по фамилии не называл, конспирировал. Это уж после Карпий узнал — лейтенант Лашкетин ее проводил.

Правильно тогда руководство решило. В полутора километрах от Кирпичного организовали штрафную командировку. Палатки, внутри нары дощатые. На нарах, если вплотную, человек сто двадцать поместится. А если двести — часть в проходе стоит, переминается, дожидаясь, когда лечь можно будет.

Свозил Лашкетин с Воркуты, с Ухты, с Усы, с Печоры. Отовсюду, в общем. Малыми этапами. Со стороны не понять. Если с Воркуты — вроде как на Печору этап. А если, скажем, с Ухты — то на Воркуту. Обычная вещь, этапы беспрестанно туда-сюда таскаются. Ушел этап — и ушел, никто и не подумает, что он не на Печору вовсе, не на Воркуту, а на ту самую потайную командировку.

И правильно — сначала собрать, а потом уж в рабочем ритме, чтобы перебоев не было.

Каждый божий день человек по шестьдесят на Кирпичный завод. Что значит — завод? Пока работал, был завод, да и то одно слово. Три гнилых сарая. В сараях печи. Печи под крышей, чтоб дождем и снегом не холодило. А все остальное так — под небушком. Одни формуют, другие носилками к печам. Глину, правда, машиной мяли. Барабан такой с валом. И лопасти. К валу бревно присобачено. Пятерых доходяг подпрягут, ходят по кругу — оно и вертится. Механизация…

Малыми колоннами. Вроде как на смену работающим. А там взвод стрелков встречал. Один пулемет станковый, другой легкий… Потом, к весне уж, в апреле аммоналом рвали, чтобы образовавшуюся свалку хоть как засыпать.

А в райотделах в ту пору что делалось! Горячка, страда! Всех же надо отследить — где у кого жена, где дети… всех собрать туда же, на Кирпичный. Весь ГУЛАГ на ушах стоял. Письма, звонки, нарочные… Из-за одного какого-нибудь сопляка, бывало, чуть ли не все тюрьмы, все детдома Союза приходилось прошерстить!.. Потому что, как лейтенант Лашкетин говорил, рубить надо подчистую, до последнего корешка. И правильно. Это как у дракона головы: одну оставь, она тут же сотню возле себя прорастит…

В общем, тут рассуждать — только время тратить попусту. Коли фашист навалился, нельзя в тылу столько вражья держать, никак нельзя. Всем понятно, что приказ поступит. Не может не поступить. Дело тяжелое, конечно… неподъемное. Это со стороны кажется, что человека убрать легко. А на деле, бывает, пять раз в него пальнешь, а он все жив.

Вообще, странно представить: как люди без пули умирают? То есть известно, что умирают… сунешь его на холод, посидит дня три на льду… еще через три — на волокушу. Да, все так. Но все-таки чудно. Не должен человек умирать от такого пустяка, как воспаление легких. Или от почек там отмороженных… или от цинги еще какой-нибудь. Не должен, потому что известно точно: человека и пулей не скоро убьешь.

А ведь убить — это самое начало. Самый краешек дела. А потом что? Человек — не бревно. Бревно в костер сунул — оно и сгорело. Пепел ветром разнесло. Конец. А этот не горит. Не тонет. Топишь — всплывает. Намаешься…

А если не один, а десять? А если сто? Тысяча? Тут, брат, волосы на голове шевелятся, как представишь, сколько возни!..

Потому он и яму вырыл, что это самое верное было. Раньше никому не приходило в голову — а ему пришло. Потому что опыт и разум. Глубокая яма. Сушняк. Жар — как в аду. Десять штук минут за пять уйдет. Даже двадцать. Пых! — и чисто. Потом еще маленько подвалить сушины. Следующие двадцать. Пых!.. Огонь — сила. Из барака двадцатку вывел, на краю построил. Хлясь! — готово.

Ничего, еще пригодится изобретение. Он делиться ни с кем пока не собирается. Не всякий придумает. Это ведь дело такое… творческое. С кондачка не получится. Надо изначально понимать, с какого конца браться, с каких начал мыслить. Коли мелькнула мысль — так до конца ее продумать, до каждой мелочи. Лашкетин — уж какой умник, а до такого не допер. А ведь у него и печи на Кирпичном были готовые… мог бы мозгами раскинуть. Может, потому его и разменяли в тридцать девятом. Слишком наследил.

Карпий вздохнул. Ему подумалось, что, возможно, руководство тянет сейчас с важным и ответственным решением из-за того, что поторопилось когда-то списать самых ловких. Самых, можно сказать, мастеровитых. Прежде списали, а теперь кому поручить?.. Того же Лашкетина взять. Горел человек на работе. Разве по своей воле горел? — приказ выполнял. А как выполнил — оказалось, сам повинен…

Побарабанил пальцами по доске. Пожалуй, про собственные задумки насчет избавления государства от тыловой опасности звонить все же не стоит. Даже не потому, что жалко изобретение из рук упускать… как не жалко! — свое ведь, родное. Но не в этом дело. А в том, что заявление создается объяснительное… даже просительное. И вдруг такие крепкие слова: самостоятельно! в опережение соответствующего приказа!.. Ишь, скажут, каков гусь! Сам, видите ли, решения принимает! О дисциплине у него, похоже, вообще никакого понятия нет!..

Нет уж. Надо ближе к собственным надобностям, вот что. Ближе к тяготам его несправедливым.

«Между тем я сижу с конца июня. Сначала обвиняли что в сельхозе нарушался порядок расконвоирования. Эти обвинения я отвел и обвинения прояснились как несправедливые. Второго июля приступил к работе в качестве помощника начальника третьего отдела ХОЗУ Ухтпечлага и стал прикладывать все силы к налаживанию работы. А в начале января я снова был арестован по выдуманным показаниям что позволял превысить нормы заготовки зимних запасов на некоторых лагерных пунктах Усинский Лесорейд (начальник лагпункта Рекунин). С тех пор обвинения мне никакого не предъявляют. Как я могу доказать свою невиновность и преданность партии и правительству если она никому не интересна. Прошу вас разобраться в моем деле.

Если партия и правительство найдет в моих действиях вражескую работу я готов нести ответственность по всем строгостям революционной законности. Но я искренне заявляю перед партией и правительством что в моих действиях ничего сознательного не было. И я прошу разъяснить мне это положение и внести ясность в мое понимание вопроса.

Сержант Гос. Безопасности Карпий.

25 января 1942 года.»

С чувством завершения серьезной работы отодвинул от себя бумагу, решив перечитать потом как следует и перебелить, устранив вычерки и помарки.

Вытянул ноги на нарах, лениво прикидывая, как скоро Семеркин принесет обед.

Но обеда он не дождался: под зарешеченным окном послышался скрип снега, потом загремели, залязгали заплоты, хлопнула дверь избы; поспешные шаги, снова лязг, и вот уже открылась дверь бревенчатой выгородки, где содержались арестанты.

Это был Губарь. Карпий сразу почуял, что хмурость его для фасона — дескать, важных дел невпроворот. А глаза блестят, движения резкие, видно, что и собранность у него веселая, как будто предвкушает что-то интересное. Это ведь для человека как важно — чтобы вперед живое дело звало! Кто этого не понимает, тот вообще работы знать не может!..

Губарь бросил на нары портупею. Кобура тяжело шмякнулась о матрас.

— Собирайся!

— Что такое? — глупо улыбаясь, пробормотал Карпий. Он еще толком не верил в реальность происходящего, но понимал, что если возвращают «наган», то дело кончено вчистую.

— Крупицын приказал — пускай кровью смывает.

— Какой еще кровью? — недоуменно морщась, переспросил Карпий. — Что смывать?

— Что смывать, спрашивает! Да неужто грехов за собой никаких не знаешь? — Губарь сощурился. — Ой, Петро! Не гневи бога!

— Не знаю ничего, — буркнул Карпий, подпоясываясь. — Наше дело служебное. У нас без приказа муха не летает…

— Не знает он! Спасибо скажи, что горячка такая! Каждая пара рук на счету.

— Что за горячка?

— «Что за горячка»! Весь ГУЛАГ на рогах. В Усть-Усе восстание!

— Маковки соленые! — ахнул Карпий. — Как же это? Кто?

— Кто! Не знаю. Вроде как с «Лесорейда» двинулись… Пошли, пошли, ехать надо!

Поход

Оперуполномоченный Карячин сидел на кровати и шарил под каким-то линялым тряпьем, составлявшим небогатое содержимое раскрытого чемодана. Нащупав наконец что искал, он захлопнул чемодан, послал его пинком под койку, а сам, поднеся кусок мыла к носу, стал вдумчиво внюхиваться.

Мыло было хорошее — туалетное; не то что казенное — из собак и щелочи.

Рассеянно глядя в обмерзшее окно, он вдыхал сладковатый запах, навевавший тоску об уюте и покое, — и сердце щемило. И мысли какие-то дурацкие в голову лезли: дескать, и он мог бы жить по-другому…

А как по-другому? Давно он привык к той жизни, что была, а другой уже и помыслить не мог: крепко заскорузла на нем непрошибаемая шкура разгонного чекиста, всегда готового взять под козырек и нестись исполнять новое приказание.

Новое приказание, как правило, шло совершенно поперек предыдущему. Сегодня укрупнять колонны, завтра разукрупнять. Сегодня снабжать контингент казенной одеждой (кому хватит) — завтра забирать у слабосильников и отдавать выполняющим норму, слабосильников же на мороз совсем разоренными. Сегодня гнать лагерь под ливень на заготовку веточного корма, потому что, оказывается, веточный корм не хуже сена (равно как с лиственных, так и с хвойных деревьев), много в нем потребных организму лошади веществ и витаминов, и если засилосовать как следует, то по питательности идет наравне с овсом; а завтра рыскать, задрав хвост, дознаваться, где вредительская собака зарыта: кто виноват, что весь тягловый состав в две недели передох к чертовой матери?!

Карячин был из Питера. Отец-железнодорожник году в двадцать седьмом опух, обезножел и скоро умер; Витька к тому времени уже ходил в завод и получал рабочую карточку. У матери тоже была рабочая, а у Вальки и Машки иждивенческие. Но, отстояв ночь в черной очереди голодных, злых и несчастных людей, все равно плохо выходило полученные карточки отоваривать: кооперативы разбросаны по разным концам города, добравшись же до нужного, часто случалось обнаружить, что сегодня крупу не дают, обещали завтра; а за селедкой и вовсе надо было вчера. Промотавшись полгода как саврас и совершенно отчаявшись, мать взяла Вальку и совсем малую Машку, прижала напоследок сына к себе, погладила по вихрастой головушке, наказала держаться до ее возвращения — а уж она скоро привезет несколько мешков продовольствия — и поехала в Конотоп, где оставались кое-какие родичи. Говорили, правда, что на хлебородном юге еще голоднее, чем на севере и в городах; что люди едят вику, кору, чуть ли не глину, пухнут и мрут; ну да мать, в тех изобильных краях выросшая, в нелепые эти слухи не верила: как же мрут, когда с одной лишь квадратной сажени тамошнего чернозема цельная семья может прокормиться?!

Уехали — и с тех пор Виктор Карячин ни ее, ни сестру и брата больше не видел.

Оставшись один, он понял, что не только в инженеры, но даже и в помощники мастера ему дороги заказаны. Ну и впрямь: отбухал смену, отрыскал свое за какой-никакой пищей, а потом полночи разбирай ватманы да синьки! — такой календарь не всякий потянет, будь он даже до самого горлышка налит благими намерениями.

В общем, чтобы выжить, нужно было прибиваться к власти.

Мало-помалу Карячин стал двигаться по пути активиста: регулярно читал газеты и в любой ситуации находил смелость, чтобы выкрикнуть на собрании (хоть с места, хоть даже выйдя к столу президиума) что-нибудь вроде:

— Нам, товарищи, нельзя забывать о беспощадной борьбе с классовым врагом! Потому что, товарищи, все мы целиком и полностью поддерживаем генеральную линию нашей родной пролетарской партии и не потерпим в этом разрезе никаких шатаний. Всем надо помнить, что левые уклоны и правые загибы — это, товарищи, уловки классового врага, который хочет замазать глаза передовому отряду, целиком и полностью стоящему на битве завершающего года пятилетки! И поэтому пусть рукавицы выдают раз в месяц, как положено, а не от случая к случаю!..

Да…

Карячин вздохнул и, еще раз понюхав мыло, завернул его в обрывок газеты и сунул в карман шинели.

На четыре часа было у него назначено тайное свиданьице с агентом, проходившим в донесениях Карячина под прозвищем «Береза». Конечно, оперуполномоченный знал и имя его, и фамилию, и отчество, и статью, и срок, но давно поставил себе за правило даже в мыслях называть стукачей только кличками: всем спокойнее. Береза сегодня топил баню для помывки администрации; вот как раз пока он возится у печки, Карячин с ним и потолкует; комар носу не подточит.

Накинул шинель, а через полминуты уже стучал сапогами на крыльце бани, сутулясь и передергивая плечами от пробирающей стужи.

Он захлопнул за собой обитую войлоком входную дверь; дверь из предбанника в моечную стояла нараспашку, и в парилку тоже; печка была железная, но все же кое-как обложенная булыжником. Пламя билось в щели, по низкому потолку летали веселые сполохи, и от каменки веяло сухим жаром.

— Здравствуйте, гражданин оперуполномоченный!

— Здравствуй, коли не шутишь, — Карячин повесил шинель на крюк, сел. — Рассказывай.

Береза поднялся с корточек от печки, куда совал поленья, и шагнул ближе.

— Нет, нет, — Карячин махнул рукой. — Там стой. Дух от тебя…

— Наше дело барачное, — Береза услужливо и отчасти робко оскалился, отчего его изможденное лицо окончательно стало обтянутым кожей черепом. — Сами-то мы принюхавши.

— Принюхавши, — недовольно повторил Карячин. — Ну?

— Так я это, — Береза развел руками. — Тишь и гладь. Никто ничего. То есть я хочу сказать — в настоящий момент.

— Хочешь сказать, говори, — буркнул оперуполномоченный, стянув с левой ноги сапог и опять недовольно принюхиваясь.

Береза откашлялся.

— Так я, товарищ уполномоченный, и толкую: сейчас, говорю, то есть в настоящий момент, тишь и гладь. Пятьдесят восьмая-то всегда тихая, а сейчас и вовсе все прижухнулись: и бытовики, и указники. И пятьдесят девятая тоже.

— Ну и ладно тогда! — рассердился оперуполномоченный. — Бестолочь ты, Береза! Ни хера толком сказать не можешь! Сдам я тебя, дурака! Завтра же на прикол пойдешь!

Угроза была несерьезной: Карячин стукачей на прикол не сдавал. Некоторые, он знал, делали: попользует агента, а потом, как проштрафится или просто надоест хуже горькой редьки, через другого кого и пустит весть: так, мол, и так, похаживал к начальству, доносил. Почти всегда действовало.

— Я, товарищ уполномоченный, правду говорю, — тоскливо сказал Береза. — Меня на прикол не за что. Вот вы мне не верите, а…

— Опять за свое? — иронично поинтересовался Карячин.

— Вот не верите мне, — укорил Береза, — а Рекунин не сегодня-завтра лагерь уведет.

— Куда уведет? — так же иронично уточнил оперуполномоченный.

— По Печоре уведет, — упрямился заключенный. — В Усть-Косу сначала. А потом дальше. Уже все сани готовы.

— Сани! — фыркнул Карячин.

Нелепым известием о том, что начальник лагпункта «Лесорейд» Марк Рекунин вот-вот поднимет восстание и уведет лагерь по льду Печоры, Береза донимал Карячина не первый месяц.

Однако не складывалось с этим. Ну просто никак не складывалось.

Конечно, когда прозвучало это впервые, Карячин всполошился, погнал в Усть-Косу, оттуда в Чибью. Однако к полученной информации начальство отнеслось спокойно. С одной стороны, существовали сведения, что на Воркуте создан центр по противодействию и предотвращению возможных расстрелов заключенных, и работа по выявлению его участников велась с сентября сорок первого; однако ничего, кроме отъявленной оперативной липы, какой и ход давать стыдно, эта работа не принесла. С другой, никому всерьез не верилось, что после «учебы» тридцать восьмого года, бессудных казней, массового избиения не только троцкистов, но и всех, кто попал под горячую руку, кто-нибудь посмеет не то что даже восстание поднять, а и просто хотя бы пикнуть — вроде того как пикали в свое время троцкисты, поплатившиеся за это массовым разменом. С третьей, в Рекунине врага искать — совсем дело дурацкое. Марк Рекунин — не контрреволюционер и не антисоветчик, а простой бандит. Отсидел десять лет за попытку ограбления банка (уж было ли там что всерьез или, опять же, под горячую руку попал, теперь уже не понять; из куцего дела двадцать девятого года, когда за бандитизм садились и правые и виноватые, ничего толком не вынешь), вышел вчистую. Хотел уехать на Большую землю, да кто ж его пустит? Таких не пускают. Остался вольнонаемным. Мужик дельный, умел народ агитнуть. Пятьдесят восьмая ему, правда, не особо верила, под обаяние его и внутреннюю силу не подпадала. Но у прочих очень даже ходил в большом авторитете: прямой человек, честный, пообещал — сделает, но уж и ты ему будь верен, а не то по-разному поворачивалось, у кого как выходило. В общем, дослужился до начальника лагпункта…

Но главное — Рекунин сам несколько месяцев назад придумал затею насчет санного эшелона на Воркуту, заинтересовал начальство, получил добро и стал готовиться к исполнению плана, назначенного на начало марта: чтобы с умом, по твердому насту и несильным морозам. И светило ему за это много чего хорошего вплоть до снятия судимости и правительственной награды.

А на что-либо иное никакого резона у Марка Рекунина не было.

— Хватит языком молоть, — недовольно сказал Карячин. — Вода нагрелась?

— Кипит, — подтвердил Береза.

— Иди.

Карячин с кряхтением вынул ногу из правого сапога и стал расстегивать гимнастерку; кожа на груди шла мурашками от банного жара.

Береза переминался.

— Что стоишь?

— Так это, гражданин начальник… А паечку?

— Не заработал ты сегодня свою паечку, — отрезал Карячин. — Как толковое что-нибудь разузнаешь, тогда и паечка будет. Иди, иди. Да шумни там, чтобы двигали. Не десять раз топить-то…

И больше уже на Березу не смотрел, а если бы посмотрел, то, пожалуй, по незначительности предмета и не увидел.

* * *

Белый дым из трубы бани уходил в сумеречное небо прямой палкой. Солнце спряталось за рябым черномясым лесом на другом берегу Печоры, и дотлевало там лишь узкое лезвие сулящей крепкую стужу зари.

● Лагпункт «Лесорейд», 24 января 1942 г.

Оглушительно скрипя бурками по снегу, бегом поднесли деревянный щит к окну бани, прихлопнули и споро заработали молотками. Окно предбанника так же спешно заколачивала другая пара заключенных.

Из предбанника вместе с клубами пара уже летела выбрасываемая чьими-то проворными руками одежда пришедших на помывку вохровцев — шинели, ватные штаны, сапоги, шапки.

Должно быть, шайками сильно гремели, реготали, поддавая парку. Не успели прочухать, услышать, удивиться — а у них в тылу уже и дверь заколотили.

Тут же пятеро удальцов, не страшась мороза, поскидали телогрейки — напяливали поверх лагерного тряпья форменное обмундирование.

Кто куда — договорено заранее. Ежась в чужой, непривычно пахнущей шинели, Захар выскочил из-за бани, побежал к назначенной ему вышке; оскальзываясь, полез наверх по набитым внахлест поперечинам лестницы.

Караульный, силясь в мешанине сумеречного и фонарного света разглядеть, кто к нему пожаловал, удивленно свесился через перила.

— Сидорук, ты, что ли, скребешься? Что стряслось?

— Сейчас! — задыхаясь, шумнул Захар. — Погоди, сейчас!

А как выбрался на помост — со всего маху ошеломил и без того оторопелого вохровца кулаком в сопатку, ногой в кованом вохровском сапоге — по голени. Без борьбы отняв винтовку, пинком послал вниз: покатился как миленький.

Все прошло, как задумывали. Только долговязый Пшенников (боец жилистый и резкий, даром что шестой год на лагерной баланде), вопреки ожиданиям, обмишулился — то ли охранник его сильно чуткий оказался, то ли просто не повезло. Но все равно не оплошал — выстрелить вышечник не поспел, а в жестокой драке Пшенников смог-таки вывалить его за перила. И не пофартило ваньке: упал, как на грех, животом на самое острие, на обвершие оградного столба — да там и повис, обмякнув, свесив плети мертвых рук чуть не до земли…

С первым оружием в руках смело напали на караул цейхгауза. Серьезного сопротивления охрана не оказала — все происходило очень быстро; да и нападения никто не ждал. Давно привыкли, что враг — это кто в рванье на морозе, с голыми окоченелыми руками против вороненого ствола; тот, кого можно и нужно топтать на разводе сапогами; те вонючие крысы, что по-бабьи воют, когда их травят собаками; в общем, та шваль, на какую пули жалко. А такого, чтобы враг с оружием, чтоб озверело пер на государева служилого с дикими матюками: «Лежать, сука!.. Убью, падла!..» — такого врага и в страшных снах не видели. Лишь один схватился за винтовку — но выстрелить не посмел и был обезоружен.

Обезоруженных заперли в овощехранилище. Обошлось почти без мордобоя.

Распахнули настежь ворота лагпункта. Нарядчик кинулся по баракам объявлять, чтобы выходили строиться.

Что за новость?! Что за построение во внеурочное время? Кое-кто сразу догадался: с шумом-гамом, с криками «ура» толпой бросились прочь из околюченной зоны. За первыми энтузиастами поспешали любопытные. Не особенно уверенно, но все же стали выходить опасливые, недоверчивые. А многие и вовсе не вышли — боялись.

Столпились вокруг Рекунина, стоявшего в белом полушубке на санях.

— Поздравляю с освобождением, товарищи!..

* * *

Шегаев прибыл на «Лесорейд» в самом начале января — снова его сорвали с места, что называется, «на минуточку»: разметить трассу дороги от пристани до площадки запланированного строительства капитальной лесопилки. Ну и, разумеется, выполнить геодезические изыскания самой площадки, то есть произвести топосъемку с нанесением естественного рельефа в пятисотом масштабе и составить проект земляных работ по нивелировке.

Перед Новым годом раз за разом налетали метели, кружили, сыпали; теперь предстояло копошиться по пояс в снегу; однако ехал с легким сердцем, предвкушая встречу.

Марка Рекунина он знал года с тридцать пятого, когда довелось вместе мыкать горе в Беломорско-Балтийском комбинате — так назывался огромный лагерь, зловонными, опасными сгущениями расползшийся по территории Карельской республики. Административная, хозяйственная, военная и чекистская мощь этого человекоядного чудища была так велика, что руководство самой республики, номинально оставаясь на верху административной пирамиды, выглядело никому не нужным придатком.

Сколько было народу, занятого на строительстве Беломоро-Балтийского канала, Шегаев не знал. Топографов не хватало — криком кричи, и его мотало из конца в конец — от берега Полночного моря до Петрозаводска. Приглядываясь, он понимал, что, во-первых, канал никому не нужен: возить по нему нечего и некуда; во-вторых, что все построенное уже начинает разваливаться и, следовательно, будет требовать постоянных и нескончаемых усилий по техническому поддержанию; и, в-третьих, что занято здесь если не полмиллиона, то тысяч триста. Это если взять всех чохом и посчитать в один день. Но канал жрал людей, как песок воду, и за четыре года стройки в болотах, плывунах, морозах и бескормице, пока он разворачивался длинной сизой змеей с частыми желваками шлюзов и сторожевых постов по дикому топкому пространству, на котором редко чернели головешки безжизненных, дотлевающих карельских изб, эти полмиллиона, может, уже и сменились: прежние легли в топь, уступив место новым; да и хорошо еще, коли только один раз сменились, а не два или три.

Когда стройка была вчерне завершена, по лагерям полетела весть, что в самое короткое время высвободившийся контингент перебросят на БАМ.

Что за БАМ, никто толком не знал. Говорили разное: то ли прокладка новой колеи старой дороги на Дальний Восток к Амуру, то ли вовсе новострой: по совершенно диким местам от Байкала по карте палкой вверх к Охотскому морю!..

Все это звучало настолько зловеще, что тошно было и думать. Шутка ли — к Охотскому морю! Однако не моря боялись. Охотское море пугало, конечно; но как-то несерьезно пугало, издалека — так пугает ад человека, в силу естественного наплевательства не вполне убежденного, что он туда попадет. Ад, конечно, никто не спорит; но каждый понимал, что этот ад — стройка дороги, окончанием которой является берег Охотского моря, — страшен только тем, кто доберется до его первого колышка. Но в том-то и дело: насчет того, что всем удастся добраться до этого чертова колышка, были большие сомнения.

Этап — вот что было по-настоящему страшно.

…Вагонзаки сутки стояли на запасных путях Ярославского вокзала, хлеб и селедку выдали сразу на весь срок. Уже к вечеру самые сообразительные стали пытаться собрать снег с крыши — если до хруста сустава высунуть руку в решетку люка, можно было его нащупать. Опытный конвойный подстерег кого-то за этим занятием и ударил прикладом, сломав запястье. Тронулись… Казалось, что он не выдержит комбинации лютого холода и дикой жажды; сознание мутилось, накатывал бред, приходя в себя, он понимал, что все осталось по-прежнему; шестьдесят этапников хрипло стонали. Многие лежали, как только что он сам, то ли в забытьи, то ли вовсе без сознания. Хуже всех приходилось крестьянам: у них не было своей посуды, как у многих рабочих, не было звериной выносливости, как у немногочисленных, но сбитых в дружную злобную стаю урок, не было сознательной выдержки интеллигента…

На третьи сутки послышался откуда-то дикий вопль:

— Вода!.. Вода!!!

Вздрогнув и приходя в себя, он тупо подумал, что, должно быть, именно так вопил матрос Колумба: «Земля! Земля!..»

Загрохотала дверь, отъезжая. Двое патрульных (еще двое грозили штыками, отгоняя) взгромоздили бак с парящей влагой.

— Отойди, мать-перемать! отойди!

Падая и громоздясь друг на друга, крестьяне с воплями лезли к дверям, оттаскивали назад успевших прорваться ближе.

Наконец втянули бак — и тут же громадный чернобородый мужик, ринувшись напролом, нырнул в него всей своей обезумевшей волосатой физиономией…

Все это было очень памятно…

— Вообще говоря, у чекистов нет резона морить людей в дороге, — сказал Шегаев.

Глубокой ночью они с Марком сидели у печки в избе, занимаемой Учетно-распределительной частью. Оба владели искусством печатания на пишущей машинке и, собственно, только благодаря этому более или менее успешно уворачивались от новых и новых перспектив отбытия очередным эшелоном. Третий месяц почти не расставались, ночуя когда в бараке, а то перехватывая три-четыре часа сна прямо здесь, в УРЧ, где с раннего утра и до поздней ночи в махорочном чаду, в разоре бесчисленных кип бумаги и папок с оторванными тесемками, в натужной и горячечной бестолковщине кипела бешеная работа, имевшая своей целью составление списков очередного эшелона.

Мели всех под гребенку. Ни слабых, ни хворых не могло оказаться. Медицинская комиссия в лице чекиста с недовольный физиономией, поглядев, например, на затлелого, завшивелого человека в рваных лаптях и одежде, сквозь которую тут и там светилось его костлявое тело, походя кинув брезгливый взгляд на распухшую, как свиная нога, посиневшую руку и услышав слова присутствующего врача-лагерника о туберкулезе и расширении сердца, решительно и размашисто писала на карточке: «Годен». Лагерники в небывалом прежде множестве рубили пальцы, кисти рук, ступни, колени — только бы отвертеться от этапа. Тогда вышел приказ саморубов в амбулаторию не брать: они должны были самостоятельно залечивать свои кровавые, с белыми проступами костей, раны… Вскоре начались какие-то безумные, отчаянные, нелепые налеты на склады: лагерник стремился попасть в ШИЗО, пойти под суд, получить новый срок — пока будет тянуться дело, отправка, глядишь, и закончится. Но поступило распоряжение расстреливать налетчиков на месте… Акты отчаяния вроде поджогов складов лесоматериалов (неукротимые пожары позволяли обитателям соседних лагпунктов среди ночи считать шишки на елках) или того случая, когда кем-то запущенный трактор наехал на барак, валя его и погребая спящих, не могли сломить решительности начальства: с непосильным трудом, но все же удавалось набить все новые и новые эшелоны пусть слабым, пусть калечным, но имеющим счетную стоимость материалом.

Через железнодорожников поступали отрывочные, оттого еще более страшные сведения: из влекущихся по морозной Сибири поездов на полустанках выкидывают сотни закаменелых трупов; часто случаются крушения — эти и вовсе уносят людской ресурс почти полностью…

— Специально морить резона нет, — согласился тогда Рекунин. — Да что с того? Отправляют одни, принимают другие. Градовскому важно отправить. Иначе обвинят, что приказ не выполнил. А до того, кто на Байкале будет принимать, ему дела нет. Пусть жалуется. Градовский отправил? — отправил. Приказ выполнил… Глядишь, еще и орденок получит. А что погода оказалась в дороге неподходящая или что кто-то там дровами не обеспечил, так он не виноват. Угробит половину — на морозы спишут…

Он пристукнул поленцем дверцу печи, чтобы держалась плотнее, и констатировал:

— Надо прорываться.

Шегаев знал: этот человек, более всего напоминавший рассерженного медведя с упрямым наклоном рыжей лохматой головы и колючими глазами, запрятанными под крутые надбровные дуги, был неисправимый романтик. Чуть ли не при первой встрече он вынул из кармана ватника тертую книжку и протянул со словами:

— Почитай. Вот человек был!

Шегаев взял, с любопытством раскрыл.

«Фауст».

Марк уже декламировал:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день идет за них на бой!

— Понимаешь? Каждый день! Это не всякому слизняку дается!..

Прорываться!..

Последняя по времени попытка прорыва случилась за несколько дней до этого их разговора: бригада вальщиков напала на чекистскую заставу, истребила всех, сама потеряв половину убитыми. Ушли в лес, почти непроходимый после недавних снегопадов. В тот же день лыжные команды ее настигли…

— Решительней нужно действовать, решительней! — жестко настаивал Марк.

Если заговаривали о прошлом, Рекунин закрывался усмешкой: выходило, что свою десятку по статье «бандитизм» он схлопотал вовсе не за ограбление банка. Дескать, священник, отец Василий, был другом его родителей; когда того арестовали (громили братство Серафима Саровского), подбил товарищей напасть на пролетку, в какой чекисты повезут узника из уездного города в область… Скорее всего, это было неправдой: такого рода деяние шло бы, несомненно, по расстрельной статье «террора».

Впрочем, и про банк непонятно. При всей своей пылкости, при всей способности к решительным действиям (динамит, а не человек: боязно чувствовать ту ярость отчаяния, на какую он способен) Марк совсем не был похож на разбойника. Повадки не те. Отец, по его словам, всю жизнь работал счетоводом. Сам кончил реальное училище, хотел специализироваться на бухгалтерии, заранее осваивал арифмометр, пишмашину. Ум живой, жадный, требовал каждодневной пищи — читал много, но, судя по всему, беспорядочно. Классно играл в шахматы — и тоже не на теории, а на смекалке, на соображении…

В общем, не все с ним ясно.

Ну да никто тут не обязан другому душу изливать. Не веришь — прими за сказку.

* * *

За прошедшие годы виделись не раз — сводила судьба то там, то здесь, — но мельком, наспех, едва успевали парой слов перекинуться.

Теперь, когда Шегаев приехал на «Лесорейд» в качестве топографа, Марк оказался прежний: короткая рыжая борода маленько посивела, но выглядел все так же хмуро, говорил сдержанно, шагал медведем, наклонившись вперед, — в белом полушубке, туго подпоясанном офицерским ремнем. Но занят круглые сутки, времени посидеть толком не выдавалось.

Почти всегда при нем находились начальники двух лагерных колонн. Знакомясь, Василий сердито сжал рот, а руки не подал. Это был сухой мужик лет сорока, припадавший на левую ногу и, как показалось Шегаеву с первого взгляда, всегда находившийся в состоянии злобного раздражения. Зато второй — Захар — приветливо кивнул при рукопожатии.

— Отведи ко мне, — приказал Марк. — Устрой как следует.

Захар повел Шегаева в жилье, показал койку, махнул кому-то, чтобы сгоношили чаю. За чаем разговорились. Бывший летчик, Захар был определен, как сам он говорил, «по ведомству Льва Давыдыча» — пятьдесят восемь семь одиннадцать. В пору лашкетинских расстрелов чудом миновал Кирпичный завод.

— А Василий что такой? — спросил Шегаев.

— Обметов-то? — насмешливо сощурился Захар. — Какой?

— Да какой… Суровый больно.

— Не он суровый, — вздохнул Захар. — Жизнь суровая.

И рассказал, усмехаясь, что прежде Обметов служил в ГПУ — там, должно быть, и приучился к подозрительной скрытности. Что сам делал, помалкивал, а что с ним сделали, поведал. В тридцать третьем году Советский Союз посетил какой-то важный немец: позволили совершить поездку по стране, но, понятное дело, в окружении целой толпы агентов. Василий Обметов, случайно оказавшись на одном с немцем пароходе, ответил любопытному иностранцу, как называется город, мимо которого проходило судно. В Сталинграде его арестовали, не дав сойти с пристани, на следствии сломали ногу, оформили шпионом и отвесили десять лет. Число арестованных по делу немца перевалило за сотню: брали официантов, кондукторов автобусов, просто случайных прохожих, недальновидно раскрывавших интересующемуся, где находится переулок такой-то…

— Чего проще, — сказал Захар, усмехнувшись. — Хватай всех подряд, чтоб об отсутствии бдительности разговоров не было. Комар носу не подточит: все сознались. Некоторым, правда, приходится ноги ломать. Ну да на такие дела у большевичков всегда решимости хватало…

В девятнадцатом году он, молодой, но уже опытный авиатор, участвовал в подавлении восстания Перхурова: десятками пудов сбрасывал бомбы на Ярославль, рапортовал, что замечены сильные разрушения зданий и многочисленные пожары, подчинялся, наряду с другими авиаторами, приказам командования усилить бомбардировку и применять заряды наиболее разрушительного действия.

Охваченную мятежом часть города смели почти полностью. С высоты полета Захар видел много, но не все; когда же через пару недель ему довелось проехать по этим кварталам на чахоточном грузовике, с натугой продиравшемся сквозь стеклистые волны трупной вони, он полностью осознал силу и безжалостность большевистского оружия: большая часть строений оказалась разрушена. Теперь уж только знаток и любитель мог отличить одни руины от других и указать, где был Демидовский лицей с его славной библиотекой, где городская больница, гостиный двор, пятнадцать фабрик и девять училищ…

— Большевички свое дело знают, — усмехнулся Захар, подводя черту своему рассказу.

Шегаева после чаю маленько сморило, и он спал, когда поздним вечером в бревенчатую пристройку с торца мужского барака (здесь у Рекунина было и жилье, и что-то вроде рабочего кабинета) ввались все трое, напустив в жарко натопленное нутро морозного пару.

— Кемаришь? — хмуро спросил Марк, рассупониваясь. — Вставай, перекусим.

Шегаев встрепанно сел на койке.

— Дело хорошее, — поощрил Захар, скидывая полушубок. — Отчего мужик гладок? Поел и на бок.

Василий шапку снял, а наголье свое только распахнул, будто скоро ему опять за порог, и чужевато сел в угол.

Захар выложил из котомки шесть хлебных паек, тряпичный узелок с сахаром, шмат сала и деревянного леща, белесого от выпота соли.

Толковали о том о сем.

— У тебя, я слышал, тут большие дела, — сказал Шегаев, грея ладони о кружку. — Вся Печора гудит, вся Воркута… Да и в Ухте слышно. Марк Рекунин — ударник, стахановец! Зимние обозы с крепежным лесом на Воркутинские шахты! Лагерные газеты лозунгами полны… Что, халтура?

Марк хмыкнул.

— А ты как думаешь?

— Думаю — халтура. Только зачем? Не грамоту же чекистскую хочешь получить?

— Зачем, спрашиваешь…

Марк посмотрел сначала на Василия, потом на Захара и, как будто получив одобрение обоих (Василий, впрочем, сидел с таким выражением физиономии, которое трудно было назвать одобрительным), рассказал.

Действительно, он выдвинул идею организации зимней сухопутной доставки леса на Воркуту — где по глади замерзших рек, где по накатанным зимникам: такого рода транспорт несомненно должен улучшить снабжение шахт, вечно изнывающих от недостатка крепежа, и способствовать увеличению угледобычи — что в нынешних условиях, когда Донбасс оказался под немцем, есть первоочередная задача государственной важности. Принятый ныне способ — баржами по реке Усе — имеет существенный недостаток: зимой Уса не течет. Да и с конца лета мелеет, становясь несудоходной до осенних дождей. Но и осенью куцевато: только дожди зарядили, только вода поднялась как следует — так тут уже и до шуги рукой подать. Конечно, хорошо стоять на берегу, глядя как гигантские блины «сала», сталкиваясь и скрипя, обгоняют друг друга, и лишь по самому фарватеру узкой полосой еще движется, шурша и коченея, снежная масса… Красиво, да только как теперь крепежный лес доставлять?

Однако руководство Воркутлага, хорошо знакомое с местными условиями, не могло не понимать, что идея эта, как бы заманчиво ни смотрелась она со стороны, — явно мертворожденная. Вопрос транспорта упирается в лошадь, поскольку иной тягловой силы в природе на сегодняшний момент не существует (что же касается газетных сказок про механизацию, большегрузные автомобили и тягачи, то сейчас, когда все железное куется фронту, они выглядят особенно фантастично). Более или менее справные кони заняты внутренними чекистскими нуждами. Лагерная кляча, перебивающаяся с редких дач прессованного сена на силос веточного корма, истощена и изношена до предела. Надежды на нее никакой, самое вероятное, что можно ожидать при выводе обоза с лесом — массового падежа с последующей мертвой остановкой всей затеи. Гладь печорских льдов и накатанных зимников — тоже из области фантастики. Метели не дремлют, им, проклятым, занести робкий след хотя бы даже двух десятков саней ничего не стоит; то есть следующему обозу придется пробиваться заново. Одежда и обувь возчиков, круглыми сутками вынужденных топтаться на лютом морозе впереди возов, прокладывая хоть какую наметку дороги копытам измученных лошадей, более чем недостаточна; в той же мере сказанное относится и к рациону питания.

Как ни посмотри, всякому ясно: неминуемы потери тяглового, а также людского ресурса. Что же касается самого дела, то оно определенно заглохнет и скоро забудется.

Но это взгляд простой и неправильный, взгляд приземленный, взгляд ползучего реализма.

Всякому же, кто хоть немного оторвался от земли, от станка, от винтовки, либо, в конце концов, от лагерных нар, известно, что правильно использованная халтура несет в себе потенциал начальственной похвалы и карьерного роста. А правильно использовать халтуру — это значит растарабанить ее на митингах и в газетах, где фотографии бодрых лошадей и деловитых возчиков подкреплены заголовками передовиц («Даешь крепеж!», «Лес — на шахты!», «Воркута начала новый этап перековки!») и обещаниями, данными в этих передовицах, — ускорить, например, прохождение возов по зимникам или увеличить нагрузку на каждое копыто или полоз.

Поэтому прогрессивная инициатива Рекунина была одобрена, то есть присвоена начальником Воркутлага товарищем Спичиным. После чего Спичин поручил Рекунину оформить ее в виде проекта подходящего документа. Это и было сделано в сухой и сдержанной форме, где обороты вроде «новые формы социалистической организации труда», «проверено опытом миллионов ударников», «перековка Днепростроя», «перековка Беломоро-Балтийского канала» и подобные использовались лишь для придания тексту аромата классовой самоотверженности.

Документ отправили выше, где его вскоре одобрили, и начальник лагпункта «Лесорейд» получил возможность напрямки, через головы меньших начальников получать сверхнормативное продовольствие, фураж, инвентарь и одежду.

К моменту появления здесь Шегаева склады Рекунина ломились от мешков с овсом, брикетов прессованного сена, белых полушубков, ватных штанов военного образца, теплых шапок и рукавиц, походных кухонь, палаток, мороженого мяса и сала, концентратов, крупы, спирта — самого разного припаса, столь необходимого при зимней проводке обозов.

Несколько бригад плотников трудились над изготовлением саней. Сани делались как для себя — ладные, вместительные, с подбитыми железом полозьями, со странно поднятыми задками, неуловимо напоминавшими конструкцию пулеметной тачанки…

— В общем, понимаешь, — сказал Марк, странно усмехаясь и пытливо на него глядя. — Будем прорываться.

— Да-а-а… — протянул Шегаев.

Честно сказать, он ожидал чего-то подобного. Не верилось, что и впрямь Рекунин хочет обозы с крепежом гнать. Но чтоб такое!..

— Пойми, слухами дело не обойдется, — сказал Марк. — Все равно нас разменяют. Не могут они себе позволить иметь в тылу такую массу врага.

Шегаев молчал. Если бы не сон об огненной яме, если б не сама яма, вынырнувшая недавно из этого сна, он бы, конечно, возразил. Что значит — враг? Ну да, в рамках дикой кровавой каши, организованной большевиками, все они — враги. У каждого приговор, статья… срок… Каждого спроси — любит он советскую власть? — тут же получишь ясный ответ… если, конечно, обстановка будет подходящая и смелости у человека хватит.

Назначили во враги — значит, враги.

Но ведь это только прежде так было, до войны. А теперь? Когда война катится по стране, когда советские войска отступают и крошатся, будто не было ни пятилеток лишений, ни парадов, ни докладов, ни мундиров, ни лозунгов, ни всамделишных, ни на бумаге, самолетов, танков, пушек? Теперь как? Немец под Москвой… слыханное ли дело!.. Теперь все иначе. Разве теперь они — враги?! Разве каждый русский не мечтает хоть чем-то помочь, оттолкнуть, отшвырнуть эту черную, злую и безжалостную силу с земли России?! Нет, теперь — дело другое!..

Но ничего похожего он сказать не мог: яму-то сам видел. Своими глазами. Оставалось спичку бросить…

— Видно же, что к тому дело идет. Это у меня здесь, — Марк махнул рукой, очертив пространство лагпункта, — тихая заводь. За счет халтуры, как ты правильно ее назвал. Питание людям улучшил, вот уже и остервенелости той нет… А в других местах?

Шегаев нехотя кивнул. В других местах дело аховое, не поспоришь. Кормежка и прежде была никакая, а стала — из рук вон. «Крупина за крупиной гоняется с дубиной». Болезни жгут людей, дистрофия. Начальство трубит новый лозунг: «Выполним по три нормы на двух заключенных!» Какой заключенный тихо доходит, а какой имеет еще силы смерти не хотеть, норовит сорваться в побег — при всей обреченности его попытки. Охрана в итоге тоже звереет… то и дело долетают самые мрачные известия: там-то и там-то стрелок без всякого повода применил оружие… нескольких политических затравили собаками… уж про избиения и речи нет — плевое дело.

— У меня сведения верные, — говорил Марк. — В самом ближайшем времени начнется. По примеру тридцать восьмого — без суда и следствия. И не только пятьдесят восьмую. Пятьдесят девятую тоже покрошат. Включая задержанных вольнонаемных.

Шегаев поставил на стол пустую кружку. Он уже задавал себе вопрос: что самому Марку может грозить, почему он в такое дело ввязывается? Ну вот и ответ: включая вольнонаемных.

— А кстати, — заметил он. — Пятьдесят восьмой у тебя здесь, смотрю, маловато. Везде каэрщики в большинстве, а у тебя с бытовиками примерно поровну.

Марк криво усмехнулся.

— Я каэрщиков, сколько мог, на Воркуту сплавил. Не в обиду тебе будет сказано: по пятьдесят восьмой особый народ идет — упертости много, а рьяности нет. Когда у стенки поставят, поздно трепыхаться, надо сейчас. Так нет же: сомнения высказывают. Не расшевелишь. Я что могу сделать, если людям жизнь не дорога? — Он безнадежно махнул рукой. — Бытовики полегче на подъем. Им только свистни.

Шегаев скептически покивал.

— А если и я сомнения выскажу?

— Выскажи.

— Гиблое дело. Не прорвемся.

Василий ворохнулся в своем углу, неприязненно крякнул.

— Вот чудак ты, Шегаев! — Марк смотрел на него с прищуром. — Да какое же гиблое?! Да ты пойми: нас же армия! Мир такой не видел!

И стал терпеливо разъяснять, какая именно армия; расчеты были тем убедительней, что ни на шаг не отходил он от простых и ясных позиций крепкого хозяйственника.

— Давай прикинем. Все лесозаготовки ведутся лагерями; страна заготовляет 270 миллионов кубов; считай, по 500 кубов на человека; вот полмиллиона. Уголь на Печоре, в Караганде, в Кузнецке, Восточной Сибири — это тоже лагеря; 100 миллионов тонн, по тонне на человеко-день, еще 400 тысяч. Все дорожное строительство, гидростроительство, промстроительство, кроме легкой промышленности, строительство городов — Магадана, Норильска, Комсомольска, всех не перечесть — тоже лагеря. В год осваивается три с половиной миллиарда рублей, из них строительно-монтажных 80 процентов, на каждый миллион по 50 человек, это еще полтора миллиона. Вся цветная металлургия — Джезказганская медь, все золото — худо-бедно 300 тысяч занято. Итого только на главнейших основных работах — два миллиона семьсот тысяч. Чтоб вести основные работы, нужно вспомогательное хозяйство, у нас оно занимает столько же, сколько и основные работы, значит уже не два миллиона семьсот, а пять с половиной. А чтобы пять с половиной работало, надо не меньше этого в обслуге: в больницах, в изоляторах и тюрьмах, в этапах, в инвалидных лагерях, в оздоровительных командах, в разных подсобных лагерях, где для богатых барынь занимаются вышивками. Прибавь сельскохозяйственные, рыболовецкие, оленеводческие и прочие лагеря. Вот и получается одиннадцать миллионов. На них еще полтора миллиона вооруженной охраны, но они не в счет. Если и есть ошибка, то только в сторону преуменьшения…

Шегаеву оставалось только руками развести — с цифрами не поспоришь.

— Эту махину только тронь, — убежденно сказал Марк. — Только первый камушек брось — обвал сам пойдет.

Что касается этого первого камушка, то вот он, в руках у Марка: кремень. У него не только начальники колонн из военных, а и все бригадиры. У него пятьдесят саней — одежда, продовольствие. Ему и так-то сам черт не брат, а он, кроме того, и двинется неожиданно. Внезапность — важный элемент замысла. Захватит Усть-Усу, довооружит отряд: в Усть-Усе большой арсенал. И вперед — от лагеря к лагерю. Каждые тридцать-сорок километров — лагпункт. Следовательно, каждые тридцать-сорок километров — пополнение. Через неделю встанет весь ГУЛАГ. Будут захвачены станции, поезда, продовольственные и вещевые склады. Несомненно, поднимется и замордованное колхозами крестьянство. Попытки вооруженного подавления обречены на неудачу — армейские части при первых боестолкновениях будут сдаваться и переходить на сторону восставших. Вот и получится: с одной стороны — фашист, с другой — народ. Не пройдет двух недель, как в Кремль войдут новые люди. С немцами потом разберемся. Сначала — со своими.

— Свалим к черту эту сволочь! Неужели не веришь? Заново Россию начнем строить!

Шегаев помолчал. Хоть и на миллионы счет, а все пугачевщина…

— Да я и рад бы, — сказал он. Марк недовольно махнул рукой. — Нас перебьют, конечно, спору нет, — продолжал Шегаев. — Но дело не в этом.

— А в чем же?

— В том, что не предотвратим, а наоборот: спровоцируем огромное избиение. Ты им славный повод дашь: восстание. Под эту лавочку уйму народу покрошат… А потом так гайки закрутят, что оставшиеся сами вымрут.

Он не все сказал, конечно. Его терзала мысль о Наташе Копыловой. Ему удалось через приятелей договориться в Управлении насчет ее перевода в Шестое отделение. Надо полагать, запущенный механизм уже не остановится, и в марте она окажется на новом месте — в Усть-Усе, в том же поселке, при комендатуре которого числится Шегаев… И что же — опять останется одна?

Марк хмурил брови.

— Не понял, — сухо сказал он. — Ясно говори: не пойдешь?

Шегаеву показалось, что в глаза то ли пахнуло жгучим ветром, то ли брызнуло слишком ярким светом, — захотелось зажмуриться. Нелепо надеяться, конечно… а вдруг?

— Почему ж это я не пойду? — с деланым безразличием переспросил он. — Пойду, конечно.

* * *

Мир желтых солнц медленно вращался перед глазами. Каждый поворот обещал долгожданный ответ. Где начинаются ступени Золотой лестницы, ведущей к престолу Бога Великого и Неизреченного?

Слоясь и мерцая, будто улетающие вдаль голубые лезвия, проплывали миры людей, Легов, Арлегов, Аранов, Отблесков, Нирван и Нирванид… Все они были указателями, фонарями, освещавшими путь к первым ступеням Золотой лестницы.

Он всматривался так, что едва не плавились зеницы. Каков же ответ? Если да — он поднимается против собственного народа, изнемогающего в тяжелой битве. Он предает свой народ в час страшного испытания. Он — предатель!.. Но если нет — зачем его жизнь, распыленная ни за что, ни для чего?

Как быть?

Молча ждать собственной гибели? — обидной своей бессмысленностью, оскорбительной тем, что его единственную жизнь спалили без всякой цели — а ведь она могла сжечь себя в огне боя!..

Или восстать?

Но восстать сейчас — значит восстать против тех, кто единственный способен хоть как-то связать растекающийся песок. Против тех, кто держит в руках рукояти власти… кто должен собрать наконец невиданную силу и сломить врага!..

Разве восставший сегодня — не предатель?! Разве не заслуживает он самой жестокой кары?

И потом: а Наташа?.. как она без него?..

Все это было похоже на мозаики профессора Игумнова. Как лягут ромбики? — ответ есть, но он лежит за гранью разумного, он иррационален в житейском, а не математическом смысле и не может быть вещно понят человеком.

Бред то отступал, то снова накатывался.

Мир желтых солнц вращался, вращался… скользили переливчато флюоресцирующие миры Легов, Арлегов, Аранов…

Придерживаемая кем-то у рта кружка с водой дробно стучала железом о зубы…

* * *

— Поздравляю с освобождением!

— Ур-р-р-р-ра-а-а-а! — от дикого громкоголосого воя, раскатившегося над промерзшим пространством иссиня-белой в мерцании звезд Печоры, изумленно вздрогнули заснеженные елки: никогда еще, ни в одном лагере не слышали такого. Ура! — где?! за колючкой?! под стволами?! под лай встревоженных псов?!

— Ур-р-р-р-ра-а-а-а!!!

Белый полушубок уже был туго перетянут портупеей с тяжелой кобурой.

— Товарищи! С этой минуты все вы — не заключенные! Вы все — бойцы освободительной армии! Во главе колонн и бригад стоят наши люди. Все они — бывшие командиры! Слушайтесь их еще строже, чем раньше! Главное — дисциплина! Мы победим, если не допустим разброда. С этой минуты бригады будут называться ротами. А бригадиры — ротными командирами! Все вы меня знаете. Я, Марк Рекунин, приведу вас к свободе!..

Толпа то и дело взрывалась ответными криками.

— Не будем терять время. Командиры рот по очереди приводят свои подразделения к складу. Все получат новое теплое обмундирование. Как только первая рота будет готова, она начнет запрягать и грузить сани!

Закончил короткую речь, и тут — как обухом по голове: Захар потянул за рукав, выдохнул в ухо:

— Марк, один вохровец ушел!

— Как ушел?!

— В караулке недоглядели. Было двадцать, один убит, восемнадцать живы. Одного нету, Марк. Ушел.

Разгоряченное, горящее сосредоточенной радостью лицо Рекунина окаменело, как будто подернувшись стылым сумраком.

— Да как же, Захар?!

— Василий с ребятами погнали за ним… догонят.

— Догонят! А если он не такой дурак, чтоб напрямки бежать? Если к затону мотанул? Или заныкался на время? Переждет час-другой, потом двинется — тогда как?

Захар молчал.

— Выступаем немедленно, — сказал Рекунин через секунду. — Слышишь? Немедленно.

* * *

Дернув дверь, перешагнул порог.

В комнате горели две керосиновые лампы.

— Как он?

— Бредит, — откладывая какую-то книжку, сказал сидевший за столом.

Шегаев лежал, накрытый тонким солдатским одеялом. Рекунин подошел к койке, коснулся ладонью лба.

— Вот угораздило… Не холодно ему?

— Какой там. Горит весь. За сорок, наверное…

— Наверное!.. градусник не мог в амбулатории взять?!

Тот дернулся было к двери.

— Ладно, сиди. Не до грибов. Уходим…

Снова стукнула дверь.

— Гражданин начальник, разрешите?

Это был Береза.

— Заходи…

Береза несмело сделал пару шагов, остановился.

— Вызывали?

Рекунин тяжело сел на стул и расстегнул ворот полушубка.

— В общем, так, Калинников. Я бы тебя, конечно, напоследок шлепнул…

Калинников начал разводить руки жестом изумления и горечи.

— Молчать! Не надо мне твоего воя. Сам все знаешь: шлепнул бы за милую душу. Но есть у тебя шанс: землемер заболел. Ты остаешься. Смотри: если он умрет, верные люди парашу пустят: мол, ты мне с побегом помогал. И к куму ходил не сам по себе, а по моей указке, глаза отвести. А выживет — чистым будешь. Понял?

— Но…

— Без «но». Понял?

Береза покорно кивнул.

— Понял, гражданин начальник.

— Все, — Рекунин устало хлопнул себя по коленкам, поднимаясь. — Пошли, Степан.

* * *

Длиннющий обоз, змеясь и пронзительно скрипя по снегу стальными полозьями, выполз на реку.

Солнце куцего дня дотлело и кануло во тьму. Дымная, красная в клубах пара луна освещала теперь молчаливых, сосредоточенных людей в полушубках, сутуло сидевших в санях. Поклажу укрывал брезент. Кое-где поблескивала сталь стволов. С задков трех саней хмуро смотрели пулеметные стволы.

Обоз пошел на Усть-Усу.

Когда последний отголосок скрипа растворился в морозном сумраке, с низкого берега, перебегая от куста к кусту, то замирая ненадолго, то снова скача, бесшумно спустилась лиса.

Она долго и брезгливо внюхивалась в санный след, возмущенно фыркала, настораживалась, перебегала несколько шагов и снова что-то искала. Роскошный хвост, сейчас казавшийся черным, а на самом деле медно-рыжий, то мягко стелился по снегу, то резким движением взметывал ледяной прах.

Несколько минут стояла неподвижно, пристально глядя в ту сторону, где пропал обоз.

Потом села, задрала морду и негромко завыла.

* * *

Перевернув последнюю страницу, читавший привычно потянулся к пачке, задумчиво вытряс сигарету, прикурил.

Горелую спичку бросил в полную пепельницу и она отпрыгнула на стол, еще дымясь и оставляя на полировке белый след.

Положил рукопись в папку, завязал. Отодвинул на край.

Поднявшись и подойдя к окну, потянулся, покрутил шеей. Вытянул руки вверх, наклонился вправо-влево.

Давно стемнело, в комнате горел свет. Все так же стучала капель, и казалось, что идет дождь; на самом деле с карнизов текла талая вода.

Со следующей недели обещали похолодание.

Глава 3

Призывник

Операций не назначали — какие в такой день могут быть операции!..

В половине десятого Кира приступила к обходу. Обход порадовал: нет новостей — хорошие новости. Подтвердила назначения, поздравила медсестер, а когда часов в одиннадцать вернулась в ординаторскую, обнаружила лишь Дениса, в одиночестве корпевшего над какими-то бумажками.

● Москва, 31 декабря 1982 г.

— Привет, — удивилась Кира. — А ребята где?

— В экстренной. Королеву помогают.

— Что такое?

— По «скорой». Проникающее брюшной полости.

— Серьезное?

Денис оторвался от бумажек.

— Да черт его знает. Я не пошел, мне вот тут срочно…

И помахал ладонью, очерчивая круг забот.

— Спуститься, что ли, — нерешительно сказала Кира.

— А что, спустись, — легко согласился Денис. — Может, надо чего.

Профессор Королев не любил, когда совались помогать, коли он и сам мог сладить. Однако сейчас обрадовался. Вера Сергеевна и Володя ассистировали; было похоже, что их шести рук и стараний операционной сестры Кати едва хватало, чтобы поддерживать более или менее ровное течение операции.

— Кира! — воззвал профессор, морща потный лоб. Зычный его голос был чуть приглушен маской. — Вот хорошо, что пришла! Давай за кровью! Печень повреждена, толстый кишечник, кровопотеря аховая. Или сама, или распорядись по-быстрому: семьсот пятьдесят плазмы, не меньше, и эрмассы — пятьсот! Да побыстрее, зашиваемся!

Аверков, анестезиолог, уже протягивал пробирку с кровью.

Побежала в процедурную.

— Лена, из переливания кровь принесли?

Лена, сидевшая у стола с какой-то потрепанной книжкой в руках, вскочила.

— Да, Кира Васильевна! В холодильнике.

— Давай все что есть! Скорей!

Лена с бряканьем выставляла флаконы с изотоническим хлоридом натрия и сыворотки, орудовала ножницами, открывая. Кира пипетками разливала сыворотку в ячейки; покачивала в руках, всматриваясь.

— Черт ее знает… вроде в третьей нет гемолиза… посмотри.

Лена присунулась к планшету, сощурилась…

— Да, Кира Васильевна… в третьей вроде.

Сделали вторую серию, на донорской. Подтвердилось. Проверили на совместимость.

— Ну вот, — сказала Кира с некоторым облегчением. — Как в аптеке. Все, побежала.

Поставила склянки на столик при входе в операционную.

— Константин Михалыч, кровь готова. Помыться?

— Что ты тут все крутишься, Бронникова! — недовольно забасил профессор. Его тон вкупе с иглодержателем в правой руке неопровержимо доказывал, что самое неприятное (скорее всего, резекция толстого кишечника) осталось позади. — Справились, без сопливых обойдемся… дошить немного осталось.

Денис успел переместиться в дежурку и теперь сидел у стола, заставленного грязными чашками, печально глядя на глубокую тарелку с васильками, содержавшую, кроме этих полевых цветов, только несколько крошек вчерашнего печенья.

— Ну и чего ты ждешь? — спросила Кира, берясь за телефон. — Иди посуду мой, а то сушек не дам.

— Какие сушки? — удивился он. — А Новый год?

— Новый год в обед, а сейчас утро, — вразумила она. — Надо же для начала и чаю попить.

Скоро пришли освободившиеся Володя и Вера Сергеевна, и в дежурке сразу стало шумно, тесно и светло от белых халатов.

Володя, усталый после операции, жадно хрустя сушкой на кривых крепких зубах, заметил, что мужика вспороли капитально, прямо как селедку, едва заштопали. На это Денис рассказал, что видел в прошлом году: стоял на остановке, подвалил автобус, из задней двери вывалились два мужика — один здоровый, другой сухонький, в пальтеце. Они еще внутри сцепились, а тут здоровый начинает: я тебя сейчас, дескать, так, да я тебя этак, а сухонький, не говоря худого слова, вынимает бутылку белой…

— Откуда? — заинтересовался Володя.

— Из-за пазухи, наверное. Коцает об урну — и звездочкой тому в горло! Кровищи!..

Кира бросила взгляд на Веру Сергеевну. Когда немного сошлись, она рассказала, что после ночи в Тадж-Беке не может ни видеть кровь, ни даже слышать о ней. «Я врач, хирург… кровь — это моя работа… И все равно. Когда оперирую — все в порядке. Наверное, потому, что это хорошая кровь, кровь врачевания… А вот если стрельба, смерть — не могу. Даже в кино не могу смотреть… если цветной фильм — плохо становится. Представляешь?»

Нет, ничего. Только улыбка погасла.

— И что? — спросил Володя.

— Да ничего. Никто ахнуть не успел. Он нырь обратно в автобус: «Осторожно, двери закрываются!»

— А тот?

— Ну что «тот»?! — рассердился Денис. — Ты хирург или пекарь?! Что бывает, когда сонную пропороли? Кончился он там, и вся недолга.

— Ужас, — сказала Кира. — Средь бела дня.

— На войне как на войне, — обиженно буркнул Володя, отхлебнул из чашки, почмокал и сморщился. — Грузинский, что ли?

Разговор перешел на свойства и сорта чая. Кира сообщила, что вчера в «стандартном» выбрасывали «со слоном», но очередь — не достоишься. Денис сказал, что если чаю достать, то это к его брату, ему с фабрики приносят: он в Казахстан в командировки мотается, и там второй сорт гранулированный — вместо валюты. Вера Сергеевна осторожно заметила, что, по ее сведениям, в Азии пьют зеленый. Завязалось небольшое разбирательство, в итоге которого сошлись на том, что чай, который приносят с фабрики, ворованный.

— Ну почему сразу «ворованный», — сказал Денис. — Живут люди как могут.

— Все воруют, — вздохнул Володя. — Только у нас украсть нечего.

На этой грустной фразе открылась дверь и вошел профессор Королев, сделав с порога такую мину, будто Новый год через пять минут, а они все тут сидят и не чешутся. После чего дело закрутилось: не прошло и получаса, как стол был накрыт по-настоящему.

— Что ж, коллеги! — сказал профессор, поднимая мензурку. — Поскольку Валерьяна Палыча вызвали в министерство, позвольте от лица заведующего отделением пожелать всем здоровья и бодрости. А от себя лично — всего того, что вы сами себе желаете! С Новым годом! С новым счастьем!

— Что сегодня делать в министерстве? — удивилась Вера Сергеевна.

— Решают, кого Дедом Морозом наряжать, — предположил Володя, жуя.

— Чем старше, тем лучше?

— До известной степени, — заметил Денис. — Я тут к нему зашел по делу, на вскрытии опухоль надпочечника обнаружили. Он рычит: иди к Швейнику, это их дело, пусть разбираются! Я посмеиваюсь: извините, мол, но к Швейнику не пойду, хочу еще на солнышко полюбоваться… А он пуще ярится: «Какое солнышко?! Говорю тебе русским языком: к Швейнику иди!..»

— Не помнит, как у гроба стоял? — удивился Королев.

Заведующему отделением академику Валерьяну Павловичу Гордееву недавно исполнилось восемьдесят шесть. Что касается академика Швейника, его похоронили в июле.

— А ведь какие друзья были! — профессор покачал головой. — Разливайте, выпьем за успехи геронтологии.

— Лучше за женщин, — возразила Кира. — Что нам ваша геронтология? Мы молоды и прекрасны!

— Это чистая правда, — галантно согласился Королев. — Именно поэтому, Кира Васильевна, снизойдите до нас, уродливых стариков… И кстати: академик Горшенин просил откомандировать вас в президиум. Пятого, к десяти утра. Поздравительный адрес зачитаете. Вот какая слава о вашей внешности!.. всякому лестно вами перед людьми похвастаться.

— Ну да, — Кира саркастически кивнула. — Ему лестно, а я полдня убью.

— Красота требует жертв, — вздохнул профессор. — Разливайте, Денис! Пора!

— Нам спешить некуда, — вздохнул тот, берясь за бутылку с остатками спирта.

— Разве семья не ждет?

— Дежурство выпало.

— Боже святый! — ужаснулся Королев. — Ну простите, если по больному!..

Еще через полчаса Кира спускалась в метро.

Близость Нового года здесь чувствовалась так же, как и на улице: суета и суматоха достигла своего предела, поскольку в оставшиеся часы приходилось втискивать все, на что изначально был отпущен целый год; кто-то с муравьиной озабоченностью тащил опутанную бечевой кособокую елку, норовя угостить встречных колючей верхушкой, кого-то самого тащили верные друзья… милиция благосклонно взирала на то, что в обычный день вызвало бы ее самое решительное осуждение… женщины глядели хмуро и сосредоточенно, просчитывая напоследок все этапы неотвратимо грядущего праздника и внутренне готовясь стряхнуть с себя к полночи все заботы и расцвести подобно дурманным ночным фиалкам…

Она и сама то и дело пробегалась по основным пунктам имеющего быть застолья: Гера, добытчик, список исчерпал почти полностью… салатики нарезать, картошку почистить, антрекоты луком-сыром-майонезом — и в духовку… Наталья Владимировна обещала курник… Подарки давно заготовлены: Гере носовые платки… Лизке шелковый платок… Артему шерстяные носки, сам просил… Игорю Ивановичу, моднику, галстук, Юрцу Гера согласился пожертвовать Светония из «Литпамятников». Наталье Владимировне склянку «Красной Москвы»… Леше купили лыжный костюм… хоть он и кричит вечно, что не надо ему дарить практических подарков, а лучше что-то для души (имея в виду, разумеется, велосипед «Орленок»)… но лыжный костюм нужен, а велосипед «Орленок» еще великоват, а зимой вообще ни к чему, да и денег на него нет… Для души — на день рождения.

Сама она мечтала о новых перчатках… недели две назад обмолвилась в разговоре… впрочем, перчатки — шесть рублей самые корявые… и то не найти… не будет же он таскаться по галантереям?.. А чешские — девятнадцать… но за ними надо в «Лейпциг» или «Белград»… и без гарантии, конечно… в общем, обойдется она пока и старыми, совсем немного рвутся, можно зашить.

Профессор Королев правильно пожелал: что сами себе хотите. Чего она хочет для самой себя?.. В первую очередь — чтобы никто из них не болел… и чтобы Леша хорошо учился… чтобы не случалось таких осложнений, как неделю назад: совсем молодая тетка, хоть плачь!.. чтобы Гере удалось когда-нибудь напечатать книгу… но это совсем, конечно, из области фантастики.

Гера их любит… Вообще, за этот год все плохое как-то окончательно рассеялось, осталось в прошлом… Даже Лешка, кажется, успокоился, уже не ждет от глупых своих родителей новых ужасов: войны, разрухи… Как все-таки это было страшно!..

Инстинкт подсказывает, а опыт подтверждает: разбитые чашки не склеиваются, разбитые чашки порознь слезятся своими половинками… а вот и нет, у них не так. Они снова вместе.

Время раздора гляделось из сегодня темными, тяжелыми желваками нескончаемой зимы: как бугры черной наледи — того и гляди грянешься; как череда беспрестанных переломов и вывихов. Леша болел, Гера бесился, просиживая ночи над заказанным романом (а ведь как ликовал поначалу, как напирал, что вот наконец она — столбовая, грудью проложенная!..). Его разрывало изнутри, а она еще подначивала, дура: тоже мне писанина! молодец! ты еще пойди в «Правду» передовицы строчить!.. Вот Юрец — честный писака, он договоров не выклянчивает! Он в Союзы писателей… в Пиюзы сосателей гебистские не вступает!.. Одумайся, Герочка, тебе тоже не след!..

(Может, потому и спутался с этой толстомясой, что места себе не находил — давило изнутри, перло, вот и выперло на нее, случайно в тот момент подвернувшуюся…)

Мотался в Минск к нашедшей его через журнальную публикацию Ольге Князевой; вывез нечто такое, от чего не смог потом отделаться: заказных «Металлургов» побоку, начал параллельно совсем другое — о тридцатых годах, о раскулачивании; давал кому-то читать куски (она видела: у него в руках эти странички буквально пламенели: так дорого было, что наконец-то посмел, наконец-то проронил несколько букв правды). Тут на тебе — бац! — фрагмент появился в «Континенте». Ага, за границей!.. в органе оголтелой антисоветской пропаганды!.. Автора! — оказывается, сам никто и звать никак: в Союз по журнальной публикации приняли (вот и видно, что порочная практика). Потянули в КГБ… неприятности в Союзе…

Сразу после Нового года секретарь Кувшинников предложил мировую: письмо против Сахарова подмахнуть; тогда, дескать, индульгенция… Что, мол, врет академик, душой кривит, сам бомбу создавал, а сам теперь призывает Олимпиаду бойкотировать — разве не двоедушие? Призывы его двурушные зелеными деньгами оплачены, а войска наши доблестные в Афган пошли по чести-совести, по зову долга, на помощь тамошнему феллаху (или кто там — дехканин?), бьющемуся за новую жизнь… от притеснения угнетать… то есть от угнетения притеснять… в общем, чтобы всем лучше и спокойней. Акция эта военная — она за дело мира, потому — почти что мирная; и вовсе не агрессия, не экспансия, не шаг к мировой войне, как облыжно поносит так называемый академик Сахаров, наймит и отщепенец!..

Подписывай! — тогда даже расторгнутый договор на металлургов заново.

Отказался.

Она за него тогда переживала… даже гордилась.

Но все равно — Збарской, сучки этой толстомясой, в жизни бы не простила. Ослепленная оскорблением, изменой, зайдясь в обиде, — крушила бы все кругом!.. уж полетели бы клочки по закоулочкам!.. (Они, в сущности, и полетели.) А пока бы пришла в себя, так уж и пепла на пепелище не осталось… И он бы не вернулся. И правильно: предатели не должны возвращаться.

Но ведь тут как: не было бы счастья — несчастье помогло.

Простила.

Скоро простила — потому что у нее была собственная тайна.

Правда, ее тайна — не предательство… В сущности, ради него же, ради Геры… Во всяком случае, разумный человек предательством не сочтет… впрочем, много ли разумных вокруг? И потом: много ли разумных останется разумными, коли речь о делах крови?

В общем, если бы у нее не было своей собственной и довольно мрачной тайны…

Герина тайна — тьфу: как пришло, так и ушло. Про Герину вся Москва на другой день узнала: Машуля первой Кире донесла, а уж потом кому ни попадя растрепала. Никто и ухом не повел: большое дело. Как узнали, так и забыли.

Вот если бы ее собственная всплыла — гибель, взрыв, катастрофа!.. Ее тайну — только в могилу.

…А вот странно: откуда бы ей, в ту пору вчерашней школьнице, будущее знать? — и мысли такой не было.

А ведь сжалось сердце, когда баба Сима своей странной шуткой ответила.

Она тогда вернулась поздним вечером, выслушала положенные порицания: мол, все по танцулькам бегать и все такое. Потом возьми и брякни между делом. Вроде невсерьез: мол, хочу замуж сходить попробовать.

А баба Сима посмотрела неожиданно серьезно и ответила со вздохом:

— Мармалиха попробовала — да и родила.

Сам тон ее противоречил сути поговорки. Поговорка о чем: отчего же тебе, дуре, и не попробовать, давай попробуй, что там; Мармалиха вон попробовала, родила, теперь одна-одинешенька над корытом сопли на кулак мотает, вот уж радостно жизнь сложилась!..

А у бабы Симы совсем другое прозвучало: мол, Мармалиха попробовала — и получилось; может, и тебе повезет?..

Баба Сима вообще говорила немного; главной ее речью (почти неслышной) была поминутно повторяемая молитовка: Господи Исусе, спаси и помилуй! Господи Исусе, спаси и помилуй! Господи Исусе, спаси и помилуй!..

Когда же нужно было высказаться определенней, она или с улыбкой кивала (если обсуждаемое явление или событие представлялось ей более или менее отрадным): «Дело хорошее!»; или, умозаключив обратное, вздыхала:

— Что ж, дело житейское…

И пошутить любила. Правда, остроумие у нее было такого сорта, что поперву только раздосадует; а вот как об него пару раз лбом приложишься, тогда и рассмеешься… И стряпала неординарно: нынче борщом наградит таким огневым, душистым, сладким, сахарным, что голова кружится, завтра щами подарит — в рот не взять, как из грязных тряпок сварены. Вчера противень печеной картошки на сале поставила — смели; сегодня кашей давятся под ее ворчание: мол, кабы знать, что такие привереды, в жизни бы она в эту кашу того же сала не настругала, только добро на вас переводить; и вообще нечего кочевряжиться, не в ресторане; может, она когда и пересолит, да зато у нее хвать-похвать — уж и обед на столе, а Кирка с Артемкой — валуи печеные, оба ни за холодную воду: ни полено подоить, ни корову поколоть!.. Редьку доминайте, а на репку не мыльтесь, бриться не придется: репку завтра будем есть!

Это она ласково, конечно… Кира школу кончала, Артем под стол пешком ходил: его родители — папин брат Викентий с женой Валей — работали в ту пору в Норильске, он у них обретался. Ходил-ходил пешком под стол да где-то там, вероятно, и нашел гвоздик. Баба Сима прикорнула после обеда, Артемка встал у кушетки, примерился и сунул в ухо. Переполох, все кричат, он испугался, заплакал, баба Сима на руки взяла так, чтобы он крови не видел, утешает: «Артемушка, не плачь, у бабы заживет!..» И точно — перепонка заросла, только остаток жизни баба Сима мучилась ушными пробками, приходилось ходить к врачу вытаскивать, а то совсем на одну сторону глохла.

Жизни в целом хватило ей с лихвой. Когда жили все вместе на Волоколамском, Гера не раз и не два подбивал клинья, так и сяк улещивал, добиваясь чего-нибудь связного; но рассказчица из бабы Симы была никакая: все как-то монотонно, будто из газеты; а если ляпнет по неосторожности что-то такое, чего в газете в жизни не прочтешь, так тут же и осечется: что это я плету тебе, Герочка, Господи Исусе, спаси и помилуй!.. Боялась она о себе лишнее рассказывать. Хотя, казалось бы, что могла сказать нового? — ну голод, раскулачивание… война, дочка тифом умерла… на целину ездила, там ее ингуш полюбил, а его убили…

Уж почти десять лет ее на свете не было; бывает, человека смерть выдергивает будто луковицу с грядки — через день уже и места не найдешь, — а Кира все, бывало, спохватывалась: надо же у бабы Симы спросить!..

И часто вспоминала печальные ее слова про неведомую ту Мармалиху.

Потому что когда на шестом году брака она явилась к профессору Гоцкому со своим неприятным вопросом, Самуил Лазаревич только покачал головой.

— Кира, голубушка, ну что же я вам могу сказать? Вы полностью здоровы… не вижу никаких причин. Приходите с мужем, будем разбираться.

Она представила себе, как придет с мужем и они начнут разбираться…

— Понимаете, профессор, — замялась, покусывая губы. — Понимаете, мне кажется, он этого не переживет… точнее, наша с ним жизнь этого не переживет.

Профессор снял с носа очки, ловко протер поочередно стекла внутренней стороной нагрудного кармашка, а затем сказал со вздохом:

— Понимаю.

Надел очки и спросил:

— Вы его любите?

— Очень, — призналась Кира.

Гоцкий побарабанил пальцами, рассеянно блуждая взглядом по разложенным на столе бумагам.

— Шестьдесят, если не семьдесят процентов женского бесплодия не имеют рационального объяснения. Жена здорова. Муж здоров. Детей нет… От другого — пожалуйста. Другая от него — сколько угодно. А вот совместным, так сказать, образом… — Он досадливо щелкнул пальцами: — Полная стерильность!

— Почему?

— Не знаю, голубушка! И никто не знает. Может, и дознаемся когда-нибудь… а пока дело так обстоит.

— И что же мне делать? — тупо спросила она.

— Выкручивайтесь, — сказал тогда профессор. — Как знаете, так и выкручивайтесь. Одно скажу вам, голубушка: действуйте как врач. Хладнокровно и расчетливо. Понимаете меня?

Она кивнула.

Может, профессор и прав был, но кивнула скорее из вежливости, чем из признания правоты. Потому что знала: никогда не сможет на такое решиться.

Как это можно вообще?! Как такое вообразить?! Как потом в глаза смотреть?! Жить как с этим?!

Господи, о чем это она?! Лезет в голову всякая чертовщина! Давно уж надо забыть!..

Артем, Лизка, Юрец… Шегаевы… не забыть бы в салат ту банку крабов, что с ноябрьских осталась.

Лифт остановился. Кира вышла, закрыла громыхнувшую дверь и нажала на звонок.

Служба здоровья

Будильник затрещал — как с цепи сорвался.

Артем дернулся, рывком протянул руку, ударил наотмашь — и с третьего раза попал наконец по кнопке.

Несколько секунд лежал, переводя дух. Потянулся, скуля, сел на постели, с тоскливой бессмысленностью глядя в белесое от фонарного света окно и безнадежно почесываясь.

Лизка сопела, ткнувшись лицом в подушку.

Некоторое время он прислушивался к собственным ощущениям. Так и не придя к какому-нибудь более или менее определенному заключению, вздохнул и неслышно пробормотал:

— Господи Исусе, спаси и помилуй.

Почесал затылок, поскреб щетину, зевнул, нашарил босыми ступнями тапочки, прошлепал к стене и щелкнул выключателем.

Курево всегда лежало на полу у постели, а теперь пропало. И на замусоренном подоконнике тоже не нашлось. Равно как и на столе — в беспорядке тюбиков, засохших кистей, шпателей, лоскутов линолеума и прочего инвентаря и материала.

Негромко матюкаясь, ощупал все карманы в груде разнокалиберных шмоток, заваливавших два венских стула-ветерана, в силу непоправимой калечности способных стоять только рука об руку.

Снова раздраженно перекидал пустые пачки на подоконнике.

— Лизка! Папиросы где?

Лизка едва слышно вздохнула, поворачиваясь к стене.

— Ладно, спи…

Обследовал пепельницу, но и это не принесло ничего хорошего: все окурки оказались либо страчены в ноль, либо напоследок раздавлены, была у него такая дурацкая привычка.

— Твою же не мать! — тихо сказал Артем.

Вышел на кухню, аккуратно громыхнул чайником, чиркнул спичкой и зажег газ.

Скрадывался он зря, соседки все равно не было — на новогодние праздники и зимние каникулы Алевтина Петровна уехала в Ярославль. Ну да когда в коммуналке живешь, привыкаешь. Хоть и нет никого, а все не один. Так-то у них нормально складывалось: они с Лизкой тихо себя вели, а баба Аля, как ее стала звать Лизка, жила на два дома, почему пребывала в вечном разоре и перемещении, и жизнь ее состояла из непрестанных сборов в поездку к внукам.

Шумно умылся, слегка намочил и причесал короткие волосы. Посмотревшись в зеркало, нахмурился.

Выбрал из грязной посуды, громоздившейся на их столе, граненый стакан, ополоснул. Даже потер пальцами, но чайные кольца все равно остались. Кинул щепотку заварки из рваной пачки, с бряканьем бросил алюминиевую ложку, чтоб не лопнул, и дополна налил кипятком. Сыпанул сахар из бумажного пакета, отломил кусок зачерствелого батона.

Придвинул табуретку, сел. Жевал молча, бездумно глядя на свое отражение в окне.

Одевшись по-уличному, с шапкой в руке, заглянул в комнату.

— Лизка! — сказал он. — Слышь? Ты встанешь, убери тут! Вообще уже как в слоновнике!

Лизка тонко всхлипнула и шевельнулась, глубже зарываясь в одеяло.

Артем перевел взгляд на подрамник, секунду помедлил, успев повторить про себя все, что повторялось по несколько раз на дню — не в больницу бы сейчас тащиться, а за работу встать; и не санитаром бы подвизаться, а сделаться наконец профессионалом (в том смысле, чтобы деньги своими художествами зарабатывать); и не в комнатульке этой ютиться (да еще и не своей), а заиметь бы мастерскую…

И со вздохом погасил свет.

* * *

Перейдя будто вымершее Садовое, потоптался на остановке. Но график движения не сбился: минуты через три показалась празднично украшенная гирляндами поверх лобового стекла «бэшка», со скрипом и судорожными подергиваниями распахнула задние двери.

Безлюдная улица сверкала. Окруженные морозными ореолами фонари сеяли сиреневое сияние на заснеженные обочины и тротуары. В домах кое-где оранжево и желто горели окна — должно быть, там еще допивали, доедали, договаривали. Попадались и елки — одна мерцала гирляндой в окне темной комнаты, другая в освещенной, и Артем, нахохлившийся у заиндевелого окна, обе их проводил взглядом.

А вот интересно… Юрец вчера толковал, что Новый год только в тридцать седьмом разрешили… а Гера — что в тридцать пятом…

Сама эта фраза шла по закоулкам мозга со скрипом, будто не желая осознаваться. Возникни в том нужда, она и с языка свалилась бы не вдруг, а с запинкой, с приметной полусекундой, затраченной на последнюю проверку: что это значит вообще: «Новый год разрешили»?!

То есть, конечно, Новый год и до этого был — но как явление чисто календарное. Перелом времени. Перевал. Календари свежие заводили. Долго сживались с другой цифрой… Теперь так же — начнешь дату ставить, а перышко по старой привычке заносит в прошлое.

Но торжество, праздник, радость, веселье, подарки, хороводы, свечи, орехи в фольге, елки — да! все елки на свете… Это ведь не к свершению законов небесной механики относилось. И не к перелистыванию календаря. А к рождению ребенка, к появлению новой жизни, вообще к новой жизни, знамением которой стал появившийся на свет мальчик — вот к чему!..

Но когда в разрезе борьбы с религией отменили Рождество, осталась прореха в головах. И чтобы ту прореху залатать, елку разрешили — но в Новый год. Ну а что? Зима? — зима. Снег? — снег. Мишура? — мишура. Выпивка-закуска. Очень похоже. Как там? — «Все елки на свете… все елки и все золотые шары…» Нет, не так, еще что-то про яблоки… Короче говоря, веселитесь. Только без глупостей: младенцы там всякие. Ни к чему.

Он зевнул, потянулся, сцепив ладони в замок.

Мгла, тишина… Несколько раз попадались «РАФики» «Скорой помощи» — в начавшем голубеть сумраке раннего утра они, присматривая подходящую добычу, будто большие безмолвные рыбы, неспешно скользили у самого дна опустелой Атлантиды.

Новый год!.. жалко, конечно, с утра на дежурство… Но как хорошо вчера посидели!..

Он нахохлился. Двигатель гудел, гнал по салону тепло. Глаза слипались, мысли путались… вот и задремал, поймав клок мимолетного радужного видения; встрепенулся, посмотрел в окно — далеко еще ехать… и снова уронил голову…

* * *

Они с Лизкой пришли совсем рано — еще и пяти не было. Лизка сомневалась — дескать, может, кто спать залег перед бессонной ночью, а тут они со своими авоськами. Но Артем растолковал: четверг — день рабочий, Кире не до сна — она еще из больницы не вернулась, Гера с Лешкой если и спали, то раньше, а дел невпроворот, едва успеть до полночи раскинуть скатерть-самобранку.

Так оно и оказалось: Гера с Лешкой ставили елку, и дело шло ни шатко ни валко, если не сказать хуже: ни крестовины не было (в ее поисках Бронников уже разгребал залежи нужных вещей на балконе, и в комнату валили клубы морозного пара и глухие чертыхания), ни игрушек. То есть одну коробку, с шарами, нашли на антресолях в коридоре, второй же, самой главной, с Дедом Морозом, мишурой и электрогирляндой, почему-то не оказалось.

Алексей сидел на диване, сиротски обняв медведя, и то и дело повторял, изумленно морща лоб и разводя руками:

— Куда все девается, не понимаю!..

Артем тут же показал ему приемчик насчет того, чтобы хулигану руку заламывать; и как только маленько растормошил ребенка, тут и крестовина нашлась за шкафом, и коробка с Дедом Морозом на вторых антресолях, про которые сгоряча забыли.

Короче говоря, дело пошло веселее, только Лешка слишком уж увлекся самообороной без оружия, и все заламывал лапу то безмолвному медведю, то рычащему от гнева и ужаса Портосу, — и это вместо того чтобы отцу игрушки подавать, а потому Бронников невсерьез сердился на него и покрикивал.

Между тем на кухне тоже еще конь не валялся.

Но когда звонко затрендел звонок, а вслед за тем ворвалась запыхавшаяся, румяная с мороза, с блестящими глазами, наэлектризованная грядущим новым счастьем Кира (в начале седьмого, что ли), то уж и картошку начистили, и селедка ждала, чтоб ее посыпали луком. Елка тоже крепко стояла, красуясь ало-золотой иглой, матовым сиянием канители, морганием лампочек и зеркальным блеском стеклянных шаров (один из лучших, шершавый от алмазной крошки, кокнули в процессе украшательства; но замели как следует, без халтуры: только в дальнем углу посверкивали два малозначительных осколка).

Понятное дело, что гаму, суеты и бестолковщины прибавилось. Тогда Кира властной рукой перевела жизнь на новые рельсы: Портоса пристыдила, что он, дурак, так оглушительно лает, Лизку рекрутировала, оставив при себе (та, довольная, повязав фартук, показала Артему язык), а всем прочим велела одеваться, наматывать шарфы, брать санки и топать на улицу; почему бы попутно не обревизовать окрестные магазины, поскольку тридцать первого вечером выкидывают, бывает, самые неожиданные вещи; да и вообще им тут делать нечего, только под ногами путаться.

Раздвинув напоследок и переместив к дивану стол (а уж совсем прощальным жестом взрезав жестянку с горошком), с шумом и лаем повалили на мороз…

Прошатались часа полтора. Сыпал тихий снег, машины, нетерпеливо елозившие в бурой каше на Красноармейской, подслеповато выхватывали из непроглядно-лиловой ряби чистые конусы его серебристого шелестения. Портосу повезло несказанно: Бронников зашел к Шегаеву — не взять ли, дескать, Тришку, чтоб ему самому попусту не таскаться; и теперь псы клубились в свежем снегу, рыча и огрызаясь. Дошли аж почти до самого Тимирязевского леса, разохотились и перли бы дальше — да уж время начинало тикать скорее, мало-помалу разгоняясь для боя курантов. Что касается покупок, то в Старозыковском Бронников совершенно неожиданно оторвал две банки сайры в масле и почти кило тамбовского окорока: тем более удивительная покупка, что и без очереди. Взяли бы, пожалуй и больше, но анализ финансовых возможностей (с учетом средств в карманах Артема) убедительно показывал, что всего на свете не укупишь…

Когда вернулись, на крахмальной скатерти стояли тарелки (разгонная закусочная поверх крейсерской под горячее), блестели приборы; оливье, свекла с чесноком и майонезом, промежуточная селедка под шубой, просто селедка с маслом и луком, а также тарелка сыра и колбасы; все это подкреплялось тремя овощными плошками — знаменитые Кирины баночные огурцы, ее же помидоры и квашеная капуста с Ленинградского рынка от давно знакомой Бронникову старухи, доброй деревенской рецептуры, не балованная.

Оказалось, что и вечно опаздывающий Юрец, вопреки ожиданиям, уже пришел, но занят на кухне: Вагнер, отчим его, прислал вместе с поздравлениями склянку каких-то выдающихся фиолетовых рядовок крепкого октябрьского посола, и теперь безрукий пасынок многословно руководил процессом выкладывания их в мисочку.

Занималась этим Лизка, несколько смущенная тем, что ее застали обряженной в Кирин халат; как только щелкнул замочек и Кира выпорхнула из ванной на высоких каблуках, в декольтированном фиолетовом платье с искрой и макияже, Лизка, без раздумий отвергнув предложение Юрца довести до конца начатое дело, тут же заперлась там сама.

— Вот женщины! — ворчал Юрец. — Ничего доделать толком не могут! Кира, ты можешь полить маслом?

— Еще чего, — холодно сказала Кира, заглядывая в кухню с пальцами на весу — сушила лак. — Я уже одета.

— Ну хорошо… а где масло?

— На окне.

Юрец взял бутылку, скривился, будто не крышечку ногтем поддевал, а чугунную станину ломом; крышечка держалась на честном слове, но все же ноготь сломался, а сама она бодро упрыгала под плиту.

— Господи, — сказала Кира. — Никак не могу понять, как ты телевизоры чинишь?

Юрец пососал палец, затем горестно рассмотрел.

— Может, йодом помазать?

— Сейчас шину наложим, — пообещала Кира. — Погоди, за гипсом только сбегаю.

Вздохнув, Юрец зачем-то поболтал бутылкой, разглядывая масло на просвет.

— А сколько надо?

Бронников подергал ручку ванной, разочарованно повернулся к ним.

— Когда ты наконец женишься? — поинтересовалась Кира. — Хоть бы маслом научился пользоваться…

— Я? — удивился Юрец.

— Юрец-то? — еще больше удивился Бронников. — Кто за него пойдет? Кира, ты не понимаешь. С Юрцом женщина жить не может. Это все равно что жить с дыроколом.

— Почему с дыроколом?!

— Ты не обижайся. Потому что в хозяйстве от тебя никакой пользы. Ну не с дыроколом, так с гербовой печатью… нет, печатью хоть орехи колоть. Сядешь на бедную женщину и ножки свесишь.

— Ладно тебе, перестань, — вступилась Кира. — Юрец, я тебя познакомлю.

— Опять?

— Ну а что тебе? Не понравится — не женись.

— Кто такая?

Кира пожала плечами.

— Новый врач у нас в отделении. Абдоминальный хирург. Вера Сергеевна.

— Симпатичная?

— Перестань, — снова встрял Бронников. — Какая разница? С лица не воду пить.

— Очень симпатичная, — подтвердила Кира. — И за границей работала.

Юрец вздохнул, зачем-то мешая в мисочке пальцем.

— Так сколько масла?

— Оставь, — посоветовал Бронников. — Пойдем, покажу что.

— Константин Ермолаевич велел непременно с маслом…

— Найдется кому масла капнуть. Пошли.

Пожав плечами, Юрец снова облизал палец, и они вернулись в большую комнату. Там Артем с Лешкой рисовали зверинец: уже прояснялись на альбомном листе вольеры и звери; туша слона умещалась самым краешком, но чудесным образом угадывалась вся.

Оказалось, Бронникову и впрямь было что показать: приоткрыв дверцу платяного шкафа и с кряхтением пошарив где-то в самой глубине, извлек свой сюрприз, оказавшийся бутылкой пятизвездочного армянского.

— Ого! — уважительно сказал Юрец.

Артема послали на кухню за блюдечком и ножом; Бронников ловко настрогал лимон, разлил коньяк по рюмкам.

— Ну, с наступающим!

Заговорили, понятное дело, о совершенно случайных вещах, о всякой всячине. Юрец первым делом сурово осудил практику закусывания лимоном, напирая на то, что француз крепкое натощак не трескает; Артем возразил было, заметив, что лично ему до французов дела нет, а просто нравится, и все тут; многие еще так безответственно рассуждают, посетовал Юрец, а как язва прижмет, поют по-другому.

Выпили по второй, и речь зашла о старых газетах: должно быть, перепрыгнули именно с попыток уточнить, когда Новый год разрешили; Гера еще призывал подождать Шегаева, чтобы у него спросить, а Юрец сомневался: дескать, там, где Игорь Иванович в ту пору был, даже Седьмое ноября не праздновали; хорошо бы старые газеты поднять, да ведь старая газета — оружие пролетариата, коли в руки попадет, до беды недалеко; не зря старых газет не доищешься, разве что под обоями: в Ленинке по спецдопуску, а в обычных библиотеках подшивки до тридцать первого декабря: с первого января начинают новые, а старые в костер. Гера отмахивался, дескать, и так все ясно: идея незыблемости политики партии и правительства не должна входить в противоречие с сиюминутностью вертлявой жизни; политика партии и правительства диктуется непогрешимым, а потому неизменным учением Маркса — Ленина, на фоне которого сиюминутность жизни не имеет никакого значения и должна быть забыта уже к вечеру текущего дня; стоит ли смущать незрелые умы возможностью чтения вчерашней газеты?

В дверь позвонили.

— Шегаевы! — сказал Бронников, поднимаясь. — Садимся!

Однако Наталья Владимировна направилась прямиком на кухню «к девочкам» — пощебетать под предлогом резки и раскладывания курника; к мужчинам присоединился только Игорь Иванович — церемонно пожал всем руки, сел, не отказался от коньяку, а возле рюмки положил свою почернелую трубку, в которой последние пятнадцать лет не было ни крошки табака.

Запнувшись было, разговор выправился и пошел дальше: успели сойтись на том, что интеллигенция, к рядам которой несомненно относятся философы, не может принять навязываемые ей формулы и догмы официальной идеологии; но принимать их все же приходится (поскольку в противном случае субъект не может быть не только философом, но даже и человеком умственного труда); для того же, чтобы примирить желание и необходимость, выдумываются такие финты, как диалектическая логика, которая в итоге предписывает субъекту не столько как он должен мыслить, сколько что он должен мыслить…

— Ну да, — согласился Юрец. — И правильно. В конце концов, свобода есть осознанная необходимость, а не, скажем, хрен собачий. Если ты являешься диалектическим философом, то имеешь полное право воспринимать покорность идеологии как результат своего свободного философского творчества.

— Или даже обязан, — вставил Бронников.

— Соблазн велик, — вздохнул Шегаев.

— Вот: соблазн! — подхватил Юрец. — Истинный соблазн: дьявольский! Вот мы живем тут и сейчас, и нам говорят, что наступили чудные времена: почем зря не убивают, массово не расстреливают, и в целом жизнь прекрасна… Но смотри: в поисках хоть какого-нибудь оправдания своей прекрасной жизни люди готовы узлом завязаться! наизнанку вывернуться! И вовсе не последние люди — мудрецы! умники!.. Это каким же должно быть давление на человека, чтобы он сам рвался свои мозги свихнуть?!

Тут заглянула Кира, увидела бутылку, рюмки, возмутилась, что они бессовестно пьянствуют, в то время как закабаленные женщины вечно бьются у корыта; ну и, конечно, не дали договорить: сели, разлили, загомонили… Закрутился Новый год, завертелся!

— Признавайтесь, кто что хочет в старом году оставить? — спросила Наталья Владимировна, пригубив рюмку. Она была в глухом черном платье с кружевами, рукава с кружевными же фонарями, пышные седые волосы с фиолетовым отливом подчеркивали свежий румянец. — Кто напроказничал?

— Леша, например, хочет не хочет, а беззаботное детство оставляет, — вздохнула Кира. — Осенью в третий класс…

— Эх, мама! — горестно воскликнул Алексей. — Аттестат-то дают в восьмом!

Игорь Иванович усмехнулся и потрепал его по вихрам.

— Не печалься. Оглянуться не успеешь, как и аттестат получишь.

— Я бы много чего пооставлял, — сообщил Юрец. — Как там? И горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю. Хоть и неудачный стишок, а кое-что отражает.

Повисла пауза.

— Что — неудачный стишок? — изумился Бронников, когда к нему вернулся дар речи. — «Когда для смертного умолкнет шумный день…» — неудачный стишок?!

— А разве удачный? — Юрец пожал плечами. — Пафосный, не спорю. Но в целом стихотворение слабое. Вообще, такое чувство, что другой человек писал.

Игорь Иванович заинтересованно хмыкнул. Бронников снова немо разевал рот.

— Вот тебе раз, — усмехнулась Кира. — Покушаешься?

— Мои покушения Александру Сергеевичу не повредят, — сказал Юрец. — Масштаб не тот… Толстой виноват. Рассыпался в горячих похвалах. Близким тыкал: глядите, мол, какая чудная пиеса!

— Мнение авторитетное, — заметил Шегаев, пожав плечами.

— Разве? Старик в поэзии не смыслил ни аза. И в оценках исходил из своих морализаторских настроений. Вот с его легкой руки и пошло: гениально, гениально! А на самом деле — ни черта не гениально. Так себе стишок.

— Нет, подожди! — закричал Бронников. — Ты на чем, собственно говоря, основываешься?!

— А ты обратись к тексту, сам увидишь.

— Что я должен увидеть?! Я наизусть помню!

— Не знаю, что ты помнишь. Если помнишь, то согласись, что стихотворение в целом неудобопроизносимое. Как на телеге по булыганам. В каждой строке огрехи — повторы, столкновения… разве это Пушкин?

Когда для смертного умолкнет шумный день…

Уже это «когда для» дорогого стоит. И почему именно «для смертного умолкнет»? А для бессмертного — не умолкнет? Или имеется в виду, что смертный — это кто умрет в будущем? а если уже умер, то к смертным не относится, потому что дважды не умирают? То есть для мертвого день умолк раньше, в момент смерти? Как это понимать? В общем, этот «смертный» совершенно случайно сюда затесался, автор цапнул первое попавшееся слово…

И на немые стогны града…

Опять дурное схождение — «И на немые», «и-на-не».

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных трудов награда…

— разве это Пушкин? Тяжело, громоздко! Славная пушкинская легкость — где она?

— Я прежде не обращала внимания, — несмело согласилась Наталья Владимировна. — А ведь на самом деле тяжеловато.

— Только совсем глухой человек может не понимать, что эта тяжесть — художественный прием! — воскликнул Бронников.

— Гера, Юрочка, ну что вы сцепились как не знаю кто, — попыталась вклиниться Кира. — Уймитесь. Новый год все-таки…

— Тяжеловато, потому что человек самое нутро свое перед нами выворачивает! Наизнанку! Тяжеловесность здесь — художественное средство! Он доказывает тебе: нельзя легко говорить о тяжелом!

— Ну да, — поддержал Артем. — Ведь речь-то о серьезном.

— А, скажем, в «Пророке» — не о серьезном? — полыхнул Юрец. — Уж куда серьезней! О призвании поэта! О судьбе! О том, на что жизнь его должна быть положена! Но в «Пророке» каждая строчка звенит! А здесь — язык сломаешь! «Наляжет тень» — это что? Почему не «ляжет тень»? Лишний слог понадобился? А сон — как награда дневных трудов? — это что? Извращенное представление и о трудах, и о сне.

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья…

Вяло все, тягостно — и не потому, что автор пишет о тягостном, а потому что тягостно пишет!

— Насчет «Пророка» я бы так не горячился, — заметил Игорь Иванович. — В «Пророке» речь идет о будущем. В «Пророке» герой готовится к свершению. А здесь другое: он уже все свершил. И, похоже, итоги его свершений крайне неутешительны. Так свершил, что глаза б его не глядели…

— Все равно слишком коряво! Да вот хотя бы рассуждение о времени чего стоит: «В то время… влачатся часы!..» Как будто часы — не время! А дальше:

Живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья! —

Тут уж не только от Пушкина далеко, но даже и от русского языка далеко! Конечно, автор пытается с помощью инверсии навести тень на плетень… неопытный читатель может проглотить. Но если прямо сказать, так и повторять не захочешь: во мне горят живей угрызения сердечной змеи! Бр-р-р! Угрызения — горят! Горят — живей! Разве это — Пушкин?!

Шегаев усмехался, задумчиво посасывая трубку.

— Да ты просто глух, глух на оба уха! — крикнул Бронников. — Как ты можешь такое говорить!

— И дальше в том же духе!.. А финал и вовсе удивителен! Настоящий Пушкин подобным образом никогда в жизни бы не выразился.

Артем поймал взгляд Лизки — она была в совершенном упоении от разворачивающейся перед глазами ссоры. Алексей, разинув рот в припадке оцепенелого внимания, переводил ошеломленный взгляд с раскрасневшегося папы на Юрца, воинственно топырящего бороду, — и обратно.

— Что за глупость!

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю!!!

Разве это не убедительно?! Разве это не музыка?!

— Не убедительно, а приблизительно! И Лев Николаевич это чувствовал! А иначе с чего бы ему предлагать поправку: не «печальных», а «постыдных»! — гремел в ответ Юрец, так стуча по столу кулаком, что тарелки прыгали (Наталья Владимировна едва успела подхватить начавшую валиться вазу с алыми коробочками физалиса). — Поправка дурацкая, конечно, старичок в стихах не петрил! Да и не понимал, что ничего постыдного автор на чужой суд выносить не будет! Довольно и того, что печальное вынес!.. Однако нутром чуял: что-то здесь не так! А что он чуял? Что не так?

— Вот именно: что не так? — блестя глазами, возбужденно вскрикнула Лизка. — Уж будьте добры, господин Белинский, разъясните! — И, прижав кулак ко рту, сдавленно расхохоталась — должно быть, от своей отчаянной смелости — и спряталась за плечо Артема.

— То не так, что Александр Сергеевич во всем другом не устает показывать себя гением точности! Гением — понимаете вы все??! Точ-нос-ти! А здесь что?! А здесь чувство точности ему изменяет самым предательским образом!

— Да в чем же изменяет?! — Бронников воздел руки к люстре и потряс ими, как будто именно от осветительного прибора ожидал ответа на свое отчаянное вопрошение. — В чем?!

— Он о чем толкует? — как ему хотелось бы переменить прошлое! Или, в крайнем случае, забыть. Избавиться от него. А с ним вместе — от того отвращения, которое оно вызывает. Чтобы впредь не трепетать, не проклинать, горьких слез не лить. Хотел бы? — еще как! И вдруг вопреки своим желаниям заканчивает: «не смываю». Почему не смывает? Ради чего? Не говорит. Просто — не смывает. Хочет смыть — а не смывает! Почему бы не смыть, коли так хочет?

— Не может смыть, — Кира пожала плечами. — Прошлого не смоешь.

— Вот! Ты сама сказала, Кирочка! Ты права: не смоешь! Нельзя смыть! Не получается смыть! Именно так! Но если так, автор и написать должен был: не могу смыть, к сожалению! Правду должен был написать, как всегда прежде делал. Точную и определенную правду: не получается смыть! Нет способов смыть прошлое! Прошлое — несмываемо! Верно?

— Он совсем другое имеет в виду!

— Не знаю, Гера, что другое! Ты скажи: прошлое можно смыть? Нельзя! Он и должен был сказать: нельзя смыть, несмываемо! А сказал совершенно другое, что Толстой потом так расхваливал! Почему?

— Почему? — пискнула Лизка.

— По той самой причине, по какой бездарные поэты то и дело говорят всякие нелепицы: из-за рифмы. Бездарные — почти всегда, а он — однажды. Однажды — но сказал… «Но проклятая рифма опять и опять заставляет сказать не то!» — или как там? Рифма иному так руки выкрутит, что по-козлиному заблеет! Чтобы с рифмой сладить — воистину нужно быть гением! А в этом стишке Александр Сергеевич отнесся к делу спустя рукава… без огонька, без гениальности!.. и оплошал, не сладил. И вышла глупость!

— Да ты глупец, Юрец!.. извини, что в рифму… Просто дурак!

— Гера! — возмутилась Кира. — Ты что?! Возьми себя в руки!

— Шучу, шучу… Нет, ну ты слышишь, что он?! Он же все перепутал! Он самого главного не понимает!

— Чего главного я не понимаю?!

— Какой смысл тебе объяснять?!

Бронников яростно махнул рукой и отвернулся.

— Прекрасно! — обрадовался Юрец. — Отлично! Может, мне вообще уйти? Нет, ты скажи! Мне только пальто накинуть!

— Ладно вам, Юра, не булыганьтесь, — предостерег Игорь Иванович. — Гера прав, тут в другом дело: дело не в том, что автор прошлого смыть не может.

— А в чем же?

— Он совесть свою больную не хочет смывать. Совесть болит — а он не хочет избавляться от боли. Потому что совесть и должна болеть: должна напоминать, как легко он оступался в прошлом!.. — Игорь Иванович скривился, будто сказал лишнего. Однако затем провел сгибом указательного пальца по щетине усов и продолжил негромко и размеренно, словно сводя весь пыл спора к чему-то само собой разумеющемуся: — Разве кто-нибудь из нас может сказать, что он чист? Разве найдется человек, не совершавший в жизни ничего глупого, трусливого, позорного? Нет таких! Все человеки отягчены! Только одному — как с гуся вода, сделал, плюнул, забыл — и дело с концом. А другой знает твердо: нельзя прощать себе прошлого!..

Мгновение все молчали.

— Фу-у-у! — Бронников шумно выдохнул. — Слава богу! Игорь Иванович, спасибо, поддержали! Я от неожиданности все слова растерял! В нем же ничего святого нет, ничего! Я давеча про дырокол говорил… нет, Юрец! Ты просто мясорубка фабричная, а не дырокол!

— Разливайте, разливайте! — потребовала Кира. — Сцепились как собаки! В знак примирения за женщин немедленно говорите слова! За прекрасных дам!..

Артем потянулся к Лизке, чтобы поцеловать… — и закрутился Новый год, завертелся.

Без четверти стали меняться подарками (Кира захохотала, прижав к щекам новые чешские перчатки), без десяти убрали звук (в телевизоре уже маячило рыбье лицо Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова), потом снова прибавили — и с первым ударом курантов дали пробкой в потолок, а с последним, смеясь и, успев переобниматься и пожелать что положено, прозвенели бокалами!..

* * *

Открыл глаза, встряхнулся… где едем?

Пора собираться.

Поднялся с нагретого сиденья и пошел к передним дверям.

Пассажиров, кроме него, было только два. Оба крепко спали, завалившись в углы, и на одного Артем походя нахлобучил готовую свалиться шапку.

— Станция метро «Октябрьская»! — прохрипел динамик.

Зашипели двери, раскрываясь.

Пробежался, инспектируя табачные ларьки по обе стороны площади; убедившись, что все, как один, закрыты, а чувство утреннего раздражения стало обретать формы смиренной безысходности, поспешил в обратную сторону, к больнице.

Опаздывать считалось западло. Да и не в том даже дело, а просто он сам не любил опаздывать: если надо к восьми, то какого хрена приходить в пять минут девятого? Из-за этого однажды сцепился с одним, уж теперь не вспомнить как зовут. Сказал по-хорошему, а тот залупнулся: вроде как он сам знает, что к чему. Вроде есть вещи, которые ему можно говорить, а есть — которые нельзя. Ну и схлопотал по роже пару раз… в запале ничего, а теперь как-то совестно.

Артем миновал ограду Бакулевского института и еще метров семьдесят больничного забора, достиг ворот Главного корпуса, свернул — и вскинул взгляд.

Монументальный, мощный, серьезный, строгий, значительный — а вместе с тем и легкий, воздушный, зримо плывущий в морозном воздухе восьмиколонный белокаменный портик! И круглый купол церкви Марии Магдалины, венчающий здание!

Вот здорово, если бы и колокол можно было оттуда услышать!

Он шагал себе дальше, секунда удовольствия таяла и забывалась, но если бы кто-нибудь схватил сейчас за руку и крикнул: «Стой! Ты чего лыбишься?!» — он бы очертил ладонью то, что с такой непреложностью, с таким самопониманием своей величественности бросилось в глаза. Он бы так и сказал: «Видишь, как построено? — я все про это знаю!..»

А может, наоборот, удивился вопросу — что? где? разве?.. Потому что, если честно, он и внимания на ту секунду не обратил. Душу мимолетно омыло красотой, а сознание — да ну, его и серьезными-то вещами не сразу всколыхнешь…

Церковь есть церковь, и он перекрестился, как всегда это делал — едва намеченным движением правой руки. Никто со стороны даже и не подумал бы, что он перекрестился — пальцы у человека дрогнули, вот и все. Тем не менее, его вторая правая рука — призрачная, никому не видная — поднялась и размашисто осенила его крестным знамением. Прилюдно он не крестился. Ни дома (с тех пор как бабушка Сима умерла, принято не было), ни в иных местах. Впрочем, мало ли что у кого принято; вовсе не смущение его тормозило, не боязнь, что кто-нибудь обратит внимание: «Ишь, — скажет, — Артем-то у нас какой богомолец, ха-ха-ха!» Просто как-то не привилось, что ли… да и в Бога он не настолько верил, чтобы то и дело руками махать… А со стороны глянуть, так и впрямь смешно: здоровый мужик, рослый, костистый, сутулый, чернявый, жилистый, челюсть маленько лошадиная — такому хоть лопатой орудовать, хоть зубилом, хоть с кистенем на большую дорогу, — а он крестится и бормочет.

— Господи Исусе, спаси и помилуй!

Кстати сказать, и молитовке этой тоже баба Сима научила. Сама она только и делала, что ее повторяла. С годами его стало раздражать, что она беспрестанно бормочет: скажет что-нибудь, а сама тут же и пробормочет; руки что-то делают, а губы опять почти беззвучно повторяют. И всегда со вздохом — правда, не надрывно, не с облегчением, а с таким легким, с почти незаметным вздохом:

— Господи Исусе, спаси и помилуй!..

А ведь и сам не заметил, как привык… Баба Сима и крестить его отводила — тайком от родителей. Ни отец, ни мать никогда против ее веры не восставали; возможно, и крещение приняли бы как должное. Хоть, конечно, сами в ту пору, по молодости, когда обзавелись первенцем, в церковь бы не пошли. Куда им — оба комсомольцы, а отец и в партию вступил лет в двадцать семь, что ли. Еще стукнет кто-нибудь: так и так, мол. Молодые специалисты, а вон что вытворяют. Или еще пуще: коммунист — а подпадает… Ну да баба Сима не стала разбираться: три года терпела, а потом улучила момент.

Купели той он не помнил. Да и в церковь захаживал редко — и все больше с художественными запросами. Но молитовку машинально повторял про себя, особо когда что-нибудь неожиданное или неприятное:

— Господи Исусе, спаси и помилуй!

* * *

Толщиной стен похожая на старинную крепость, а парадным входом — на царский дворец, 1-я Градская почти уж два века норовила держаться на самом стрежне текущей невесть куда науки. Все более развиваясь, наращиваясь, расстраиваясь и вбирая в себя лучшие медицинские силы, она превратилась в нечто такое, что более всего напоминало модель целокупной вселенной, повернутой к зрителю своей медицинской частью: здесь уживались все мыслимые направления и отрасли врачебного дела — начиная с гинекологии и акушерства, кончая, разумеется, патологической анатомией.

Теоретически, в этих стенах человек имел возможность родиться (на то и существовала родилка, то бишь родильное отделение), а затем прожить долгую жизнь, неустанно страдая всеми мыслимыми недугами, каждый из которых протекал бы под пристальным наблюдением соответствующего специалиста. Достигнув естественного конца, пациент был бы скрупулезно исследован с целью обнаружения патологий, ставших причиной смерти, а затем, проведя ночь-другую на мраморной полке больничного морга, наравне с иными тутошними насельцами вылетел бы в широкую трубу крематория, исправно и неутомимо действующего буквально в нескольких кварталах — на территории Донского кладбища.

Прежде в комплекс услуг входило еще и окормление по христианскому обычаю, а также, не приведи Господи, соборование и отпевание, но больничная церковь как очаг культа давно прекратила свое существование: где прежде храм был, висит табличка: «Памятник архитектуры»…

Пройдя ворота, Артем повернул направо — к приемному отделению.

Справа от навеса над входом в «приемник» у стены теснились свободные подкаты — на них ставили носилки со «Скорых», чтобы не тормошить больного, перекладывая на больничную каталку. Он машинально отметил, что один из пяти калечный, без колеса на ноге. Возить такой по колдобинам дорожек между больничными корпусами всегда неудобно, а подчас и опасно: как-то раз сам вывалил наземь тетку по дороге в травматологию. Слава богу, обошлось без дополнительных увечий, но шуму было — ужас!..

Слева стояла разъездная «Волга»-универсал, в просторечии именуемая «сараем», — белая, с красными крестами на дверях.

Двери на шарнирах распахивались в обе стороны — тяжелые, по краям и снизу обитые металлической полосой. Артем толкнул створку и, шагнув, оказался внутри приемника, первым делом хватив ноздрями его специфического воздуха.

Да-а-а!..

И в будни выдавались дни, когда здесь творилось такое, что у иных с непривычки волосы вставали дыбом.

Духота, хлорка, гулкие звуки в облупленных стенах!.. зычные голоса медсестер!.. стоны, причитания!.. человека три как минимум со зверски свернутыми набок, окровавленными физиономиями… пара-другая в бессознанке… кто-нибудь непременно с открытым переломом… там, глядишь, лужа мочи, тут — крови… охи, ахи… иной уж наладился помирать прямо на каталке — суета возле него, мельтешение!..

То и дело крик, разборки со «Скорой» — или бомжа привезли такого, что вообще от него не продохнуть, или диспетчер дал наряд с, положим, переломом челюсти, а тут, оказывается, в челюстно-лицевом уже друг на друге лежат, и дежурный врач (сегодня, должно быть, Колесников, он мужик резкий, никому спуску не дает) со «скорым» врачом из-за этого орут друг на друга как бешеные…

А вдобавок ко всему еще и дым — врачи курили как один и, даже разглядывая ленты кардиограмм у каталок со стонущими или мертвенно-бездвижными людьми, не расставались с дотлевающими окурками.

Следовало ожидать, что нынче, на исходе новогодней ночи, обильно орошаемой как «Советским шампанским», так и иными напитками, в приемнике развернул все свои чудные прелести полномасшабный филиал ада. Или уж как минимум чистилища…

Однако даже травматологических, всегда группировавшихся у рентгеновского кабинета, нынче было всего человек семь. Прочие — числом до двадцати, не более, посиживали на лавках, полеживали на каталках. У одной каталки (точнее, у носилок на подкате: стало быть, экстренно пациент прибыл, по «Скорой»), толковали между собой две врачихи из гинекологии. То есть, короче говоря, все довольно тихо и мирно. Если не считать того, что откуда-то сильно несло дерьмом.

— Здоров, — бросил Артем. — Раненько ты… Закурить есть? Все киоски, блин, обежал — шаром покати!..

Павел, уже облаченный в халат и стоявший у шкафа, куда складывали гражданское, кивнул, протягивая пачку.

Закурив, Артем несколько раз затянулся, потом спросил, выдыхая отработанный дым:

— Я думал — битком народу. А тут всего полторы калеки… Это что же выходит: плевала советская публика на всенародное торжество?

— Хрен его знает, — безразлично сказал Павел. — Может, на каких еще анестезия действует… Погоди, скоро подтянутся.

— Обнадежил… А откуда вонища?

Павел молча пожал плечами, но затем все же ответил по существу:

— Не знаешь? Обосрался кто-то.

Артем хохотнул и хотел сам сказать что-нибудь такое же потешное — например, «Ну спасибо, разъяснил! А я думал!..». И самым смешным должно было оказаться именно это — что он якобы думал. Но ничего смешного из того, что можно на этот счет думать, на язык в ту секунду не навернулось. В общем, только хмыкнул и стал быстро расстегивать куртку.

* * *

Стрелки разошлись на сто двадцать градусов — малая на восьми, большая на двенадцати, и это значило, что дежурство началось. Прежняя смена минут двадцать как смылась — так заведено, с половины восьмого можно собираться, а коли собрался, то и улепетывай. Но санитар по психосоматическому изолятору (на местном языке — доктор-похметолог) уходит не раньше восьми, поскольку обязан передать сменщику ключи от «пьяной комнаты».

— Что там? — поинтересовался Артем, принимая связку.

Марат беззаботно махнул рукой.

— Один еще с вечера вальтов погнал, так его кольнули капитально. Теперь тишина. Дрыхнут.

— Четверо?

— Трое.

— Во как, — Артем хмыкнул. — И тут недобор.

— Сам удивляюсь.

— Пойду взгляну.

— Взгляни, — кивнул Марат, надевая кепку. — Удачи.

Артем отпер дверь «пьяной комнаты».

Окон здесь не было, зато под потолком вертелся, негромко скрежеща, зарешеченный вентилятор. Почти все пространство занимали четыре пары стальных нар, крепко привинченных к бетонному полу. Заднюю половину унылого помещения от передней отделяла несплошная перегородка из стеклянных блочков на цементе. На некрашеных стенах кое-где виднелись рисунки, не представлявшие, на взгляд Артема, художественной ценности — так, похабщина какая-то. В свете потолочной лампы, тускло глядевшей из стального намордника, накрытые серо-голубыми байковыми одеяльцами фигуры были неразличимо-похожи.

Он с легким сердцем запер дверь и пошел к Большой Клаве — старшей медсестре, попутно кивая, коли попадались, врачам и санитарам. Кивнул и Касьяну — тот, как обычно, сидел на подоконнике справа от двери в лабораторию, одной рукой держа какую-то растрепанную книжицу, другой в тяжелой утренней задумчивости почесывая седую бороду.

Завидев Артема, Касьян ответно кивнул, сощурил левый глаз и сказал не то с издевкой, не то и впрямь озабоченно:

— Что-то ты, светлейший, нынче темноват!

Касьян читал только Библию и еще подчас кое-что из божественного, но не гнушался рассуждений об астральных телах и исследованиях ауры. В приемник он являлся часов в девять вечера (впрочем, зимой мог и раньше завалиться, а по летней поре вообще не прийти), проводил ночь то подремывая, то окормляя интересующихся рассуждениями о духовном и загадочном, утром покидал сие утлое пристанище. Артем иногда думал — может, и в самом деле уходит в астрал, чтобы попусту днем не маячить?

— Сосет тебя кто-то, сосет! — возгласил Касьян, воздымая длань.

— Может, и сосет, — легко согласился Артем. — А сам ты что такой зеленый?

Касьян печально осенил себя крестом и ответил:

— Каков змий, таков и след его поганый.

— Поправишься, — утешил Артем. — Праздник все-таки… Ладно, пойду, дел полно.

Утром и впрямь забот полон рот. Прежняя смена за сутки умаялась, к рассвету шевелиться и вовсе перестает, ни сил у нее, ни желания. Поэтому больные, поступившие с середины ночи, как правило, дожидаются развозки, пока свежие санитары не явятся. Ну разве что самых острых растащат по отделениям, под надзор дежурных врачей, чтоб своей головной боли меньше было, а так — ни-ни.

Вот на свежую вахту сразу все и наваливается.

К половине одиннадцатого они с Калачарой сделали четыре рейса.

Была у водителя Калачева и еще одна кликуха — Сколь. Потому что первым словом, которое он произносил в ответ на любую просьбу, независимо от того, кто обращался — хоть врач, хоть безутешный родственник, хоть свой брат-санитар, было именно это:

— Володь, подбрось до метро, все равно по дороге…

— Сколь?

Работы своей Калачара не ценил. Да и вообще маленько заносился — он, мол, прежде начальников возил на черных «Волгах», это тюрьма проклятая ему жизнь испортила, ну да ничего, дайте срок — подымется!.. Больница — не тюрьма, но и здесь он трудился в режиме «год за двадцать» — то есть тянул годичный исправительный срок с вычитанием двадцати процентов зарплаты в пользу государства. Было не совсем понятно, что ж он, если тюрьму не жалует и так горько о ней сожалеет, опять по пьянке сел на принудработы? Так или иначе, оставалось Калачаре месяца два или три, и он каждый день всех вокруг оповещал, что и дня лишнего тут, на сиротском коште, не проведет.

Между тем, четыре рейса — не четыре папироски выкурить. И не четыре раза плюнуть.

Все это время Калачара-Сколь сидел за рулем, пристально глядя в лобовое стекло и по мере надобности, то есть довольно редко, производя движения, необходимые для трогания, кратковременной езды и остановки своего долбаного «сарая».

Артем подчас задавался вопросом — о чем он целыми днями думает? И думает ли вообще? Не скучно ему часами смотреть на забор или стену больничного корпуса? Такой вопрос возникает при взгляде на собак, слоняющихся у ворот гаража или проходной: насчет чего они размышляют с утра до вечера?.. Пару раз тайком пробовал взять его на карандаш, но выражение шоферского лица, в котором тяжелое отупение сочеталось с чем-то продувным, хитрованским, в руки не давалось.

В общем, Калачара смотрел в стекло. А на долю Артема приходились все прочие действия.

С лежачими разобрались раньше, растащили на каталках, благо дальних не оказалось, все по ближним корпусам. И то в урологии врач Карапетян крепко облаял Артема за то, что привез больного на холодной клеенчатой подстилке.

— Озверели! — орал коротышка Карапетян, чуть только не замахиваясь на долговязого санитара. — Ты что! Мороз какой! Ты, я слышал, художник?! Гуманист?! Что ж ты, гуманист, с человеком делаешь?! На каталке без матраса! У него и без того все поморожено!

Артем хотел возразить — дескать, какую дали, на такой и привез, да вовремя прикусил язык. Конечно, с одной стороны, всегда сюда возили на каталках, а не в машине, и это, может, у Карапетяна в голове с новогодней похмелюги что-то заклинило, вот он и разоряется; а с другой — морозец и впрямь пощипывал, тут не поспоришь; в общем, развернулся да и слинял от греха подальше.

Вычленив очередную четверку ходячих, уже сдавших свою одежу на склад и облаченных в синие больничные пижамы из линялой байки, Артем брал для них у «банщика» Равиля временное казенное обмундирование: четыре пальтеца — разноростных и разносортных, но в равной мере куцых и траченых; четыре пары разнокалиберной обуви — стоптанных ботинок или разболтанных бот, резиновых или войлочных, но одинаково неслыханных размеров, способных свободно вместить любую ногу, предварительно обутую вдобавок в больничную тапку (надо сказать, обутка попадалась и совсем розная — один башмак, скажем, черный со шнурками, другой коричневый на резинке); и, значит, четыре головных убора — женщинам сиротские шерстяные платки, мужчинам — ушанки-маломерки с оторванными тесемками.

С ворчанием и стонами одевшись, больные гуськом выбредали на мороз и с грехом пополам усаживались в машину — один рядом с Калачарой, трое на пассажирское сиденье. Артем захлопывал двери, после чего и сам пристраивался в кузове «универсала».

Калачара трогал. Трогал, надо сказать, по-разному — то ли в зависимости от общего настроения, то ли от того, на какой забор и как долго перед тем смотрел. Когда тут же тронет, а когда и помедлит, подождет чего-то. Когда мягонько, как по маслу, а когда, бывает, рывком, как на ралли, будто ему не до ближайшего корпуса ехать, а поперек Африки. Между тем больных возили разных — кому-то безразлично, как его везут, а кому-то еще как нет. Если у человека рука поломана или, скажем, почечная колика дожимает, ему эти дерганья — пытка. В один из первых дней, как стали вместе работать, Артем пытался Калачаре это внушить, но тот так стеклянно глянул, так хмыкнул и так сплюнул, что все стало совершенно понятно, и больше он ни о чем таком не заикался.

Когда подъезжали, Калачара тормозил — и тоже по-всякому.

Отведя пациента на предписанное ему место (как правило, новичку для начала доставалась не кровать в палате, а каталка в коридоре), Артем забирал одежу и спускался к машине.

— Все, — сказал Калачара, когда они в очередной раз пустыми подкатили к приемнику. — Баста. Второй завтрак. Через пару месяцев сами тут будете разъезжать.

И стал копаться в бардачке.

Артем давно знал, что означает объявление «второго завтрака»: хоть пожар случись на белом свете, хоть наводнение, но следующие два часа Калачара будет в санитарской дежурке забивать козла, и сделать с этим ничего нельзя.

Поэтому он молча выбрался, обошел машину, открыл заднюю дверь «сарая», собрал в кучу казенные пожитки (понятно, что собачара Сколь, белая кость, этого дерьма ни в жисть не коснется) и уже стал приноравливаться все хозяйство сгрести единым махом, как услышал раскатистый и прямо-таки неправдоподобный грохот, сопровождаемый веселым пьяным гоготом.

Обернулся.

Веселились два санитара-труположника — вот снова разогнали подкат и со всей дури долбанули во входные двери приемника.

Труповоз — такая работа, что на нее всегда самые веселые идут, ничего не попишешь. Но все же иной раз так и подмывает по башке дать.

— Эй! — громко сказал Артем. — Орлы!

Орлы то ли не услышали, то ли не обратили внимания.

— Давай! — орал один, пиная подкат. — Поворачивай!

Второй — в таком же замусоленном белом халате, на спине украшенном иссиня-черными черепом, костями и надписью «СЛУЖБА ЗДОРОВЬЯ», — радостно регоча, готовился нанести очередной удар.

Звали их не то Витяй и Митяй, не то Димон и Вован… один совсем тощий, другой поплотней… черт знает, всех не упомнишь, да и сталкивались считаные разы, когда, бывало, они звонили в его дежурство с просьбой подменить на скорбной службе, — ну и подменял, поскольку условия были хорошо известны: «рупь — трупь». Или «руп — труп». Кому как нравится выговаривать. За такую подмену при удаче пять-семь целковых набегало. Зато и ночь суматошная выходит, ни минуты покоя. Время от времени так получалось, что его дежурство совпадало с Кириным. Тогда Артем на подмену не соглашался, потому что предпочитал, разделавшись с делами, подгрести к ней в абдоминальную, часок-другой чаи погонять. Если, конечно, у нее самой ничего экстренного не случалось. Тогда они сидели в ординаторской, и Кирка рассказывала про свои дела, а то наставляла на путь истинный: дескать, пора браться за ум и всякое такое. Вот ему скоро тридцать, потом будет сорок. А там уж и до пятидесяти рукой подать. И то, и се. Артем ворчал в ответ, хмуро отбрехивался. Она пуще… А, между прочим, сама его сюда, в больницу, и пристроила. Вообще, с малолетства о нем заботилась. «Тетя Валя, тетя Валя, а давайте я Артему то, Артему се!..» Бывает, родные брат с сестрой как кошка с собакой, а они двоюродные — не разлей вода.

Артем изловчился-таки сгрести все пожитки чохом, поднял и пошел ко входу в приемник, кося глазом из-за придерживаемой подбородком горы тряпья.

— Ба-ба-ба-бах! — грянулся подкат о железную обивку двери, и гром этого удара раскатился, должно быть, до самой Октябрьской.

Музыканты — они вообще все шизанутые, тут спору нет. А эти еще и рокеры вдобавок. Их бог — «Deep Purple».

— Новый год! Ур-р-р-ра!

Артем повернулся боком, чтоб им стало его видно, и строго сказал:

— Мужики, вы чего! Кончайте долбить!

И пошел себе дальше, чувствуя свою правоту и серьезность — тем более, что они вдобавок долбаным своим подкатом всю дорогу ему перегородили.

Но его справедливое требование почему-то вызвало в дебоширах бурю гнева.

— Ты на кого?! — завопил тот из Витяй-Митяев, что потощее. — На покойницких?!

И тут же стал совать кулаком.

— Господи же Исусе, спаси и помилуй! — неслышно сказал Артем.

В надежде, что дураку хватит ума отстать, он пару раз увернулся, загораживаясь горой шмотья.

— На покойницких, м-м-м-мать?! — не унимался труположник.

Артем успел отметить, что Калачара, конь мордатый, шустро просунулся в двери и пропал, и подумал еще, что тот за бесплатно, сучок немазаный, даже товарищу не поможет; и одновременно с этим бросил чертову рухлядь наземь.

— Н-на!

После первого несильного, но резкого тычка труположник с размаху повалился под стену, и Артем добавил ему раза́ ногой по заднице. Второй тоже налетел на кулак, да неудачно — носом; шатнулся было, получил второго леща, и тоже упал. Артем беспощадно месил ногами их по мягким местам, яростно повторяя про себя «Господи Исусе, спаси и помилуй!» и слыша уже, как кто-то в приемнике вопит женским голосом:

— Скорей! Ой, скорей! Он же их поубивает!

Этот крик, явно взывавший к милосердию, почему-то был воспринят в качестве боевого клича и оказал совершенно противоположное действие (Артем уж после сообразил, что это, должно быть, хитрожопый Калачара поднял волну — дескать, наших бьют).

Створки завертелись как бешеные, затрещали, из дверей приемника с матерным гомоном вывалилась целая орава медбратвы, санитарья, шоферни, Артема тут же оттеснили, а труположников взяли в оборот. К счастью для последних, мстители больше пихали друг друга, норовя в числе первых добраться до обидчиков, отчего серьезного избиения не получалось, но даже «банщик» Равиль остервенело совал куда-то кривой ногой в черном войлочном ботинке «прощай молодость», задорно и весело приговаривая:

— Гамна!.. Гамна!..

Створки дверей снова вертанулись, из приемника выскочил Колесников и заревел, тряся над головой костистыми кулаками:

— Прекратить! Прекратить безобразие!

Тут вдобавок за боковым стеклом замаячило белое пятно: это Большая Клава стояла, то размахивая руками, то тыча куда-то пальцем.

— Я? — Артем непонимающе прижал руки к груди. — Меня, что ли?

Клава сердито и немо открывала рот и снова тыкала, а потом показывала себе за спину.

— Ковригин! Артем! Оглох? К телефону!..

— Да я же не слышу, — примирительно пояснял он, шагая рядом с ней к кабинету. — Там вон какая чертовня… орут все!

— Может, важное что, — ворчала она, пропуская в проем. — Не докричишься…

— А что так тихо? — спросил Артем, озираясь. — Странно как-то.

— А что странного? Новый год кончился… ночных свезли, теперь затишье.

Думал, Лизка звонит, оказалось — мать.

— Привет! Ты чего? Случилось что?.. Ну да… Спасибо, и тебя тоже… папе передай. Нормально… работаю… Какая повестка?.. Н-н-не знаю… Ну откуда мне знать-то? Я осенью был, ничего не говорили… Да ладно, ну их. Напутали что-то… На вторник? Ну хорошо, придется сходить… Мам, опять ты за старое… Ну знаю я, знаю… Да. Да. Хорошо… Завтра заеду. Ага… Все, пока.

Положил трубку на телефон.

Подперев голову рукой, Большая Клава смотрела на него не то с тревогой, не то с сожалением во взгляде.

— Из военкомата, что ли?

— Из военкомата, — кивнул Артем.

— Тебя не должны вроде?

Он пожал плечами.

— Да как сказать… Не должны. Но могут… Не знаю. Напутали что-то…

— Они напутают, — неопределенно сказала Клава. — А ты распутывай.

— Схожу, что ж…

— Дела-то вон какие делаются, — Клава вздохнула.

— Какие дела?

— А то не знаешь? Из Афгана везут и везут… Вон, у моей сестры двоюродной — слышал?

— Слышал.

— Вот я и толкую. Угодишь еще, не приведи Господи…

Артем хотел уж выйти, но это всегда так: если в кабинет к главной сестре попал, просто так не уйдешь. Волнует ее твоя судьба, не волнует, разницы нет: что-нибудь удумает.

— Слышь, Артем. Возьми кого-нибудь из ребят. Пустые баллоны погрузите.

— Какие баллоны? — спросил он.

Вопрос был совершенно излишен, поскольку про баллоны все ему было очень хорошо известно. Однако уже настроился: думал, сейчас заварит чаю, сядет спокойно в дежурке… а тут на тебе: баллоны.

— Ну какие баллоны? Железные. — Клава уже погрузилась в свои бесчисленные бумаги. — Кислородные…

— А что сразу мы-то? — хмуро поинтересовался он. — Пусть вон электрики или кто там… сантехники.

Листание прекратилось. Клава подняла голову и теперь возмущенно на него смотрела.

— Нет, ну он мне будет тут права качать! — сказала она с соответствующей интонацией в голосе: глядите, мол, какой умный нашелся! — Трудно сделать, что ли?

— Не трудно, а я по КЗОТу не обязан. Мы, между прочим, санитары, а не грузчики, — с достоинством сообщил Артем. Этого утверждения ему показалось мало, и он добавил, подводя под разговор добавочные рельсы гуманного отношения к людям: — Нам больных развозить! Мы грузить будем, а они сиди тут кровью истекай? Задолбали эти баллоны. Грузчиков надо в больнице иметь.

— Грузчиков?! — восхитилась Клава.

— Да, грузчиков.

— Слушай, Ковригин! Ты мне голову не морочь! Много чего надо! А нету! У меня вон новокаина нет, не то что грузчиков!

— Ну и скажите главврачу! — не сдавался Артем. — Пусть выдаст.

— Главврачу! Ну скажу, а у него откуда? Родит он мне его?! Если его по всей Москве уже неделю нету?! Родит, да?!

— Не знаю…

— Не умничай! Грузчиков ему! Больных развозить! Гуманист! — главная взъерошилась не на шутку. — А терминального астматика привезут, ты его своим пердячим паром вместо кислорода откачивать будешь?!

— При чем тут я вообще?! — вяло отбивался Артем. — Что я-то? Я вон за папиросами сгонять минуты не найду!

— Не морочь голову! Больных развезли уже!.. А надо будет, так и посидят минутку, ничего с ними не сделается, — отрезала Клава.

Артем жестко закусил губу.

Помолчав секунду, Клава сказала ласково:

— Ну Артемушка! Ну пойдите сделайте! Трудно разве? Пять минут всего!

Мгновение он смотрел на нее с изумленным негодованием во взгляде; потом резко развернулся и хлопнул дверью.

Клава, напротив, проводила его взором вполне удовлетворенным, хоть и не расслышала, что он там напоследок буркнул.

Но, конечно, возня с баллонами заняла не пять минут. И не пятнадцать. Час убили, не меньше.

Попутно дошли наконец до табачного, Михей тоже был на подсосе.

Когда вернулись, в предбаннике оказалось все так же тихо. Только несколько человек сидело на лавках у рентгенкабинета, да какая-то женщина постанывала на каталке.

— Благодать! — протянул Михей. — Даже странно!

— А что странного? Ночных развезли, теперь затишье до вечера, — сдержанно разъяснил Артем. — Чай пойдешь пить?

В дежурке, как всегда, сизо от дыма, гулко от голосов.

— А мы вот так! — звенящим от воодушевления голосом говорил Калачара, с треском припечатывая доминошную кость к столу.

— Гамна! — вкрадчиво отвечал банщик Равиль, неслышно придвигая к ней другую.

— А укусите-ка! — предлагал медбрат Сучков, звонко щелкая третьей.

— А мы вот так!

— Гамна!

— А укусите-ка!..

Артему это не мешало — умел отвлекаться.

Волей-неволей, а мысли тянулись к нежданной новости: чего от него хотят в военкомате?

По идее, с высшим образованием не берут… раньше, во всяком случае, не брали. А с незаконченным? Он пяти месяцев не доучился… вот глупость-то… Говорят, если четыре курса кончил, уже считается высшим… Кто их знает, что у них почем… а ну как забреют?

Санитарские массы хлестали чай из семиведерного чайника. Он этой бурды обычно не пил (если только уж совсем позарез — весь от жажды потрескался), заваривал отдельно в большой зеленой кружке. Полез в сумку за заваркой — и вот тебе на: не выложил, оказывается, альбом, который вчера у Геры забрал… так и таскается с ним: то-то утром недоумевал с недосыпа — с чего бы это сумка такая тяжелая?

Кипяток в титане всегда был (если, конечно, кому-нибудь пришло в голову вовремя очередное ведро воды бухнуть). Поднос хлеба утром брали из столовой, так заведено; сейчас уж почти все подъели, но все же нашлись две каленые горбушки и пара кусков сахара.

Стал неспешно жевать.

Армии он не боялся. Ну — армия. И что? Два года… подумаешь. Даже наоборот: а вдруг интересно? Вдруг что-нибудь увидишь?..

В больницу санитаром его тоже когда-то отговаривали — дескать, кой черт за больными утки таскать, коли тебе нужно с кистью в руке, с палитрой на отлете… А он пошел и правильно сделал: не сахар, конечно, кто спорит; зато такого здесь навидался, что другой за счастье бы почел хоть одним глазком глянуть, да кто ж ему виноват, что не хватило смелости сунуться; именно здесь, в больнице, пришла идея серии, так и называется: «Больничные люди». Шестнадцать гравюр, одна к одной, лучшее, что у него есть. А откуда бы им взяться, если б он сидел на подоконнике и зырил в окно?..

В общем, не все так просто.

С другой стороны — Лизка… как ее оставить, дуреху?

Подмочил чаем уголок рафинадины, мелко погрыз.

А как все остаются? Проживет как-нибудь два года…

Конечно, как повезет. Запарят в какую-нибудь дырищу, и будешь все два года один и тот же забор перед собой видеть… вроде Калачары. Тогда разве что в портретисты кинуться?

Но ведь есть и дальние заставы… океан!.. горы!..

Есть Афган, в конце концов.

Мысль явилась как-то неожиданно, вдруг: пых в самой башке — как на салюте…

Хотя, казалось бы, что тут неожиданного: уж сколько времени слово «армия» непременно тянуло за собой другое — «Афган». Применил к себе для пробы: она и повернулась совсем иначе…

Вздохнув, он вынул альбом. Гера, аккуратист, чтоб чужую вещь не попортить, обернул листом миллиметровки.

Положил перед собой. Раскрыл.

Верещагин.

Василий Васильевич.

Великий Василий Васильевич Верещагин — ВВВВ…

Все репродукции этого альбома он знал наизусть.

Собственно говоря, ВВВВ в его собственной жизни так появился: баба Сима приклеила на заднюю стенку шкафа, которым была отгорожена кроватка, вырезанную с обложки журнала «Огонек» картинку.

Букв он в ту пору не знал, читать не умел; то, что было написано над и под картиной, долгое время оставалось загадкой.

Саму же ее Артем рассматривал изо дня в день на протяжении многих лет.

И картина не то чтобы даже впечаталась в память — нет, она вжилась, вросла, мало-помалу внедрила множество крепких корешков в самые темные ее глубины.

Нарисовано было просто: большие двери в проеме стены — темные, коричнево-черные, с отблесками; узорчатые, резные (по краю стенного проема тоже мелкое резное узорочье, должно быть, прямо по алебастру).

Закрыты наглухо — ни щелочки, ни скважинки, ни дуновения.

Это все не внутри, не в комнатах, а снаружи: то ли вход с улицы в какую-то хоромину, то ли иное строение во внутреннем дворе. Так или иначе — двери громадные, в какие и на лошади можно въехать.

Двор мощен камнем — широкий камень, в три или четыре ладони, но не по шнурку рубленный: один шире, другой уже. Однако лежат плотно, как влитые. Иные, правда, с трещинами (вдоль одной, сколько помнил себя Артем, споро бежал черный муравей).

Судя по всему, давно лежали камни, не год и не два стучали по ним каблуки и копыта… Значит, и двери давно стояли.

И у этих вековых дверей — два рослых, боевитых человека.

Сразу понятно, что воины, стражники: оба в цветастых халатах (почти что и форменных, только на одном узоры коричневые и бордовые, а у второго проглядывают кое-где глазки ярко-синего); на головах шапки не шапки: накручено что-то как полотенца после бани, да только не белые, не русские, липовые, веселые, а темные, тяжелые, видно что вроде парчи; да еще сверху какие-то перья.

Поясами крепко подпоясаны, кисти туда-сюда болтаются…

Вооружены: первым делом, у каждого в руках копье, не то пика: длинная глянцевитая палка с нешуточным острием, да оно еще зазубренное: небось, таким в руку ткнуть, тут же кровь польется. Пики сразу в глаза бросаются, потому что наверху под остриями какие-то бело-красные хвосты — то ли начесали из чего, то ли и в самом деле у зверей отрезали: пышные, праздничные. И еще много всякого — и тебе луки, и тебе колчаны со стрелами, и кривые сабли…

И все это — двери, мостовая, пики, бунчуки, мечи и луки с колчанами — такое настоящее, всамделишное! Видно, где вмятина какая на щите, где у стрелы оперение трачено, где халат порван…

Бородатые оба. Но лиц почти не видно! — потому что обернулись они и смотрят на закрытые двери.

С опаской смотрят. Или с удивлением?.. В общем, как-то настороженно и напряженно: будто стояли себе спокойно, судачили, может, о том о сем — когда, дескать, смена или скоро ли жалованье дадут, — и вдруг из-за дверей — крик? вопль? зов?..

Вот они и встрепенулись, вздернулись!..

И, подрастая, Артем все думал, так и так прикидывал: что же за этими страшными дверями? Что случилось?

Все новые и новые ответы придумывал… новые и новые картины воображал… Вот бы туда, внутрь, в само полотно влезть, в его реальное до жути пространство — и в щелочку глянуть!..

Малец…

Отхлебнул из кружки: чай перестоял, вязал небо и язык.

Да, вот так жизнь устроена.

Вот так.

Не просто.

Поехал гардемарин Верещагин к генералу Кауфману: зарисовывать, как тот воюет Туркестан…

Зарисовал.

Как бы между делом.

И вот что получилось.

А если б не поехал?..

Какой чай горький получился… «со слоном», что ли?..

Машинально листнул статью, предшествующую репродукциям, взгляд упал на выделенную курсивом цитату:

Еще памятно, как 20 лет тому назад ломились на выставку Верещагина и какое чудовищное и огорашивающее впечатление производили его пестрые и кровавые картины…

— Гамна! — повторял банщик Равиль.

— А вот вы попробуйте!..

Выставки эти, устроенные в комнатах без дневного света, увешанных странными чужеземными предметами и уставленных тропическими растениями, производили ужасный, непреодолимый эффект. Нам ясно помнится, как толпилась перед ярко освещенными электричеством громадными картинами непроницаемая, все растущая масса народа…

— А мы вот так!

— Гамна!

— А укусите-ка!..

Эти яркие или мрачные гигантские полотна, на которых шагали феерично разодетые индусы, богато разукрашенные слоны с магараджами на спинах, на которых тянулись по горам в глубоком снегу несчастные войска или поп в черной ризе отпевал под тусклым небом целое поле обезглавленных голых покойников, — эти полотна действовали, как тяжелые кошмары горячки!

Допил, отодвинул кружку, полез за куревом.

Да, вот так в жизни все устроено. Так становятся художниками…

Чиркнул спичкой, пустил клуб дыма. Затянулся несколько раз, чтобы задурманить голову.

Верещагин!

Вот ведь был человек, а!..

Понесло зимой в Тибет, проводники бросили… и вот там-то, обмороженный, мучась дикими головными болями, кое-как держа карандаш в коснеющих пальцах, — что этот сумасшедший пишет в путевом дневнике? Что царапает на его промерзлых страницах?

Должно быть, насчет того, что до смерти остался только шаг? И что очень жаль так нелепо потерянной жизни?.. Или, может быть, что надо было денег проклятым проводникам больше посулить — глядишь бы, и не ушли?.. И знать бы раньше, что азиаты столь несусветно продажны и подлы, в жизни б сюда не сунулся!..

Это он пишет?

Нет, совсем иное:

Другой раз надобно придти сюда со свежими силами и сделать этюды всех этих эффектов, их увидишь только на таких высотах… Кто не был в таком климате, на такой высоте, тот не может составить себе понятия о голубизне неба, — это что-то поразительное, невероятное, краска сильнее всякого чистого кобальта, это почти ультрамарин с небольшою дозою кармина!.. Розовато-белый снег на этом фоне является поразительным контрастом.

Вот что он пишет: другой раз…

Сумасшедший не сумасшедший, но Василий Васильевич вправе был рассчитывать, что сможет выбраться за границу и в другой раз, и в третий, и в десятый…

Конечно, он не в СССР жил… иначе все было устроено.

А теперь какие Гималаи?

Мысли темнели и сгущались.

Теперь своей волей никуда не попадешь…

Размышляя, он немигающе и невидяще смотрел перед собой. На столе возле кружки лежала папиросная пачка. Он ни кружки не видел, ни папирос; только чувствовал, додумывая, как что-то сгущается в мозгу, наливаясь неприятной тяжестью…

И вдруг чья-то рука сунулась в круг его мыслей, окаменевающих вокруг папирос и кружки, и схватила пачку, мгновенно и грубо нарушив всю конструкцию; это простое движение оказалось неожиданно сокрушительным: сердце сжалось от неожиданности, и весь он содрогнулся — как будто лопнул канат или сорвалась струна.

— Да хорош! Свои надо иметь!..

Вскочил, чуть не повалив стул, нелепо оглянулся, приходя в себя; отшвырнул пачку, прошагал к дверям…

Команда

О бронежилетах когда-то давно, чуть ли не в семьдесят девятом, рассказывал Бронникову Мишка Пепловский. Откуда он сам о них сведения почерпнул — неизвестно, но только сидели они в ресторане ЦДЛ, допивали да покуривали. Кажется, в тот самый день, когда появилось правительственное сообщение. Новость мусолили повсюду с самого утра, Бронникову все это уже надоело, а Мишка никак не мог успокоиться, и вот теперь толковал за бронежилет: штука-де страшно надежная, держит выстрел в упор.

— Ну уж прямо в упор! — без азарта усомнился Бронников.

— С пяти метров — точно! — отрубил Пепловский. — Этих ребят, знаешь, тоже не голячком кидают. Не прошибешь! Давай. За мир во всем мире.

По ногам сифонило, на улице морозило, сыпал сухой снег, а тот, что уже упал, лежал сизыми пластами на карнизах. Запьяневший Пепловский бубнил о чем-то военно-героическом, и Бронников под аккомпанемент его россказней лениво пытался представить, как же все это бывает на самом деле.

В тех краях теплее…

Он попытался вообразить, как мглистой ночью грохнули траки — грохнули и заскребли во визгливому базальту кривошеих, отвратительно скользких дорог. Представил, как поползли колонны, похожие на гремучих фосфорных червей. Эхо их суставчатых содроганий падало с серпантинов, гуляло от обрыва к обрыву, и взъерошенные лисы-корсаки, проваливаясь в снег по брюхо и молотя его саднящими лапами, скачками неслись куда-нибудь в дальний сай, долго потом, улепетнув уже в глухие, от века безлюдные верховья, прижимали уши и опасливо помаргивали, уставившись из-под куста в шелестящую тьму ночного снегопада и прислушиваясь к дальнему гулу.

Наверху тоже гудело, накатывало волнами. Очевидно, что-то чрезвычайно громоздкое и тяжелое с усилием перемещалось там, в мути беспросветных чернот и туманов, но не было видно в облаках ни блика, ни луча, ни отсвета багрового бортового огня. В салонах вибрировали металлические скамьи, горели неяркие сдержанные лампы. Свет их позволял дремать, и в полусне множество разных картин и воспоминаний слеталось к людям, по-извозчичьи сутуло сидящим на этих скамьях. Гул тек все дальше и дальше к югу — туда, за вершины невидимых гор, за путаницу хребтов, в области, лежащие далеко за пределами обыденного воображения и существующие более на картах, нежели в действительности. Когда они, эти области, постепенно приближаясь, оказывались наконец прямо под рубчатыми подошвами ботинок, под дюралевым полом, и всякая вертикаль, опущенная от любого из сидящих на вибрирующей скамье, должна была неминуемо упереться в их пределы, лампы вспыхивали ярче, распахивался люк и чужая промозглая ночь принималась в нем полоскать и биться, опасно заплескивая порог. Все встряхивались, ежились, начиналось побрякивание пряжечек, проверяемых напоследок нервничающими пальцами. Ноги на рифленом полу подбирались, словно кошачьи лапы, пружинили мыски. Рев и свист ломились в люк, норовя слоистыми пальцами порвать его овальную ротовину. И вот случалось что-то неуловимое — рявкал ревун, время останавливалось, перечеркнутое взмахом резкой ладони, и тогда люди начинали медленно падать в черноту чужого ветра, беззвучно ахая и плавно пропадая в скользящих мимо сиреневых предрассветных вихрях; они ступали в провал друг за другом, и ночь подхватывала их, унося на ледяных крыльях; они ложились в стеклистые струи и в абсолютном безмолвии напряженных донельзя нервов крутились в них, судорожно прижимая металл к теплому черепашьему панцирю бронежилета; время включалось, и тогда они рвали кольцо…

Впрочем, может быть, теперь и колец-то никаких нет. Может быть, теперь парашюты сами раскрываются. Так или иначе, он легко мог представить себе косые пунктиры десанта, гуляющие по обрывчатому небу.

Бронников положил погасшую папиросу на край полной пепельницы.

— А если в живот? — спросил он.

— Конечно, если в живот, — сказал Пепловский, глубоко затягиваясь и щурясь. — Нет, конечно, если снизу в живот… Радости мало.

— То-то и оно, — кивнул Бронников. — Какая уж радость…

Крови Бронников не терпел с детства — то есть всегда, сколько себя помнил. Даже минутная процедура взятия крови из пальца приводила если не к обмороку, то к самому его порогу, к мутной белой кисее перед глазами, в которой предметы и звуки становились плоскими, как бумага, и легкая тошнота, мешаясь с потом, холодила мир. Дурь накатывала, как только он входил в амбулаторный кабинет и протягивал руку, стараясь не смотреть в ту сторону. Он и так знал — там стеклышки, трубочки; кое-какие уже полны ею: темно-бордовые, а от страха кажется, что ослепительно красны. Протягивал руку, ждал, когда ромбовидная стальная игла в жесткой руке медсестры куснет острием: плоть хрустнет, прорываясь (да, хрустнет! — для тех, кто слышит), а потом выпустит рубиновую каплю. А если капля не выступит (так оно обычно и бывало, потому что в нем вся кровь застывала и пряталась в самых дальних углах ослабшего тела), ее станут выжимать из пальца, как выжимают остатки пасты или клея из мертвого тюбика… Стальное острие рвало микроскопический участок кожи, и он сразу оказывался на самом пороге, а то и переступал его и потом, приходя в себя на кушетке, встречал розовые лица медсестер, выплывавшие к нему из голубого облака нашатыря. С годами кое-как научился с собой бороться: смешно, в самом деле, здоровый мужик…

Ах эти рубиновые капли!

Кровь была несомненно связана с жизнью. Вид уходящей, растекающейся по ладони крови был видом уходящей жизни, и душа справедливо не поддавалась на беспомощные увещевания разума, что, дескать, для медицинского анализа ее, крови, нужно всего несколько капель и что жизни это повредить не может. Нет, душа мертвела, закатывалась, норовила ускользнуть куда-то во мрак небытия. Душа знала свое: раз выбежав, кровь — такая яркая, такая страшная, такая быстрая! — уже не сможет вернуться в дом, в тело, под кожу, где переливаются и струятся целые моря ее, целые океаны — пять литров, как говорят… Душа упрямо твердила: видишь, уходит кровь! — а вместе с ней и жизнь.

А потом как-то раз в гостях, покойно усевшись в кресло и в ожидании угощения листая попавшийся под руку охотничий журнал, наткнулся на одну крайне простую и совершенную формулировку: метательный снаряд (пуля, картечь, дробь) предназначен для того, чтобы нарушить целостность основных артерий и вен выбранного охотником животного. Далее холодно трактовались вопросы, касавшиеся того, как быстро при известной удачливости попадания упомянутое нарушение целостности артерий приведет к ослаблению и гибели объекта охоты.

Вот оно! — вскрикнула душа. Вот оно, вот! Кровь выливают на землю — и вместе с ней уходит жизнь! В животных стреляют не для того, чтобы пуля убила их, нет; как их убить, если они полны крови?! — пока полны крови, они бессмертны!.. В животных стреляют, чтобы в их телах образовались дырки, необходимые для истечения крови, — да, да, об этом свидетельствовал авторитетный журнал, подтверждая свои слова диаграммами и иллюстрациями! Да, да! — и когда вся кровь вытечет, они умрут сами… Вот оно, вот!.. — содрогалась душа, пораженная холодным механицизмом описания этого процесса.

От животных легко было перейти к человеку, ведь и в человека, должно быть, стреляют с той же целью: чтобы с помощью метательного снаряда нарушить целостность артерий и вен. Когда в его тело попадает пуля, кровь брызжет и течет по чему ни попадя — по траве, по асфальту, по земле. Людей необязательно убивать: когда выльется вся кровь, они, подобно животным, умрут сами.

Стало быть, если в него попадет пуля — чикнет под самую кромку бронежилета, — кровь брызнет и польется.

Бронников невольно поежился. Он легко мог вообразить, как маленький снарядик, вращаясь и юля, подлетает все ближе и ближе, и вот наконец касается одежды. Он мал, да удал — жмет и давит, и одежда сначала проминается, а потом начинает рваться под его осиным острием; мягкий живот успевает немного вдавиться, а потом кожа не выдерживает и тоже начинает рваться все шире и шире. Снарядик ввинчивается в плоть — в тело, в мясо, — и первая кровь колечком бисерных капель выступает вокруг. А он все крутит и лезет глубже, и прорывает мышцу; и в этой картине всего ужаснее ее тупая необратимость — ведь это вылить кровь легко, а наполнить жилы кровью невозможно!.. А снарядик все прет и вот, намотав на себя какие-то красные клочья, последним усилием пробивает крестец, и размолотая кость, похожая на куски рафинада, мешается с пузырчатой пеной…

С тех пор прошло два с лишним года; за это время прошуршало, прознобило множество слухов о тамошних делах, один другого страшнее и гаже. Слухи вынужденно сочетались со свойственным человеку желанием верить в добро, а также с газетным трезвоном, духоподъемными песнями, телерепортажами, в которых румяные комсорги жаловались на свои тамошние проблемы: не хватало подчас хорошей воспитательной литературы, а та, что имелась в наличии, шла нарасхват, командиры чуть не до драки спорили, которому взводу первым посчастливится прочесть трилогию («Малая земля», «Возрождение» и «Целина»), чавкающе-чмокающий автор которой столь заслуженно снискал лавры Ленинской премии; с вентиляторами в Ленинских комнатах иногда было напряженно; столичные артисты не успевали в некоторых случаях объехать части; трудновато также приходилось с возможностью принять желающих на курсы заочного Университета марксизма-ленинизма… ну и в том же духе.

Ни желание верить в добро, ни бескорыстные усилия звонарей не могли затмить брезжущее понимание смысла происходящего: чтобы комсорговы подопечные бодрее шагали туда, где будет нарушена целостность основных артерий и вен, следует до последней секунды оберегать их от запаха и вида крови.

В общем, когда позвонил Артем и между делом, как нечто незначащее, посмеиваясь, сообщил, что его забирают в армию, Бронников вспомнил именно тот зимний вечер, именно ту болтовню о бронежилетах…

* * *

Военкоматы мели жестко, это и прежде было известно, врачебные комиссии жестко либеральничали, легко документируя похвальное желание выглядеть здоровым и безжалостно разоблачая наивные попытки сказаться больным. Простые уловки вроде неявки по повестке не действовали: нагрянут вживую, будут тарабанить в двери, в случае неуспеха двинутся по месту работы, начнут трясти начальников, требуя немедленно предъявить уклониста. Поговаривали, что и в метро проверяют молодых людей соответствующего возраста. Конечно, можно было с работы уволиться, в метро не соваться, дома не показываться, но тогда по месту прописки должны были остаться железные люди, готовые вынести каждодневные визиты недоброй милиции, на что Артемовы старики в силу преклонного возраста и нездоровья способны явно не были.

Однако понятно, что Кира, во-первых, и сама могла много чего сделать, и, во-вторых, сокурсниц у нее в разных отраслях врачебной науки оставалось вдосталь (сокурсников было куда меньше — многие успели умереть от водки). И если, скажем, не хочется впоследствии всю жизнь с диагнозом мыкаться, так не обязательно по психиатрии идти, можно и по соматике пустить, никто не мешает, мыслимых причин полно — почки-печень, селезенка, близорукость, сердце…

Однако будущий призывник на первые же слова заявил наотрез, что помогать ему не надо, он сам в больнице работает: дескать, за себя самого радеть куда сподручней. То есть чтобы, значит, не совались. И даже не рыпались.

Самого Бронникова в ту пору просто колотило. Казалось бы — с чего?.. ведь не сын, в конце концов… но колотило так, будто речь шла о сыне.

Прежде он не знал чувства, столь чистого в своей незамутненной беспросветности. Даже в дурке, в мути окружающего безумия, когда, казалось, вот-вот что-то лопнет в голове, порвется — и прощай навсегда здравый ум. (Или уже поблекло, затянулось жизнью?)

С чем сравнить?

Ну как если бы он, с детства шагая по земле из конца в конец, с улицы на улицу, из дома в дом, топая по твердой и сплошной поверхности без каких-либо опасений (а то даже и переходя на бег); так вот, шастая туда-сюда — вправо-влево, за угол, из-за угла, в переулок и на площадь, по бульвару и проспекту, по камням и по земле, по асфальту и по оставшимся кое-где мостовым, — твердо ставя стопы куда придется и будучи бессознательно уверенным, что, куда бы ни поставил, стопа все равно найдет себе опору, — так вот, как если бы он неожиданно прозрел и увидел, что пути, по которым прежде беззаботно хаживал, представляют собой отнюдь не широкие площади и безопасные тротуары, а прихотливое сплетение узеньких троп, разделенных черными, безнадежно глубокими пропастями.

Оказалось, стоит лишь чуть шатнуться в сторону — и камнем ухнешь вниз, бесполезно извиваясь и крича, пока не распылишься на чугунных остриях; оказалось, только слепота мешала видеть тщетность попыток пройти, не сорвавшись; только случай помогал остаться в живых.

Как если бы пела птичка на ветке, шевелило дерево листвой, бежали по небу облака и вообще происходили некоторые события, ничем не связанные между собой, и не было бы видно вперед далее, чем на гулькин нос. Но однажды ни с того ни с сего покровы стали прозрачны, и тогда обнаружилось, что птичка является такой же шестеренкой, как жучок и бабочка, и облако приспособлено к маховику, и шевеление листьев также вызывается строго определенным движением некоторого элемента огромного, стучащего днем и ночью механизма. Который никакими силами нельзя ни выключить, ни заставить делать что-нибудь другое: как не остановить локомотив, грохочущий по рельсам. И сами рельсы — не переложить!..

Кстати говоря, велико же было его удивление, когда добрый ангел Шелепа потянул за свои веревки, веревки привели в движение несколько бездушных манекенов (при встрече с ними оказалось, что они ловко умеют притворяться людьми и даже пьют водку), и эти манекены, повинуясь таинственным законам своей кукольной механики, слаженным движением сунули под титаническое колесо какой-то несущественный дрючок — спичку, прутик, — но сунули, видимо, в нужном месте и в определенное, единственно правильное время, — и что-то крякнуло, механизм подпрыгнул, перескочил на другой путь и понесся дальше, давя и размалывая кого-то другого, — и петли его никто даже не заметил, не стал кричать: крушение! крушение! крушение!..

Все оказалось чрезвычайно просто. Когда прошло сердцебиение, пропасти и обрывы стали постепенно туманиться, покрываться не то пылью, не то инеем, не то еще каким-то непрозрачным веществом. Пространство мало-помалу затянулось и снова стало таким, как раньше, — гладким и твердым, и в любую его точку снова можно было без опаски ставить ногу. Покровы помутнели, приняли свой прежний вид, птичка спрятала за ними шестерню, торчавшую из самой глотки, облака свободно потекли по голубому осеннему небу, то и дело хмурящемуся для мелкого дождя, и вообще все стало разрозненным, хаотичным, бессистемным, каким и должно быть. Люди тронулись и пошли по своим делам, управляемые собственной волей…

Но это было позже.

Сам новобранец отнесся к делу с идиотской, даже какой-то демонстративной легкомысленностью: дескать, ничего страшного, все ходят — и он пойдет, отец служил — и он послужит; он же не виноват, что в Суриковском нет военной кафедры; была бы кафедра, так и разговоров никаких, но в Суриковском кафедры отродясь не было, так что придется послужить солдатом, отдать долг; и вообще, если смотреть на вещи честно, то непонятно, почему все отдают, а он должен менжеваться и искать отмазки; с высшим образованием художников если и берут, то на год, это правда, но ведь он, к сожалению, диплома не получил: выгнали с пятого курса после того, как комсомольскому горлану-главарю прилюдно съездил по морде, да так удачно, что едва дело не завели; в общем, два года отбухает, и дело с концом. С чего взяли, что его направят именно туда, совершенно необязательно; честно сказать, он в Азии никогда не был, с удовольствием обозрел бы тамошние горы и пустыни, для художника — бесценный опыт, ну да сам проситься не станет, можно погодить, не то время; а страна большая, почему бы не прокатиться в Сибирь или на Дальний Восток, там иных красот хватает, карандаш всегда с собой, было бы только время наброски делать… И опять о своих больничных завоеваниях: о набросках, о полотнах, о гравюрах, будь они неладны! Большое дело эти гравюры, чтобы из-за них башки лишаться!..

Злясь и нервничая, Бронников думал о нем беспрестанно. Взросло выглядит — а как мало при этом соображает. Понятно: по молодости лет и сама жизнь не имеет цены, как не имеет цены солнце или небо. Жизнь выглядит столь же ослепительно великой, нескончаемой; из этого бездонного колодца можно черпать всегда — и всегда так же много и жадно, как сейчас. Лишь когда на той заурядной фаянсовой миске, которой, оказывается, была твоя утлая жизнь, накопится достаточное количество щербин и трещин, она станет дорогой, единственной, близкой…

Как растолковать, убедить?.. Дошло до того, что к нему вернулась неприятная привычка вести мысленные диалоги, выступая в них и от себя, и от Артема; давно такого не было — с тех пор как с Кирой они расставались… и с гадом Семен Семенычем тетешкались. Из утомительных, несмотря на свою воображаемость, споров Бронников, разумеется, всегда выходил победителем: аргументы его были неопровержимы, логика тверда и пронзительна, и только занудством призрачного Артема можно было объяснить, что им никак не удавалось прийти к согласию (натуральный Артем занудой не был, а мыслимый бессовестно нудил и кочевряжился, заставляя снова и снова возвращаться на прежние круги).

А при последней попытке увещеваний и вовсе ответил жестко, аж резануло: все, хватит! Мол, не суетись, Гера: судьбу не надо испытывать, судьба сама, если надо, вывезет, а если упрется — то хоть как перекрутись, а угодишь в самое пекло. Не будем трясти деревьев, а то как даст шишкой по голове! Хорошо? Ну хватит тебе, не обижайся… договорились? Кривая вывезет.

Как же, кривая! На той кривой цинк и привезут… Умник чертов.

Бронников освирепел, но виду не подал. Если на то дело пошло, то и ладно: нам известности не нужно. Мы можем и втемную.

Вообразил все выгоды этого положения (даже привкус чего-то сладкого ощутил: Пьеро машет ручками, злится, являет себя, настаивает на своем; да вот жаль не знает, бедняга, что и ручки его, и ножки, и головенка-тыковка, и язычок его балаболящий упрямый — все управляется черным дядькой в ослепительно белых перчатках).

Упоительно успокоился и позвонил Шелепе.

Всегда так было, еще со студенчества. Помыкаешься, помыкаешься, потом звонишь Шелепе. Или просто заходишь. Прежде они жили рядом. Уж если Шелепа не посодействует — тогда все, сливай воду. Шелепа и по пустяку мог помочь, но по пустякам Бронников его не дергал. Последний раз — когда с его помощью Бронникова вопреки всему через полгода после больнички сняли с учета в психиатрическом диспансере. И даже не очень дорого вышло. Теперь вот это.

Шелепа долго перхал в телефонную трубку, бранил американов, выдумавших проклятое зелье — табак.

— Что ты хочешь, — сказал Бронников. — Известное дело: империалисты.

— Собаки, — сказал Шелепа. — Руки бы им оторвать. Как сам-то?

— Лифтером служу, — легко сказал Бронников.

— Ага, — не удивился Шелепа. — Какие дела?

Выслушав и поворчав насчет того, что по приятным поводам его никто никогда не беспокоит, прохрипел недовольно, что дело, в сущности, пустяковое, гроша ломаного не стоит; и лучше всего было бы Бронникову выкинуть все это из головы, не напрягать свои немногочисленные извилины и никому не морочить голову.

— Он кто тебе?

— Ну… племянник.

— А с чего ты взял, что его туда?

— Не знаю, — сознался Бронников. — Так, на всякий случай. Не можешь?

— Ох и баламут, — буркнул Шелепа. — То-то и оно, что не знаешь. Вечно у тебя какая-нибудь фигня. Жил бы себе спокойно…

— Что делать, — сказал Бронников.

— Есть, конечно, кое-какие концы, — сообщил после непродолжительного раздумья Шелепа. — Можно потянуть за веревочки.

— Потяни, — попросил Бронников. — Бутылка с меня.

— Ишь ты — потяни, бутылка, — заворчал Шелепа — Бутылкой не отделаешься. И что тянуть без толку. Надо номер команды знать. Я эту процедуру подсек когда-то. Дело должно закрутиться. Они же не могут вынуть его из одной команды и переставить в другую, пока он еще ни в какую не попал. Правильно?

— Подожди, — сказал Бронников. — Какие команды, ему же не в футбол играть!

— Ага, футбол! — захрипел Шелепа. — Хоккей!..

Бранясь и перхая, с той одновременно терпеливой и презрительной интонацией, с которой всегда излагал вещи, сами собой, на его взгляд, разумеющиеся, описал вкратце механику. Призывников сбивают в команды. Так называется у армейских — команда. Да, как в футболе. Все попавшие в одну команду окажутся там, куда команда эта будет направлена. Если туда, значит, именно там и окажутся. Команды формируются некоторым более или менее произвольным образом. Произволом человека, который непосредственно этим занимается. Сидит там, короче говоря, некий икс. Перекладывает дела с одной полочки на другую. Всегда может одно взять и переложить еще раз. Туда или сюда. Одно туда, другое сюда. Куда захочет, в сущности. Сам он ничего конкретного не хочет. Ему все равно. Для него все эти Петровы и Сидоровы на одно лицо. Цвета картона. Но если дернуть за веревочку, он может поинтересоваться тем или иным человечком из массы безликих Петровых и Сидоровых. И положить его дельце на нужную полку.

— Поэтому ты позвони, когда выяснится команда, — сказал Шелепа.

— Как же она выяснится, подожди, — забеспокоился Бронников.

— Вызовут его на комиссию, — объяснил Шелепа. — Тогда же, скорее всего, и скажут. Не скажут — отдельная история. В общем, ты мне сразу звони, будем узнавать, что к чему. Ну привет, а то ко мне тут люди пришли.

— Какие люди? — спросил ободренный Бронников. — Какие люди к тебе, старому бандюге, могут приходить? И откуда ты только все знаешь?

Шелепа задумался на несколько секунд.

— В школе нужно было хорошо учиться, — буркнул он.

И положил трубку.

Сигизмунд Аржанов

Юрец предлагал осуществить задуманное в ЦПКиО. На его взгляд, у Центрального парка два очевидных преимущества: во-первых, свежий ветер с Москвы-реки; во-вторых, небывало широкий окоем, вбирающий в себя пространство чуть ли не до самого Клина.

Однако Бронников склонил товарища к Измайловскому — пилить туда было, конечно, совершенно не с руки, зато его окраинная глуховатость, в сравнении с суматошностью парка Горького, выглядела весьма и весьма привлекательной.

Договорились в одиннадцать на «Курской». Бронников приехал чуть раньше и минут десять стоял у серо-мраморной колонны, дожидаясь.

Пассажиропоток был темен и сыроват (он и сам держал в руке сложенный зонт). Характер течения странно разнился от поезда к поезду. Высыпали, в общем, одинаково: пш-ш-ш! — будто рванули ручку, раскрывая кузов, и плотный бетон с рокочущим шумом повалил в поддоны. Но уже через мгновение становилось ясно, что из вагонов одного поезда выплескивается толпа бестолковая, разболтанная, разбродная, бессмысленной своей суетливостью не уступавшая базарной, а из следующего, казалось бы, точно такого же, почему-то совершенно иная: неожиданно собранная, хмурая, устремлявшаяся к эскалаторам с мрачноватой решимостью армейских колонн…

Юрец вынырнул из человечьей реки неожиданно, как всегда это бывает в метро, и буквально в двух шагах от Бронникова. Одной рукой он цепко держал матерчатую сумку (в ней круглилось что-то вроде двухлитровой банки), другой то смятенно хватался за расхристанный ворот линялой байковой рубашки, то мял подбородок, отливавший после недавнего бритья грозовой синевой. Вид в целом был у него сиротский: озирался встревоженно, время от времени глядя на искомое в упор, но так, будто смотрел в совершенно прозрачное стекло; залысины блестели, а седоватый пух вокруг мощной выпуклости затылка жалко трепетал на сквозняке.

— Проспал, двоечник?! — выждав пару секунд, гаркнул невидимка Бронников, хватая его за локоть.

Юрец вздрогнул, дернулся, но все же не рванул улепетывать вдоль перрона, а кое-как сфокусировал разъехавшийся от неожиданности взгляд.

— Старик, ты что?! Разве можно?! Это ж инфаркт!.. смерть!..

— А зачем опаздываешь?

— Ну, старик, ты же знаешь: кому ближе, тот и… Вообще, что значит — зачем? Я не нарочно… Поехали.

Ехать предстояло недолго и, на взгляд Бронникова, лучше было бы омыть душу молчанием, чем орать, соревнуясь с туннельным грохотом железных колес. Однако Юрец сразу начал толковать насчет только что прочитанной книжки. На перроне он еще опасливо оглядывался и бубнил так скрытно, что половины Бронников не разбирал, вникнуть не мог и только раздражался; понял только, что книжка из-под пера журналиста, в тридцать каком-то году бежавшего из советского концлагеря в Финляндию. Однако к тому времени, когда вагон тронулся, Юрец то ли уже настолько увлекся собственным рассказом, то ли просто решил, что за скрежетом и гулом никто из иных пассажиров ничего не услышит: короче говоря, хоть и отрывисто, но совершенно без опаски покрикивал в ухо, так тесно приникая, что Бронников чувствовал то жар дыхания, то влагу слюны.

— В общем, огромная алюминиевая кастрюля! Замерзшая! Льдина щей! Щи, конечно, только название одно! Вода c гнилой капустой, пара селедочных голов!.. Выходит он с ней из палатки, а там девочка какая-то! Местные дети вечно у них что-то клянчили! Представляешь? — у лагерников клянчили! В лагере голод, а уж в деревне!.. И она ему кричит: дяденька, дяденька, дай! Может, что осталось! Лет одиннадцати! Дай, говорит, дяденька!..

Бронников недовольно кивал в ответ (зачем орать-то, елки-палки, на весь вагон!), тем более что скоро приметил, как странно клонит голову парень, стоявший метрах в полутора от них. Рослый парень, симпатичный. Брючки, рубашечка. Папочка под мышкой… Прислушивается, что ли? Ничего связного этот парень, конечно же, расслышать был не в силах — Бронников и сам половины не разбирал за железным ревом поезда, делавшим голос Юрца чужим и плоским; но отдельные слова — мог несомненно. А Юрец уже не раз выкрикнул и «лагерь», и «гэпэу», и однажды даже «эти бляди большевики», за что Бронников сунул ему локтем в бок.

— Да ладно тебе, ничего не слышно… Ну и вот!.. Он ей: тут, мол, лед один! А она в ответ: ничего! Ты, дескать, дай только, а уж я отогрею! И чуть ли прямо не вырвала у него эту кастрюлю! Распахивает зипунишко — под ним нет ничего, только ребра торчат, — а морозище! ветер! зима! чего ты хочешь — Свирьлаг!.. прижимает гребаную эту кастрюлю к лядащему своему тельцу!.. запахивает зипун!.. и садится на снег!..

Поезд зашатался, завыл — должно быть, под днищем вагона веером сыпались искры с тормозных колодок.

Но все же скорость падала, и по мере утишения бешеного разгона Юрец тоже маленько смирял голос:

— А он не понял сначала… оторопел как-то… а потом, уже когда в палатку вернулся, сообразил, что она задумала: растопить эту глыбу!.. глыбу замерзшей пищи!.. девяносто пять процентов воды, а остальное только свиньям!.. расплавить ее теплом тела!.. скелетика своего!.. а всей жизни в этом жалком скелетике и на десятую часть не хватит!..

— Станция «Бауманская», — сказал строгий женский голос в громкоговорителях.

— Тихо ты, — буркнул Бронников.

Несомненно, парень так и тянул шею, прислушиваясь. То есть как тянул? — не шею, шею не мог, это было бы заметно. Но уши у него прямо-таки светились от напряжения.

— И тут он опомнился, выскочил снова, — бормотал в ухо Юрец. — Она сидит в снегу, трясется вся. Он за кастрюлю. Она в крик: дяденька, не отбирай! Он ее швырком в палатку, объедки какие-то были, дал ей…

— Осторожно, двери закрываются! — сказала женщина еще более строгим голосом. — Следующая станция — «Электрозаводская»!

Двери схлопнулись.

— И вот тут-то он и пишет!.. что, мол, как же это они!.. То есть он-то пишет: мы! Как же это мы!.. Мы, взрослые люди России, тридцать миллионов мужиков!.. как могли допустить наших детей до такого?.. Ведь мы, он пишет, мы, русские интеллигенты!.. мы знали, чем была Великая французская революция! Могли себе представить, чем будет столь же великая революция у нас!.. Как же это мы позволили?! Как это мы все, все поголовно не взялись за винтовки?..

Бронников видел, что парень, повиснув на поручне, всем телом этак безвольно висит, длинной соплей стекая с хромированной железяки, будто так вот его и мотает на ходу вправо-влево… а на самом деле делает все, чтобы приблизиться к Юрцу еще хотя бы на сантиметр.

— Что помещики? Что капиталисты? Что профессора? Помещики, он пишет, в Лондоне, капиталисты — в наркомторге, профессора — в академии!.. А вот все эти безымянные мальчики и девочки!.. На костях миллионов таких скелетиков, пишет он, строится социалистический рай!.. И фотографию Ленина тут вспоминает! Есть такая, знаешь: Ильич в позе Христа, окруженного детьми: «Не мешайте детям приходить ко мне!» — Юрец визгливо рассмеялся, жестом пригласив Бронникова присоединиться. — И знаешь, что я подумал?.. Понимаешь, эта девочка, эта жалкая, истощенная, голодная девочка — это Россия! А ледяная кастрюля, глыба льда, равнодушного ко всему живому, — это власть! И бедной девочке никогда, никогда эту кастрюлю не согреть и не растопить! Так она и протянет свои лядащие ноги, нежно ее обнимая!.. Понимаешь?

— Станция «Электрозаводская».

Бронников схватил его за руку, яростно потянул, выволок на перрон.

— Что? Куда? Спятил совсем?

— Иди!

Когда двери снова зашипели, закрываясь, он оглянулся.

Нет, никого… парень не шел за ними… показалось, что ли?

Но ярость должна была найти выход.

— Ты идиот?! Что ты орешь на весь вагон?!

Юрец изумленно хлопал глазами.

— В Монастыревку хочешь?! В «Кащенко»?! Завидки берут?! Ленин! Винтовки! Почему не взялись за винтовки!.. Они тебе устроят винтовки, кретин!..

Голос гулко ахал под сводами пустой в этот час станции, и теперь уже Юрцу пришлось на него шикнуть:

— Ты сам-то что орешь?! Сдурел?..

* * *

В вагоне следующего состава обнаружилось свободное местечко. Юрец сел, котомку с банкой поставил на колени и заботливо обхватил руками — примерно как беременная свой живот.

Поезд вынырнул из туннеля, шел поверху, и Бронников смотрел на переливчатый, жемчужный цвет текучих облаков (дождь стал совсем мелким, чертил на окне изящно, по-японски), на ржавые ангары, железнодорожные тупички и сараи, уютные овражки с золотыми россыпями одуванчиков по краям, причудливые груды металлолома, малахитовую траву и лаково-изумрудную, не исчерненную еще гарью листву…

Сердиться на Юрца не хватало зла. Вот доведет, доведет до белого каления!.. а потом брякнет что-нибудь смешное или просто посмотрит со значением — и Бронников уже не понимает, с чего так кипятился минуту назад.

В институте его в насмешку звали Бывалым — потому что вечно он все, чего ни коснись, знал лучше всех, особенно если дело шло насчет вещей и дел малоупотребительных. Например, если надо выяснить, как свежуют сохатого и заквашивают верблюжье молоко или, например, каков точный порядок горячих блюд на уйгурской свадьбе — это к нему, конечно, к Юрцу, все расскажет как по писаному. Он был наполнен самыми разными и неожиданными сведениями (будучи собранными вместе, они должны были выглядеть неряшливой кучей разнородной мешанины): запросто мог процитировать полстраницы Вольтера по-французски, с легкостью переходя затем на английский, чтобы зачитать кое-что из Томаса Гоббса; через минуту, заговорив о музыке, спросить: «Помнишь, у Малера в Третьей симфонии — в самом начале, чуть ли не в пятом такте, — есть такое маленькое пиццикато?», тут же сделать заявление о рецептах варки датского пива и посетовать на качество отечественного. Кстати сказать, в пивных его всезнайство в сочетании с тем, что еще в девятом классе школы, то есть по меркам мирного времени чрезвычайно рано, Юрец порос мощной мужицкой бородой, производило временами эффект ошеломительный: из-за того, что посторонние выпивохи не понимали сути происходящего, пару раз дело едва не кончалось мордобоем.

Над ним всегда беззлобно потрунивали. Великан Сема Берман по прозвищу «Полторак» как-то раз, когда Юрец заявил, что по части выпивки может обставить любого и вызвался допить ополовиненную, а затем с неудовольствием отставленную Берманом кружку пива, хмуро заметил, что, дескать, да, спору нет: пить больше всех и допивать за всеми — это и есть дело настоящего мужчины…

Нелепая страсть к экзотическому имела под собой, как полагал Бронников, тоску по перевоплощению: Юрцу было скучно изучать технологии загрузки кокса, и потому он, приехав в числе иных студентов-практикантов на Днепровский металлургический комбинат им. Ф. Э. Дзержинского, в первый же день, бродя по окрестностям и наткнувшись на какую-то барахолку, обзавелся пошитыми явно еще до Гражданской войны просвечивающими на заду штанами-галифе. Не смущаясь тем, что завязочки древних штанин болтаются над цивильными ботинками, Юрец маршировал вдоль прокатного стана, горланя что-нибудь вроде:

Играет гитарос и дудос,

Играет и такос и сякос, —

Это идут барбудос,

С песней идут в бардакос!..[2]

Изумлению чинных местных инженеров не было предела…

Через неделю на той же барахолке купил отчаянный Юрец и хромовые сапоги. Став в сильную копеечку, они подняли его облик от деревенского придурка до фольклорного героя вроде матроса Железняка. В ночь после их приобретения Бронников проснулся от непривычного звука. В шестиместной комнате общежития плавал стеклистый свет уличных фонарей; Юрец, занимавший соседнюю койку, заворочался, и снова что-то заскрипело. В конце концов Бронников приподнял одеяло: Юрец спал обутым, сапоги жали, и когда он во сне сучил ногами, пованивающая кожа отзывалась бодрым скрипом…

Сапоги повлекли за собой новое приключение: вечерами Юрец стал таскаться на конезавод; вернувшись, горделиво повествовал об особенностях разной сбруи, аллюрах, породах; ахалтекинец и кеглян, бабки и камарги, мундштук и гонтер, ковка и сыромять, гвозди и зацепные отверстия, вальтрап и капцунг — все это из него так и сыпалось. Он выклянчил у Мити Карпова байковую жилетку с замшевыми боковинами, а у Машки Козловцевой — алую, искусственного шелка, косынку; ходил с палочкой и называл ее «стеком», а бороду всякий раз тщательно расчесывал и одеколонил.

Недели через три его конской жизни Бронников выбрался поглядеть.

Он пришел в самое время: Юрец как раз в седле, парень в центре круга держит корду, пегая кобыла идет рысью.

Юрец смотрелся красиво: левая рука вальяжно и расслабленно держала повод, правая так же вальяжно висела вдоль корпуса; косынка, повязанная шейным платком, светилась на закатном солнце, борода торчала лопатой, а надменная физиономия хранила примерное такое выражение, с каким средневековый суверен мог размышлять о судьбе прогневившего его вассала.

И если бы при этом Юрец не вихлялся из стороны в сторону, будто связанный веревочками, то и дело сползая с седла то в одну сторону, то в другую, и не растопыривал худые ноги, ступни которых почему-то беспрестанно вылетали из стремян!..

На третьем курсе буйную растительность Юрца погубили безжалостные установления военной кафедры.

Трудности у него возникли на первом же занятии по строевой подготовке. Капитан Мережко, на плоском лице которого, по мере того как он присматривался к Юрцу, проявлялось выражение недоумения, с каким, бывает, недалекие люди смотрят на дрессированных животных, в конце концов остановил колонну.

— Вот вы! Два шага вперед!

— Я? — недоуменно озирался Юрец, тыча в грудь пальцем. — Меня?

— Вы! Да, вы!

Польщенный вниманием, Юрец посеменил вперед.

— Два шага, я сказал! — взорвался капитан. — Что вы делаете?! Назад!

Юрец вернулся, недоуменно пожимая плечами.

— Два шага вперед!.. Стойте! Два, я сказал! Назад! Вы считать умеете?! — надрывался капитан. — Два шага вперед!.. Стоять! Два! Два! Два — знаете?! Два!!!

После пятой или шестой попытки Юрец ткнул себя пальцем в переносицу, впился подслеповатым взором в погоны капитана и, то ли не разглядев толком, то ли не сумев соотнести эти два явления чуждой ему культуры — количество звездочек и воинское звание, оскорбленно спросил, обойдясь самым подходящим, на его взгляд, обращением:

— Товарищ военный! А что вы на меня кричите?

Смотреть, как он шагает по плацу, сохраняя на физиономии бравое выражение готовности к победе, сходились все досужие офицеры кафедры. Это было настолько удивительно само по себе, что нелепые пируэты, предпринимаемые Юрцом по команде «Напра… во!» или «Кру… гом!», уже никому не казались чем-то из ряда вон выходящим.

За год до диплома мужская часть курса выезжала в воинские лагеря.

Юрец там много претерпел, но последним и едва ли не роковым его испытанием стал противогаз.

Перед тем он многократно и шумно радовался, что ему достался довольно вместительный: во время проклятущих марш-бросков, когда вдобавок к изнурительной беготне звучала, к примеру, вводная «Газы!» или, чего доброго, «Вспышка справа!», по каждой из которых нужно напялить на себя тухлую резиновую рожу и бежать дальше, мотая хоботом и сослепу спотыкаясь, он имел возможность подсасывать воздух помимо фильтра из щелей — и даже показывал на привалах, как свободно в них входит с обеих сторон по большому пальцу.

Однако однажды большую санитарную палатку наполнили газом; входили поотделенно, дверной проем закрывался пологом; внутри следовало пройти круг, затем сделать под началом старшины несколько физкультурных упражнений и выйти в прежнем порядке. Юрцу удалось совершить всего три шага. Затем он сломал строй и стал пьяно бросаться на прорезиненные стены шатра. Он и без противогаза был бы похож на сумасшедшего, наличие же надетого на голову средства индивидуальной защиты, снабженного безумными стеклянными очами, устраняло последние сомнения в его совершенной невменяемости. Пятым или шестым броском угодив на клапан двери, он сорвал завязочки, вывалился наружу и долго еще ползал, слезясь и всхлипывая под оценивающим взглядом начальства…

Для сложения попарно (или даже в большем количестве) человеческие формы хороши в юности, когда хрящи не закостенели. В зрелые годы обнаруживаются такие неудобные наросты и такие неисправимые кривулины, что каждый, глядя на другого, думает с грустью: все то, что некогда представлялось любопытным, не развилось, а закоснело.

Вопреки общему правилу, когда судьба, сначала разведя, лет через пятнадцать повторно свела Юрца с Бронниковым, оказалось, что теперь они интереснее друг другу, чем в студенческие годы.

Юрец тоже писал. Только совсем не так, как Бронников. Если Бронников отчетливо понимал важность публикаций (они могли обеспечить свободное время для работы, итогом которой станут новые публикации; по крайней мере до поры до времени он считал это важным), то Юрец как будто вообще не знал о такого рода возможностях и удобствах, а когда заходил разговор, только скалил прокуренные зубы и посмеивался. Да и то сказать: любая попытка публикации оказалась бы в его случае нелепым самодоносом: смотрите, мол, вот какой я антисоветчик и враг, в чем и подписуюсь каждым своим текстом, представляемым ныне благосклонному вниманию, — а уж ты, дорогая редакция, сама распорядись полученным материалом, чай, телефончик уполномоченного всегда под рукой…

Металлургическому делу он отдал всего лишь положенные по закону три года с момента распределения, а потом зарабатывал на хлеб ремонтом телевизоров. Писал, на первый взгляд, разное — рассказы, короткие повести, пьески десятка на полтора страниц. Однако если читатель следил за развитием его творчества, то замечал, что вовсе это все не разное, а как будто одно и то же: сюжет рассказа появился в пьесе, коллизия другой пьесы перетекла в повесть. Юрец вершил все одну и ту же книгу, переливая несколько изначально имевшихся сюжетов (точнее, не просто имевшихся, а, должно быть, неотступно его преследовавших) в разные формы, чтобы найти в конце концов вариант их наилучшего, единственно правильного воплощения.

Уже года два назад Бронников взял в руки кипу бумаги: рукопись, которую Юрец полагал более или менее готовым корпусом книги. Удивился:

— Ого!.. Ну ты, брат, наворотил! Толсто пишешь.

— Ладно тебе! Все старое.

Да, все старое, знакомое… Вот «Похороны права»: гипсовые статуи Ленина по всей стране снимаются с постаментов и огромной толпой, с грохотом, сшибая урны и калеча тротуары, шагают на Кунцевское кладбище хоронить живых людей… «Всеобщая радость» — на заседании суда рукописи, озлобленные нищетой, свидетельствуют против своего автора, приговариваемого в итоге к расстрелу… «Расчетливый большевик» — о том как Сталин сердечно принимает у себя в кабинете Александра Пушкина, заботливо интересуется его жилищным положением, выспрашивает, не испытывает ли великий русский поэт в чем-либо недостатка; когда же растроганный Александр Сергеевич прощается и уходит, Сталин снимает трубку телефона: «Дантес? Пушкин вышел»… Вот «Просьба о помиловании»: поэтесса просит применить к ней высшую меру наказания, поскольку ссылка, к которой она приговорена за свои стихи, будет для нее слишком мучительна в силу бронхиального туберкулеза, малокровия и слабости сердечной деятельности, — единственная его вещь, ни одна строчка которой не могла вызвать улыбки.

«Родина добряков»… «Одиннадцатая заповедь»… «Бредни серафима»… «Бес-реформатор» — смешной рассказец, в котором Господь создает для людей ум, совесть и партийность, а бес делает так, что человек может обладать лишь какими-либо двумя из этих качеств. «Спор мочи и крови», «Мысль-проститутка», «Страна удушья», «Говорящая свора», «Металлический ящер»…

А вот «Ванька-чугун» — печальная сказка про исполинскую, древнюю, поросшую мхом и грибами, окровавленную понизу куклу-неваляшку, тупо глядящую в никуда круглыми неморгающими глазами; время от времени к ней сходятся разъяренные толпы (то с хоругвями, то с красными флагами, то даже с андреевскими), дружно наваливаются, стремясь повалить и перевернуть с ног на голову; она же, безмолвно раскачавшись и передавив новую толику активистов, привычно возвращается в прежнее положение…

Каждый текст в отдельности занимал одну из бессчетных ступеней той лестницы, что ведет от новеллы к рассказу, и был то обмундирован по полной аглицкой форме, при уставных нашивках изящной завязки, тахикардической кульминации и зубодробительного в своей неожиданности финала, то рядился в убогие, с точки зрения развития сюжета, линялые, неяркие тряпки чисто русских колеров — со всеми полагающимися тонами облетающих лесов и заснеженных полей. Собравшись же вместе, они, благодаря тут и там промелькивающим, будто беспрестанно снующим в большой толпе общим персонажам (кто был недавно главным, становился второстепенным, а то и просто всплывал в необязательном разговоре иных участников), превращались в отчетливо целостную книгу; населявшие ее люди перекликались с разных страниц, посмеивались друг над другом, горевали, чванились и раболепствовали, и если в одном месте были выписаны со всей яростью неутоленной гражданской злобы, в другом, будучи поставленными навытяжку на плацу всеобщего равенства перед лицом смерти и вечности, едва не выбивали из читателя слезу. Даже Иосиф Виссарионович, в иных главах Генералиссимус и Гений Всех Времен и Народов, в «Комолом единороге» вызывал желание обратиться к нему со словами ободрения и поддержки…

Целая книга!.. сколько лет работы!.. кто еще так пишет!.. — а не то что напечатать, даже и показать-то чужому человеку страшно — тут же стукнет куда положено!

Впрочем, Юрцу то ли не было страшно, то ли просто не понимал, чем может дело кончиться. Во всяком случае, опусы свои раздавал направо и налево.

В глубине души Бронников даже несколько недоумевал, почему это его самого за нечаянную публикацию в запретном эмигрантском «Континенте» тут же едва не сжили со свету, а Юрец, вопреки всему, живет как ни в чем не бывало; за рубежами бескрайней Родины он, правда, не публиковался, но чтобы спалиться, это и не обязательно, примеров хоть отбавляй; а что Юрец спалиться может, поскольку играет с огнем, было понятно всякому, и сам же Бронников сколько раз об этом толковал. Юрец пожимал плечами: «Ну а как не давать? Ну я же не могу тебе не дать, правда? Да ладно, не все же кругом стукачи!»

Не все стукачи, верно. Да разве, чтобы спалиться, нужно, чтобы все были?! — и одного хватит.

То же касалось и Самиздата, струившегося через Юрца робким, но неиссякающим ручейком.

С одной стороны, всякому прочесть хочется — сил нет. А потом и близкому человеку дать — тоже подмывает: как не дать, когда у того глаза горят и руки трясутся. Ведь он свой, понятный: сколько уже с ним говорено-переговорено. Вот и пошло по цепочке, от одного к другому под строгим секретом. Ненадолго: на ночь, на две.

И кто там потом разберет, какие в той цепи звенья попадаются. Все свои, все понятные — а то там пыхнет, то здесь.

Юрец плечами пожимал.

— Ладно тебе. Ты же понимаешь. Самиздат — это не только книжки.

Бронников понимал: да, Самиздат — не только книжки. Не только те листки папиросной бумаги, на которой неведомые трудяги ночами перепечатывают «Собачье сердце» и «Окаянные дни», «Чонкина» и «Доктора Живаго», «Раковый корпус» и «Опустелый дом».

— Это еще и образ жизни. Если хочешь — это как Сопротивление.

И правда так. Молчаливый, охвативший миллионы людей заговор. Да ведь в том-то и штука: не железо в руках у заговорщиков, не оружие. А всего лишь строй мысли в голове. Поди разбери. В том-то, в антифашистском Сопротивлении все, пожалуй, понятней было. Днем булочник, ночью ружье взял. Если ружье взял, уже не усомнишься, каждому ясно, кто где. А здесь как? То ли на самом деле он так думает. То ли всего лишь говорит, что так думает. Маленькая неопределенность.

— У тебя что, рентгеновский аппарат в портфеле? Как ты понимаешь, для кого на самом деле образ жизни, а для кого работа? Кто сам читает, а кто в «контору» носит?!

— Да ладно тебе…

Вот и говори с ним.

Возникали, грешным делом, в этой связи и совсем неприятные мысли (даже и после тех двухлетней давности терзаний, когда сначала совсем уж было уверился, а потом отмел мысль, что Юрец — предатель): а почему, собственно говоря, Юрец так смел? Все боятся — а он, видите ли, нет. Почему? С чем это связано? Хорошо если просто характер такой бесшабашный… А может быть, он уверен в своей безнаказанности? Если да, то почему?..

Месяца три назад, перед самым Новым годом, напустив туману, зазвал к себе.

— Поздравь!

Надо сказать, добился-таки эффекта. То есть просто эффекта разорвавшейся бомбы.

Настоящая книжка!

На красной, с виньетками, обложке:

Сигизмунд Аржанов

СКАЗКИ ВНУТРЕННЕЙ ТЮРЬМЫ

YMKA PRESS. MCMLXXX

Бронников так и ахнул:

— Вышла?! Господи, да как же?! Ну ты даешь! Аржанов! Это что же — псевдоним?

Юрец хихикнул.

— Кто раним и кто гоним, обретает псевдоним…

И оборот честь по чести: фотография, аннотация. На фотографии, правда, не Юрец, а какой-то унылый бухгалтер с усами. Аннотация и того пуще — живет, дескать, в Ялте… судовой врач… и это, оказывается, его третья книга.

Слушая поздравления, Юрец польщенно кряхтел.

— А просочится, что не Аржанов никакой?

Беззаботно посмеиваясь, махнул рукой:

— Как просочится? Через кого?

Было видно, что еще не нарадовался — нежно улыбался, гладя пальцами корешок…

«Через кого!» Вот глупость какая! Бронников хотел сказать, что они тут и вообразить себе не могут, какими путями «конторе» все всегда становится известно, но смолчал: не хотелось портить занудством минуту радости. В конце концов, чему быть, того не миновать. Дело сделано.

— Поздравляю! Здорово!.. Честно скажу: завидую.

Это было месяца два назад.

— Два взрослых, — сказал Бронников, протягивая рубль.

В темном окошке фанерной кассы что-то зашуршало, завозилось; потом на щербатом блюдце звякнул двугривенный и упали два лоскутка бумаги.

* * *

Желающих обозревать окрестности оказалось совсем немного: три или четыре пожилых мужика с разновозрастными мальчиками (должно быть, дедушки с внуками), нервная мать с егозливым сыном лет пяти, молодая пара, не расцеплявшая рук, да еще три или четыре неясных обсевка — какой-то печальный человек в пиджаке с полуоторванным рукавом (у Бронникова возникли опасения, не задумал ли он, чего доброго, сигануть с верхотуры), пара юношей (судя по всему студентов) и две средних лет женщины, про которых Бронников и вовсе не смог придумать, кто они такие и какая нелегкая занесла бедолаг будним днем в Измайловский парк на «чертово колесо».

Они медленно поднимались в клочковато-синее небо, и казалось, что зеленеющая внизу пахучая земля становится все больше и больше. Скоро машины на ближней улице превратились в игрушки, а на дальних — в угловатых жучков; сама улица стала дорожкой, деревья парка — курчавой травой, человечки и вовсе потерялись в иных мелочах, рассыпанных под ногами. Город круглился волшебной линзой, вбиравшей в себя огромное количество света.

— Как там Артем? — приложив ладонь ко лбу и щурясь, спросил Юрец. — Собрался?

Колесо обозрения поворачивалось медленно. Не то что, бывает, колесо судьбы: кряк! — и готово…

В тайном замысле своем — самочинно решить дело вопреки воле призывника — Бронников открылся Юрцу сразу. Юрец затею одобрил и с самого начала делил с ним всю нервотрепку: разговоры, ожидания, маяту, звонки Шелепе и новые отсрочки. Он и номер команды у Артема выведал (Бронников слукавить бы не догадался, а просто так Артем бы ему и под пыткой не выдал). А Юрец завел необязательный разговорчик — ля-ля, тополя, как из гранатомета стрелять да как немецкий фауст-патрон был устроен; Артем повелся, подхватил; тот невзначай и скажи между делом, что, мол, последние две цифры команды указывают на род войск.

— Да? — удивился Артем и брякнул: — А двадцать два дробь девятнадцать — это какие войска?

— Двадцать два дробь девятнадцать-то? — зачем-то переспросил Юрец и со вздохом развел руками: — Горько говорить, но это, брат, пехота!..

Да вот только номер номером, а дело все висело, перемежаясь новыми звонками и напоминаниями; потом наконец Шелепа вызнал: оказалось, что, двадцать два дробь девятнадцать — это, как на грех, именно туда. То есть сначала восемь месяцев в городишке Юрьеве-Польском, что под Суздалем, потом комплектование, а потом уж и в самом деле: Чирчик и далее — «за речку». Что Суздаль этот, что Юрьев-Польский, что еще какие-то подробности — все в одно ухо влетело, в другое вылетело: хоть в Рязани, хоть в Казани, какая разница, если потом все равно туда?!

И опять нервотрепка, маята, ожидание. Наконец с помощью Шелепиных мастеровых перекинули в другую команду, и дело разрешилось окончательно (вроде бы окончательно; уж о том, что могли просто так сказать, пообещать, а на самом деле ни черта не сделать, только деньги сорвать, Бронников старался не думать и Юрцу о своих черных раздумьях не говорил; что касается Артема, то теперь он должен был отбухать свои два года где-то под Тулой).

Понятно, что на этой почве они с Юрцом в последнее время как-то особенно сблизились.

— Голому собраться — только подпоясаться, — ответил Бронников. — В воскресенье вечерком заглядывай.

— Проводы?

— Вроде того. Гармошку не забудь.

— Как можно! И гармошку, и сапоги бутылками. Самогон тащить?

— Казенкой обойдемся…

Чем выше поднимались, тем плотнее наваливался ветер; колесо обозрения пошатывалось.

— «Голос» не слушал вчера? — прервал Юрец молчание.

— Пытался. Глушат, сволочи, безбожно.

— Часов с двух нормально проходит. А под утро — вообще песня.

— Ага, — сказал Бронников. — Сиди всю ночь. Мне днем работать надо, а не отсыпаться… Нет, не дождался.

— Я сидел… Так вот: американские военные эксперты утверждают, что советский контингент теряет убитыми и ранеными от тридцати до пятидесяти человек в неделю.

Бронников незначительно скривился. Ему никогда не нравились американские эксперты. Тоже мне — эксперты! Как ни крути, Советский Союз в какой войне победил! — а тут эксперты теперь, видишь ли, американские… много они понимают… Три-четыре — он бы еще поверил. Десять — это совсем край. Но пятьдесят?!

Конечно, хотелось бы узнать, что наши собственные, советские эксперты по этому поводу говорят. Да таким вопросом только дурак задастся. Наши эксперты ничего не говорят. Газету откроешь — тишина и покой. Пахота, текстиль, новый молочный завод… колбасная фабрика… куда, интересно, с этих заводов и фабрик все девается?.. А уж если оттуда репортаж — то и вовсе идиллия. «Советские воины помогают афганским крестьянам на уборке винограда!..» И точно: смеющиеся солдаты с корзинами в руках… На кой хер столько винограда? — вина-то мусульмане не делают… Загадки все. Ребусы…

Он поморщился.

— Не знаю, что там американские эксперты… тридцать или сколько. Сомнительно. А может и так — не проверишь.

Верный угол был наконец найден — и солнце ослепительно вспыхнуло на поверхности пруда, расплавив не только воду, но и прибрежные кусты.

— Они по-прежнему в твоей комнате живут?

— Ну да.

— Бесплатно?

— Нет, — Бронников нахмурился. — Вполовину договорились. Двадцать в месяц. Не чужие.

— А если б чужие?

— Если б чужие — сорок. Но чужих я боюсь. И так ночами снится, что отбирают…

— Но ты же прописан?

— Прописан.

— Тогда не бойся, — успокоил Юрец. — Если прописан — это железно.

— Ага, железно… Это уж как потом объяснят. — Бронников вздохнул. — С ними не поспоришь… Сосед мой тоже был прописан… помнишь, рассказывал. Перед Олимпиадой выселили — и глазом не моргнули. А я чем лучше?

— То перед Олимпиадой, — вяло рассудил Юрец.

— Ага…

Снова помолчали.

— Сейчас вот Артем уйдет, Лизка одна бытовать останется. Теперь уж бесплатно, наверное. Не со стипендии же ей платить…

Юрец безучастно пожал плечами.

— Как-нибудь решится… Солнышко-то какое! А знаешь…

— Ну?

— А я бы, пожалуй, именно туда пошел.

— Куда «туда»? — не понял Бронников.

— В Афган, — пояснил Юрец, блаженно щурясь в солнечных лучах.

— Ну конечно.

— А что?

— Самое место тебе там. Нет, понятно — ты же у нас военная косточка… «Я вам дам парабеллум».

— Мне там, конечно, никакое не место… и вообще я пацифист. Но ты посмотри, — Юрец повел рукой, описывая круг. — Помнишь, у Беркли: нет большего заблуждения, что дома, деревья, фонари и улицы существуют на самом деле.

— И что?

— Тошно больно…

Бронников молчал. Потом сказал со вздохом:

— Да ладно, при чем тут.

— Что — «при чем»?

— Артем при чем? Он еще не чувствует.

— Не знаю, — усомнился Юрец. — И потом: человека на подсознательном уровне тянет. Как птицы летят? Компаса нет — а летят на юг.

— Ага, на юг… Маршрут уж больно сомнительный. Прилетишь, пулю в лоб получишь, по-другому запоешь.

— Пулю?

— Или, скажем, искалечат…

— А слышал, как после войны костыли называли? — оживился Юрец. — «За победу над Германией»!

— Слышал, слышал, — поморщился Бронников. — Что костыли, еще и тележки бывают.

Некоторое время вздымались молча. Звуки города стали странно отчетливы и звонки.

— А на Лизке-то он женился?

Бронников нахмурился.

— Слышишь? Женился, нет?

— Я смотрю, неравнодушный ты, Юрец, человек, — сказал Бронников, металлически улыбаясь. — До всего тебе дело есть! Прямо такой, как партия учит!

— Ты чего? — Юрец, не ожидавший столь резкого отпора, простодушно развел руками. — Нет, если ты считаешь, что такое уж прямо семейное дело… в которое непосвященный не должен совать нос, то…

— Я не про то, — отрезал Бронников. — А про то, что ты, Юрец, иногда уж больно въедливый.

— В каком смысле?

— Да в таком. Все тебе расскажи. Все открой. А сам вон чего…

— Чего?

— Я тебя зачем с Шегаевым знакомил?

Юрец оторопело похлопал глазами.

— Я… ты чего, Гер?

— Нет, ты скажи: зачем?!

— Не знаю, — растерянно сказал Юрец.

— Я тебя с ним знакомил как с человеком, который через все сам прошел! Понимаешь?

— И что?.. Вагнер тоже вон все сам прошел… ты чего, вообще?

— Того, что не надо его просить показывать, как в лагере хлеб суровой ниткой режут! Что за издевка? Ты еще пешком под стол ходил, когда он в лагере сидел!

Бронников махнул рукой и отвернулся к северу.

— Ладно тебе, — примирительно сказал Юрец. — Что ты, в самом деле… Я к Игорю Ивановичу со всем уважением… ты знаешь!.. Нет, ну а что плохого… показал и показал: может, когда и пригодится…

— Ага, пригодится ему… Ерничаешь все. А у человека — судьба.

— Разве я против судьбы? У всех судьба… У тебя, у меня…. Так я не понял, женился Артем или нет?

— Вот пристал!.. Не женился.

— Ага… ну хорошо.

— Да что хорошего, — Бронников досадливо махнул рукой. — Подвесил девку как петлю на осине — ни туда ни сюда. Теперь вот его забреют, а она тут останется… на птичьих правах.

— Ты, я смотрю, переживаешь, — констатировал Юрец.

— Ничего я не переживаю, — возразил Бронников. — Просто деваха уж больно ему подходящая.

— Ты слишком-то не уверяйся, — предостерег Юрец. — Кто его там знает. Тоже, знаешь, дело обоюдное. Мало ли что… И почему на птичьих правах? Общежитие у нее есть, в конце концов… Она на каком курсе?

— Второй заканчивает.

— Ну вот. Пока доучится, он уж дембельнется.

— Ну да, — вяло согласился Бронников. — Общежитие есть, это верно.

Кабинка медленно поднималась все выше, приближаясь к зениту. Когда налетал ветер, Бронников чувствовал, что устройство «чертова колеса» имеет много общего с гитарой.

— Представляешь, как дунет сейчас по-настоящему, как шарахнемся мы отсюда! — озабоченно сказал Юрец. И спросил затем с таким выражением, будто ждал от Бронникова команды: — Ну что?

Почему Константину Ермолаевичу Вагнеру, отчиму Юрца, взбрело завещать близким распылить свой прах над каким-нибудь парком любимой им Москвы — одному богу известно. Юрец, предлагая Бронникову разделить с ним риск имеющего быть предприятия, так обобщил: «Знаешь, старик, психиатры — они по большей части сами ненормальные». И Бронников не мог с ним хотя бы отчасти не согласиться.

— Начинай, — скомандовал Бронников.

Юрец освободил свою круглую ношу от тряпичной пелены, зажал крышку коленками.

— Ну что ж, — сказал он печально. — Прощай, Константин Ермолаевич! Хороший ты был мужик! И ты меня любил, и я тебя чтил как отца… и грибы у тебя всегда классные получались!.. И как теперь мама без тебя будет, не знаю!..

Тиранул кулаком глаза, потом наклонил урну, легонько потряс — и первая горсть пепла полетела во влажно трепещущий воздух, разлетаясь над городом легким облачком буро-желтой пыли.

Литературоведение

— Ишь, Павел Романыч, на какие ты нынче позиции встал! — с усмешкой сказал лысоватый крепыш, вольготно сидевший в кресле: скрещенные ноги вытянул вперед, руки сложил на груди, а одет был в кожаную куртку поверх бордового джемпера, и в целом выглядел независимо и свободно. — Заслушаешься!

Павел Романович завершил рассуждение о пользе частной собственности (трактовал на примере своей дачи: дескать, нигде он с такой охотой не работает, как на собственной землице) и тоже откинулся на спинку кресла.

Лицо у него было узкое, гладко выбритое. Серо-синие глаза и аккуратный нос с горбинкой довольно удачно сочетались с чуть выдающимся вперед подбородком. Черные с сединой волосы бобриком и высокий лоб, еще более увеличенный залысинами, добавляли облику значительности, а благодаря серой пиджачной паре (галстук бордовый, голубая рубашка в едва заметную полоску) он и вовсе выглядел куда более строго и официально, чем его собеседник.

Однако, судя по всему, разговор был доверительный, дружеский, в каком разница в одежде не имеет существенного значения.

— Тебе бы лекции читать, — с доброй усмешкой заметил крепыш. Мельком посмотрев на часы, незначительно ерзнул: не вставая и еще, видимо, не собираясь сделать это, а просто заранее приуготовляя мышцы к будущему действию.

Павел Романович вздохнул и побарабанил пальцами по полированной поверхности.

Ничего имеющего отношение к жизни на столе не было, одни лишь предметы канцелярского обихода: невзрачный чернильный прибор, из квадратного каменного стакана которого торчали карандаши и самописки, дырокол, десть писчей бумаги слева и нескольких пустых папок с завязками справа. Даже пепельница, как предмет чуть более человеческий, куда Павел Романович, щурясь, стряхивал пепел со своей быстро тлевшей сигареты, располагалась не на столе, а на широком подоконнике слева.

— Ребята шаровые из Кабула возят, — ни к селу ни к городу сообщил он (видимо, ответив неконтролируемому потоку собственных мыслей).

— Возят, — согласился Сергей Степанович. — Еще как возят. И другое кое-что можно. Свечи, колодки. Я летом десять крестовин, три пары передних колодок… шаровые не попер, ну их, и так битком было.

— Десять крестовин? — задумчиво повторил Павел Романович. — Загнал?

— Ну да.

— По четвертному?

— По четвертному.

— Жалко, мне не сказал, — вздохнул Павел Романович. — У меня передняя стучит. Знаешь, так: дзень.

— Оттуда сейчас черта привезти можно. Было бы на чем. Там у них сейчас вольница. Не то что мы…. Помнишь, как в январе восьмидесятого улетали?

Павел Романович не поменялся в лице и не крякнул, а только снова пробил пальцами негромкую дробь. Было такое дело, улетали — через несколько дней после устранения Амина. Неожиданные события, связанные со штурмом дворца Тадж-Бек, смешали карты: самолет оказался забит ранеными; при попытке отстоять имущество два каких-то психа из спецгруппы пошвыряли коробки на бетон ВПП. До сих пор стоял в ушах гром взрывающихся кинескопов. В конце концов пришлось покинуть борт… и торчали потом два дня в промерзшем посольстве. В общем, история чрезвычайно неприятная, вспоминать ее подробности Павел Романович не хотел, а потому скрипуче произнес, как бы подводя черту теме:

— Да уж…

— Спецпочтой много не притаранишь, так они знаешь что? Под груз «двести» стали мастыриться. На прошлой неделе просочилась информация. Борт сел, его в «Чкаловском» придержали перед разгрузкой. Объявили досмотр. А их встречать понаехало: как будто не «двухсотых» притаранили, а партийно-правительственную. Люди все в чинах, начали возмущаться — какой досмотр? зачем досмотр? по какому праву досмотр?..

— Кто конкретно был-то?

— Не знаю. Кто бы ни был, все-таки отодвинули. И прямо на полосе шесть гробов вскрыли. В двух «двести», в остальных шмотки.

Павел Романович пробил пальцами суровую дробь и сказал:

— Эпоха распада.

— Не говори. Афган сейчас — золотое дно… А знаешь, как называлась операция, когда Амина грохнули? «Шторм триста тридцать три».

— Да ну?

— Отвечаю. Кудряво, а? Я еще понимаю, если б она называлась просто «Шторм»! Шторм и шторм. Буря. Буря и натиск. Необоримая сила. Спасайся, кто может… Или, положим, «Шторм шестьсот шестьдесят шесть». Вообще беда — дьявольские силы, безжалостное уничтожение, всеобщий кирдык. Никаких надежд. А?

— Пожалуй…

— Но триста тридцать три?! Почему именно триста тридцать три? Триста тридцать три бойца участвовали? Или триста тридцать три танка? Какому умнику, вообще, это в голову могло прийти?

Павел Романович криво усмехнулся и покивал.

— Почему тогда не тридцать три тысячи триста тридцать три? Или триста тридцать три тысячи триста тридцать три? — не унимался гость. Он безнадежно махнул рукой, а потом сказал, упираясь ладонями в коленки: — Ладно, пойду. Заболтались.

Павел Романович тоже встал. Обменялись рукопожатием.

— Давай. Всех благ. Заглядывай…

Утром прошел сильный дождь, ветер по-собачьи яростно трепал тополя, срывая с них клочья лаковой листвы. Лужи сплошь усыпала желто-серая труха сережек. Небо снова темнело: необычно теплая, шумная непогода собиралась с новыми силами.

Павел Романович открыл форточку зарешеченного окна пошире — оттуда несло щемящими запахами битой зелени, прели, горьковато пахло древесной корой и немного бензином… а уличный шум долетал в форме округлого уханья и дальнего гула.

Снова сел.

Казалось, разговор чем-то его расстроил или как минимум озаботил; во всяком случае, физиономия приняла выражение скептической задумчивости; впрочем, через минуту Павел Романович вздохнул, как будто отгоняя от себя неприятные мысли, взял трубку телефона, набрал несколько цифр, а когда ответили, бросил коротко:

— Заходи.

Сам же пощелкал ключом сейфа, открыл дверцу, пошарил и достал папку, на которой было написано по-печатному:

ГЮРЗА

Через минуту в дверь постучали.

— Товарищ полковник, здравия желаю! Капитан Веревкин по вашему…

— Заходи, заходи, — махнув рукой, полковник в одном жесте слил как приглашение занять место напротив, так и желание прервать доклад, излишний при тех доверительных и неформальных отношениях, что существовали между ним и вошедшим; однако при первых его словах не смог сдержать едва заметного одобрительного кивка, а махнул уж потом, когда убедился, что дело идет заведенным порядком.

Капитан — широкоплечий, высокий, ясноглазый (темные волосы зачесаны со лба назад, справа от макушки серебрится седая прядь), тоже в штатском, кроем и качеством похожем на облачение полковника, придвинул стул и сел, глядя на начальника внимательным взглядом чуть сощуренных серо-зеленых глаз.

— Посмотрел я твое донесение, — сказал полковник с усмешкой. — Вот штукари, а!

— Штукари — это, Павел Романович, не то слово, — ответил капитан. — Лучше было бы сказать — фокусники. Фактически факиры!

Павел Романович покивал.

— Хорошо ты их застукал, хорошо! — с удовольствием сказал он; капитан Веревкин польщенно кивнул, принимая похвалу и признавая свою заслугу в том, что именно он застукал штукарей за подразумеваемым сейчас полковником занятием.

— А что рассыпа́ли?

— Ну я же говорю: прах, — капитан развел руками. — Натурально.

— Прах! С колеса обозрения! Чей прах?

— С этим полная ясность, — сказал капитан. — Гражданин Колчин рассыпал прах отчима. Тот умер месяц назад в девятнадцатой городской больнице. Кремирован. Документы в порядке. Завещал, должно быть…

— Как писатель Симонов, — кивнул полковник.

— Да, Павел Романович, — вздохнул капитан. — Примерно как писатель Симонов. Но сами понимаете: как правило, отщепенцы люди небогатые, — в его голосе звучало смиренное уважение к бедности. — Писатель Симонов мог себе самолет позволить. А у этих кишка тонка. По этой причине воспользовались «чертовым колесом».

Полковник рассмеялся. Капитан тоже сдержанно усмехнулся.

— Так-так-так… А вот интересно с санитарно-эпидемиологической точки зрения… прах усопших рассыпать в общественных местах с колес обозрения — это как?

Заканчивая вопрос, Павел Романович пробил пальцами тревожную дробь.

Веревкин пожал плечами.

— В принципе, наверное, не положено, но…

— Что? Может, поддеть?

— Я бы не стал акцентировать, — вздохнул Веревкин. — Возни неизвестно сколько, а кончится штрафом. И если так, то нужно было МВД подключать вовремя, брать с поличным…

— Ну пожалуй, — нехотя согласился полковник. — Хорошо. Забыли. А кто такой?

— Кто? — подавшись вперед, переспросил капитан.

— Усопший.

— Как я уже сказал, отчим. Вагнер Константин Ермолаевич. Состоял в официальном браке с Колчиной Анастасией Федоровной, матерью фигуранта.

— Вагнер, Вагнер, — побарабанил полковник пальцами. — Из «наших»?

— Из немцев, — ответил Веревкин.

— Гм! Из немцев, — со значением повторил полковник.

— Дважды осужден. Реабилитирован. Собственно, все, что сейчас знаю, — капитан развел руками. — Информация со слов «Скрипача». «Скрипач» состоял с усопшим в приятельских отношениях.

— «Скрипач», «Скрипач»… Это кто у нас?

— Это у нас Глянц Борис Давыдович… главврач «Кащенки».

— Ах да, господи! Совсем голова дырявая стала…

— Если надо по Вагнеру уточнить, можно поднять дело.

— Да ну, — полковник махнул рукой. — Это я так. Не имеет значения. Одно несомненно: почва благодатная. Я имею в виду: для развития антисоветских настроений.

— Ну да, — согласился капитан. — Колчин — оголтелый антисоветчик. Тут ни прибавить, ни убавить. Злоба так и хлещет.

— И шутки злости самой черной писала прямо набело, — вздохнул полковник. — А Колчин-то — из «наших»?

— По отцу, — ответил Веревкин. — Отец — Либерзон Исаак Соломонович.

— Да-а-а, — вздохнул полковник. Он поднялся, сделал несколько шагов по кабинету, остановился у окна, заложив руки за спину и едва заметно покачиваясь с носка на пятку. — И ладно бы еще сидел тихо. Так нет — интервью в «Монд» и в «Реппублика»!

— Так точно.

— Шишка на ровном месте, а туда же, — рассуждал полковник. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Понятно, когда Сахаров громоздит свои писульки. Как ни крути, а видный ученый был, академик. Участвовал в создании важнейших для страны вещей. Ну, спятил на старости лет, случается. А этот кто?

— Телевизионный мастер…

— Вот именно: телевизионный мастер! А что себе позволяет!

Пальцы пробили негромкую, но раздраженную дробь.

— В общем, считаю, операция «Гюрза» себя исчерпала. Пора переходить к завершающей фазе. Материала хватит на десятерых. Доказательная база более чем достаточна. Довольно издеваться над здравым смыслом. Ну, появятся новые факты — и что?

— Ничего, Павел Романыч. И так все ясно.

— Верно, — кивнул полковник. — И так все ясно: яд каплет сквозь его кору.

— Будем начинать? — спросил капитан Веревкин.

— Начнем, пожалуй… — Полковник повернулся и задумчиво сделал еще несколько шагов. — А что второй? Этот, как его… бывший письменник-то?

— Бронников Г. А.?

— Ну да. Бронников.

— Да как сказать… С одной стороны, в настоящее время вроде бы безопасен. Агитационной работы не ведет. Публично не высказывается. Как в марте позапрошлого года устроился на работу, так и числится.

— Погоди, погоди… это кем же он у нас?

— Лифтером в домоуправлении. Если помните, решили в данном случае не препятствовать.

— Лифтером? — повторил полковник, морщась. — Напомни: в каком домоуправлении?

— Да мы с вами обсуждали… В домоуправлении кооператива «Советский писатель». ЖСК Союза писателей.

— Ах, да, да!.. Погоди, а это что ж у них там за лифты такие?

— Нормальные лифты, — успокоил капитан. — Просто они про дежурных так говорят: лифтеры. В подъездах у них старушки сидят. Следить за порядком.

— Консьержки, — вопросительно уточнил полковник.

— Вроде того, — согласился капитан.

— Так что ж они консьержек лифтерами называют? — Павел Романович огорченно покачал головой. — Писатели! Хранители, фактически, кастальского ключа! Что с русским языком делают! Руки им пообрывать!

— Согласен, — кивнул капитан и незначительно откашлялся. — Культура речи не на должном уровне. Оставляет желать лучшего. Возвращаясь к Бронникову.

— Так-так…

— Работает нормально, нареканий не имеет.

— Трудотерапия, — одобрительно заметил полковник.

— Практически нигде не бывает. Заходит в ЦДЛ, но редко. Из Союза его исключили, так что только в качестве гостя… под ручку с кем-нибудь из членов. Короче говоря, прописанное лечение несомненно произвело свой благотворный эффект, — с некоторой напыщенностью в голосе закончил капитан.

Полковник хмыкнул, как будто уловив в его словах, кроме напыщенности, отголосок еще какой-то интонации.

— Пишет?

Капитан сокрушенно вздохнул.

— Что да, то да, — сказал он, сделав ладонями краткий жест не то недоумения, не то признания своей недоработки. — Пишет.

— Горбатого могила исправит, — сказал Павел Романович. — Тематика?

— Тематика прежняя. Даже еще как-то… — Веревкин покрутил пальцами. — Усугубилась. Продолжает интересоваться событиями тридцатых-сороковых годов. Я вам докладывал. Два с лишним года назад связался с неким Шегаевым И. И. «Аптекарь» и «Голосистый» неоднократно и подробно фиксировали. Отношения довольно тесные, встречаются почти ежедневно. Шегаев И. И. — неоднократно осужденный. Реабилитированный…

— Да-а-а… — Павел Романович покачал головой.

— Я так понимаю: Шегаев И. И. является информатором Бронникова Г. А. Потчует байками о своих приключениях… уголовно-лагерного характера. А тот уже на бумагу.

— Сам читал?

— Читал, — кивнул Веревкин. — Полтора месяца назад сделал копию. С рукописи. Бронников Г. А. предоставлял «Голосистому» с целью получения замечаний критического характера.

— Да уж понятно… такой народ: пять минут назад навалял, а уж не терпится кому-нибудь сунуть. Нет чтоб подождать, пока вылежится. Как дети, честное слово… И что?

— Все то же самое. Жареные факты. Тенденциозный и односторонний показ имевших место временных явлений. Разумеется, проникнуто духом антисоветизма. В данном случае я бы даже сказал — оголтелого антисоветизма…

— Еще более оголтелого?

— Еще более, — вынужден был признать Веревкин.

— То есть все та же «семидесятая»?

— Так точно.

— Попыток передать что-нибудь за границу не было?

— Пока не замечен. Не исключено, что пытался. Но не зафиксировано.

Пальцы Павла Романовича произвели смятенную дробь.

— Никак не могу понять, откуда в них эта упертость… Вот, казалось бы, все ему объяснили. Что в жизни с одной стороны, что с другой… что бывает, если так, а что — если этак… Дурак бы понял. Этому — как об стенку горох… Он сколько принудиловки отбыл?

— Четыре месяца.

— Четыре месяца в Монастыревке — не шутка. И что? Вышел — опять за свое… Я вот почему-то уверен: если б закон позволял за такое руки рубить, так ему правую отруби, он левой строчить будет! Левую отруби — начнет ногой сучить.

Расстроенно замолчал.

Веревкин задумчиво потер подбородок.

— Бывают такие. Я когда после училища в часть пришел, у меня в роте один был. Чудик такой… не слушался.

— В каком смысле?

— В прямом: не хотел подчиняться. Не желал. Все меры применяли. Сержантский мордобой не в счет. Голодом морили. Солдат натравливали, чтоб «темную» делали. На губе месяцами сидел. Ни в какую.

— Ишь ты! — удивился полковник. — Вы его гнете, а он не гнется?

— Ну да. Да что там гнуть — ломали его. Думали — образумится. Ничего похожего.

— Не ломался?

— Ни черта не ломался.

— Да-а-а… Слушай, Веревкин, а ведь из него непобедимый воин мог получиться!

— Может быть, — хмыкнул Веревкин. — Но, похоже, в другом месте… Справедливый приказ — исполнял. То есть если ему так казалось… А несправедливый — ни в какую. Бились-бились… В конце концов влупили два года дисциплинарного. Чтоб хоть с рук сбыть дурака.

— Понятно. И что же?

Веревкин пожал плечами.

— Полгода не прошло — он и там всех достал. После второго суда отправили в какое-то спецзаключение. На рудник.

— А там?

— А там его конвоир застрелил. Месяца через полтора.

— Бежать пытался?

— Нет. Конвоир так объяснял. Я, мол, команду ему: стой! А он смеется. И прет к запретке. Я опять: стой! По фигу мороз. Предупредительный в воздух… А он, говорит, руки раскинул в стороны, будто обнять кого, голову к небу задрал, хохочет. Шагает себе… ну и завалил.

Павел Романович постучал пальцами в ритме медленного вальса.

— Да-а-а… Печальная история. Ты, Веревкин, к тому мне ее, что, дескать…

— Ну вы же сами говорите: даже если б руки за такое рубить.

— Ну да, ну да, согласен! Он ведь ненормальный был, твой солдат?

— Да кто его знает, — Веревкин вздохнул. — По внешности не похоже…

— Нормальный не будет такого делать. Нормальные люди себя так не ведут!.. — воскликнул Павел Романович, после чего посмотрел на подчиненного с некоей догадкой во взгляде: — Слушай, Веревкин, а может, Бронникова твоего еще на полгодика упаковать? Пусть подлечат. В профилактических целях. Пока до запретки не добрался. Ему же лучше. Переправит что-нибудь за бугор — тогда придется с ним по той же схеме, что и с Колчиным… Как думаешь?

— Можно, — кивнул Веревкин после краткого раздумья. — Не помешает.

Павел Романович вздохнул.

— Ну хорошо… надо подумать. А по форме — это что?

— Что?

— Рукопись.

— Рукопись-то? А хотите, принесу, — предложил капитан. — Сами проглядите.

— Некогда мне писанину его проглядывать. Скажи в двух словах.

— В двух словах — прозаический текст. То ли повесть, то ли даже… — Веревкин саркастически хмыкнул, — то ли даже роман автор громоздит. Художественного интереса в любом случае не представляет. На данном этапе все еще очень сыро. В какой-то мере похоже на записи дневникового характера. Шегаев у него, например, под своим настоящим именем фигурирует… обычно писатели так не делают. На простую вещь выдумки не хватило…

— Дело не в выдумке, — возразил полковник. — Надо полагать, это у него пока еще наброски. Долго ли переименовать, как дело к концу пойдет.

— Ну может быть, — согласился Веревкин. — Шегаев И. И., даром что старик, даже в Монастыревку к Бронникову Г. А. таскался. Проведывал… Колчин четыре раза, Шегаев — три.

Полковник поморщился.

— Да, да… — досадливо вздохнул он. — Так и тянет их друг к другу, так и тянет! Как будто медом намазано! О люди! жалкий род, достойный слез и смеха!..

Снова встал у окна, внюхиваясь в запах дождя.

— Ладно, бог с ним. Черного кобеля не отмоешь добела. Пусть строчит, если неймется…

Веревкин кивнул.

— Но поговорить тебе с ним обязательно надо. Так сказать, освежить отношения. Думаю даже, разговор следует построить в ключе определенной заботливости. Так, мол, и так, Герман Алексеевич. Как поживаете? Не нужна ли помощь? Профилактически интересуемся. Верно? Пусть помнит, что о нем помнят…

Капитан пометил что-то в блокноте.

— А Колчину пора черту подводить, — вздохнул полковник. — Созрел. Даже перезрел. Боюсь, как бы сам не лопнул…

И усмехнулся.

Веревкин тоже хмыкнул.

— Согласен. В этой связи я вот что думаю, товарищ полковник. Может быть, Бронникова по его делу в свидетели привлечь?

— Было бы хорошо, — сказал полковник. — Только боюсь, зря провозимся.

— Нам его только в суд заманить, — настаивал Веревкин. — Суд-то ведь закрытый будет?

— Скорее всего…

— А что уж он там скажет, дело десятое. Главное — свидетельствовал. Вот Колчин и сел по его свидетельствам.

— Не затащишь ты его в суд, — Павел Романович сморщился. — Не такой он дурак, чтобы в суд идти… Но мыслишь правильно, Веревкин… верно мыслишь. Почему бы нам, правда, одной пулей двух зайцев не разменять?

— Почему бы, правда, — кивнул капитан, глядя на начальника с выражением вежливой заинтересованности. — Было бы замечательно.

— Вот именно. А тогда вот над чем подумай. Твои «Щебетун» и «Алиментщик» живы-здоровы?

— Вполне… С одним позавчера встречался. В связи с операцией «Эфа». Другой полтора месяца отсутствовал. Краткосрочная загранкомандировка по делам КСЖ… должно быть, уже вернулся.

— Вот и хорошо. Слей обоим информацию, что псевдоним Колчина раскрыл Бронников. Дескать, сам явился, без вызова. И — как истый патриот, верный сын Отечества… Так и так, дескать, как на духу. Никакой не Аржанов и никакой не Сигизмунд. Понимаешь? Думаю, этого достаточно. Встрепенутся — дай бог каждому. Я эту публику знаю…

Капли с крыши мерно стучали по жестяному карнизу.

— Класс! — восхищенно протянул капитан после короткой паузы. — Просто класс, Павел Романович! Мы же его таким образом наглухо выключим! Намертво!

— Вот именно. Раз и навсегда. Но информировать общественность нужно тонко. Аккуратно. Так сказать, с пониманием.

— Можно и «Аптекаря» привлечь, — предложил капитан после краткого раздумья. — Он лицо авторитетное.

Полковник скептически поджал губы.

— «Аптекаря»? Не знаю… Ладно, это уж на твои плечи. Продумай как следует. Как бы не перебдеть.

— Есть продумать, — бодро и весело сказал капитан. — Есть не перебдеть. Ну какой же класс!

— Да ладно, — отмахнулся полковник, садясь. — Эка невидаль. Завтра и сам бы догадался… — Вдруг оживился, глаза заблестели: — Погоди-ка, а не ввернуть ли в эту строчку еще одно лычко?

— Лычку? — переспросил Веревкин, поведя плечом так, будто на нем лежал подразумеваемый погон.

— Не лычку, а лычко! Каждое лыко в строку — знаешь?

— Ах, лычко… Какое лычко?

— Да простое такое лычко… м-м-м… так сказать, насчет творческой ревности. А? Как бы это поудачнее сформулировать…

Морщась в раздумье, полковник постучал пальцами.

— Творческой ревности? — уточнил Веревкин, недопонимая.

— Ну да, — сморщился полковник, недопонимание это уловив и оттого раздражаясь. — Вроде как завидовал он!.. Завидовал успеху Колчина — у того, видишь, книга в Париже вышла… а ему и не светит… а? Вроде как Моцарт и Сальери… хорошо бы, а?

— Да, — озабоченно согласился Веревкин. — Но это совсем уж дело тонкое…

— Ты поразмышляй, — отрезал полковник, — а там видно будет. Придумается — хорошо, нет — так и ладно. В общем, действуй. Набросай план, свяжись с МВД… Смотри, чтоб без осечки.

— Не будет, — деловито сказал капитан, поднимаясь. — Сумку Колчина три раза досматривали — дважды в бассейне, один раз в Доме ученых во время отлучки объекта в туалет. Всегда что-то обнаруживали. В последний раз вообще — фотокопии начальных глав «Архипелага».

— Господи, и как таких земля носит, — вздохнул полковник. — Их должно резать или стричь. Ну что ж, удачи.

— Но на всякий случай предусмотрим, конечно, и экстренное вложение, — добавил капитан, поднимаясь.

— Погоди, Веревкин, — сказал полковник, морщась. — Чуть не забыл. Ты вот что. Давай-ка это. На правах заместителя парторга.

Веревкин снова сел.

— Тут дел накопилось невпроворот. В четверг собрание в Главке. Смотри… — Павел Романович взял со стола лист. — Установки такие. Семериков выдвигается в парткомиссию по подготовке к празднованию шестидесятишестилетия Октября.

— Семериков? — с сомнением переспросил Веревкин.

— Семериков, — подтвердил Павел Романович. — Выступишь вот тут, — Павел Романович ткнул пальцем в список. — Третьим, после Собакина. Поддержишь кандидатуру… что такое?

— Нет, ничего, — кисло сказал Веревкин. — Знаю я этого Семерикова как облупленного. Ну ладно, что ж…

— Не хочешь, что ли? — Павел Романович нахмурился было: — Хорошо! Не хочешь — не надо. Тогда вот тут. Шестым, после Агапова. Покритикуешь Семерикова. Скажешь… м-м-м… скажешь, например, что он недостаточно внимания боевой подготовке уделяет. Пусть подтянется. Понял?

— Откуда мне знать, сколько внимания уделяет Семериков боевой подготовке? — возразил Веревкин.

— Закончили, — сухо сказал полковник.

— Есть, — без какого-либо воодушевления в голосе произнес Веревкин.

— Второе. В «Правде» опубликованы призывы ЦК КПСС к Первому мая. Надо обсудить. И поддержать. Проведи на этот счет политинформацию. Заодно собери с каждого обязательства. Из Главка команда. Тоже к Первому мая. Два дня осталось, между прочим. Крайний срок — завтра.

— Повышенные? — переспросил Веревкин.

— Ну а какие еще? Пониженные, что ли? — в голосе Павла Романовича прозвучало раздражение. — Повышенные, конечно. Послезавтра доложишь.

— Вообще-то обязательства в конце года писали, — заметил Веревкин как бы невзначай. — И потом, что они тянули-то? Раньше не могли спустить?

— А ты первый год на свете живешь? — снова раздражился Павел Романович. — В конце года писали на год. А это к Первому мая, русским языком говорю. Почему раньше не спустили!.. Тоже объяснить?!

— Есть, — хмуро сказал Веревкин. — Разрешите идти?

— Газету возьми, — буркнул Павел Романович. — Про три часа помнишь?

— Так точно, — хмуро отозвался Веревкин. — Помню.

* * *

Веревкин прошел до конца коридора, щелкнул замком, отпирая дверь, вошел в комнату, очень похожую на ту, из которой вышел, но раза в два меньшую по площади, и сел за свой собственный стол.

Первым делом он почесал затылок и негромко выругался. Затем посмотрел на часы и придвинул к себе пепельницу. Но не закурил, а вместо того взял телефонную трубку и набрал номер.

— Веревкин… Тут вот какое дело, Ивашев. Пройди по отделу. Завтра в два часа политинформация. Явка обязательна, под подпись. И чтобы каждый срочно приготовил повышенные обязательства к Первому мая… что?.. При чем тут оперативная обстановка? Знать ничего не хочу, это из Главка команда. Кто будет кивать на оперативную обстановку, пусть пишет заявление на имя Гонцова. И пожестче, Ивашев, пожестче!

Бросил трубку, закурил, пару раз жадно затянулся, загнал сигарету в угол рта и снова посмотрел на часы. Время шло к половине двенадцатого. В три надо быть у кинотеатра «Прага». Ехать… м-м-м… минут сорок, не меньше. Да и прийти с запасом, минут за пять. Пожрать бы успеть. Не дай бог задержаться на минуту, вони не оберешься. Попадают же такие, как Петушков, в майоры… пузырь надутый.

Операция намечена простая… то есть что значит «простая»? Совсем простые дела операциями не называют. Конечно, прервать сеанс, предварительно блокировав двери, зажечь верхний свет и выпускать публику из зала по одному, проверяя при этом документы и беря на карандаш для дальнейшего выяснения вопроса, почему в разгар рабочего дня человек прохлаждается в киношке, — это не из ставки Гитлера документы тырить. Но тоже не так просто, как мнится дилетанту. Потому что в киношке этой кто угодно может оказаться. И с чем угодно. Человек в розыске, которому жизнь не дорога… беглый «угол» какой-нибудь. Со стволом в кармане. Или наркоман под кайфом — ему тоже все до лампочки. Да и просто псих. В общем, перо в бок схлопотать — как нечего делать. А то и хуже. Наша служба и опасна, и трудна…

Дурь, конечно, хоть и операция. С одной стороны, гайки давно пора подтянуть. Что говорить. Никто не работает. Анекдотов идиотских понапридумывали. Даже поговорок: «Как бы мало нам ни платили, работать будем еще хуже». Бардак… Но с другой стороны, как-то это все нелепо. Ну да, сидит человек средь бела дня в кино. И что? Может быть, у него отпуск… или отгул. Может быть, он и прогуливает бессовестно золотое рабочее время, да, — но разве у него нет начальника, который должен за ним следить? За что его начальник тогда народные деньги получает? Почему прогульщиками «контора» вместо него должна заниматься?!

Да-а-а… проблемы, проблемы.

Вздохнув, потыркал окурком в пепельницу, загасил. Набросал на четвертушке листа список из нескольких фамилий. Выискал в толстом блокноте нужную страницу и снова озабоченно придвинул к себе телефон.

Когда после нескольких длинных гудков послышалось бодрое «Алло», Веревкин сказал:

— Добрый день. Семен Семеныч беспокоит…

Дежавю

Угнездился на кушетке, поерзал, приминая спиной плед, и раскрыл том, заложенный листком отрывного календаря.

Подняв уста от мерзостного брашна,

Он вытер свой окровавленный рот

О волосы, в которых грыз так страшно…

Написанное мертвыми буквами на мертвой бумаге казалось живым и пугающим.

Задумался.

Несомненно, «Ад» — гениален. Найти такой способ для рассказа о множестве разнородных, не связанных друг с другом событий и людей!.. «Ад» — гениален.

Еще «Одиссея». Когда-то он пытался изобразить ее композицию графически. Мощное течение потока мешало следить за береговыми ориентирами — опомнишься через двадцать страниц, а тебя уже бог весть куда завели, ловко (закономерно!) перескакивая с предмета на предмет… вернешься, нарисуешь эти переходы, в конце концов замкнешь очередное кольцо. На бумаге структура «Одиссеи» выглядела чем-то вроде куска спирали Бруно — все новые и новые кольца и пересечения…

Даже решить обратную задачу, то есть отобразить ее хитроумное строение, оказалось не так просто: сколько потратил времени и сил, и то еще не был уверен, что учел все в точности… А уж представить себе решение прямой задачи — то есть создание самой «Одиссеи» — да еще устно, без бумаги, без возможности пролистнуть назад и глянуть, что там было в этой громаде прежде, на чем в развитии той или иной линии остановился сюжет! — нет, извините, этого и вообразить нельзя. Якобы Гомер. Якобы вдобавок слепой. И якобы двести лет ходила устно, а только на третьем веку жизни записана…

Нет, нет и нет. Невероятно.

Невероятно — но гениально. Неподражаемо. В прямом смысле неподражаемо: нельзя быть эпигоном Гомера. Как нельзя быть эпигоном Данта. Или, скажем, Рабле. Фантастически ловко собранные в целокупное повествование нерасплетаемо переплетающиеся, перетекающие друг в друга рассказы… из каких пространств приходили к ним эти идеи?.. Еще, возможно, «Шах-наме». Но до нее пока руки не дошли.

Потом сказал: «Отчаянных невзгод

Ты в скорбном сердце обновляешь бремя;

Не только речь, и мысль о них гнетет…»

Почувствовав стеснение собственного сердца, отложил книгу и сел. Секунду прислушивался. Неслышно закрыл дверь на крючок, полез под кушетку. Нечеловечески вывернув руку и кряхтя, нашарил, достал из временного тайника стопку машинописных листов, тут же сунул в тумбочку.

Постоянно так делал: приносил из дома в сумке, совал под кушетку. Когда пробегал по затылку мурашек, подсказывавший, что настало время поработать, доставал из-под кушетки, клал в тумбочку; теперь, по крайней мере, можно было в случае чего глянуть в рукопись: он не Гомер, ему время от времени требовалось пролистнуть, вспомнить, как оно там было…

Собственно говоря, задача стояла простая: описать ход восстания. И последующий конец.

Простая, как же!

К сожалению, Игорь Иванович в этом плохой помощник… То есть что значит: к сожалению? Благодаря болезни он остался жив. А если бы двинулся с Рекуниным, как поначалу собирался, не избежал бы гибели.

Шегаев говорит, что погибли все. Ходило много слухов… очевидцы оставались… просы́пались, должно быть, какие-нибудь крохи и из уст энкавэдэшников.

Так или иначе, Шегаев знает об этом понаслышке.

Однажды бросил странное: дескать, по прошествии времени не мог отделаться от ощущения, будто все то, что происходило с войском Рекунина, привиделось ему, когда он валялся в тифу.

Но привиделось явственно, подробно, в деталях, в многодневном раскладе жизни, со множеством споров, важных решений, мелких событий; привиделось так, будто он не только был участником всего, но вдобавок впитал некое знание, которым не мог обладать, даже будучи участником: скажем, обоз несколько раз разделялся, а потом сходился снова, и Шегаеву известно, что происходило и в одной его части, и в другой…

Если бы была такая возможность, он смог бы сам записать по свежим следам, припомнив как самые малозначительные мелочи, так и важные, ключевые решения Рекунина и его товарищей. Но записать не удалось по ряду причин, а впечатление, так ярко лежащее в памяти, стало мало-помалу выцветать и забываться — точь-в-точь как выцветают и забываются сны: проснувшись, еще отчетливо помнишь все с начала до конца, но первая же волна жизни смывает краски, и от яркой живой картины со многими персонажами, событиями, сюжетными поворотами и неожиданностями остаются только блеклые лоскуты какой-то невнятицы, да и они стремительно тают в потоке реальности…

Конечно, многое он узнал позже. Из-под следствия его освободили — тиф спас. В марте прибыла откомандированная Копылова, они наконец-то встретились. Потом он добился ее расконвоирования; именно там, в Усть-Усе, прошли первые месяцы их счастья, первые месяцы жизни, полной нежности, взаимопонимания и общих надежд.

Как сказать об этом?.. Эх, ведь было уже что-то похожее: он писал, как Ольга полюбила в немецком лагере военнопленного Марата Хачканяна… но ту рукопись украли, и теперь уж не прочитать. Те слова потерялись.

Это непросто — пережить чужое чувство. Думать, думать… напрягать ленивое, косное воображение… разогревать, как застывший асфальт… раздувать искру… Точно: так раздувают костер — до головокружения, до стеклистого предобморока, когда вдруг разъезжается перспектива и мир предстает в очертаниях неслыханной прежде геометрии… Но от костра поднялся на ноги, в испуге потряс головой — и отогнал морок. А здесь, наоборот, еще круче раскачивать лодчонку, кренить с борта на борт… и вдруг захолынет: уже плывешь в сиреневой мгле иной реальности, иных существований!.. Не хватает дыхания, рвет грудь, красно в глазах — и вот выныриваешь с колотящимся сердцем, с пересохшими губами, с душой, сведенной судорогой чужого волнения, отчаяния, надежды…

Как живет человек в неволе? Томит его беспрестанная тупая боль: и не день, не два, а из месяца в месяц, из года в год. Болит у него, болит! и думает он только о своем несчастье, а ничего другого ни почувствовать, ни увидеть не может: вокруг бесцветный туман, непроглядная пелена безнадежности.

Но и у невольника перед глазами может появиться волшебное стекло: тот, кто попал в его фокус, преображается, будто выхваченный из мрака ярким лучом.

Увлечение — это и есть увеличение. Вчера смотрел невооруженным глазом, и тот, на кого смотрел, был мелкий, как все — не углядишь толком, не рассмотришь; ничем из других не выделялся. Но возникла чудная линза, и вот, оказывается, каждая его улыбка — особенная, каждый жест — необычен, каждый взгляд — удивителен: в его существе присутствует нечто такое, без чего трудно жить!.. Не нужна ни помощь его, ни услуга, ни деньги: он нужен сам — весь, целиком!.. И когда он есть — все хорошо, а когда нет — все плохо…

Как вообразить их жизнь, как рассказать о ней?..

Что касается последствий восстания, то, конечно, Шегаев осторожно расспрашивал, тайком интересовался. Узнавал кое-что — по крупицам, от разных людей: одни из них питались, как и он сам, слухами, другие — из самых отдаленных — до поры до времени являлись непосредственными участниками мятежа, а откололись и дезертировали под самый конец, незадолго до гибели отряда.

Да, именно так; но откуда тогда эта ломкость звуков, света, линий? Откуда странное перемещение плоскостей и цвета, какое бывает только в бреду? Откуда эта лиса на снегу, тоскливо глядящая вслед обозу?

Вообще, откуда это знание — пусть смутное, разымчивое, будто марево над раскаленным асфальтом, в котором обочина течет и струится, и каждый камень, каждый стебель дрожит и плавится, — но все же именно знание, а не догадка! — знание, которым Игорь Иванович, несомненно, обладал?

И как об этом писать?..

Более или менее понятна лишь самая грубая канва событий.

* * *

Пилы были — самый цимес: ленинградские. Новье, со склада сельпо в Усть-Лыже.

Эту он сразу взял себе и, как время нашлось, развел — будто чувствовал, что пригодится.

Полотно позванивало, с каждым проходом все глубже вгрызаясь в мертвеющий ствол. Опилки быстро желтили снег.

— Хорош, — кивнул Захар напарнику, когда пропил сантиметра на три ушел за середину.

Высвободили полотно, и он взял топор.

Мерзлое дерево звенело, крякало, стреляло пахучей щепой. Мороз давно отступил, было жарко, но руки просили работы еще и еще — и в какую-то секунду ему представилось, что он строит дом: большой новый дом, в котором жить да жить!..

● Лес в верховьях реки Малый Тереховей, в ста семидесяти пяти километрах от селения Усть-Лыжа, 1 февраля 1942 г.

Это, должно быть, от недосыпа. На самом деле о доме и речи не было.

Снова за пилу — с другой стороны от проруба.

— Хорош. Давай.

Навалились, нажали.

Неохватная в комле ель дрогнула всем телом, стряхнув с верхушки снег точно таким движением, каким, бывает, человек рывком головы забрасывает волосы со лба назад; и стала падать, все громче шурша ветвями по воздуху, — пока не ахнула, грянувшись через глубокий снег на мерзлую землю, вкрест с уже поваленной лиственницей.

— Есть, — сказал Марк.

Переваливаясь в глубоком снегу, Захар прошагал к соседнему дереву: постучал зачем-то обухом по стволу, стал отаптывать, уже прикидывая, как пойдет дело, уже воображая, с какой стороны въестся пила, как заиграет топор… то есть прозревая скорое будущее, в котором и эта лесина шатнется и упадет.

Валить деревья — это была простая работа, не требовавшая ни отваги, ни злости, ни решимости, ни лютого бессердечия, ни даже большого ума — только азбучных навыков, только знания простых, немудреных секретов этого дела. Но эта простая работа оказывалась больше и важнее всего того, что происходило в последние дни: отодвигала, заслоняла собой. В ней было больше жизни, больше радости.

Полотно пело, сыпучие ледяные опилки летели на такой же сыпучий ледяной снег, выкрашенный ртутным светом затуманившегося неба. В сравнении с ней, с простой и понятной работой, даже недавно произошедшее представлялось каким-то нерезким, неотчетливым, как будто даже самые последние события за недолгий срок успели подернуться временем и пригаснуть. Конечно, случившееся было неизбежно. Кони измотались до крайности. Сани шли чередой, и тяжелее всего приходилось первой лошади, вынужденной идти по брюхо в снегу, каждым шагом раздвигая его тяжелую враждебную массу, отнимавшую не только силы, но и тепло. Часто менялись, давая роздых и ставя в передовые другую, отдохнувшую, и все равно настала минута, когда она повалилась сначала на колени, а потом и вовсе легла, вытянув шею будто в попытке схватить что-то оскаленными желтыми зубами. Захар хорошо понимал, что это значит, и не удивился, когда Марк беспомощно оглянулся (именно эта беспомощность резанула Захара, а вовсе не лошадь: что лошадь! лошадь дело наживное!) и пошагал по пояс в снегу, по-медвежьи кренясь и размахивая руками. Тугой звук выстрела стряс немного снега с ближайшей елочки. Кажется, никто не произнес ни слова, и еще три громких и резких револьверных хлопка прозвучали как-то мимо памяти — так минует ее, едва задев, все непреложное, что в любом случае нельзя отменить или хотя бы отстрочить.

Да и та узкая просека, хоть и заваленная снегом, а все же позволившая оторваться от пеших преследователей километра на два, тоже кончилась, уперевшись в стену нетронутого леса.

Понятное дело, что за ними не просто так идут. С той минуты, как обнаружили, поспешили гонцы, полетели быстрые радиоволны: здесь они! сюда!.. Разойтись по одному, рассеяться, потеряться в чаще и в конце концов ускользнуть — конечно, такая мысль имела право на существование. Но, к сожалению, она не выдерживала испытания даже самой поверхностной критикой. Все вокруг пришло в злое движение, вся Печора под ружьем, на всех хоть сколько-нибудь проходимых маршрутах выставлены заслоны… И если в конце концов выйдешь к одному из них живым — вся чекистская чехарда по-новой и та же пуля в конце?

Нет уж.

Трупы четырех обессилевших, ни на что уже не годных лошадей, сделавших для людей все, что они могли сделать, остались лежать в оглоблях невыпряженными; люди — семеро — отошли от саней на десяток шагов и принялись за дело.

Дрогнула первая верхушка… медленно, а потом все быстрее… грянулась.

Нет, они, конечно, никакой не дом строили, а, задыхаясь от натуги и спешки, валили деревья вкруговую, громоздили друг на друга, стремясь сделать за отпущенный срок как можно больше. Величина этого срока определялось тем, как споро шагает по их следу рота ВОХР. Человек сто. Понятное дело, идут они медленно. Во-первых, боятся нарваться на засаду. Во-вторых, силы у них тоже на исходе… Зато на их стороне — время.

И шло дело, шло: звенели пилы, стучали топоры, трещала, ломаясь, древесина. Уже сейчас засека выглядела (да и являлась) непроходимым завалом, равно непрошибаемым что для винтовочного, что для пулеметного огня.

Что-то шлепнуло. И спело — тиу-у-у! И еще раз — так же тонко.

— Ложись! — крикнул Варлуша.

Захар присел за комель.

Тут же сыпануло, будто горсть крупы швырнули: пули чавкали в древесине, срубленные ветки повисали, зацепившись за соседние.

Хоронясь за уже порубленными деревьями, свалили еще несколько.

— Хватит, пожалуй, — сказал Захар, оглядывая тусклое полуденное небо в прорехах порубки.

Мороз, похоже, отпускал. Не исключено, что завтра соберется снегопад. Но если утро встанет ясным, снова могут появиться самолеты.

Первая встреча с авиацией произошла на следующий же день после штурма Усть-Усы. Когда послышался дальний гул, обоз бодро шел по гладкому руслу реки в морозном сумраке утра. Вслед за звуком своего мотора показался и сам биплан. Приметив, приветливо покачал крыльями и сделал круг; взял чуть ниже, зашел на второй.

Захар отлично понимал, чем грозят его маневры. Марк уже приказал сворачивать в лес. Но не успели первые сани пробраться через береговые сугробы, как самолет возник снова: с оглушительным гулом он мчался над самыми верхушками деревьев.

Увязая в снегу, брыкаясь, опрокидывая сани и ломая оглобли, обезумевшие от ужаса кони бросились под пулеметными очередями в разные стороны. Прошив русло раз, летчик пошел на новый круг. Пули снова крошили лед.

К третьему заходу обоз рассеялся, все еще живое попряталось в чаще; пронесшись напоследок над разбитыми санями и трупами, пилот весело покачал плоскостями и ушел на Усть-Усу.

Захар бессильно тряс кулаками, грозя небу. Ведь знал, знал!.. Одна из штурмовых групп должна была напасть на аэродром и пожечь два стоявших там самолета. Да ни черта не вышло: аэродромная вохра, хоть и застали врасплох, не дрогнула; пришлось уйти под огнем несолоно хлебавши… еще и одного из своих потеряли…

Закопав в снег убитых, провозившись дотемна с восстановлением порушенного и не найдя в лесу дороги, позволившей бы уйти с оказавшегося столь опасным русла, заночевали. Еще затемно снова двинулись по реке в надежде все-таки найти какой-нибудь въезд в чащу. Чуть развиднелось — опять налетел самолет, толково и расчетливо обстрелял их на бреющем полете, вернулся, еще и еще раз полил свинцом…

— Хватит, — согласился Марк.

Варлуша уже пристроился с винтовкой между двух лежавших вкрест лесин: срубил мешавшие сучья, сунул ствол в подходящую амбразуру. Изредка стрелял куда-то — похоже, так же бесцельно, как и затаившиеся где-то за деревьями осаждавшие.

Пули по-прежнему посвистывали; встречая ветку — щелкали; сочно шлепали, попадая в ствол.

— Не щадят боеприпас, — осудил Шептунов. — Палят в белый свет как в копеечку… Марк, огонь разводить?

— А что ж, — Рекунин пожал плечами и хмыкнул: — Нам скрывать нечего…

Они споро настригли длинных, в человеческий рост, чурбаков, сложили нодью. Обильный дым горящей хвои расползся по засеке, потом и древесина занялась, потеплело. Шептунов набил снега в котелок, присунул к жару.

— У меня в сарайке печечка была, — сообщил он, невидяще глядя на языки огня. — Баба доймет, пойдешь, бывало, печечку растопишь, на попоны завалишься… хорошо!

— Сейчас не полезут, — сказал Марк.

— Не полезут, — так же обыденно согласился Захар.

— А ночью надо сторожиться.

— Это верно…

Ему самому было странно, до чего все спокойно и ровно происходит — как будто не умирать в этой пропахшей дымом, обретшей свойство мирного жилья засеке они собрались (причем умирать скоро — в течение суток как максимум, и то если не придет им в голову подтянуть, например, артиллерию), а жить-поживать. Перспектива их жизни была такой же куцей, как, примерно, перспектива жизни полена или буханки хлеба. Но это почему-то не волновало.

Он попытался вспомнить, когда исчезли чувства, всегда прежде более или менее живо просыпавшиеся при мысли о смерти… После первого авианалета? Самолет оставил по себе четверых убитых, шестеро тяжело раненных… и Марк приказал добить. Двое просили сами… ну а куда? Тащить с собой — до следующего выезда на реку, до следующей встречи с самолетом? Или оставить умирать в лесу?..

Нет, в тот день страх еще был.

Или второй ночью, когда пропала караульная группа из трех урок и одного колхозника-коми?.. Василий Обметов требовал расстрела командира отделения, к которому относились дезертиры. Они втроем стояли у саней. Захар возражал: Володя Акульчев, командир злосчастного отделения, был в деле с самого начала, входил в число тех двух с небольших десятков человек, что готовили восстание. Он не виноват, что эти четверо оказались под его началом!..

Должно быть, Марку не хотелось солидаризироваться с Василием, клокотавшим своей чекистской яростью; но и оставить дело без последствий, как тогда ему, наверное, казалось, было никак нельзя. Марк колебался не дольше минуты, а потом, холодно посмотрев на Захара, кивнул: отдал Акульчева…

Василий объявил общий сбор. Выведя Акульчева со связанными руками вперед, прокричал что-то об ответственности, об общей цели. И выстрелил Володе в затылок.

А при следующем налете его самого прошило несколькими пулями, и Захар, в груди которого с момента гибели Акульчева никак не рассасывался горький комок, вдруг успокоился, как будто смерть Василия Обметова, бывшего чекиста, а ныне смелого повстанца, лежавшего теперь с быстро остывшим на морозе лицом в новом, но сильно попорченном свинцом и кровью полушубке, была не единичным явлением той стихии, носителями которой все они являлись и в которую в конце концов тем или иным способом должны были окончательно погрузиться, а неким актом высокой и чистой справедливости.

Точно, именно после этого…

Вот боли не хотелось, это да. Все прочее — не волновало.

— Несладко им там, — заметил Фима Авербух.

— Кому? — не понял Марк. — Где?

— Да солдатикам в лесу… в шинелях-то. Морозно.

— Нашел кого пожалеть, — удивился Рекунин. — Себя пожалей.

— Что себя жалеть, — вздохнул Фима.

Марк досадливо махнул рукой.

— Ну тебя!.. Провиант взяли из саней?

— А как же.

Однако когда дошло до дела, обнаружилось, что провиант-то взяли, а спирт в спешке забыли, и он — почти нетронутый ящик пол-литровых бутылок — так и стоит там, если, конечно, как оптимистически заметил Авербух, еще не все побило шальными пулями.

— Типун тебе на язык! — возмутился Шептунов. — Марк, я схожу!

— С ума сошел?!

— Да ничего! Не заметят! Я быстро!

Захар помог ему выбраться наружу с тыльной стороны засеки, и Шептунов с легким шорохом растаял в голубых сумерках.

Минут через десять он и впрямь появился обратно — весь в снегу, белый, будто полярный медведь: полз на карачках, волоча за собой весело погромыхивавший ящик.

— Побили! — задыхаясь, все повторял он, когда Захар пособлял перевалиться обратно. — Чтоб его самого так побило!.. Ни хрена не побили! Их, родимых, пуля не берет!..

Захар невольно усмехнулся: жизнь продолжала плести свои диковинные и смешные петли, как будто не зная, что ей вот-вот кончаться: надо же такому случиться — спирт забыли. И надо же такому в башку прийти: Шептунов пошел и притащил — как будто не на смерть сходил, а в огород за огурцом!..

Похоже, веселье жизни в том и состояло, что она ежесекундно готова была на какие-то фортели, перемены, ошибки; в том и состояла, что ломала все планы и расчеты.

Каков был первоначальный, многажды проговоренный, несчетное число раз продуманный замысел? Охрану повязать средь бела дня — в четыре пополудни. Отвести пару-тройку часов на сборы, на агитацию ошеломленных зэков: без спешки разъяснить каждому, каков план, каковы основания полагать, что он приведет к победному концу. Человеку нужно какое-то время, чтобы привыкнуть к мысли о свободе. Свобода манит, когда вдали, но распахни двери — и узник в ужасе забьется под нары…

Выступить в двенадцать ночи. При подходе к поселку груженные провиантом и экспедиционным скарбом сани оставить внизу, у реки; а на пустых, разбившись на две основные группы, неслышно подойти к поселку. Взять его в клещи, возникнув из тьмы, как возникает в мозгу спящего кровавый кошмар. Захватить районные учреждения, арестовать партийно-советский актив, установить свою власть, довооружиться. И ринуться к другим лагерям и командировкам, воспламеняя лагпункты к борьбе и победе.

Но побег стрелка смешал карты.

Таковы они и есть, треклятые превратности. Время рассчитано до минуты, расстояния — до шага. Однако случается нечто такое, что не могло войти ни в какие расчеты: ломается оглобля… лошадь запинается… веревка рвется… патрон дает осечку. Наползает туман, дозор сбивается с дороги, маршал Груши опаздывает к Ватерлоо.

Вохровец сбежал… его искали, пытались догнать… Василий Обметов с тремя своими парнями гонял за ним по окрестностям.

Не нашли.

Как быть? Понятно, что стрелок дернул в Усть-Усу. Стало быть, ждать, как планировали, глубокой ночи нельзя, нужно выступать немедленно.

На разговоры и агитацию времени не оказалось. Марк и прежде был уверен, что при начале восстания контингент поведет себя по-разному: пятьдесят восьмая располовинится, начнет дебаты, хорошо, если хотя бы каждый четвертый в конце концов примкнет; а бытовики поднимутся дружно — как один.

Он и политику строил соответствующую: каэрщиков, сколько мог, сбывал с рук, бытовиков оставлял при себе. В расчете на будущее.

А когда дошло до дела, оказалось, что часть каэрщиков, как и ждали, заменжевалась; но бытовики, вопреки ожиданиям, почти сплошь ушли в отвал: большинство попряталось, предпочтя тоску неволи восторгам освобождения.

В лагере было всего — двести тридцать.

Оделись в запасенные Рекуниным полушубки — сто сорок два.

А в сани село — семьдесят девять человек, включая командиров: по большей части пятьдесят восьмая. Да воров человек пятнадцать. Ну и бытовики — по пальцам перечесть.

Марк почернел лицом.

— Семьдесят девять?!

— Может, бараки встряхнуть? — предложил Захар. — Многие попрятались.

— Не надо. Некогда агитировать. Потом сами прибегут!..

Правда, нет худа без добра: поскольку большинство заключенных пренебрегло возможностью получить свободу, опасения насчет перегруженности обоза оказались напрасны: часть была забита бесчисленными мешками, коробами, тюками провианта и походного оборудования, а более двадцати саней шли налегке, обремененные лишь нервно воодушевленными людьми — бойцами Отряда особого назначения номер сорок один, как с легкой руки Захара стали они себя называть…

Эх, если бы все шло, как задумывали, если бы стрелок не сбежал, если бы они подошли к Усть-Усе ночью — тогда бы, конечно, дело повернулось иначе. Тогда бы — Захар был уверен! — и аэродром можно было взять!..

Но случилось то, что случилось… и штурм если и удался, то лишь наполовину.

Потому что они думали, что чертов стрелок мотанул в Усть-Усу. И никто не мог вообразить, что он кинулся в Пуля-Курью: и добежал, и рассказал о бунте «Лесорейда». Тамошняя вохра загнала заключенных в бараки, оставив горстку своих на охране, а сама, числом пятнадцать, имея, кроме штатных винтовок, еще два ручных пулемета, явилась в Усть-Усе в самый неожиданный момент…

Фима выложил на расстеленную брезентуху две буханки мерзлого хлеба, нарезал сало. Сосредоточенно морщась, Шептунов уже разбулькивал спирт по кружкам.

— Пойди-ка сюда, — Марк поманил к себе Захара. Когда тот подошел, протянул что-то в горсти, сумрачно улыбаясь: — Ты у нас мужик самый крепкий. На вот, держи. А то хватишься, когда время подоспеет…

— Я? — удивился Захар, но патроны взял: три тут же сунул в полупустой барабан своего «нагана», оставшийся пяток бросил в карман. — Ладно тебе.

— Не ладно.

Они вольно расселись у костра. Пули то и дело пели над головой, щелкали по веткам, шлепали в дерево. Это были успокоительные звуки: если стреляют, стало быть валяются в снегу и не думают приближаться — ведь не под собственную пальбу лезть…

Нагроможденные друг на друга деревья были надежной защитой. Сидели спокойно: сам черт не брат. Никто еще не знал (хоть каждый и догадывался), что скоро пулеметов станет больше. А если палить непрестанно и густо, пуля дырочку все равно найдет. Сейчас их семеро, к рассвету останется трое: Авербуха наповал, Шептунову снесет челюсть и вырвет язык, Клим поймает животом; Клим будет просить, а Шептунов сможет лишь жалобно смотреть, щурясь от муки и хлюпая неунимающейся кровью, и Марк добьет обоих.

— Ну что, мужики, не чокаемся или как? — пошутил Шептунов.

Марк хмуро на него глянул, поднял кружку.

— Я вам что хочу сказать… — помедлил, как будто не решаясь продолжить, и в конце концов выговорил: — Братья.

Уже стемнело, путем горевшая нодья почти не давала света, а только жар. Спирт в кружке казался тяжелым и черным.

— Я виноват перед вами, наверное…

Марк говорил с таким усилием, будто не сидел у костра, пусть и при звуках недосягающих покамест пуль, а все еще шагал по грудь в снегу, пробивая дорогу саням. Все его лицо выражало какое-то преодоление: может быть, преодоление чувства собственной правоты. Захару подумалось, что, конечно, та история про священника, что был другом отца, которого арестовали и которого Марк с несколькими товарищами пытался отбить у чекистов, — вся эта история выдумана, не было ничего похожего; потому что если бы так, Марк неминуемо был бы когда-то прежде вхож в церковь и, следовательно, не миновал бы регулярной исповеди; а сейчас стало отчетливо ясно, что Рекунин не имел не только привычки каяться, но даже, скорее всего, и подобного опыта.

Захар чувствовал, что Марк Рекунин искренне горюет насчет того, что поход не удался. И что он привел их к смерти. Но дело было не в этом, а в том, что звучало в самой глубине его слов. После расстрела Володи Акульчева Захара не покидало ощущение, что Марк, взяв вооруженную власть и получив присягу на верность от тех, кто помогал ему этой власти добиться, обретя какие-то новые качества, необходимые ему как вождю, утратил что-то столь же важное, что было свойственно ему как человеку. Он и прежде был крут, и прежде способен на решительные шаги, на безоглядные поступки; но это была отвага человека, а не властителя. Казнь Акульчева (Захар не верил до последней секунды и сначала был просто поражен, шокирован, а истинный смысл и значение случившегося понял позже) мгновенно вывела Марка за пределы человеческого, переместила его существование в мир, устройство которого столь же недоступно для простого смертного, как устройство мира ангелов или чертей.

А сейчас он винился, подтверждая тем самым, что возвращается к ним, к людям.

Кружки сошлись.

Говорили мало.

Спирт согрел всего — до последней жилочки, — и Захар окунулся в странное, опустошительное успокоение.

Ночь текла медленно — долгая, вязкая, как слюна приговоренного.

Но он не боялся и не тосковал: пламя мерцало, ветвясь и перетекая, струилось голубизной, на верхушках причудливых языков отдавая в красноту, — и ничего другого не хотелось видеть, ни о чем другом не хотелось думать.

Как будто неизбежное уже случилось: жизнь отхлынула навсегда, унеся с собой страх смерти: чего бояться мертвому?

С усилием отвел взгляд от переливов огня, прислушался к разговору.

— Понимаешь, какая штука, Марк, — хмельно толковал Фима. — Ты не думай, что мы проиграли. Жизнь так устроена: нельзя ни проиграть, ни выиграть. Потому что, даже если жизнь и на самом деле игра, то ты садишься за нее, не зная правил. И выходишь, так и не узнав. Ты, конечно, можешь думать, что вот такая, скажем, ситуация — выигрыш, а, скажем, вот такая — проигрыш. А на самом деле тебе просто всучили билетик… не спросив, хочешь ты его иметь или нет. А билетик такой: чуть вынул его — он и сгорел. И другого не будет. Как же угадать в такой игре? Раз все равно сгорит, то какая разница?.. Но ты пойми: ведь мы благодаря тебе уж сколько дней на свободе! И если умрем — умрем свободными! Разве не это важнее всего?

Марк молчал. Вместо него ответил Шептунов.

— Прямо так расписал, что и жить уже не хочется! — насмешливо сказал он. Пошевелил тлеющей кочергой один из бревешков, выпустив в черноту воздуха несметный рой бордовых пчел. — Смотри, грамотей, какая красота! Вохра небось удивляется: ишь как светят! ничего не боятся!..

А чего бояться? — с усмешкой кивнув его словам, подумал Захар.

Теперь уже бояться нечего.

* * *

Третий день мело и выло.

В комнате стоял сумрак. Оконца райотдела, и прежде подслеповатые, белели молочно и тускло: снег залепил почти сплошь, только в самых середках оставались пятаки чистого стекла. А лампочка под потолком висела из тех, что придуманы, чтобы в темноте на них не натыкаться.

Ветер нажал сильнее, дом закряхтел.

«Во задувает, — в который уж раз машинально подумал Губарь. — Хорошо, что успели. По такому бурану в чистом поле… да в лесу… жуть!»

Спотыкающийся стук пишущей машинки окончательно смолк.

— Допечатал? — недовольно спросил Губарь.

В качестве пишбарышни Карячин привел одного из арестованных по делу «Лесорейда», разъяснив, что вообще-то он расконвоированный землемер, командирован из Управления, прибыл на лагпункт за несколько дней до событий и, что важно, тут же слег. То есть, судя по всему, в деле замешан не был, а арестовали его в общем порядке, как прочих.

Насчет болезни правда: не оклемался толком, едва на стуле сидит. Ну и понятно: как сидит, так и по клавишам тяпает. Через силу.

— Допечатал, — кивнул Шегаев.

— Давай, Карячин, читай, — приказал Губарь.

Карячин взял протянутый лист.

— Нападение на районный центр Усть-Усу, — начал читать Карячин примерно так же прерывисто и с такими же запинками, с какими Шегаев печатал, — вооруженными повстанцами было проведено по заранее разработанному плану. Примерно в семнадцать часов тридцать минут восставшими была порвана вся внешняя телефонная связь районного центра. Затем, разбившись на группы, вооруженные и невооруженные повстанцы около восемнадцати часов напали одновременно на здания районного отделения связи и конторы Государственного банка. Окружили помещения районного отделения НКВД и камеры предварительного заключения, а также была окружена казарма охраны Печорского управления речного пароходства.

— Херово ты, товарищ Карячин, читаешь, — вздохнул Губарь. — Ладно. Я вот что думаю. Вернись-ка к началу.

Карячин пошуршал страницами черновиков.

— К самому началу?

— Нет, не к самому. После бани. Что там?

— После бани… после бани, — бормотал Карячин, пролистывая. — Как я сам-то в эту баню не попал…

— А как? — поинтересовался Губарь.

— Как! Чудом! Помылся наспех да на Усть-Усу махнул. А задержись на полчаса, как раз бы угодил. Как раз бы я и попал… как раз бы… вот уж тогда, господи спаси, я бы из этой ба… Ага, вот. Разоружив на вахте стрелка Букреева… это?

— Дальше.

— Так… захватили при этом двенадцать боевых винтовок, четыре револьвера… про патроны еще. Дальше?

— Господи ты святый боже! — Губарь выхватил у Карячина листы и принялся тасовать сам. — Так… так… вот. На.

Снова сел.

— Ну? — спросил Карячин, вглядываясь в лист.

— Я вот о чем думаю… Как-то все слишком просто у нас получается. А?

Карячин пожал плечами, ожидая продолжения.

— Слишком односторонне.

— Гм…

— Надо глубже смотреть, — сказал Губарь и, зажмурившись, механическим голосом заговорил, считывая из-под век то, что будто уже лежало на бумаге: — Первоначальный план повстанцев состоял в том, чтобы выступить одновременно с контингентом лагпункта Пуля-Курья, начальник лагпункта вольнонаемный бывший заключенный Пермяков.

После чего снова открыл глаза и уставился на Карячина.

Не осмыслив еще задумку до конца, Карячин все же не мог не признать, что в любом случае поворот интересный. Появление начлага Пермякова в качестве главаря второго восставшего лагпункта переводит дело из разряда и без того наисерьезнейших в разряд чего-то по своей серьезности совершенно немыслимого, архиважного, сверхчрезвычайного: шутка ли, скоординированное восстание нескольких лагпунктов! Являющееся, несомненно, результатом контрреволюционной деятельности троцкистско-фашистской вражеской сети, распространившей свои щупальца по всему Печорлагу.

— Ага, — протянул он, размышляя. — Так, значит…

С другой стороны, лагпункт Пуля-Курья имеет статус инвалидного. Его калечный контингент вряд ли мог оказать «Лесорейду» сколько-нибудь значительную помощь. Кроме того, из показаний как охранников, так и заключенных явствует, что, когда на Пуля-Курью примчался сбежавший с «Лесорейда» стрелок, Пермяков своим приказом послал пятнадцать вохровцев на Усть-Усу, сам же с тремя оставшимися загнал инвалидов в бараки, отобрал у них обувь и вынес за зону. А на вышки поставил вольнонаемных женщин. То есть, короче говоря, сделал в создавшейся ситуации все, чтобы предотвратить возможные побеги.

Если туфта всплывет, с Карячина первый спрос: что писал?! разве не знал, что инвалиды?!

Но, если разобраться без спешки, как туфта может всплыть?

Он, оперуполномоченный Карячин, ответствен за агентурную работу на двух участках — «Лесорейд» и Пуля-Курья. У Губаря, его начальника, таких карячиных человек восемь: то есть штук двадцать лагпунктов под ним, и обо всех знай. А у его непосредственного руководства — замначальника Печорлага Крупицына — таких губарей, в свою очередь, человек десять. Вот и считай, сколько под Крупицыным всякой всячины: упомнит ли он, что Пуля-Курья — это одна из гулаговских богаделен? Вряд ли. А там, куда от Крупицына бумага пойдет, эту Пуля-Курью и на карте-то не отыщут, не то что разбираться, что к чему…

— Так-то оно, конечно, красиво, — сказал Карячин с остаточным сомнением в голосе. — Что ж…

Губарь покивал, одобрительно на него глядя.

— Давай, Шегаев, стучи, — сказал Карячин и воззрился на Губаря. — Как там?

— Ни хера не можешь запомнить, — устало сказал Губарь. — Первоначальный план повстанцев состоял…

— Во-во. Давай. Первоначальный план повстанцев состоял в том, чтобы…

Машинка снова застучала, то совсем замирая, то маленько взбадриваясь.

Губарь рассеянно смотрел в окно, держа между пальцев погасшую папиросу.

Бумаги извели — пропасть. А документ по-прежнему в лоскутах… Но главное — чтоб все лоскуты были в наличии. Сметать потом — дело недолгое. Сегодня к вечеру надо закончить…

Машинка стучала, белая мошка билась в оконное стекло. Печка прогорала.

— Карячин, подбрось дров.

Карячин замолк, оглянулся на Губаря, кивнул и сказал, опуская руку с листом на колено:

— Шегаев, не слышишь? Подбрось-ка.

Шегаев поднялся, стал возиться у печки. Полязгал дверцей, громыхнул поленьями. Закашлялся. Согнулся чуть ли не до полу… не удержался на ногах, сел, привалился боком.

«Ишь колотит-то его, — подумал Губарь, досадливо морщась. — Вот зараза на мою голову!..»

— Отдышался? — неприязненно спросил Карячин. — Давай, садись. Некогда.

Губарь вздохнул и отвернулся. С машинописью вечная морока. Черт знает что терпеть приходится.

Да. Надо заканчивать. Заканчивать надо.

На дело «Лесорейда» он возлагал большие надежды. Положенные сроки вышли, очередное звание светило как нельзя ярко. А получив его, он собирался подать рапорт о своем желании пойти на фронт. На передовую. Так и так, мол, в свете происходящих событий. Хочу закрыть грудью и все подобное.

Скорее всего, Крупицын в законном его желании откажет. Куда тебе на фронт, когда и в тылу работы навалом.

И на второй рапорт — тоже откажет. Может, и с третьего раза ни черта не выйдет.

Но ведь вода камень точит? — еще как.

И в конце концов новоиспеченный лейтенант Госбезопасности Губарь отбудет! Чтобы стать комиссаром батальона или полка. Лучше всего — танкового полка. Или авиационного. И тогда…

— Что?

— Дальше.

Губарь вздохнул, нехотя вернувшись в провонявшую махоркой, затерянную в снегах казенную избу.

— Дальше-то?.. Надо про Усть-Лыжу поправить. Где у тебя?

Карячин снова порылся в бумагах.

— Вот.

— Читай.

— В деревне Усть-Лыжа повстанцы обезоружили участкового милиционера Макарова и посадили его под арест, откуда он вскоре сбежал. Затем попытались открыть магазин, но после уговоров учительницы Липиной отказались от своего намерения. По совету одного из участников восстания местного жителя Н. Чупрова взломали склад сельпо и забрали часть продуктов, оставив расписку. А также забрали у двоих устьлыжинцев лыжи, выдав им взамен муку…

— Эх, Карячин, не умеешь ты товар лицом подать! — с огорчением заметил Губарь. — Никуда не годится. Дай сюда. И протоколы дай… Теперь стучите. — Губарь снова зажмурился и стал читать из-под век, время от времени, впрочем, раскрывая глаза, чтобы посмотреть в ту или иную бумагу: — Дойдя до деревни Усть-Лыжа, группа полностью вооруженных повстанцев в составе… так… в составе сорока двух человек… обезоружили участкового милиционера Макарова, отобрав у него револьвер системы «Наган», а в правлении колхоза похитили двухствольное охотничье ружье. Написал?

Машинка стучала, спотыкаясь и не поспевая.

— Написал.

— Дальше. Банда совершила нападение и ограбила склад сельпо, захватила при этом… где акт?.. ага… десять мешков муки, пять мешков крупы, три мешка сахара, один ящик махорки, четыре ящика спирту, мешок соли, ящик спичек, сорок одну штуку пустых мешков и… и небольшое количество печеного хлеба. Один из руководителей повстанцев оставил продавщице магазина сельпо гражданке… где это?.. ага, вот… «гражданке» не полностью стучи, а «гр-ке»… гражданке Семяшкиной Ф. Г. расписку на взятый товар от имени «Отряда особого назначения номер сорок один», как именовали повстанцы свою контрреволюционную повстанческую группу… Есть?

— Да.

— В деревне Усть-Лыжа повстанцы находились с десяти часов утра и до пятнадцати часов двадцать пятого января. За это время терроризировали и грабили местное население, забирая лыжи, топоры, пилы, ведра и другой хозяйственный инвентарь… гм, что еще?.. а также отбирая у местного населения паспорта и другие документы. На почте в селе Усть-Лыжа повстанцы разрушили телефонную аппаратуру и порвали телефонные провода.

— Классно получается, — сказал Карячин, одобрительно кивая.

— Потому что чувствовать надо.

— Чувствовать, — хмыкнул Карячин.

— Чувствовать! — неожиданно вскипел Губарь. — Именно чувствовать!

Отчего вскипел? — должно быть, усталость давала себя знать.

Так-то он понимал, конечно, что подчиненный его, оперуполномоченный Карячин, — та еще шельма. Такого учить — только портить. Да и огрызнуться может, волчара.

Однако у Губаря был хороший козырь, прибереженный до поры до времени, — показания заключенного Калинникова. Калинников, он же агент «Береза», утверждал, что насчет подготовки восстания докладывал он Карячину не раз и не два, Карячин же, судя по всему, хода его правдивым донесениям не дал…

Поэтому Губарь не только считал возможным поучить Карячина, но и сделать это в самой пренебрежительной и обидной форме. И думал при этом: ну рыпнись, рыпнись! Я тебе устрою банный день!

— Потому что ты где служишь, Карячин? — спросил он, играя желваками.

— В смысле? — с обезоруживающей примирительностью в голосе спросил Карячин.

Губарь знал цену этой примирительности. Вот и видно, что настоящий зверь: за версту опасность чует!

— В прямом смысле! Где служишь, Карячин?

— В органах.

— В каких органах?

— Ну…

Оперуполномоченный простодушно развел руками и делано замялся, строя дурачка: вроде как собрался уже ответить начальнику коротко: служу, дескать, во «внудел». Да уж слишком на поверхности ответ лежит. Разве может быть, чтоб начальник такие дурацкие вопросы задавал?

Губарь насквозь его видел.

— В органах-то в органах — да в каких органах? Не знаешь?! Так я тебе скажу! В органах чувств ты служишь, Карячин! Этими органами наше с тобой пролетарское государство жизнь чувствует! Понял?!

Карячин кивнул, одновременно пожав плечами.

— Я спрашиваю: понял?! — не на шутку ярился Губарь.

— Так точно! Понял, товарищ старший оперуполномоченный.

Губарь еще погонял желваки по скулам, остывая.

Во какой смиренный. Ладно, пусть… Калинниковские показания никуда не денутся… даже если сам Калинников в распыл пойдет — вместе с другими пособниками, что в момент восстания решили в тени остаться. Бумага — она завсегда живучей человека оказывается. Рыпнется Карячин — Губарь бумаге ход даст. А не рыпнется — что ж. Пусть его, коли смирный.

— Ладно… на чем остановились?

— На Усть-Лыже.

— На Усть-Лыже… Так… Дай последние листы, что там у нас… Ага… Так, значит… Бой двух взводов с бандгруппой, выделившейся из основного ядра банды… настучал?… состоялся в ста пятнадцати километрах от Усть-Лыжи в ночь на тридцать первое января. В результате бандгруппа в составе пяти человек была ликвидирована. Убито четыре бандита и один взят живым. Вторая выделившаяся бандгруппа в составе пяти человек была взята в плен на сто сорок пятом километре по реке Лыжа. В пути следования по приказанию командира оперативной группы Карячина повстанцы Глоков, Шариков и Никитин были расстреляны по мотивам, как объясняет Карячин, что их трудно было всех доставить в Усть-Усу… Погоди-ка.

Губарь замолчал и сморщился.

— Что? — спросил Карячин.

— Что значит — трудно доставить? Как-то конкретней надо.

— Ну как… можно написать: по причине отсутствия транспорта.

— Гм, транспорта… тоже глупость.

В печке стрельнуло полено.

— А при попытке к бегству? — спросил Карячин.

— Вот, — удовлетворенно кивнул Губарь, воздев указательный палец. — Видишь, голова-то варит у тебя. А все дураком прикидываешься… Что настучал? — обратился он к арестанту.

— Последнее — «как объясняет Карячин», — сказал Шегаев.

— Ага. Тогда, значит, так стучи: как объясняет Карячин, при попытке к бегству… Есть?.. Остальные двое, Беймурзаев и Жеребцов, доставлены живыми… Так… Третья, основная, группа руководящего состава банды во главе с Рекуниным в количестве семи человек была настигнута вечером первого февраля по следам в лесу в верховьях реки Малый Тереховей (приток реки Лыжа), в ста семидесяти пяти километрах от селения Усть-Лыжа, окружена и после двадцатитрехчасового боя в восемнадцать часов второго февраля также уничтожена. Убито пять бандитов. Два бандита во время нашей атаки, видя безнадежное положение, застрелились. Потери с нашей стороны при этом — двое ранены, убит оперуполномоченный сержант Госбезопасности Карпий П. М.

Машинка замолкла.

— Карпий? — глухо переспросил Шегаев. — Гражданин начальник, вы сказали — Карпий?

Губарь повернул голову и с тяжелым недовольством взглянул на арестанта…

* * *

Бронников сунул рукопись назад под кушетку (нацарапав перед тем несколько важных строк на обороте листа) и только успел снова погрузиться в перипетии «Ада», как зазвонил телефон.

Он вздрогнул и с сомнением посмотрел на аппарат. Иногда ведь бывает: взорвется, даст бешеную трель!.. вторую!.. прямо разрывает его!.. да и скиснет. Почему? Потому что, положим, решил человек насчет какой-нибудь мелочи осведомиться: отчего, например, в его квартире ни с того ни с сего горячая вода пропала. Или кто так бешено сверлит стены и стучит на третьем, что ли, этаже? — у него уже посуда с полок валится. Наберет, подождет три гудка — да и плюнет, потому что и прежде понимал, что его трезвон ничего не переменит: воду водоканальщики отключили, когда включат, тогда и хорошо, а на третьем этаже ремонт начался, так что ж — не ремонтировать квартир, если он такой нервный?

Телефон не умолкал.

— Алло.

— Герман Алексеевич? — спросил невидимый собеседник.

— Я, — ответил Бронников. — Слушаю.

— Семен Семеныч беспокоит… помните?

Бронников окаменел. Холод хлынул по спине, потому что тогда (сколько прошло? неужели два года?) все точно так же: сидел в дежурке, чайник сипел, закипая… разве только что за книжка в руках, уже не вспомнить; а во всем остальном — чистой воды дежавю!

— Алло! — повторил Семен Семеныч.

Он хотел ответить: да-да! как же не помнить! разумеется!

Но воспоминания почти уж двухлетней давности — задержание, экспертиза, Бутырки, Монастыревская психушка — с такой силой сжали горло, что смог только нелепо крякнуть.

— Алло! — удивленно повторил Семен Семеныч. — Герман Алексеевич, вы слышите?

И, похоже, постучал телефонной трубкой по чему-то твердому: думал, вероятно, что мембрана барахлит.

Пастыри

День был теплый, пасмурный, окраина Петровского парка негромко рокотала в ожидании шквала. Не успел свернуть за угол, как он и налетел.

● Москва, май 1983 г.

Ветер гнал по Верхней Масловке труху, трамвайные билеты, обертки от мороженого, густой запах мокрого листа, сбитого ночным ливнем; деревья плескали и кланялись вокруг разномастных деревянных домишек в два этажа с давным-давно почернелыми наличниками (в этом — пивная, а в том — сберкасса); пегая собака с вислыми ушами, недовольно встряхивая башкой при особо сильных порывах, бежала, скрупулезно вынюхивая что-то между рельсов двадцать седьмого маршрута; а сам трамвай телепался следом, позванивая, из тутошней глуши в глушь совсем уж небывалую — куда-то аж, не приведи Господи, в Тимирязевскую академию, в Михалково — в места, одно упоминание которых у всякого москвича вызывает оторопь возможной туда заброшенности…

Первые капли глухо застучали по железу карнизов, но он уже нажал кнопку звонка справа от запертой двери парадного и стоял теперь, дожидаясь; громадина дома хмуровато нависала над головой — тяжелый, серый, конструктивистского извода, с небывало большими окнами.

Всякий раз, приезжая сюда, Артем не мог пересилить невольных вздохов и мечтаний насчет того, как было бы здорово, коли мастерская завелась бы и у него. Именно здесь, на Масловке, в глуши… благодать!..

Успел лишь кратко вздохнуть, глядя в мутное стекло. Там, в тумане и бликах неяркой лампочки, тень подъездной охранницы плавно взмывала из-за стола, неслышно шлепала по четырем ступенькам… вот уже и присунула морщинистый глаз.

— К кому?

— Двадцать вторая, Кириллов Матвей Михайлович, — шумнул Артем, машинально подергивая ручку.

Щеколда лязгнула, дверь подалась, сразу повалил изнутри запах целого дома художников: струганое дерево, олифа, затхлость кладовок, аромат чего-то жареного. Где-то что-то постукивает, где-то труба водопроводная запела и смолкла, вот еще бац! — неожиданность: голос канарейки. Но в целом тихо.

— Здрасти, — бросил он, взбегая. — Спасибо.

Кирилловская была на шестом, и, пока лифт тащил его на верхотуру, мягко, будто пульмановский вагон, постукивая на каких-то стыках, он вслушивался в потаенные звуки тутошней жизни. Эх, мастерские!..

— А! — Кириллов раскрыл дверь, отступая внутрь дымного куба комнаты. — Заходи!

Невеликий пес мягким шаром пыхтел у ног, суетясь и внюхиваясь; поскольку в косматой шерсти не различалось ни лап, ни морды, ни хвоста, прозвание он имел соответствующее — «Шапка джигита».

— Ну что? Остатние денечки? — спросил Кириллов и вдруг заголосил дребезжащим козлетоном:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья!

А завтра рано, чуть светочек,

Заплачет вся моя семья!..

— Так и есть. Последний нонешний…

— Ну-ну, — сказал Кириллов, озабоченно притопывая носком левой ноги и отчего-то тревожно кося по сторонам. Бороденка нынче была у него всклокоченная, и смотрел он на Артема снизу вверх, в полном соответствии с разницей в росте, но не победно, как обычно, а с томительным вопрошением во взгляде. — Погоди-ка! Деньги есть?

— Деньги? Есть рубля три, но…

— Не боись, не отниму.

Кириллов суетливо кинулся в дальний угол, загремел, залязгал; выволок на свет большую авоську с бутылками.

— Матрос мальчонку не обидит! Смотри-ка, хрусталя сколько! Сгоняй на угол, а? Пару портвешку возьми… добавишь копейку, если не хватит.

— Пару? — усомнился Артем. — С утра-то?

— Я свой калибр знаю! Иди!

— Может, закуски какой?

— Жратва — дело свинячье! — возгласил живописец; однако все же смягчился: — Хлеба буханку. На вот газету, завернешь.

Артем зацепил взглядом дату.

— Свежая…

— Кто?

— «Правда»-то. Нечитаная…

— Ты что, совсем? — Кириллов покрутил пальцем у виска. — Кто ее читать будет? Мне эти газеты даже задницу раздражают!.. Меня единственное смущает, никак не пойму. Вот ведь знаю: все вранье, от первой строчки до последней! Каждое слово!

— Ну?

— Результаты футбольных матчей! Открываю, читаю: вчера «Спартак» — «Динамо» — 2:1. Умом понимаю, что это тоже должно быть вранье, потому что здесь ни слова правды не бывает. Но ведь при этом я сам вчера по телику матч смотрел, с-а-а-ам! — Кириллов стал бить себя в грудь кулаком. — Са-а-а-а-ам смотрел, са-а-а-ам! И было именно два один! Как объяснить?!

— А зачем выписываете?

Кириллов онемел на мгновение, потом снова с размаху ударил:

— Не знаю, Артем, дорогой, не знаю! Сам удивляюсь! Ведь не читаю я это, тошнит меня от нее — а выписываю! Я тебе больше скажу… — он подался вперед и понизил голос: — Не поверишь — я и радио иногда включаю. И тоже знаю: не надо! Музыку классическую — еще куда ни шло, а песни эти!.. или репортаж какой или, не приведи господи, новости — ни-ни! И все равно включаю и слушаю, слушаю! Глотаю эту отраву, глотаю — и с такой, знаешь, радостью, с такой саморазрушительной радостью думаю: прав я был, прав! Нельзя этого слушать, нельзя!.. Понимаешь?

— Ну просто Фрейд! — Артем покачал головой. — В чистом виде… Ладно, зонт-то есть?

— А что, разве дождик? — изумился Кириллов, поворачиваясь к потемнелому, сизому окну, за которым что-то грозно гудело, ворочалось и обрушивалось на землю. — Да ведь несильный…

Впрочем, пока Артем шел назад по длинному коридору мимо высоких дверей мастерских, пока ждал лифта, а потом спускался на первый, дождь и впрямь стих: лупанул сгоряча со всей дури — да и скис, ненадолго хватило; туча утекла, солнце туманилось за истаивающими пеленами, асфальт лоснился, свежие булыжные заплатины между мокрыми рельсами тоже блестели и искрились…

Прием бутылок исправно действовал, и даже народ не густился; минут через десять он уже снова толкнул дверь мастерской.

— О! о! Спаситель ты наш! Мессия! — воскликнул Кириллов и тут же начал любовно грубить и распоряжаться: — Ну садись, что толчешься, верста коломенская!

Артем сел на диван, встроенный в пыльные стеллажи; на одном из них стояла четырехлетняя подшивка — с 1889 по 1902 — журнала «Вопросы философии и психологии». Нумера, он знал, были сильно обтрепаны, извлекать очередной приходилось с большой осторожностью.

На подрамнике стояла недоделка из соцреалистических: три меднолицых металлурга на фоне багровых высветов. Тяжелые башмаки выглядели каменными, покоробленные брезентовые робы — жестяными; тот, что стоял в центре, поднес ладонь ко лбу жестом дозорного, что в сочетании с общеэпической невозмутимостью их угловатых физиономий навевало воспоминание о «Витязях» Васнецова. Лет пять назад, когда Артем пришел сюда впервые (три холстика взяли на выставку, разместившуюся в вестибюле школы здесь неподалеку, на полпути в сторону Мирского; Кириллов возьми и забреди туда между делом; позвонил, позвал к себе), художник намеревался отдать их на какую-то там осеннюю выставку МОСХа…

Судя по тому, что свет не горел, творцу и сегодня не работалось — должно быть, только и ждал, чтобы его отвлекли от дела. Впрочем, расставив на чертежной доске бутылки и стаканы, он пощелкал несколькими выключателями.

Мастерская заиграла светом и вся сразу прояснилась, выпятив вперед самое броское имущество: картины на стенах, глиняные кувшины на шкафах, россыпь железо-медной мелочи по стенам — ухват, струг, тесло, несколько медных ламп, мятый самовар с медалями и десятка полтора потемнелых икон. Один угол и полстены занимали полотна отца Кириллова — Михайлы: румяные девчата, насупленные бородачи и сосредоточенные обладатели очков и пенсне, вылепленные решительными, тяжелыми и широкими мазками, при излишнем приближении оборачивающиеся хаотичным нагромождением красок, зато издали заставлявшие сознание достраивать мельчайшие детали изображенного — родинки, морщины, отбившиеся пряди волос, щербины передних зубов в добродушных улыбках, — все они смотрели из охрусталенного временем воздуха, из небытия, казавшегося художнику столь реальным и вещным. Автопортрет хорошо вписывался в галерею персонажей — такой же крепкий, белозубый, налитой энергией и мыслью, Михайло Кириллов тридцать четвертого года, чуть позже уличенный в антисоветской пропаганде и контрреволюционной деятельности, а еще позже посмертно реабилитированный, смотрел из рамы с неясной усмешкой сощуренных глаз.

— Стало быть, отбываешь, — механически толковал Кириллов, шурша пакетом и булькая. — Труба зовет! Ну ничего, ничего… два года быстро пролетят. Вернешься — ух! Грудь колесом!.. Что-нибудь предпринял?

— В смысле? — не понял Артем.

— В смысле, чтобы в Афган не залететь.

Артем хмыкнул.

— А что я предпринять должен был?

Кириллов подался назад, с изумлением на него глядя.

— Да ты что? С Луны упал? Не знаешь, что делается? Сколько оттуда покойников везут?

— Ну не обязательно же туда я должен попасть, — Артем пожал плечами. — Совершенно необязательно…

— Что ты несешь! — вспылил Кириллов и стукнул стаканом по доске, маленько расплескав. — Да туда метлой метут! В метро ребят ловят!

— Не знаю, — буркнул Артем. — Меня не ловили. — Зло отмахнулся: — Ну попаду и попаду. Невелика беда. И там люди живут.

— Эх, дурак ты, дурак, — печально сказал художник. — Ничегошеньки ты в жизни не понимаешь… Надо тебе голову из-за глупости класть?! Старичью в гроб пора, а они вон чего: не хотим в гробы! Втемяшилось: хотим Афган воевать! — Кому он на хер нужен, ваш Афган? — А ничего, в добром хозяйстве все пригодится! — А кто ж воевать-то его пойдет? — Сами не пойдем, дети наши не пойдут, внуки не пойдут — ничего! Все равно кто-нибудь найдется! — Сколько ж вы там головушек положите? — Да какая разница: нет у нас в Расее заводу головушки считать!..

Артем невольно рассмеялся, сказал, отмахиваясь:

— Да ладно. Цари тоже вон Туркестан воевали. Если б не воевали, где б он был, Туркестан этот?

— Цари! — хмыкнул Кириллов. — Цари — дело другое. Цари страну приращивали… за каким-то лядом. Прирастили. Теперь весь этот Туркестан на нашей шее.

— Почему на шее? Хлопок оттуда идет… фрукты…

— Ага, фрукты. Да ну тебя! — Кириллов безнадежно махнул рукой. — Как ни погляди, все глупость.

— После Туркестана живопись хорошая осталась, — настаивал Артем.

Старик вскинул сощуренный взгляд.

— Ах, живопись!.. погоди-погоди!.. вот оно что! Да как же я, старый дурак, сразу не догадался! Господи! В Верещагины захотел! В Верещагины?!

— Да ладно, какие Верещагины… при чем тут!.. — вяло возражал Артем.

Кириллов стучал так, словно твердо решил: или стакан вдребезги — или доска пополам.

— Да понимаешь ли ты, дурья твоя башка! что Верещагин хоть и великий живописец! а против войны стоял! против! Он войну не по своей воле писал! По вынужденности!

— Ну да, против. Ага. По вынужденности. — Артем угрюмо подвигал челюстью. — Что ж он тогда с лейтенантом Скрыдловым турецкий пароход поперся взрывать?

Кириллов с ответом не нашелся.

Налил полстакана, выпил, сморщился, почмокал.

— Все, — сказал он хмуро. — Подвели мы под этим разговором черту, Артемушка. Бог тебе судья. Все предопределено, а воля свободна. Желаю тебе вернуться живым и здоровым. Если что… — хрюкнул, сморщился, потер кулаком левый глаз, — …если что, не прощу, не прощу!..

— Да что вы меня все хороните? — возмутился Артем. — Не попаду я ни в какой Афган, сердцем чую, что не попаду! Меня интуиция никогда не обманывает!

— Ну дай Бог, дай Бог, — Кириллов покивал, вытер и правый. — Ладно уж. Дай Бог тебе… Интуиция… что ж… Ты — художник. Для художника интуиция — великое дело… Но и соблазн в ней, конечно, соблазн. Лучше-то, чтоб не нужно было никакой интуиции. А?

Разлил по-новой.

— Время быстро бежит… оглянуться не успеешь, жизнь прошла. Хвать-похвать потом — что ж я, дурак, делал? Ради чего холсты мазал? Чтобы людям показаться? Вот, смотрите, добрые люди, какая у меня интуиция!

Поднялся, шагнул к рабочему столу, сдернул тряпицу, обнажив пюпитр. Торжествующе повернулся.

— Вот!

Залевкашенная доска светилась, будто подсвеченная изнутри.

— Ты мне скажи: что есть живописное искусство?

Артем усмехнулся: в голосе Кириллова было столько нешуточного напора, так напряженно подрагивали хохолки вокруг его розовой лысины, так пронзительно он смотрел (как будто требуя немедленного и, главное, окончательного, на все времена ответа), а кроме того, так стало тепло от вина и так за окном опять грозно синело, пучилось и погромыхивало, что побежали мурашки по спине, и он вдруг отчетливо понял: кончено! уедет — и ничего, ничего этого не будет целых два года!..

— Жизнеподобное подражание природе, — сказал он.

— Что! — крикнул Кириллов, хватаясь за пустую бутылку. — Смеешься!

— Ну тогда — лирическое сопереживание мотива…

— Смеешься!.. Смейся, смейся!.. Мальчишка!.. До моих лет доживешь, не до смеха будет… Чтоб тебя! — схватил вторую бутылку, сопя срезал тупым сапожным ножом пластиковую пробку, пососал палец, расплескал вино по стаканам. — Время, Артемушка! Вот что главное в картине — время! Я прежде как думал? Думал, время каждый день разное! Нет, дорогой, время для живописца всегда одно — вечность!

И заговорил о том, что Артем уж не впервые от него слышал, но всякий раз слушал будто заново. Умопостроения Кириллова напоминали апофатическое богословие: как в нем, черпающем доказательства божественного устройства мироздания не в утверждении, что Бог есть, а в допущении того, что Он «не есть», с последующим детальным выявлением всей абсурдности и нелепости такового допущения, так и Кириллов, ненадолго допуская обратное, приходил к тому, что живопись есть главное из искусств; в ней же самым главным является не композиция, не лессировка, не корпусной мазок и не еще тьма всякой дребедени, которой обставляются полотна, а — время! Время, которое должно течь сквозь холст так же густо, мощно и безвозвратно, как протекает оно сквозь изнемогающее в терзаниях человеческое существо. И что как с помощью букв и нотной грамоты мыслитель способен положить на бумагу некоторые формулы, единственно способные высказать истину человеческой жизни (конечно же, не в полной мере высказать, не до конца: всего лишь приподнять краешек того занавеса, что скрывает ее, истину, от глаз непосвященных, — но и этой куцей щели хватает, чтобы навеки подчинить того, чья душа хоть сколько-нибудь способна к усвоению запредельного), так и живописец должен вырабатывать ясную систему знаков, внятный язык, с помощью которого удастся ему донести до людей — немотствующих, безъязыких, но тем более жадно ждущих откровения — свои представления о вечности…

Прежде, когда впервые встретились, этого не было, а теперь уж года три Кириллов, увлекшийся иконописью, итожил свою мысль рассуждением насчет того, что мирское искусство не имеет смысла; только церковное письмо — иконы и храмовые росписи, — только веками отлаженный и бессмертный канон позволяет художнику встать на самый край бесконечного, подтянуться до высшей точки, позволенной человеку в его душевном и мыслительном развитии.

Говорил Кириллов вовсе не для того, чтобы просветить ученика или воспитать в нем нечто такое, что он осознает в себе самом: ибо если что и воспитуемо, то собственными усилиями воспитуемого, а не горлобесием вчуже. Говорил старик для себя, вновь и вновь укрепляясь в собственных, десятилетиями пестуемых вопреки здравому смыслу и практике паскудной жизни, мыслях… Артем слушал, кивая и наслаждаясь, и в какой-то момент, когда он совершенно уж погрузился в жаркую, с яростными вскриками, речь, ему вдруг представилось, что не Кириллов уже, а сам он — поседелый, полыселый, прознавший все обо всем, но не утративший детского стремления к тому, чего, может, и нет на белом свете, — так же яростно и громко, заранее отметая возможные возражения, говорит что-то человеку иного — нового — поколения…

— Теперь-то что толковать, — старик расстроенно махнул рукой. — Теперь уж когда вернешься… Надо тебе за икону браться, надо. Сейчас ты молодой еще, потому более или менее свободен. А как вырастешь, пару выставок пройдешь, тут же начнется! Где жизнь? Где современный образ советского человека?.. Умотаешься отвечать! Будешь весь свой век на две стороны работать: что свое, от чего сердце сжимается и душа поет, — за шкаф! А что под их дудку — «Рыбаки», «Страды» там всякие, «Металлурги», «Шофера» — это в залы, на люди! Чтоб какой-нибудь хер, который в нашем деле ни аза, в газетке прописал: вот, дескать, Артем Ковригин верно отражает! Жизнь кипит на полотнах Ковригина!.. Образ советского человека проглядывает!..

Допили остатки.

— Нет, этого мне теперь и на дух не надо, — сказал Кириллов. — Чтобы мной козлы эти командовали!.. Нет уж, хватит. Я теперь наособицу… Помолясь, без спешки, иконку напишу, оближу ее, как ребеночка, отдам в хорошие руки за невеликую мзду — на три месяца хватает. Душевное читаю, с хорошими людьми говорю… в храм хожу часто. Как сил накоплю — новую доску готовлю… Отец Глеб «Казанскую»-то мою пристроил? — спросил он вперебив себе.

С отцом Глебом Кириллова познакомил именно Артем, и это составляло предмет его тайной гордости: двух таких зубров свести не каждому выпадает…

— Пристроил, — кивнул он. — На видном месте висит.

— Увидишь его?

— Собирался.

— Привет передавай… Кириллов, скажи, кланяется…

— Непременно.

— Ну, ты, стало быть, того, — прощаясь, сказал художник. Обнял за шею, прижался теплой щекой к щеке. — Держись там, смотри… Вернешься — договорим. Нам с тобой еще толковать и толковать… Долги роздал?

Шапка джигита тоже юлила у дверей, провожая.

— До копья, — кивнул Артем. — Чист аки голубь.

Он и впрямь вот уже несколько дней пребывал в возвышенном состоянии человека, не имеющего долгов. При увольнении денег решил не жалеть, с ведома Колесникова выкатил санитарам приемного отделения шесть бутылок водки. Но выкатил хитро — под конец дежурства, в пять часов утра. Вышло без напряжения и перебора: уже к восьми пьяные провожатые (даже не пьяные, пожалуй, а просто чумные; не то время суток, чтобы водку хлестать), погорланив и по мере сил снабдив его всей имевшейся у них армейской мудростью, разбрелись кто куда, и проводы окончились. Сам же он дождался, когда откроется бухгалтерия, сдал обходной, получил под расчет свои кровные (был приятно удивлен нежданным тридцати рублям выходного пособия) — да и был таков. С друзьями повидался; с родителями попрощался… с отцом Глебом еще проститься да у Киры с Герой посидеть… вот, пожалуй, и все.

— Чист, — повторил Артем со вздохом.

— А на Лизке женился? — хитро щурясь, спросил Кириллов, ожидая, должно быть, получить в ответ какую-нибудь невнятицу.

— Сегодня, — ответил Артем. — Сейчас в ЗАГС поедем.

— Да ты что?! — изумился Кириллов. — Молодцом! Ну поздравляю! Лизка хорошая у тебя, чего ты! Все путем будет! Глядишь, детишки пойдут!

Артем хмыкнул.

— Пошли уже. Потому и женимся.

* * *

Кира пришла чуть раньше и стояла у подъезда, дожидаясь назначенного времени. Опаздывать нельзя — дело заведено строго-настрого, опоздаешь — так и дверь не откроют из опасения, что нагрянул кого не ждали. А если раньше пришел — тоже не ломись, постой внизу. Потому что, во-первых, должно остаться в жизни отца Глеба хоть немного своего личного, собственного, ни с кем не разделенного времени. А во-вторых, будет возможность убедиться, что за тобой никто ненужный не приплелся.

Отец Глеб жестко требовал соблюдения конспирации: был уверен, что если комитетчики прознают о существовании его потаенного храма, беды не миновать: сам он ничего не боялся, даже, пожалуй, рад был бы пострадать за веру; но завещано ему было не о радостях своих помышлять, а беречь храм.

Однажды обмолвилась, что, случайно заглянув в церковь Николы в Кузнецах, хотела подойти к тамошнему священнику — исповедаться, получить благословение, — да так и не решилась к чужому.

Глаза бесстрашного отца Глеба сделались испуганными.

— Что вы, Кира! — даже замахал руками. — Что вы, матушка! Да разве можно?! Тут же вычислят! Не успеете оглянуться, а уж и до дома проводили, адрес узнали! А то и просто паспорт спросят, у них наглости хватит! И что потом?

Она в ту пору удивилась — как же так? Четыре года на передовой, вся грудь в крестах… и вот на тебе. Потом поняла: боится, что, потянувшись за ней, этот мерзкий, аки диаволов, хвост достигнет и его… а достигнув, порушит храм! Им созданный храм — почти невидимый…

Ей всегда казалось, что их конспирация смехотворна: наверняка в «конторе» знают, а не трогают лишь по каким-то своим, не имеющим отношения к сути дела причинам; противно представить, как они там посмеиваются: опять, дескать, у этого так называемого отца Глеба сходка! Нехорошая квартирка — самый что ни на есть молельный дом!.. Ишь, гляди-ка, слетаются — ну чисто мухи на сахар. Давайте, слетайтесь, голосите, пока время дадено… Как пройдет то время, как начальству запонадобится новое дельце, тут мы вас чохом на ваших сластях и прихлопнем: главаря-молельщика под высокий монастырь, а мелкую шушеру по-всякому: кого с работы погнать, кого на крепкое подозрение.

Впрочем, может, и не так. Может, и впрямь не знают. Ах, как хорошо бы!.. сразу чувствуешь себя иначе: неподнадзорна! запутала следы — и выскользнула!..

Вспомнилось, как в позапрошлом году, еще до «Кащенки» и Монастыревки (у всех жизнь тогда поделилась на до и после Олимпиады, а у нее иначе; впрочем, хронологически ее деление почти совпадало с общепринятым), весной, она стояла так же, дожидаясь положенного времени. Докурив, бросила окурок в железную мусорницу на краю тротуара. Достала из сумочки склянку зубного эликсира, попрыскала на язык, сморщилась, подумав, что зря, отец Глеб все равно учует.

Повернулась, чтобы шагнуть к двери, — но помедлила, увидев шедшего к подъезду человека, сделала вид, что снова что-то ищет в сумке.

Высокий, статный молодой мужчина. Лет тридцати. Или чуть меньше.

Лицо широкое, простое, волосы коротко стриженные, светлые. Парень как парень. Даже симпатичный — крепкий, должно быть. Сильный.

Окинув ее мгновенным и цепким взглядом (она сразу поняла — совсем не как на женщину посмотрел!), он взялся за ручку двери и, полуоткрыв, оглянулся, чтобы бросить еще один похожий взгляд — уже не на Киру, а просто себе за спину.

Однако за спиной у него никого, кроме Киры, не было.

Шагнул. Дверь захлопнулась…

Одет он был в курточку.

Месяца два в ту пору болталось по Москве специфическое слово — курточка. «Ну в такой, знаешь, курточке».

Означало оно не просто куртку и не курточку, а совершенно определенную легкую такую курточку, без подкладки, сшитую из тканей двух одинаково блеклых цветов — бледно-розового и бледно-голубого. Спина голубая, клинья на боковинах — розовые.

Симпатичные такие курточки. По летнему времени — просто мечта! Если б выкинули в магазине, давка бы учинилась неимоверная. Но в магазины не выбрасывали. Курточки доставались только тем, кто имел отношение к Олимпиаде. Точнее — к охране порядка на Олимпиаде. Милиция в форме, а всякие там дружинники и бригадмильцы — те в курточках.

Юрец, тот просто говорил: «Всю гебню в курточки одели». Кира как-то раз удивилась: «Неужели столько гебни?» Юрец усмехнулся: «А ты думала — сколько?» Герка только рукой махнул…

Она помедлила еще, чтобы гэбэшник успел добраться до нужного ему этажа. Поднялась сама. Когда подносила палец к звонку, похвалила себя за бдительность: гэбэшник ей не встретился, удалось разминуться, к двери отца Глеба она его не привела; хотя, пожалуй, он за ней не следил: если б следил, так вперед бы не поперся.

Первое, что она увидела, когда дверь открылась, был бледный перелив голубого и розового: совершенно загромоздив прихожую, громила-парень топтался у вешалки с курточкой в руках. Пересилив мгновенное остолбенение, Кира шагнула через порог; он сконфуженно посторонился.

Вышла Клавдия, Кира сделала страшные глаза; Клавдия успокоительно кивнула — мол, не волнуйся, знаем, все в порядке. И увела гэбиста в глубь квартиры.

Тут и отец Глеб выглянул в прихожую. Он был уже в облачении, наэлектризован, взгляд светился лаской.

— Здравствуйте, отец Глеб.

— Здравствуй, Кирочка, здравствуй! Молодец, что пришла… Исповедаться? Конечно, конечно…

Киру подмывало и у него спросить, знает ли отец Глеб, кто пришел к нему в дом, но сдержалась; поняла вдруг, что знает. И впрямь — откуда тут взяться чужому? Вон и матушка Клавдия с ним как нежно… будто с сыном. Кто такой? Чудны дела твои, Господи…

Первым в тот вечер исповедовался именно гэбист. Отец Глеб стоял у окна, губы его шевелила безмолвная молитва, лысина блестела в свете голой, без абажура, лампочки, глаза были закрыты, и Кире казалось, что от его слабой, несильной фигуры исходит, напротив, сила, тяжелая и яростная мощь, которая и заставляет этого здоровенного парня, верзилу с широкой спиной и литыми мышцами, натягивающими ткань рубашки, так низко клонить голову и так жалостно бормотать…

Ей тогда подумалось, не имеет ли этот парень отношения к Афганистану… Буквально пару дней назад они с Герой слушали рассказ кабульского корреспондента радио «Свобода». То есть что значит «слушали»? — сидели у приемника ухом в динамик, кое-как перемогая треск глушилок. Журналист толковал о недавнем перевороте, когда главой государства вместо Амина стал Бабрак Кармаль, о взятии советским спецназом какого-то дворца… название толком так и не разобрали — Ташбек, Башбек… что-то восточное. По его словам (плохо различимым, к сожалению, за треском и гулом), в ту зимнюю ночь творилось во дворце что-то совершенно невообразимое, кровавое, страшное — стрельба, пальба, горы трупов. И Амина вовсе не афганцы сместили, а наши грохнули… вот ей и подумалось: может, и парень из того самого спецназа? Что за бесы его, бедолагу, так корчат?..

В какое-то мгновение отец Глеб раскрыл глаза, из них плеснуло пронзительным голубым светом, на миг озарившим комнату, и тогда гэбист затрясся, прижал к лицу ладони и, шатнувшись, опустился на колени; плечи его продолжали трястиcь, а отец Глеб вдруг как-то обмяк, устало провел рукой по челу, будто утирая пот, и вздохнул, а потом положил ладонь ему на макушку.

Так зримо переживал парень свой и впрямь, должно быть, смертный грех, что Кира даже забыла на время, что это не человек, а гэбист… а он всю службу так и простоял на коленях…

Погрузившись в воспоминания и задумавшись, она не заметила подходящих к подъезду и вздрогнула, когда бухнуло почти в самое ухо:

— Привет!

Вскинула взгляд, радостно ахнула:

— Артем! Лизка!

— Ты, сестрица, должно быть, не в курсе, — серьезно сказал Артем, целуя ее в щеку. — Поздравь нас: мы сегодня женились.

* * *

Пока шла служба, Кира никак не могла сосредоточиться на главном; она физически чувствовала, как решимость то наполняет все тело, заставляя вздрогнуть и напрячься каждую жилку, то снова откатывается, оставляя его слабым, смятенным, с испариной на поникшем лбу… То казалось, что вот она сейчас шагнет к отцу Глебу — и откроется наконец, впервые расскажет, что ее сын Алексей вовсе не сын ее мужа Геры; что она сознательно обманула мужа, что на это были такие-то и такие-то причины… То становилось ясно, что это никак, никак невозможно: даже священнику, даже такому близкому человеку, такому родному, светящемуся добротой и пониманием, она этого рассказать не сможет.

И в итоге, оставшись на каком-то нелепом междупутье, сбивчиво заговорила о сущей ерунде… поймала взгляд: отец Глеб, казалось, и не слушал вовсе. Тогда вернулась к тому, с чего, собственно, и надо было начинать.

— Отец Глеб, я… дело вот в чем, — снова на мгновение замялась. — Я ребенка хочу родить, отец Глеб. Второго.

— Вот как! — радостно удивился он; тут же озабоченно построжел: — А Гера-то? Гера хочет?

— Хочет, очень хочет, — кивнула Кира. — У нас ведь были размолвки… я вам рассказывала. Я во многом сама виновата, отец Глеб. Почти целиком виновата. А теперь все так хорошо. Да, он хочет… он-то и хочет, сам меня просит второго… Девочку.

— Вот и отлично, — деловито кивнул отец Глеб. — Покрестим.

— Но дело в том, что…

Замахал рукой:

— И слушать ничего не хочу! Не хочу ничего слушать! Категорически благословляю, Кира, дорогая! Категорически! И курить бросай по такому случаю!..

Выходили по очереди. Вечер был теплым, ясным. Кира подождала на углу, чтобы идти к метро вместе.

Артем весело доложил, что получил благословение задним числом, а обвенчать отец Глеб обещал потом, через два года, когда вернется из армии.

Лизка шла счастливая, приникнув к новообретенному мужу.

Кире хотелось спросить, благословил ли его отец Глеб на войну.

Так и не решилась.

Артему показалось, что она выглядит расстроенной, и это было странно после исповеди…

Но он тоже не стал задавать вопросов.

Проводы

Шагая по Ленинградке, Бронников размышлял о том, что истинный соблазн — вовсе не тяга к преступлению. Слишком просто. Истинный соблазн — желание смотреть на преступление под таким углом зрения, когда оно уже никаким преступлением не является.

Дело, собственно, в вере. Вера не требует доказательств. Вера на многое способна… верой спасается человек, верой же, судя по всему, и гибнет… Да и вера и религия — совсем не одно и то же. Религия — общественна, вера — глубоко индивидуальна.

Вспомнил об отце Глебе…

Дружба у них не сложилась: Бронников в церковного Бога не верил, полагая про себя, что смотрит на вещи шире. Неоднократно, надо сказать, получал от воцерковленных православных мягкие отповеди, суть которых сводилась к тому, что его широта есть порождение духовной узости, а на подвиг веры ему не хватает мужества.

Но про отца Глеба знал твердо: святой. Такого спросят: стрелять в тебя или на шаг отступишь? — скажет: стреляй. Несколько раз наблюдал его при исполнении. Зримо, чувственно, кожей ощущал, какая сила, какая решимость льется от священника… мурашки по коже бежали, струение запредельного ветра по волосам.

А однажды Бронников, памятуя о том, что отец Глеб не только священник, но еще и ученый, причем ученый в правильном смысле слова: человек, гоняющийся за истиной, а не просиживающий штаны, — и улучив подходящую минуту, спросил у него, не справедливо ли в конце концов утверждение, что Бог един для всех — для христиан, мусульман, иудеев и прочих боговерцев, неисчислимых по разности свойственных им причуд, — ибо воистину недосуг Ему, Великому и Благому, разбирать со своей высоты, кто какие поклоны бьет, кто какие жертвы приносит.

И вдруг отец Глеб сверкнул глазами сердито, даже зло и сказал жестко, как отрезал:

— Нет!

И повторил:

— Нет! Это не так!

Потом резко отвернулся, не сделав попытки вернуть в стадо заблудшую овцу; напротив, отошел в другой угол и на Бронникова в тот вечер больше не смотрел: не замечал, будто вовсе не видел, как если бы того и в храме-то не было.

После этого происшествия случился у них с Артемом разговорец: тот еще по дороге к метро осторожно заметил, что, дескать, не надо было отца Глеба обижать…

Бронников и сам жалел, что полез с вопросами. Сам он хаживал к отцу Глебу, можно сказать, за компанию, тайную воцерковленность и Киры, и Артема принимал как форму протеста. Но если являешься в храм, веди себя соответственно, настоятелю атеисты ни к чему. Ему, однако, хотелось бы объяснить основания своего поведения, поскольку был уверен, что внутренне они довольно похожи, наверняка придет время, когда Артем разделит его точку зрения.

— Не хотел обидеть. Но согласен — неловко вышло.

— Конечно. Он за веру умереть готов, а ты ему такое…

— Да, да… Он готов за свою веру умереть… Кто-то еще — за свою, совсем непохожую. А я, допустим, не готов ни за ту, ни другую, но тоже, скорее всего, умру. Согласись, что с этим надо как-то разобраться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что отношение к смерти важнее веры.

Артем, понятное дело, не согласился, и в конце концов никакого толку не вышло — да и какого толку ждать от подобных разговоров?..

Вздрогнул от гудка, запнулся, вскидывая взгляд.

— Ну куда прешь? — беззлобно спросил водитель «Волги», съезжавший с проспекта в переулок. — Совсем, что ли?

И покрутил пальцем, а потом газанул.

* * *

Не поленился пройтись до «Сокола» и был вознагражден: в «Маяке» обнаружилась редкая птица — селедка по рубль сорок пять; выкинули, к сожалению, в том же отделе, что и совсем неплохую атлантическую по рубль четыре, за которой моментально выстроилась длинная очередь; и хоть за рубль сорок пять почти никто не брал в силу дороговизны (он и сам решился только в видах предстоящего застолья), все равно пришлось отстоять минут сорок.

Что касается картошки, то приличной казенной уже месяца два во всем районе не водилось — одна гниль. Пробавлялись рыночной, хоть это и било по карману: магазинная одиннадцать копеек кило, а румяные тамбовцы ломили хорошо если по полтиннику. Но и с картошкой подфартило: в гастрономе у церкви появилась рыжая кубинская по тридцать пять, и никто ее особенно не брал: не расчухали еще, что тридцать пять — это вовсе не чрезмерно, поскольку из своей глазастой все равно две трети на выброс, вот и считай, что почем; а кроме того, кубинская — молодая, этого года, а своя такая же (да когда еще появится!) поначалу никакие не тридцать пять: вовсе не подступишься.

Взял сгоряча три трехкилограммовых пакета и обнаружил, что под самоуговоры о верности финансовых решений червонец почти разошелся, а между тем еще предстояло заглянуть в винный, да и за капустой шагать на рынок. А уж туда только сунься: никто никого не заставляет, да уж больно много соблазнов. Всегда одна и та же история: хвать-похвать, а сколько б ни было в кармане, все осталось в овощных рядах.

Что касается мясных (да и вообще в крытую часть торжища) Бронников отродясь не совался — там, в сени обернутых марлей свиных и бараньих туш, расслабленно свисавших с крюков, покупатель был не тот, что копейке счет ведет, не рядовой: большей частью чернявый, зимой в дубленке и шапке пирожком, летом в индийском хлопковом костюме и кепке-аэродроме; подъезжал, как правило, на лаковой «семерке», блиставшей хромированной решеткой радиатора, у прилавка привередничал, на товар показывал нехотя, мизинцем. А то еще солидные русские мужики с седыми висками, в серых костюмах, с доброй выправкой: эти грузили снедь в багажники белых «Волг». Заглянув мимоходом, непременно увидишь вдобавок к бараньим ляжкам либо пару бутылок «Столичной» с винтовой пробкой, либо вообще коробку с какими-нибудь висками — и то и другое явно из валютно-чековой «Березки». Ну и дамы с ними подобающие.

Продавец под стать: не тетка в черном зипуне (иначе эти полудраповые рязанские пальто никак не назвать), крест-накрест обмотанном шерстяным платком по груди (и еще одним — поверх мелкой, на фоне прочего, головы), весь товар которой — картоха-чугунка, морковь, лук и редька, а холеный мужик в белом, лишь кое-где маленько закровавленном халате, поигрывающий мясницким своим топором с радушной озабоченностью бескорыстного гостеприимства…

Деньги, деньги!..

С прошлого года, как более-менее пришел в себя после психушки (недели две никак не мог до конца поверить, что снова на этой стороне Луны, не оставлял страх перед возможными продолжениями, новым сроком), пошел лифтерить на вторую ставку: числилась Кирина мама, а отсиживал он. Мыльников о подмене знал, но палок в колеса не ставил. Дни скакали через один: сутки дома, сутки в подъезде. В целом оказалось сносно, только грипповать, в случае чего, приходилось тоже под лестницей.

Зато и получал теперь за двоих: семьдесят да семьдесят. Чистыми выходило в итоге сто двадцать один восемьдесят; если бы оклады были шестидесятирублевыми (то есть минимальными, которые не облагаются подоходным), шло бы ему на руки сто двадцать ровно; рубль восемьдесят разницы гляделся парадоксально.

Еще Артем каждого первого исправно двадцать целковых за комнату отдает. Отдавал… теперь его целковые старшине считать.

Деньги, деньги… а вот ездят же люди на шабашки. Коровники какие-то строят… или еще рубят подлесок под линиями электропередачи. После года инженерской или НИИшной жизни такой отпуск — не самое плохое. Лучший отдых — перемена деятельности, с этим не поспоришь. Да за такую перемену потом еще и отслюнявливают… рублей шестьсот-семьсот добыть — разве не удача? Хоть бы главные дырки позатыкать, и то большое дело.

Артем тоже два года подряд ездил. Сначала черт знает куда за Тюмень — там как раз рубили поросль. На следующий год с ним Юрец увязался. Зная и ловкость его, и способность к физическому труду, и выносливость, Бронников крепко отговаривал. Юрец все же поехал. Шабашка оказалась диковинная — сплавная. Вернулся мало того что живым и здоровым, а еще и донельзя довольным: оказалось, сплав — это вовсе не на плотах по бурным рекам гуцульского разлива, а на берегу — застрявшие в паводок бревна к воде спихивать. И ребята встретились славные, и с погодой повезло, и даже денег немного привез, во что совсем уж трудно было поверить. Мало того: похвастался новым рассказиком. Никакой это, конечно, не рассказик был еще, Бронников знал, что Юрец его тыщу раз переделает, прежде чем тот обретет истинную форму (глядишь, в промежутке пьеску из него сварганит или, не приведи, господи, поэму); постепенно вырастут ветви, листья, зашумит веселая крона, — но ствол деревца виден уже сейчас.

Умирает заслуженный человек, старый коммунист. Всю жизнь он отдал партийной работе, всю жизнь исполнял чужие директивы, всю жизнь решения ЦК заменяли ему ум, честь и совесть.

То есть он честно прожил жизнь и вправе ожидать достойного ее завершения.

Однако перед самой кончиной является ему не ангел, посланник Божий, а самый настоящий черт: рыжий, смешливый, с рогами. И, приветливо помахав хвостом, садится на край одра.

— Зачем ты пришел, нечистый? — слабым голосом спрашивает умирающий.

— Как зачем? — хихикает черт. — Душу твою забрать.

— С какой стати? — противится партиец. — Я ангела жду.

— Первым прихожу я, — терпеливо разъясняет бес. — И задаю вопрос. Ответишь — оставлю в покое. Нет — пеняй на себя. Готов?

— Не знаю… — хрипит без трех минут покойник. — Зачем это?!

— Порядок таков, — сухо отвечает черт. — Не скрипи, лучше соберись как следует. Это важное испытание. Или — или. Итак, знаешь ли ты, что такое ВНСП?

Умирающий для начала теряет дар речи: он ждал чего-то важного, судьбоносного, а у него спрашивают расшифровку идиотской аббревиатуры.

— Всесоюзный… научный… совет… переводчиков?

— Это был твой первый ответ. Неправильно.

— Временные нормы… строительства переездов?

— Это был твой второй ответ, — отмечает вежливый черт. — Неправильно.

— Высшая нервная санитарная программа? — в отчаянии гадает отходящий.

— Это был твой третий ответ, — повышает голос нечистый, начиная от рогов до хвоста светиться багровым пламенем. — Неправильно!

— А как же правильно? — стонет мертвец.

— Все! На! Свете! Провокация! — ревет черт и с диким хохотом выхватывает из помертвелого тела залившуюся слезами душу…

Бронников, бывало, трунил: ну что, Моцарт ты наш, навалял еще пару-другую опусов? Что тебе стоит! с твоей-то легкостью!.. Это наше сальерское дело, кислое да унылое: на заду сидеть ровно, бездарностью своей мучиться, строчить, вычеркивать… перечтешь — пот на лбу: все тупое, громоздкое, ни искры, ни мыслицы… всюду мнятся лишние слова!.. А вам-то, избранникам небес, что? Левым рукавом махнул — страница нетленки, правым плечиком повел — другая!

Юрец грустно отшучивался.

«Жили-были Моцарт и Сальер…»

* * *

Должно быть, Портос одиноко изнывал в мрачных подозрениях своей совершенной и окончательной заброшенности: все ушли, никого нет!.. точно, точно: бросили одного подыхать с тоски и голода!.. С визгом кинувшись в проем раскрывающейся двери, едва не сбил употелого хозяина с ног.

— Тихо!.. сейчас пойдем.

Обнадежив, потрепал за ухом; разгрузив сумки (картошка, зараза, загромоздила полприхожей: девять кило в трех пакетах, не шутка), прицепил собаку к поводку и пошел на рынок.

По дороге думал о вчерашнем.

Он не то чтобы сгорал от нетерпения, но раз по сто в день вспоминал, конечно: Шегаев читает.

Два читателя уже отработали. Артем кое-что дельное присоветовал, но по мелочи. А после Юрцовых замечаний (семь страниц мелким почерком) почти месяц возился. Метод Рекле — режь-клей — не сильно помог, большие куски пришлось заново перепечатывать.

Теперь Шегаев. Почти неделю уже. По складам, должно быть… все читают очень медленно… а если разобраться, что там читать-то?!

Ждал-ждал, и, как всегда это бывает, ожидаемое случилось вчера как гром с ясного неба: открылась дверь, и вошел Игорь Иванович.

Поздоровался, поставил сумку в угол и сел.

Бронников с досадой понял: не дочитал. Если б дочитал, так сразу к делу… ничего подобного.

Заговорили бог знает о чем, что на язык навернулось: как ныне в школе математику преподают, хороша ли собака редкой породы ягдтерьер (Шегаев года два назад ездил к какому-то своему лагерному товарищу в охотхозяйство и видел: мелкая, бесстрашная, пасть как у всех терьеров — крокодилья), стоит ли выписывать на будущий год «Новый мир» или уже никогда в этом журнале ничего приличного не появится… Бронников в очередной раз вздохнул о своем разговоре с Семен Семенычем (ну и впрямь: позвонил, поздоровался, спросил, как добрый товарищ, о самочувствии, о делах; не грозил, не стращал, к себе не требовал — чисто приятельская беседа получилась, будь она неладна; Бронников тоже вел себя более чем сдержанно, вежливо, если не сказать любезно; на том и распрощались, а в чем смысл, он не понял). Игорь Иванович понимающе покивал, вздохнул, заметив, что эта публика просто так ничего не делает, когда-нибудь суть дела прояснится. С поверхности выглядит очень мило, а вот что у них внутри заныкано, какие ходы задуманы, каким боком дело в любую секунду повернуться может — это вопрос. В любом случае, не к добру звоночек.

— К докторам снова не хотелось бы, — улыбаясь одними губами, сказал Бронников.

— Да уж чего хорошего, — согласился Игорь Иванович.

Помолчал, о чем-то размышляя, потом вздохнул, потянулся за сумкой и вдруг (вот оно, как гром-то с ясного неба!) сказал:

— Ну а что касается вашей рукописи…

И достал из сумки папку.

В ту самую секунду (как будто раньше не мог сообразить!) Бронников вдруг понял, какую страшную ошибку совершил он, до сих пор не переменив фамилию героя на какую-нибудь выдуманную. Кира когда еще советовала!.. «Игорю Ивановичу будешь давать? — Конечно. — Ему трудно твои выдумки с собой соотносить, переименуй. — Да разве выдумки? Все с его слов! — Вот увидишь».

— Прочитали?

— Вчера еще…

Невыносимо тянет! Бронников заерзал.

— М-м-м… Ну и как?

— Кхе-кхе.

Вынул из кармана трубку, задумчиво пососал мундштук.

— Видите ли, Гера.

Поймал его ожидающий взгляд и нахмурился.

«Все! — с оборвавшимся сердцем подумал Бронников. — Не по нему! Вранье написал! Ах, что же делать, что делать!..»

— Мне очень, очень понравилось, — с чувством сказал Шегаев.

Бронников обомлел.

— Вы напрасно, конечно, мою фамилию здесь оставили…

— Да-да-да! Только что об этом думал! Напрасно, напрасно!

— Из-за этого некоторые эпизоды мне трудно соотносить с реальностью…

— Верно, верно… зря, зря!..

— …поскольку…

— Да-да-да!

— Гера, что с вами? — помедлив, удивленно спросил Игорь Иванович, глядя на него поверх очков.

Бронников осекся. Откашлявшись, сказал через секунду:

— Извините, Игорь Иванович. Продолжайте…

— Да, значит… В рукописи я кое-какие замечания делал… Посмотрите, — раскрыл, листнул: — Вот так примерно. Галки ставил… а если пояснить надо, стрелку. А писал на обороте. Разберетесь…

Закрыл папку, положил на кушетку.

— Ну а как вообще? — с легким разочарованием спросил Бронников, покрутив в воздухе пальцами. — Читается?

Шегаев то ли не понимал желания автора потолковать о своем труде, то ли не считал нужным его разделять. Пожал плечами:

— Нормально.

Бронников вздохнул.

— Ладно. Спасибо, Игорь Иванович.

Шегаев снял очки и стал, морщась, протирать стекла носовым платком. Потом посмотрел на свет и вдруг сказал:

— Зря вы его в рыцари произвели.

— Почему зря?

— Не было никаких рыцарей… впрочем, это дело ваше. Я же не писатель.

— Подождите, подождите — как же не было? Вы сами рассказывали!

— Я упоминал об ордене… Все так и было, громили чекисты тамплиеров, было дело… и розенкрейцеров, и теософов, и еще какие-то организации анархо-мистического толка… их в тридцатые годы много расплодилось. Но я же не говорил, что меня посвящали в рыцари. Тем более Игумнова. Представляю себе Илью Мироновича на подобном маскараде!.. Впрочем, я не вправе лезть в вашу кухню. Это ваше дело…

— Мне казалось важным это посвящение… это рыцарство.

Шегаев пожал плечами.

— Чем же?

— Ну вот когда вы с Рекуниным хотели идти… разве не рыцарство?

— С Ретюниным, — поправил Игорь Иванович и заметил: — Тут вы почему-то фамилию изменили…

— Ну да… ведь это, в каком-то смысле, поступок рыцарский, правда?

— Мне трудно судить. — Шегаев вздохнул. — Можно и так на вещи смотреть, конечно… Посвящен в рыцари, потому и пошел. Но можно ведь и иначе — пошел, тем и посвятился. В сущности, человеку каждую минуту приходится выбирать, верно?

— Да, но выбор не такой жесткий.

— А этого мы, Гера, знать не можем.

— Ну хорошо… а еще примеры можете привести? Где еще кажется, что я выдумываю?

Шегаев хмыкнул.

— Да на каждом шагу. Чего ни коснись. Вот, например, бухгалтер Вагнер, в прошлом психиатр…

— Это я понимаю, — поспешил перебить Бронников. — Бухгалтера я с Юрцовского отчима списал, с покойного.

— Да я не против. Читать странно, конечно, потому что я никакого Вагнера отродясь не встречал… но я же говорю — мне в вашу кухню лезть не след, — Шегаев пожал плечами. — Или вот, скажем, про эту лису.

— А что про лису?

— Не было никакой лисы. Не знаю, откуда вы ее взяли. То есть, может, и была, но никто не видел. Так сказать, история сведений о ней не сохранила. А вы черным по белому пишете: лиса. Выла вслед обозу.

— Игорь Иванович, разве это выдумка? Если я напишу «птица пролетела», это тоже, что ли, выдумка? Птицы беспрестанно туда-сюда летают, какая-нибудь в любую секунду может пролететь!

— Я не спорю… я сразу сказал: ваше право. Писательское… Но, с другой стороны, вы кое-что здорово угадали. Я вам этого не рассказывал… вот это мне особенно понравилось.

— Что, что я угадал? — снова засуетился было от счастья Бронников, но тут же взял себя в руки. — Например?

— Да вот про Камбалу, например… был там такой, да, очень похожий. Только его Рубцом звали — трех пальцев на левой руке не хватало. Еще насчет начальника станции похоже…

— Петрыкина?

— Я не знал фамилии… он у вас Петрыкин? Ну да, насчет Петрыкина. Как живой! Между прочим, я его и впрямь потом в красной шапке видел. Только на другой станции, не на Галечной…

— Не на Песчанке, — поправил Бронников.

— Ну да, если по-вашему — не на Песчанке. Его, как освободился, начальником Комсомольской сделали…

— А заметили, что я слово «сателлит» в старом написании использовал?

— Ну а как же, конечно. Тогда так и говорили…

В общем, мало-помалу Игорь Иванович разговорился и пролил на его измученное неизвестностью сердце целые пригоршни бальзама: и то ему, оказывается, понравилось и запомнилось, и это, а кое-что даже рассмешило, и теперь он снова посмеивался, вспоминая прочитанное.

Бронников улыбался, гладил лежавшую на коленях папку.

— Ну что ж, — вздохнул Игорь Иванович. — Пойду, пожалуй.

— Да посидите! Помните, что завтра проводы у нас?

— Помню… вот уж радость, — Шегаев скривился. — Занесет еще парня куда-нибудь не туда. Толкуй потом… что умер честно за царя, что плохи наши лекаря…

Надо сказать, о своих отношениях с Шелепой и мастеровыми Бронников Шегаеву не рассказывал: отчего-то язык не поворачивался. И Юрцу наказал строго-настрого.

— И что родному краю поклон я посылаю, — сухо закончил он. — И не говорите… Тьфу, тьфу, тьфу. Нет, не занесет. Надеюсь, во всяком случае…

Игорь Иванович вскинул на него взгляд, но тут хлопнула подъездная дверь, и под лестницу к ним ввалился Юрец.

— Сумерничаете? — бодро спросил он, извлекая из кармана бутылку «андроповки». — Давай аршин!

— Бытовое пьянство неминуемо переходит в алкоголизм, — счел должным предупредить Бронников, нашаривая стакан. — Погоди, чашки сполосну… Что это ты? На ровном месте?

— Не на ровном, а от экзистенциальной тоски. Новостей наслушался!

— Тише ты! — шикнул Бронников. — Что за манера орать на весь дом!

— Вечером «Свобода» принималась — пальчики оближешь, — вполголоса пояснил Юрец. — Там такое творится!

— Мне пять грамм, — предостерег Шегаев. — Интересные новости?

— Офигительные, — Юрец взял чашку. — Давайте-ка. А то сейчас сердце лопнет…

Выпил, сморщился, сунул в рот печенье, заговорил, рассыпая крошки.

— Новостей полно, и одна другой веселее… Первая — Щелоков застрелился!

Новость и впрямь была аховая. Год выдался урожайный — сначала Цвигун, потом жена Щелокова. «Еще Суслов», — вставил Бронников. Юрец возразил: Суслов не стрелялся. «Свечку держал?» — воинственно поинтересовался Бронников. Игорь Иванович покачал головой и зачем-то поинтересовался, из чего. «Из ружья, — сказал Юрец. — «Свобода» сказала, одет был по форме, при всех регалиях. Генерал армии, не хрен собачий. И бац! — вслед за благоверной». «Вот звону-то было, если при всех регалиях, — заметил Бронников. — А почему из ружья? Что у него, пистолета не нашлось? Согласись, как-то не вяжется: при регалиях, а босой».

Перебрали все подряд: бриллиантовое дело, икряное, директор Госцирка, теперь вот, говорят, директора «Елисеевского» под расстрел… Бронников заметил, что с директором «Елисеевского» ему более или менее понятно: а там икра, а там вино, и сыр, и печки-лавочки. А вот на чем погорел директор Госцирка, совершенно невдомек: у того, по идее, одни клоуны. Игорь Иванович высказался в том смысле, что новая метла по-новому метет.

— Да как шустро метет, — отозвался Юрец. — Медунова вывели из состава ЦК… Говорят, Краснодар вообще шерстят по-черному. Увольняют, из партии гонят, под суд отдают.

— Ну и как это понимать вообще? — спросил Бронников. — Что, застой кончился? Новая жизнь?

— Не знаю, — протянул Юрец. — Кабы только до старого не докатиться. Если дальше пойдет, слезами обольемся, какой у нас Лелик был. Ну чавкал-чмокал сиськимасиськи… а так-то посмотреть — милашка… А теперь вон утюгов на «психодроме» гоняют. Пластиночники на Самотеке спокойно собирались — теперь шухер. Книжники на Кузнецком — то же самое. В Ленинграде, говорят, комсомол ошалел — рейды, проверки… как в двадцатые годы. Облавы эти идиотские в киношках. Против «несунов», опять же, новая кампания…

— Да? — огорчился Игорь Иванович. — Ну все, приличного чаю не достать. Как с воровством борьба, последнее пропадает. А что облавы, так Наталья Владимировна третьего дня не в киношке никакой — в продуктовом магазине попала: двери на замок, и ну чохом документы проверять. Хорошо, пенсионное с собой было, а то бы повинтили…

Разлили остатки. Юрец взял пустую посуду, придирчиво рассмотрел зеленую этикетку и сказал со вздохом:

— Ну, что ни говори, а старика Андропова народ уже не забудет…

— Ага. От него зверства ждали, а он чижика съел: первым делом дешевую водку.

— Зверства тоже хватает, — возразил Шегаев. — Вторым-то: расстрельную статью в УК.

— И этого народ ему не забудет, — мирно согласился Юрец. — Давайте!

Глухо стукнулись чайные чашки.

— Эх, крепка ты!.. власть советская, — сдавленно произнес Юрец. — Елки-палки, слово за слово, а на метро-то я не поспеваю… все, пока!

И тут же сорвался, забыв кепку.

Но через несколько секунд вернулся за ней — правда, в виде уже совершенно неразличимого вихря…

Игорь Иванович тоже распрощался, а Бронников долго еще сидел, не размышляя, а просто отдавшись потоку бессвязных мыслей, невнятных образов, смутных надежд…

Водка хорошо легла, приятно грела — а все равно маленько познабливало. Казалось, стоит лишь прислушаться по-настоящему, напрячься изо всех сил — и он наяву услышит низкий гул, мелкое дрожание пластов, похожее на то, что возникает незадолго до разрушительных землетрясений: где-то в непроглядной глубине, в каких-то темных, косных, безгласных, вечно покрытый тьмой и погруженных в тупое молчание недрах жизни скопилось ныне невиданное напряжение!.. позванивало, страшило!.. Еще грамм, полграмма силы — и сдвинется, поползет… быстрее, быстрее… покатится, руша и кроша, обламываясь, скрежеща и сминая!..

Грамм! Полграмма!..

И тут же понимал — ни грамм, ни полграмма… ни трактором, ни бульдозером… никакой мощью эту махину не стронуть. Не провернуть оси, закисшие, заржавевшие в кровавых сгустках… не катнуть колеса по засыпанным костями рельсам… а катнешь — так непременно в горку, обратным ходом самого и переедет…

Что же будет?

Лег, укрылся пледом. Подъездный свет падал под лестницу кособокими прямоугольниками.

Засыпая, думал, что хорошо бы понять, кто и каким образом управляет страной… о чем думают люди, держащие рукояти власти?… Андропов? — хорошо, пусть Андропов. Но чего он хочет? Что мнится ему благом, что — злом?.. Какова цель? Есть ли она?.. Обязательно нужно понять… В крайнем случае — спросить… у кого спросить? Как же у кого… у него и спросить… так, мол, и так. Хочу знать. Что?..

Вдруг пронзила совершенно иная мысль: что если случайно все расстроится?!

Сон слетел, сердце заколотилось, он сел на кушетке, уставившись в стену.

Ведь бывает так: стараются люди, делают, подстраивают, как надо… а в последний момент: бац! — перемена участи!

Он прямо-таки слышал топот, с которым запаленный военкоматовский солдатик подлетает к стеллажу (в спину ему: «Я вам бля покажу нах! Завтра бля эшелон нах! А вы бля до сих пор толком нах посчитать не сумели?!») и, выхватив сколько надо папок (скажем, выяснилось в последний момент, что двенадцати не хватает), бегом несется к другому, чтобы так же ловко все двенадцать в него заправить.

А наверху стеллажа на куске ватмана черным: команда двадцать два дробь девятнадцать!..

Ворочался, пил воду, снова ложился.

В конце концов лоскутное одеяльце сшитых на скорую руку неприятных видений, в котором он некоторое время путался, то и дело просовывая голову в какие-то неожиданные, по-разному освещенные страшноватые пространства, кое-как закуклилось — и Бронников уснул.

* * *

Бабушка оказалась на месте. Поздоровавшись и для порядку взяв из кадушки и глубокомысленно сжевав кислую прядь квашеной капусты, кивнул и выпростал из сумки алюминиевую кастрюлю:

— Давайте два.

— Да хоть три, — ответила она, беря на изготовку большую двузубую вилку, и вдруг спросила озабоченно: — Собачка-то моей капусты не ест?

Разумеется, Портос понял, что о нем, завилял хвостом.

— Не ест, — с сожалением ответил Бронников. — Собачка переборчивая, даже арбузом брезгует.

— Жалко…

— Да уж… А вас как зовут? — неожиданно для себя самого спросил Бронников. — Сколько к вам хожу, а все без имени…

— Бабой Клавой, — легко ответила бабка, швыряя в кастрюлю прыщущие рассолом желто-розовые комья. — А и правда: что ж не по имечку.

— Ну а меня Германом, — сообщил Бронников.

— Ишь ты, — удивилась баба Клава, и даже вилка замерла в воздухе, а глаза из-под надвинутого на лоб бордового платка сверкнули острыми буравчиками. — Ты из немцев, что ли?

— Да ну, почему из немцев, — возразил Бронников. — Вовсе не из немцев. «Germanus» в переводе с латинского — брат. В православных святцах есть. — И даже прилгнул, зная, что на самом деле там не имя, а фамилия: — У Пушкина тоже: уж полночь близится, а Германна все нет!

— Ну и хорошо тогда, — успокоилась баба Клава и брякнула кастрюлю на весы. — Маленько больше, ничего?

Бронников кивнул, и тогда она, отчего-то насмешливо хмыкнув, зачерпнула из кадушки и вылила в кастрюлю полную кружку бесплатного рассола.

* * *

Артем явился первым.

— Здорово, новобранец, — сказал Бронников, распахивая дверь. — Заходи.

Что касается Алексея, то была у них железная договоренность: как бы там ни было, а ровно в четыре как штык за стол делать уроки, и никаких гвоздей; в шесть проверка, а уж после этого гуляй, рванина, от рубля и выше.

Поэтому, обнявшись с дядькой и пару-тройку раз по-боксерски ткнув кулаком в выставленную им спарринг-ладонь, Алексей побрел к себе, а они на кухню: оставалось кое-чего доделать по мелочи; кроме того, можно было курить, закрыв дверь и распахнув форточку, да и чайку глотнуть никогда не мешает.

— В чем пойдешь? — деловито поинтересовался Бронников.

— В смысле? — не понял Артем.

— В какой одежде?

— Ну в какой… в обычной.

— В этой куртке, что ли? — Бронников кивнул в сторону вешалки. — Нет, брат, так не делается. В армию все всегда в самом разнаипоследнейшем рванье идут. Хочешь, я тебе старое пальтишко на этот случай презентую… оно уж никуда не годное.

— Почему в рванье?

— Здрасти, почему. Потому что там тебе военное обмундирование выдадут. А твое на склад. А через два года с этого склада черта с два что получишь. Оденут в Красногорске, служить поедешь в Краснодар, а окажешься в Красноярске. Неужели с дембеля за курткой своей попрешься?

Артем подумал.

— Ну и хрен с ней. Я из нее уже небось вырасту.

— Вырастет он, — отмахнулся Бронников. — Человек до двадцати пяти растет. И точка. А с сорока уже к земле гнуть начинает.

Чайник оглушительно свистнул, Портос взлаял, Бронников шикнул и занялся заваркой чая.

— Такова жизнь, — сказал Артем.

— Такова, — согласился Бронников.

Налил кипяток, накрыл крышкой, сверху положил сложенное вчетверо кухонное полотенце. Несколько секунд смотрел в окно: там солнце, садясь, кривилось и брызгало в окнах соседнего дома.

И хмыкнул, как будто что-то вспомнив.

— Слушай, а ведь и правда такова. Уж так такова, что мы ее таковости и принять не можем, и думать о ней не хотим…

Артем покивал.

— Недавно в метро еду. Сидит женщина. На коленях сумка, в руках блокнот. Такой, знаешь, большого формата. И она беспрестанно пишет… Почерк быстрый, размашистый. Совершенно обычно… мало ли кто что в метро пишет. Письма люди пишут, конспекты переписывают… Вот и она: доведет строку до края — переходит на следующую. Отступает вниз, начинает новую…

— И что?

— А то, что отступает не на сантиметр или хотя бы половину, а буквально на полмиллиметра. И чешет новую строку, а потом опять на столько же — и опять строчит! Поэтому весь верх страницы, уже исписанный, это просто дочерна замалеванное поле. Ничего нельзя прочесть…

— Ненормальная, должно быть.

— Вот: ненормальная! — Бронников отметил слово уколом указательного пальца. — И жизнь так же устроена. Тоже ненормальная: пишет и пишет, строчит и строчит. Год за годом, век за веком! Каждый из нас — что-то вроде буквы или слова, все мы что-нибудь значим. Да вот только значим недолго: строка дойдет до конца и начнется новый ряд, а еще через пару рядов никто уже и знать не будет, какие буквы там были написаны.

Снял с чайника крышку, долил кипятком, снова закрыл.

— Тебе в синюю?

— В синюю.

— Варенье бери.

— Ага…

Артем зачерпнул варенье из вазочки, сунул ложку в чай. Некоторое время сосредоточенно мешал. Потом вымолвил:

— Что тут скажешь, Гера… Жуткая история.

— Издеваешься.

— Почему же! — запротестовал Артем. — Нет, я не…

Вообще, после перипетий призыва, то есть после того как он сделал несколько безуспешных своих попыток склонить его к… — как это назвать-то?.. к нечестности, к двойной игре, к уклонению от общего порядка?.. — Артем, как казалось Бронникову, стал относиться к нему несколько иронически. Должно быть, догадывался Бронников, в его сознании выстроилась следующая система ценностей: Бронников перестраховщик и трус; ради того, чтобы в его тихом обывательском мирке все оставалось по-прежнему, готов родственника отмазать, а в опасное место сунуть кого-нибудь другого (ведь все равно в опасное место кому-то пойти придется); между тем понятно, что тот другой от Артема отличается только тем, что Артема Бронников знает, а другого в глаза не видел; или еще у этого другого на отмазку денег не оказалось или он не догадался, кому сунуть. Как ни крути — измена: измена тому, что живет в душе и просит отклика, о чем Бронников и сам не дурак на бумаге порассуждать, — чести, храбрости, долгу… Артем не поддался на подлые уговоры, а потому на Бронникова будет теперь смотреть с некоторой иронией. И даже, возможно, свысока…

А то, что есть вопросы неразрешимые (вот как те игумновские мозаики, про которые Шегаев рассказывал), на которые верного ответа нет и быть не может, ему еще невдомек. Кто лучше — Сталин или Гитлер?.. что правильней: честно сдохнуть на чужой земле невесть за что по воле обезумевшего старичья — или подличать, отмазывая жизнь?.. И понятно, что оправдаться перед ним он уж теперь никогда не сможет, дело сделано; без толку рассказывать, что кабы сам на таком пороге оказался, то перешагнул бы молча, без возражений и судорог: самого себя ведь не пойдешь спасать, не станешь выкручиваться (это и на собственном Артемовом примере хорошо видно), а никто другой ничем таким бы не озаботился — не то время было.

Ну и ладно, черт с ним, с оправданием… главное — цел будет. Вот что главное!..

Бронников раскрыл рот, чтобы, сменив тему, сказать кое-что насчет… но тут заколоколил звонок, и оказалось, Кира не одна, а с коллегой — той самой Верой Сергеевной, с которой, как помнилось, она хотела познакомить Юрца. Не успели как следует друг другу представиться — снова тилибомканье: Лизка! А еще минуты через три — Игорь Иванович с Натальей Владимировной.

Дело пошло, и стало не до философий.

Первая фаза всеобщей сумятицы, бестолковщины и галдежа была посвящена (если не считать переодевания, завершения мелких хозяйственных дел и беготни с кухни в комнату и обратно) решению вопроса об очередности отмечания: следует ли первыми поднимать свадебные тосты, поскольку женитьба и замужество — это на всю жизнь, то есть гораздо серьезнее, чем на пару лет в армию сгонять; то ли, наоборот, начать с проводов забритого новобранца, а с молодоженами погодить: они самым бессовестным образом зажали свадьбу свою от родных и близких, за что и должны быть наказаны всеобщим презрением и холодностью, а прощения им никакого быть не может.

— Нет уж, Артем! — кричал Бронников, не на шутку распалясь. — А месяцем раньше ты не мог это дело сделать?! А мы с Кирой сколько времени долбим одно и то же — ты почему нас не слушал?!

Но все-таки, получив от молодого клятвенные уверения, что первое, что он сделает вернувшись, это сыграет настоящую большую свадьбу — с фатой, букетами, кольцами и разливанным морем шампанского, — первым делом крикнули «горько» (шампанское, кстати говоря, и сейчас было: Артем принес две бутылки, и они, друг за другом бабахая, славно полнили бокалы пузырчатым вином).

Юрец, вопреки обыкновению, запаздывал; разговор тек мелкими ручейками; Кира требовала, чтобы, если Юрец такой разгильдяй, должное внимание Вере уделял Бронников, а то бедной девушке первый раз в доме неловко, и если так пойдет, то она здесь больше вовсе не появится. Вера Сергеевна мило смеялась, отнекиваясь, а Бронников уделял внимание, тем более что, отвечая на его мимолетный вопрос насчет того, где трудилась, прежде чем пришла в 1-ю Градскую, она обмолвилась, что работала в Советском посольстве в Кабуле и вернулась, когда там все полетело кувырком.

— А зимой восьмидесятого вы там же были? — заинтересованно уточнил Бронников.

— С семьдесят девятого на восьмидесятый? — понимающе уточнила Вера. — Вы имеете в виду — во время переворота? Да, там и была…

— И…

Вопросы, мгновенно возникшие у Бронникова в несуразном для момента количестве, чохом кинулись скорее быть выговоренными и получить ответ; постаравшись для начала набрать как можно больше воздуха в легкие, он буквально задохнулся и вытаращил глаза; во взгляде Веры Сергеевны появилось рефлекторное врачебное беспокойство, она даже инстинктивно подалась к нему, готовая, видимо, в случае чего оказать первую помощь; к счастью, в эту секунду заблямкал звонок; через секунду и Юрец ввалился с букетом ромашек и одетый, вопреки обыкновению, в пиджачную пару с соответствующей подоплекой белой рубашки и бордового галстука; картину несколько портил неожиданно оказавшийся в левой руке грязный крафт-мешок.

И — покатилось! Снова поздравляли молодых, кричали «горько», заставляли целоваться. У Юрца, оказалось, есть даже свадебный подарок — Кира ему, что ли, успела сообщить о случившемся? — да такой, что сердце Бронникова облилось черной кровью зависти: из того самого мешка Юрец торжественно извлек большую алюминиевую пароварку, о какой Бронников сто лет мечтал (как без нее манты готовить?!), а добыть не мог; говорили, возят из Ташкента, ну да близок свет, не наездишься. Лизка заахала, но как-то без особого энтузиазма, не понимала, мокрощелка, какое счастье привалило, Артем тоже больше удивился, чем обрадовался; и тогда Бронников холодно предложил оставить пока у него: новобранцу в войска эту дуру тащить смех один, а Лизке тоже лишняя возня и недостаток места. Юрец, разгадав маневр, хитро на него зыркнул, но смолчал, рассудив, вероятно, что на Бронниковы манты надежды куда больше, чем на Артемовы или Лизкины (только к концу вечера Бронников, простак, заподозрил, что именно на это все и было Юрцом рассчитано: и подарок нашелся, и без мантов не оставят); короче говоря, на том дело и заглохло, а мантоварку Бронников невзначай унес в кухню, чтоб лишний раз никому глаза не мозолила.

Игорь Иванович, торжественно встав и пригладив седую шевелюру, произнес красивый тост насчет того, что такие браки — заключенные в разгар самых невеселых, самых тяжелых коллизий жизни — оказываются куда надежней и крепче других.

Бронников понял, что он имеет в виду как свой собственный брак (Наталья Владимировна, слушая, с печальной улыбкой кивала его словам), так и женитьбу Артема за два дня до призыва. Его слова оказались чуть ли не единственным упоминанием отмечаемых ныне обстоятельств — ухода Артема в армию; все они на проводы собирались поначалу, а вовсе не на свадьбу, однако никто больше о службе не говорил, и когда Бронников обратил на это внимание, то, задавшись вопросом, тут же лично для себя на него и ответил с неприятным, едким чувством очередной утраты: да потому что стыдно! потому что хоть никто и не знает, кроме Юрца и Киры, как дело было, а все же чувствуют, что ли, подозревают что-то; потому что хоть и безвыходная ситуация, хоть и, возникни такая в другой раз, он снова бы поступил не иначе, — а все же стыдно, стыдно!.. стыдно вспомнить!..

* * *

Шелепа был подчеркнуто невозмутим, на тощей его морде отчетливо читалось неудовольствие, машину вел нахально, то и дело подрезал и без конца перестраивался. Бронников в его присутствии тоже старался быть невозмутимым, посмеивался, пошучивал, а сам нервничал, то и дело хватался за карман — там ли конверт с деньгами. Конверту деться было совершенно некуда. На коленях он держал сумку с водкой. Закуска в сумке тоже кое-какая была, по минимуму. Так, по словам Шелепы, условились — пятьдесят бумажками, остальное — на стол.

Столь же демонстративно, как невозмутимость, Шелепа выказывал свою немногословность. Бронников пытался у него вызнать — куда едем, где встретимся, что к чему, вообще говоря, не в подворотне же пить, черт возьми!

— Не в подворотне, — отвечал Шелепа. — Это верно.

Но от ответов уклонялся, гундосил под нос какую-то итальянскую песенку из наисладчайших.

— Вот чудило, — беззлобно ругал его Бронников, — что ты из себя шведскую разведчицу корчишь! Я же знаю — все твои кореша пьянчуги, никаких тайн в отношении пьянчуг быть не может. Они за стакан сами все расскажут. Если кто спросит, конечно.

Шелепа делал нос набок, хмыкал, холодно посматривал то на светофор, то на мордатого постового, хозяйски прохаживающегося по загазованному перекрестку, потом втыкал передачу и снова начинал подрезать при обгоне — в общем, занимался тем, чем привык заниматься, а дела не говорил.

Подкатили к большому дому в одном из переулков центра.

— Сиди, — сказал Шелепа, — сейчас мастеров приведу. Камнерезов-то…

Помахивая ключами, он пошел к подъезду, и Бронников, глядя в спину, в куцую куртчонку на широких, мужиковато костистых плечах, неожиданно успокоился и понял, что все будет в порядке, без дураков.

День был серенький, половинчатый какой-то; выглянуло солнце, помаячило между двумя тучами, пустило по асфальту несколько неуверенных зыбких теней, потом они растеклись и пропали, а вместе с ними и солнце; поблескивавшая перед мраморным крыльцом лужа потемнела, и мрамор стал серым, словно плохая бумага. Невразумительная вывеска одним-единственным словом, и то не напрямик, намекала на то, что учреждение имеет отношение к военному ведомству.

Обхватив руками сумку, Бронников смотрел перед собой в стекло. Стекло было новехонькое, ничуть не поцарапанное. Какая машина, такое и стекло. Шелепа менял машины не реже чем раз в два года.

Конечно, если этак вот, со стороны, беспристрастно то есть, посмотреть — ну жулик и жулик, другого слова не найти. Чем он занимался сейчас — Бронников не знал, однако был уверен, что занятие это если не за границей, отделяющей явления подзаконные от противозаконных, то на самой черте. Приторговывал, сводил, наваривал… Как-то обмолвился, что содержит видеотеку: плати червонец, бери подпольную кассету, смотри. В общем, экзотика: Бронников и видеомагнитофона-то в глаза отродясь не видел, да и жизни такой себе не пожелал бы — за срамные фильмы червонцы сшибать. А Шелепе вроде ничего, нравилось…

В студенческие годы все было по-другому, ничем таким и не пахло. Все полагали, что Шелепа при распределении останется на кафедре. Стажерство, аспирантура… научная деятельность. Кому же еще, если не Шелепе, — немного безалаберный, зато одаренный. Даже талантливый. И отец в министерстве. С третьего курса Шелепа, имея в виду именно распределение, стал активным комсомольцем. Ничего плохого он при этом в общем-то не делал — ну, мыкался по коридорам института с папочкой под мышкой и значком на груди, вечно субботники организовывал — на то и оргсектор. Бронников любил его не за это.

Казалось, что в его судьбе не приходится сомневаться, и вдруг на распределении стажерское место ему не досталось, вместо него неожиданно взяли серятину Погорелова. Тогда Бронников не задумывался — почему. А теперь уж и неинтересно было. Наверняка имелись причины — настолько веские, что даже министерский отец Шелепы их не перевешивал.

После этой неудачи какие-то шестерни в его судьбе навсегда вышли из зацепления: половина колес остановилась, зато остальные завертелись бешено. Теперь уже трудно было представить его другим…

Вот Шелепа снова появился на крыльце, постоял, переминаясь, лениво поглядел в небо. Вытряс сигарету из пачки, неторопливо закурил, так же неторопливо двинулся к машине. На сухих, длинных ногах болтались голубые портки. Нервничавший Бронников все утро по этому поводу ехидничал. На каждой штанине блестела стальная пряжечка. «Старый ты ушкуйник, — говорил Бронников, беспокойно ерзая на сиденье, — ну что ты на себя напялил… Тебе смертное пора готовить, а ты все пряжечки…»

— Сейчас явятся кузнецы, — проскрипел Шелепа, открыв дверцу. — Вылезай, засидишься.

— Не хочу, — ответил Бронников. — В ногах правды нет.

Шелепа хмыкнул, дверцу закрыл. Сделал два шага вперед, два назад, покрутил головой. Покашлял. Лениво двинулся, снова раскрыл дверцу и сказал:

— Ты полтинник-то сюда давай. Я сам вручу. Ювелирам-то…

— То кузнецам, то ювелирам, — буркнул Бронников, суя ему конверт. — Ни черта не поймешь…

— Мастеровые, — пояснил Шелепа. — Все могут. На все руки.

Первый мастеровой оказался в чине капитана, второй был в штатском и, надо думать, помельче — глядел в землю, шел на шаг сзади. Когда они, дружно сбежав по ступеням, подошли к машине (причем капитан дважды успел посмотреть на часы, и всякий раз лицо его делалось озабоченным), штатский открыл дверцу и пропустил капитана вперед. Раскачав машину, забрались на заднее сиденье.

— Зеленый, — бодро сказал капитан таким тоном, словно был помощником машиниста. — Поехали.

Шелепа повернул ключ, тронул машину, потом ткнул пальцем в Бронникова и сказал:

— Это Лексеич.

Бронников машинально кивнул.

— Можно просто Мишей, — улыбнулся широколицый капитан. — На работе надоело — Зеленый да Зеленый…

Штатский неожиданно мрачно назвался Григорием Зиновьевичем. Зеленый при его словах рассмеялся, ткнул кулаком в плечо и сказал:

— Да брось ты, Гога!

Григорий Зиновьевич тона этого не принял и вообще держался надменно. Он отвернулся к окну и смотрел в него с необъяснимым упорством. Шелепа вырулил на проспект.

— Ты не гони, — неожиданно прорезался в Григории Зиновьевиче сдавленный голос. — У меня голова кружится.

Должно быть, его мутило.

— А от водки у тебя голова не кружится? — поинтересовался Шелепа.

— Нет, — коротко ответил тот.

Было похоже, что говорил правду.

— По набережным давай, — сказал Зеленый. — Так короче.

Шелепа хмыкнул и повел плечом.

* * *

Пили быстро и беспорядочно.

Комната оказалась вполне нежилой и канцелярской. На двух ее стенах с многочисленных плакатов полыхал огонь, и бравые пожарники, навек застыв в неловких позах, наступали на него со всех четырех сторон. Хозяин, глухоголосый пожилой человек с майорскими звездами на дряблых погонах, часто подходил к дверям, слушал, что происходит в коридоре, потом отмахивал капитану, тот начинал разливать в ящике стола. Китель на майоре был засален и помят, выглядел по-домашнему и, если бы не десяток орденских планок, сошел бы за тужурку пенсионера. После третьего тоста все предосторожности как-то сами собой сошли на нет. День, глубоко заступив за середину, клонился к вечеру, за окном тянуло в форточку прохладой, и ревела сиреневая от надвигающегося ливня, дымная Москва…

Бронников сначала нервничал, все ждал, когда же начнут «отмазывать» Артема, когда приступят к делу, ради которого, собственно говоря, и собрались; и как это будет выглядеть? Но прошел час, покатился другой, в голове шумело, капитан говорил о ловле голавля на хлебный мякиш, Григорий Зиновьевич светлел час от часу, мягчел, посасывал яблочко, вот и к сыру потянулся — его отпускало помаленьку. Потом он сел на телефон и принялся названивать куда-то, ведя при этом разговоры Бронникову малопонятные: договаривался насчет снятия поста на каком-то шоссе, потом кричал на некоего Кольку, обзывая его черными словами, потом плаксиво жаловался невесть кому на несовершенство управленческого механизма; и снова всплывали пост и шоссе. В конце концов, когда Григорий Зиновьевич сделал последний звонок, Бронников кое-как увязал все эти обрывки: речь шла о том, чтобы отогнать на дачу трейлер ворованного бруса; грузовик не должен быть остановлен ни одним постом ГАИ; эту-то нетривиальную задачу Гога и решал и в конце концов, кажется, решил — отошел от телефона довольный, сел и посягнул на колбасу. Когда он раскрывал рот, чтобы куснуть хлеба, верхняя губа морщилась и задиралась, обнажая два бобриных зуба. Нос тоже шел мелкими морщинками, что еще больше усиливало в такие моменты его сходство с каким-то довольно хищным представителем мира животных — с крысой или шакалом. Впрочем, с закрытым ртом он выглядел совершенно по-человечески. Самым симпатичным был, конечно же, майор в поношенном кителе; его звали Иваном Захаровичем, и было видно, что он просто не дурак выпить, вот и все его грехи перед Родиной; смотрел он на Бронникова ласково, смущенно — с каждой дозой все ласковей и смущенней, словно стыдясь перед незнакомым человеком того, что происходит. Воспользовавшись тем, что капитан Зеленый и Григорий Зиновьевич затеяли что-то вроде воровского толковища, причем Шелепа играл у них роль третейского судьи (речь шла о каком-то Сером, которого Гога обещал пристроить, да не пристроил; куда пристроить, Бронников так и не понял: сдавалось ему, это могло быть что угодно, в диапазоне от автошколы до тюрьмы), воспользовавшись шумом, который они подняли, майор подсел к нему поближе, присунулся, навалившись грудью на стол, и завел разговор о предметах неожиданно простых и понятных — о детях, о пенсии, о садовом участке. Вокруг него, казалось, витал клок паровозного дыма, и так и подмывало отдаться железнодорожной доверительности, вагонному откровению. Глядя в его немного выкаченные глаза, белки которых были традиционно для майоров пронизаны координатной сеткой кровеносных сосудов, Бронников тоже рассказал про Лешку: дескать совсем взрослый мальчик, третий класс, не шутка…

Побледневший от водки Шелепа, криво улыбаясь, слушал препирающихся мастеровых. Взглянув на Бронникова, он подмигнул ему, а Бронников, чувствуя водочный гул в голове, подумал вдруг: а что же это Шелепа деньги-то не отдает? Угол конверта торчал из нагрудного кармана. Как торчал, так и торчит. Ему стало неприятно. Шелепа возвел глаза к потолку и стал шумно отдуваться, разводя при этом руками из стороны в сторону, — для того, видимо, чтобы показать, как ему эти крикуны надоели. «Мог бы уже давно отдать, — подумал Бронников, — давным-давно, даже когда еще ехали. Или чуть позже. Была масса возможностей». Шелепа захохотал, едва не выронив сигарету изо рта. Его худое лицо сморщилось, морщины прорезались длинные, резкие. Если бы он был черноволосым, то и вовсе получилась бы восточная физиономия. «Может быть, это он себе возьмет, — подумал Бронников, — в качестве комиссионных?» Мысль была неприятная, но не настолько неприятная, как можно было ожидать. Угол конверта нахально торчал из кармана. «Черт его знает. Ведь сколько лет дружим», — подумал Бронников, не зная, что это, по сути дела, означает: сколько лет. Много это? Мало? «Дружба дружбой, а табачок врозь», — подумал он. В груди что-то шевельнулось, и жар начал разливаться по всему телу. «Табачок врозь, — повторил Бронников, — ведь точно себе возьмет». Он посмотрел на Шелепу в упор, но тот не чувствовал взгляда. «Уйти, что ли? — подумал Бронников неожиданно. — Да ну, куда уйти, дело-то не сделано… Плюнуть бы ему в рожу».

Но он знал, что в рожу не плюнет и вообще виду не подаст. В конце концов, это его дело. Плюнуть в рожу, а потом прищучит жизнь в очередной раз, и что? К кому?

Он взял со стола стакан — не допил со всеми — и вылил остатки водки в рот.

Водка пахла черт знает чем — эфиром, ацетоном.

Не до амбиций, когда жизнь такая. Не поплюешься. А если уж плеваться, то потом не суйся. Помощи не проси. Вот так. Черт с ним. Все-таки сколько лет дружим. Ладно… Да и с чего он взял вообще, что не отдаст?

— Лексеич-то втихую лупит! — крикнул Зеленый. — Ну-ка, Гога, давай-ка разливай-ка!..

Гога запустил руку в сумку, пошарил, нащупал бутылку, вытащил. Снова запустил руку. Но было уже видно, что без толку — матерчатая сумка безнадежно скукожилась, увяла. Гога, нахмурившись, пьяно скривив губу, шевелил рукой, словно в садке рыбешку ловил.

— Все, — горько сказал он, с растерянностью глядя на Зеленого. — Слышь? Все! Кончилась!

— Разливай, — повторил тот. — Разберемся.

Бронников повернулся к майору, стал говорить ему о людях. Мысль была какая-то очень ясная, но в слова никак не облекалась. Майор по-доброму кивал, и было видно, что он ни черта не понимает. Бронников запнулся, пошевелил пальцами, ища слово. Слова не было.

— Понятно? — спросил он беспомощно.

— Понятно, — кивнул майор. — Это и есть. Вы закусывайте. Колбаска вот, сырок…

— Да нет, ну при чем же тут сырок! — сказал Бронников. — Есть в людях честность или нет?

Иван Захарович, мелко покашливая, стал отвечать что-то, но Бронников уже отвлекся: услышал, о чем идет речь напротив.

— А это уж кому как! — говорил капитан Зеленый Шелепе, со своей обычной полупрезрительной миной слушающему его. — Этот народ не поймешь. Кто отмазывается, а кто сам туда рвется — не удержишь! Всяк по-своему с ума сходит.

Вид у Зеленого был распаренный, благодушный, про схождение с ума говорил он с ясной улыбкой совершенно нормального, но пьяного человека; галстук он снял, рубаху расстегнул; красная шея будто потолстела за то время, что сидели за столом. Лицо капитана налилось пунцовой пышностью, разгладилось, глаза намаслились и смотрели из-под набрякших век уверенно, хмельно.

— Это офицеры… — заметил Шелепа.

— Офицеры! — удивился Зеленый. — Офицеры само собой… Но ведь и мальчишки! Пацаны! Понял? Что офицеры! Офицеры понятно зачем — там и служба скорее идет, и платят больше. Привезти кое-чего — аппаратурку, шмотки…

— Барина помнишь? — встрял Гога. — Шашку с камнями вывез, боевую! Серебряные поводья! Этот еще, как его….

— Да погоди, — сморщился Зеленый. — Это потом все прикрыли. Теперь только магнитофончик разве, системку какую… Вот конторские — те и сейчас по полной прут, это да… Но все равно! Хоть ясно, зачем едут. Но мальчишки! Пацаны! Деньги готовы платить, понял!

— Грызете страну изнутри, — неожиданно мрачно и глухо сказал майор. — Грызуны. Сволочи. Всё готовы продать.

— Что ты, Захарыч, — удивился Зеленый. — Остынь.

— Грызете, — упрямо повторил майор.

Взгляд его затвердел. Бронникова невесть с чего пробрали мурашки. Он немного протрезвел и огляделся.

— Кончай, Захарыч, — лениво сказал Гога, — лучше бы за водкой сбегал.

— Давить вас надо, — ответил майор.

— А и правда, — подхватил Зеленый, холодно улыбаясь, — сбегал бы ты, Захарыч, за водкой!.. А?

— Мародеры, — презрительно сказал майор. Протянул руку, вытряс в свой стакан остатки из последней бутылки.

— Э, так не пойдет! — закричал Гога. Он схватил майора за запястье.

— Пусти!

Майор рванулся, Гога едва не слетел со стула, вскочил. Глаза его тоже заклёкли, потемнели, сузились.

— Тише, ребята, — сказал Шелепа. — Все свои. Не надо фаса!

— Ах ты! — сказал Гога. — Сидишь! Иди за водкой!

— Пошел бы ты, — безразлично сказал майор. У него стала подергиваться щека.

— Гога, отстань, — сказал Зеленый. — Сядь, ну!

— Не пойдешь? — вопрошал Гога. — Не пойдешь? Ты забыл про должок-то, Захарыч? Забыл? Смотри, напомню! Пойдешь или нет, последний раз спрашиваю!

— Встать! — взревел вдруг майор, едва не проломив при этом крышку хлипкого стола кулаком.

Бронников подпрыгнул на стуле. Упала и покатилась по полу бутылка.

— Встать! Встать!.. Пошли вон! Вон пошли отсюда!.. Застрелю, сука!..

Вид его был безумным.

— Из палки ты меня застрелишь! — завизжал Гога, содрогаясь от злости. — Забыл должки! Я тебе напомню! Из… своего ты меня застрелишь, сволочь! Беги за водкой, гад! Хуже будет!

— Ах, из палки! — как бы с недоверием сказал майор.

Бронников не знал, что нужно делать, и с ужасом следил за тем, как рука майора двинулась и стала медленно (ему казалось, что медленно) переезжать из одного пространства в другое, нацеливаясь, очевидно, на ящик стола. Гога, вытаращив глаза и распялив рот, скосив глаза куда-то в сторону и вообще скривившись, замер в позе странной, оправдываемой только ее мгновенностью, и рука его, полусогнутая в локте, имеющая на конце какие-то тоже полусогнутые, растопыренные пальцы, висела в воздухе, брошенная в него только что жестом неудовольствия и страсти; но теперь, когда пыл жеста выгорел, а рука осталась висеть, она выглядела странно — как протез. Лицо Гоги было ядовито сморщено, и Бронников отчетливо понял, что он согласен: пусть в эту рожу пальнет сейчас майор из своего трофейного — чего там? «Вальтера»? «Парабеллума»? Да, пусть, с такой рожей нельзя сделать ничего другого, в нее следует стрелять — и дело с концом, такие рожи должны растираться в мелкий порошок, в прах, чтобы даже тени их существования не оставалось на земле. Рука майора передвигалась к ящику стола быстро, но воображение работало еще быстрее рук, и поэтому рука в своем стремительном полете еще не продвинулась ни на сантиметр, а Бронников уже представил себе несколько картин, промелькнувших перед глазами: треск выстрела… мгновенное изменение лица Григория Зиновьевича… красная вспышка на месте лба… грохот валящегося тела… потом, значит, все в оцепенении… потом… что потом? Ну что может быть потом — звонок в милицию… долгая история… следствие… показания… кто где сидел… кто что говорил… Да, но позвольте, подумал он, если сейчас этот псих пальнет в Гогу, то кто же потом станет отмазывать Артема? И не покажется ли дело, ради которого, собственно говоря, и собрались, пустяком на фоне того, которое вот-вот имеет место быть? Стоп!

Рука майора летела понемногу к ящику стола, раздвигая тугой от напряжения воздух, и Бронников, сидевший к нему ближе всех, стал тянуться к этой руке, чтобы схватить и повиснуть всем телом, и не дать ей продолжить это смертоносное движение. Он не успевал уже ничего сделать — рука подлетела к ящику, Бронников вытаращил глаза в своем усилии дотянуться, до локтя оставалось всего ничего, но ящик уже, чуть не выпрыгнув из пазов, выехал молниеносно и широко, майор, скривясь от ненависти, сунул туда левую руку, а Бронников уже было повис на его правом локте; но майор вскакивал, и потому пальцы Бронникова, скользнув по форменной диагонали, остались ни с чем, а майор, неожиданно ловко отпрыгнув в угол комнаты, выставил перед собой то, что было у него теперь уже в правой руке, и, направив предмет на Гогу, сделал так:

— Пу. Пу. Пу.

— Ах! — вскрикнул Гога.

— Черт возьми! — сказал Зеленый. — Давай сюда!

Майор, пьяно ухмыляясь, держал перед собой непочатую бутылку водки, ловко поводя ее горлышком с золотой блямбочкой справа налево и повторяя:

— Пу! Пу!

Октябрь не кончился

График сбился, операция завершилась в третьем часу, вокруг кое-как пробуждающегося пациента еще кружились анестезиологи, а она, сняв маску, сидела в предоперационной, дописывая протокол.

— Везем?

— Поехали.

Кира собрала бумаги и пошла следом, поглядывая на свою, как всегда говорила, «жертву»: худое желто-серое тело, едва прикрытое углом простыни, трубки дренажей, змеящиеся со стоек поблескивающие шнуры капельниц. Каталка заунывно мурлыкала левым задним колесом. Анестезиолог Рита Ковалева шагала с «гармошкой» в руках, озабоченно посматривая на больного и примерно раз в две секунды совершая движение, обеспечивавшее принудительное поступление воздуха в его легкие. Лицо спящего выглядело совершенно спокойным, умиротворенным, безмятежным, под наркозом разгладились все складки страха и тревоги, и только фарфоровая бледность говорила о том, что человек только что перенес резекцию желудка.

Реанимационное отделение располагалось в самом конце длинного коридора, издревле пропахшего фенолом и подгорелой кашей. В новые времена администрация предпринимала усилия по разделению ароматов, но тщетно: старинное здание было плохо к этому приспособлено.

— Ишь, как лепит! — сказала Валя. — Жуть!

За окнами и впрямь творилась чехарда — снег бился и налипал на стекла, свивался косами, мельтешил, и Кира на мгновение почувствовала ту сладкую тревогу, то неясное ожидание, что вместе с первым снегом напоминало детство.

— Снег идет, и все в смятенье…

— Что?

— Говорю, растает, наверное, — сказала она громче. — Октябрь не кончился.

— Хорошо бы, — ответила Валя, зябко поводя полными плечами под белым халатом. — Это куда ж нам зиму-то с таких пор!..

Завершив послеоперационные хлопоты, спускалась по лестнице, раздумывая сразу о нескольких вещах. Первое: позвонить домой — как у них там дела?.. Лешке сегодня в бассейн, Гера должен его отвести… напомнить про шапочку, а то опять будут христарадничать: в прошлый раз забыли, хорошо тренер смилостивился, дал какую-то из невесть чьих — таких же растерях, должно быть… (Промелькнул в сознании и безответный вопрос, вот уже сколько времени то и дело заставлявший сжиматься сердце: как же Гера, как ему теперь?.. Дальше маячили такие беспросветные пропасти, что она эту тяжелую мысль тут же отогнала.) Да, а вечером сесть спокойно в дежурке и написать наконец Артему… вот это просто обязательно, недели две собирается, и все никак… сесть спокойно в дежурке или в ординаторской и написать длинное письмо, рассказать все подробно… про Геру, про себя… чаще ему надо писать, чаще. Что он там — невесть где, один-одинешенек — делает? Все, слава Богу, не так плохо… сначала под Тулой служил, не жаловался, но было понятно, что ничего хорошего… (да и что там под Тулой? небось заводы да сажа). А теперь в другой части — близ Юрьева-Польского, в красивом месте, вдобавок, пишет, время от времени приходится бывать в Суздале, вот уж чему он рад: ест глазами древнерусскую архитектуру… Где Тула, где Суздаль… где имение, где наводнение… Ну, в конце концов, неважно, Тула ли, Суздаль, главное — не туда, а здесь, в Союзе.

Тошно вспомнить начало года — тоска душила, спать не могла, извелась… слава Богу, уладилось. Вроде недавно провожали… Как время бежит: не успеешь оглянуться, Господи Исусе, спаси и помилуй. Молитовку прошептала невольно, а прошептав, усмехнулась: эх, Кирочка, скоро совсем как баба Сима будешь!..

Дежурка уже опустела. Кира помыла чашки, выплеснула из чайника трухлявую заварку (Бронников называл ее «нифелями», по-блатному) и села в ординаторской разобраться с историями болезней.

Окно смотрело на задворки 1-й Градской — несколько приземистых строений (морг, к счастью, отсюда виден не был), кусты, два штабеля бетонных плит справа… высокий забор, ступенчато охватывающий территорию, а за ним — мрачноватое сейчас, темное сгущение Нескучного сада.

Потянулась к телефону.

— Привет…

— О, привет! — домашним, спокойным голосом сказал Гера. — Как дела?

— Да ничего, — она вздохнула. — Сижу вот. Домой хочу… У вас что?

— А мы как раз из дома.

— Куда это?

— Снег идем смотреть.

— Эка невидаль, — она рассмеялась. — Не простудитесь?

— Нет, мы по-зимнему. Портос, правда, босиком и без шапки.

— Бедная собака… Пусть Леша шарф возьмет.

— Уже, — сказал Бронников.

* * *

Около одиннадцати она еще раз заглянула в реанимацию, потрепалась о том о сем с Валей Симоновой и уже в первом часу ночи села у стола в дежурке.

Наступило время отдыха, точнее — передышки.

Спать совершенно не хотелось. Кира выпила чашку крепкого сладкого чаю, извлекла из своего тайника между какими-то старыми папками в шкафу три писчих листа (бумага вечно была в дефиците) и написала на первом быстрым наклонным почерком:

— Артемка, дорогой мой, здравствуй!

Начала было грызть ручку, прикидывая, с чего начать, чем продолжить, как вместить в письмо все, что она рассказала бы Артему при встрече… ах, как много бы рассказала, как сладко бы ему пожаловалась! Да ведь бумага — не человек… это Герка обладает счастливой способностью бумаге как собеседнику все выложить… на то он и писатель.

Вздохнула, раздумывая об обстоятельствах жизни. Их так много… но главное, конечно, рассказать о Гериных делах — об этой злополучной сцене в ЦДЛ. Прямо не напишешь — письма перлюстрируют… а если обиняками, то поймет ли?

Вздохнув, совсем уже было собралась написать первую, совершенно необязательную, фразу, как дверь раскрылась, и в дежурку заглянула дежурная медсестра:

— Кира Васильевна! Совсем ему что-то плохо!

— Да? А спазмолитик кололи?

— Какой спазмолитик? — оторопела Люда.

— Ну какой? — но-шпу.

— Вы не назначали.

— Вот тебе раз. Посмотри внимательней. Барсукову я назначала но-шпу.

— Да при чем тут Барсуков?! Барсуков спит давно. Я про новенького.

— Про новенького? Что, плохо?

— Плохо! И анализы пришли.

Чертыхнувшись, Кира пошла за ней на пост.

Присев у стойки, она внимательно вчитывалась в листки анализов. Амилаза повышена. Ну да, повышена… но совершенно не критично. Лейкоциты тоже — и тоже слегка. Верхняя граница нормы. Что это значит? И амилаза, и лейкоциты… как сговорились… но совсем немного. По верхней границе. Только лейкоциты чуть перескочили…

— Пойдем, — сказала она Нине. — Посмотрю еще раз.

Она шагнула в проем палатной двери и сразу ощутила то облако несчастья и мучительного напряжения, что сгустилось вокруг койки вновь поступившего.

Валерий Никифорович вел себя подобно личинке, поставившей своей целью выбраться из опротивевшего ей кокона. Роль кокона играло больничное одеяло: лежа на боку и свесив голову за край койки, Валерий Никифорович то медленно поджимал ноги, принимая позу невиданных размеров эмбриона, то так же медленно вытягивался — весь, сколько можно, до предела — так что голые ступни с напряженно вытянутыми большими пальцами высовывались между прутьев кроватной спинки; выждав долю секунды, начинал сантиметр за сантиметром переваливаться на живот; и снова на бок. При этом он издавал негромкое, но беспрестанное дребезжание, производимое прохождением сдавленного «господи ты боже мой господи ты боже мой» сквозь крепко сжатые зубы.

— Ой, доктор, — сипло сказал он, когда Кира подошла. — Ой, сделайте что-нибудь, доктор!

— Повернитесь на спину.

Она вновь осмотрела его. Живот мягкий. Защитного напряжения мышц нет. Жара нет. То есть?.. да, аппендикулярных симптомов нет.

— Болит там же?

— Всюду!.. — выдавил Валерий Никифорович. — Всюду болит, доктор! И тошнит меня!.. спать никому не даю!..

Симптомов нет — и все же аппендицит? Или панкреонекроз?.. Спокойно. Все-таки конкретных показаний к операции нет. Во всяком случае, пока нет. Да и экстренная все равно занята…

— Сейчас, Валерий Никифорович, сейчас. Потерпите. Люда, пойдем! Распишу капельницу, всю ночь капать. И холод на живот.

Вернувшись в дежурку, расхаживала по диагонали комнаты с чашкой чаю в руках. А если ретроцекальный? С ума можно сойти… Если все-таки аппендицит, а ты медлишь, сомневаясь? Нагноившийся воспаленный отросток прорвется (она просто видела сейчас, как он, паразит, яростно пламенеет там, все больше наливаясь фиолетовым некрозным сиянием), гной хлынет в брюшную полость… стремительно воспаление… перитонит… вытаскивай потом, если сможешь, с того света!.. А если не медлишь, а тащишь человека на стол — и обнаруживаешь полное отсутствие объективных показаний?.. тоже ничего хорошего. «Вот тебе, Светочка, и простой диагноз», — пробормотала она, вспомнив недавний разговор с практиканткой.

Минут через двадцать снова заглянула в палату.

Шнур капельницы поблескивал в тусклом свете ночника. Ей показалось, что Валерий Никифорович крепко спит, но при ее приближении он широко раскрыл глаза и отрапортовал испуганным и счастливым голосом:

— Отпустило, доктор. Отпустило!..

* * *

Нежданный снег мелкими коготками царапает темное стекло, ветер посвистывает в щелях. Вот шквал налетел, деревья под окном загудели, как органные трубы. Кажется, что больница — это тонущий корабль, в кубриках которого матросы безмолвно ждут спасения.

Как время летит! Только что была весна, Артема провожали… не успели оглянуться — снег. Лизке вот-вот рожать. Девочку хочет. Артем пишет — мальчика подай!.. Кто бы ни был, а забот прибавится. Насчет коляски она договорилась — хорошая, немецкая, говорят, почти как новая, кроватку Наталья Владимировна обещала: у ее аспиранта дочка подросла… И вся жизнь так… кажется, всего несколько дней мелькнуло, присмотришься — год.

Она повернулась на другой бок и стала смотреть на сизо-голубые пятна фонарного света, растекшегося по дежурке.

Сон не шел. Глупость какая. И письмо не написала. На дежурстве всегда так. Настроишь планов: с историями разобраться, письмо настрочить, почитать что-нибудь — ведь сколько времени будет свободного. И вот на тебе. Началась гармонь, как Колесников говорит…

Она посмотрела на часы. Четвертый час. Хоть бы Гере позвонить… да ведь спят они. Лешка сопит под своим одеялом, Гера — в одиночестве под их общим. Лежат при этом одинаково — на левом боку, правая рука выброшена вверх. Кроль. Поза пловца. Куда они плавают в своих снах? Она замечала: просыпаясь, Герка не сразу ее узнает. Долю секунды смотрит изумленно. Как будто вынырнул — уф-ф-ф! И не знает, у какой земли.

Ужасно похожи. Просто один в один. Что Гера — то и Леша. Откуда взялось?

Она вздохнула и снова повернулась.

Как все в мире чудно́ увязано, запутано…

Их жизнь поначалу странно складывалась. Она тогда еще и не знала, что странно. Думала, так и надо. А Гера терпел, не тормошил, не подлаживал. А ведь ему, конечно, сильно не хватало того, что пришло к ней потом, с рождением Леши. Первые годы она была… нет, не бесчувственной, конечно, но… жар не сразу возник, позже. Поначалу они жили вместе только потому, что были интересны друг другу. Как люди интересны. Как друзья. Это много, очень много. И все же маловато для брака… мало для любви.

Но потом пришел первый наплыв острого телесного счастья, накрыл с головой… чуть ли не прямо во время родов она его почувствовала. И скоро превратился в ровный прибой, так изменивший их отношения. Прибой радости. Прибой счастья. Все стало просто изумительно… и тут он связался с этой толстомясой… Господи ты Боже мой.

Кира повернулась на правый бок и стала смотреть на поблескивающий в ночном свете бок алюминиевого чайника.

Как царапает снег стекло!.. как хочется спать!..

А сон не идет.

Поднялась, злая на саму себя, включила свет, села, глядя на отражение в темном стекле. Отражение выглядело значительно более гармоничным, чем оригинал: полупустая комната слоилась в грешившем неровностями стекле… женская фигура казалась милой и привлекательной… невольно поправила волосы, зевнула, вытрясла в чашку последние капли из заварочного чайника, выпила, ощутив вкус чего-то вроде запаренного веника.

Сколько у человека может быть тайн? Гера любит, невесело усмехаясь, повторять, что у советского человека тайн вообще не должно быть. Советский человек — существо аквариумное, видимое целиком из любого положения… а если иначе, следует насторожиться: товарищи, да советский ли это человек?!

А ведь могла бы существовать и вторая тайна… и какое счастье, что ее нет!

Профессор Гоцкий ошибся.

То есть что значит — ошибся? Тогда, девять… нет, уже больше десяти лет назад он, скорее всего, был совершенно прав. И лишь с течением времени его правота перестала существовать.

Ну да — ведь время меняет… меняется тело… лицо, меняется взгляд… все на свете меняется. Самое главное — меняется гормональный фон. Они с Германом изменились за эти годы… то, о чем так уверенно говорил когда-то Гоцкий, перестало существовать, рассеялось, исчезло.

Она вздохнула. Жаль, что… нет, не нужно ни о чем жалеть. Тайна останется тайной. Бог с ней, пускай… Не нужно жалеть, лучше радоваться, что к первой тайне не придется присовокуплять вторую.

А ведь она уже вынужденно начинала размышлять об этом, прикидывать, мучительно тяготясь необходимостью сделать выбор: или не иметь второго ребенка, или…

И вдруг!..

Вот уж — нечаянная радость. У нее даже мелькнула мысль — а не явиться ли к профессору Гоцкому, чтобы торжествующе упрекнуть его. Как же в чем?! — в преступном непрофессионализме, столь явно разоблаченном возникшими недавно обстоятельствами! Вы что говорили, помните? Так вот вам: я уже на третьем месяце!..

Шутка, конечно… профессор не виноват… время протекло — и что-то в них обоих переменилось. Но какое счастье, что не нужно больше к собственной судьбе относиться холодно, «как врач»!..

Тем более что ее как врача больше волновал сейчас Гера.

Погасила свет и снова легла.

Как подло они это сделали!..

Сначала задержали Юрца… взяли в метро, он позвонил матери из отделения милиции, куда его привели… с какими-то журналами взяли. «Синтаксис» какой-нибудь. Или «Хроника текущих событий». Хрен редьки не слаще. Гера уверен, что дело не в журналах. А в том, что кто-то раскрыл Юрцов псевдоним. Известил, что нет никакого Сигизмунда Аржанова, автора книги «Сказки внутренней тюрьмы», прошлой весной вышедшей в Париже, а есть Юрий Колчин, предатель и двурушник, тщетно пытавшийся спрятать свое истинное антисоветское рыло за фальшивой личиной. И его взяли. А при обыске нашли рукопись. Даже, наверное, несколько вариантов рукописи, он же без конца все свое переписывал, мусолил… взыскательный художник. И, стало быть, все сошлось, не отопрешься. Правка собственноручная… Суда еще не было, но светит Юрцу года четыре каких-нибудь Мордовских лагерей. Или больше. А потом ссылка…

Господи, как страшно!

А второй ход — объявить, что ценную информацию об антисоветском строчкогоне и борзописце Колчине, каждая буква которого оплачена цэрэушной зеленью, Галина Борисовна получила не от кого-нибудь там, а именно от Бронникова, давнего его дружка.

Зачем понадобилось Бронникову давать Галине Борисовне столь важную информацию о Колчине? Ясно как божий день: выслужиться решил, искупить, стало быть, прежние грехи; у него ведь у самого рыльце в пушку: замешан в делишках, позорных и стыдных для любого советского человека; и сам, надо полагать, тянул жадные ручонки к западным сребреникам; давали ему по этим ручонкам, и правильно давали, заслуженно; а теперь он, значит, одумался. Стало быть, на пользу пошло — и то, что из Союза поперли его, графомана этакого, и то, что подлечили маленько психически, выправили кое-какие излишне кривые извилины. Встав на путь исправления, решил прежние вины свои загладить, показать, что, дескать, весь он — от макушки до пяток — свой, советский, честный человек!..

Сердце сжималось…

Гера в тот день часов в пять пошел в ЦДЛ, обещал не позже одиннадцати, а вернулся совсем рано — в восемь, и когда она открыла, первой мыслью было, не вызвать ли «Скорую» — такое окаменелое, бурое лицо было у него. Деревянно прошагал в ванную, заперся.

У нее был запрятан пузырек медицинского. Развела, срезала с лимона несколько чешуек яркой кожуры, бросила, графинчик сунула в холодильник.

Минут через десять постучала. Вышел.

— Что случилось? — выставила водку. — Выпей.

— Сейчас…

Сидел, тупо разглядывая скатерть.

Налил, выпил, зажевал огурцом. Покачал головой, усмехаясь.

Век бы ей не видеть этой усмешки!..

— Галина Борисовна! Представляешь?

— Какая Галина Борисовна? — переспросила она.

— Мятлицкий так КГБ называет. Галина Борисовна.

— Ну да, — кивнула Кира. — Я тоже слышала. А советская власть — Софья Власьевна.

Бронников тупо покивал.

— Точно…

— Гера, так что случилось?

И он рассказал.

В ЦДЛ с давних пор носу не казал — не потому, что не с кем было там встретиться, потрепаться, выпить рюмку, а просто по фактической невозможности пройти — писательского билета уж почти три года нет. Однако несколько дней назад позвонил Миша Крюков, сказал, что состоится вечер памяти Мандельштама (долго запрещали, потом позволили, потом сто раз откладывали; вот наконец должно произойти). Бронников договорился пойти с ним — в качестве гостя.

Встретились у дверей ЦДЛ, вошли.

Возле раздевалки шумела большая компания — Мятлицкий, Голицын, Кабаньков, Гаврилин, Горемыка — все люди с биографиями. При их появлении шумный разговор отчего-то стих. Крюков двинулся к ним, Бронников следом — с большинством был шапочно знаком, здоровался при встречах, раскланивался.

Вот тогда-то это и случилось.

— Здравствуйте, — сказал Бронников, протягивая руку, — собственно, безадресно протягивая, тому, кто первый ответно протянет свою.

Но Мятлицкий вдруг с железным цоканьем выставил вперед деревянную ногу и, по-арестантски сцепляя ладони за спиной, сказал жестко и насмешливо:

— А вот руки-то я вам, Герман Алексеевич, не подам!

Бронников оторопел; оставшаяся на весу ладонь заметно потяжелела.

— Что?

— Что слышали.

— Борис Порфирьич, вы что, собственно говоря, имеете в виду? — напряженно улыбаясь, спросил Бронников.

— А вот пусть на ваши вопросы Галина Борисовна отвечает, — сказал Мятлицкий, скалясь. — Кузина ваша!..

И, жестко громыхнув протезом, повернулся, отворачиваясь.

— Борис Порфирьич! Стойте! Вы меня в чем обвиняете?

— Вас не я, вас Колчин обвиняет! — ответил Мятлицкий, мельком оборачиваясь.

— Что?! Стойте! Вы что хотите сказать? Да постойте же вы, черт бы вас побрал!

Неумолимо громыхая палкой, Мятлицкий не оглядываясь уходил прочь.

— Обернитесь! Если вы честный человек — обернитесь!!!

Шагнул за угол.

— Значит, сам ты, сексот, с Галиной Борисовной знаешься! — заревел Бронников. — Вернись, двурушник!..

Графин давно опустел.

— Сволочи! — повторял Бронников, раз за разом скатываясь к концу. — Это Семен Семеныч пустил парашу… я точно знаю… А Мятлицкий мне, представляешь, говорит: Галина Борисовна пусть тебе на это ответит… дескать, мы-то знаем, кто Юрца заложил… и пошли в нижний буфет… Крюков потоптался — и тоже пошел… Извини, говорит, Гера… тебе, говорит, сегодня, может, лучше не спускаться?.. Хотел я ему по роже дать… да что уж, если кругом такое… такое делается.

* * *

Под утро прокатился гром, дождь шумно ударил по всклокоченной ветром листве, и Кира улыбнулась: зима прошла.

А раскрыла глаза, уже понимая, что цинковое ведро санитарки Шуры и должно так гулко греметь, валясь на бок… вовсе не гром никакой, не ливень.

— С утречком вас, Кира Васильевна, — сказала Шура, снова громыхая. — Снегу-то навалило! Снегу! Это куды ж такое! Октябрь не кончился!..

Кира села, подобрав ноги под пледом.

— Здравствуй, Шура… ой, проспала все на свете. Который час?

— Рано еще, восьмой, — ответила санитарка, бодро шваркая по полу тряпкой на швабре. — Нет еще никого, кроме дежурных.

Кира поднялась, сходила умыться, причесалась; позевывая, села к столу и набрала номер.

— Привет… проснулись?

— Просыпаемся, — сонно буркнул Гера. — Сейчас будить пойду. Ты как?

— Да нормально, — Кира пожала плечами. — Как обычно. Хотела Артему письмо написать — так и не собралась. Ну ладно… Снегу сколько навалило. Ты Лешкины сапоги вытащи, пожалуйста. Под шкафом лежат, внизу. И через дорогу осторожней. Скользко, наверное… Письма нет?

— Ну откуда, не смотрел же еще, — Бронников зевнул. — Ты как?

— Ничего, — Кира улыбнулась. — Переночевала.

— Ну хорошо, — сказал Бронников. Что-то зашуршало, захрустело в проводах — должно быть, он подошел к окну. — Ладно, что ж… Октябрь не кончился. Вот так, Кирюшка. Видишь — зима.

Положив трубку, она, умиротворенная разговором, еще минуточку постояла у окна, разнеженно дивясь тому, как бело и чисто выглядит теперь все на свете. Вздохнула и, чувствуя, как прокатывается по телу волна совсем уже утреннего, делового настроя, направилась к двери.

Начинался день.

Эпилог

Уже хоть и смутно, а все же памятны были лютые трехдневные холода перевала семьдесят восьмого в семьдесят девятый: в хрущевках промерзали встроенные в бетонные панели батареи отопления, лед рвал трубы, а потом и стены, обращая жилье лицом непосредственно к стихии, — и потому нынешние прогнозы синоптиков звучали устрашающе.

Но как ни грозили они северным ветром, высоким давлением и хрустальной погодой, как ни пугали усилением морозов до аномальных величин, а все же зима вышла влажной и сумеречной.

● Москва, 12 марта 1985 г.

Казалось, на Москву по самые брови надвинули тяжелую сырую шапку — ни глаз поднять, ни башкой потрясти; комья бурого, перемешанного с дорожной слякотью снега на обочинах; с неба сыплется — тоже влажное, тяжелое, тающее, клонящее голые ветви унылых деревьев.

Немного знобило; сырость лезла в рукава пальто, неприятно щекотала шею. Поправил шарф, поднял воротник.

Идти недалеко, пара остановок. Шагал размашисто, без интереса скользя взглядом по неспешному перемещению предметов и фигур. Пешеходы брели молча, попавшие в затор машины погуживали; свернул за угол, поскользнувшись на мокрой ледышке возле дверей овощного.

Зима, зима… как надоело.

Но не откажешься.

Серая палитра. От почти белого до черного. Разные оттенки. Нужен только карандаш, чтобы все это изобразить. Даже, пожалуй, рисунок окажется ярче оригинала. Рисунок сродни пересказу. Пересказ тоже подчас интересней оригинала… а пересказ пересказа?.. Нет, пожалуй, пересказ энного пересказа окажется совсем бессодержательным… Как если бы, например, художник проиллюстрировал книгу своими рисунками, а потом кто-то написал текст для них; потом этот текст снова проиллюстрирован… на каком-то этапе новые рисунки будут представлять собой нетронутые кистью листы.

Вспомнился почему-то тот разговор с Артемом, та их размолвка, когда Бронников отцу Глебу ненужные вопросы задавал.

Вот бы сейчас поговорить!..

Сам разговор представал теперь в ином свете: сейчас ему было отчетливо понятно, что подлинный смысл смерти открывается с сознанием невосполнимости потери: только после смерти становится ясно, что никто и ничто в мире не заменит этого человека.

Конечно, человек и в жизни уникален — но все же не так, не до такой степени. Пока живет, личность неповторима, потому что каждый живет как-то по-своему: один хочет стать большим художником, цепляет взглядом каждую мелочь, жаждет увидеть что-то непременно новое, необычное, необыкновенное, и его помешанность на визуальности делает его совершенно непохожим на других… другой — совсем к иному стремится. Но каждый меняется в процессе жизни, течет… сегодня чуть отличен от себя вчерашнего, завтра — от сегодняшнего… поэтому смерть — высшее проявление его индивидуальности: только умерев, он окончательно замыкается в себе, становится собой.

Родиться — значит выплеснуться в океан жизни, раствориться среди других. Вот вынырнула невесть откуда Анечка, золотая девочка, — выплеснулась в мир, стала родной, понятной… как все в этом мире… ну или почти все. Каждый день — новая, каждый день — другая. Растет, меняется…

А умереть — значит застыть в своей конечной неповторимости.

В жизни даже самые отъявленные бирюки и буки хоть как-то общаются: хоть молока пакет купить, и то с продавщицей перекинешься взглядом. В смерти — самые общительные остаются в совершенном и непрестанном одиночестве.

Сущность смерти в разрыве, в отделении. Рота солдат перед боем — сообщество в чем-то разных, в чем-то похожих людей. В погибшей роте останутся только разные.

Много живых — толпа, где все на одно лицо. Мертвых вообще не бывает много: и на кладбище, и на поле боя, и даже в братской могиле каждый сам по себе. Не скажешь ведь — толпа мертвецов… А когда говорят «перед смертью все равны» или «смерть всех равняет» — имеют в виду лишь то, что смерть приходит ко всем без исключения. Приходит ко всем, но принимает каждого в отдельности…

Заладил!.. Смерть, смерть!.. при чем тут смерть? В конце концов, никто ничего не знает… нужно верить в лучшее.

Чтобы отвлечься, потянул цепочку прежних соображений. Сто раз уже проходился по этой цепи; ничего, не помешает и в сто первый…

«Пропал без вести» — что это значит?

Это либо убит, а тело не обнаружено; либо сдался в плен, а никто этого не видел; либо дезертировал. Но не удрал из части, из расположения — в расположении часовые, КПП непременно, охрана и оборона… а, опять же, скрылся с поля боя. Гарун бежал быстрее лани… Бежал он в страхе с поля брани…

Классика.

Варианты событий стоят как призывники на комиссии: «Убит» — годен; «Сдался-в-плен» — не годен; «Оказался-в-плену» — ограниченно годен, то есть при определенных условиях; «Дезертировал» — тоже не годен!..

Иного расклада событий в судьбе Артема он вообразить не мог.

Кира, правда, предполагает некую медицинскую экзотику: заболел, потерял память, лежит в госпитале, фамилии лекарям сказать не может… Что плохи наши лекаря, что честно умер за царя…

Маловероятно. Но ведь нужно хоть на что-нибудь надеяться? Как хочется надеяться!..

Ладно, ладно, скоро все выяснится.

Хотя, конечно, ни черта не выяснится. Военкомат отвечает за призыв. Призвал — и с плеч долой. Допустим, из войск приходит депеша — дескать, не можем найти такого-то, делся он куда-то, обыскались, хвать-похвать — ни тут нет, ни там. Что военкомат? — военкомат ставит жирную галку: пропал без вести. Кому в военкомате интересно, по какой причине его найти не могут? В военкомате своих дел невпроворот… а с другой стороны, и впрямь: даже найдись там заинтересованное лицо, так где войска, где военкомат — только руками разводить.

Лизка рвалась с ним за компанию: самолично требовать ответа, кто и когда вернет ей мужа.

Но ее Сережка подхватил ветрянку… сказать «к счастью» язык не повернется. Кира не может помочь, сама привязана Анечкой…

В общем, не поехала, и хорошо, что не поехала.

Все хорошо, вот только щемит, щемит душу: ведь взял — и тайком, без его ведома, против его воли повернул колесо судьбы!.. А оно вон как обернулось. Может, если бы послушал его, не встревал, не лез со своей заботой, если бы поток жизни струился дальше без этого вмешательства — все бы иначе сложилось.

Правда, неизвестно, лучше ли… хуже?..

Да уж куда хуже.

Ага, вот он. Дом тридцать. Да.

Бронников потянул на себя тяжелую дверь.

Думал, оттуда пахнет кирзой, ружейным маслом… шинельной кислятиной. А ничего похожего: чисто канцелярские ароматы. Клей, бумага. Чернила.

Но все же есть, есть своя специфика: гардеробщиком — солдат!

Разделся, получил номерок.

— Спасибо.

Рядовой молча кивнул.

— Скажите, военком где тут у вас?

— Второй этаж. Направо пройдете, увидите.

— Спасибо…

Полная женщина за секретарским столом посмотрела равнодушно.

— Добрый день, — приветливо, с улыбкой поздоровался Бронников. — Мне бы к военкому…

— Занят, — она тоже едва заметно улыбнулась. — Посидите, пожалуйста.

— Спасибо… Простите великодушно, а как военкома по имени-отчеству?

— Тарас Григорьевич.

— Спасибо.

— Емельянов Тарас Григорьевич. Посидите, скоро освободится.

Эх, хорошо бы сейчас расстегнуть портфель, нашарить книжку, вынуть самописку, размашисто начертать на титуле приличествующее случаю: «Тарасу Григорьевичу Емельянову от автора — с искренним уважением». Очень было бы уместно. Да где она, книжка-то.

На шкафу бормотал телевизор. По экрану ползли переливчатые полосы, изображение плыло и трепетало. Юрца бы сюда… Все «бы» да «бы»… Юрец в Дубровлаге. Бронников ездил к нему осенью. До Потьмы поездом Москва — Ташкент. Потом расшатанный заплеванный вагон узкоколейки Потьма — Барашево. Ползет рывками, трясется, качается… скользят за мутными его стеклами леса, перелески, озера… И лагпункты: сплошной серый забор, колючая проволока на свисающих внутрь деревянных кронштейнах. Вышки по углам. Яркий безжизненный свет мощных ламп. Окна закрыты наглухо, в тамбур на остановке выйдешь — слышен хриплый лай овчарок… Снова перелески, чахлые рощи. С каждым километром краски мира все более блекнут: синий становится стальным, золотой — ржавым, зеленый — коричневым; звуки резче, злее… Поселок Сосновка. Четыре дня просидел в четырехместной комнате барачной гостиницы… она же — общежитие бессемейных офицеров-надзирателей. Свидания так и не разрешили, уехал несолоно хлебавши.

Однако динамик действовал исправно.

— Генеральным секретарем Центрального Комитета КПСС Пленум единогласно избрал товарища Горбачева Михаила Сергеевича!

Произнося последние три слова, торжественный голос главного диктора страны Кириллова взволнованно возвысился.

— Затем на Пленуме выступил генеральный секретарь Центрального Комитета КПСС товарищ Горбачев Михаил Сергеевич. Он выразил сердечную благодарность Пленуму ЦК за оказанное высокое доверие — избрание его на пост генерального секретаря ЦК КПСС…

Дочитав информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС, диктор Кириллов перешел к информации о личности нового генсека. Голос его чуть повеселел.

— Михаил Сергеевич Горбачев родился 2 марта 1931 года в селе Привольное Красногвардейского района Ставропольского края в крестьянской семье…

Тридцать первого года, смотри-ка! Едва за пятьдесят перевалило, молодой, даже странно… Вспомнил, как год назад, когда похоронили Андропова, он проходил мимо стоявших у подъезда старух; толковали о новоизбранном генсеке — Константине Устиновиче Черненко, 1911 года рождения; и одна вздохнула, качая головой:

— Господи, покойников выбирают!..

Да, Константин Устинович как-то уж чересчур быстро прибрался. Говорили, астматик; Кира тоже обращала внимание: смотри, мол, как плечи поднимает, как дышит в микрофон… Даже приличных анекдотов не успели сочинить. «Политбюро постановило: 1. Назначить Черненко К. У. генеральным секретарем ЦК КПСС. 2. Похоронить его на Красной площади…» «Звонок в Политбюро: — Вам генеральный секретарь не нужен? — Мужик, ты что, больной? — Да, я очень больной и очень, очень старый!..»

Стало быть, похороны завтра… как обычно, в час дня на Красной площади… опять сгонят скорбеть со всей Москвы… площадь до краев, музыка… Как ни привыкай, а все мурашки по коже.

Дверь кабинета раскрылась, вышел улыбающийся майор с папочкой в руке. Проходя, подмигнул секретарше.

— Подписал? — спросила она.

— А то! — весело сказал майор.

— Ну вот видишь!.. — И тут же Бронникову: — Проходите.

Кабинет был не чрезмерно велик, но просторен.

— Здравствуйте, Тарас Григорьевич, — сказал Бронников, ступая по ковровой дорожке. — Позволите?

— День добрый. Садитесь.

Военком — седой мужик лет пятидесяти пяти с полковничьими звездами на погонах кителя, краснолицый, с пористым набрякшим носом — махнул самопиской в сторону стула.

— Чем могу?

— Я, собственно, вот по какому делу, — Бронников прокашлялся, одновременно еще раз выстроив в мозгу предполагаемую схему разговора. — От вас призывался Артем Ковригин. Из вашего военкомата. В июне восемьдесят третьего.

— Так.

— В апреле прошлого года его перевели в Афганистан. Последнее письмо получено в августе. Больше писем не было. Теперь пришло извещение, что он пропал без вести.

— Гм, — хмуро сказал военком, откидываясь на спинку кресла. — Понятно… А вы, простите великодушно, кем ему приходитесь?

— Я муж его двоюродной сестры, — чуточку усмехнувшись, чтобы заведомо отметить неосновательность своего права задавать вопросы, ответил Бронников.

Военком вскинул брови.

— Видите ли, — вкрадчиво пояснил Бронников. — У отца сердце больное, мать ногами мается, из дома практически не выходит, жена с ребенком сидит. Вот меня и делегировали.

Военком крякнул.

— Хотели уточнить… так ли это. И вообще… — Сбавив градус деловитости в тоне, он простодушно и вопросительно развел руками. — Как это может быть: пропал? Он же не в лес пошел… верно? Его в армию взяли…

— А вы сами, простите, по какому ведомству? — придирчиво сверля взглядом, спросил военком.

И сейчас еще колебался, называться ли писателем. А вдруг билет попросит? Но ведь не лифтером, черт бы их всех побрал!

— М-м-м… В прошлом инженер-конструктор, теперь на творческой работе. — Несколько потупившись, сердечно признался: — Писатель.

— О! — военком поднял брови. — Вот как! А фамилия, простите?

— Бронников.

— Бронников? Не слышал, не слышал…

Бронников извинительно пожал плечами — мол, что делать.

— Да это и понятно! — неожиданно возмутился военком. — Сейчас ведь кто только не пишет! Бумаги не напасешься! Строчат как бешеные, сотни томов, тысячи! — за таким лесом приличного дерева-то и не увидишь!.. Бронников, Бронников… погодите-ка: а в журналах не публикуете?

— Бывает…

— То-то я слышу: все-таки знакомая фамилия! Попадалась! Точно попадалась!.. Трудное дело-то? — Военком подался вперед и заговорщицки сообщил: — Я тоже иногда грешным делом думаю — эх, сесть бы написать кой-чего… ведь всю войну прошел, столько повидал!.. Другие же пишут! Да еще как! Жуков написал, Штеменко!.. Мерецков!.. Да вот только, знаете, — он досадливо сморщился и стал крутить пальцами левой руки, будто норовя схватить конец болтающейся в воздухе нитки. — Только вот, знаете, почитаешь это все и думаешь: эх!.. Где ж вы, думаешь, такое видели! Это ж как, думаешь, надо перевернуть все с ног на голову, чтобы таким-то вот манером!..

Бронников, тоже подавшись вперед, сострадательно кивал, помогая попыткам военкома поймать ускользавшую нить мысли; однако тот оставил свои бесплодные попытки и расстроенно спросил:

— Да ведь время, время где взять?

После чего махнул рукой, выразив полную свою в этом отношении безнадежность.

— Время, да, — Бронников сдержанно кивнул и заметил, заблаговременно приобщая военкома к писательской братии: — Наше дело такое. Времени много требует. Утром сел, над фразой задумался, глядишь — вечер…

— Вот-вот, — кивнул тот, с видимой готовностью приобщаясь, а потом обнадежил: — На пенсию выйду, тогда уж… Да-а-а… Что касается сержанта Ковригина. Вообще-то у нас не положено. Такого рода справки только ближайшим родственникам разрешено наводить. Ну да вы — писатель… что ж… это вам надо в четвертое отделение.

Со вздохом потянулся к телефонной трубке, трижды прокрутил диск, набрав местный номер.

— На месте? Ага… Слушай, Коломякин. Тут вот какое дело. Сейчас человечка к тебе подошлю. Бронников фамилия. Повнимательней с ним… Посмотри там пока — сержант Ковригин. Призван в июне восемьдесят третьего. По твоей части проходит… Всех благ.

Положил трубку.

— Девятнадцатый кабинет. Пройдите. — И, привстав для прощального рукопожатия, заулыбался: — А как новую книжку напечатаете, приносите: почитаем!

Найти девятнадцатый кабинет оказалось не так просто; с третьего раза обнаружилась дверь в коридорном аппендиксе, загроможденном тяжелыми шкафами почти до полной неразличимости.

— Разрешите?

Изнутри послышался невнятный возглас, и Бронников, приняв его за приглашение войти, открыл дверь шире.

— Ну куда вы ломитесь?! Говорю же: нельзя!

Чертыхнувшись, Бронников снова закрыл дверь и стал ждать.

Минуты через три она открылась сама.

— Входите, — буркнул человек в штатском, высокий мужик лет сорока, широкоплечий, костистый.

Бронников шагнул, а тот сел за стол (лицо у него оказалось тяжелым, будто плохо пропекли) и тут же принялся набирать телефонный номер.

— Бронников? — уточнил он, вскидывая взгляд неприветливо сощуренных глаз и одновременно поднося трубку к уху.

— Бронников, — подтвердил Бронников. — Я, собственно…

— Алло! — крикнул тот, выставив вверх указательный палец в знак необходимости соблюдать тишину. — Девушка! Я звонил на прошлой неделе, мне сказали… Что?.. При чем тут?.. Коломякин моя фамилия!.. Как это?.. Почему это?.. Ну и что?.. Почему в среду?!.. Почему я должен месяцами добиваться?.. Нет, девушка, вы мне скажите телефон вашего начальника!.. Что?! Подождите!

Должно быть, в трубке послышались короткие гудки; во всяком случае, Коломякин выругался и с отвращением кинул ее на рычаг.

— Черт знает что! — сказал он возмущенно. — Безобразие!

Повел плечами, как будто пытаясь уютнее устроиться в тесноватом ему пиджаке, после чего взгляд его снова остановился на Бронникове.

— Ковригин, говорите? — уточнил он, просматривая содержимое папки. — Сержант Ковригин?

— Сержант Ковригин.

— Есть такой. Призван семнадцатого июня восемьдесят третьего года. И что? Чего вы хотите?

— Пришло извещение, что Артем Ковригин числится пропавшим без вести…

— Верно, — охотно согласился Коломякин, пролистывая бумаги. — Вот корешок-то. Посылали извещение, да. И вы говорите — пришло. То есть все в порядке. Если бы не пришло, тогда другое дело. Тогда бы вы с полным основанием могли спросить: где извещение? Почему нет? А оно пришло. Правильно?

Бронников попытался сглотнуть тягучую слюну, не получилось.

— А если насчет пенсии за потерю кормильца, так я вам сразу скажу: пропавшим без вести не полагается. Вот если бы он погиб — тогда другое дело.

И вопросительно уставился на Бронникова.

У Бронникова внутри застучало. Сволочь! Его спрашивают, где человек, а он отвечает: вот корешок, чего вам еще надо?

— Пенсия — особый разговор. При чем тут корешок? Мы хотели бы понять, в чем дело.

— В каком смысле?

— В простом смысле. Что значит — пропал без вести? Он ведь в армию ушел. В Советскую армию, а не в банду! И не в пираты. Должен же быть у вас какой-то учет!

Сорвался: сам понимал, что восклицания бесполезны. Но сердце стучало, в горле сохло, голос садился.

— А тут вдруг на тебе: пропал без вести. Это как может быть? Ведь не война! Почему у вас в мирное время люди пропадают?

В холодном взгляде Коломякина светилось удовлетворение. Бронников догадался: приятно Коломякину, что вывел надоеду из себя. И заставил нести сущую гиль: почему да почему. Как да как. Идиот: сам знает, а сам спрашивает…

Коломякин неопределенно хмыкнул и закрыл папку.

— Мирное время, — несколько саркастически повторил он. — Вы, простите, не знаю вашего имени-отчества…

— Герман Алексеевич.

— Вы, Герман Алексеевич, должны понимать. Мирное время — это да. Конечно. Советская армия, собственно говоря, и стоит на защите мира. Мы, так сказать, всеми силами. На то нас и ориентирует партия и правительство. В это нужно вникнуть. Но с другой стороны: вы знаете, где он служил-то?

— Знаю, — кивнул Бронников. — В Афганистане.

— Вот видите: в Афганистане! То есть исполнял интернациональный долг, — Коломякин легонько пристукнул кулаком по краю стола, как будто желая что-то окончательно прояснить. — В составе ограниченного контингента. Ограниченного контингента Советских войск, — и снова пристукнул. — Что ж тут непонятного?

— А понятного что? — возмутился Бронников. — Что вы словеса плетете? Вы ясно можете выражаться?

Тот посмотрел долгим взглядом, поиграл желваками.

— Ну а как вам еще объяснять, если вы простых вещей не понимаете?

Уперлись друг другу в глаза; Бронников смотрел вмертвую; через три секунды, несколько смягчившись, Коломякин пояснил: — Я ведь не знаю точно, как дело было. Это только на месте знают.

— Напишите, — зло предложил Бронников. — Пусть ответят! Вы зачем тут сидите?

— Переписку мы не ведем, — отрезал Коломякин, в третий раз пристукнув по столу. — Сами можете предположить.

— Что я могу предположить?!

— Да что угодно, — миролюбиво пояснил Коломякин. — Например, что Ковригин дезертировал. Не приходило в голову? А ведь и такое могло случиться…

— Что за бред?!

— Почему же бред? — в свою очередь удивился Коломякин. — Ничего не бред. Бывает. Пропал человек — а потом дома объявился. У папы с мамой. Вы же видите, черным по белому: пропал без вести. Вот и рассуждайте. Куда он мог пропасть? Ясное дело. Одно из двух. Либо в дезертиры ушел. Либо в плен сдался.

Люминесцентная лампа на потолке пощелкивала, норовя свести с ума неравномерностью своих резких звуков. Коломякин, сволочь такая, говорил — как в домино играл: косточку за косточкой. Да что удивляться, он и сам сколько раз все это продумывал.

— Обстановка там сложная, должны понимать, — продолжал канцелярист. — Реакция на прогрессивные преобразования. Китайские гегемонисты масла в огонь подливают. Так что всякое бывает. Интернациональный долг — это ведь не за веником на чердак слазить, — он запнулся и пожевал губами, как будто размышляя, продолжать или нет. — Это дело серьезное. Почти как на войне. Понимаете? А на войне по-всякому поворачивается. Люди-то разные. Один — до последней капли крови… не щадя жизни присягу готов исполнить. А другой…

Коломякин сделал ладонью пренебрежительный жест и предположил, глядя на Бронникова светлыми глазами:

— Может, он вообще предатель.

— Кто предатель? — сглотнув наконец вязкую слюну, хрипло спросил Бронников.

Глаза Коломякина смотрели на него ясно и уверенно.

— Да Ковригин ваш. Сержант Ковригин… Скороспелых выводов не надо, конечно. Но я ведь что хочу сказать. Наши-то отцы в войну честно кровь проливали. А теперь время другое. — Он вздохнул и покачал головой. — Глянешь по сторонам: оторопь берет. Стараемся воспитать… прикладываем усилия. Но… — и снова, гад, со вздохом развел руками. — Нет уж той преданности. Нету. Надо на вещи прямо смотреть. Всякое бывает.

Бронников сидел на стуле, обмякнув. Сердце успокаивалось: должно быть, в груди догорало последнее.

— Вот если б погиб, — снова вздохнул Коломякин. — Тогда другое дело. А за пропавших без вести пенсия не полагается.

Бронников безвольно кивнул.

— Ну хорошо, — через силу сказал он, поднимаясь. От порога оглянулся: — Вы говорите — отцы… Мой отец ничьей крови не проливал. Мой отец в войну главным инженером большого завода работал…

Даже дверью как следует треснуть — и на то сил не хватило.

Спустился на первый этаж.

Солдат дал пальто. Оделся. Нахлобучил шапку. Поправил. Руки тряслись.

Вышел на воздух. Вздохнул со всхлипом, полной грудью. Нашарил папиросы.

Стемнело.

К тому же и подморозило.

Он шагал по мозаичному зеркалу асфальта, в котором дробились отражения фонарей, и когда налетал колючий ветер, что-то едва слышно позванивало над головой — то ли обмерзшие провода, то ли покрытые ледяной коростой ветки.

А в свежей прорехе белесых, молочно светящихся городским светом облаков, в черной, с неровными краями полынье, откуда тянуло бездонной тьмой нескончаемого неба, — мерцала неожиданно яркая звезда: помаргивала, осеняя его дальними лучами неясной надежды.

— Сириус, — пробормотал Бронников. — Это Сириус.

Конец второй книги

Примечания

1

Латинские анатомические термины затылочной кости черепа. (Прим. ред.)

2

Стихи Л. Золотаревского.

Content

Андрей Волос
Предатель

Пролог

Глава 1 Лифтер

Человек и собака

Закрытие

Глава 2 Землемер Ибрагим

Зеленая дверь

Главарь Игумнов

Шляпа

Дорога на Песчанку

Яма

Добрые вести

Поход

Глава 3 Призывник

Служба здоровья

Команда

Сигизмунд Аржанов

Литературоведение

Дежавю

Пастыри

Проводы

Октябрь не кончился

Эпилог

Примечания