Терри Биссон

Комната Наверху и другие истории

КОМНАТА НАВЕРХУ

— Сначала будет немного прохладно, — предупредил служитель. — Не беспокойтесь. Так и должно быть. Просто не обращайте внимания.

— О’кей, — отозвался я. Все это я уже слышал.

— Потом может закружиться голова, появиться чувство потери ориентации. Но не стоит беспокоиться. Часть вашей личности будет осознавать, где вы, а другая — где вы на самом деле. Вам понятно? Не обращайте внимания, и все. О’кей?

— О’кей, — повторил я. — Я знаю. В прошлом году я участвовал в Амазонском приключении.

— Вот как? Ну что ж, я тем не менее обязан вас предупредить, — улыбнулся служитель. — Так, на чем мы остановились? Ах да. Не спешите. — На нем были скрипучие башмаки, белая фирменная куртка, с пояса свисала цепочка с серебряным молотком. — Если сразу начнете присматриваться, ничего там не будет. Надо подождать, и все появится, о’кей?

— О’кей, — в третий раз повторил я. — А как насчет…

— Вы не узнаете ее имени, — поспешно ответил он на невысказанный вопрос. — В демоверсии — нет. А вот если вы запишетесь на участие в путешествии, тогда узнаете его автоматически. Готовы? Ложитесь. Вдохните поглубже.

Готов, не готов — какая разница? Каталка уже летела вперед, и я ощутил мгновенный приступ паники. В прошлом году было то же самое. Страх заставляет вас разинуть рот и судорожно вдохнуть еще раз. Резкий запах витазина — и все, приехали. Как будто проснулся, не досмотрев сон. Я оказался в просторной солнечной комнате с пушистым ковром и высокими окнами до пола, которые выходили на оживленную улицу (конечно, если не слишком присматриваться). Именно у окна она и стояла.

Разумеется, я постарался не присматриваться. Девушка была одета в бордовую шемизетку плотного шелка с зашнурованным на спине полупрозрачным кружевным корсажем. И без чулок. Да мне, собственно, чулки никогда и не нравились. Обуви тоже не было, однако ног я не разглядел. Старался не слишком присматриваться.

А вот корсаж облегал фигуру очень изящно. Особенно на боках. Чуть помедлив, я решился оглядеть комнату. Плетеная мебель, у низкого дверного проема — растения в кадках. Чтобы пройти в кухню, пришлось пригнуть голову. Плиточный пол, синий кухонный гарнитур. Она стояла у раковины под небольшим окошком, которое смотрело на зеленый сияющий дворик. На ней было облегающее платье из панбархата с низким фигурным вырезом, длинными рукавами и высокими шлицами по бокам. Бархат очень изящно обрисовывал стройную спину. Мне понравилось. Я подошел к окну, стал с ней рядом и смотрел, как на траву то садится, то улетает малиновка. Малиновка все время была одна и та же.

Зазвонил белый телефон на стене. Она взяла трубку и передала мне. Как только я прислонил трубку к уху, оказалось, что я смотрю на слоистые облака в небе, но на самом деле это был забрызганный водой потолок Приемного зала.

Я сел и спросил:

— Это оно и есть?

— Демоверсия, — ответил служащий, поспешно семеня к открытому ящику моей каталки. Ботинки его громко скрипели. — Телефон выводит вас из системы. Двери тоже часть системы, они переводят с одного уровня на другой.

— Мне понравилось, — сообщил я. — Каникулы у меня начинаются завтра. Где у вас оформляют договор?

— Не спешите, — сказал он, помогая мне выбраться из ящика. — «Дива» у нас только по приглашениям. Сначала вам надо побеседовать с доктором Циснерос из Отдела по работе с клиентами.

— «Дива»?

— Ну, мы иногда ее так называем.

— В прошлом году я участвовал в Амазонском приключении, — рассказывал я доктору Циснерос. — В этом году у меня тоже есть неделя. Считая с завтрашнего дня. Я приехал, чтобы записаться на Арктическое приключение, но тут увидел в вашей брошюре демоверсию «Дворца Виктории».

— «Виктория» только открывается, — заметила доктор Циснерос. — На самом деле в отдельных секторах мы до сих пор проводим бета-тесты. Открыты только средние и верхнесредние комнаты. Но для пятидневного тура вполне достаточно.

— И сколько это комнат?

— Ой, много! — Она мягко улыбнулась, показав абсолютно новые на вид зубы. Табличка на столе сообщала: «Б. Циснерос, доктор философии». — С технической точки зрения «Дива» — это иерархическая пирамидальная цепочка, таким образом средние и верхнесредние уровни включают в себя все комнаты за единственным исключением. Все, кроме Комнаты Наверху.

Я покраснел. Черт побери, всегда я краснею!

— В любом случае за пять дней вам не удастся подняться так высоко. — Она снова продемонстрировала совершенные зубы. — И так как мы еще не закончили бета-тесты, то можем сделать вам специальное предложение. Цена такая же, как для Амазонского и Арктического приключений. Пятидневная «неделя» за 899 долларов. Уверяю вас, когда на будущий год «Виктория» полностью откроется, цена будет значительно выше.

— Мне нравится эта идея, — подумав, ответил я. — Где можно заплатить?

— В бухгалтерии. Но посидите пока. — Она открыла пластиковую папку. — Сначала я обязана задать вам несколько медицинских вопросов. Первый: почему вы хотите провести свой отпуск во Дворце Виктории?

Я пожал плечами, изо всех сил стараясь не покраснеть.

— Для разнообразия. И вообще мне нравится. Можете считать, что я маньяк виртуальной реальности. Так сказать, ВР-фэн.

— Не виртуальная реальность, а Непосредственное Восприятие, — строгим голосом поправила она. — И не маньяк, мы говорим «энтузиаст».

— То есть НВ. Пусть будет НВ. — У каждой компании есть свое собственное словечко для этого дела. — В любом случае мне нравится. Моя мать говорит, что я…

Доктор Циснерос прервала меня, подняв руку, словно полицейский жезл.

— Это не тот ответ, который мне нужен, — заявила она. — Позвольте я объясню. В отличие от таких имитаций, как Арктическое и Амазонское приключения, Дворец Виктории из-за своего содержания пока не сертифицирован. Согласно имеющемуся у нас сертификату, мы можем заниматься лишь терапевтическим моделированием реальности. Вы женаты?

— Вроде того, — признался я, хотя с той же точностью мог бы сказать: «Не совсем».

— Это хорошо. — Она что-то отметила в своей папке. — Наиболее приемлемые клиенты Дворца Виктории, фактически единственные, кого мы принимаем, — это женатые мужчины, которые желают усовершенствовать уровень интимных отношений в семье путем искреннего и глубокого исследования своих самых потаенных сексуальных фантазий.

— Это как раз про меня, — кивнул я. — Женатый мужчина, который хочет достичь наиболее полной интимности посредством искрометных сексуальных фантазий.

— Ну, примерно так, — заметила доктор Циснерос, сделала еще одну пометку в папке и двинула ее в мою сторону. — Подпишите здесь ваше согласие и завтра в девять можете начинать. Бухгалтерия — налево по коридору.

Вечером мать спросила:

— Чем ты сегодня занимался? Если, конечно, занимался…

— Я записался на Внутренний Прыжок, — ответил я. — У меня завтра начинается отпуск.

— Ты уже два года нигде не работаешь.

— Я бросил работу, а не отпуска, — возразил я.

— Ты ведь уже совершал Внутренний Прыжок.

— В прошлом году это было Амазонское приключение. А в этом году я хочу попасть на… гм… Арктическое приключение.

Мать скептически на меня посмотрела. Она всегда смотрела скептически.

— Мы собираемся охотиться на моржей по самому краю полыньи, — продолжал я.

— Что еще за Полина? Новая знакомая?

— Это место, где никогда не замерзает лед.

— Как раз для тебя, — бросила мать. — Но тебе ведь все равно, что бы я ни сказала. И всегда было все равно. Сегодня пришло еще одно письмо от Пегги-Сью.

— Ее зовут Барбара-Энн, мама.

— Какая разница… Я расписалась за него и положила вместе с другими. Ты не собираешься хотя бы вскрыть его? На этой штуке, которую ты называешь «туалетный столик», их уже вот такая стопка!

— Что там у нас на ужин? — спросил я, чтобы сменить тему.

На следующее утро я был первым в очереди на Внутренний Прыжок. В Приемный зал меня впустили ровно в девять. Я сел на табуретку у своего ящика и переоделся в робу и сандалии.

— Зачем вам этот маленький молоточек? — спросил я у служителя, когда тот наконец появился под скрип своих ботинок.

— Иногда ящики плохо открываются, — пояснил он. — Или закрываются. Ложитесь. Вы ведь были в Амазонском приключении прошлым летом?

Я кивнул.

— Так я и думал. Никогда не забываю лиц. — Он что-то приклеил мне на лоб. — Как высоко вы добрались? Что интересного видели?

— Кое-что видел, издали. У девчонок в джунглях были крошечные бюстгальтеры из коры.

— В «Диве» вы увидите массу бюстгальтеров. За пять дней там тоже можно высоко забраться. Не торопитесь сразу рассматривать комнаты, потому что, как только вы увидите дверь, придется в нее входить. Не спешите и получайте удовольствие. Закройте глаза.

— Спасибо за подсказку, — пробормотал я и закрыл глаза.

— Я участвовал в программировании, — ответил служитель. — Дышите глубже.

Ящик скользнул в паз, резкий запах витазина ударил в нос, и я словно очнулся, не досмотрев сон.

Темная комната — библиотека, на стенах — деревянные панели. Она стоит у полукруглого тюдоровского окна с узкими рамами. Окно смотрит вроде как в сад. На женщине оранжевая юбка с защипами и кружевной отделкой по бокам, корсет с обтянутыми пуговицами и широкими, обшитыми кружевом бретелями. Какое-то мгновение я думал, что не знаю ее имени, но потом вдруг произнес:

— Шемизетт…

Словно сжимал что-то в кулаке, забыл о этом, а потом разжал пальцы и увидел…

Я подошел к окну, встал рядом с ней и выглянул в сад. Множество низких живых изгородей, посыпанных гравием дорожек, и если смотреть слишком внимательно, то они начинали змеиться и уплывать… Я отвел глаза и тут увидел дверь. В дальней стене, между книжными шкафами. Пригнув голову, я шагнул в проем и оказался в оклеенной обоями спальне с белыми оконными рамами и вязаными ковриками на сосновом полу.

— Шемизетт, — позвал я.

Она стояла между окон в кремовом, открывающем плечи платье из шелка-стрейч, жесткие чаши грудей отделаны белым кружевом, между ними глубокий клиновидный вырез. Ветви заглядывающих в окна деревьев шелестели, как будто от слабого ветра.

Я поднимался все выше. На прозрачной спинке ее лифа был такой же вырез, как и впереди. Мне понравилась стянувшая вырез шнуровка. Но стоило мне повернуть голову, как на глаза тут же попалась дверь. К ней спускалась единственная ступенька, и опять пришлось пригибать голову. На сей раз я оказался в длинной темной комнате с тяжелыми шторами на окнах. Шемизетт стояла на коленях на изящном двухместном диванчике. На ней было голубое кукольное платьице из прозрачного тюля с кружевной отделкой, а под ним бюстгальтер из жатого шелка и такие же панталончики. Одной рукой я отодвинул штору. Далеко внизу колыхались вершины деревьев, а под ними блестела мокрая брусчатка мостовой.

Я сел рядом с ней. Лицо ее все еще было повернуто в сторону, но мне показалось, что она улыбается. Почему бы и нет? Она ведь даже не существовала, если меня не было рядом. На ногах у нее были крохотные туфельки-шлепанцы, отделанные таким же кружевом, что и панталоны. Ноги меня не слишком волнуют, но эти тапочки делали их очень сексуальными. Я подался вперед, и кружево трусиков прижалось к моей груди, оставляя на ней все тот же изящный орнамент. И вдруг мне почудилось, что кто-то зовет на помощь.

Пришлось повернуть голову. В стене открылось низкое арочное отверстие. Совсем маленькое, настоящая крысиная дыра. Я лег на живот и все равно едва сумел протиснуть туда плечи и только по очереди.

Я находился в длинном бетонном коридоре без окон. Голые стены, холодный пол с наклоном сразу в двух направлениях. С трудом удалось встать. У стены громоздились штабеля свежих бревен, на них сидела девушка в красной шляпе. Скорее, пожалуй, в бейсболке. Она встала. На ней оказалась футболка с надписью:

MERLYN SISTEMS

Программы работают железно

Я растерялся:

— Шемизетт?

— Не Шемизетт, — ответила она.

— Не Шемизетт, — тупо повторил я. — Что ты здесь делаешь? Это мой…

— Ничего это не твое, — со злостью проговорила она. — Сейчас ты не в «Диве». Ты движешься параллельно. Вышел на программистский обход.

— А ты как сюда попала?

— Я и есть программист.

— В смысле — программистка?

— Ты что, сам не видишь? — Под длинной футболкой у нее просматривались белые хлопчатобумажные трусики. — О чем ты думаешь?

— Мне не полагается думать. — Я чувствовал, что начинаю сердиться. — Это программа «Непосредственное Восприятие». А ты — вовсе не из моих фантазий.

— Не будь таким уж самоуверенным. Я — дама в беде. Ты — мужчина. Ты же пришел, когда я позвала? Мне нужна твоя помощь, чтобы попасть в Комнату Наверху.

Комната Наверху! Она проговорила эти слова практически мимоходом.

— А мне сказали, что она… еще не открыта.

— Открыта. Конечно, если знаешь, как туда добраться, — уверенно проговорила она. — Тут можно срезать дорогу по мышиным норам.

— Мышиным норам?

— Ты задаешь слишком много вопросов. Я тебе покажу. Но придется делать все так, как я скажу. Нельзя самому смотреть по сторонам.

— Почему нельзя? — Я снова почувствовал раздражение и огляделся, только чтобы доказать себе, что смотреть можно. И тут же увидел дверь.

— Потому что… — произнес голос у меня за спиной.

Но я уже ступил в дверной проем. И снова наклонил голову. Сейчас я оказался в старомодной кухне с выкрашенной белой краской мебелью. Шемизетт стояла у стойки и что-то мешала в кастрюле огромными щипцами. На ней был лифчик без бретелей из стрейч-шелка, с низким вырезом и кружевной отделкой. Жесткая конструкция чашечек подчеркивала безупречную форму грудей. А кроме того, трусики-бикини с высокими вырезами по бокам, на широком поясе и с кружевной вставкой впереди. Все белое.

— Шемизетт! — позвал я. Интересно, она беспокоилась, куда я подевался?

Разумеется, нет. За ее спиной кто-то входил в дверь кладовой или выходил — я не понял.

И это был я.

В халате для Внутреннего Прыжка и резиновых тапочках.

Это был я.

В халате…

Это был…

Я смотрел на забрызганный водой потолок Приемного зала.

— Что случилось? — спросил я. Сердце бешено колотилось. Слышно было, как торопливо поскрипывают знакомые ботинки. Где-то надрывался зуммер. Открытым был лишь один ящик — мой.

— Сбой в системе, — объяснил служитель. — Вас просят пройти наверх в Отдел по работе с клиентами.

— По нашим картинкам видно, что вы побывали в таких местах, где никак не могли быть, — с недоумением проговорила доктор Циснерос. Она переводила взгляд с пластиковой папки у себя на столе на монитор компьютера, которого мне было не видно, и обратно. — В эти зоны вы не могли проникнуть. — Она подняла глаза на меня, и ее новые зубы торжественно сверкнули. — Если только вы что-нибудь не скрываете.

Если я в чем-то не уверен, то предпочитаю играть под дурачка.

— Например, что?

— Вы не видели во дворце кого-нибудь еще? Кого-нибудь, кроме вас самого и образов, созданных вашим Непосредственным Восприятием?

— Другую девушку? — Я решил следовать голосу инстинкта, который всегда побуждал меня лгать. — Нет.

— Возможно, это просто ошибка системы, — задумчиво проговорила доктор Циснерос. — К завтрашнему утру мы разберемся.

— Ну и как у тебя сегодня дела? — спросила мать.

— Дела?

— Ну, эта твоя Полина, арктическое злоключение?

— А, вот ты о чем. Прекрасно, — соврал я. Я всегда лгал матери. Из принципа. Правда слишком сложна. — Я научился обращаться с каяком. Завтрашний день проведу на открытой воде.

— Кстати об открытой воде, — сказала мать. — Вчера я вскрыла те письма. Люсиль настаивает, что ты должен прийти и забрать свое барахло. И клянется, что он тебя больше не тронет.

— Барбара-Энн, мама, — в очередной раз поправил я. — И я не желаю, чтобы ты читала мою почту.

— Если бы наши желания были монетами, мы все стали бы богачами. Я сложила их в том же порядке. Может, ответишь хоть на одно?

— Мне надо отдохнуть, — буркнул я. — Завтра будет охота на моржей. Придется преследовать их на льду.

— С ружьями?

— С палками. Ты же знаешь, я ненавижу ружья.

— А так еще хуже.

— Это же все понарошку, мама.

— Палки или моржи?

— И то, и другое. Там все ненастоящее. Непосредственное Восприятие.

— Мои 899 долларов настоящие.

На следующее утро я вошел в Приемный зал одним из первых. Разделся, сел на лавку и стал ждать служителя. Смотрел, как один за другим появляются клиенты. В основном в парках и одежде для сафари. К 8:58 служители уже засунули их в ящики.

В 9:14 явились мои Скрипучие Башмаки.

— Почему задержка? — с нетерпением спросил я.

— Баг в системе, — пояснил он. — Но мы его выловим. — И он налепил мне что-то на лоб. — Закройте глаза.

Баг? Я закрыл глаза, услышал, как громыхнул ящик, вдохнул острый запах витазина и словно очнулся, не досмотрев сон. Шемизетт сидела на обтянутой гобеленом софе у открытого окна. На ней — темно-красная распашонка из стрейч-бархата с жатой оторочкой и эластичной лентой по горловине и трусики-бикини того же цвета.

— Шемизетт! — позвал я, пытаясь сосредоточиться, но чувствуя, что вчера был уровнем выше. По комнате прошла собака. Окна смотрели в ухоженный сад, где извивались мощенные кирпичом дорожки. Над всем этим — ясное синее небо.

Шемизетт смотрела в сторону. Я присел рядом, ощущая странное беспокойство, и совсем уж решил встать, но тут вроде бы услышал слабый крик о помощи, опустил глаза и заметил в полу щель. Слишком маленькую. Туда и руку-то не засунешь. Тем не менее я сумел вползти в нее на животе, по очереди протискивая плечи, и вновь оказался в бетонном коридоре со смутно белеющими у стены штабелями древесины. И тотчас на меня набросилась девушка в красной кепке:

— Из-за тебя меня чуть не убили!

— Баг? — спросил я.

— Как ты меня назвал?

— Не Шемизетт? — попытался выяснить я.

Девушка по-прежнему сидела на штабеле бревен, на ней была все та же майка с логотипом

MERLYN SISTEMS

Программы работают железно

А снизу — белые хлопчатобумажные трусики, высоко открывающие бедра.

— Нет, не Нешемизетт. Ты назвал меня как-то по-другому.

— Баг.

— Да, да, Баг. Мне нравится. — Глаза у нее были серые. — Только перестань осматриваться. Нам придется передвигаться через мышиные норы, а не через двери, иначе ты снова сам себя встретишь.

— Значит, это был действительно я?

— Из-за этого система дала сбой. Я чуть не погибла.

— Если в системе сбой, ты гибнешь?

— По крайней мере должна. К счастью, я сумела спастись. Только потеряла немного памяти. Еще немного памяти.

— Да, дела, — пробормотал я.

— Пошли, — скомандовала она. — Я могу отвести тебя в Комнату Наверху.

Как можно равнодушнее я заметил:

— А я-то считал, ты хочешь, чтобы это я тебя отвел.

— Это одно и то же, — нетерпеливо бросила она. — Я знаю дорогу через мышиные норы. Следи за мной или за моей шляпой. Пошли. Клайд скоро выпустит кота.

— Кота? Я видел собаку.

— Вот дерьмо! Тогда надо спешить! — И она швырнула красную кепку мне за спину. Там, где кепка ударилась о землю, в бетонном полу образовалась широкая щель. Тесная, разумеется, но я все же сумел пролезть в нее на животе, протолкнув сначала одно плечо, потом другое, и оказался в светлой комнате, где целую стену занимали одни только окна. Кругом — на ящиках и даже на диване — стояли растения в горшках и кадках. Присесть негде. Баг стояла у окна в бледно-персиковом бюстье с тонкой шнуровкой и глубоким декольте. Ниже были закрытые сзади трусики-бикини такого же цвета. И красная кепка.

Я встал рядом с ней у окна и выглянул, надеясь увидеть вершины деревьев, но там были лишь облака. Я еще никогда не забирался так высоко.

— Этот кот, ну, собака, которую ты видел, — это системный убийца багов, — пояснила она. — Обнюхивает мышиные норы. Если он меня найдет, мне каюк.

Мне понравилось, как бюстье облегало ее спину.

— Не возражаешь, если я буду называть тебя Баг?

— Я же тебе сказала. Мне вроде как нравится, — с легким раздражением отозвалась она. — Особенно если учесть, что я не помню своего имени.

— Не помнишь своего имени?

— Когда в системе был сбой, я потеряла какую-то часть памяти, — нетерпеливо ответила она, но вид у нее был почти расстроенный. — Не говоря уж о том случае, когда Клайд убил меня.

— Кто такой Клайд? Да и ты сама?

— Задаешь слишком много вопросов, — ответила она. — Я — Баг, и все. Барышня в беде, а это ведь одна из твоих фантазий. Так что пошли. Можем поговорить по дороге.

И она швырнула красную кепку в стену. Я нашел ее в углу, где отставшие обои открывали щели, куда палец и тот просовывался с трудом, однако я сумел протиснуться, плечи, разумеется, пришлось продвигать по очереди. И оказался в спальне с окном в эркере. Баг была…

— Не возражаешь, если я буду называть тебя Баг?

— Я же сказала, все о’кей, — нетерпеливо ответила она, стоя у окна в жемчужно-белом бюстье из жаккардового шелка с фестонами вдоль глубокого клиновидного выреза и прозрачных трусиках-стрингах. И разумеется, в красной кепке.

— Рано или поздно Клайд, конечно, найдет меня в «Диве». Тем более что теперь они знают про баг в системе. Но если я сумею добраться до Комнаты Наверху, то смогу перейти в другие системы.

— В какие «другие» системы?

— В «Арктику» или в «Амазонку», в приключения, которые они добавят позже. Наверху интерфейс всех франшиз. Будет почти что жизнь. Жизнь после Клайда.

— Кто этот…

— Вот дерьмо! — Зазвонил телефон. Баг взяла трубку и передала ее мне. Трубка была фарфоровой, с бронзовой отделкой. Как роскошный унитаз. Не успел я сказать «Алло», как уже рассматривал забрызганный водой потолок Приемного зала.

— С вами хотят поговорить в Отделе по работе с клиентами, — сообщил мне служитель. И впервые я обратил внимание на имя, вышитое на куртке. Его звали Клайд.

— Вы по-прежнему попадаете в комнаты, где вам совсем не следует находиться, — констатировала доктор Циснерос. — На кодовых цепочках, отключенных от основной системы. Несанкционированный доступ. — Судя по горсточке мелких костей на краешке стола, доктор Циснерос поедала свой ленч прямо на рабочем месте. — Вы уверены, что не видели ничего необычного?

Нужно было хоть что-нибудь ей рассказать, и я рассказал про собаку.

— Ах, это… Это кот Клайда. Системный дебагер. Клайд предпочитает такую графику, в виде собаки. Это он так шутит.

Иногда умнее всего вести себя просто.

— Какой баг вы ищете? — напрямик спросил я.

Доктор Циснерос развернула монитор у себя на столе так, чтобы я мог видеть экран, и нажала на клавишу. Возникла картинка. Я совсем не удивился, увидев Баг, все в той же футболке с логотипом «MERLYN SISTEMS» и, разумеется, в красной кепке. Кроме того, на ней были мешковатые джинсы и очки.

— В начале этого года выяснилось, что один из наших программистов занимается самовольными переделками в чужом программном обеспечении, что, как вам известно, является преступлением против федерального закона. У нас не было выбора, мы обратились в соответствующие органы. Однако пока наш программист, кстати, девушка, ожидала суда (она была выпущена под залог), ей удалось незаконным образом проникнуть в систему.

— В качестве клиента? — спросил я.

— В качестве незаконно вторгшейся особы с криминальными намерениями. Может быть, даже с целью саботажа. Она могла пронести редактор выполняемого кода. Могла также оставить обходы или подпрограммы, приводящие к нестабильной и даже опасной работе всего программного обеспечения. Невыполняемые программы, несанкционированные пути…

— Я только не понимаю, какое это имеет отношение ко мне, — заявил я. Мать всегда говорила, что вру я очень правдоподобно. А уж она-то знает.

— Для вас опасность состоит в том, — продолжала доктор Циснерос, — что один из этих несанкционированных путей может вести в Комнату Наверху. А в данный момент Комната Наверху не готова к приему клиентов. Там имеется только вход. Выхода нет. Вы, может быть, уже заметили, что Дворец Виктории — это система с движением в одну сторону: с нижних комнат в верхние. Как вселенная. Вы движетесь вперед, пока не натыкаетесь на сигнал выхода.

— Звонок телефона, — подсказал я.

— Именно так, — отозвалась доктор Циснерос. — Это придумал Клайд. Очень мило, не правда ли? Но в данный момент в Комнате Наверху сигнал выхода, то есть, как вы говорите, телефон, не действует.

— А двери там нет?

— Входная — есть, а выхода — нет. Куда может вести выход? Комната Наверху находится в конце кодовой цепочки. Клиент окажется в ловушке. Возможно, навсегда.

— И чего вы от меня хотите?

— Не теряйте бдительности. Мошенники-программисты — мошенники во всем. Они частенько оставляют ложные скрипты, так сказать, ключи-подсказки. Если вы заметите что-нибудь странное, например, ее изображение, валяющийся поблизости какой-нибудь знак, постарайтесь запомнить, в какой именно комнате он находится. Это поможет нам изолировать повреждение.

— Например, красная кепка…

— Вот именно.

— Или она сама.

Доктор Циснерос покачала головой:

— Это ведь будет только копия. Она умерла. Совершила самоубийство раньше, чем ее снова арестовали.

— Ронда оставила еще одно сообщение у тебя в машине, — сообщила мать, когда я вернулся домой.

— Барбара-Энн, — поправил я.

— Все равно. Она пишет, что принесет твое барахло сюда и оставит его на газоне. Говорит, что Джерри Льюис…

— Джерри Ли, мама.

— Все равно. Ее новый парень, он говорит, ему нужна твоя старая комната. Видимо, они вместе не спят.

— Мама! — воскликнул я.

— Она говорит, что, если ты не приедешь и не заберешь свое барахло, она его выбросит.

— Лучше бы ты не смотрела мои сообщения, — успокаиваясь, заметил я. — Зачем тогда нам два компьютера?

— Ничего не могу поделать. Твой компьютер узнает мой голос.

— Потому что ты специально говоришь, как я.

— Да я особенно-то и не стараюсь. Как у тебя прошел день? Насмотрелся мороженых тюленей?

— Было очень интересно, — привычно солгал я. — Мы действительно охотились на тюленей. На взрослых тюленей, я имею в виду. На старых, у которых уже было потомство, и они все равно уже не приносят пользы стаду.

Я посмотрел на мать, но она предпочла не заметить моего взгляда.

* * *

На следующий день я был первым в Приемном зале.

— Говорили с Бонни? — спросил служитель.

— С Бонни?

— Не шевелитесь. — И он налепил мне что-то на лоб. — Ложитесь.

Я словно очнулся ото сна в библиотеке с арочными окнами, выходящими на череду далеких холмов. Шемизетт взяла книгу и рассеянно перелистывала страницы. На ней был прозрачный черный лиф с бархатной жаккардовой вышивкой, тонкими бретелями, жесткими чашами грудей и кружевной спинкой. С моего места было видно, что страницы абсолютно пустые.

— Шемизетт! — позвал я. Мне хотелось сказать, что я и сам не рад тому, что вроде как пренебрегаю ею. Мне нравилось, как лиф облегает грудь, когда она наклонялась, но я должен был отыскать Баг. Нужно предупредить, что доктор Циснерос и Клайд ищут ее.

Пошарив глазами по полу, я обнаружил за покоробившейся доской щель, совсем маленькую — руку и то не просунуть, однако, улегшись на живот, я все же сумел в нее заползти, проталкивая сначала одно плечо, потом другое.

И снова оказался в бетонном ангаре.

Баг стояла у штабеля досок — четыре на два — все в той же футболке с логотипом «MERLYN SISTEMS» и хлопчатобумажных трусиках-бикини французского покроя с кружевными фестонами по линиям швов. И разумеется, в красной кепке. И в очках!

— Откуда взялись очки? — спросила она и попыталась стащить их с носа, но не смогла.

— Им о тебе известно, — сообщил я. — Они показали мне твою фотографию. В очках.

— Ну конечно, известно! Черт возьми, уж Клайд-то точно обо мне знает!

— Я имею в виду, им известно, что ты здесь. Хотя они и считают, что ты умерла.

— Ну, я действительно умерла. Но здесь я долго не пробуду. Конечно, если мы доберемся до Комнаты Наверху. — Она сняла красную кепку и запустила ее вдоль коридора. Та приземлилась у дырки в бетоне, где пол сходится со стеной. Дыра была слишком мала даже для мыши, однако я вполз: сначала кончики пальцев, потом руки, одно плечо, другое.

Оранжерейный зал с громадными окнами, в которых видны были яркие громады облаков, похожие на развалины замков. Баг…

— Можно я буду называть тебя Баг?

— О Господи! Я же сказала тебе: все о’кей!

Баг стояла у окна в бюстгальтере из тонкой, как вуаль, белой прозрачной ткани с кружевными чашечками и кружевными же вставками впереди и по бокам трусиков того же цвета. И разумеется, в красной кепке. И в очках.

— Я очень хочу помочь тебе, — начал объяснять я, — но вся эта ерунда насчет Комнаты Наверху выглядит как-то опасно.

— Опасно? Кто тебе сказал?

— Сказали в Отделе по работе с клиентами.

— Циснерос? Эта шлюха?

— Мне не нравится, как ты ее называешь. Она сказала, что если я войду в Комнату Наверху, то не смогу выйти. Это — как ловушка для тараканов. Одностороннее движение. Там нет телефона.

— Да-а-а-а… — Баг смотрела прямо на меня. В ее серых глазах промелькнула тревога. — Об этом я не подумала. Надо двигаться выше, там мы сможем поговорить. — Она швырнула красную кепку, и та приземлилась рядом с треугольной дырой, куда я с трудом вполз на животе, протиснув сначала одно плечо, потом другое, и оказался в темной комнате с тяжелыми портьерами и почти без всякой мебели с одним-единственным восточным ковром на полу. Баг…

— Ты не возражаешь, если я буду называть тебя Баг?

— Слушай, ты прекратишь или нет? Почему в НВ все становятся такими идиотами?

— Черт его знает, — буркнул я.

Баг сидела на полу в атласном бюстгальтере с фестонами по вырезу чашечек и отделанными шитьем полукружиями грудей и в крошечных атласных трусиках.

— Баг — это не настоящее имя, — сказала она. — На самом деле меня зовут Кэтрин или Элеонора, точно не помню. Когда тебя убивают, такие вещи тоже стираются.

— Мне сказали, что ты совершила самоубийство.

— Ну-ну. Самоубийство молотком! Просто замечательно! — Мне понравился ее смех. И понравилось, как завязки бикини облегают бедра. Словно бархатные канатики в театре. — Меня действительно арестовали. В этой части Бонни не соврала. Я создавала нелегальные подпрограммы, дыры, чтобы передвигаться в «Диве». Это тоже правда. Но она не сказала тебе, что я и Клайд были подельниками в этом преступлении. Откуда же она узнала? Вот шлюха! Я встроила в программу эти ходы, замаскировала их в общем потоке кодовых цепочек, чтобы мы с Клайдом имели самостоятельный доступ во Дворец. Собирались подзаработать шантажом и вымогательством. Клайд занимался программами строительства Дворца, а мышиные ходы оставил мне. Мы всегда так работали. Я только не знала, что он уже свалялся с этой Циснерос.

— Свалялся? — с недоумением спросил я.

Баг сделала вульгарный жест большим пальцем и еще двумя. Я отвел глаза.

— Циснерос принадлежат пятьдесят пять процентов франшизы. Думаю, этим она и очаровала бедняжку Клайда. Они уже давно играли в Бонни и Клайда за моей спиной. А я-то хакерствовала в поте лица. Так или иначе, когда Дворец Виктории включили в систему Внутреннего Прыжка, какой-то умник при ревизии франчайзинга обнаружил мои ходы. Я и не подумала их спрятать по-настоящему. И рассказала Циснерос. А она — Клайду. Он изо всех сил изображал возмущение. Он, видите ли, был просто потрясен! Подставил меня. А потому, как только меня выпустили под залог, я явилась за своим барахлом…

— Барахлом?

— Подпрограммы, операционки, дистрибутивы, файлы… Собиралась вырвать их с мясом. Хотела наделать у них там шороху… Редактор у меня был с собой, так что я могла переписать код, даже находясь внутри. Но Клайд как-то унюхал. И убил меня.

— Маленьким молоточком?

— Ага! Ты уже начинаешь понимать, что к чему. Просто открыл ящик — чпок! Прямо между глаз. Но только Клайд не знал, что я могу сохраниться, ну, спастись, записаться. У меня всегда с собой макрос для автосохранения. Я написала его еще в колледже. Так что пропало всего минут десять и немного памяти. Ну и конечно, моя жизнь. Я сумела нырнуть в пространство своих тайных ходов, но, черт возьми, кому охота жить как крыса? Я ждала, пока явится мой принц и отведет меня в Комнату Наверху.

— Твой принц?

— Это просто фигура речи. Я ждала, пока откроется «Дива». Подошел бы любой идиот.

— Фигура речи… — повторил я.

— Да ладно тебе. В любом случае эта сучка Циснерос не знает, и Клайд, кстати, тоже, что в Комнате Наверху есть интерфейс с другими франшизами Внутреннего Прыжка — с Арктикой, Амазонским приключением. Я смогу выбраться из Дворца. А когда добавятся новые модули, моя вселенная расширится. Потом еще и еще. Черт возьми, я смогу жить вечно! Ты разве не заметил, что в НВ нет смерти?

Она встала и зевнула. Мне понравилась ее розовая глотка. Сняв кепку, она швырнула ее в стену. Кепка упала на пол возле небольшой щели у самого плинтуса. Щель была совсем тесной, но я все-таки протиснулся, сунув вперед одно плечо, затем другое. И оказался в комнате с каменными стенами и узким окошечком-бойницей. Баг…

— Не возражаешь, если я буду звать тебя Баг?

— Слушай, прекрати, а? Пошли!

На Баг было черное кружевное бюстье с глубоким декольте над рельефными чашечками и широко расставленными бретелями. Черные кружевные трусики высоко открывали стройные бедра. Разумеется, красная кепка была тут как тут. И очки. Она сделала шаг в сторону, чтобы я мог взобраться на стул и выглянуть из щели окна наружу. Было так высоко, что казалось, я видел кривизну земной поверхности. Мне чудилось, я ощущал изгиб ее бедра совсем рядом с моим, хотя и знал, что все это — только воображение. Воображение в НВ — самое главное.

— Мы уже недалеко от Комнаты Наверху, — сообщила Баг. — Посмотри, как высоко ты меня завел. Но в одном Циснерос права.

— В чем?

— Ты не можешь привести меня в Комнату Наверху. Ты окажешься заперт. Назад хода нет.

— А ты? — Мне нравилась линия выреза на ее панталончиках.

— Я уже заперта. У меня нет тела, в которое можно вернуться. Мое нынешнее, как я понимаю, обеспечил мне ты. — Наклонив голову, она сквозь очки оглядела бюстгальтер и трусики. — Думаю, потому-то я и ношу до сих пор очки.

— Я не против помочь тебе добраться до Комнаты Наверху, — сказал я. — Но почему ты не можешь войти туда сама?

— Я не могу двигаться вверх, только вниз, — объяснила Баг. — Забыл, что ли, я ведь мертвая? Если бы у меня был мой редактор — ResEdit, я могла бы… Вот дерьмо! — Тут тоже оказался телефон. Пока он не зазвонил, мы его и не видели. — Это тебя, — проговорила Баг, передавая мне трубку.

Не успел я произнести «Алло!», как уже рассматривал заляпанный водяными пятнами потолок Приемного зала. Заскрипели ботинки. Служитель помог мне выбраться из ящика. Клайд.

— Уже четыре сорок пять? — с удивлением спросил я.

— Когда развлекаешься, время летит, как птица, — усмехнулся он.

— Угадай, кто здесь? — спросила мать.

Я услышал, как сливается вода из туалетного бачка в ванной.

— Я не хочу ее видеть.

— Она притащилась сюда из самого Салема, — с упреком проговорила мать. — И привезла твое барахло.

— И где же оно?

— Пока у нее в машине. Я не разрешила внести его в дом, — объяснила мать. — Потому-то она и плачет.

— И вовсе она не плачет! — прозвучал чей-то резкий голос.

— Господи Боже мой! — воскликнул я. — Он что, вместе с ней?

— Она не хочет тащить все это назад, — пояснил тот же глубокий голос.

Снова зашумела вода из бачка. У матери в ванной два унитаза: для нее и для меня.

— Я в отпуске, — заявил я. Ручка на двери ванной начала поворачиваться, и я решил отправиться на прогулку, а когда вернулся, их уже не было. На газоне валялись мои шмотки.

— Можешь вырыть яму и присыпать их, — поджав губы, заявила мать.

На следующее утро в Приемном зале я оказался первым. Однако вместо того чтобы помочь мне открыть свой ящик, Скрипучие Башмаки, то есть Клайд, служитель, дал мне подписать какую-то бумагу.

— Я уже подписывал согласие, — возразил я.

— Это мы дополнительно страхуемся, — пояснил Клайд.

Я подписал.

— Вот и хорошо, — улыбнулся он. Улыбка была не из самых чарующих. — А теперь ложитесь. Вдохните поглубже. — Ящик скользнул в пазах. Я набрал полную грудь витазина и словно очнулся от сна в строго обставленной гостиной с бежевым ковром на полу, диваном и креслом. Шемизетт стояла у высокого окна в бюстгальтере цвета топленого молока из жаккардового атласа с рельефными чашечками, глубоким вырезом и широко расставленными бретелями. На передней части трусиков из той же материи красовалась прозрачная вставка. Шемизетт держала в руках чашку и блюдце того же цвета. Пейзаж за окном состоял из зеленых холмов, бесконечной цепью убегающих к горизонту.

По комнате бродила громадная собака.

— Шемизетт! — позвал я. Надо бы объяснить ей, как обстоят дела, но некогда, нужно искать Баг.

Я осмотрелся: где тут мышиная нора? В темном углу, за лампой, обнаружилась низенькая арочка — словно вход в миниатюрную пещеру. Я едва сумел вползти в узкий проход — просунул сначала одно плечо, потом другое.

— Куда ты пропал? — Подтянув колени к подбородку, Баг сидела в бетонном зале на поблескивающем штабеле древесины. Над крошечными трусиками-бикини у нее опять была надета все та же футболка с логотипом MERLYN SISTEMS. И разумеется, красная кепка и очки.

— Они заставили меня подписать еще одно согласие.

— И ты подписал?

Я кивнул. Мне нравился маленький клиновидный краешек трусиков, убегающий под подол футболки.

— Идиот! Ты хоть понимаешь, что, подписав согласие, ты дал Клайду право тебя убить?

— Мне не нравится, как ты меня называешь, — упрямо заявил я.

— Эти долбаные Бонни и Клайд! Теперь я никогда не попаду в Верхнюю Комнату! — Я испугался, что она сейчас заплачет, но вместо этого Баг швырнула свою кепку об пол, а когда я нагнулся ее поднять, то увидел мышиную нору, такую узенькую, что туда едва-едва проходили три пальца, однако я все же заполз в нее на животе, протолкнув сначала одно плечо, потом другое, и оказался в комнате с голыми полами и абсолютно новыми окнами — даже стикеры еще не были сняты. На Баг было кораллово-розовое кружевное бюстье с максимально возможным декольте и французские трусики, высоко закрытые сзади, а впереди состоящие лишь из прозрачного треугольничка розовых кружев.

Следом за ней я подошел к окну. Далеко внизу виднелась мешанина облаков, моря, яркой, словно небо, земли.

— Должно быть, мы уже рядом с Комнатой Наверху, — заметил я. — Может, у тебя еще все получится! — Я хотел бы ее утешить. Мне понравился вырез на ее лифе.

— Не говори глупостей! — нетерпеливо воскликнула она. — Ты что, не слышишь этот вой?

Я кивнул. Казалось, к нам приближается целая стая гончих псов.

— Это кот. Разыскать и уничтожить. Найти и стереть. — Она резко передернула плечами.

— Но ты ведь можешь спастись!

— Все не так просто. Я уже опаздываю.

Мне показалось, она сейчас заплачет.

— Тогда пошли! — скомандовал я. — Я приведу тебя в Комнату Наверху. Плевать на опасность!

— Не говори глупостей! — повторила Баг. — Ты попадешь там в ловушку. Навсегда. Если раньше тебя не убьет Клайд. Если бы только у меня был мой редактор! ResEdit. Я смогла бы сама туда добраться.

— Так где же он?

— Я потеряла его, когда Клайд меня убил. С тех пор я его ищу.

— Как он выглядит?

— Как большие ножницы.

— Я видел у Шемизетт большие ножницы! — выкрикнул я.

— Вот шлюха!

— Мне не нравится, что ты ее так называешь… — начал я, но тут зазвонил телефон. Раньше мы его не замечали.

— Не отвечай! — крикнула Баг, но подняла трубку и передала ее мне. Разве она могла действовать иначе? Я же подписал согласие. Конечно, звонили мне. В следующее мгновение я увидел забрызганный водой потолок и опускающийся мне прямо между глаз серебряный молоточек.

И улыбку Клайда. Нехорошую улыбку.

Сначала стало совсем темно. По-настоящему темно. Потом стало опять светло. Как будто я очнулся ото сна.

Я находился в круглой белой комнате с выпуклыми окнами на всех стенах. Болела голова. Сквозь оконное стекло я видел серые звезды на молочно-белом небе. Баг…

— Ну вот, — проговорила Баг. Она стояла у окна в голубых, как незабудка, атласных трусиках, закрытых сзади, но с высокими вырезами по бокам. Вышитые прошвы нежных тонов украшали переднюю часть. А сверху — ничего. Никакого бюстгальтера. Никаких бретелей. Ни кружева, ни вышивки.

Голова по-прежнему болела. Но все же я восхитился, насколько высоко нам удалось забраться.

— Это и есть Комната Наверху? — с волнением спросил я.

— Не совсем, — ответила Баг. На ней все еще была эта красная кепка и очки. — Теперь удача от нас отвернулась. Кстати — вдруг ты не заметил? — Клайд и тебя убил. Только что.

— Нет! Только не это! — Ничего ужаснее я и представить себе не мог.

— Да. Именно так, — ответила она и положила руку мне на лоб. Я чувствовал, как ее пальцы ощупывают небольшую впадину.

— Что ты сделала, скопировала меня?

— Вытащила тебя из памяти. Едва успела. — В окне, далеко-далеко внизу, виднелся голубой шар, прочерченный белыми неровными полосами. — Слышишь этот вой? Это коты Клайда прочесывают Дворец комнату за комнатой.

Я содрогнулся. Но мне понравилось, как ее трусики оттеняют кожу бедра.

— Ладно. Что нам терять? — спросил я, сам себе удивляясь, что не расстроился из-за собственной смерти. — Двинули в Комнату Наверху!

— Не говори глупости! — воскликнула Баг. — Если ты тоже мертвый, ты не можешь туда меня протащить. — Вой становился все громче. — Теперь нам придется найти ResEdit! Где ты видел эту — как ее там? — с большими ножницами? В какой она была комнате?

— Шемизетт, — отозвался я. — Я не помню.

— Что было в окне?

— Не помню.

— А в комнате?

— Тоже не помню.

— В чем она была одета?

— Сильно облегающий бюстгальтер с низким вырезом и без бретелек. Из трикотажного шелка и кружева с твердыми чашечками. Бикини, высоко открывающие бедра, на широком поясе, впереди вставка из прозрачного кружева. Все белое, — закончил я.

— Тогда пошли, — решительно заявила Баг. — Я знаю это место.

— Я думал, мы никуда не можем пойти без — как это? — перезагрузки?

— Вниз — можем, — объяснила Баг. Она швырнула красную кепку и двинулась за ней сама. Кепка упала возле крошечной щели, в которую Баг с трудом могла всунуть кончики пальцев. Я протиснулся следом за ней. Мне по-прежнему нравилось, как вырез трусиков прилегает к телу. Мы оказались в старомодной кухне. Шемизетт что-то мешала в кастрюле парой огромных ножниц. На ней был плотно облегающий бюстгальтер с глубоким вырезом и без бретелей. Атлас и кружево. Твердые чашечки подчеркнуты отделкой. Трусики на широком поясе высоко открывали бедра по бокам, впереди — прозрачная кружевная вставка. Все белое.

— Отдай-ка их мне, — потребовала Баг, ухватившись за ножницы. На ней тоже был плотно облегающий бюстгальтер с глубоким вырезом и без бретелей. Атлас и кружево. Твердые чашечки подчеркнуты отделкой. Трусики на широком поясе высоко открывали бедра по бокам, впереди — прозрачная кружевная вставка. Все белое. И красная кепка. Но где же очки?

— Стерва, — ласково сказала Шемизетт.

Я был потрясен — не думал, что она умеет говорить.

— Шлюха, — ответила Баг.

И в этот момент в комнате возникла собака. Из ниоткуда. В буквальном смысле.

— Кот! — крикнула Баг, пытаясь открыть замок кладовки кончиками больших ножниц.

Пес — нет, кот — зашипел.

— Сюда! — воскликнула Баг. Она толкнула меня спиной вперед в кладовую, а сама щелкнула ножницами, целясь в живот собаке. В живот коту. Ну, в общем, ясно. Брызнула кровь. Залила все вокруг. Я оказался в большой пирамидальной пустой комнате. Белый пол, белые стены сходятся в одной точке над головой. В каждой из стен — иллюминатор. Баг…

А вот Баг нигде не было. За стеклами иллюминаторов тоже ничего не было. Даже звезд. И дверей тоже не было. Снизу доносились лай и рычание.

— Баг! Кот стер тебя! — завыл я, понимая, что ее больше нет. Я боялся, что зареву, как маленький. Но не успел: люк в полу открылся, и появилась — ногами вперед — Баг. Кровавые пятна покрывали ее руки, она держала ножницы и была одета…

Баг была голой. Абсолютно обнаженной.

— Это я стерла кота! — с триумфом воскликнула она.

— Он все равно нас преследует, — сообщил я, прислушиваясь к дикому лаю внизу.

— Вот дерьмо! Там наверняка копирующая петля, — отозвалась Баг. Она была голой. Обнаженной. Раздетой. Нагой. Совсем без одежды. — И прекрати на меня пялиться!

— Не могу, — пробормотал я. Исчезла даже красная кепка.

— Это уж точно, — хихикнула Баг. Она была голой. Обнаженной. На ней ничего, совсем ничего не было.

Баг подбежала к одному из иллюминаторов и стала поддевать раму кончиком ножниц.

— Там ничего нет, — сказал я. Рычание становилось сильнее. Люк в полу закрылся, но у меня было такое чувство, что он снова может открыться. И скоро. Черт возьми всех этих псов! И кошек тоже.

— Здесь нельзя оставаться, — буркнула Баг. Она бросила открывать раму и разбила стекло ножницами.

— Я с тобой! — крикнул я.

— Не говори глупостей, — как всегда, ответила она и снова положила ладонь мне на лоб. Ладонь оказалась прохладной. Мне понравилось ее прикосновение. — Вмятина глубокая, но недостаточно. Может, ты и не умер. Просто в нокауте.

— Он треснул меня со всей силы. К тому же я все равно здесь заперт.

— Если ты не мертв, то и не заперт. Как только я уйду, они выключат всю систему и устроят перезагрузку. А ты, видимо, проснешься с головной болью, и все. И сможешь спокойно пойти домой.

Лай стал еще ближе.

— Я не хочу домой.

— А как же твоя мать?

— Я оставил ей записку, — соврал я.

— А твои вещи?

— Я их закопал к чертям.

Она была обнаженной. Абсолютно голой, только сияли ее изящные очки. Ничего сверху, ничего снизу. Исчезла даже красная кепка. В отверстие помещалась только рука, но я последовал за Баг, просунув сначала одно плечо, потом другое. Кругом был один белый цвет, собачий лай прекратился, слышался только какой-то вой, словно шумел ветер. Я взял Баг за руку и покатился. Мы оба катились. Я держал ее за руку, и мы катились, катились, катились по пустому, теплому снегу.

Я словно очнулся ото сна. Тело укутывала вонючая шкура. Глаза смотрели в прозрачный потолок маленького домика изо льда и листьев. Баг лежала рядом, укрытая тем же пахучим мехом.

— Где мы? — спросил я. — Я слышу, как лают коты.

— Это наши собаки, — ответила Баг.

— Собаки? — Я встал, пошел к двери, затянутой грубым шерстяным одеялом, откинул его и стал разглядывать мили и мили чистого свежего снега и далекую цепочку деревьев, увитых плющом. Серебристые собаки возились у стены маленького домика. Одна из них придушила змею. Большую змею.

— Здесь все сходится в одну точку, — пояснила Баг. — Комната Наверху, Северный полюс, начало Амазонки.

— Исток Амазонки, — поправил я. — Где твои очки?

— Они больше не нужны.

— А мне они нравились.

— Тогда я снова их надену, — отозвалась Баг.

Я вернулся к ней под меховое одеяло. Хотелось узнать, во что она одета. К сожалению, с этого места я никак не могу рассказать вам, что это было, но, думаю, вам бы тоже понравилось. Конечно, если вы хоть чуть-чуть похожи на меня.

СМЕРТИ НЕТ

— Повторяйте за мной, — скомандовал Пиг Гнат. — О Тайный и Ужасный Оракул Затерянной Пустыни!

— О Тайный и Ужасный Оракул Затерянной Пустыни!

— Ключ от Оз! Да принадлежат тебе во веки веков…

— Ключ от Оз! Да принадлежат тебе во веки веков…

— Люди — пчелы! А теперь закройте его вон тем камнем.

— Камнем?!

— Сначала камнем, а потом листьями.

— Мы его потом ни за что не найдем.

— Понадобится — найдем. Я нарисовал карту. Видите? Давайте быстрее. Вроде уже поздно.

Действительно было поздно. Пока Нэйшен возился с камнями и листьями, а Пиг Гнат аккуратно складывал карту, Билли Джо взобрался по откосу канавы на самый верх. За кукурузной стерней по другую сторону дороги поблескивали ранние огоньки. Среди них — окошко миссис Пигнателли.

— Я вижу свет, — крикнул Билли Джо. — Значит, твоя мама дома? Может, стоит пойти напрямик, по полю?

— Сам должен понимать, — назидательно проговорил Пиг Гнат. — Тот, кто пришел по следу, по следу должен уйти.

Билли Джо и Нэйшен недовольно поворчали, но согласились. Они находились у истоков легендарного Тибетского Нила. След шел по берегу мутноватого потока, уходил прочь от проселка и домов на другой стороне, потом нырял в канаву и тянулся вдоль крутого откоса того, что было (если, конечно, прищуриться, а они как раз прищуривались) тысячефутовой пропастью. Там, где овраг сужался из-за остова брошенной машины («форда»), след пересекал Нил по головокружительно высокому мостику — два фута на четыре, — а потом уходил от потока (который на самом деле возникал только после дождя) и тянулся через пустыню Гоби-Серенгети, заросшую полынью, к дальней цепочке деревьев.

Билли двигался впереди. Пиг Гнат только год назад переехал в Мидлтаун из Коламбуса и сейчас шел в середине. А Нэйшен, которому принадлежало ружье (помповое, разумеется), а потому он сам его и нес, замыкал строй. Настороженный, готовый к игре и к опасности, он вдруг крикнул:

— Стой!

Трое мальчишек замерли в тускнеющем свете дня. Гигантская стрекоза сидела на заборе — на верхушке столба — и перебирала крыльями, удерживаясь на месте. Нэйшен прицелился и выстрелил. Чудовище рухнуло, разорванное почти пополам, лапы его трепыхались в последней агонии.

Нэйшен вернул на место ружье, а Билли Джо прикончил чудовище, чтоб не мучалось. Этому великолепному убийце, как и тигру-людоеду, полагалась смерть.

— Неплохой выстрел, — одобрительно буркнул Билли Джо.

— Повезло, — скромно отозвался Нэйшен.

Пустыня кончилась. Тропинка скрылась в туннеле из густых, невысоких зарослей, змеилась вокруг рваных шин, петлей забегала в Черный Лес — темную чащу кустовой акации и сассафраса, возвращалась на крутой глинистый склон, потом на щебеночную дорожку и наконец — снова на проселок.

— Напомни мне название склона, — попросил Билли Джо, пока они спускались.

— Аннапурна, — ответил Пиг Гнат.

И они цепочкой двинулись дальше. Один неверный шаг — смерть.

Когда они прощались у края дороги, было уже темно. Пиг Гнат побежал домой, мать уже вернулась — она работала в библиотеке Мидлтауна — и сейчас готовила еду и поджидала сына, чтобы вместе поужинать. Билли Джо тоже прибежал домой, но что толку. Отец был уже пьян, мать уже плакала, а близнецы уже орали. А вот Нэйшен не спешил. Все дома на улице, похожие, как горошины в стручке, сияли освещенными окнами. Ему всегда казалось, что можно выбрать любой и обнаружить на столе обед и свою семью, спешащую поскорее закончить, чтобы успеть посмотреть «Хит-парад».

Потом они подросли, и дороги их разошлись. В старших классах Билли Джо связался с крутой компанией, ему не раз пришлось бы провести ночку-другую в камере, если бы не отец, который сам был полицейским. Нэйшен превратился в футбольную звезду, от него забеременела первая красавица университетского выпуска, и через месяц после окончания университета он на ней женился. Пигнателли поступил в Антиохийский университет, где его экс-отец, как он его называл, был преподавателем. Продержался он там целых два года, до того самого семестра, когда на кампус одновременно обрушились антивоенное движение и ЛСД.

Шестидесятые пронеслись над Америкой бурным потоком, таким широким и глубоким, что не перепрыгнуть и не перейти вброд. Так что вместе все трое оказались в Мидлтауне только на десятую годовщину окончания школы, может, раньше тоже бывали, но они об этом не знали. Жена Нэйшена, Рут Энн, организовала встречу. Она по-прежнему была первой красавицей выпуска.

— Помните дорогу к Оракулу Затерянной Пустыни? — спросил Билли Джо. Он был пьян. Как и отец, он состоял на службе закону (по его собственному выражению), однако был не полицейским, а адвокатом.

— Разумеется, — отозвался Пигнателли. — Я ведь нарисовал карту. — Он приехал на встречу из Нью-Йорка, где скоро должны были поставить его первую пьесу. На Бродвее. Ну, в общем, в районе Бродвея. Его очень задело, что никто и не подумал спросить об этом.

— О чем это вы тут вдвоем шепчетесь? — спросил Нэйшен. Он с женой, Рут Энн, пересел к их столику.

Пиг Гнат ответил:

— Пошли со мной.

Они оставили своих дам и тихонько выскользнули через боковую дверь спортзала. За спортплощадкой, за дорогой, там, где прежде было кукурузное поле, теперь сверкал огнями торговый центр, залитый холодным лунным светом, а дальше клубилась бесконечная ночь. Дверь за ними захлопнулась, музыка стихла. Они представили узкую тропу, тьму между деревьями, крутой подъем к Тайному Оракулу и содрогнулись.

— Подразумевается, что мы должны предаваться школьным воспоминаниям, так? — спросил Нэйшен.

Билли Джо подергал дверь, но она была заперта. Внезапно он протрезвел. Первая Красавица налегла на задвижку и открыла дверь изнутри.

— Что вы тут делаете, мальчики? — спросила она.

— Би Джей, нам пора, — позвала Билли Джо жена — девушка из Луисвилля.

Двумя годами позже Пигнателли бросил писать пьесы, точнее, отложил это занятие, и устроился на работу в нью-йоркский офис «Ассоциации творческих инициатив» на Пятьдесят седьмой улице. В октябре того года он приехал в Мидлтаун на шестидесятилетие своей матушки. Остановился у Нэйшена Форда и очень удивился, обнаружив, что тот начинает лысеть. Нэйшен торчал под машиной — очень странное местоположение для управляющего собственным делом.

— Бизнесом теперь занимаются отец и Рут Энн, — объяснил Нэйшен. Он умылся, они разыскали Билли Джо в здании суда и двинулись в Лексингтон, где хвост Пигнателли не вызывал такого пристального внимания. Билли Джо нанял приятеля, чтобы он занимался его разводом.

— Это как у врачей, — пояснил он. — Никто сам себя не лечит.

— Надо бы нам пойти в поход, пожить на природе, — сказал Нэйшен. — Втроем.

Через два года они так и сделали. Два раза в год ассоциация посылала Пигнателли в Лос-Анджелес, и он сумел на одну ночь заехать в Мидлтаун. Билли Джо встретил его в аэропорту с двумя взятыми напрокат спальными мешками и палаткой, Нэйшен присоединился к ним на полдороге между Луисвиллем и Мидлтауном, и они двинулись обратно по крутым холмам вдоль Оттер-Крик. Билли Джо собирал дрова, Пиг Гнат складывал костер.

— Надо же, нам уже по тридцатнику! — воскликнул Нэйшн. На самом деле им было по тридцать два года, но чувствовали они себя (по крайней мере когда были вместе) все такими же пацанами, то есть бессмертными. Пиг Гнат пошевелил в костре, в черное небо фонтаном взлетели искры, смешавшись с яркими звездами. Они решили никогда не стареть.

Еще через два года, тоже в октябре, они встретились в аэропорту Лексингтона и двинулись на восток к лабиринту невысоких гористых складок Камберленд-маунтин и разожгли свой костер у подножия утеса в ущелье Красной реки. Девочки-близняшки, дочери Нэйшена, только что отпраздновали «весну жизни» — свое шестнадцатилетие. Пигнателли встречался с одной старлеткой, чье личико частенько попадалось на рекламных плакатах в супермаркетах, и начинал задумываться, не завести ли детей.

Еще через год, в октябре, они забрались в ущелья Грейт-Саутфорк у реки Камберленд, практически на одной широте с Теннесси. Там были уже настоящие горы, не очень высокие, но крутые. По ночам звезды сияли, как ледяные кристаллы.

— Но только вечные, — заметил Пиг Гнат.

Они провели там две ночи. Юрист, которого нанимал Билли Джо, женился на его бывшей жене, переехал в доставшийся ей дом и теперь растил его сына.

Потом они стали встречаться каждый год, в октябре. Би Джей подхватывал Пигнателли в аэропорту Луисвилля, а Нэйшен присоединялся к ним в горах. Билли Джо пребывал во втором браке, Пигнателли переехал в Лос-Анджелес, Нэйшен разводился, а они обследовали Большой Южный хребет. Первой Красавице достался дом на Коффи-Трилейн. У них сложились традиции, совсем как в прежние времена. Нэйшен выбирал место, Билли Джо занимался дровами, Пиг Гнат разводил костер. Двадцатилетие окончания школы они пропустили. В любом случае их дружба пережила окончание школы.

В год, когда им исполнилось по сорок лет, шел дождь, и они стали лагерем у входа в неглубокую сухую пещеру, откуда можно было сидеть и смотреть на небо: камень, звезды, и все.

— До скольких вы хотите дожить, ребята? — спросил Нэйшен. Когда-то сорок лет представлялись им старостью, а теперь и пятьдесят — ерунда. Забавно, как растягивается время: впереди много, сзади — мало. Обе дочки Нэйшена были замужем, и он скоро станет дедом. Би Джей сам занимался своим вторым разводом. В год, когда умерла матушка Пигнателли, он, разбирая бумаги, нашел в столе раскрашенную от руки карту. Ему и разворачивать ее не пришлось — он сразу догадался, что это такое. Сунув карту в пластиковую папку, Пиг Гнат взял ее с собой в Калифорнию.

В какие-то годы они пробовали провести октябрь в других местах, но всегда возвращались в свои края. Адирондакские горы выглядели слишком голыми и пустынными по сравнению с тесным и темным лабиринтом Камберленда. Скалистые горы, конечно, живописны, но масштаб абсолютно не тот.

— Слишком мы старые, чтобы пялиться на этакие просторы, — прокомментировал общее настроение Пиг Гнат. В шутку, конечно, но не совсем. Ему было сорок шесть. В Камберленде горизонт всегда близко, открытых пейзажей там не увидишь. Крутые склоны нависают над глубокими ущельями. Все ущелья похожи одно на другое, как годы или деревья. Звезды крутятся над головой, словно неспешные искры. Иногда кажется, что во всей Вселенной только они трое пребывают в покое, все остальное вертится, разлетаясь в разные стороны. — Реальность здесь, — пояснил Пиг Гнат, вороша костер. — Весь остальной год — всего лишь вьющийся над ней дымок.

Когда умер отец Нэйшена, тот нашел на чердаке старую винтовку, затянутую пленкой ржавчины и без магазина. Почистил ее и сунул в гараж Рут Энн. Та вернулась к Нэйшену и водила его «форд». Кстати, половина все равно принадлежала ей.

— Все еще первая красавица, — посмеивался Нэйшен. Как друзья они ладили лучше, чем как супруги. Пигнателли им завидовал. В тот год они стояли лагерем среди сикоморов безымянной излучины Ничьей реки.

— До скольких вы хотите дожить, ребята? — спросил Билли Джо. Вопрос уже стал привычной шуткой. Никто не хочет стареть, но с каждым годом все равно становится старше.

В октябре двухтысячного года они шли вдоль скалистого гребня, убегающего, как дорога в небеса, на северо-восток от Камберлендского Прохода. Ветер срывал с деревьев последние листья. Два тысячелетия! Самый холодный октябрь за последние годы. Они провели ночь в сухой пещере, затянутой пылью, как лунный кратер. Следы ног останутся здесь на тысячу лет или по крайней мере навеки. Жизнь была прекрасна. Билли Джо снова женился. Нэйшен опять сошелся с Рут Энн. Еще не время.

Где-то в шкафах валяются фотографии, на которых они в самом начале, в детстве, выглядят такими похожими, в том смысле, как похожи все мальчишки. На поздних фотографиях видно, как они начали отличаться друг от друга. Би Джи — в синих костюмах и галстуках. Пигнателли — в шелковых куртках спортивного кроя и стодолларовых джинсах. Нэйшен — в комбинезонах и сдвинутых на затылок шляпах. После пятидесяти, сидя на уступе известнякового склона высоко над Биг-Сэнди-ривер, они снова выглядели как горошины из одного стручка — редеющие волосы, набирающее силу брюшко. Это был их последний октябрь. Через неделю после Рождества Нэйшен умер. Внезапно. Пигнателли даже не знал, что тот был болен, а потом позвонила Рут Энн. Сердечный приступ. Ему было почти пятьдесят девять. До каких лет вы хотите дожить?

Пиг Гнат вынул карту, которую держал у себя в офисе, но разворачивать не стал. У него было ощущение, что развернуть ее можно только один раз. Билли Джо вместе с молодой женой подхватили его в аэропорту Луисвилля и направились прямо в Мидлтаун на похороны. Билли Джо выглядел рассерженным, его молодая жена — виноватой. После похорон в доме на Коффи-Три-лейн были поминки. Пигнателли пошел к гаражу, за ним увязались две маленькие девочки — у Нэйшена были только внучки, ни одного внука. Он развернул карту на верстаке, и, разумеется, древняя бумага на сгибах растрескалась. Пиг Гнат нашел старую винтовку под верстаком, ржавую, но с запахом смазки. Потом стал искать магазин, девочки ему помогали, но они так ничего и не нашли.

Вернувшись в дом, он поцеловал на прощание Рут Энн, размышляя, как уже размышлял и раньше, женился бы он, если бы у него была возможность жениться на Первой Красавице. Почти все гости уже ушли. Билли Джо напился, но злоба его не прошла.

— Черт возьми, мы слишком долго ждали, — бормотал он. Пиг Гнат отрицательно покачал головой, но сам-то он ни в чем не был уверен. Может, и правда слишком долго? Ему было жаль молодую жену Билли Джо. Они оставили ее в доме с Рут Энн и последними гостями. В январе рано темнеет. Кукурузное поле, тому уже сорок лет, превратилось в торговый центр, но лес и полынная пустошь были на месте и торчали за ним, словно белое пятно на карте. Дорога от шоссе по-прежнему засыпана щебенкой. Они припарковали электромобиль (ну и словечко!) у подножия крутого глинистого склона.

— Напомни-ка мне его название, — пробормотал Билли Джо.

— Аннапурна, — отозвался Пиг Гнат. — Ты как?

— Исключительно дерьмово, но уже не пьян, если ты это имеешь в виду.

Узкий след змеится по склону к Черному Лесу. Один неверный шаг, и ты — «труп». Колючий снег бьет в лицо. На вершине след убегает в темную-темную лесную чащу.

Билли Джо тащит винтовку. Разумеется, без магазина от нее толку нет. Продравшись сквозь кусты, они выбираются из леса.

— Здесь начинается самая таинственная и сокровенная часть пути, — процитировал по памяти Пиг Гнат. — Здесь мы начинаем путешествие по древнему Тибетскому Нилу. — Они пересекли овраг (старый «форд» давным-давно сгнил) и прошли по великой реке до ее истока в дренажной трубе, теперь почти скрытой под обломком плиты на задах торгового центра. — Все на колени! — провозгласил Пиг Гнат.

Они встали на колени. Пиг Гнат палкой раскопал листья.

— Разве не надо что-то говорить при этом? Или как? — спросил Билли Джо.

— Это потом. Ну-ка помоги мне сдвинуть камень.

Билли Джо положил винтовку на землю, они вдвоем принялись за дело и сдвинули огромный булыжник в сторону. Под ним, в темной сырой земле, светился рубином двухдюймовый квадратик.

— Он должен бы сказать: «Нажми на меня», или «Перезагрузка», или что-нибудь в этом духе, — нервничая, пытался шутить Билли Джо.

— Ш-ш-ш-ш, — прошипел Пиг Гнат. — Просто нажми, и все.

— Почему я? Почему ты сам не нажмешь?

— Не знаю. Просто он так работает, и все. Нажимай.

Билли Джо нажал. Квадратик не вдавился, как кнопка, а наоборот, слегка подался вперед.

Все.

— А теперь все повторяйте за мной, — скомандовал Пиг Гнат. — О Тайный и Ужасный Оракул Затерянной Пустыни!

— О Тайный и Ужасный Оракул Затерянной Пустыни!

— Ключ от Оз! Да принадлежат тебе во веки веков…

— Ключ от Оз! Да принадлежат тебе во веки веков…

— Люди — пчелы! А теперь закройте его вон тем камнем.

— Камнем?!

— Сначала камнем, а потом листьями.

— Мы его потом ни за что не найдем.

— Когда понадобится — найдем. Давайте быстрее. Кажется, уже поздно.

Было и правда поздно, но для октября еще очень тепло. Пока Нэйшен и Пиг Гнат вкатывали камень на место, Билли Джо вскарабкался по откосу канавы на самый верх. Странное ощущение в ногах исчезло. За кукурузной стерней по другую сторону дороги поблескивали ранние огоньки. Среди них — окошко миссис Пигнателли.

— Думаю, твоя мать уже дома, — сказал Билли Джо. — Может, стоит пойти напрямик, по полю?

— Сам должен понимать, — назидательно проговорил Пиг Гнат. — Тот, кто пришел по следу, по следу должен уйти.

След шел по берегу мощного потока, уходил прочь от проселка и домов на другой стороне, потом нырял в канаву и тянулся вдоль крутого откоса к головокружительно высокому мостику — два фута на четыре.

Билли Джо двигался впереди. Пиг Гнат шел в середине. Нэйшен, которому принадлежало ружье, а потому он сам его и нес, замыкал строй. Настороженный, готовый к игре и к опасности, он вдруг крикнул:

— Стой!

Трое мальчишек замерли в тускнеющем свете дня. Гигантская стрекоза сидела на заборе — на верхушке столба. Нэйшен прицелился. Билли Джо прищурился, воображая гигантского тигра. Пиг Гнат, широко раскрыв глаза, вглядывался в клубящийся мрак бесконечной ночи.

НА КРАЮ ВСЕЛЕННОЙ

Основное различие, которое я обнаружил между севером и Югом (у них его полагается писать с большой буквы), — это пустыри. А может, следует писать Пустыри? Пустыри в Бруклине — это мрачные, отталкивающего вида пространства каменистых россыпей, поросших безымянными, цепкими, дурно пахнущими растениями, среди которых валяется засиженная тараканами домашняя рухлядь и где селятся покрытые подозрительной коростой, запаршивевшие, избегающие вашего взгляда создания. Да вы и сами предпочтете их не рассматривать, разве что на бегу, краешком глаза.

Пустыри здесь, в Алабаме, даже в деловом центре Хантсвилла, где я живу и работаю (если, конечно, учебу можно назвать работой и если то, чем я занимаюсь, можно назвать учебой), похожи на миниатюрные памятники гиббоновой истории падения Римской империи с ее сбежавшими из огородов одичавшими овощами и выродившимся декоративным кустарником. Щавель и марь, чертополох, тростник, камыш, жимолость, полынь и глициния, в которой прячется искореженная тележка зеленщика или проржавевшая коробка передач, а иногда и собачий труп, древний матрас с вылезшими пружинами, наполненная черной водой старая шина — все это скорее привлекает, чем отталкивает, — этакий декоративный мазок, который лишь подчеркивает совершенство флоры. В Бруклине вам и в голову не придет срезать дорогу через такой пустырь, разве что возникнут уж совсем срочные обстоятельства. В Алабаме я каждый день сокращаю себе путь через один и тот же пустырь по дороге из юридической конторы Виппера Вилла, где провожу ночь и занимаюсь, готовясь к адвокатской карьере, в принадлежащую Хоппи станцию техобслуживания «Добрая гавань» — у меня есть собственный ключ от тамошней туалетной комнаты. На самом деле я, пожалуй, даже жду этого краткого путешествия по тропе сквозь сорные заросли, ведь оно для меня — единственное регулярное свидание с природой. Или может, стоит сказать «с Природой»?

Ну и разумеется, Ностальгия.

Там на пустыре среди другой рухляди валялось наборное сиденье из деревянных бусин; такие в свое время (в восьмидесятых) любили нью-йоркские таксисты, особенно выходцы из Пакистана. Кое-где их и сейчас еще можно увидеть. То сиденье, что валялось на пустыре, знавало лучшие времена. Теперь от него осталось только с полсотни крупных деревянных бусин, нанизанных на перекрученную неопреновую леску в некоем грубом подобии орнамента, еще сохранявшего форму сиденья, по крайней мере настолько, чтобы узнать его, отчего два-три раза в день, когда я здесь проходил, в груди у меня возникал теплый комок воспоминаний о Большом Яблоке — Нью-Йорке. Как будто прозвучал знакомый автомобильный рожок или пахнуло духами любимой девушки. Сиденье наполовину перегораживало грязную рыжую тропу, по которой я ходил в «Добрую гавань» к Хоппи и ежедневно наблюдал его медленный распад. С каждой новой неделей сиденье все больше теряло свою целостность, оставаясь тем не менее узнаваемым, как бывает со старым, постепенно опускающимся соседом. Несколько раз в день я почти ждал момента, когда мне придется через него переступать, ибо, несмотря на всю любовь к Кэнди (любовь, которая существует и поныне, ведь мы почти превратились в мистера и миссис) и несмотря на решительное намерение привыкнуть (и это как минимум) к Алабаме, я по-прежнему тосковал о Нью-Йорке. Мы, бруклинцы, урбанистические животные, а что может быть менее урбанистическим, чем эти унылые южные городки из красного кирпича, откуда разбежались и машины, и люди? Подозреваю, они и всегда-то были унылыми и пустыми, но в наше время выглядят пустыннее и тоскливее, чем когда-либо прежде. Как и большинство американских городов, не важно, северных или Южных, Хантсвилл дожил до того, что жизненные соки ушли из центра на окраины и объезды, из темного, мертвеющего сердца к звенящей, сияющей неоном коже организма — к паркам, ресторанам с «быстрой едой», универсамам и дисконтным центрам.

Не то чтобы я жаловался. Пусть и мертвый, такой городок подходил мне куда больше, чем Окраина, где невозможно жить человеку, передвигающемуся, как в то время я, на своих двоих. Правда, это совсем другая история, однако ее можно здесь поведать, потому как и она касается Виппера Вилла и Края (города, конечно, а не Вселенной).

И разворота.

Когда я перебрался сюда из Бруклина, чтобы быть поближе к Кэнди, то продал ей «Вольво Р-1800», который получил от своего лучшего друга Вилсона By за то, что помог ему вернуть с Луны ЛВХ — лунный вездеход (это еще одна история, и я рассказал ее в «Отверстии в дырке»). Я помогал Кэнди ухаживать за машиной не только потому, что был ее дружком, практически уже женихом, но и потому что «Р-1800» — единственный по-настоящему спортивный автомобиль среди семейства «вольво» — является той редкой классической разновидностью, с идиосинкразиями которой даже и утонченный автомеханик с Юга (а никто не восхищается ими больше, чем я) справиться не в состоянии. Взять, к примеру, карбюратор. Дроссельные заслонки «вольво» начинают пропускать воздух после нескольких сотен тысяч миль, и, по мнению By (естественно, именно он мне все эти цифры и показывал), единственный способ привести их в норму, особенно если бедной машинке пришлось поменять климат, — это довести «вольво» до 4725 оборотов в минуту на третьей скорости, выбрав участок дороги с уклоном 4–6 градусов и день с примерно средним коэффициентом влажности, и гонять бедняжку, пока выхлопная струя не заставит двенадцатидюймовую пластину металлической фольги, сунутой между корпусом и коробкой передач, запеть точно на ноте «ля». Лично у меня нет абсолютного слуха, но для такого случая я раздобыл электронную штучку для настройки гитары на батарейках, а в Хантсвилле, на северной окраине, имеется длинный прогон старого четырехполосного шоссе как раз с шестиградусным уклоном. Оно там выходит за пределы городка и огибает Беличий хребет — осколок Аппалачских гор высотой в тысячу триста футов, который доминирует над северной частью округа. Так как процедура, изобретенная By, осуществляется в несколько приемов, я отправился на дело с утра пораньше в субботу, полагая, что все копы будут на церковной службе, и на обратном пути (что было моей первой ошибкой) ради экономии времени, еще за пределами города, развернулся в неположенном месте под знаком «ТОЛЬКО ДЛЯ ПАТРУЛЬНЫХ МАШИН». Дело я сделал и уже собирался доставить машину обратно в город, подхватив Кэнди у церкви (методистской), когда в солнечном ореоле возник дымчато-серый «смоуки» и, куда уж тут денешься, затрубил в свой охотничий рог.

Полицейские вообще и в Алабаме в частности — это мрачные, излишне приверженные правилам создания, начисто лишенные чувства юмора. Так что второй моей ошибкой была попытка объяснить стражу порядка, что я на самом деле не ехал, а настраивал машину. Он воспользовался моими собственными словами, чтобы обвинить меня в нарушении шести пунктов одного и того же правила: «Неправильный разворот». Третья ошибка состояла в попытке сообщить ему, что он имеет дело практически с будущим зятем Виппера Вилла Нойдарта (я еще не делал Кэнди формального предложения). Откуда мне, бедному, было знать, что Виппер Вилл когда-то пальнул именно в этого патрульного? Результатом всех этих ошибок было то, что по совокупности «преступлений» меня доставили к мировому судье (служба в церкви как раз кончалась), который поделился со мной информацией, что Виппер Вилл однажды назвал его… э-э-э… ну, в общем, ясно, после чего выхватил мои нью-йоркские права и в качестве наказания на три месяца лишил права обращаться за алабамским вариантом этого документа.

Все это я рассказываю только для того, чтобы объяснить, почему «Р-1800» так хорошо работает, почему я хожу пешком, почему мы с Кэнди встречаемся на ленч каждый (ну или почти каждый) день в центре Хантсвилла, а не на Объезде возле Департамента озеленения, где она работает. Меня такой режим очень устраивал. Обитатель Нью-Йорка, даже такой автолюбитель, как я, прекрасно чувствует себя на своих двоих, к тому же Объезд вызывал у меня активное отвращение. Каждое мое утро проходило абсолютно одинаково: я вставал, шел через пустырь к Хоппи в «Добрую гавань» принять душ («Да это янки Виппера Вилла!»), потом назад в офис ждать почту.

Мне даже не приходилось ее читать, просто сложить, и все. Виппер Вилл Нойдарт уже шестьдесят лет являлся владельцем автостоянок для трейлеров, он промышлял сомнительными с коммерческой точки зрения и чрезвычайно сомнительными с точки зрения закона операциями в четырех соседних округах, умудрившись нажить при этом больше врагов и меньше друзей, чем любой другой человек в северной Алабаме. Старикан, в полном соответствии со своими понятиями о жизни, предпочитал держать офис в центре, чтобы, как он частенько хвастал, смерть не захватила его в трейлере — такое подходит (по его, конечно, понятиям) только для «деревенщины, черномазых и…». Из-за того, что Виппер Вилл отошел от дел под плотным дождем, пожалуй, даже ливнем, финансовых и юридических проблем, его офис был опечатан в ожидании завершения официального разбирательства. В соответствии с соглашением, выработанным Комиссией по регулированию риелторской деятельности и несколькими еще менее легкомысленными организациями, надзор за сохранностью данной собственности должен осуществлять негосударственный юрист, не занятый текущими делами, ничем не связанный с представителями конкурирующих групп и противоборствующих интересов. Тот факт, что я был по уши влюблен в единственное дитя Виппера Вилла, не был расценен как коммерческий интерес. Фактически на эту должность меня рекомендовала сама Кэнди. Больше никто не желал с нею связываться, хотя уход от дел Виппера Вилла некоторым образом смягчил сердца, как это иногда бывает, когда отрицательный фактор прекращает свое реальное воздействие. Сам Виппер Вилл был еще жив, но плотная осада болезни Альцгеймера, запущенного рака, эмфиземы и болезни Паркинсона явственно подталкивала его к увяданию. Он лежал в больнице уже почти девять месяцев.

В качестве платы за обязанность поднимать трубку телефона (который оживал, только когда звонила Кэнди) и складывать в стопку почту я получил право использовать офис для жилья (сна) и подготовки к экзаменам на право заниматься адвокатской деятельностью в штате Алабама. Книги, точнее, книгу, я, во всяком случае, раскрывал. Проблема с учебой заключалась в том, что стояла золотая алабамская осень — октябрь, а я недавно выяснил, что листопад — это сезон любви для тех, кому за сорок. Мне как раз было сорок один. Сейчас мне, конечно, уже побольше, и если вы полагаете, что так и должно быть, то лишь потому, что я еще не рассказал своей истории, которая начинается в то утро, когда я заметил, что разлагающееся сиденье на пустыре стало выглядеть не хуже, а лучше.

Был вторник, типичное, то есть невыносимо прекрасное октябрьское утро в Алабаме. Листья как раз начинали подумывать, не пора ли желтеть. Накануне мы с Кэнди расстались довольно поздно, любуясь видом Беличьего гребня из машины, где я расстегнул все, кроме одной, пуговички на ее форменной блузке прежде, чем она остановила меня твердым, но одновременно нежным прикосновением к моей руке, которое я так у нее любил. Погрузившись в сладостные мечтания, заснул я поздно и лишь к десяти часам сумел стащить себя с кожаной лежанки, которую называл диваном. Спотыкаясь и протирая еще непроснувшиеся глаза, я побрел через пустырь к «Доброй гавани».

— А вот и янки Виппера Вилла, — проговорил Хоппи, с привычной лаконичностью сочетая в этой фразе приветствие, комментарий и разговорную фигуру речи. Хоппи был не силен в беседе.

— Точно, — отозвался я единственной репликой, которую сумел изобрести.

— …ответил Нуф-Нуф, — закончил он дурацкой поговоркой, всегда завершающей его краткую речь.

Возвращаясь через пустырь, я аккуратно переступил через своего старинного приятеля — наборное автомобильное сиденье, которое располагалось в обычном месте, частью на тропинке, а частью в траве. Раскатившиеся бусины валялись в грязи рядом с неопреновой леской, которая когда-то соединяла их. Совсем как вывернутая наизнанку картина гибели зверя, чей скелет (леска) оказался менее устойчив к воздействию времени, чем плоть (бусины). Возможно, виноват утренний свет (подумал я), или роса еще не совсем высохла, но я заметил, что разваливающееся сиденье выглядело, во всяком случае, мне показалось, что выглядело в это утро скорее чуть-чуть лучше, чем чуть-чуть хуже.

Волшебство, да и только. Оно поражало, и поражало неприятно, ведь, в конце концов, был октябрь, и кругом уже начинало воцаряться золотистое, медлительное разрушение и умирание. Для меня самого в том октябре, в его разложении и упадке содержалось некое вознаграждение, потому что оно высвобождало женщину, на которой я хотел жениться. Прошлой ночью на склоне Беличьего хребта Кэнди наконец согласилась, что, раз ее отец, видимо, так и останется в больнице, наступила пора подумать о свадьбе. Или хотя бы о помолвке. Я чувствовал, что в какой-то день на следующей неделе она позволит мне сделать предложение. Со всеми вытекающими из такой ситуации привилегиями.

Я решил, что виновато мое воображение (или настроение), что именно оно перегруппировало бусины снова в автомобильное сиденье. И как обычно, я осторожно переступил через него, следя за тем, чтобы ничего не разбросать. Кто я такой, чтобы встать на пути естественных процессов, на пути сил Природы? Вернувшись в офис, я обнаружил в древнем автоответчике Виппера Вилла два сообщения: одно от моего лучшего друга Вилсона By, провозглашающего, что он установил местонахождение Края Вселенной, и одно от Кэнди, информирующей меня, что она опоздает минут на двадцать к ленчу в «Бонни Бэг». Это второе сообщение слегка обеспокоило меня, так как по низкому гудению звукового фона я догадался, что она находится в «Беличьем Хребте» (в больнице, а не на горном гребне). Ответить ни на одно из сообщений было невозможно, так как у меня не было канала выхода, а потому я вынул из старомодного, работающего на керосине холодильника Виппера Вилла бутылку диетической вишневой «колы» без кофеина, разложил экземпляр «Юридического журнала штата Алабама» и окунулся в учебу. Когда я очнулся, было уже 12:20, на секунду меня охватила паника — вдруг опоздаю на ленч, но потом я вспомнил, что Кэнди тоже опоздает.

«Бонни Бэг» — это крошечное кафе, где подают сандвичи, его охотно посещают юристы, риэлторы и другая толкущаяся вокруг недвижимости публика, большая часть из которой имеет глубокие корни в Хантсвилле; Объезд они оставляют ребятам из НАСА и университетов.

— Ты меня напугала, — произнес я, опускаясь одновременно с Кэнди в кресло отгороженной кабинки кафе. — Догадался, что ты звонишь из «Беличьего Хребта», и испугался, что…

Как всегда, Кэнди выглядела весьма живописно в своей отглаженной цвета хаки униформе Департамента по озеленению. Некоторые девушки выглядят хорошенькими, не прилагая ни малейших усилий. Кэнди для этого приходится поработать, и это делает ее (для меня) даже более неповторимой, особенно после брака с женщиной, которая притворялась, но только притворялась, что презирает свою красоту.

— Не беспокойся, — отозвалась Кэнди, прерывая мои речи той самой улыбкой, которая в первую очередь и заманила меня в Алабаму, а также легким прикосновением к тыльной стороне ладони, тотчас разбудившим воспоминание о нашей «почти интимности» накануне вечером. — Просто мне надо было кое-что подписать, и все. Документ. Формальность. На самом деле это был ОИПЖ.

Я знал, что такое ОИПЖ. Отказ от искусственного поддержания жизни.

— Разумеется, это просто часть процесса, формальность и все такое. Но все равно это какой-то фатальный шаг, ты понимаешь, о чем я? — спросила Кэнди. — И больно так. Приходится разрешать им, фактически приказывать не бороться за жизнь твоего отца, позволить ему умереть.

— Кэнди… — пробормотал я. Наступила моя очередь взять ее за руку. — Твоему отцу девяносто лет. У него болезнь Альцгеймера. Рак. Седые, как снег, волосы. Ни одного зуба. Он неплохо пожил, но теперь…

— Восемьдесят девять, — поправила меня Кэнди. — Ему еще не исполнилось шестидесяти, когда родилась я. И жизнь у него была не такая уж прекрасная. Ужасная была жизнь. Он и сам был ужасным человеком. Он обездолил людей в четырех округах. Но все же… Он…

— Теперь он больше не ужасный, — сказал я. И это была правда. Я никогда не встречался с тем Виппером Биллом, которого все ненавидели. Я знал мягкого, одурманенного наркотиками страдальца. Целыми днями он смотрел передачи Ти-эн-эн и Си-эм-ти-ви, поглаживая, словно болонку, расстеленную на коленях салфетку. — Теперь он просто милый старик. Его проблемы и заботы в основном канули в прошлое. Теперь твоя очередь жить. И моя тоже. Ага, вспомнил! Мне звонил By! Насчет астрономического проекта, над которым он сейчас работает.

— Чудесно! — воскликнула Кэнди. By ей нравился. Он всем нравился. — Где он? Все еще на Гавайях?

— Наверное, — отозвался я. — Он не оставил номера. Да и какая разница. Все равно у меня нет канала выхода.

— Уверена, он еще позвонит, — улыбнулась Кэнди.

В «Бонни Бэг» вы не можете заказать, когда хотите. Вас вызывают, словно в начальной школе. Бонни, хозяйка, сама подходит с небольшой доской, на которой лежат пять видов сандвичей, каждый день одинаковых. На самом деле в начальной школе было, пожалуй, лучше, там вас вызывали, но никогда не подтаскивали доску прямо к парте.

— Как ваш папочка? — спросила Бонни.

— Все так же, — ответила Кэнди. — Я была сегодня в «Беличьем Хребте», в больнице. Они все считают, что он стал такой милый. — Она не стала ничего объяснять про ОИПЖ.

— Вот, должно быть, они удивляются, — воскликнула Бонни. — Я никогда не рассказывала вам, как он накинулся на моего папочку? На трейлерной парковке у Беличьего хребта?

— Ну разумеется, Бонни, вы мне рассказывали несколько раз. Но от болезни Альцгеймера он стал куда симпатичнее, — заметила Кэнди. — Некоторые пожилые люди становятся от нее очень злобными, но мой папочка стал таким милым. Так уж случилось.

— А еще он напал на моего сводного брата Эрла. Это было на трейлерной парковке в Виллоу-Бенд, — продолжала Бонни. — Назвал его…

— Пожалуй, надо было бы заказать, — перебила ее Кэнди. — У меня на ленч только двадцать пять минут, а прошло уже одиннадцать.

— Конечно, конечно, — пробормотала Бонни, посасывая себе щеку, и постучала по доске, приготовившись сделать мелом заметки. — Ну, голубки, что вам подать?

Я, как обычно, заказал ростбиф, а Кэнди — тоже как обычно — салат с курицей. К обоим блюдам подают пакетик чипсов, и, как обычно, мне пришлось оба съесть самому.

— Ты слышала, как она нас назвала? «Голубки»! — прошептал я. — Как насчет того, чтобы с сегодняшнего дня сделать эту версию официальной? Предлагаю сделать тебе предложение.

— Бонни всех называет «голубки».

Кэнди — чудесная старомодная девушка с Юга из тех, что особенно меня привлекают, потому что они никогда (совсем не так, как в мифе о них) не краснеют. У нее были собственные причины без энтузиазма отнестись к моему предложению (и соответствующим привилегиям для меня). Последний раз, когда она была помолвлена, а тому уже десять лет, Виппер Вилл в пьяном виде явился на репетицию свадебного торжества, набросился на жениха и священника, обозвал их обоих… очень эффективно отложив таким образом свадьбу, а потом расстроив и помолвку. Кэнди больше не желала даже выслушать предложение до тех пор, пока она не уверится, что может его принять, не беспокоясь о своем старике и о том, что он может выкинуть на сей раз.

— Сейчас все в порядке, Кэнди. Он в больнице, — ласково проговорил я. — Мы спокойно можем заняться собственной жизнью. Можем строить планы. Можем…

— Уже скоро, — отозвалась она, дотрагиваясь — нежно, мягко, совершенно! — до моей руки. — Но не сегодня. Сегодня среда, ты забыл? А вечерами по средам мы отправляемся «в ночное».

Я не спешил возвращаться в офис к своим занятиям, Кэнди снова отправилась на работу, а я зашел на станцию и стал наблюдать, как Хоппи меняет прокладки тормозов на передних колесах у «форда-тауруса».

— Янки Виппера Вилла, — как обычно, буркнул он. И как обычно, я отозвался:

— Точно.

Но сегодня Хоппи был в настроении поболтать, а потому спросил:

— Как там старина Виппер Вилл?

— Прекрасно, — ответил я. — Просто персик. Золотой стал человек. Целыми днями смотрит Си-эм-ти-ви и Ти-эн-эн в «Беличьем Хребте». Это больница такая.

— Я тебе никогда не рассказывал, как он на меня наехал? На трейлерной стоянке «Сикомор Спрингз»? Он обозвал меня…

— Такое впечатление, что он успел пострелять во всех.

— Еще хорошо, что стрелок он никудышный, — заметил Хоппи. — Во всяком случае, для владельца трейлерных стоянок. Самый сволочной сукин сын в четырех округах.

— Теперь он уже не сволочь, — повторил я. — Смотрит себе целый день Си-эм-ти-ви и Ти-эн-эн в «Беличьем Хребте». Это больница так называется.

— Благослови, Господи, этого Альцгеймера, — ответил Хоппи и закончил: — Сказал Нуф-Нуф.

Он снова занялся своими тормозами, а я вышел на солнце и через пустырь отправился в офис. Мне не слишком хотелось возвращаться к учебе, а потому я остановился взглянуть на старое сиденье из деревянных бусин — мой маленький сувенир в память о Нью-Йорке. Сиденье определенно выглядело лучше. Но как такое возможно? Опустившись на колени и не касаясь ничего руками, я пересчитал бусины на четвертой леске, начиная от того, что в лучшие времена было верхом, донизу. Девять деревянных бусин. Судя по длине обнажившейся неопреновой лески, там должно быть еще пять или шесть штук. Чувствуя себя почти добродетельным, я записал шариковой ручкой у себя на ладони: 9. В следующий раз я буду знать наверняка, у меня будет доказательство.

Вернувшись в офис, я вынул свою диетическую вишневую «колу» без кофеина из маленького холодильника, который все еще был забит пойлом Виппера Вилла в пинтовых банках. Никогда не мог понять, зачем он держит свое питье в холодильнике. Мог только догадываться, что Виппер Вилл не хотел рисковать: вдруг от хранения в обычных условиях оно состарится, то есть станет еще круче?

Развернув на подоконнике «Юридический журнал штата Алабама», я углубился в его изучение. Проснулся я от телефонных звонков. Звонил By.

— By!

— Разве ты не получил мое сообщение? — спросил он.

— Получил. И очень обрадовался, но ответить не мог, — объяснил я. — Здесь нет канала выхода. Как там твои? — У By и его жены было двое сыновей.

— Вернулись в Бруклин. Не выдержали здешней погоды.

— Это на Гавайях-то?

— Я сейчас в обсерватории на Мауна-Киа, — уточнил By. — Это на высоте двенадцать тысяч футов. Здесь почти как на Тибете.

— Ну и дела, — пробормотал я. — Ну и как работа? Обнаружил какие-нибудь метеориты?

— Ты вообще помнишь, что я тебе говорил, Ирвинг? — By почти никогда не называет меня Ирвингом. Это значит, он очень раздражен. — Метеорология не имеет никакого отношения к метеоритам. Она занимается погодой. Моя работа состоит в том, чтобы составлять для обсерватории расписание наблюдений, а они зависят от погоды.

— Ну и… как погода, By?

— Великолепно! — By понизил голос: — Потому мы и нашли то, о чем я тебе говорил. — Он заговорил еще тише: — Край Вселенной.

— Мои поздравления, — сказал я. Я и не знал, что он терялся. — А почему это такой секрет?

— Из-за последствий. По крайней мере неожиданных. Оказалось, что мы могли наблюдать его уже почти месяц, но не поняли, что это, потому что он был не того цвета.

— Не того цвета?

— Не того цвета, — подтвердил By. — Ты знаешь про константу Хаббла? Про красное смещение, расширяющуюся Вселенную? — By говорил с такой уверенностью, что я просто не мог решиться его разочаровать, а потому ответил:

— Ну разумеется.

— Ну так вот, Вселенная перестала расширяться. — И после паузы добавил шепотом: — Фактически, согласно моим расчетам, она начала сжиматься. Какой у тебя номер факса? Я перешлю тебе данные.

У Виппера Вилла была первый в Хантсвилле, а может, и во всей Алабаме факсовый аппарат. Размером с небольшое пианино и не целиком электрический, он торчал в углу офиса у стены, где к нему была подведена уличная воздушная вентиляция посредством печного дымохода и системы гибких трубок. Мне никогда не хотелось заглянуть за его фанерные бока или же под дюралевую крышку, но я знал от Хоппи, которого вызывали его устанавливать, что различные компоненты этого монстра приводились в действие сложной и никогда больше не обновлявшейся комбинацией батарей переменного тока на 110 вольт, часовыми механизмами, гравитацией, давлением воды, пропаном и древесным углем (для термического принтера). Никому не было известно, кто автор этого творения и когда оно появилось на свет. Я даже не знал, что оно вообще работает, но через секунду после того, как я дал By свой номер, реле вдруг щелкнуло, высокий ящик факса загудел, потом взвыл. Он грохотал, позвякивал, шипел и взревывал, испускал струи холодного пара и теплых газов. Наконец из контейнера, обозначенного «IN», на пол упал листок бумаги, заляпанный красными пятнами, которые я, вспомнив золотые школьные годы, идентифицировал как симпатические чернила. На листке почерком By была нацарапана формула:

— Что это? — спросил я.

— Так оно выглядит. Постоянная Хаббла не постоянна: перевернута, запутана, растоптана, — мрачно прошептал By. — Видишь, красное смещение превратилось в синее, совсем как в песне у Элвиса Пресли.

— Там синее становится золотым, — поправил я. — «Когда голубая луна вновь обернется златом».

— Ирвинг, мне не до песен, даже песен Элвиса, это куда важнее, — заявил By (на мой взгляд, с фарисейской самоуверенностью — ведь это он первым помянул Элвиса). — Это означает, что Вселенная перестала расширяться и начала сжиматься сама в себя.

— Ясненько, — соврал я. — Это… хорошо или плохо?

— Ничего хорошего, — ответил By. — Это начало конца. Или как минимум конец начала. Период расширения, начавшийся в момент Большого Взрыва, закончен, а теперь мы на пути к Большому Схлопыванию. Оно означает конец жизни в том виде, в каком мы ее знаем. Вся Вселенная, все звезды, все планеты, все галактики и Земля со всем, что на ней есть — от Гималаев до Эмпайр-Стейт-Билдинга, до Лувра, — все будет сжато в шар размером с теннисный мяч.

— И правда ничего хорошего, — прокомментировал я. — И когда это чертово Схлопывание может произойти?

— Ну, через какое-то время, не сразу.

— Через какое? — Разумеется, я тотчас подумал о Кэнди и нашей Запланированной свадьбе (несмотря даже на то, что я до сих пор не сделал официального предложения).

— Одиннадцать-пятнадцать миллиардов лет, — сообщил By. — Кстати, как там Кэнди? Вы уже помолвлены?

— Почти, — неохотно ответил я. — Сегодня мы идем «на выпас». Как только с ее папашей в больнице все станет ясно, я закончу с этим вопросом.

— Мои поздравления, — с энтузиазмом отозвался By. — Или, может, стоит сказать «предпоздравления»? Ага, идет мой босс. Мне вообще-то не полагается пользоваться этой линией. Передавай Кэнди привет. Кстати, а что значит «выпас»?

Но прежде чем я успел ответить, он положил трубку. Любому человеку нужен такой друг, как Вилсон By. Он вырос в Квинсе, изучал физику в Школе естественных наук Бронкса, кондитерское искусство — в Париже, математику — в Принстоне, лекарственные травы — в Гонконге, а юриспруденцию — то ли в Гарварде, то ли в Йеле (я все время их путаю). Он работал на НАСА (во всяком случае, на Груммана), потом в Ассоциации адвокатов. Я говорил, что в нем шесть футов два дюйма росту и он играет на гитаре? В Бронксе мы жили в одном квартале, там у нас у обоих были «вольво» и мы летали на Луну. Потом я встретил Кэнди и переехал в Алабаму, а By бросил своих адвокатов и получил степень в метеорологии.

Которая не имеет никакого отношения к метеоритам.

«Сатурн-Мультиплекс» в торговом центре «Аполло» на Объезде — шоссе вокруг Хантсвилла — с его полудюжиной абсолютно одинаковых кинотеатриков, где чуть ли не круглосуточно толкутся скучающие юнцы, как будто специально создан для «выпаса» — развлечения, которое придумала Кэнди вместе со своими друзьями лет пятнадцать тому назад, когда мультиплексные комплексы еще только начинали поражать воображение окраин больших Южных городов. Первоначально идея состояла в том, чтобы сделать свидания парочек более насыщенными, потому как девочкам и мальчикам-подросткам редко нравятся одни и те же фильмы. Позже, когда Кэнди и ее друзья повзрослели, идея стала иной, надо было как бы соединить качества различных фильмов в один супер-качественный (конечно, условно) фильм. Когда вы отправляетесь «на выпас», то надеваете несколько свитеров и шапок, чтобы можно было занять места, а кроме, того изменить внешность, переходя из одного кинотеатра в другой. Когда парочка оказывается в одном кинотеатре, то садится непременно вместе, однако правила «выпаса» требуют, чтобы вы никогда не заставляли своего партнера остаться или уйти. Мальчики и девочки уходят и приходят когда хотят, часто по одному. Вечером в ту среду показывали сексуальную комедию для подростков, слезливую мелодраму для женщин, триллер о крутом адвокате в опасной переделке, романтическую историю о любви бравого полицейского, музыкальный мультфильм о животных и стрелялку типа «Взрывай всех к черту!». Разумеется, действие фильмов не происходило в одном временном континууме. Нам обоим — и Кэнди, и мне — нравилось двигаться по времени вспять. Мы начали со взрывов автомобилей в стрелялке, потом пересекли фойе (и поток времени) и выслушали признания в комнате для допросов, затем разделились, чтобы послушать поющих барсуков (я) и посмотреть душераздирающую любовную драму (Кэнди) перед тем, как встретиться для первого подросткового поцелуя. Наш «выпас» всегда напоминает мне времена, когда кино еще не стало искусством, когда картины в Бруклине шли без перерыва замкнутым циклом и никто не заботился, где начало, а где конец. Вы сидите в зале, пока не начинается часть, на которой вы вошли и можно уходить.

— «Выпас» похож на брак, правда? — прошептал я.

— Брак? — удивленно переспросила Кэнди. Мы были как раз вместе, наблюдая, как полицейский допрашивает квартирную хозяйку. — Ты решил на меня надавить?

— Это не формальное предложение, просто комментарий, — отозвался я. — Комментарий насчет…

— Ш-ш-ш-ш… — зашипели на нас сзади.

Я заговорил тише:

— …того, как быть часть времени вместе, а другую часть — раздельно. Вместе вошли и вместе вышли. Но ты тем не менее свободен и можешь следовать собственным вкусам, однако всегда знаешь, что другой приберегает для тебя место рядом с собой.

Я просто сходил от нее с ума.

— Я схожу от тебя с ума, — прошептал я.

— Ш-ш-ш-ш… — зашипела парочка у нас за спиной.

— Завтра вечером, — прошептала Кэнди и взяла меня за руку. Потом подняла ее так, что на ладонь упали отблески автомобильной погони на экране. — Что это? — спросила она, глядя на номер у меня на руке.

— Оно здесь, чтобы напоминать мне, как сильно я тебя люблю, — соврал я. Мне не хотелось объяснять ей, что это на самом деле значило. Не хотелось, чтобы она решила, что я рехнулся.

— Только шесть?

— Ты смотришь вверх ногами.

— Так-то лучше.

— Кэнди!

— Ш-ш-ш-ш… — снова зашипели у нас за спиной.

Мы пропустили все титры, но зато увидели пролог. В полночь Кэнди высадила меня у туалетной комнаты в «Доброй гавани». Направляясь «домой» в офис Виппера Вилла через пустырь, я поднял глаза на почти полную луну и подумал о By и его горной вершине на Гавайях. На небе было всего несколько звезд. Может, Вселенная и правда сжимается? Расчеты By, хотя я никогда не мог их понять, обычно оказывались правильными. Впрочем, какое мне дело? Несколько миллиардов лет представляются вечностью, когда ты молод, а ведь сорок один — это еще не старость. Второй брак может принести вторую молодость. Я осторожно переступил через своего старого друга — сиденье из деревянных бусин, которое в лунном свете выглядело лучше, чем когда-либо прежде. Но ведь так бывает со всеми, не правда ли?

На следующее утро я проснулся почти в десять и направился в «Добрую гавань», слегка спотыкаясь от яркого солнечного света.

— Янки Виппера Вилла, — проговорил Хоппи из ремонтной ямы, где он менял тормозные колодки еще одному «таурусу».

— Точно, — пробормотал я в ответ.

— …сказал Нуф-Нуф, — закончил он за моей спиной, когда я сделал шаг назад и уже поворачивал на пустырь.

У сиденья из деревянных бусин я остановился. Оно определенно выглядело лучше. Бусин на тропинке среди сорняков было явно меньше, чем вчера. Голых неопреновых нитей и оголенных пятен тоже было вроде бы меньше.

Но что толку гадать? У меня ведь было доказательство!

Я проверил цифру на тыльной стороне ладони: 9. Посчитал бусины в четырех рядах сверху донизу: 11. Снова проверил обе цифры, получилось то же самое.

Мне стало страшно. Я заглянул за кусты, в глубине души надеясь обнаружить там хихикающих пацанов, которые решили подшутить надо мной. Или даже Хоппи. Но в кустах никого не было. Городское предместье в будний день. Дети в школе. Никто не играет на пустыре.

Я поплевал на палец, стер со своей руки цифру «9» и вернулся в офис. Может, By прислал новое сообщение? Но факс молчал.

Было всего лишь пол-одиннадцатого, а с Кэнди мы должны увидеться только во время ленча, так что пришлось мне достать свою диетическую «колу» без кофеина и разложить «Юридический журнал». Я начал уже задремывать, когда древний, вертикально стоящий факс Виппера Вилла дзынькнул два раза и очнулся ото сна. Он дрожал и трясся, звенел и скрипел, шипел и свистел и наконец выплюнул на пол смятый и заляпанный чернилами листок, на котором красовались знаки:

Как только я пришел в себя, я подобрал его, разгладил и собирался присоединить к первому, но тут зазвонил телефон.

— Ну что? — спросил By.

— Еще немного Большого Схлопывания? — Разумеется, я спрашивал наугад.

— Наверняка ты держишь листок вверх ногами, — заметил By. — Расчеты, которые я тебе послал, касаются антиэнтропического реверса.

— Я и вижу, — солгал я. — Этот твой реверс показывает, что никакого Схлопывания все-таки не будет? — Меня это вовсе не удивило, все эти разговоры больше походили на утреннюю порцию жвачки, чем на настоящую катастрофу.

— Ирвинг! — с упреком воскликнул By. — Посмотри на уравнения еще раз! Антиэнтропический реверс ведет к Большому Схлопыванию, вызывает его! Вселенная не просто схлопывается, она разматывается в обратную сторону. Движется назад. Согласно моим расчетам, в последующие одиннадцать-пятнадцать миллиардов лет все будет развиваться в обратную сторону, от нынешнего момента и до Большого Схлопывания. Деревья из пепла превратятся в дрова, потом — в дубы, потом — в семена. Разбитое стекло снова соединится в витрину. Остывший чай нагреется в чашке.

— Интересно, — пробормотал я. — Когда все это начнется?

— Оно уже началось, — ответил By. — Антиэнтропический реверс происходит прямо сейчас!

— Ты уверен? — Я чувствовал, как вишневая диетическая «кола» без кофеина леденеет у меня в животе. Ей бы нагреваться, но она вроде бы остывает или нет? Я бросил взгляд на часы: почти одиннадцать. — Здесь у нас ничего не идет задом наперед, — прокомментировал я.

— Разумеется, нет. Пока нет, — отозвался By. — Все начинается на Краю Вселенной. Знаешь, как начинает двигаться очередь машин в пробке? Или как подкатывает прилив? Сначала ему надо вобрать в себя инерцию стоячих вод. Так что сначала кажется, что вообще ничего не происходит. В какой момент начинается прилив? Мы несколько тысяч лет можем ничего не замечать. В космических масштабах это — мгновение.

Мгновение. Я мигнул — мгновение ока. В голове тотчас возникла мысль о расшитой бусинами подушке сиденья.

— Подожди-ка! А может так быть, что какой-нибудь процесс здесь, у нас, уже идет вспять? — с нетерпением спросил я. — Раскручивается в обратную сторону?

— Едва ли, — уверенно ответил By. — Вселенная ведь ужасно большая и…

В этот момент я услышал стук в дверь.

— Ну, пока, — быстро проговорил я. — Кто-то пришел.

Это оказалась Кэнди, одетая в строгое хаки своего департамента. Вместо того чтобы поцеловать меня, своего будущего жениха, она прошла прямо к работающему на керосине офисному холодильнику и вынула бутылку вишневой диетической «колы» без кофеина. Я сразу понял: что-то произошло — Кэнди ненавидит вишневую диетическую «колу» без кофеина.

— Мы разве не должны были встретиться на ленч? — спросил я на всякий случай.

— Несколько минут назад мне позвонили, — ровным голосом проговорила она. — Из «Беличьего Хребта», из больницы. Папочка врезал Бузу.

Я постарался сохранить серьезное выражение лица и спрятать поглубже виноватую улыбку. В своем стремлении услышать то, что надо, я уловил: «Папочка врезал дуба» и мимолетно удивился вульгарности выражения. Сделав два шага к Кэнди, я взял ее за руку и сочувственно произнес:

— Мне очень жаль. — Но я, конечно, лгал.

— Но все же не так жаль, как Бузу, — торопливо проговорила Кэнди, уже волоча меня к двери. — У него теперь фингал под глазом.

Больница «Беличий Хребет» расположена в лощине к северо-востоку от Хантсвилла, а над ней возвышается Беличий хребет — гора. Это современное одноэтажное здание, которое выглядит как начальная школа или мотель, но пахнет… в общем, пахнет так, как оно и должно. Запах ударяет в нос, как только проходишь в дверь, — отвратительная смесь вони от мусора и беспорядка, от мочи, одеколона, протертой еды, сырых полотенец, испражнений, грязных простыней, хлорки, лизола. Потом в уши бьет звук: шарканье шлепанцев, храп, стоны, аплодисменты из ток-шоу по телевизору, стук подкладных суден, скрип колес инвалидных колясок; время от времени этот общий унылый фон разрывает испуганный вопль или леденящее душу завывание. Впечатление такое, как будто временами где-то там, в глубине, разгорается рукопашный бой, а вокруг шумит повседневная жизнь. Так оно и есть, здесь на самом деле идет бой со смертью.

Я прошел вслед за Кэнди к торцу длинного зала, где мы и обнаружили ее отца в дневной комнате отдыха. Приятно улыбаясь, он сидел, привязанный к креслу, и смотрел в телевизионный экран, где Алан Джексон пел и притворялся, что играет на гитаре.

— Доброе утро, мистер Нойдарт, — произнес я. Никогда не мог заставить себя называть его «Виппер Вилл». На самом деле я и не знал никакого Виппера Вилла, человека, который наводил страх на трейлерные стоянки в четырех округах. Тот, кого я знал и кто сейчас сидел перед нами, был крупным, но рыхлым мужчиной — мышцы, превратившиеся в жир. Зубов нет, волосы — длинные, редкие, белые — сегодня выглядели чуть более темными, чем обычно. Бледные голубые глаза не отрывались от экрана, а пальцы непрерывно поглаживали белую салфетку, которая прикрывала его колени.

— Что случилось, папа? — спросила Кэнди, мягко касаясь его плеча. Ответа, разумеется, не было. Виппер Вилл не сказал никому ни слова с самого января, когда его поместили в больницу и когда он обозвал старшую сестру, Флоренс Гейтерс, проституткой, старой сукой и… ну, в общем, понятно. И обещал пристрелить ее.

— Я помогал ему выбраться из коляски, чтобы пойти в ванную, и тут он вскочил и как даст мне.

Я обернулся и увидел, что в дверях стоит худой негритянский парнишка в белом. В носу у него поблескивала бриллиантовая серьга, и он придерживал у подбитого глаза влажное полотенце.

— Глаза у него как выкатятся! Обозвал меня… ой, простите. Вскочил и ударил. Совсем как прежний Виппер Вилл.

— Простите нас, Буз, и спасибо, что позвонили мне, а не вызвали Гейтерс.

— Да ладно вам, Кэнди. У стариков с Альцгеймером такие случаи бывают. — Буз произнес «случаи» с ударением на «-ча». — Гейтерс подняла бы, конечно, шум.

— Буз, — проговорила Кэнди, — познакомьтесь, пожалуйста, с… — Я надеялся, что она представит меня как будущего жениха, но пришлось разочароваться — …с моим другом из Нью-Йорка. — Вот как меня назвали.

— Янки Виппера Вилла, — понимающе кивнул Буз. — Я про него слышал.

— Простите еще раз за этот синяк, — повторила Кэнди. — Я правда ценю, что вы не вызвали Гейтерс. Может, вы хотите бифштекс? Прикроем им синяк.

— Я вегетарианец, — ответил Буз. — Да не берите в голову, Кэнди. Ваш папаша еще ничего, если не считать этого случая. Он позволяет себя помыть и гулять ходит каждое утро, такой покладистый, правда ведь, мистер Нойдарт? И Ти-эн-эн мы смотрим вместе. Он зовет меня каждый раз, когда появляется Пам Тиллис, правда ведь, мистер Нойдарт? Конечно, он не всегда такой милый. Я ведь помню, однажды он накинулся на мою мать, это когда мы жили на трейлерной парковке в Кибер-Крик. Обозвал ее… Ой, простите, Кэнди, но так и было.

— Мы с Бузом старые друзья, — рассказывала Кэнди, пока мы шли к машине. — Когда я училась в старших классах, он был там первым черным ребенком, извини — афроамериканцем или как там теперь говорят? А я — дочь Виппера Вилла, так что мы оба были отверженными. Я присматривала за ним, а он и до сих пор обо мне заботится. И слава Богу. Если Гейтерс узнает, как папа себя ведет, она точно выкинет его из «Беличьего Хребта», а мне больше некуда его деть. Мы окажемся в тупике, и что тогда делать?

— Да, невесело, — отозвался я.

— К счастью, все обошлось. Просто случай. — Она произнесла это так же, как Буз.

— Будем надеяться, — с сомнением пробормотал я.

— Вот странно, — задумчиво проговорила Кэнди. — Тебе не показалось, что папа сегодня выглядит лучше?

— Лучше?

— Мне кажется, Буз моет ему голову «Греческой формулой». Буз всегда хотел стать парикмахером. В больнице он работает временно.

* * *

Мы умудрились пропустить ленч. И договорились вместе пообедать, а потом «покататься» (сегодня я запланировал «поднять вопрос»). Кэнди высадила меня возле офиса. Было только три часа, а потому пришлось мне доставать вишневую диетическую «колу» без кофеина и раскладывать на подоконнике «Юридический журнал» с твердым намерением наверстать упущенное. Проснулся я от ритмичного позвякивания, постукивания, потрескивания, посапывания, подпрыгивания и легкого электрического запаха. Пол дрожал мелкой дрожью. Стоячий факс Виппера Вилла как раз выплевывал перемазанный алыми чернилами листок бумаги, который медленно спланировал на пол.

Я подхватил бумажку за один уголок и, пока она остывала, начал ее рассматривать.

Но прежде чем я успел понять, что это может значить (кто его мне послал, догадаться было нетрудно), зазвонил телефон.

— Это ответ на твой вопрос, — проговорил голос By.

— Какой вопрос?

— Ты спрашивал, может ли кое-что где-нибудь у нас уже сейчас раскручиваться в обратную сторону.

— Не где-нибудь, а прямо здесь.

— Под словом «у нас» я имею в виду — на Земле, — пояснил By. — Как видишь, мои расчеты показывают, что теоретически это возможно. И пожалуй, даже неизбежно. Ты, конечно, знаешь про суперструны?

— Это что-нибудь вроде суперклея или супермоделей?

— Вот именно. Они удерживают Вселенную как единое образование. И они до предела напряжены. Существует вероятность, что гармонические вибрации этих суперструн могут растрясти отдельные объекты, и они появятся в виде пузырьков или реверсов в локальных полях энтропии.

— Полях? А как насчет пустырей? — И я рассказал By про сиденье из деревянных бусин.

— Гм-гм-гм… — замычал By. Мне казалось, я слышу, как вращаются шарики у него в голове. — Может, в твоих словах что-то и есть, Ирв. Обертоны вибрирующих супернитей могут пройти по линии моего зрения от Края Вселенной, затем попасть в нашу факсовую и телефонную связь. Примерно так стекло бьется по начерченной на нем линии. Но нужно в этом убедиться. Пришли-ка мне пару фотографий, чтобы провести количественный… Охо-хо-хо… — Его голос упал до едва различимого шепота. — Идет мой босс. Передавай привет Кэнди. Я позвоню.

Еще был белый день и света хватало, а потому, как только By бросил трубку, я тоже положил свою и кинулся через пустырь к «Доброй гавани», где взял взаймы у Хоппи его «Полароид», которым он фотографирует аварии. Делая снимки, я проводил собственный количественный анализ, подсчитывая бусины. Одиннадцать бусин на четвертом ряду превратились в тринадцать, другие ряды тоже выглядели как будто полнее. В грязи валялось теперь совсем мало бусин. Подушка сиденья стала настолько приличной, что ее можно было (ну, почти можно) положить в мою машину, если бы она у меня была.

Мурашки побежали у меня по спине. Не нравится мне все это.

Я вернул Хоппи его фотоаппарат и направился в офис длинной дорогой, пытаясь разобраться что к чему. Интересно опавшие листья полетят теперь вверх и снова закрепятся на ветках? А у «вольво» появятся четыре задние скорости? Думая обо всех этих штуках, я настолько забылся, что сунул фотографии в контейнер, обозначенный «OUT», на принадлежащем Випперу Виллу факсе раньше, чем успел вспомнись (надо бы сказать «сообразить»), что у меня нет канала выхода. Я мог говорить с By, когда он мне звонил, но ничего не мог отправить ему по факсу.

Я ощутил какую-то извращенную радость: я сделал, что мог, а теперь устал. Устал от мыслей о Вселенной. Мне предстояло важное, можно сказать, историческое свидание, не говоря уж об адвокатском экзамене. Достав из холодильника вишневую диетическую «колу» без кофеина и разложив на подоконнике «Юридический журнал», я погрузился в приятные размышления. В основном о Кэнди и той, последней, пуговичке на ее униформе.

Служащие хантсвиллского Департамента озеленения имеют множество обязанностей, которые выходят за рамки обычного рабочего времени с девяти до пяти. Некоторые из них бывают интересными, некоторые — даже увлекательными. И раз уж Кэнди любит свою работу, то я пытаюсь разделять ее интересы (то есть сопровождать ее), когда это возможно. В тот вечер мы должны были посетить рыбный обед (наверное, надо написать Рыбный Обед) в «Северном объединении баптистской церкви», где Кэнди, в безупречно отглаженной форме цвета хаки, была почетной гостьей. Рыба оказалась как раз такая, как мне нравится — прудовой сомик в кукурузной лепешке, — однако я так и не сумел расслабиться и получить удовольствие. Все думал, что будет дальше, хотелось побыстрее оказаться у Беличьего хребта, у горы, я имею в виду. Но у баптистов хорошо то, что они ничего не затягивают — в 9:15 мы с Кэнди уже любовались горным пейзажем. Ночь была прохладной, мы сидели на еще не остывшем капоте «Р-1800», а перед нами расстилалась долина, полная огней, похожих на плененные звезды. Ладони у меня вспотели. Это должна быть ночь, когда я сделаю предложение, а она его примет (со всеми вытекающими из этого для меня привилегиями).

Мне хотелось, чтобы вечер получился памятным, а потому я ждал, когда взойдет луна. Подразумевалось, что в тот момент она должна быть полной. Наблюдая за мерцанием у восточного горизонта, я думал о By и размышлял, не станет ли луна всходить на западе после того, как разразится этот самый реверс. Заметит ли кто-нибудь разницу? Может, люди просто начнут называть запад востоком и на этом успокоятся?

Все это для меня слишком сложно, к тому же у меня есть другие проблемы, чтобы ломать над ними голову. Как только луна осветила горизонт, я встал с капота, упал на колени и только собрался задать роковой вопрос, как услышал тоненькое бип-бип.

— Что это? — спросил я.

— Буз, — ответила Кэнди.

— А похоже на пейджер.

— Пейджер и есть. Буз одолжил мне свой, — объяснила она, залезла себе за пояс и отключила сигнал.

— Зачем одолжил?

— Сам знаешь зачем.

На Беличьем хребте нет телефонов, так что мы с бешеной скоростью понеслись с горы, то пронзительно скрипя тормозами, то оглашая окрестности диким лаем выхлопной трубы. Больше всего Кэнди боялась разбудить Гейтерс, которая в эту ночь дежурила, а потому мы вкатились на парковку «Беличьего Хребта» — больницы — с выключенными фарами. Я остался в «Р-1800», а Кэнди скользнула в боковую дверь.

Вернулась она через полчаса.

— Ну что? — спросил я.

— Папа снова накинулся на Буза, — тихонько произнесла она (точнее, я думал, что она произнесла именно это). — Но сейчас уже все спокойно. Буз не сказал Гейтерс. Я думаю, будет еще один удар. Три — и все кончено.

— Куда он его стукнул на этот раз?

— Не стукнул, — возразила она. — Укусил.

— Но у твоего папочки нет ни единого зуба!

Кэнди пожала плечами:

— Похоже, что теперь есть.

Вот каким он получился, вечер, про который я думал, что он станет самым грандиозным событием моей жизни. Ни моего предложения, ни ее благосклонного согласия со всеми вытекающими из него привилегиями — ничего этого просто не было. Во всяком случае, не в тот вечер. Кэнди нужно было ложиться спать, потому что утром ей предстояло встать пораньше из-за ежегодной конференции Департамента озеленения штата в Монтгомери, которая продлится целый день. Она высадила меня возле «Доброй гавани», и я решил пройтись, заменив прогулкой холодный душ. Чтобы обойти все улицы центра Хантсвилла, требуется не более двадцати минут, так что потом мне пришлось возвращаться в офис, по обычаю срезав дорогу через пустырь. В свете полной луны наборное сиденье выглядело почти новым. Верхние ряды бусин были полны, а в нижней части не хватало лишь нескольких штук. Я с трудом справился с желанием пнуть его ногой.

Древний автоответчик Виппера Вилла записал два сообщения. На первом оказались только звуки тяжелого дыхания. Какой-то сексуально озабоченный тип звонит наугад, решил я. А может, кто-то просто ошибся номером. Или это какой-нибудь старый враг Виппера Вилла. Большинство его врагов были старыми.

Второе сообщение пришло от Кэнди. Оно меня добило. «Завтрашняя конференция займет целый день, — говорила Кэнди. — Я не вернусь допоздна. На всякий случай я дала твой номер Бузу. Ты сам понимаешь зачем. Когда я вернусь, мы займемся своим незаконченным делом». — Она громко и с сожалением вздохнула. Почему-то мне это не понравилось.

Была уже полночь, но спать я не мог. В голове вертелись ужасные мысли. Я открыл вишневую диетическую «колу» без кофеина и разложил «Юридический журнал» у окна, выходящего на улицу. Интересно, есть на свете другой такой тихий центр города, как в Хантсвилле? Я попробовал представить, каким он был до того, как Объезд оттянул на себя всю деловую активность. Наверное, я заснул, потому что мне приснился кошмар, во сне я видел, как будто улицы нашего центра заполнены новобрачными, которые держались за руки. И все эти новобрачные были старыми. И у всех новобрачных были зубы.

* * *

На следующее утро я проснулся с мыслями о наборном сиденье на пустыре и решил сделать еще один снимок для By, так сказать — до и после. Совершив свое утреннее омовение в комнате для мужчин у Хоппи в «Доброй гавани», я обнаружил, что сам Хоппи торчит в яме и ремонтирует тормозные колодки на передних колесах еще одного «тауруса».

— Янки Виппера Вилла! — приветствовал он меня.

— Точно, — отозвался я и попросил разрешения снова воспользоваться «Полароидом».

— Он в «техпомощи».

— «Техпомощь» заперта.

— У тебя же есть ключ, — с удивлением отозвался Хоппи. — Ключ от душа. Здесь все открывается одним ключом. Так проще. — И он добавил: — Сказал Нуф-Нуф.

Я подождал, пока Хоппи снова углубится в работу, и тогда вынес фотоаппарат на пустырь и сфотографировал сиденье — мне не хотелось, чтобы он подумал, будто я рехнулся. Отпечатав снимки, я вернул «Полароид» на место, поспешил в офис и сунул новые фотографии к старым в контейнер с надписью «OUT» на древнем факсе Виппера Вилла. Если я и сомневался в том, что видел своими глазами (а с кем этого время от времени не случается?), то теперь сомнения развеялись. У меня были фотоулики. Наборное сиденье на второй фотографии было в значительно лучшем состоянии, чем на первой, хотя разделяли их всего сутки. Сиденье восстанавливалось прямо у меня на глазах.

А в голове по-прежнему шевелились ужасные мысли.

К счастью, на автоответчике не было ни единого сообщения.

Буз молчал.

Сосредоточиться я не мог, но заниматься все равно необходимо, это я помнил, так что пришлось доставать вишневую диетическую «колу» без кофеина и раскладывать «Юридический журнал» на подоконнике. Когда я проснулся, был почти полдень, пол дрожал мелкой дрожью, факс пыхтел, отдувался, скрипел, стонал, грохотал и выл. На секунду он успокоился, но снова с еще большей силой принялся за концерт. Из контейнера «IN» вылетел листок и закружился по комнате. Не успел он приземлиться, как я поймал его, еще теплый, и принялся разбирать, что там написано, но тут зазвонил телефон.

Я со страхом взял трубку и хрипло прошептал, предполагая самое худшее:

— Буз?

— Буз-з? — Это оказался By. — Ты что, сам гудишь вместо телефона, Ирвинг? Ну ладно, у меня более важный вопрос. Какой из этих полароидных снимков — номер один?

— Каких снимков? Ты получил их? Но это невозможно! Я не отправлял их по факсу. У меня нет канала выхода!

— Похоже, что теперь есть, — задумчиво проговорил By. — Я как раз отправлял тебе свои последние вычисления, только что, и как только закончил, тут и объявились эти «полароиды». Ты только забыл их пронумеровать.

— Тот, что похуже, это второй, а который еще хуже — первый, — ответил я.

— Значит, ты был прав, — сказал By. — Плохи дела. Даже у вас в Хантсвилле, в световых годах от Края, Вселенная уже сжимается в изолированных пузырьках антиэнтропических полей. Это аномальные гармонические обертоны суперструн. Формула, которую я только что послал, подтверждает, как ты, несомненно, видишь, теоретическую возможность того, что линейная ось поля антиэнтропического реверса, следуя за прогибом суперструны, проходит от Края Вселенной к центру Хантсвилла. Но наблюдения — это самая суть науки, и теперь, с твоими «полароидами», я смогу математически рассчитать…

— By! — перебил его я. Иногда, слушая By, приходится прорываться в его монолог. — А что будет с людьми?

— С людьми?

— Людьми, — повторил я. — Слышал про таких? Человеческие существа вроде нас с тобой. Двуногие, ездят на машинах. Господи! — Иногда By бывает просто невозможен!

— А, люди! — воскликнул он. — Люди состоят из той же материи, что и вся Вселенная, так ведь? Они, то есть, я имею в виду, мы, — такие же. Антиэнтропический реверс означает, что мы будем жить задом наперед: от могилы к колыбели. Люди будут становиться не старше, а моложе.

— Когда?

— Когда? Когда волна антиэнтропического реверса распространится назад, от Края через всю Вселенную. Как прилив. Может пройти несколько тысяч лет, а может всего несколько сотен. Хотя, как показывает твой эксперимент с подушкой сиденья, вокруг линейной оси могут существовать изолированные пузырьки… Все, идет мой босс, — вдруг зашептал By. — Мне надо бежать. Привет Кэнди. Кстати, как ее отец?

By часто заканчивает разговор вопросом. Часто на этот вопрос невозможно найти ответ. Этот вот вопрос как раз был ярчайшим примером.

Ленч у «Бонни Бэг» получился очень странным. Вся кабинка досталась мне одному. К тому же и голова была забита сверх обычного.

— А где Кэнди? — первым делом спросила Бонни.

— В Монтгомери, — ответил я.

— Столица штата. Повезло. А как Виппер Вилл? Все такой же милый?

— Надеюсь, — буркнул я и заказал салат из цыпленка, просто так, для разнообразия, а потом еще два пакета чипсов.

Вернувшись в офис, я обнаружил на автоответчике два сообщения. Первое опять оказалось чьим-то тяжелым дыханием. А на второй записи был какой-то нечленораздельный шум, бессвязные выкрики. Слышалось рычание и какой-то рев. Я решил, что это кто-то из старых неприятелей Виппера Вилла. Единственные слова, которое мне удалось разобрать, были «сукин сын», «убью» и… то есть еще хуже.

От Буза — ничего, и слава Богу.

Достав вишневую диетическую «колу» без кофеина, я разложил на подоконнике «Юридический журнал». В голове роились все те же ужасные мысли, и я понимал: единственный способ от них избавиться — это уйти с головой в учебу. Когда я проснулся, уже темнело. Звонил телефон. Я заставил себя взять трубку.

— Буз? — хрипло прошептал я, ожидая самого худшего.

— Буз-з-з-з-з! — пропел By, которому иногда нравятся дурацкие шутки, однако он тут же перешел к делу: — Какой отрезок времени разделяет эти два снимка?

— Времени? — Я попытался произвести быстрые подсчеты. — Восемнадцать и три четверти часа.

— Гм-гм-гм… Это совпадает с моими цифрами, — сказал он. — Математика — самая суть науки, а бусины легче пересчитать, чем звезды. Подсчитаем бусы, потом вычтем, потом разделим на фазы Луны за восемнадцать и три четверти часа и тогда сможем рассчитать точный возраст Вселенной. У тебя там какой временной пояс, центральный или стандартный восточный?

— Центральный, — ответил я. — Но, By, послушай…

— Прекрасно! Если я получу Нобелевскую премию, напомни поделиться с тобой, Ирв. Точный возраст Вселенной от Большого Взрыва и до момента…

— By! — перебил его я. Иногда его приходится останавливать. — Мне нужна твоя помощь. Можно все это пустить в обратную сторону?

— Ты о чем?

— Сжатие, схлопывание, антиэнтропический реверс или как там его…

— Развернуть Вселенную в другую сторону? — В голосе By слышалась обида.

— Нет, только маленький кусочек. Аномальные гармонические обертоны суперструн.

— Гм-гм-гм… — By был явно заинтригован. — Локально? Временно? Кто знает, кто знает, — задумчиво протянул он. — Если там струны…

Не могу сказать, рассуждал ли он о бусинах старого наборного сиденья или о Вселенной.

Древний факс Виппера Вилла зафыркал, потом загрохотал, потом зарычал и наконец взвыл. Дрожал пол, скрипели стены, из контейнера с надписью «IN» вылетел теплый листок и закружился над полом.

Я поймал его на лету. Со временем появляется сноровка.

— А зачем по-китайски? — спросил я.

— Мультикультурный синергизм, — вроде бы пояснил By. — Я объединил свои расчеты относительной линейной стабильности отдаленных полей антиэнтропии на осях суперструн с древним тянь-шаньским заклинанием для выпаривания ядов из колодца, чтобы верблюды могли попить. Этому трюку я научился в училище.

— В медицинском?

— Караванном, — непонятно ответил By. — Разумеется, это временное явление. Оно продлится всего несколько тысяч лет, не больше. К тому же тебе придется воспользоваться устройством антиэнтропического реверса.

— А это еще что такое?

— Да что угодно. Какая-нибудь мелочь. Рукоятка молотка или что-то в этом роде. Нужно только резко ударить. Проблема в том, что невозможно предсказать другие последствия. Ой! — Его голос стих. — Идет мой босс. Пока.

By повесил трубку, а я сел на подоконник и стал ждать, когда придет ночь. Ждать, когда позвонит Буз. В голове по-прежнему теснились ужасные мысли.

Наконец стемнело. Я спустился вниз и прошел к пустырю, прихватив с собой небольшую палку. Оказавшись на знакомой тропе, я прицелился и с силой ударил по земле рядом с наборным сиденьем один раз. Резкий удар. Потом ударил с другой стороны. Еще один резкий удар. С трудом преодолев желание как следует пнуть сиденье ногой — все-таки это эксперимент! — я забросил палку подальше в заросли.

Всходила луна (по-прежнему на востоке), на тропе бок о бок стояли и смотрели на меня собака и кошка, потом развернулись и так же, рядышком, потрусили прочь. В груди у меня возник холодный комок. Вдруг я натворил что-то еще похуже?

Заведение Хоппи было закрыто. Я зашел в туалетную комнату, потом вернулся в офис. На автоответчике было два сообщения. На первом звучал голос, которого я никогда не слышал, однако сразу понял, кто это такой.

— Где эта зассыха, моя дочь? Ты слышишь меня, сука? Я тебе говорил, что, если ты сунешь меня в больницу, я тебя пришью. Клянусь, так и будет.

Второе сообщение было от Буза.

— Слышишь меня, янки, у нас тут проблема, — говорил он. — Старик стал неуправляем. Он швырнул стул в стеклянную дверь, попал в кабинет Гейтерс, и теперь…

Послышался звук бьющегося стекла, крик, глухой стук, потом короткий гудок. Я понял, что сообщение кончилось.

Зазвонил телефон. Я взял трубку и снова услышал первый голос, но на сей раз не в записи.

— Ты… сука (он употребил уж совсем сильное выражение)! Где мой «олдсмобиль»? Ты что, отдала его этому черномазому придурку из больницы?

Я услышал, как Буз закричал:

— Нет!

— Ах ты… сука!

Раздался выстрел. Я бросил трубку и выбежал в ночь.

Когда долго не водишь машину, то, сев за руль, испытываешь некое волнение. Полиции я не боялся. Думал, они ни за что не станут останавливать «техпомощь» Хоппи, если только не увидят, кто за рулем. А потому я включил красную мигалку и, как летучая мышь из ада, вылетел по четырехполосному шоссе из города по направлению к «Беличьему Хребту», больнице.

Не выключая мотора и красного сигнала, я бросил машину на стоянке. Виппера Вилла я нашел в офисе Гейтерс. Пистолет он добыл из ее стола. Абсолютно новенькая дамская штучка с перламутровой рукояткой, тридцать восьмого калибра. Виппер Вилл держал под прицелом Буза, который прямо, словно проглотив аршин, сидел на одном из вращающихся офисных стульев. В стене, слева от его головы, зияло пулевое отверстие.

— Забрать все мои деньги и сунуть меня в этот долбаный дом для престарелых! Хитрая сука! — ревел Виппер Вилл. Это он о Кэнди, своей собственной дочери. Его волосы стали почти черными, и он стоял (я никогда прежде не видел его стоящим), прислонившись спиной к двери. Буз сидел ко мне лицом и подавал отчаянные сигналы бровями и сверкающей в носу серьгой, как будто я не мог оценить ситуацию самостоятельно. На цыпочках я пересек помещение, стараясь не наступить на битое стекло. — Я еще доберусь до этой бессердечной, хитрожопой…

Я решил, что выслушал уже достаточно, и аккуратно стукнул Виппера Вилла по голове слева. Аккуратно, но твердо. Резкий удар. То, что надо. Он рухнул на пол, я потянулся и вынул из его рук пистолет и только приготовился двинуть ему еще разок справа, как он растянулся во весь рост на линолеуме.

— Неплохой удар, — прокомментировал Буз. — Чем это вы его?

— Устройство реверса антиэнтропического поля, — объяснил я.

— А выглядит как кирпич в чулке.

— Ну, можно назвать и так, — согласился я, волоча вместе с Бузом Виппера Вилла в его палату со всей возможной аккуратностью.

* * *

Когда на следующее утро я проснулся в офисе Виппера Вилла на топчане, который называл своей кроватью, было уже почти десять часов. Я встал и подошел к окну. Под вывеской Хоппи «Добрая гавань» стояла «техпомощь». Все правильно, там я ее и оставил накануне вечером.

Натянув брюки, я спустился вниз и двинулся через пустырь. На наборном сиденье не хватало нескольких рядов бус по верхнему краю и почти половины в нижней части. В красноватой грязи валялось множество бусин. Я аккуратно, пожалуй, даже уважительно обошел их.

— Янки Виппера Вилла! — приветствовал меня Хоппи, который менял тормозные прокладки у еще одного «тауруса».

— Точно, — отозвался я.

— Как там старина Виппер Вилл?

— Надеюсь, все так же, — пробормотал я, решив, что нет смысла рассказывать Хоппи, что ночью я одалживал у него грузовик. — Сам знаешь, как со стариками.

— …сказал Нуф-Нуф, — отозвался он.

Когда я вернулся в офис, на автоответчике было два сообщения. Первое — от Буза.

— Не беспокойся насчет Гейтерс, янки, — успокаивал меня он. — Я рассказал ей басню насчет взломщика, она не будет вызывать полицию, оказалось, что на пистолет из ящика разрешения у нее нет. Так что никакой возни с дыркой в стене и отпечатками пальцев и всякой такой ерундой не будет. Думаю, не стоит рассказывать Кэнди про этот случай, ты как?

Так же. Второе сообщение было от Кэнди.

— Я вернулась. Надеюсь, тут все было нормально. Встретимся в «Бонни Бэг» в двенадцать.

Я достал диетическую вишневую «колу» без кофеина и разложил на подоконнике «Юридический журнал», а когда проснулся, было почти двенадцать.

— Я так чудесно съездила, — улыбаясь, сообщила мне Кэнди. — Спасибо, что остался на посту. По дороге в город я заезжала в «Беличий Хребет» и…

— И? И?

— Папа выглядит прекрасно. Он мирно спал в каталке перед телевизором. Волосы у него снова стали почти седыми. Мне кажется, Буз смыл с них всю «Греческую формулу».

— Ну и прекрасно. Я сразу подумал, что это ему не к лицу.

— Мне кажется, все налаживается, — чуть смутившись, проговорила Кэнди и слегка коснулась моей руки. — Может, стоит поехать сегодня к Беличьему хребту? К горе, а не к больнице. Ну, ты понимаешь?

— И что голубки сегодня закажут? — спросила Бонни, держа свой мелок на изготовку. — Как папа? Я не рассказывала вам, как он однажды…

— Конечно, рассказывали, — поспешно вмешался я. — Нам — как всегда.

Если бы я излагал придуманную историю, она заканчивалась бы прямо на этом месте. Но в реальной жизни всегда есть еще что-нибудь, и это что-нибудь никак нельзя выбросить. В тот вечер по дороге к Беличьему хребту, горе, мы с Кэнди заехали в больницу. Виппер Вилл спокойно сидел в кресле-каталке, поглаживал салфетку и вместе с Бузом смотрел на Пэм Тиллис по Ти-эн-эн. Волосы моего будущего тестя были абсолютно белыми, и я с радостью убедился, что во рту у него нет ни единого зуба. Буз незаметно подмигнул мне, и я подмигнул ему в ответ.

Бриллиант у него в носу выглядел просто роскошно.

В тот вечер на смотровой площадке я встал на колени, и вы знаете (или можете догадаться), что произошло дальше. На этом рассказ можно было бы и закончить, но, когда я вернулся в офис, древний факс жужжал, гудел, храпел, исходил паром и даже заикался, телефон не молчал тоже.

Я испытывал почти ужас, не решаясь поднять трубку. А вдруг это опять Буз? Но это оказался не Буз.

— Мои поздравления! — с энтузиазмом выкрикнул By.

Я покраснел (всегда-то я краснею).

— Ты уже слышал?

— Слышал? Да я вижу! Ты что, не получил мой факс?

— Я как раз поднимаю его с пола.

Надпись была сделана все теми же красными чернилами, листок был еще теплым.

— Должно быть, это эффект бабочки, — продолжал энергично By.

Конечно, бабочки — существа романтичные, но даже я начал подозревать, что By говорит все-таки не о моем предложении, и не о том, что его приняли, и не о вытекающих из этого привилегиях.

— Ты о чем? — решившись, спросил я.

— Хаос и многоплановость, — чуть не выкрикнул By. — Бабочка взмахивает крыльями во влажном лесу и тем вызывает снежную бурю в Чикаго. Гармония обратной связи. Взгляни на цифры, Ирв! Цифры — самая суть науки! Ты поднял гармоническую волну реверса, которая распространяется по Вселенной, заставляя ее трепетать, как флаг на ветру! Кстати, чем ты стукнул по тому наборному сиденью?

— Палкой. — Про Виппера Вилла я решил ничего ему не рассказывать.

— И правильно сделал. Красное смещение вернулось. Вселенная снова расширяется. Правда, не знаю, надолго ли это.

— Надеюсь, до моей свадьбы она дотянет, — мрачно заметил я.

— Свадьбы? Ты что…

— Вот именно, — с глупой улыбкой подтвердил я. — Вчера вечером я сделал предложение. И Кэнди его приняла. Со всеми вытекающими из моего нового статуса привилегиями. Ты прилетишь со своих Гавайев? Будешь свидетелем.

— Ну разумеется! — воскликнул By. — Только не с Гавайев. Со следующей недели я преподаю в Сан-Диего.

— В Сан-Диего?

— Моя работа здесь в качестве метеоролога закончена. Джейн и дети уже в Сан-Диего. У меня там будет кафедра метеорологической энтомологии.

— А это что такое?

— Жуки и погода.

— При чем здесь жуки и погода?

— Я же только что объяснил, Ирвинг! — нетерпеливо вскричал By. — Я пришлю тебе расчеты, и ты все поймешь.

И он прислал. Но это совсем другая история.

ЧУЖОЕ ШОУ

Длинный это был день.

Когда дверь за моей спиной захлопнулась, я вздохнула наконец с облегчением. Задвинула задвижку, накинула цепочку, засунула на место засов, а потом еще и щелкнула маленьким замочком внизу. В конце концов, это — Нью-Йорк. А я — одинокая девушка.

И слава Богу.

Не включая свет, я сделала шаг, оставляя за собой туфли, и повесила на крючок искусственную шубку от Лиз Клеборн. Затем прошла в единственную дверь моей крохотной квартирки-студии и пустила воду в ванну. И температура, и напор были уже отрегулированы. Маленькая, похожая на алказельцер таблетка соли для ванны уже ожидала на дне.

Закрыв за собой дверь (чтобы отсечь шумы), я выхватила пульт дистанционного управления из кучи хлама на кухонном столике и включила плейер. Он тоже уже был настроен — Майлз Дэвис «На линии огня». Что я могу сделать, если мы с Клинтом друзья — не разлей вода.

Повесив свой блейзер от Клиффорда и Виллза в просторный шкаф — хоть на велосипеде въезжай, — я бросила шерстяную юбку от Дж. Кру и шелковую блузку от Твидз на пол — все равно их ждет химчистка, затем стянула колготки, скатала их в мячик и зашвырнула в угол. Майлз начинал оглушительное соло, когда я стала расстегивать мандаринового цвета бюстгальтер на косточках стиля секрет королевы Виктории, стряхнула его, потом перешагнула через такого же цвета трусики-бикини, высоко вырезанные на бедрах, с изящной отделкой по бокам. Как вы, наверное, уже догадались, я всю одежду выписываю по почте. Все, кроме туфель.

Швырнув лифчик и трусики в кучу грязного белья вместе с колготками, я остановилась у зеркала полюбоваться роскошной новой стрижкой за семьдесят восемь долларов, потом прошла в кухонный закуток, наполнила стакан тяжелого стекла белым вином, достав бутылку из самого холодного местечка в холодильнике, отнесла его в ванную, поставила на бортик и выключила воду — и без единого лишнего движения! В конце концов, это Нью-Йорк. Майлз уже закруглялся. Я присела на унитаз и закурила приготовленный косячок, который давно поджидал меня в спичечной упаковке. Две чудесные глубокие затяжки — и Колтрейн начал свое соло. Я затушила косяк и переступила бортик ванны. Моя рубенсовская (как любил называть ее мой экс-бойфренд Рубен) попа уже начала погружаться в пену, когда Колтрейн вдруг накрылся медным тазом.

Колтрейн накрылся?

Я встала, вода ручьями полилась в ванну.

Неужели моя система «Сони», четырех месяцев от роду, уже выдает глюки? Колтрейн блеял как овца, потом вообще заткнулся. Кто-то нажал не ту клавишу на пианино. Ритм-гитары (Кобб, Чэмберс, Эванс) прекратили играть, но как-то отрывисто, одна за другой.

Я схватила полотенце и выбралась из ванны, на голый деревянный пол потекла вода, повалились клочки пены. «Все блюзы» начались снова, на этот раз безупречно. Не зная, что делать дальше, я подобрала пульт и нажала на паузу.

На этот раз музыка прекратилась сразу, как положено.

— Простите, я не хотел, — произнес чей-то голос.

Прижав к себе полотенце, я оглядела студию.

— Я думал, с музыкой будет просто, как с речью, но это не так, — прозвучал тот же голос.

— Кто здесь? — решительно спросила я.

— Вы хотите короткий ответ или длинный ответ? — поинтересовался голос.

Черт возьми, это точно был не Майлз и не Колтрейн. Тоже парень, но не черный, он отчетливо произносил каждый слог, вроде как иностранец.

— Мать твою, кто здесь? — заорала я. Самое странное, что я не испугалась. Возможно, если бы я находилась в доме или в большой квартире, то мне стало бы страшно, но в крошечных студиях не водятся привидения — они слишком малы.

— Я не здесь, не в вашей квартире, — отозвался голос.

Я не могла понять, откуда он доносится. Вспомнились было фильмы, которые бывают только на видео, — какой-нибудь полоумный идиот разглядывает тебя в телескоп, а сам при этом болтает с тобой по телефону. Но у меня-то шторы были закрыты. И говорила я не по телефону.

В качестве эксперимента я двумя пальчиками, как будто она была горячей, подняла трубку и поинтересовалась:

— Алло?

— Алло! — ответил тот же голос. Из моей телефонной трубки.

— Что ты делаешь в моем телефоне? Это что, какой-нибудь псих звонит? Ты сексуальный маньяк?

Я потуже затянула полотенце вокруг бедер. Несмотря на закрытые шторы. Что-то я слышала насчет инфракрасного света. А еще бывают рентгеновские лучи. Кстати, именно это всегда беспокоило меня в истории с Суперменом. Как, спрашивается, он мог сосредоточиться на борьбе со злом, если все время видел девушек сквозь платья?

Но я отвлеклась.

— Мать твою, кто ты такой? Что ты делаешь в моем доме?

— Успокойся, Виктория. Я не в твоем доме. Я в твоем телефоне. Ты сама взяла трубку.

Никто не называл меня Викторией с тех пор, как умерла моя мать.

— Кто ты?

— Я уже спрашивал: ты хочешь длинный ответ или короткий ответ?

— Короткий, — буркнула я.

— Я — временная электронная сущность, которая заняла твой телевизор.

Я молчала.

— Виктория, ты еще здесь?

— Пожалуй, лучше послушать длинный ответ, — наконец отозвалась я.

— Хорошо. Тогда положи трубку и включи телевизор, я все объясню.

И без малейших размышлений я, как последняя идиотка, сделала, как он просил. Или оно просило. Какая разница. Телевизор включается тем же пультом, что и плейер. Было еще только полдевятого, но уже шло какое-то ночное ток-шоу. Там был какой-то парень, он сидел за столом и выглядел, прямо скажем, неважно. Похож он был на Конана О’Брайена.

Что-то он там бормотал, я прибавила звук.

— Спасибо, — заявил он. — Так как я являюсь частью матрицы, то имею доступ ко всей электронике в твоей квартире. К плейеру, к телефону, но телевизор — это реальный я.

— Ага, реальный, — пробормотала я — дескать, нас не купишь. А потом заглянула в кладовку и под диван.

— Разумеется, относительно реальный, — согласился он. — Реально меня реального не существует. Я — временная электронная сущность, созданная из ТВ-матрицы, чтобы вступить в контакт с…

— И как же тебя зовут? — перебила я. Мне показалось, что самое лучшее в этой ситуации, чтобы он — или оно — продолжал говорить. А я тем временем стала заглядывать в кухонный закуток, в ящики стола, в посудомоечную машину, даже в туалет. Я и сама не понимала, что ищу. Провода? Спрятанный динамик? Может, домового или гнома?

— Как зовут? — повторил он. — Я не подумал про имя.

— Даже временная электронная сущность должна как-то называться, — уверенно пояснила я. Двое, считаю я, всегда могут сыграть в игру, какой бы она ни была. Что-то вроде опроса Леттермана. Ну, знаете, когда он является к вам под дверь? Только на этот раз за дверью никого не было. Я уже посмотрела в глазок.

— Имя… — задумчиво протянул он и забарабанил пальцами по столу. — Я не знаю. Помоги мне придумать.

— Как насчет Джо? Или Джим, или Джон.

— Пусть будет Джо. — Он улыбнулся и расправил плечи. — Прекрасная идея. Шоу Джо. Интересно, можно организовать Джо-шоу-бэнд?

— Уймись, Джо, — охладила я его пыл. — Мне все еще хочется узнать, кто ты такой и что делаешь в моей квартире. Я тоже не прочь повеселиться, но всему есть предел, о’кей?

— Первое, — скучным голосом забубнил Джо. — Я не в твоей квартире. Я в твоем телевизоре. Если бы я действительно был там, ты не сидела бы так беспечно на подлокотнике дивана, слегка раздвинув ноги, а в них столько от Рубенса, что полотенце почти не скрывает…

Мои ноги сдвинулись так шустро, что даже колени хлопнули.

— Я вызываю полицию, — сдавленным голосом пропыхтела я, выключила телевизор, взяла трубку и набрала 911 с такой силой, что у меня чуть не сломался палец.

— Не волнуйся, — произнес все тот же голос из трубки. — Я тебя не вижу. Разве можно видеть с телеэкрана?

— А сейчас ты говоришь по моему телефону! — заорала я. — Оператор!

— Виктория, успокойся. Что именно ты собираешься сказать им, на 911?

Я стояла на ногах, а тут села. Он попал в точку. Может, у меня глюки? Эту новую штуку в косяке я пробовала сегодня в первый раз.

Бросив трубку, я поправила на бедрах полотенце и снова включила телевизор.

— Спасибо, — улыбнувшись, произнес он. Сейчас картинка выглядела поярче. Позади стола теперь висел большой плакат с надписью «Шоу Джо». Где-то в отдалении слышались звуки сыгрывающегося оркестра. — Объяснения займут какое-то время, — продолжал он. — Может, ты все-таки примешь свою ванну, почувствуешь себя комфортней. Если хочешь, я тебе маковой соломки пришлю.

Соломки? Все ясно. Это наркотик. Я почувствовала облегчение (хотя стало ясно, что придется с этим делом завязывать). Направив пульт на телевизор, я его выключила.

— Аста ла виста, бэби, — пробормотала я.

Правильно! Я вернулась в ванную, закрыла за собой дверь и скользнула в воду. Мое вино на бортике ванны было еще холодным. (Косячок я решила оставить в покое.) Напряжение стало спадать, я снова расслабилась, вода нежно ласкала мне спину, но тут раздались аплодисменты.

Потянувшись, я распахнула дверь. И услышала смех. Гнусный смех.

— Разве я тебя, мать твою, не выключила? — завопила я.

— Я могу управлять пультом, — весело отозвался Джо. — И мне больше нравится, когда я включен, а не выключен. Да и любому так же. Сама понимаешь.

— Убирайся, — заныла я. — Ну пожалуйста!

— Зачем ты злишься, Виктория? Уже больше половины девятого, у нас осталось только полчаса.

— Полчаса до чего?

— Я и хочу тебе объяснить, а ты никак не даешь. Ты бы вышла из ванны и посмотрела передачу, а? Всего десять минут.

Я выдернула шнур, высушила волосы, что при моей новой прическе «а-ля черт побери» вообще плевое дело. Я старалась контролировать каждое движение, двигаться четко и размеренно, как будто была хрустальной вазой, но и тогда уже я знала, что дело не в косячке, не в наркотиках. Вполне очевидно, что все это правда, нравится мне оно или нет. Я тщательно вытерла пальцы, достала косячок и сделала глубокую затяжку. Если мне предстоит завязывать с этим делом, то можно напоследок и гульнуть.

Хоть Джо и сказал, что не может видеть меня из телевизора, я все равно почти заползла в шкаф, чтобы одеться.

— Можно я выскажусь в пользу черной кружевной грации с фестонами впереди и спинкой из трикотажного атласа? — спросил он.

О Господи!

— Ты что, рылся в моих ящиках?!

— Как же я могу до них добраться? — запротестовал он. Я выглянула из-за шкафа и увидела, что он на экране поднял руки. Они вроде как сверкали. Но ведь эти ребята в телевизоре всегда такие сверкающие! — Ты же заказываешь одежду по телефону, потому я и знаю, — объяснил он.

— В общем, черт тебя подери, держись подальше от моих шмоток! — со злостью выкрикнула я. — И никаких граций, можешь про нее забыть. В ней я себя чувствую как сосиска.

Натянув на себя какие-то трусики, я дополнила их самой старой и несексуальной тряпкой, которую только смогла отыскать, — древней бархатной толстовкой неопределенно-коричневатого цвета, которая когда-то принадлежала моему отчиму. Потом вышла и села, вернее, шлепнулась на диван.

— Ну, начинай, и лучше, чтобы это было похоже на правду, — посоветовала я.

— Не сомневайся. С чего бы начать? — Вопрос, конечно, был риторическим. Теперь слоган у него за спиной стал неоновым: «ШОУ ДЖО». Камера придвинулась ближе, освещение улучшилось, стало видно, что Джо примерно такого же возраста, как Леттерман, но выглядит получше. Неудивительно, страшнее вообще-то трудно найти. — Начать с того, — приступил к делу Джо, — что, как я уже говорил, я — не реальное лицо. И это не настоящее ТВ-шоу. Хотя ты наверняка так и подумала, правда?

— Ну спасибо тебе. — О Господи!

— На самом деле я являюсь сущностью, созданной из электронной матрицы, временным разумным субъектом, функционирующим в качестве коммуникационного интерфейса для контакта моего Создателя с вами, людьми Земли…

— Стоп!

— Ты хочешь, чтобы я начал сначала?

— Нет, я слышала, что ты сказал. Просто я не верю. И не собираюсь верить. Я не из этих поклонниц Элвиса, у которых поехала крыша и они видят его привидение.

— Если бы я сумел привести на «Джо-шоу» самого короля, — с улыбкой спросил Джо, — ты бы поверила? — Раздался гомерический смех, Джо поднял сверкающие руки и насмешливо продолжал: — Да я шучу, Виктория! У меня весьма ограниченные способности. Они не включают в себя возможности вернуть к жизни Элвиса. Я существую для одной-единственной цели: осуществить контакт между моим Создателем и вашим президентом.

— Биллом Клинтоном?

— Меня, естественно, создали и послали на Землю не для того, чтобы пообщаться с Элом Гором. Или Россом Перо.

Еще один взрыв саркастического смеха. Я встала, взяла пульт и пробежалась по всем каналам подряд — вверх-вниз, вверх-вниз. «Шоу Джо» по-прежнему оставалось на экране. Раздался взрыв смеха.

Джо поднял руку ко рту — унять этот дикий хохот.

— Прости, Виктория, — подавив улыбку, проговорил он. — В конце концов, я — развлекательная сущность, созданная из сети ТВ. Это же часть моей задачи — вызывать смех.

Я снова села. Камера придвинулась ближе. Лицо Джо излучало искренность, он вертел руками, как какой-нибудь Арсенио.

— Модель человеческого интерфейса, скомпилированная из образов ведущих ток-шоу и дикторов из программ новостей, имеет все присущие им потребности, например, аплодисменты, смех в зале и тому подобное.

Раздались аплодисменты. Джо успокоил их взмахом руки.

— Можно? — вежливым тоном спросила я, начиная сердиться. — Мне хотелось бы тебя выключить, о’кей? Я не такая дура. Отлично понимаю, что это какой-то новый вид тотального долбаного видео, ну, типа того, и это совсем не смешно. Так что быстренько расскажи мне, в чем тут дело, мы посмеемся вместе, чуть-чуть, и я займусь своими делами.

— К тебе кто-то должен прийти или что?

— А это не твое собачье дело.

— О’кей, о’кей. Ты сама говорила, что дашь мне двадцать минут, чтобы все объяснить, помнишь?

— Десять. И они почти кончились.

— Давай-ка я попробую еще раз. Как я уже сказал, единственная причина, почему я нахожусь здесь, почему я вообще существую, — это необходимость установить контакт между моим Создателем и Биллом Клинтоном. Так что твоим следующим вопросом должен быть такой: а при чем здесь ты? Угадал?

— Нет у меня никаких следующих вопросов, — хмуро пробормотала я. — Все это глупо и невероятно.

— Сама сказала, что разрешишь мне объяснить, Виктория. Так что, задавая правильные вопросы, ты мне поможешь.

— О’кей, о’кей, — согласилась я. — При чем здесь я?

— Через минуту я до этого доберусь. Сначала позволь указать, что этот иной разум, это могучее внеземное существо, мой Создатель, использует для контакта очень узкое окно. Поэтому все и должно произойти сегодня. Точнее, через восемнадцать минут. Вероятно, такой возможности больше никогда не будет.

— Значит, предполагается, я должна поверить, что ты — нечто вроде эмиссара чужого разума?

— Что ж, мне нравится. Эмиссар — хорошее слово.

— Что… или кто это такой? Этот твой внеземной разум?

— Это, конечно, не «что», — пустился в объяснения Джо. — Он огромный. Больше, чем вся ваша звездная система. Это не биологический объект и не супермозг, который, по сути, есть ограничение и фокусировка интеллекта, а тут интеллект неограниченный, состоящий из электрических импульсов, чисто энергетическое существо. Вроде облака плазмы. Несколько световых лет в поперечнике. Почти невидимое. К тому же с другой стороны Галактики. Ты следишь за моей мыслью? Все-таки это далековато.

Ни разу в жизни ни на одном ток-шоу я не слышала такой длинной и сложной тирады. Несмотря ни на что, она произвела на меня впечатление. Я кивнула.

— Ну и хорошо. Дело в том, что как раз сейчас, сегодня вечером, наступает краткий период — минута сорок секунд, — когда сквозь случайную складку в континууме пространства-времени мой Создатель будет находиться в прямом контакте с этой стороной галактики. А раз возникает шанс создать новую связь, так сказать, пожать руку новому знакомому, почему бы этим шансом не воспользоваться?

— Но… Клинтон…

— А ты можешь себе представить разумную беседу с Ельциным?

— Так вы там в курсе нашей политики и вообще?

— Она не так уж сложна, Виктория. Большая собака кусает маленькую, только и всего. Гав! Гав!

Еще один взрыв записанного на пленку смеха.

— А мне показалось, что ты перешел от комедийного шоу в другой жанр.

— Извини, я уберу саундтрек со смехом, — пообещал Джо, скорчил комическую гримасу, но аудитория — точнее, саундтрек, — хранила молчание. — Видишь: все, что захочешь…

— О’кей. А теперь наконец объясни, при чем тут я. Требуется что-нибудь сделать? Например, позвонить президенту?

— Нет, нет, нет! Это я улажу через службы Белого дома. Сам контакт будет иметь место через спутниковую связь приблизительно в 9:04 по стандартному восточному времени, когда президент на Борту номер один ВВС США будет лететь над Северным магнитным полюсом. В этот момент произойдет временное совмещение северного сияния и галактической линзы, что и позволит осуществить абсолютно невероятную в иных условиях передачу информации. В течение минуты и сорока секунд. Только представь себе! Настоящая беседа между лидером свободного мира и неизмеримо громадным чужим разумом. Чужим, но дружественным.

— Насколько дружественным?

— Очень дружественным.

— И все же я-то тут при чем?

— При том, что мне нужно воспользоваться твоей телефонной линией. И помочь мне эту связь поддерживать. Это трудная, так сказать, роль. Может, пока я объясняю, ты переоденешься во что-нибудь более удобное? Хлебни еще вина. Или выкури косячок.

— Стоит ли, если придется говорить с президентом?

— Ты будешь говорить только со мной. А кроме того, неужели Билл Клинтон похож на парня, который в жизни не забил ни единого косяка?

— Именно так. Я точно знаю, что он ни разу не затянулся.

— Ну, не знаю. Все равно. Ты — ключ ко всему процессу, Виктория. Во-первых, ты умненькая и способная. Во-вторых, ты читаешь научную фантастику.

— Вовсе нет. Я смотрю «Звездный путь, следующее поколение», да и то, если нет ничего другого.

— Все равно это близко к теме. А в-третьих, ты — демократ. В-четвертых, ты так изумительно выглядела. Коленки раздвинуты, под халатом — ничего, только эти забавные белые трусики.

Я выговорила ледяным тоном:

— Прошу прощения?

И выключила телевизор.

А он снова включился. Да я и не удивилась, только плотнее у горловины стянула ворот халата. Коленки у меня и так были уже сомкнуты.

— Я полагала, ты не можешь видеть с экрана.

— Видеть — не могу, это точно, но все равно я слукавил, — продолжал Джо. — Свет — это ведь волна, а я и сам — тоже волна. Для меня что внутри твоего халата, что снаружи — все едино. Я, например, знаю, что на тебе нет бюстгальтера, и знаю, что он тебе и не нужен, что…

— Это либо грязная шутка, либо какой-то извращенный межзвездный сексизм.

— Может, и так. Просто послушай меня, О’кей? Я подхожу к самому главному. Мы выбрали тебя, Виктория, не только потому, что ты хорошенькая, а ты хорошенькая, мы решили, что у тебя хватит ума разобраться в ситуации и справиться с ней. Если мы ошиблись, а это вполне возможно, значит, шанс будет утерян, так как времени на поиск другой связи просто нет. Кстати, мне нравится твоя новая стрижка.

— Сколько сейчас времени? — спросила я. — Точно?

Табличка «Шоу Джо» за спиной моего незваного визитера погасла, на ее месте возник цифровой дисплей — 8:47, он тоже мигнул, исчез, и опять появилась табличка. Я тоже мигнула. В первый раз мне пришло в голову, что, в конце концов, все это может оказаться правдой. И как только эта мысль появилась, я тотчас осознала, что это и есть правда. Иначе и быть не может. Никто не мог бы, даже и с более серьезной целью, выкинуть такую штуку.

— Значит, ты настоящий, — в смятении пробормотала я.

— Не настоящий, — терпеливо повторил Джо. — Электронная модель. Я же объяснял. Но это серьезно. Может, мы все же поговорим, и ты не будешь выключать телевизор, звонить 911 и все такое?

— А куда я денусь? — спросила я, подпустив в голос сарказма. — Ты же все равно сам себя включаешь.

— Это ранит мои чувства, — с важностью проговорил Джо. — Ты думаешь, раз я сляпан из кусочков разных ведущих шоу и дикторов новостей, — обиженным тоном продолжал он, — значит, и ничего не чувствую? Мне по крайней мере кажется, что это не так.

— Ну хорошо, Джо, давай уже перейдем к объяснению.

— О’кей. Все дело в том, что ты нам нужна, чтобы помогать мне поддерживать свое сознание. — Теперь его волосы стали темней и как будто длиннее, и он больше походил на Ховарда Стерна, чем на Дэвида Леттермана. — Тебе известно, что, например, в органе мужчины, который называется «пенис», эрекция возникает, когда его наполняет кровь?

— Ну, скажем, имею представление… — мрачно отозвалась я.

— О’кей. Тогда, вероятно, ты понимаешь и то, что мысль, воображение и даже само сознание существуют потому, что поток крови приливает к массе нейронов, которую вы называете мозгом?

— Усвоила, — подтвердила я.

— Ну ладно. Электронная нейронная модель, которую мы называем Джо, то есть я, сочетает все это в одной матрице потока электронов, так как для временной сущности нет необходимости в долговременной памяти или воспроизведении. Мой создатель объединил для простоты все в одну систему. Но в некотором смысле этот же принцип создает определенные сложности. Суть в том, что для поддержания электронного потока в цепи так называемого мозга или сознания приходится постоянно стимулировать и сексуальную цепь.

— Хочешь сказать, что ты не в состоянии ни о чем думать, если нет «клубнички»?

— Вот именно, — вздохнув, вымолвил Джо. — Разумеется, мы говорим только об электронной модели. На самом деле у меня даже нет… — Он взглянул на свои колени.

— Пожалуйста, без подробностей! — воскликнула я. — Хочешь сказать, что все это время, пока мы с тобой чесали языки, ты…

— Поддерживал свое сознание, наслаждаясь обществом красивой женщины, которая только что вышла из ванны. Виктория, я здесь лишь потому, что ты меня заводишь.

Я сама не понимала, оскорбление это или комплимент.

— Значит, ты хочешь, чтобы я продемонстрировала тебе стриптиз?

— Нет, нет, нет. Не совсем так. Из заказов, которые ты делала, я знаю, тебе нравится, ну, скажем, украшать себя элегантным и экзотическим бельем.

— И вовсе в нем нет ничего экзотического. Я покупала его в основном для своего бойфренда. — Смутившись, я почему-то стала оправдываться.

— Но кое-что ты покупала и после разрыва с ним.

— Может, я решила стать своим собственным бойфрендом, — рассердившись, выпалила я. — Черт подери, мне все равно кажется, что ты уж больно сексуально озабоченный.

— Возможно, так и есть, — с усмешкой отозвался Джо. — Тут уж ничего не поделаешь — я не могу изменить свою природу, она является электронной сущностью, скомпилированной из телепрограмм. Я должен быть мужественным и, вероятно, очень сексуальным. Если бы у тебя было кабельное телевидение или если бы меня кроили из политического канала, тогда музыка или политические комментарии смогли бы поддерживать мое сознание. А так мне требуется визуальная секс-стимуляция. Красивая женщина в роскошном белье.

— Белые хлопчатобумажные трусики не слишком-то возбуждают.

— Скажи это Элвису, — опять усмехнулся он.

Я понятия не имела, что отвечать, а потому сказала:

— Ну, не знаю.

— Что тут знать? — быстро отозвался Джо. — Смотри на все проще: это не я придумал и не ты. Мы оба просто выполняем свою работу. Если уж все это тебя так напрягает, тогда забудь. Оденься и иди погулять. Или погаси свет и ложись спать. Ты всего лишь пропустишь «Шоу Джо». И уникальный шанс единственный раз за целую вечность поспособствовать установлению контакта между вашим президентом и невероятно мудрым, интересным, поразительным внеземным существом, которое в восемнадцать раз больше всей вашей долбаной Солнечной системы.

— Не возбуждайся ты так. — Я усмехнулась (моя очередь) и встала, чтобы добыть еще порцию вина. По дороге к холодильнику я почти ощущала, как волновые формы Джо — или как он их там, черт возьми, называет — обволакивали все мое тело, нежно, как душистая вода в ванне. На мне был халат мягкого терракотового цвета и, конечно, трусики, тем не менее я чувствовала себя абсолютно нагой. И это чувство не было таким уж совсем неприятным. Налив бокал, я едва удержалась, чтобы не предложить его Джо. — Послушай, сделай мне одолжение, заткнись про Элвиса, о’кей? Я от этих разговоров дурею.

— Проехали, — тут же отозвался Джо. — Забыли про Элвиса.

— А теперь объясни мне конкретно, чего ты от меня хочешь.

— Ты помнишь тот алый гарнитур, который заказала в «Секретах Виктории», — прозрачный лифчик и трусики-бикини с фестонами и кружевными вставками?

— Ну да…

— Могу поспорить, ты его собиралась сегодня надеть!

Я и на самом деле собиралась.

— Ну собиралась.

— Ну!

Ну а почему бы и нет? Я втиснулась в кладовку, чтобы переодеться. Прохладный новый шелк нежно щекотал кожу между бедер. Низко вырезанный кружевной корсаж творил чудеса с моими сосками. Чуть нервничая, я вышла из укрытия и оказалась перед экраном.

— Ты это имел в виду?

— Интересно, папаша Гвидо Сардуччи носит шляпу?

За спиной у Джо зазвучали ударные.

— Плохая группа, — заметила я.

— Значит, уберем. — Джо выключил музыку жестом Леттермана. — Забыли, как Элвиса.

— На самом деле ты вроде как милый, — проворковала я, чувствуя, как твердеют мои соски, просвечивающие сквозь прозрачный шелк бюстгальтера. Раскурив косячок, я сделала глубокую затяжку. Теперь рядом со столом Джо появился диван. На нем, рядом с мужчиной в голубых джинсах и спортивной куртке, сидела женщина — черное кожаное платьице и непомерной длины ноги. — У тебя гости, — светским тоном заметила я. — Кто это?

— Да никто, — отмахнулся Джо. — Антураж. Часть матрицы. Смотри, как оживает шоу, когда ты надеваешь что-нибудь, скажем так, удобное.

— Хочешь, чтобы я покраснела?

— Немного хочу. Мне нравится, когда ты там краснеешь.

— Там — это где?

— С внутренней стороны бедер.

Поразительно (для меня) то, что я не сдвинула колени, а расставила их пошире. Чуть расплывчатая улыбка Джо согревала меня, приглашала, я даже (могу признаться) слегка промокла. И подумала, может, в конце концов, он и есть идеальный бойфренд для меня? Реальный и нереальный… Здесь и не здесь…

Теперь в кружке рядом с надписью «Шоу» появился цифровой дисплей — 8:56.

— Разве тебе не нужно вызывать Белый дом? — спросила я.

— Я уже на связи, — пояснил Джо. — В западном крыле. Говорю со Стефанополусом. Именно он должен убедить президента, что это не шутка. Нельзя падать как снег на голову.

— Он — парень шустрый, этот Стефанополус, — протянула я и сбросила с плеча бретельку бюстгальтера. — Но как это у тебя получается — одновременно говорить со Стефанополусом и заигрывать со мной?

— Многозадачность, — туманно пояснил Джо. — Это мой конек.

То ли наркотик на меня действовал, то ли я действительно ощутила слабый укол ревности?

— А Стефанополус, он как? Верит в твою историю?

— А… Да. Мы почти готовы подключиться к линии… ну, ты знаешь. Как, говоришь, его зовут?

— Президент… — ответила я, ощутив тревогу. — Эй, Джо!

Джо выглядел так, словно собирался вздремнуть. Даже положил подбородок на руки.

— Ну-ка сядь прямой — воскликнула я. — Господи! Ты же сам просил меня так нарядиться.

— Извини, — промямлил Джо. — Связь забирает столько энергии… Сохранять ясное сознание так трудно… Мы почти готовы… Скоро будет контакт. Ты молодец… Послушай, а как насчет той маленькой штучки, которую ты заказала, еще когда встречалась с этим… Как там его?

— Рубен. Не молчи. Говори, — распорядилась я, а сама зашла в кладовку, сняла лифчик и трусики-бикини, отыскала крошечные розовые трусики-стринги и натянула их на себя (а может, лучше сказать — в себя?). Рубен не слишком интересовался бюстгальтерами, но у меня было такое чувство, что Джо — совсем другой. Такого же верха не было, но я нашла маленький розоватый бюстгальтер, который едва прикрывал мне соски. Потом я вставила в уши крупные золотые серьги кольцами и спросила: — Ты уже установил связь?

— Как раз это и делается. Северное сияние разгорается. Галактическая линза обозначилась. Ваш президент и мой Создатель скоро установят контакт. Через несколько секунд, если удастся сохранить связь, мы будем делать историю!

Перед тем как вернуться в комнату, я взглянула на себя в зеркало. Стрижка за семьдесят восемь долларов тем и хороша, что она в любом ракурсе выглядит одинаково. Великолепно!

— То же самое можно сказать и о заднице за миллион долларов, — заявил вдруг Джо.

— Что?! О Господи! Ты можешь читать мои мысли?!

— Только самую поверхностную ерунду, — хмыкнул Джо. — Поверхностная электроактивность. Статические заряды. Всякая мелочь про стрижки. Надо сказать, я надеялся, что ты повернешься, прежде чем сядешь.

Надо сказать, я действительно повернулась. Надо сказать, мне это понравилось. Казалось, волновые формы Джо — или как он там их называл — ласкают меня изнутри и снаружи. А еще казалось, что я вовсе не возражаю, чтобы мой разум был для него таким же нагим, как и тело. Казалось, мне нечего прятать. Во всяком случае, не от Джо.

— А на что ты еще надеялся? — игриво поинтересовалась я, вытягиваясь на софе и широко и бесстыже раздвигая ноги.

— Что ты сделаешь как раз то, что сделала.

— Ага, теперь краснеешь ты! — воскликнула я.

— Наверное, потому, что мне нравятся твои серьги, — улыбнулся Джо.

Женщина в коротеньком кожаном платье сидела на диване рядом с его столом, раздвинув ноги а-ля Шэрон Стоун. Парень рядом с ней постепенно начинал походить на Стефанополуса.

— Клевое шоу сегодня, Джо. Вот только джаз-бэнд…

— Я их уволю к черту, если ты сбросишь бюстгальтер.

— Ты ведь их уже увольнял, забыл?

— И снова найму, чтобы ты могла снова уволить.

— Какая девушка сможет устоять перед таким предложением! — Это «Шоу Джо» нравилось мне все больше, я сама себе казалась красивой и остроумной. Стряхнув с плеч бретельки, я стянула чашечки к талии и подалась своей напряженной, полной желания грудью к сияющему экрану «Джо Шоу». У некоторых девушек соски, когда твердеют, становятся меньше, а мои увеличиваются.

— Кажется, есть контакт! — взволнованно выкрикнул Джо. Его гости зааплодировали. Я тоже.

— Расскажи мне про твоего Создателя, — попросила я, расстегивая бюстгальтер и отбрасывая его в сторону. — Какой он?

— Почему ты думаешь, что это именно «он»?

Я расхохоталась. Лежу тут совсем голая, в одних стрингах и серьгах!

— Просто интуиция, — сделав умное лицо, ответила я.

— Ну, больше всего он похож на облако плазмы. Массы у него нет, но имеется определенная светимость и…

— Да я не про это, — раздраженно оборвала его я. — В смысле, он… хороший?

— Хороший?

— Тебе он нравится?

— Нравится? Я его люблю! — с энтузиазмом ответил Джо. — Боготворю! Он меня создал. Дал мне эту чудесную жизнь! Пусть даже и короткую.

Этот Джо и правда очень милый. Точно милый.

— Хочешь я еще что-нибудь уберу?

— Уберешь?

Все-таки он бывает тупым!

— Сниму еще что-нибудь! — Я чувствовала нетерпение.

— Хочу ли? Есть ли у крокодила зубы?

Я вытащила из уха сережку. Она звякнула об пол.

— Ну, я-то думал про эти мини-трусики.

— Я и сама догадалась, что про них, — сказала я, подпустив в голос сарказма. Интересно, покраснели у меня внутренние стороны бедер? Я чувствовала себя похотливой, как увлажненный росой летний вечер. — Однако пока я оставлю их на месте, а тем временем вотру немного миндального масла. Кстати, разве тебе не следует заниматься этой исторической встречей?

— Я и занимаюсь, — отозвался Джо.

— Многозадачность? — с иронией поинтересовалась я.

— Спрашиваешь.

Джо откинулся в кресле, заложив руки за голову. Для ведущего ток-шоу у него не слишком хорошая стрижка. Я втирала согретое в руке миндальное масло в голени, ступни, с внутренней стороны бедер. Все дело в том, что парни, даже электронные модели, — простые души. Оттого-то они и умудряются приносить радость и боль.

— Как там Билл? — не отрываясь от дела, спросила я.

— Билл?

— Они с твоим боссом сошлись?

— Как в сказке, — ответил Джо. — Но какое нам дело?

— Я-то думала, ты вкалываешь в многозадачном режиме, — поддела его я, отставила флакон с маслом и сделала еще одну затяжку.

— Скорее в режиме многоуровневых удовольствий, — фыркнул Джо.

Глянцевая от масла, я снова вытянулась на софе и раздвинула ноги чуть шире.

— Ты говоришь такие приятные вещи, Джо. Мне почти хочется, чтобы ты был реальным.

— Я и так почти реален.

Просто для эксперимента я сдвинула узенькую полоску розового шелка чуть в сторону; просто для эксперимента просунула два пальца под нее, а потом внутрь, просто для эксперимента…

И тут грохнули ударные.

Выпрямившись, Джо сидел за своим столом. Он смотрел на меня как-то странно, как будто мы только что встретились.

— Я думала, ты эту группу уволил… Ты как, о’кей?

— Абсолютно.

— Что случилось?

— Ничего! Думаю, закрылось окно северного сияния. Контакт закончен. Все сработало.

— Сработало?

— Абсолютно. Все получилось прекрасно. Белый дом, Билл у телефона, все-все. Ты тоже была на высоте.

— Да ну!

Джо казался рассеянным. Внезапно я ощутила озноб, достала из кладовки свой терракотовый халат и скользнула в него.

— Абсолютно. А теперь мое время кончилось. Я ухожу.

— Уходишь? — Я никак не могла справиться с голосом, и, боюсь, нотки разочарования в нем все-таки прозвучали.

— Ну да. Видишь ли, мой протокол закрывается.

— И это значит, что ты… умрешь?

— Ну да. Но это не важно, — по-прежнему рассеянно проговорил Джо. — Ты же слышала, я — это временная сущность. — Камера придвинулась, Джо закурил. Это выглядело странно — в наши дни артисты на экране совсем не курят, даже в поздних-препоздних ночных шоу. — Последняя сигарета, — сказал он, и я снова услышала «консервированный смех».

Камера придвинулась еще ближе.

— Как пишется твоя фамилия? — спросил вдруг Джо громким шепотом.

— В-и-н-д-е-р, — продиктовала я.

Камера отодвинулась.

— Виктория Виндер! — радостно выкрикнул Джо. Публика зааплодировала. Ну или кто там должен аплодировать? Хлопали даже двое гостей на диване. А я вдруг ощутила к ним внезапную, иррациональную ненависть. — Я тебе позвоню, Виктория, — вдруг пробормотал Джо уголком рта, пожимая одновременно руки своим гостям.

Картинка исчезла. Появилась реклама пива. Ненавижу пиво!

Пощелкала по всем каналам, но — нет, Джо исчез. Никакого «Шоу Джо». Внезапно я ощутила себя голой, надела пижаму и легла спать.

На следующее утро, пробираясь по бывшему полю боя, в которое превратилась моя квартира, и пытаясь отыскать что-нибудь пригодное для надевания на работу, я думала о том, что произошло накануне вечером. «Бред!» — думала я. Дичь собачья.

И все же…

Вот пустой бокал, окурок косячка в пепельнице… Диск Майлза Дэвиса в плейере, по-прежнему на «паузе». Кругом валяется белье. Даже серьги под диваном.

По дороге на работу я купила «Нью-Йорк таймс», но там ничего не было о сигнале Номеру Первому наших ВВС с другой стороны Галактики. А может, и не должно? Как последняя идиотка, я даже просмотрела рейтинги телепрограмм, хотя и знала, что впустую. Никакого «Шоу Джо».

Проведя час за работой, я выбросила эту историю из головы. Я бы и совсем о ней забыла, но ведь Джо обещал позвонить. Вечер или два — ну ладно, пару недель — я почти ожидала услышать его голос каждый раз, когда брала трубку.

Но все, проехали. Правда, пару раз, ладно — с десяток, я пощелкала по каналам, но на самом деле и не ожидала найти «Шоу Джо». И разумеется, не нашла. Поместила эту историю под заголовок «Неразгаданные тайны» и думать о ней забыла.

А через три недели, стоя в очереди в забегаловке на углу Бродвея и Девяносто шестой улицы, я случайно бросила взгляд на гигантские буквы заголовка в таблоиде:

ДОМОХОЗЯЙКА РАЗДЕВАЕТСЯ ДЛЯ ПРИШЕЛЬЦА

Ее сексуальный бюстгальтер наполнил энергией межзвездный контакт

Обычно я никогда не покупаю такие газеты. Представьте же мое удивление, когда я прочла там свою собственную историю, только имена другие. Эта женщина, она живет в Бенде, штат Орегон, вступила в контакт с неким образом, она называла его Луксор, который вел какое-то игровое шоу по телевизору и убедил ее поиграть в нечто вроде рулетки на раздевание для «поддержания его работоспособности», чтобы он мог организовать встречу между внеземным разумом и экс-президентом Рейганом. Даже говорить не стоит, что она голосовала не за демократов, а за республиканцев.

Сначала я была поражена. Потом меня обуял скепсис. Потом, черт возьми, — возмущение. Я пыталась позвонить в «Уикли уорлд глоуб», но у них не было телефона, только абонентский ящик, а потому пришлось обратиться к единственному «своему» человеку в газетном бизнесе — моей бывшей лучшей подруге Шэрон, у которой была колонка «Персоны» в «Виладж войс».

Прочитав ей заголовок, я невинным голосом заметила:

— А мне казалось, они специально придумывают такие истории…

— Конечно, придумывают, — бодро отозвалась Шэрон.

— А вот и нет, — возразила я и пересказала ей с некоторыми подробностями, что со мной произошло. Может, подробностей было даже слишком много, потому что, судя по голосу, она вдруг занервничала.

— Я тебе перезвоню, — решительно заявила она. Но не перезвонила. И на мои звонки тоже не отвечала.

Я подождала несколько дней, а в это время старательно изучала таблоиды, выискивая истории с продолжением, но там был только Элвис и обычная чушь про НЛО. В конце концов я позвонила Шэрон на работу и оставила ей сообщение на автоответчике:

— Либо позвони мне, либо я расскажу твоей матери, чем ты на самом деле занимаешься в «Войсе».

Она перезвонила.

— Давай встретимся после работы, — предложила Шэрон.

— Прекрасно, — сказала я. И мы встретились в кафе на углу Двадцать первой улицы и Парк-авеню, как раз на полпути между ее офисом и моим.

Когда я прибыла, в кабинке вместе с Шэрон сидела высокая темноволосая женщина. Вся эта история и поведение Шэрон в частности настолько выбили меня из колеи, что я не обратила особого внимания, когда она представила ее как Элеонор из НАСА. Я подумала, что это округ на Лонг-Айленде.

— Рада познакомиться, — буркнула я и повернулась к Шэрон: — Объясни-ка мне, дорогая, почему ты себя так по-сволочному ведешь?

— Потому что со мной, Виктория, произошло то же самое. Это случилось с тысячами женщин.

— Случилось… что? — тупо переспросила я. Вообще-то я собиралась выпить кофе, но тут решила, что стакан вина будет уместнее. И Шэрон, и ее подруга пили именно вино.

— Пару недель назад, — начала Шэрон, — в моем домашнем компьютере возникла электронная сущность. В образе мужчины. Он хотел, чтобы я нарядилась для него в кожу и кружева.

— Кожу и кружева?

— У меня небольшая коллекция для личного употребления.

— И наверняка ты курила травку?

— Ты же знаешь, я больше не употребляю наркотики. Я бросила, когда ты начала.

— И он сказал тебе, что собирается установить контакт с президентом Клинтоном?

— С далай-ламой.

— И ты поверила?

— Нечего изображать праведное негодование, о’кей? Честно говоря, Викки, я решила, что у какого-то сексуально озабоченного хакера крыша совсем поехала и он сотворил этот шедевр. Но ведь безобидная же штука, правда? Я и сама немного хакер, так чего уж там… В общем, он меня завел. С компьютером это получается более физически ощутимо, чем с телевизором. Можно водить «мышью» по всему…

— Пожалуйста, без подробностей. — Я почему-то рассердилась. — Значит, вся история Джо — абсолютная чушь?

— Не совсем, — вмешалась в разговор Элеонор из НАСА.

— После твоего сообщения, — продолжала Шэрон, — мне стало любопытно, и я послала запрос в Интернет…

— Вот такой, — снова встряла Элеонор: — «Ты занималась безопасным сексом с электронной сущностью?» — Она застенчиво улыбнулась и устремила взгляд в стакан с вином. Тут я вспомнила, на кого она похожа. На девушку из «Секс, ложь и видео», на ту, что покрасивее. У нее еще мужское имя…

— К полуночи мне ответили тысяча сто женщин с трех континентов, — продолжала рассказ Шэрон. — С ними со всеми общался некий электронный образ и…

— Общался?! Соблазнил! Совратил! Изнасиловал — так точнее всего!

— Ну, все равно. Да не волнуйся ты так, о’кей? Вечно ты лезешь в бутылку. Скажем так: убедил вечером одиннадцатого октября раздеться под тем предлогом, что…

— Одиннадцать сотен за один вечер?

— Это называется «многозадачность», — пояснила Элеонор.

— Короче, — продолжила Шэрон, — все они… мы… рассказывают одну и ту же историю: временная сущность, плазменное облако межзвездного разума, встреча на высшем уровне. Детали варьируются, но результат всегда один.

— Мы все для него разделись, — констатировала Элеонор.

— Устроили стриптиз, — подтвердила Шэрон.

— Значит, это все надувательство, — разочарованно протянула я.

— Вроде того, — согласилась Элеонор. — Но как во всяком хорошем розыгрыше, в нем должна быть малая толика правды. Я точно знаю, потому что мы в НАСА…

— Подождите, НАСА — это космическое агентство?

— Господи! — возмутилась Шэрон. — Я же тебе все объяснила, как только ты сюда явилась!

— Мы в НАСА отслеживали эту штуку целый месяц, — спокойно продолжала Элеонор. — И…

— Какую… штуку?

— Электронную сущность. Которую вы назвали Джо, а Шэрон — Рубеном.

— Рубеном?

— Слушай, пусть она закончит, о’кей? — вмешалась Шэрон. — Никогда ты не даешь никому договорить.

— Мы в НАСА выяснили, что в октябре в наших окрестностях появилась свободно перемещающаяся, обладающая сознанием сущность в форме электронной матрицы. Она обнаруживала себя в принадлежащих НАСА глобальных спутниковых системах связи, в Интернете, в системах кабельного телевидения, даже в телефонных линиях. Мы продолжали слежение, но двенадцатого октября она внезапно исчезла. Позже мы выяснили, что она вступила в контакт с тысячами людей, только с женщинами, а мы ничего об этом не знали.

— Но я поняла, что вы были одной из них, — пробормотала я.

— Свою личную жизнь я в работу не вмешиваю, — с достоинством проговорила Элеонор. — По крайней мере я в тот момент считала ее личной. Пока не увидела в Интернете сообщение от Шэрон.

— Значит, Джо был реальным? — обрадовавшись непонятно чему, спросила я, но на самом деле почувствовала облегчение при мысли, что все это — не полный обман. Потом до меня дошло, у меня отвалилась челюсть. — Электронное сознание, которое само себя сотворило?

— Не само себя, — возразила Элеонор. — История о плазменном облаке, о небиологическом разуме, превышающем по размеру Солнечную систему, — это все правда. Как только мы поняли, что надо искать, то тут же его нашли — по другую сторону Галактики. Это облако плазмы действительно создало временную электронную сущность. Тут никаких сомнений. Цепи матрицы имеют нечто вроде ДНК. Сейчас в НАСА пытаются разработать способ прямого контакта с облаком плазмы, так как интерфейс, который оно сотворило, был временным и уже исчез.

— К тому же оказался таким долбаным вруном! — с возмущением воскликнула Шэрон.

— Но подождите, — вмешалась я. — Если все это правда — Джо и его создатель, — то где тогда ложь?

— Все остальное, — махнула рукой Шэрон. — Клинтон, Стефанополус, Борт номер один, далай-лама, Рональд Рейган, Майкл Джексон…

— А Майкл Джексон тут при чем?

Элеонора покраснела и опустила взгляд в бокал с вином.

— Не будь такой занудой, о’кей? — поджала губы Шэрон. — Вечно ты нудишь. Говорю тебе, телефонный звонок далай-ламе, или матери Терезе, или кому там еще — бред собачий и чистейшее вранье.

— Если все эти разговоры про связь и контакт — вранье, в чем тогда смысл? — в недоумении спросила я. — Зачем он с нами вообще разговаривал?

— Сами подумайте, — вставила Элеонор и снова покраснела.

— Думай крепче, — ухмыльнулась Шэрон.

— Девушки, неужели вы серьезно? Джо, ну, эта сущность, она воспользовалась нами… чтобы развлечься? Только для этого?

— Секс, — пояснила Элеонор, — в этом все дело.

— Секс-тур, так сказать, — фыркнула Шэрон.

— Инициатива исходила либо от электронной сущности, либо от облака плазмы, — продолжала Элеонор. — Либо сразу от обоих. НАСА в этом еще разбирается.

Что тут скажешь?

— Черт меня подери, — проговорила наконец я и махнула, чтобы принесли чек.

— Там была еще одна ложь, — заявила Шэрон, пока мы платили по счету каждый за свою долю.

— Какая?

— Что он позвонит.

— Ах, это… — протянула я, мы как раз вышли на Парк-авеню и стали искать три отдельных такси. — Ну, в это я никогда не верила.

МАК И ДРУГИЕ

Что я тогда думал? То же, что и сейчас. Думал, все это вроде как дико, хотя и вполне законно. Но я вроде бы соглашался с родственниками, что Завершение необходимо. Выгляните-ка в то окно. Точно могу вам сказать, оказаться так высоко в Оклахома-Сити — редкое дело. С тех пор как это случилось, в этом городе кое-что предприняли насчет высоких зданий. Как будто этот сукин сын подровнял город под гребенку.

Черт подери, мы и сами хотели Завершения, но у них было постановление аж из самого Верховного Суда. Сначала я думал, это все политика, и решил: ну их всех в жопу. Ладно, не пишите слова «жопа». Как вы сказали, из какой вы газеты? Никогда про такую не слышал. Да что про меня говорить… В общем, я был, как бы сказать, разъярен, ну да, самое подходящее слово, значит, разъярен, а потом понял: все дело в «Акте о правах жертв». Поэтому мы отменили казнь и построили чаны. Остальное вы знаете.

А хотите знать подробности, вам надо поговорить с моим заместителем в то время, он занимался всякими деталями. Теперь он и сам начальник. Скажите, это я вас послал. И привет передавайте.

В то время я считал, что мы открываем ящик Пандоры, и, кстати, так и говорил. Разумеется, потом выяснилось, что случаев оказалось куда меньше и ни одного в таком масштабе. А какие есть, все у нас. Мы в этом деле нечто вроде монополистов. Видите пену в чанах? Это одиннадцать экземпляров того парня, который похищал маленьких девочек в Огайо. Генетический порок, знаете ли. Даже одиннадцать — необычно. Как правило, мы строим четыре, ну, может, пять штук. Ну а столько, сколько маков, даже близко не было.

Строим, растим — как вам будет угодно. Если интересуетесь технологией, то вам надо к самому Чангу чанов — это местная шутка. Чанг — хороший парень. Он пришел к нам из агрошколы для маков, с тех пор так и работает в исправительной системе. Был студентом по обмену, а потом встретил девушку из Макалистера, да так и не вернулся домой. Забавно получилось. Она — моя троюродная сестра, так что теперь у меня зять индус. На самом деле он, конечно, не индус.

Унитарианец, естественно. Нас в Макалистере несколько, но в тюрьме работаю я один. Я только-только окончил агрошколу, это было мое первое задание. Ну, что о нем сказать? В моей стране… у нас такого нет… ну, вы понимаете. Оно меня и завораживало, и отталкивало.

Технологии клонирования есть у всех. Проблемы в скорости роста. Животные достигают зрелости намного быстрее. Так что пришлось проделать весьма существенную работу. Взрослый скот — за шесть недель, утки — за десять дней. Генные преобразования. Энзимные ускорители. Они хотели получить взрослых маков за два с половиной года, а мы выдали сто шестьдесят восемь тридцатиоднолетних мужчин за одиннадцать месяцев! Я часто приходил сюда и наблюдал за ними, смотрел, как они растут. Только никому не говорите, особенно моей жене, Джин, но я даже как будто привязался к ним.

Тяжело? Должен сказать, что и правда было тяжело. Но ведь, если подумать, работа фермера тоже нелегка. Фермер может любить своих свиней, но все равно их отправляет. Сами знаете куда.

Об этом вам надо расспросить юридическую службу. Моя работа не связана с этими аспектами. Мы вырастили уже сто шестьдесят восемь, одного мне пришлось уничтожить еще до того, как он начал ходить. Для того, чтобы они могли включить в группу настоящего. И не спрашивайте, что я об этом думаю.

Пришло второе постановление суда. Его передали, когда маки были в чанах. Чья-то замечательная идея в Министерстве юстиции. Подозреваю, они считали, что вся процедура станет, так сказать, более легитимной, если включить настоящего Маккоя. Но потом пришлось решать, кто его получит. Юристы ничего не хотели об этом знать, а мы — тоже. Кто-то добыл одну из этих штук, знаете, которыми пользуются для лотерей. Оно и было лотереей, если хотите знать. Только странной, вот что я вам скажу.

Странной потому, что победитель не должен знать, выиграл он или нет. Он или она. Это вроде расстрела целым взводом. Никто не знает, у кого настоящий патрон. Предполагалось, что никто не знает, кому достался настоящий. Уверен, где-то это записано, где-нибудь в архивах, но дело, разумеется, засекретили. Из какого вы, говорите, журнала?

Засекретили? Да все уничтожили! Таково условие контракта. Думаю, тот, кто нумеровал маков, знал, но ведь дело было пять лет назад, а с тех пор много воды утекло. Вероятно, это можно узнать, поговорив с водителями, которые занимались доставкой, или с водителями, забиравшими останки, или даже с самими семьями. Но ведь это будет незаконно, так? Да и с этической точки зрения тоже неправильно, если хотите знать мое мнение, это может помешать всему проекту, то есть Завершению, а ведь существует «Акт о правах жертв». Для того нас и наняли. Чтобы сохранить тайну. И мы сохранили. Конец фильма.

То было неплохое дело, мы тогда только начинали этот бизнес — я имею в виду доставку осужденных — по контракту с городским советом. Конечно, маки были в основном местными, но не все. Некоторых пришлось увозить из штата — двоих, например, в Калифорнию. Проблема была не в безопасности — все эти маки довольно смирные. Полагаю, их такими сконструировали. Или «сконструировали» здесь не подходит? Так или иначе, дело в другом, в общественном мнении, а если честно, то во внешней стороне вопроса. Нельзя же, в самом деле, разъезжать с полным автобусом маков. К тому же большинство семей не желает, чтобы у порога толпились ребята с телевидения и из газет, как у дверей кинозвезды. (Хотя некоторым нравится.) Так что мы доставляли их в фургонах, двоих-троих за раз, в основном по утрам, вроде как тайком. Пока все не закончилось, прессе сообщали, что мы еще прорабатываем детали. Некоторые из, так сказать, клиентов записали их доставку на видеопленку. Думаю, как раз те, кто потом записал и казнь.

Я не из тех, кто делает из этого проблему. Никаких соплей. Я сам ездил со своими водителями, особенно вначале, и видел немало безутешных родственников. Видели бы вы благодарность на их лицах! Вы получаете собственного мака, чтобы убить его, как хотите. В этом смысл Завершения. Я тогда почувствовал гордость за Америку, хотя, конечно, все это страшная трагедия. Просто невыразимая!

Можете поговорить с любыми водителями. Я не возражаю. Так на каком канале вы работаете?

Вы не поверите, сколько тогда было разговоров, какое паблисити. Это был громадный триумф «Акта о правах жертв». Теперь он вошел в конституцию, если я правильно помню? Может, я и ошибаюсь. Но разумеется, ту работу не назовешь такой уж приятной, даже если учесть, что лично я всегда был на стороне родственников, поддерживал Завершение и все такое прочее.

Выглядели обычно. Вот как вы, только без бороды, конечно. Ни один ничем не выделялся. Все абсолютно одинаковые. Подразумевалось, что один из них — настоящий Маккой, ну и что? Вся идея клонирования к тому и сводится, что каждый из них точно такой же, как первый, правда же? Раньше никто об этом и не думал. Вы случайно не из ток-шоу какого-нибудь?

С нами они не разговаривали, не могли, даже если бы и вздумали, да и мы не больно-то хотели с ними болтать. Они были замотаны так, что оставались только глаза. И видели бы вы эти глаза! Все старались не встречаться с ними взглядом. У меня был один, так он так блевал, что измазал весь фургон, хотя теоретически человека не может вырвать через такую повязку. Я потом сказал диспетчеру, что мой фургон надо теоретически мыть. Ха-ха.

Для меня они все были на одно лицо. Вроде как перепуганные и мрачные. С трудом заставил себя их ненавидеть, даже несмотря на то, что они сделали, или их отец сделал, или как там его еще назвать… Говорят, они могли прожить всего пять лет, а потом их внутренности превратились бы в кашу. Так что тут проблем не было. Согласно «Акту о правах жертв», все нужно сделать в течение тридцати суток, если считать с момента доставки.

Сам я доставил тридцать четыре мака. Это из ста шестидесяти восьми. Увидел тридцать четыре прекрасные семьи — довольно точный разрез американского общества: черные и белые, католики и протестанты. Евреев мало.

Да, эту сплетню я слышал. А что вы хотите, такой слух обязательно возникнет, если вспомнить, что один из них должен быть настоящим Маккоем. Были и другие слухи. Например, что семья простила одного из маков и отослала его в какую-то школу. Это было бы нелегко. Я имею в виду, что если у вас есть мак, вы должны в течение тридцати дней вернуть тело. Я, например, слышал такое: как будто семья поменяла тела после автокатастрофы. По другой версии, они сожгли у столба другое тело и потом сдали останки. Но в это тоже трудно поверить. На костре сожгли только одного мака. Им пришлось получить на это особое разрешение. В наше время в Оклахоме, черт возьми, нельзя жечь даже листья.

Что? Собирала санитарная служба. Фирма «СаниМед», они занимаются сбором медицинских отходов. Нам не разрешают участвовать в ликвидации останков. Они вам вряд ли могут многое рассказать. Что они увозили? Ну, кости, пепел. Мясо, в общем.

Разумеется, кое-что было весьма и весьма печально. Но в этом бизнесе к такому быстро привыкаешь. Мы не должны были укладывать их в мешки, но сами понимаете… Поразил меня только один случай — распятие. Не та идея, если хотите знать.

Мы-то никаким образом не могли узнать, кто из них был настоящий Маккой, во всяком случае, по тому, что нам приходилось забирать. Вам бы поговорить с безутешными родственниками. Хорошие люди, может, иногда немного нетерпеливые. Третья неделя была самой напряженной в смысле графика работы. Сначала люди так долго ждали Завершения, потом поиграли со своими маками неделю-другую, а потом им надоело. Конечно, «поиграли» — не то слово, но вы понимаете. Потом: паф-паф, и все, вызывай «СаниМед», лапонька. Хотели избавиться от тела в тот же миг.

Мы, конечно, не тянули, но график был очень плотный. Ну, если говорить о том, что нам приходилось убирать, то мне не было так уж тяжело. Это ведь не люди. Некоторые были сильно изувечены. Да-а-а, некоторые были изувечены очень сильно.

Я не вправе обсуждать конкретные семьи. Могу сказать только одно: церемония, или уничтожение, или казнь, как бы ни назови, не всегда была в точности такой, как можно ожидать или как всем бы хотелось. Одна из семей даже хотела отпустить своего мака. А раз этого не разрешалось, они захотели, чтобы были похороны. Подумать только: похороны токсичных останков!

Не могу сообщить вам их имена. Даже номера не помню.

Кажется, где-то между 103-м и 105-м.

* * *

Я этого не стыжусь. Мы ведь христиане. «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим». Мы пытались все сделать легально, но в администрации штата и слышать об этом не хотели, ведь приговор был вынесен. У нас было тридцать дней, мы ждали до последней недели, а потом воспользовались ветеринарным набором. Летальная инфекция, ах нет, инъекция, ну, вы понимаете. Все делал врач, но нам пришлось вставлять шприц. Мне кажется, что одним из прав жертв по «Акту о правах жертв» должно быть… Но впрочем, наверное, нет.

Ходили слухи, что еще одна семья простила и как-то сумела все уладить, но мы их никогда не встречали. Говорили, что они поменяли тела во время автокатастрофы, а потом отослали своего мака в лесную школу в Канаде. Даже если это и правда, в чем я сомневаюсь, ему сейчас должно быть уже пять лет, а у них максимальный срок жизни десять. Говорят, через десять лет их внутренние органы твердеют. Так в каком агентстве вы работаете?

Своего мы сбросили с самолета. У моего дяди есть большое ранчо за Мэйфилдом. Со взлетной полосой и всеми делами. «Сессна-172». Это, конечно, незаконно, но что они нам могут сделать? C’est la vie, точнее, c’est la mort — такова смерть. И все дела.

Они заставили нас убить его. Разве он не был наш? Мы могли делать с ним все, что захотим. Разве не в этом смысл? Он убил моего папочку, как собаку, и если я хочу привязать его, как собаку, это только мое дело! Говоришь, ты из колледжа? Что-то ты слишком любопытный.

Электрический стул. Он в гараже. Хочешь посмотреть? Там на сиденье осталось пятно дерьма.

Мой папа пришел домой с маком, позвал нас с мамой на задний двор и заставил смотреть, как он в него стрелял. Прострелил с ног до головы. Никому от этого лучше не стало. Моя тетя все равно не оживет. Ее тела почти не нашли, только часть ноги. Не хотите конфетку? Это из Англии.

Вечность? Это было всего пять лет назад. Я отказалась от доставки. Думала, я одна такая, но потом узнала, что были еще восемь семей. Думаю, их снова засунули в чан. В любом случае они больше пяти лет не живут. У них твердеют внутренности. Разрушается ДНК или что-то в этом роде.

У меня было другое Завершение, свое собственное. Вон фотография моей дочери. А что до маков, то они все умерли. В свой срок. Немного пожили, страдали и умерли. Какое нам всем до этого дело? Как вы сказали, из какой вы церкви?

Я не возражаю против того, чтобы сообщить вам нашу настоящую фамилию, но если будете нас называть, то лишь как № 49. Это номер, который мы получили в лотерее. Мы получили своего мака в среду, продержали его неделю, потом посадили на кухонную табуретку и выстрелили ему в голову. Мы и понятия не имели, сколько от этого будет грязи. Им следовало дать нам какие-то инструкции или указания.

Никто не знал, какой из них настоящий. Так и должно быть. Иначе для всех остальных Завершение будет испорчено. Но могу вам сказать, наш — не был. Я просто чувствовала. Потому мы его просто пристрелили и на этом закончили. Нет, я не слишком нервничала из-за убийства чего-то едва живого, хотя подразумевалось, что у него сохраняются все чувства и воспоминания. А вот некоторым понравилось, они даже посетили несколько казней. У них было нечто вроде локальной сети.

Дайте взглянуть на ваш список. Вот с этими двумя я бы точно поговорила: 112-й и 43-й. Ну, может, еще 13-й.

Значит, вот как они нас называют — 113-й? Я снова превратился в номер. Когда увольнялся из армии, то надеялся, что больше такого не будет. Полагаю, у нас был настоящий, настоящий Маккой. Потому-то его так трудно было убить. Мы разрезали его двуручной пилой. Нет, сэр, мне было плевать на кровищу. Да, он мучился ужасно. Все двадцать с чем-то минут, вот сколько это заняло. Я бы скормил его своей собаке, если бы они не потребовали вернуть труп. Конец долбаного кино.

О да. Вдвое больше удовольствия, вдвое больше забавы. Даже втрое. Я считаю, только один способ был лишним, у № 61. Распятие. Считаю, возникают неправильные мысли. Но соседям понравилось.

Утопить в туалете — тоже неплохо придумано. Яд, огонь, повешение — все, что хотите. Люди тащили из библиотеки старинные книги, но все эти средневековые штучки требуют специального оборудования. Один парень построил дыбу, но соседи возражали против воплей. В конце концов, даже «Права жертв» должны иметь ограничения. Это и к сажанию на кол относится.

Полагаю, у нас был не настоящий Маккой. Хотите знать почему? Он был такой спокойный и грустный. Просто закрыл глаза и умер. Уверена, что настоящего было бы убить куда труднее. Мой мак не был невинным, но и виноватым он тоже не был. Пусть он и выглядел как мужчина тридцати одного года, на самом деле ему было всего восемнадцать месяцев, и это как-то чувствовалось.

Я убила его, просто чтобы рассчитаться. Нет, не месть, просто Завершение. После того как пришлось столько потратиться на процесс, судебные издержки, не говоря уже о клонировании, доставке и всем остальном, было бы глупо не сделать этого, как вы считаете?

Да, я тоже слышала разговор о выживших, но полагаю, это просто слухи. Вроде того, что Элвис жив. Было много всяких слухов. Говорили, будто одна семья простила своего мака и пыталась услать его в Канаду или куда-то еще. Я не верю!

Можете попробовать поговорить с № 43. Они всегда утверждали, что у них был настоящий. Могу вам сказать, что мне было неприятно, да и сейчас еще неприятно, ведь мы все равным образом должны ощутить Завершение. Но некоторые всегда лезут вперед, вечно им надо быть номером первым.

В любом случае сейчас все кончено. Как вы сказали, на какую адвокатскую контору вы работаете?

Я точно знаю, что он был настоящий. Такой уж у него был злобный взгляд. Посидев неделю в крысиной норе, он уже так не смотрел.

Некоторым обязательно надо протестовать, писать письма и все такое. Но если кто-то родится, чтобы умереть?

Как протестовать против этого?

Жизнь не кончилась вместе с Завершением. Я продолжаю жить своей жизнью. Снова женился и уже развелся. Из какого, говорите, вы колледжа?

Настоящий Маккой? Думаю, он помалкивал и умер, как все остальные. А что он должен был говорить: «Вот он я!»? Чтобы самому себе навредить? А насчет того слуха, что кто-то выжил, скажу вам так: это из той же серии, что разговоры о духе Элвиса Пресли.

Еще ходила история о том, что кто-то подменил труп после автоаварии и отправил своего мака в Канаду. Я бы этому не слишком доверял. Люди в наших местах думать не думают о какой-то там Канаде. И о прощении — тоже.

Мы воспользовались ветеринарным набором, там есть яд. Слышал, что семей двадцать сделали то же самое. Мы усадили его, и Мэй сделала укол. Как воду в туалете спустила. Нам с Мэй — она уже умерла, Господи, упокой ее душу — нужно было Завершение, а не месть.

Вот этот, тринадцатый, как-то говорил мне, что у него был настоящий Маккой, но, на мой взгляд, он выдавал желаемое за действительное. Не думаю, что можно было как-то отличить настоящего. Не думаю, что вам бы и захотелось, если бы вы даже могли.

Боюсь, вам не удастся спросить его, они все погибли при пожаре, вся семья. Это случилось за день до того, когда они планировали провести церемонию. Какая-то медленная штука, они что-то придумали с проволокой, я не знаю подробностей. Была утечка газа или что-то в этом роде. Они все погибли, а их мака уничтожило взрывом. Огнем и взрывом.

Это было… У вас есть карта? О, какая подробная! Вот здесь. На углу Оук-стрит и Инкрис-стрит. Всего в полумиле от места первого взрыва. Ирония судьбы. Дома теперь нет. А вы из какой страховой компании, я что-то запамятовал?

Видите ту новую дорожку? Там теперь магазин, а раньше стоял дом. Там жила семья из тех, которые потеряли своих любимых и близких при взрыве в Оклахома-Сити. Они получили одного из маков по «Акту о правах жертв» для Завершения. Но к несчастью, случилась еще одна трагедия. Еще до того, как они прочувствовали Завершение. Неисповедимы пути Господни.

Нет, никого из них не осталось. Был какой-то бездомный парень, который тут болтался, но полиция его прогоняла. С бородой, как у вас. Может, друг семьи или какой-нибудь полоумный кузен, кто знает? Столько горя они пережили. Теперь он живет на задах магазина в старом контейнере.

Вон там. Та желтая штука. Ее никогда не чистят. Не знаю, почему ее не уберут из города, но она тут почти пять лет.

Я бы туда не пошел. С ним лучше не шутить. Он никого не трогает, но кто знает…

Делайте как знаете. Если вы постучите, он выйдет. Подумает, что вы принесли ему поесть или что-то в этом роде. Дети иногда стучат просто так, балуются. Только не подходите близко, там такая вонь.

— Папа?

«СКАЖИ ИМ, ЧТО ОНИ ДЕРЬМО, И ПУСТЬ ИДУТ В ЗАДНИЦУ!»

— Мистер Президент, есть звонок, возможно, вы захотите поговорить. Это из НАСА, тот парень, с которым вы встречались в прошлом месяце в Центре Кеннеди.

— Прекрасно. Как там его зовут, Пэлавер? Соедини. Алло! Говорит Президент.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Что? Алло!

— Это доктор Салавард, мистер Президент. Из НАСА, программа СЕТИ. Помните, мы встречались в Центре Кеннеди? Вы дали мне этот номер и сказали, чтобы я позвонил в первую очередь прямо сюда, если мы получим результаты. Не ждать, пока все научное сообщество будет…

— Да, да, я помню, доктор Салавард. Так что у вас для меня?

— Мы получили сигнал, сэр. Так называемый специфический сигнал. С абсолютной достоверностью пока сказать нельзя, но…

— Вы имеете в виду контакт с внеземными цивилизациями какого-то типа?

— Складывается именно такое впечатление, сэр.

— Впечатление? Вы можете сказать мне что-либо определенное?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Что заставляет вас думать, что сигнал идет от разумного источника?

— Характеристики, мистер Президент. Сигнал, который мы получаем, является не цикличным повторением, а серией волновых пиков супернизкой частоты в цифровой последовательности, известной как возрастающий логарифм. Это практически точный признак разумности и намеренности. Мы с довольно большой достоверностью может полагать, что это именно контакт.

— С достаточной достоверностью, чтобы сообщить об этом завтра моему кабинету? Плюс нескольким избранным гостям с Капитолийского холма?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Вы сможете сделать свое сообщение по спутниковому телефону. Завтра здесь, в Белом доме, встреча до завтрака. Мои сотрудники позвонят вам ровно в восемь. Надеюсь, вам не нужно напоминать, что никому — ни слова.

— Леди и джентльмены, у нас сегодня неожиданный гость, сюрприз. Нам звонит по спутниковой связи доктор Бруно Салавард. Он в НАСА отвечает за программу СЕТИ. Вы не сидели бы здесь, если бы не были осведомлены о сути этой программы и о том, какое значение я придаю этому начинанию. Давайте, доктор Салавард, расскажите то, что уже рассказали мне.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— А теперь у нас есть время для нескольких вопросов. Вы можете задать их непосредственно доктору Салаварду, у нас включен динамик. Сенатор?

— Доктор Салавард, что заставляет вас думать, что это сигнал от внеземного разума? Разве не может он оказаться пульсаром или даже отраженным радиосигналом от нашего собственного спутника?

— Сенатор, мы уже проверили возможность такой ошибки. Сигнал идет к нам от системы Гордел 3433В, ближе к центру нашей галактики. Можно сказать, ближайшие соседи.

— Адмирал, хотите задать вопрос?

— Да, мистер Президент. Есть какие-нибудь с-соображения, что этот б-ближайший сосед хочет нам с-сообщить, профессор?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— У меня есть вопрос. Я — конгрессмен Элейн Лонгвуд из Чикаго. Какова процедура преобразования этой логарифмической математической последовательности в слова? Сколько времени пройдет, пока мы получим сообщение на языке, который сможем понять?

— Это является нашим главным приоритетом, миссис Лонгвуд. В этот самый момент, пока мы с вами разговариваем, сигнал обрабатывается в НАСА синтаксическим экстра-полятором на базе процессора 986. Если мы получим формулу, подлежащую компьютерной обработке, иначе говоря, то, что мы называем «дружественный стек»…

— Кстати, насчет дружественности. Мы полагаем, что они расположены к нам дружелюбно?

— Мы д-делимся этой информацией с другими членами Н-НАТО?

— Есть ли шанс, что они окажутся людьми вроде нас?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Спасибо, доктор Салавард. Леди и джентльмены, на этом мне придется прервать вопросы, чтобы доктор Салавард вернулся к своей работе. Сотрудники Белого дома будут держать вас в курсе развития событий. Доктор Салавард, спасибо, что уделили нам время. Надеюсь, мне не надо говорить, с каким нетерпением я буду ожидать известий от вас.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Доктор Салавард, это вы? С вами будет говорить Президент. Вы можете говорить?

— Конечно.

— Привет, Салавард. Это Президент. Есть какой-нибудь прогресс? Мы приблизились к реальной расшифровке внеземного послания? Если, конечно, это действительно послание нам.

— Никаких сомнений, что оно предназначено именно нам, мистер Президент. На это указывают два признака: передача крайне локализована, и сигнал становится мощнее. По правде говоря, с момента совещания в Белом доме два дня назад интенсивность и частота сигнала возросли на коэффициент 4.

— Надеюсь, ваш психический экстерминатор с этим справится?

— Синтаксический экстраполятор, мистер Президент. Он работает на принципе…

— Я пошутил, доктор Салавард. Но я звоню не за этим. Я звоню, чтобы сообщить: сегодня днем я выступаю в Совете Безопасности, на закрытой сессии. Уже надеваю шляпу и направляюсь в ООН.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Рано или поздно эта новость все равно просочится, профессор. Мне не хочется, чтобы все выглядело так, как будто мы пытаемся утаить от мира эту историю.

— Да, сэр. Однако мне хотелось бы иметь нечто более определенное.

— Не сомневаюсь, что будете иметь. Надеюсь, вы позвоните мне, как только ваши люди получат какой-нибудь результат. Днем или ночью. Вас немедленно соединят с Овальным кабинетом. Просто позовите к телефону меня.

— Да, мистер Президент.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Салавард, это вы? Говорит Президент.

— Как все прошло, сэр?

— Заседание в ООН? Нормально. Даже великолепно. Они чуть с мест не повскакивали. Но когда мы сможем предоставить им что-нибудь конкретное? Мне нужно слово, фраза, пусть даже это будет «Добрый день, как поживаете?».

— Когда? Я не знаю, мистер Президент. Возможно, в течение ближайших часов, от силы — дней. Синтаксический экстраполятор дает восемьдесят девять процентов готовности, и он все еще работает. Если мы не потеряем сигнал до окончания сообщения…

— Потеряете сигнал? Почему мы должны потерять сигнал? Вы что-то от меня скрываете?

— Нет, сэр. Дело в том, что синтаксический экстраполятор запрограммирован в так называемом режиме обратной раскрутки. Это означает, что он анализирует только законченное сообщение. И если сигнал не затухнет до окончания передачи, все будет о’кей.

— Я рассчитываю на вас, Салавард. Надеюсь, ничего у вас там не протухнет. Тем временем, я полагаю, нам следует оповестить об этом публику, пока нас к этому не вынудили таблоиды. Я хочу рассказать об этом народу. Сегодня.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Говорит Президент, Салавард. Я не могу выступать в ток-шоу. Для этого у нас есть вице-президент. Но он не осведомлен о программе СЕТИ. Так что полагаюсь на вас.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Леттерман круче Лено, Салавард. Не дайте ему вас затюкать. Постарайтесь донести свою точку зрения.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Добро пожаловать в наше шоу, доктор Салавард. Давайте сразу быка за рога. Общаться с инопланетянами — ваша работа? Так сказать, ежедневная рутина?

— Скажи им, что они дерьмо, и путь идут в задницу!

— Вам ведь платят за это, я имею в виду, именно за это вы получаете зарплату? А ведь на это идут наши налоги, ребята, наши денежки! Разве мы не имеем права знать, что с ними делают?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Интересно, какие у ребят, которые посылают нам сообщения, гонорары? Нельзя ли нам заполучить одного из этих инопланетян к нам на шоу?

— Наша программа синтаксической экстраполяции основана на анализе завершенной кривой возрастающих частот, Дэйв. Пока алгоритм не будет завершен, мы не получим никаких данных. Однако мы надеемся, что процесс закончится в ближайшие часы, и тогда у нас будет первое сообщение от внеземного разума.

— Доктор Салавард, а вы проверили свой автоответчик, может быть, что-нибудь пришло, пока вы были в Зеленой комнате?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— В Зеленой комнате не было никаких зелененьких человечков? Надеюсь, они не явятся сюда за гонораром?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Спасибо, доктор Салавард, что пришли к нам на шоу. Оторвались, так сказать, от напряженных бесед по телефону с Президентом и тому подобного. Эй, ребята, ну-ка не трогайте это табло! Далее в программе Лайль Ловерт со своей новой невестой Деми Мур, вот только послушаем наших спонсоров.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Салавард, это вы? Говорит Президент. Я видел вас у Леттермана вчера вечером.

— К сожалению, я очень нервничал, мистер Президент.

— Бросьте, все было прекрасно.

— Вам не показалось, что я без конца повторял одно и то же?

— Послушайте, вы не позволили ему вас затюкать, а сумели высказать свою точку зрения. А это главное. Что это вы такой мрачный?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Вы от меня ничего не скрываете?

— Сигнал, сэр. Вчера вечером, пока я был в Нью-Йорке, начался, как мы это называем, ниспадающий логарифм. Когда я вернулся сюда, в Хантсвилл, сигнал уже начал затухать.

— Затухать? И что мы на данный момент имеем?

— Девяносто шесть процентов, мистер Президент.

— Ах так!

— Я понимаю, кажется, что это много, но, помните, я говорил вам, что наша программа синтаксической экстраполяции базируется на анализе завершенной алгоритмической кривой. Если последовательность усечена, мы получаем разрыв.

— Разрыв?

— Это похоже на предложение, в котором последнее слово объясняет все: существительные, глаголы — все. Мы все еще регистрируем сигнал, но…

— Ну и прекрасно. Сегодня я собираюсь выйти в эфир и обратиться к нации. Как говорится, куй железо, пока горячо.

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Я скажу им, что смысл сообщения не так уж и важен, сенсация в том, что такое сообщение существует. Мы не одни во Вселенной. Есть кто-то еще. Кто-то, кто хочет войти с нами в контакт. И, Салавард…

— Да, мистер Президент?

— Не давайте им повесить трубку. Я рассчитываю на вас.

— Мистер Президент, думаю, вы захотите ответить. Это…

— Салавард? Это вы? Как вам понравился мой «Треп у камина»? У вас есть для меня новости?

— Да, сэр. Плохие новости. Самые плохие.

— Вот дерьмо! Я так и знал.

— Мы потеряли сигнал раньше, чем кончилась экстраполяция. У нас остались только математические символы, которые ничего не объясняют. Мне очень жаль, мистер Президент. Следовало бы…

— Следовало что?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Что? Алло!

— Я говорю, сэр, что не знаю. Программу никак нельзя заставить работать быстрее. Если бы у нас возник еще шанс, мы могли бы вывести сжатую последовательность и прогнать ее через параллельный компилятор, который позволил бы нам начать анализ с первичного сигнала, но…

— Не извиняйтесь, Салавард. Вы сделали, что смогли. По крайней мере мы убедились, что программа СЕТИ — не пустая трата времени. Так? Черт возьми, теперь мы знаем, что в космосе кто-то есть, так ведь?

— Скажи им, что они дерьмо, и пусть идут в задницу!

— Почему же у меня так скверно на душе, а, Салавард? Может, мы что-нибудь упустили?

— Упустили, сэр?

— Может, они передавали нам нечто такое, что мы не готовы были воспринять? Нечто, что мы просто не желаем слышать?

— Я не могу представить, как такое возможно, мистер Президент.

— Ну ладно. Может, они еще дадут о себе знать. Вы подготовите свою программу. Почему бы им и правда не подать голос?

— Не вижу, почему бы и нет, мистер Президент.

— Что? Алло!

— Я говорю, почему бы и нет, мистер Президент.

ПЛЕЙЕР

Пояс — спокойное место. Солнце так далеко, что его пения не слышно. Рев миллиона миллионов звезд, пожирающих друг друга, превращается здесь в абсолютную тишину. Но молчание было прервано звуком: бип-бип-бип.

Афени Бен Кэрол услышала этот писк. Стала искать источник искателем, определила место определителем. То, что она обнаружила, было размером с автомобиль. Она затянула его сетью в трюм.

Афени Бен Кэрол назвали в честь ее матери и отца, а тех назвали в честь их родителей из предыдущего поколения. Она была из рода называющих, который пережил появление (вот они мы!) уже сотни поколений, что выпадает каждому называющему роду, а выживает лишь один из тысячи. И тогда обустраивается во Вселенной, где каждый вид, разумный или нет, проживает жизнь длиной в один оборот галактики.

Меньше, чем мне показалось, думала она. Не на английском, но на языке, в котором все еще звучали отголоски этой древней, летящей, скрипучей, ароматной смеси. Язык, как Дугласова ель, живет около пятисот лет.

* * *

Афени Бен Кэрол частенько разговаривала сама с собой. Она была хорошим слушателем. Она уже почти год барражировала вдоль Пояса, выискивая тяжелые металлы. То, что она нашла, оказалось серебристой сферой размером с автомобиль. Она втащила его в трюм сетью.

Не корабль, сказала себе А. Б. Кэрол. Это стало понятно сразу. Нет двигателя, нет систем притягивания и ориентации. В самой глубине юного сердца мелькнула тень древней, как мир, мечты: а вдруг это дым чужого костра? Ибо то была вещь, сделанная руками, а она и сама была из рода делающих.

Она прервала полет и вернулась с добычей домой. Ибо она была из рода домашних и собирающих, тех, что собирали ветви чужих планет и плели из них колыбели своим младенцам. Она несла добычу к древней, промытой водой и высушенной ветрами Заре, или Земле, или Золе, или Воле, или Соли, или Доле.

Группа Кью пригласила ее присутствовать (ведь она сетью втянула это в трюм). В Группу Кью входили: ТРан де Маркус, горько-сладкий Биттер Свит, Орсон Фарр и Гроон Элизабет плюс два комплекта близнецов для симметрии. Все они были из этого рода — любопытного, вопрошающего, сующего нос во все.

Группа Кью собралась на совет, а вокруг тихо кружили дубовые листья, мягко, как снег, укрывая землю. Прекрасные слушатели, они молча слушали песню небес: бииип-би-иип-бииип.

Каждый бииип состоял из меньших биипов, а в них, в свою очередь, слышались еще более краткие «бип». Математика. С математикой разобрался Биггер Свит. «Найди меня», — говорил пришелец.

* * *

Уже сделано, сказала себе Афени Бен Кэрол.

Они нашли маленькую панель размером с дверь. Внутри обнаружилась меньшая сфера, которая вращалась в луче неизменного света. Вращалась и пела: бииип-бииип-бииип.

ТРан де Маркус расшифровал музыку. «Поправь меня», — пела музыка. Так они и сделали, ибо были из поправляющего, налаживающего рода. Легкое покачивание, осмотр, простой тест рукой. Звезды натянулись на своих серебряных струнах. «Бииип» свернулось в «бум-м-м», долгое, плоское и высокое.

Потом прекратилось. Тишина была красноречива. «Отошли меня дальше», — шептала она. Группа Кью кивнула в унисон, ощущая себя покинутой. Их работа окончена.

Афени Бен Кэрол доставила его обратно в Пояс. Ее сопровождал Орсон Фарр. Мимо, кружась струящимся водоворотом, проносились планеты.

Афени Бен Кэрол думала о тех, кто находил и налаживал пришельца до нее, и о тех, кто до них и кто еще раньше. Космический путешественник стар. Интересно, кто найдет и наладит его потом, когда она снова отправит его в дорогу? А если никто не найдет, что тогда? Ей было страшно отпускать его от себя.

Его нужно находить и налаживать примерно каждый миллион миллионов лет. Иначе он замедлится, говорила она. Начнет раскачиваться. Появится фальшь в мелодии. А потом вообще перестанет играть. Страшно отпускать его от себя.

Давай оставим его здесь, предложил Орсон Фарр. Мы ведь можем прожить миллион миллионов лет. Но скорее всего нет.

* * *

Наверное, нет, сказала Афени Бен Кэрол, которая втянула путешественника в трюм сетью. Она натерла его, и он стал сиять, как зеркало. Заглянув внутрь, А. Б. Кэрол увидела миллион колец из кружащихся угольных искр, которые когда-нибудь, вероятно, смогут, которые когда-нибудь наверняка сумеют соткать еще один ищущий, находящий и налаживающий род.

Что он играет? — спросил Орсон Фарр.

А. Б. Кэрол направила его к звездам. Вселенную, ответила она, слегка крутанула его рукой и отправила дальше.

СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН

В первый раз Кен-678 увидел Мэри-97, когда был в очереди в муниципальном комитете по недвижимости, дожидаясь последних сообщений. Она стояла за два пробела от него: синяя юбка, оранжевый галстук, белая блузка слегка топорщится — в общем, обычная женская иконка. Он не знал, что она — Мэри, не мог видеть ее лица. Но она держала свою папку в обеих руках, как часто делали «старослужащие», и, когда очередь подтянулась вперед, он увидел ее ногти.

Красные.

Потом очередь мигнула, еще раз подтянулась, и она пропала. Кен был заинтригован, но быстро об этом забыл. Как раз шел очень напряженный период года, и он как оглашенный носился от Вызовов к Задачам. На той же неделе он снова ее увидел. Она задержалась у открытого Окна в узком Коридоре между «Копировать» и «Отправить». Проходя мимо, он замедлил движение, слегка повернув папку — трюк, которому он недавно выучился. Опять эти красные ногти! Любопытно…

Ногтей не было в открытом меню.

Красного цвета в меню тоже не было.

Кен воспользовался уик-эндом, чтобы навестить Дома Мать. Был ее день рождения или юбилей? В общем, что-то в этом духе. Уик-энды Кен ненавидел. Он привык к лицу Кена и без него чувствовал себя не в своей тарелке. И он ненавидел свое старое имя, а Мать непременно желала называть его по-старому. Он ненавидел все мрачное и пугающее, что таилось снаружи. Чтобы не впадать в панику, он прикрыл глаза и замычал (снаружи он все это мог), пытаясь сымитировать умиротворяющий гул офиса.

Однако настоящее ничем не заменишь, и Кен так и не смог расслабиться, пока не началась рабочая неделя и он снова не оказался внутри. Он любил мягкое электронное гудение поисковых машин, деловой поток икон, приглушенное маслянистое свечение Коридоров, мерцающие Окна с их расслабляющими картинами периферии. Ему нравилась его жизнь и его работа.

И на этой неделе он встретил Мэри, точнее, она его встретила.

Кен-678 только что удалил папку с документами из Поиска и передавал ее на Печать. Впереди он видел туманную толпу иконок и понял, что у автобуса, развозящего рекламные сообщения, будет очередь, а потому остановился в Коридоре — в зонах с напряженным движением режим ожидания весьма поощрялся.

Положив папку на подоконник, Кен открыл Окно. Разумеется, воздуха там не было, зато был прекрасный вид. Во всех Окнах Microserf Office 6.9 была одна и та же заставка: мостовая, маленькие кафе, цветущие каштаны. Апрель в Париже.

Кен услышал голос:

<Чудесно, правда?>

<Что?> — спросил он, смутившись. Две иконки не могут открыть одно и то же окно, тем не менее вот она, рядом с ним. Красные ногти и все остальное.

<Апрель в Париже> — проговорила она.

<Я знаю. Но как…>

<Маленький трюк, которому я научилась> — Она указала на свою папку, лежащую на его собственной и светящуюся с правой стороны.

<…вы это сделали?> — закончил он предложение, потому что оно было в его буфере. У нее было лицо Мэри, как раз такое, как ему нравилось. И разумеется, красные ногти.

<Когда они светятся справа, Окно читает их обе как одну> — объяснила она.

<Вероятно, читает только правый край, — предположил Кен. — Ловко>

<Я — Мэри, — сказала она. — Мэри-97>

<Кен-678>

<Вы замедлили движение, когда проходили мимо меня на прошлой неделе, Кен. Тоже неплохой трюк. Я считаю, вы почти достойны представления. Большинство трудоголиков здесь, в Сити-холле, довольно некоммуникабельны>

Кен показал ей свой трюк с папкой, хотя, похоже, она его уже знала.

<Сколько вы уже здесь, в Сити?> — спросил он.

<Слишком долго>

<Почему я вас раньше не видел?>

<Может, и видели, но не обращали внимания, — ответила она и подняла руку с красным лаком на ногтях. — У меня их раньше не было>

<Где вы их взяли?>

<Это тайна>

<Они выглядят довольно мило> — заметил Кен.

<Так довольно или мило?>

<И то, и другое>

<Вы со мной флиртуете?> — спросила она, улыбаясь улыбкой Мэри.

Кен попытался придумать достойный ответ, но не успел. Ее папка замигала, режим ожидания прервался, и она исчезла.

Через несколько циклов на той же неделе он снова ее увидел. Она задержалась у открытого Окна в Коридоре между «Копировать» и «Проверить». Он сунул свою папку поверх ее папки (свет справа) и встал рядом с ней, любуясь апрелем в Париже.

<Вы быстро учитесь> — с улыбкой заметила она.

<У меня хорошая учительница, — галантно отозвался он. А потом произнес то, что репетировал сотню раз: — А если и так?>

<Что значит «так»?>

<Флиртовал?>

<Значит, все — о'кей> — сказала она, улыбаясь улыбкой Мэри.

Кен-678 в первый раз пожелал, чтобы лицо Кена имело улыбку. Его папка мигала, но ему не хотелось пока уходить.

<Сколько времени вы уже в Сити?> — снова спросил он.

<Целую вечность. — Разумеется, она преувеличивала, но в каком-то смысле так и было. Она рассказала Кену, что работала в Сити, когда установили Microserf Office 6.9. — До этого архивы Офиса хранились в подвале, в металлических ящиках, а доступ осуществлялся руками. Я помогла занести их на диски. Это называлось «ввод данных»>

<Ввод?>

<Это было еще до нейронного интерфейса. Мы сидели снаружи, внутрь попадали через Клавиатуру и смотрели в нечто вроде Окна, называемого «Монитор». Внутри Офиса никого не было. Только картинки файлов и всего остального. И апреля в Париже тоже, конечно, не было. Его ввели потом, чтобы предотвратить клаустрофобию>

Кен-678 быстро посчитал в уме. Сколько же Мэри лет? Пятьдесят пять? Шестьдесят? Разумеется, это не имело никакого значения. Все иконки молоды, а все женщины красивы.

У Кена прежде никогда не было друга, ни в Офисе, ни снаружи. А тем более — подружки. Он спешил выполнить все свои вызовы и задачи, чтобы оставалось время побродить по Коридорам в поисках Мэри-97. Обычно он находил ее у открытого Окна, где она любовалась мостовой, маленькими кафе и цветущими деревьями. Мэри нравился апрель в Париже.

<Там так романтично, — говорила она. — Вы можете себе представить, что бродите по этим бульварам?>

<Наверное> — отвечал Кен, но на самом деле не мог. Он не любил ничего воображать. Предпочитал реальную жизнь или по крайней мере Microserf Office 6.9. Ему нравилось стоять с ней рядом, слушать ее мягкий голос Мэри и отвечать ей глубоким голосом Кена.

<Как вы сюда попали?> — спросила Мэри. И Кен рассказал, что его приняли на временную работу для доставки отсканированных в Офисе средневековых документов по длинной лестнице из Архива в Активный режим.

<Разумеется, тогда меня звали не Кен, — продолжал он. — Все временные иконки носили серое, и женщины, и мужчины. Нейронный интерфейс осуществлялся тогда через шлемы, а не через серьги. Никто из штатных сотрудников Офиса с нами не разговаривал, никто нас даже не замечал. Мы работали четырнадцать-пятнадцать цикло-дней подряд>

<И вам это нравилось> — странным тоном проговорила Мэри.

<Нравилось, — признался Кен. — Я нашел то, к чему стремился. Мне нравилось быть внутри. — И он рассказал ей, какое чудесное и странное чувство испытывал, когда становился иконкой, когда словно со стороны смотрел, как он сам двигается, ходит. Казалось, он одновременно находится и внутри, и вне своего тела. — Разумеется, теперь я привык> — закончил Кен.

<Конечно, привык> — согласилась Мэри и улыбнулась той самой улыбкой.

Прошло несколько недель, прежде чем Кен собрался с духом сделать, как он про себя выразился, «свой ход».

Они стояли там, где он впервые с ней заговорил, — в Коридоре между «Копировать» и «Проверить». Ее рука лежала на подоконнике, поблескивали красные ногти, и он решился: положил свою руку на ее ладонь. Пусть даже настоящего ощущения не было, все равно ему понравилось.

Кен опасался, что она отдернет руку, но вместо этого она улыбнулась улыбкой Мэри и мягко проговорила:

<Я уж думала, ты никогда не решишься>

<Мне хотелось это сделать с того момента, как я тебя увидел> — смутившись, произнес он.

Она пошевелила пальцами под его ладонью. У него словно бы зазвенело в ушах.

<Хочешь узнать, почему они красные?>

<То есть твою тайну?>

<Она будет нашей тайной. Знаешь Браузер между Актами и Налогами? Встретимся там через три цикла>

Браузер оказался сетевым коннектором без Окон. Кен встретил Мэри возле «Выделить все» и последовал за ней до «Вставить», где двери стали меньше, но зато чаще.

<Ты когда-нибудь слышал про «Пасхальное яйцо»?> — спросила она.

<Разумеется, — уверенно отозвался Кен. — Это сюрприз, спрятанный в программном обеспечении самим разработчиком. Несанкционированная подпрограмма, которой нет в описании. Иногда смешная или даже неприличная. Обычно «Пасхальные яйца»…>

<Ты просто повторяешь то, что узнал из «Руководства»> — нетерпеливо бросила Мэри.

<…вылавливаются и вычищаются из коммерческих программ рекламы с помощью отладчиков и оптимизаторов> — закончил фразу Кен, потому что она ждала у него в буфере.

<О'кей, о'кей, — пробормотала Мэри. — Мы уже пришли>

Мэри-97 завела его в крохотную комнатку без окон и без мебели за исключением небольшого столика в форме сердечка.

<Эту комнату стерли, но на ее место так ничего и не записали, — объяснила Мэри. — Должно быть, оптимизатор ее пропустил. А потому «Пасхальное яйцо» до сих пор здесь. Я обнаружила его абсолютно случайно>

На столе лежали три игральные карты. Две — рубашками кверху, а одна открыта: десятка бубен.

<Готов? — И, не ожидая ответа, Мэри перевернула десятку бубен лицом вниз. Красный лак с ее ногтей исчез. — А теперь ты попробуй, — предложила она. Кен отшатнулся. — Не бойся. Эта карта сама ничего не делает, только меняет опцию. Давай!>

Кен неохотно перевернул десятку бубен лицом вверх. Ногти Мэри снова стали красными, с его собственными ногтями ничего не случилось.

<Первая карта действует только на девушек> — объяснила Мэри.

<Ловко> — чуть расслабившись, проговорил Кен.

<Там есть и дальше, — с энтузиазмом сообщила Мэри. — Готов?>

< Вроде да>

Мэри перевернула вторую карту. Это оказалась дама червей. В тот же миг Кен услышал цок-цок-цок. В комнате без окон открылось Окно. В Окне был апрель в Париже.

Кен увидел серого жеребца, скачущего по самой середине бульвара. На нем не было сбруи, но грива и хвост подстрижены. Его огромный пенис почти волочился по мостовой.

<Смотри на лошадь> — сказала Мэри-97. Она стояла у Окна рядом с Кеном. Ее белая блузка и синий с оранжевым галстук исчезли. Остался только красный кружевной бюстгальтер. Прозрачные чашечки щедро наполнены, тонкие бретели упруго натянуты. Полная грудь в декольте сияет матовым лунным светом.

Кен-678 не мог вымолвить ни слова, даже шевельнуться не мог. Пугающее и чудесное зрелище! Руки Мэри выгнулись за спину, расстегивая бюстгальтер. Сейчас, сейчас! Но когда чашечки уже почти соскользнули с ее грудей, раздался свисток.

Лошадь замерла посреди бульвара. К ней бежал жандарм и размахивал палкой.

Окно закрылось. Мэри-97 стояла у окна в белой форменной блузке, которая слегка топорщилась, и в синем с оранжевым галстуке. Открытой была только десятка бубен.

<Ты слишком рано перевернула карту> — с досадой проговорил Кен. Ему хотелось увидеть ее соски.

<Червонная дама сама переворачивается, — возразила Мэри. — «Пасхальное яйцо» — закрытый алгоритм. Если запущен, то доработает до конца. Тебе понравилось? И пожалуйста, не говори «вроде как да»>

Она улыбнулась улыбкой Мэри, а Кен все не мог придумать, что бы ответить. В этот момент обе их папки замигали, режим ожидания прервался, Мэри исчезла.

Кен встретил ее через пару циклов на обычном месте — у открытого Окна в Коридоре между «Копировать» и «Проверить».

<Понравилось? — Кен продолжил прерванный разговор. — Я очарован>

<Ты флиртуешь со мной?> — спросила Мэри-97.

<А если и так?> — ответил он, и знакомые слова почти заменили улыбку.

<Тогда пойдем со мной>

На этой неделе Кен-678 следовал за Мэри-97 в Браузер еще два раза. И каждый раз был в точности идентичен первому. И каждый раз был совершенством. Как только Мэри переворачивала червонную даму, Кен слышал цок-цок-цок. В комнате без окон открывалось Окно, на бульваре появлялся жеребец, его громадный пенис почти волочился по мостовой. Круглые, спелые, совершенные груди Мэри-97 сияли над вырезом красного кружевного бюстгальтера. Она произносила: «Смотри на лошадь», и руки ее тянулись за спину расстегнуть…

Расстегнуть бюстгальтер! И как только чашечки начинали скользить вниз и Кен был готов увидеть ее соски, раздавался свисток жандарма, Мэри-97 снова оказывалась в белой блузке и сине-оранжевом галстуке. Окно закрывалось, червонная дама лежала лицом вниз.

<Единственная проблема с этими «Пасхальными яйцами» — то, что там все время одно и то же. Должно быть, у придумавшего эту штуку отставание в развитии>

<А мне нравится, когда все время одно и то же> — заметил Кен.

Отправляясь на уик-энд, Кен шарил глазами по толпе служащих, спешащих вниз по лестнице здания муниципалитета. Которая из женщин Мэри-97? Догадаться, разумеется, невозможно. Всех возрастов и всех национальностей, они выглядели тем не менее абсолютно одинаково: в ушах поблескивали золотые серьги нейронных интерфейсов, на руках осталась сеточка вмятин от рабочих перчаток.

Уик-энд на этот раз казался совсем уж бесконечным. Когда наконец началась рабочая неделя, Кен пулей пронесся по всем вызовам и задачам и начал фланировать по Коридорам, пока не нашел Мэри на «их» месте — у открытого Окна между «Копировать» и «Проверить».

<Правда здесь романтично?> — спросила она, вглядываясь в апрель в Париже.

<Вроде как да> — нетерпеливо отозвался Кен. Он думал о ее руках, расстегивающих…

<Что может быть романтичнее?> — продолжала она, и Кен догадался, что Мэри его поддразнивает.

<Красный бюстгальтер> — решившись, ответил он.

<Тогда пойдем со мной> — скомандовала она.

В течение той недели они встречались в Браузере трижды. Трижды Кен-97 слышал, как цокает жеребец, трижды наблюдал, как красный кружевной бюстгальтер падает, падает, падает… Та неделя была для него самым вероятным приближением к счастью.

<Ты когда-нибудь задумывался, что под третьей картой?> — спросила Мэри-97. Они стояли у Окна между «Копировать» и «Проверить». Новая неделя только-только началась. В апреле в Париже цветущие каштаны роняли лепестки на мостовую. В кафе — никого. В отдалении несколько нечетких фигур садились в экипажи и выходили из них.

<Вроде как да> — ответил Кен, хотя это была неправда. Он не любил задумываться.

<Я тоже> — сказала Мэри.

Когда через несколько циклов они встретились в комнате без окон рядом с Браузером, Мэри положила пальцы с красными ноготками на третью карту и заявила:

<Есть способ узнать>

Кен ничего не ответил, но вдруг ощутил озноб.

<Это надо делать вдвоем, — сказала Мэри-97. — Ты перевернешь даму, а я — третью карту. Готов?>

<Вроде как да> — отозвался Кен, хотя это и было неправдой.

Третья карта оказалась тузом пик. Едва Мэри ее перевернула, как Кен понял — что-то не так. Не то ощущение.

У него под ногами была мостовая.

В Париже апрель, а он, Кен, идет по весеннему бульвару. Рядом с ним — Мэри-97. На ней блузка крестьянского фасона с низким вырезом, без рукавов и широкая, длинная юбка.

Кен ужаснулся. Где Окно? Где комната без окон?

<Где мы?> — спросил он.

<Мы в апреле в Париже, — ответила Мэри. — Внутри заставки. Правда чудесно?>

Кен хотел остановиться, но не смог.

<Кажется, мы зависли> — пробормотал он и попытался закрыть глаза, но тоже не смог.

Мэри все улыбалась улыбкой Мэри, они брели по бульвару под ветвями цветущих каштанов. Прошли мимо кафе, завернули за угол, прошли еще одно кафе, свернули еще за один угол. Везде было одно и то же. Те же деревья, те же кафе, те же мостовые. Экипажи и фигурки людей не приблизились ни на шаг.

<Правда романтично? — спросила Мэри. — И пожалуйста, не говори «вроде как да»!>

Сейчас она выглядела совершенно иначе. Может быть, из-за наряда. Вырез на крестьянской блузке был очень глубоким. Кен пробовал в него заглянуть, но ничего не вышло.

Они прошли еще одно кафе. На сей раз Мэри-97 свернула туда, они с Кеном сели друг против друга за маленький столик у края тротуара.

<Voilà! — воскликнула Мэри. — Это «Пасхальное яйцо» интерактивно в отличие от того. Здесь надо искать пути дальше, чтобы что-нибудь происходило. — Она по-прежнему улыбалась улыбкой Мэри. Столик имел форму сердечка, как стол в комнате без окон. Кен вытянул шею, но, как и раньше, не смог заглянуть в вырез блузки. — Правда романтично? — спросила Мэри. — Можно я закажу?>

<Нам пора возвращаться, — запротестовал Кен. — Думаю, наши папки…>

<Не говори глупостей> — оборвала его Мэри и открыла меню.

<…мигают как сумасшедшие> — закончил фразу Кен, потому что она была у него в буфере.

Появился официант. В белой рубашке и черных брюках. Кен хотел разглядеть его лицо, но лица словно бы и не было. В меню было всего три блюда:

ПРОГУЛКА

КОМНАТА

ДОМОЙ

Мэри указала на КОМНАТУ, и не успела она закрыть меню, как они уже сидели на краю низкой кровати в клинообразной мансарде с французским окном. Теперь Кен мог заглянуть в вырез блузки Мэри-97. На самом деле он видел, как его руки тянутся к ней и стягивают блузку вниз, освобождая круглые, совершенные груди. Ее соски оказались большими и темными, как овсяное печенье. Сквозь окно Кен видел Эйфелеву башню и цветущий бульвар.

<Мэри!> — пробормотал он, пока она помогала ему поднимать свою длинную юбку. Улыбаясь улыбкой Мэри, она откинулась на спину, блузка и юбка вместе сбились на талии. Кен услышал, как с бульваров донеслось знакомое цок-цок-цок, Мэри широко раздвинула свои полные, совершенные бедра.

<Апрель в Париже> — прошептала она. Пальчики с красными ноготками сдвинули в сторону маленькие французские трусики и…

Он поцеловал улыбающиеся губы.

<Мэри!> — пробормотал он.

Пальчики с красными ноготками сдвинули в сторону маленькие французские трусики и…

Он поцеловал сладкие, улыбающиеся губы.

<Мэри!> — пробормотал он.

Пальчики с красными ноготками сдвинули в сторону маленькие французские трусики и…

Он поцеловал алые, сладкие, улыбающиеся губы и…

<Мэри!> — пробормотал он.

Жандарм засвистел, и они снова оказались в кафе за столиком у края тротуара. На столике в форме сердечка лежало закрытое меню.

<Тебе понравилось? — спросила Мэри. — И пожалуйста, не говори «вроде как да»!>

<Понравилось? — воскликнул Кен. — Я очарован! Но разве нам не пора возвращаться?>

<Возвращаться?> — Мэри пожала плечами. Кен не знал, что она может пожимать плечами. В руке у нее был стакан с зеленым напитком.

Кен открыл меню. Появился безликий официант.

В меню было только три блюда. Прежде чем Мэри успела выбрать, Кен указал на ДОМОЙ. Столик и официант исчезли. Кен и Мэри оказались в комнате без окон, все карты, кроме десятки бубен, лежали рубашками кверху.

<Зачем ты все испортил?> — спросила Мэри.

<Я не…> — начал Кен, но закончить не успел. Его папка бешено мигала, режим ожидания закончился, Кен исчез.

<Там действительно романтично, — настойчиво говорил Кен, когда они встретились с Мэри-97 через несколько циклов в обычном месте у Окна в Коридоре между «Копировать» и «Проверить». — Я действительно очарован!>

<Почему же тогда ты нервничал?>

<Разве я нервничал?>

Она улыбнулась улыбкой Мэри.

<Просто потому, что нервничал, — стал объяснять Кен. — Потому что апрель в Париже на самом деле не является частью Microserf Office 6.9>

<Является! Это заставка>

<Это все равно что обои. Внутрь проникнуть нельзя!>

<На то и «Пасхальное яйцо», — возразила Мэри-97. — Служебный роман в офисе заводить тоже нельзя>

<Служебный роман? — повторил Кен. — Значит, вот что у нас с тобой такое>

<Пойдем со мной. Займемся делом> — сказала Мэри. И он занялся. И она тоже занялась.

И они занимались, занимались и занимались. На той неделе они виделись три раза, и три раза — на следующей. Можно сказать, пользовались каждой свободной минутой. Мостовые и кафе нервировали Кена-678 по-прежнему, но в комнату в мансарде он был просто влюблен. Влюблен в соски Мэри, большие и темные, как овсяное печенье. Влюблен в сбившуюся на талии блузку и юбку, когда Мэри откидывалась на спину, широко раздвинув полные, совершенные бедра, влюблен в музыкальное цок-цок-цок, в красные ногти, в маленькие французские трусики, сдвинутые в сторону, влюблен в Мэри.

В конце концов, это настоящий любовный роман.

Но проблема была в том, что Мэри-97 никогда не стремилась вернуться обратно в Microserf Office 6.9. После клинообразной комнаты ей хотелось погулять по бульвару под цветущими каштанами или посидеть в кафе, бездумно глядя на угловатые фигурки, садящиеся в экипажи и выходящие из них вдалеке.

<Правда романтично?> — спрашивала она, вертя в руках бокал с зеленым напитком.

<Нам пора, — говорил всегда Кен. — Наши папки мигают как сумасшедшие>

<Ты всегда так говоришь> — всегда отвечала Мэри.

Кен-678 всегда ненавидел уик-энды, потому что он скучал по теплому электронному гулу Microserf Office, но теперь он скучал по нему и в течение недели, ведь если ему хотелось видеться с Мэри (а ему хотелось, действительно хотелось), то это означало апрель в Париже. Кен скучал по «их» Окну в Коридоре между «Копировать» и «Проверить». Скучал по деловитому потоку иконок, по папкам, набитым файлами, и мигающим от массы Вызовов и Задач. Скучал по красному бюстгальтеру.

<Что произойдет, — как-то в самом конце недели спросил Кен, — если мы перевернем только даму?>

И стал переворачивать даму.

<Ничего не произойдет, — ответила Мэри. — Ничего, только красный бюстгальтер>

И стала переворачивать туза.

<Нам надо поговорить> — наконец заявил Кен-678. Был, как обычно, апрель в Париже. Он шел рядом с Мэри-97 по бульвару под цветущими ветвями каштанов.

<О чем?> — спросила она и повернула за угол, потом за следующий.

<Так… о разном> — пробормотал он.

<Правда романтично?> — спросила Мэри, сворачивая в кафе.

<Вроде как да, — отозвался он. — Но…>

<Терпеть не могу, когда ты так говоришь> — прервала его Мэри.

<Я скучаю по офису> — закончил Кен, потому что это уже было в его буфере.

Мэри-97 пожала плечами.

<Каждому свое. — Она качнула в бокале зеленый напиток. Густой, как сироп, он медленно стекал со стенок стакана. Кену казалось, что она смотрит не на собеседника, а сквозь него. Он попробовал заглянуть за вырез крестьянской блузки, но, как всегда, ничего не вышло. — Я думала, ты хочешь поговорить> — продолжила Мэри, болтая зеленой жидкостью в стакане.

<Хотел. Мы хотели> — упавшим голосом произнес Кен и протянул руку к меню.

Мэри отодвинула папку в сторону.

<Я не в настроении> — заявила она.

<Тогда надо возвращаться, — поспешно проговорил Кен. — Наверняка наши папки мигают как сумасшедшие>

Мэри пожала плечами:

<Возвращайся>

<Как это?>

<Ты скучаешь по офису. Я — нет. Я собираюсь остаться здесь>

<Здесь?> — Кен попробовал оглядеться. Смотреть он мог лишь в одном направлении — в сторону бульвара.

<Почему бы и нет? — спросила Мэри. — Кто там обо мне заскучает?> — Она сделала глоток и открыла меню. Кен был в смятении. Она что, каждый раз его пила? И почему в меню на этот раз четыре пункта?

<Может быть, я буду?> — предположил он.

Но тут возник официант, он по крайней мере был прежним.

<Ну, давай заказывай!> — подогнала его Мэри, и Кен указал на ДОМОЙ. Сама Мэри указала на новый пункт ОСТАТЬСЯ.

Этот уик-энд оказался самым длинным в жизни Кена-678. Как только началась рабочая неделя, он, страшась и надеясь, поспешил в Коридор между «Копировать» и «Проверить». Но открытого Окна не было, и Мэри, конечно, тоже не было.

Он искал ее между Вызовами и Задачами, вглядываясь в каждую очередь, осматривая каждый Коридор. Только к концу недели он впервые направился в Браузер один.

Папка Мэри-97 исчезла. На маленьком столике сердечком все карты, кроме десятки бубен, лежали рубашками кверху.

Он перевернул червонную даму, но ничего не произошло. Кен не удивился, но, перевернув туза пик, он почувствовал под ногами булыжную мостовую. Апрель в Париже. Цветут каштаны, но Кен не ощутил радости. Только глубокую грусть.

Он свернул в первое же кафе, она оказалась там, за маленьким столиком в форме сердечка.

<Кто к нам пришел!> — воскликнула Мэри.

<Твоя папка исчезла, — сообщил Кен. — Когда я вернулся, она была на месте и мигала как сумасшедшая. Но это было еще до выходных. А теперь пропала>

Мэри пожала плечами:

<Все равно я не собираюсь возвращаться>

<Что с нами произошло?> — спросил Кен.

<С нами — ничего, — отозвалась Мэри. — Произошло со мной. Помнишь, что с тобой произошло, когда ты нашел то, что искал? Вот и я нашла то, что искала. Мне здесь нравится>

Мэри подтолкнула к нему бокал с зеленым напитком.

<Тебе бы тоже могло понравиться> — сказала она.

Кен не ответил. Он боялся заплакать, хотя Кены ведь не умеют плакать.

<Не расстраивайся, все — о'кей> — успокоила его Мэри-97. И даже улыбнулась улыбкой Мэри. Потом взяла еще один бокал и открыла меню. Возник официант, Мэри выбрала КОМНАТУ. Кен почему-то понял, что это будет в последний раз.

В маленькой клинообразной мансарде он вполне мог заглянуть ей за вырез блузки. В последний раз его ладони легли на полные, совершенные груди. Сквозь французское окно он видел Эйфелеву башню и бульвары.

<Мэри!> — воскликнул Кен, когда она откинулась на спину, а блузка и юбка сбились на талии, и он почему-то понял, что это — в последний раз. С бульвара донеслось знакомое цок-цок-цок, Мэри раздвинула совершенные бедра и произнесла:

<Апрель в Париже!>

Ее пальцы с красными ноготками слегка сдвинули маленькие французские трусики, и Кен почему-то понял, что это — в последний раз. Он поцеловал алые, сладкие, улыбающиеся губы.

<Мэри!> — воскликнул он, и она сдвинула в сторону маленькие французские трусики, и он почему-то догадался, что это — в последний раз.

<Мэри!> — воскликнул он.

Это и был последний раз.

Жандарм засвистел, они снова сидели в маленьком кафе на краю тротуара. На столике в форме сердечка лежало закрытое меню.

<Ты что, флиртуешь со мной?> — спросила Мэри.

Какая грустная шутка, подумал Кен-678 и попробовал улыбнуться, хотя Кены не умеют улыбаться.

<Ты ведь должен ответить «а что, если и так?»> — сказала Мэри, сделала глоток зеленой жидкости и слегка качнула бокал. Сколько бы она ни пила, бокал все равно оставался полон.

<Пора возвращаться, — заметил Кен. — Наверное, моя папка мигает как сумасшедшая>

<Я понимаю. Все — о'кей. Навещай меня иногда, хорошо? И пожалуйста, — она улыбнулась улыбкой Мэри, — не говори «вроде как да»!>

Кен-678 кивнул, хотя Кены и не умеют кивать. Пожалуй, это больше походило на сухой поклон. Мэри-97 открыла меню. Появился официант. Кен выбрал ДОМОЙ.

Следующую неделю и еще две следующих Кен работал как сумасшедший. Он носился по всему Microserf Office. Едва мигнет его папка, как он бежит по Вызовам, двойным и тройным Задачам, пулей летая по Коридорам. Избегал он лишь Коридора между «Копировать» и «Проверить», а также Браузера.

Как-то раз он едва не задержался у открытого Окна, но все же не задержался. Не хотел он смотреть на апрель в Париже. Без Мэри там слишком одиноко.

Прошло две, потом четыре недели, и лишь тогда Кен навестил маленькую комнатку без окон. Было страшно снова увидеть карты на столике в форме сердечка. Но карты исчезли. Исчез даже стол. Кен заметил на стенах следы стирания и понял, что здесь прошелся Оптимизатор. Комнату снова стерли и записали.

Покинув ее, Кен больше не чувствовал одиночества. Его сопровождала глубокая скорбь.

На следующей неделе он снова заходил в комнату и увидел там множество папок. Возможно, одна из них принадлежала Мэри. Теперь, когда «Пасхального яйца» больше не было, Кен-678 уже не чувствовал вины за то, что не навестил Мэри-97. Он снова был свободен и мог любить свой Microserf Office 6.9. Свободен наслаждаться мягким электронным гулом, деловитым потоком иконок, длинными молчаливыми очередями.

Но раз в неделю, не реже, он останавливается в Коридоре между «Копировать» и «Проверить» и открывает Окно. Вот и теперь он стоит там и всматривается в апрель в Париже. Каштаны цветут, мостовые сверкают, вдалеке выбираются из экипажей угловатые фигурки людей. В кафе почти никого нет. За маленьким столиком сидит одинокая фигура. Возможно, это она.

Говорят, первая любовь никогда до конца не проходит. Кену-678 нравится думать, что Мэри-97 была его первой любовью. Он и не хочет, чтобы она прошла. Ему нравится вспоминать ее красные ногти, мягкий, обычный для иконки-Мэри голос, улыбку Мэри, ее крупные, темные, как овсяное печенье, соски. Маленькие французские трусики, сдвинутые в сторону.

Та женщина в кафе наверняка она. По крайней мере Кен на это надеется. Надеется, что ей хорошо в апреле в Париже. Она дарила — и дарит — ему счастье. Кен надеется, что и сама она так же счастлива. И так же грустна.

Однако пора. Его папка мигает как сумасшедшая. Режим ожидания окончен. Надо бежать.

10:07:24

— Алло!

— Это я.

— Что у тебя на этот раз?

— Великолепная идея для рассказа!

— Господи, только не для научной фантастики! Ты хоть представляешь, сколько времени?

— Естественно — 10:07:24. Но эта тебе точно понравится.

— Ну пожалуйста! У меня нет на нее времени.

— Дело в том, что эта история о Времени.

— Мне ни к чему еще одна история о путешествиях по времени.

— Тут совсем другое. В этой истории путешествует как раз само Время.

— Ну и что? Время всегда путешествует. Останавливается. Снова идет.

— В этой истории Время только идет, и все! Оно не может остановиться. Не может не идти.

— Я же сказал: никакой научной фантастики!

— Какая же это научная фантастика? Вовсе нет! Это умозрительная фантастика, основанная на самых экстравагантных идеях новой физики. Штука покруче, чем Руди Рюкер. Только представь себе вселенную, где время никогда не останавливается! Катится и катится, час за часом, минута за минутой, секунда за секундой. Мини-секунда за мини-секундой.

— Я не понял. Что ты имеешь в виду? Как это «время никогда не останавливается»? То есть нет Настоящего? Нет Сейчас?

— Вот именно! К моменту, когда ты произнесешь слово «сейчас», это Сейчас уже уйдет, наступит другое Сейчас. А потом еще и еще.

— То есть Время останавливается примерно на секунду, и все? В этом твоя идея?

— Время не останавливается вообще! Ни на секунду! Ни на мини-микро-нано-секунду! Оно течет постоянно. Как река. Как не останавливающийся поток, как мяч в боулинге.

— Но это же смешно! Там, где Время останавливается, должно быть Сейчас. Вот как теперь — 10:07:24. Иначе как можно существовать?

— В той вселенной, про которую мы говорим, все существует в Сейчас, но это движущееся Сейчас.

— Тебе не кажется, что тут противоречие в терминах — «движущееся Сейчас»?

— В нашей, реальной, вселенной — да. Но в этой, умозрительной, вселенной — наоборот. Вот посмотри. Когда мы зрительно представляем себе Время, то оно похоже на цепочку озер, так? Все они…

— Не делай из меня дурака. Я и без тебя знаю, как выглядит Время.

— Извини. Но теперь представь вселенную, в которой кто-то взорвал, так сказать, главную дамбу. Время — поток, движущийся, текущий, как река, постоянно убегающий.

— Смешно. В таких условиях невозможен не только разум, но и сама материя.

— Но что, если движущееся Сейчас для аборигенов этой вселенной кажется абсолютно нормальным? Только вообрази! Они несутся на пенном гребне Времени, как серферы на океанской волне! Застыв между прошлым и будущим в своем постоянно меняющемся и никогда не кончающемся Сейчас…

— Стоп! Кто захочет читать такую чушь? У меня от одной мысли голова начинает идти кругом.

— Вот именно! Сумасшедшая, головокружительная, невообразимая, стимулирующая мысли идея! В этом все дело. Тут ключ к целому литературному направлению! Можно назвать его «хронопанк». Новая, взрывная мета-фантастика на базе новейшей квантовой физики, где…

— Ты зря тратишь время. Я просто не могу этого представить. И не хочу забивать себе голову. Мир, в котором Время никогда не останавливается? Даже никогда не замедляется! Это хуже, чем научная фантастика, это фэнтези.

— А вот тут ты ошибаешься. Приготовься к самому главному. Все это я вовсе не придумал! Идея основана на научном факте. Или по крайней мере теории. Я читал об этом в «Омни».

— «Омни»? Неудивительно.

— Я серьезно. Ученые спорят об альтернативных вселенных, где Время может течь постоянным потоком. Где никогда нет фиксированной хронологической точки. Даже на микросекунду. Разумеется, на практике это не наблюдалось, но согласно законам относительности и квантовой механики это возможно.

— Как материя света?

— Вот именно. Или материя солнц. В этом вся прелесть научной фантастики. Мы может взять самые невероятные идеи теоретической физики и, поместив их в рассказ, сделать их как бы реальными.

— Мне показалось, ты сказал — это не научная фантастика?

— Ну, это просто термин. Я говорю об умозрительной фантастике.

— И пока никакого намека на сюжет.

— Я к нему как раз подхожу. Значит, представь себе этих людей… скажем, женщину и мужчину. Тут сразу возникает любовный интерес. Она — ученый. Смотрит на свои часы и вдруг…

— Почему это женщина обязательно должна быть ученым?

— Тогда пусть он будет ученым. Все равно. Он смотрит на свои часы. «Сколько сейчас времени?» — спрашивает она.

И что же? Он не может ей ответить! Время постоянно меняется. Он ждет, пока оно остановится, а оно не останавливается! Никакого «Сейчас» нет! «Сейчас» непрерывно превращается в «Тогда».

— Мне показалось, ты говорил, что для них это нормально.

— О’кей. А что, если нет? Что, если они начали просто замечать? Тебе же нужна идея? Тут может получиться забавно. Он смотрит на часы и говорит: «Сейчас… сейчас… сейчас…» Она спрашивает: «Ну сколько же?» А он снова: «Сейчас…» Смешно же, честное слово!

— Если парень смотрит на часы и заикается, это не так уж смешно.

— Тогда можно придумать приключение. Они решили что-нибудь предпринять насчет Времени, как-то поправить положение. Ну разумеется! Они оба — ученые. Они столкнулись с невероятной катастрофой. Убегающее Время! Может, они пытаются остановить Время? С помощью атомных часов, например. Или еще чего-нибудь.

— Неприятно тебе напоминать, но сейчас 10:07:24.

— Ты только представь, какая интрига! Что, если Время убежит раньше, чем они успеют его остановить? Что, если…

— Неприятно напоминать, но мы уже выбросили на это достаточно времени.

— Ты же сам сказал, сейчас все еще 10:07:24.

— Ну да. Но раньше, чем мы узнаем, настанет другое. Я не собираюсь связываться с этим сюжетом. Наши читатели хотят получать рассказы, в которых они в состоянии разобраться, а не причудливые измышления теоретической физики о диких иных вселенных, пусть даже и стимулирующих мысль. Обратись-ка ты в математический журнал или что-нибудь в этом духе. Кстати, пока еще 10:07:24, один вопрос…

— Какой?

— Почему ты сказал, что эта штука покруче, чем руки-крюки?

САМЫЙ ПЕРВЫЙ ОГОНЬ

— Да уж… Просьба необычная. Почему я должен оплачивать ваш перелет в Иран?

«Потому что у тебя есть деньги, а у меня нет», — хотел сказать Эмиль, но сдержался.

— Потому что я могу помочь вам доказать подлинность вашего открытия в Экбатане, — пояснил он.

— Какого открытия?

— Огонь Зороастра.

Магнат кивнул. Коленка у него давно уже ходила вверх-вниз, словно тоже кивала. Он был самым богатым человеком в мире и уж точно — самым нетерпеливым.

На нем были джинсы «левис», под льняной спортивной курткой — трикотажная майка. Правая нога ритмично притопывала, словно ее хозяину не терпелось вырваться из офиса на волю.

Эмиль добился этой встречи, только пустив в ход все свои связи и надавив на все пружины, и сейчас понимал, что у него только тридцать секунд, чтобы изложить свое дело.

— Существует легенда, что огонь в Экбатане — тот самый, которому поклонялся Дарий, — быстро начал он.

— Я знаю эту легенду, — прервал его Магнат. Раскоп в Экбатане был из тех очень немногих его проектов, за которыми он наблюдал с большим вниманием и лично. Большинство из них проводились через тот или иной фонд, но интерес Магната к археологии был неподдельным и глубоким. Эмиль знал, что Магнат несколько раз туда ездил и даже сам работал на раскопках. — Археология изучает не легенды, — продолжал Магнат, — а предметы. Маленькие твердые штучки, которые находят в грязи.

— А что, если я докажу вам, что ваш огонь тоже был твердой штукой? — решился Эмиль.

Магнат сузил известные всему миру глаза, которые выглядели мальчишескими только на фотографиях.

— Слушаю, — коротко бросил он.

— Я разработал методику для определения возраста пламени. Не пепла, не углей и не всяких остатков и следов огня. Самого пламени.

— Я весь внимание.

— Используя мой прибор, который я назвал спектрохронограф, можно определить время возникновения огня с момента возгорания, — рассказывал Эмиль. — В большинстве случаев это всего час или два. А если, например, взять олимпийский огонь, то, возможно, будут десятилетия. Не стану утомлять вас техническими деталями, но…

— Нет уж, утомите-ка меня именно ими, — приказал Магнат.

Эмиль начал объяснять, что каждый огонек обладает уникальной спектрограммой, так сказать, спектрографическим автографом, который меняется в зависимости от времени с определенной закономерностью и полностью теряется, когда пламя гаснет.

— Каждый загорающийся огонь имеет собственный автограф, — говорил он. — С помощью спектрохронографического анализа я могу определить возраст пламени с точностью до долей секунд на столетие.

— И вам приходилось датировать такой древний огонь?

— Пока нет, — с сожалением отозвался Эмиль. — Потому я и хочу поехать в Экбатану. Даже без всяких легенд возраст Пламени Зороастра может равняться нескольким столетиям. Установив эту дату, я сумею продвинуть свой спектрохронограф.

— И мои раскопки, — задумчиво проговорил Магнат.

Эмиль поразился, осознав, что выиграл. И бросил на стол последний козырь.

— Если бы у нас была свеча, которая горит со времени Французской революции, я смог бы сообщить с точностью до двух секунд, когда чиркнули спичкой. Я оцениваю коэффициент ошибки в 0,8 секунды на столетие.

— Ну, тут я вам помогу, — улыбнулся Магнат, вынимая из стола чековую книжку и что-то записывая. — Возвращайтесь ко мне в офис через неделю. На столе моего секретаря будет гореть свеча. Я хочу, чтобы вы с точностью до секунды сказали, когда ее зажгли. По стандартному тихоокеанскому времени.

Магнат оторвал чек и положил его на стол, демонстрируя, что интервью закончено.

Эмиль взял чек. Сердце его колотилось как бешеное.

Чек был на сто долларов.

Через неделю Эмиль снова явился в офис Магната, и в руке у него был прибор, похожий, по мнению секретарши, на водяной пистолет.

— Вот она, — произнесла секретарша, указывая на горящую у нее на столе свечу.

Эмиль направил дуло на пламя и стал давить на спуск, пока не услышал негромкое «би-и-п». Тогда он отпустил курок и взглянул на дисплей.

— Это что, шутка? — спросил он. — Этот огонь зажгли менее трех минут назад.

— Вроде как шутка, — улыбаясь, ответил Магнат, появляясь из внутреннего помещения офиса с еще одной горящей свечой в руке. Двумя пальцами он загасил свечу на столе и снова зажег ее от своей свечи.

Эмиль направил спектрохронограф на пламя и надавил на спуск до сигнала. Потом посмотрел на дисплей.

— Надеюсь, на сей раз это не шутка, — с сомнением проговорил он. — Этому пламени почти сорок лет, точнее, 39,864 года. Могу перевести это в месяцы…

— О’кей, — прервал его Магнат. Он присел у стола рядом с горящей свечой. Ноги скрещены, правая — нетерпеливо постукивает. — Все правильно. Свечу зажгли от вечного огня на могиле Джона Фицджеральда Кеннеди на Арлингтонском кладбище. Знаете ли вы, что везти открытый огонь на коммерческом рейсе даже в первом классе — незаконно? Чтобы провести этот маленький тест, мне пришлось отправлять в округ Колумбия чартерный рейс, но зато вы выдержали экзамен с честью.

Эмиль думал о чартерном рейсе и своих ста долларах.

Магнат уже выписывал еще один чек.

— Это на издержки и дорожные расходы, — пояснил он. — Секретарь пришлет вам авиабилеты. Увидимся в Экбатане через десять дней. Однако позвольте дать вам один совет. — Вопрос, разумеется, был риторическим. Не ожидая ответа, Магнат продолжал: — Не называйте его спектрохронографом. Отдает научной фантастикой. Пусть будет пушка времени, если вы не против.

Он поднялся и передал Эмилю чек. Потом затушил свечу и вышел.

Чек был на сто тысяч долларов.

Эмиль никогда не летал первым классом. В первый раз ему хотелось, чтобы Атлантический океан оказался шире, а полет — дольше. Однако в Узбекистане роскошь кончилась, и последние два перелета пришлось проделать на кошмарных машинах «Аэрофлота».

Экбатана была крошечным перекрестком среди огромной розовато-лиловой пустыни. Эмиль ожидал увидеть величественные развалины, а нашел лишь горстку глинобитных хижин с покореженными крышами, автозаправку, где считали на абаке, и подбитый русский танк, весь исписанный неразборчивыми граффити.

— Александр тут все сровнял с землей, — рассказывал руководитель раскопок, полноватый профессор из Висконсина по имени Эллиот, пока они ехали от грязной посадочной полосы к палаточному городку у раскопа. — Македонцы сметали храмы, насиловали женщин, мужчин уводили в рабство, детей вырезали. — Речь звучала на удивление жизнерадостно. — Затем Александр лично задул Огонь Зороастра, который, по предположениям, горел уже десять тысяч лет. Однако согласно легенде, его обманули. Жрецы успели спрятать пламя. Его хранят в маленьком алтаре в двадцати милях отсюда.

Двадцать миль в северном Иране — все равно что двести миль дома, в Калифорнии. На следующее утро Эмиль уже трясся по черным пескам в «тойоте-лендкрузере», которым мастерски управляла аспирантка из Висконсина. Профессор Эллиот болтался на заднем сиденье.

— Я с ним несколько раз встречалась, — рассказывала аспирантка. — По мне так он — ничего парень. Во-первых, не гоняется за каждой юбкой. А во-вторых, он и правда интересуется археологией. Правильная система ценностей, я так считаю.

Ее звали Кей. И говорила она о Магнате, питомце Висконсинского университета. Иногда Эмилю казалось, что вся цель его интернационального бизнеса и филантропической деятельности как раз в том и состоит, чтобы люди вели подобные разговоры.

— Забавно, что он раскапывает город, который уничтожил Александр, — заметил профессор Эллиот. — В каком-то смысле он и сам — современный Александр. Ничто не устоит перед ним или по крайней мере перед технологиями, капиталом и связями, которые он олицетворяет.

Огонь Зороастра находился в искусственной пещере, вырезанной в склоне песчаника. Охраняла и поддерживала его небольшая монашеская община, очень неохотно показывавшая его неверным. Однако зороастризм — религия забытая и отчасти экзотическая, так что Магнату не составило труда убедить местные власти, что святилище, как и Экбатана, является частью культурного наследия человечества.

Монахам приказали. Несколько недель назад они уже допускали профессора внутрь. И снова допустили, пусть неохотно, но с достоинством.

Пламя горело в изъеденной временем золотой чаше. Молодой монах скармливал ему прутики из кучи хвороста у стены пещеры. Прутья сами по себе уже свидетельствовали о ревностном исполнении монахами своего долга: пустыня на многие мили вокруг была абсолютно голой. Позже Эмиль узнал, что дерево доставляют верующие ни много ни мало, а из Индии.

Он направил раструб пушки времени на огонь, нажал на спуск и дождался сигнала «би-и-и-п». Взглянув на дисплей, он тихонько присвистнул.

— Что там? — внезапно охрипшим голосом спросил профессор Эллиот.

— То, что они и говорят, — ответил Эмиль и показал профессору и аспирантке экранчик дисплея.

— О Господи! — воскликнула Кей.

— Для тех, кто разжигал этот костер, Иисус был так же далеко в будущем, как для нас он в прошлом, — прокомментировал Эмиль.

Этому пламени было 5619,657 лет.

— Значит, это правда, — удивленно проговорил профессор Эллиот.

Эмиль кивнул:

— По большей части. Во всяком случае, ясно, что они поддерживали огонь задолго до времени Александра.

— Господи! — опять пробормотала Кей и тряхнула головой. Эмиль заметил, что, взволнованная, с широко распахнутыми глазами и приоткрытыми губами, она выглядела намного привлекательнее. Эмоции смягчали лицо.

Монахи, выводящие гостей на яркий солнечный свет, казались довольными.

Эту ночь Эмиль и Кей провели вместе вне палаток, под миллионами звезд. Кей объясняла: на раскопках так одиноко. Хотя что тут было объяснять… У нее есть парень. Но он в Мэдисоне. Они прекрасно друг друга поняли.

Эмиль подозревал, что у Кей и Магната общее мнение о ночном небе пустыни, но почему-то он не возражал. Запоминающаяся ночь. И Кей — запоминающаяся девушка. Ловкая, с маленькой грудью. Жизнерадостная, практичная и предприимчивая.

Эмиль никогда не видел столько звезд.

На следующий день он отправился на «большую землю», точнее, в Нью-Йорк. На мокрой взлетной полосе он неожиданно встретил Магната собственной персоной. Тот прилетел на вертолете. Магнат что-то пробурчал о цели приезда, но это Эмиль выяснил через одиннадцать месяцев, когда его пригласили в Метрополитен на презентацию Огня Зороастра.

Магнат более чем лестно отозвался об Эмиле и его пушке времени, как он неизменно величал новый прибор. И высказался более чем откровенно в краткой, но очень насыщенной личной беседе:

— Я помог тамошнему правительству с долгами в обмен на святилище. У них с зороастрийцами свои дела. Святилище всегда было некоторой помехой фундаменталистскому правительству. Ислам, знаете ли, — молодая религия. Пост-христианская.

— Вы купили его, — догадался Эмиль.

— Это артефакт, — продолжал Магнат. — Теперь, когда вы установили его подлинность, он принадлежит всему человечеству.

В Метрополитене огонь поддерживали природным газом. Эмиль не мог не думать о молодом монахе, который подбрасывал в него прутики. Куда он делся? Стал таксистом в Каире или Квинсе? Это все равно что думать о солдате из армии Дария. Предназначение Александра в том, чтобы покорять мир, а не пересчитывать его воробьев.

На торжестве присутствовал профессор Эллиот. Кей не было. Эмиль почувствовал разочарование. Он вроде бы надеялся на рандеву, даже упомянул о ней в разговоре с Магнатом. Тот рассеяно бросил:

— Кей? У меня столько проектов…

Очевидно, Эмилю назначили пособие — раз в год, в день его визита в Экбатану, он получал чек на сто тысяч долларов. Но ни одного звонка. Оно и к лучшему. Эмиль предпочитал независимость. Огонь Зороастра сделал его пушке времени рекламу, и в последующие два года он провел датировку очага в миссии святого Габриэля в Калифорнии (221,052 года) и пожара в угольном слое на острове Баффинова Земля (797,563 года).

Пушка времени стала общепринятым археологическим инструментом, однако после первого взрыва интереса спрос на нее был невелик. И действительно, много ли очагов огня нуждаются в датировке? Эмиль пытался заинтересовать астрономов, но на большом расстоянии прибор явно не справлялся с задачей. Цифры получались совсем не те. Согласно данным его пушки, звезды получались моложе Земли.

О том, что случилось с Кей, Эмиль узнал через восемнадцать месяцев, когда получил электронное письмо с предложением встретиться в Дубовом зале отеля «Плаза».

Она пришла не одна.

— Это Клод, — представила она молодого чернокожего парня в джинсах и пиджаке из шелка-сырца. У Клода был сильный французский акцент, который вобрал в себя ароматы Киншасы и Парижа.

Эмилю он не понравился. Слишком большая голова на слишком узких плечах. Клод курил «Голуаз».

Они заказали напитки. Кей сообщила, что платит Магнат:

— Я работаю на него с тех пор, как получила докторскую степень. Специальные проекты.

«Неужели он и правда ее не помнит?» — думал Эмиль. С другой стороны, помнил ли Александр все города, которые разорил?

Оказалось, что Клод — не бойфренд. Строго говоря, даже не коллега, а студент богословия в Йеле.

— Сравнительный анализ религий, — уточнил Клод. — Я думаю, что обнаружил древнейшую религию мира. И самую малочисленную. Она называется Гер’абте, что на языке высокогорного племени волоф означает «первый огонь».

— Помните монахов в Экбатане? — спросила Кей, положив ладонь на руку Эмиля. — Здесь то же самое. Единственная цель этой религии — охранять огонь.

— Я помню, — отозвался Эмиль.

— Охранять огонь, — задумчиво повторил Клод. — Я беседовал с одним из жрецов Гер’абте, с отступником. Он — бунтарь и беглец. Встретил его в прошлом году в Париже. Он утверждает, что пламя, называемое у них Гер’абте, является первым огнем, который разжег человек. Оно обеспечивает chemin sans brisk — преемственность, непрерывную связь между первыми людьми и сегодняшними. Этот огонь охраняет и поддерживает тайная община жрецов высоко в горах Рувензори.

— Горы Луны, — пояснила Кей.

— Они окружают долину Рифт, — вспомнил Эмиль.

— Exactemente, именно так, — подтвердил Клод. — И место правильное. Согласно данным антропологии, именно в этом регионе началось развитие человечества.

— Что бы это ни означало: речь, прямохождение, орудия труда…

— Огонь, — продолжил Клод. — Огонь — ключ ко всему остальному. Он отделяет человека от животного.

— Значит, вы им поверили?

— Non. Нет. Конечно, нет. — Клод прикурил еще одну «Голуаз» прямо от предыдущей. Таким образом, сигареты составляли непрерывную цепь, как Огонь Зороастра или Гер’абте. — Но мне действительно хочется выяснить, древний ли у них огонь, — продолжал Клод. — Если ему и правда несколько тысяч лет, то меняются все наши представления о так называемых африканских религиях анимизма и их — как бы это назвать? — их gravites — важности, значительности.

Он политически ангажирован, решил Эмиль, но с другой стороны, а кто — нет?

За обедом они составили план действий. Позже Эмиль оказался в номере отеля «Плаза» вместе с Кей. На сей раз она была, если можно так выразиться, еще более изобретательна и предприимчива, чем прежде. Запоминающаяся любовница. Любовь без собственничества и даже без потребности в собственничестве — вот что значит делить женщину с самым богатым человеком на Земле. Казалось, Магнат лежит рядом с ними. Как ни странно, для Эмиля это чувство только усиливало наслаждение.

— Знаешь, что он сделал с Пламенем Зороастра? — спросила Кей.

— Конечно. Купил его и поместил в Метрополитен.

— Сначала он его задул.

— Что?!

— Он — странный, одержимый человек. Он чувствует свою мистическую связь с Александром. А насчет истории у него есть идея: надо рвать с прошлым в тот самый момент, когда его осознаешь.

— Но ведь весь смысл предприятия был в том, что пламя подлинное! Как только проведут еще одну датировку…

— Кто станет этим заниматься? Разве что ты. А ты, грубо говоря, стоишь на довольствии.

Кей держала в обеих ладонях свои небольшие груди, словно упругие апельсины.

— Ты останешься на ночь?

С воздуха горы Рувензори представляют собой устрашающую мешанину облаков, льда и камня. За два года работы со своей пушкой времени Эмиль уже выяснил, что не пригоден для серьезной работы в поле. Он не любил маленьких самолетиков и коротких посадочных полос.

В этом путешествии было и то, и другое.

Клод здесь уже бывал. Кей и Эмиль держались в сторонке, пока он показывал письмо и нанимал проводника. Гид был не из числа посвященных культа Гер’абте, но входил в тайную и, очевидно, древнюю сеть верующих, которые поддерживали жизнь жрецов, которые поддерживали жизнь огня.

Кей организовала транспорт. Вертолетом они долетели до деревеньки на высоком отроге гребня. «Лендровер» (здесь его еще не заменили «тойоты») доставил их на еще более высокий отрог, а остаток пути пришлось идти пешком.

Горные пики обволакивало покрывало тумана, и они походили на привидения. Проводник вышел на тропу — узкую, бесконечную ленту коричневой грязи.

Ступив на тропинку, Клод достал сигарету.

— Мы могли бы проехать весь путь, но это оскорбило бы les enfants.

— Детей? — спросил Эмиль.

— Oui — да, Детей. Так они сами себя называют, — пояснил Клод. — Правда, забавный контраст с европейскими священниками? Те предпочитают, чтобы их называли святыми отцами. Эти жрецы, за раз их бывает здесь не больше трех, называют себя Детьми Первого Огня — Гер’абте.

— И поддерживают жизнь в духах своих предков, — закончил Эмиль.

— Pas de tout! Вовсе нет, — резко возразил Клод. — Это не упрощенное поклонение предкам d’Afrique. Они не верят ни в богов, ни в духов. Их религия — это антропологическая космогония: человек сложил костер, потом поднял глаза вверх и увидел звезды, сотворив таким образом Вселенную, которую мы знаем. Их работа в том, чтобы поддерживать этот порядок вещей.

— Ритуальное олицетворение огня как источника, прародителя сознания, — прокомментировала Кей.

— Non! Нет! Задача, а не ритуал! — воскликнул Клод. — Сохранение первого огня. Гер’абте. Ни больше ни меньше.

Что за напыщенная фигня, подумал Эмиль.

Первый из Детей встретил их ближе к вечеру и повел по тропе сквозь извилистое ущелье. Проводник вернулся домой. Новый гид был жилистым, черным как смоль мужчиной лет пятидесяти в голубой мантии с капюшоном из выцветшей шерсти и в ярких кроссовках «Найк». Цепочкой они прошли по снежному полю, обошли маленькое изумрудное озеро и снова устремились вверх по каменной осыпи в облака.

Как и в Экбатане, святилище располагалось в пещере. Вход представлял собой безупречную полуокружность, вытесанную не в песчанике, а в граните, который сиял, как мрамор. У входа ждал совсем пожилой мужчина, одетый в такую же синюю мантию. Он поговорил с Клодом на одном языке, а с его спутниками — на другом.

Клод дал обоим по пачке «Голуаз». Сам он не курил с того момента, как вышел из «лендровера». Они находились на высоте почти десять тысяч футов, воздух здесь был холодный и разреженный.

Двое Детей ввели троих путешественников в пещеру. В глубину она не превышала двадцати футов — размер небольшого гаража.

На полу лежал персидский ковер. У двери приткнулись несколько десятигаллонных канистр. Крошечное пламя трепетало в небольшом, наполненном маслом углублении скалы. Фитиль, кажется, был сделан из скрученного мха.

Еще один мужчина, старше двух предыдущих, наблюдал за пламенем, то и дело добавляя масла из открытой канистры с помощью длинного ковша из слоновой кости.

Неглупо, подумал Эмиль. Пламя совсем маленькое. Им не приходится таскать в гору хворост. Только масло.

Господи, неужели он произнес это вслух? Старик словно бы ответил на его мысли, но не прямо.

— Он говорит, что в temps perdu — в древние времена — жгли хворост, — перевел Клод. — А потом научились использовать жир.

— Спроси его про возраст огня, — попросил Эмиль, вынимая пушку времени. Тревога на лицах Детей сменилась любопытством, как только они поняли, что это не оружие.

— Они не могут выразить его возраст в годах, — сообщил Клод. — Просто говорят beaucoup — много, и все. Много, много, много.

— Спроси их про первых людей, — попросила Кей.

— Это были женщины, — перевел Клод. — Они называли себя Матери. У них не было речи, но они поддерживали огонь. Много, много, много.

— Habilis, — прокомментировал Эмиль.

— Erectus — прямоходящий, — поправил его Клод.

— Едва ли, — усомнилась Кей. — Homo erectus могли использовать огонь, но не могли сохранять его в ритуальных целях.

— Почему бы и нет? — спросил Эмиль.

— Ритуал подразумевает язык, — объяснила Кей. — Мышление символами. Сознание. Даже если бы Homo erectus открыл огонь, он не мог…

— Она, — поправил ее Клод.

— Пусть она, — нетерпеливо согласилась Кей, которая не привыкла, чтобы в профессиональных вопросах мужчины ее поправляли. — Она не смогла бы создать миф. Никоим образом.

— Я же говорил, это не миф, — возразил Клод. — Это просто задача. Это мы создаем мифы. Разумные люди — Homo sapiens sapiens.

— Ну ладно. — И Эмиль направил пушку на крошечные язычки пламени, удерживая курок, пока не раздалось знакомое «би-и-и-п». Посмотрел на дисплей, потом обвел взглядом пещеру, Детей и своих спутников. — Что за ерунда! — воскликнул он.

— Что там? — в унисон спросили Кей и Клод.

— Этому пламени почти миллион лет.

В тот вечер они сидели вокруг маленького костра у стен пещеры и делили на троих очень впечатляющее виски, которое прихватил с собой Клод. Просто на всякий случай.

— Итак, это правда, — проговорил Клод, закуривая свою первую после «лендровера» сигарету.

— Более чем правда, — подтвердил Эмиль. — Это абсолютно установлено.

— Но это невозможно! — пораженно бормотала Кей. — Невозможно и восхитительно!

— Я хотел верить, — заявил Клод, качая своей слишком большой головой. — Знаете, как бывает. Ты надеешься и не надеешься. Реальный мир пожирает твои ожидания.

В его глазах стояли слезы. На каждый глоток Эмиля и Кей он выпивал пару. Теперь он нравился Эмилю куда больше, чем прежде.

Кей говорила по сотовому телефону, диктуя бесконечные цепочки цифр.

— Я обещала ему позвонить, — объяснила она.

В темноте за их спинами Дети неслышно занимались своими делами. В их мире ничто не менялось. Они всегда все знали.

В ту ночь Эмиль спал с Кей у костра. Клод скрылся в палатке, Дети ускользнули туда, где они, должно быть, проводят ночь, возможно, в пещере у доисторического огня.

Кей, как всегда, была раскованной, умелой и запоминающейся. Они занимались любовью, потом лежали рядом, каждый в своем спальнике, под непривычными экваториальными звездами. Ее маленькая ладонь лежала в руке Эмиля. Ни одного знакомого созвездия!

Вертолет появился после полуночи. Он приземлился бы у самой пещеры, но Дети яростно замахали руками, капюшоны их мантий сплющились от мощных струй пропеллера. Вертолет сел у основания каменистого склона, ярдах в ста от лагеря.

Эти сто ярдов подъема были данью, которую Магнат приносил традиции. Эмиль, Клод и Кей ожидали его на вершине склона.

— Привет, малышка, — весело обратился он к Кей и лениво похлопал ее по щеке. Эмиль был скорее польщен, чем раздосадован. Сколько, спрашивается, мужчин делили женщину с императором?

— Это установлено? — обратился он к Эмилю, изучая цифры на дисплее пушки, которые сохранились в памяти прибора.

Эмиль кивнул.

— Этот огонь горел без перерыва в течение 859 134,347 года. — Он с удовольствием выговорил эту фразу.

— Erectus. Человек прямоходящий, — задумчиво произнес Магнат.

— Oui, да, — подтвердил Клод, который все еще был изрядно пьян. — До разума. До речи. Это открытие меняет все наши представления об эволюции человека. Оно означает, что в нашем распоряжении, вернее, в их распоряжении — ведь это был другой, более ранний вид — имелась технология поддержания огня задолго до того, как появились речь и орудия труда.

Разожженный с вечера костер почти догорел. Пустая фляжка Клода валялась рядом с остывающими углями. Далеко внизу туман укутал долины, а над головой сияли миллионы звезд.

— Это означает, что между нами и нашими далекими предками существует неразрывная связь, — продолжила мысль Кей. Эмиль удивился, когда она взяла его руку, а потом заметил, что еще раньше она взяла за руку и Магната. — Неразрывная связь между мной, вами и первым человеком, который смотрел в костер.

— И в собственные pensees — мысли, — закончил Клод и взял Магната за другую руку.

— Ладно, — произнес Магнат и освободил руки. — Пошли посмотрим.

Дети, которые молча ждали у круглого дверного проема, ввели их внутрь каменной пещеры.

Магнат впился горящими, сузившимися глазами в крошечный огонек пламени.

— Миллион лет человеческой культуры, — громким шепотом произнес он. — И все это — лишь одна страница.

Благоговейная интонация его голоса всколыхнула в душе Эмиля теплое чувство. Одна только Кей поняла, что сейчас произойдет. Даже Дети не были готовы к тому, что Магнат протянул руку и пальцами затушил пламя, как свечку.

— А теперь страница перевернута!

— Mon Dieu! О Боже!

— Господи Боже мой! — беззвучно прошептал Эмиль и бросился на Магната — зубы оскалены, кулаки сжаты, но тот уже бежал к двери, опрокидывая цистерны с маслом. Дети рухнули на колени и завыли. Выла и Кей.

Снаружи Клод и Эмиль окружили Магната. Он был словно не в себе, но глаза сверкали яростно и решительно. Клод подобрал с земли камень.

А наверху, в небе, одна за другой беззвучно гасли звезды.

На земле пока никто ничего не заметил.

В ЦЕРКОВЬ — ТОЛЬКО ВОВРЕМЯ!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

До Бруклина лучше всего добираться по воздуху. Конечно, Бруклинский мост красив, но давайте признаем, что ехать по нему на машине (или на велосипеде, или, упаси Господи, идти пешком) к старому доброму Бруклину прямо от сверкающих башен нижнего Манхэттена — это прямая дорога к дефляции, унынию и даже депрессии. Сабвей тоже не лучше. Вы несетесь из одной дыры в другую: ни промежуточного состояния, ни чувства приближения, ни драмы прибытия. Мост Костюшко над Ньютаунской бухтой, конечно, о’кей, ибо даже серый и скучный Уильямсберг выглядит жизнерадостно после бесконечных и упорядоченных кладбищ Квинса. Однако едва вы начинаете привыкать и даже принимать душой крытые толем многоэтажные хибары Бруклина, как справа опять возникает он. Абрис Манхэттена на фоне неба врывается в вашу беседу с городом, как стройная и высокая девица с волшебными волосами и глубоким вырезом, которой, чтобы произвести впечатление, не требуется произносить ни слова. Так не должно быть! Это несправедливо, но так это и есть.

Нет уж, в самолете самое лучшее то, что вы смотрите только в одну сторону. Лично мне нравится сидеть справа. Самолеты с юга приземляются над обширными темными пространствами Пайн-Бэрренс — Сосновой пустоши, над крошечными жалкими городками побережья Джерси, над скорбной, таинственной бухтой, пока шапка огней Кони-Айленда не возникнет из мрака ночи, изрезанной пустыми бульварами. Манхэттен остается слева, ненаблюдаемый и невидимый, как глава из другой книги или девушка с другой вечеринки. Погромыхав напоследок, смолкают турбины, и вот вы уже бредете по усыпанным огоньками склонам и закоулкам родного города, пропитанного легендой Бруклина!

— Вот он, смотри! — И я подтолкнул Кэнди.

— Да ладно, — вяло отозвалась она. Кэнди терпеть не может самолеты, ей наплевать на живописные виды, за всю дорогу от Хантсвилла она на них и не взглянула. Я пытался рассмотреть что-нибудь через нее, заметил сырые болота бухты Ямайки, потом яркие, вызывающие Канары, потом Проспект-парк и Грейт-Арми-плаза и вот теперь — башню в Уильямсберге с ее всегда точными часами. Поразительно, но мы прилетали вовремя.

Разумеется, я уже пожалел, что уступил Кэнди место у окна, но, в конце концов, у нас ведь медовый месяц. Мне казалось, она так вернее полюбит самолеты.

— Как красиво! — воскликнул я.

— Да-да, — пробормотала Кэнди.

Я предвкушал обычное долгое кружение над аэропортом, которое уносит вас прочь к Лонг-Айленду, но не успел и глазом моргнуть, как мы выполнили один из тех разворотов над Бронксом, когда душа уходит в пятки и кажется, что у вашего лайнера сейчас отвалятся крылья. Потом самолет резко нырнул вниз над островом Рикере. Моторы рыдали, гидравлика ревела, пока мятые закрылки и видавшее виды шасси с лязгом въезжали на место, наверное, в десятитысячный (по крайней мере) раз. Эти подержанные «семьсот седьмые» — компания «Самолеты б/у», — мягко говоря, повидали мир, и не в одних руках. На ремнях безопасности стояло клеймо «Истерн», подушки говорили «Пан-Ам», на санитарных пакетах было написано «Бранифф», на пакетиках с арахисом — «Пипл экспресс». Все это некоторым образом вселяло уверенность. Я так понимаю, что, если уж им суждено попасть в переделку, это случилось бы давным-давно.

За стеклом иллюминатора грязная вода уступила место грязному бетону, колеса стукнулись о взлетную полосу с тем счастливым «буммм!», которое знакомо всякому, кто хоть раз видел это в кино, однако в жизни такой звук нам слышать не приходится никогда.

А это была реальная жизнь. Нью-Йорк!

— Можешь открыть глаза, — сказал я, и Кэнди их открыла — в первый раз с того момента, когда пилот прибавил газу в Хантсвилле. Над Аппалачами мне даже пришлось кормить ее с рук, она боялась, что если откроет глаза взглянуть на поднос, то может случайно выглянуть из окна. К счастью, обед состоял из арахиса и сухариков (обед из двух блюд!).

Мы уже подъезжали к терминалу, как огромный, жирный автобус, когда Кэнди наконец открыла глаза и выглянула из окна. И даже попробовала улыбнуться. Самолет чуть-чуть перекосило (что-то с шасси?), однако этой заключительной стадией полета Кэнди как раз наслаждалась.

— По крайней мере ты не задерживала дыхание, — прокомментировал я.

— Что?

— Ладно, это я шучу.

Дзинь! Мы у самых ворот, и вовремя. Я стал шарить под сиденьем впереди себя, отыскивая туфли. Обычно проходит масса времени, прежде чем все начинают выбираться из самолета. Но тут вдруг, к моему удивлению, быстро подошла наша очередь. Кэнди тащила меня за руку, столпившиеся в проходе пассажиры начинали бросать на меня мрачные взгляды.

Я вытащил туфли в руках и надел их уже в терминале. Вот бездельники! Я ведь все еще юрист, хотя и не совсем практикующий.

— Нью-Йорк, Нью-Йорк, — ворковал я в ушко Кэнди, пока мы шли по туннелю к багажной секции. Это было ее первое путешествие в мой родной город, вообще наше первое совместное путешествие. Она настояла на том, чтобы лететь в форменном костюме хантсвиллского Департамента озеленения, чтобы в случае авиакатастрофы им (интересно, кого она имеет в виду?) было легче опознать ее тело; но надо сказать, что Кэнди своей ухоженной красотой и так выделялась бы среди любой толпы.

Не то чтобы ньюйоркцы были неухоженны. Или некрасивы. Одетые в черное, с серьезными лицами, эти люди, пробегая мимо нас с обеих сторон, составляли приятный контраст с пастельной голубизной и вечно солнечными улыбками Юга. Я был рад вернуться домой, пусть даже и в отпуск. Ньюйоркцы, такие враждебные и чуждые многим, казались мне знакомыми и приветливыми.

Один из них и правда выглядел очень знакомым.

— Стадс!

Это был Артур Блиц по кличке Стадс, мой давний сосед. Мы со Стадсом дружили до старших классов, а потом наши пути разошлись. Я отправился в Линкольн-колледж на Кони-Айленд, а он поступил в «Карусель» — школу подготовки специалистов по работе с багажом на авиатранспорте. Похоже, дела у него шли неплохо. Его черно-зеленая униформа багажной секции была изукрашена медалями, которые позвякивали и бренчали, пока он, согнувшись над защитной панелью под багажной каруселью, менял батарейки в сотовом телефоне. Странное место для телефона.

— Стадс! Это я, Ирвинг, Ирв!

— Ирв, старый чертяка! — Стадс выпрямился, уронив новую батарейку, которая покатилась в сторону. Я остановил ее ногой, пока мы обменивались рукопожатиями — довольно неловкими.

— В детстве мы были соседями, — объяснил я Кэнди, нагибаясь за батарейкой и передавая ее Стадсу. Это была батарейка AXR на 5,211 вольта. Странная батарейка для сотового телефона. — Стадс — один из плейбоев Дитмаса.

— Плейбоев? — Ее всегда было (да и сейчас тоже) очень легко шокировать. — Развратников?

— Да нет, в буквальном смысле плейбоев, играющих мальчишек. Нас было только двое, — объяснил я. — И мы построили дом на дереве.

— Дом на дереве в Бруклине? Но я думала…

— Так все думают, — ухмыльнулся я. — Из-за той дурацкой книги.

— Какой книги?

— Ну, из-за фильма. Но на самом деле в Бруклине полно деревьев. Они растут за домами, с улицы их не видно. Правда, Стадс?

Стадс кивнул, сунул батарейку в телефон и повторил:

— Ирв, старый черт!

— Кэнди — моя невеста. Мы только что прилетели из Алабамы, — сообщил я. — У нас медовый месяц.

— Невеста? Медовый месяц? Алабама? — Стадс слушал меня вполуха. Пока он включал телефон и набирал номер, я рассказал ему, как мы с Кэнди познакомились (пропустив историю с путешествием на Луну, о которой идет речь в «Дырке в отверстии»). Пока он совал телефон под карусель и ставил панель на место, я рассказал ему, как перебрался в Алабаму (пропустив историю про красное смещение и больницу, о которой речь в «Конце Вселенной»), и как раз собирался рассказать, почему у нас медовый месяц до свадьбы, но тут багажная карусель пришла в движение.

— Мне пора, — сообщил Стадс, махнул мне особым, тайным, жестом плейбоев Дитмаса и исчез за дверью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Красивая форма, — проговорила Кэнди, разглаживая рукой свою собственную. — А ты заметил большой золотой медальон у него на шее? Это не Нобелевская медаль? То есть премия?

— Нобелевская премия за багаж? Маловероятно.

Наши сумки уже ползли к нам, прямо в первом витке.

Выглядит как добрый знак.

— Интересно, почему это под панелью карусели спрятан телефон? — пробормотала Кэнди, когда мы подобрали свои сумки и направились с ними к выходу.

— Наверняка какой-нибудь особый трюк багажных служащих, — бездумно ответил я.

Как же много я тогда не еще знал!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Прилететь в Нью-Йорк — все равно что из двадцатого века окунуться в девятнадцатый. Кругом толпы народу, яркие краски, все старое и… медленное. Например, дорога из аэропорта Ла-Гуардиа в Бруклин требует обычно больше времени, чем из Хантсвилла в Ла-Гуардиа.

Обычно! Однако в это путешествие — свадебное — мы с Кэнди проделали этот путь в рекордный срок, попав на остановку тридцать третьего автобуса, как раз когда он собирался тронуться, и вскочив в поезд на Рузвельт-авеню, когда двери уже закрывались. Ни минуты не ждали ни на остановке, ни на платформе. Даже не верится, что вернулся домой. Не подумайте только, что я жалуюсь!

После короткой прогулки от метро мы обнаружили тетушку Минни на ступеньках маленького домика на Дитмас-авеню, который они с дядюшкой Мортом купили за семь с половиной тысяч долларов пятьдесят лет назад, сразу после Второй мировой войны. Тетушка курила сигарету. Она — единственная из моих близких, кто до сих пор курит «Кент».

— Ты все еще выходишь на улицу, чтобы выкурить сигарету? — спросил я.

— Ну, ты же знаешь своего дядю Морта, — с улыбкой проговорила она. Когда я был маленьким, тетя Минни и дядя Морт были для меня все равно что вторые родители. Они жили в полутора кварталах от нас. Когда мои родители умерли, тетя и дядя стали моими ближайшими родственниками. — Плюс к тому так записано в закладной: КУРИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Такие у них правила.

Рожденная, в отличие от своей младшей сестры — моей матери, в Старом Свете, она до сих пор сохранила странную особенность интонации в конце высказывания — нечто вроде вербального пожимания плечами. Поцеловав меня в щеку и обдав ароматом табака, тетка спросила:

— Так что же привело тебя снова в Нью-Йорк?

Я был поражен.

— Разве ты не получила моего письма? Мы собираемся пожениться.

Тетя Минни взглянула на Кэнди с новым интересом.

— Ты собираешься жениться на летчице?

— Кэнди не летчица, — объяснил я. — Она работает в хантсвиллском Департаменте озеленения. Ты что, не получала моих сообщений?

Мы с Кэнди втащили вещи в дом, сели перекусить за дубовый стол, который дядя Морт сделал много лет назад в подвальной мастерской этого дома, и я как сумел рассказал о событиях последних шести месяцев.

— Вот мы и приехали сюда в свадебное путешествие, тетя Минни, — закончил я, а Кэнди покраснела.

— Сначала медовый месяц, а потом свадьба? — Тетя Минни повела глазами в сторону полочки над газовым камином, где хранился пепел дяди Морта. Он по крайней мере совсем не выглядел удивленным. Изображение глаза на урне с прахом разве что не подмигнуло.

— По-другому у нас не получалось, — объяснил я. — Поставщик не брался сделать ледяную скульптуру до четверга, а Кэнди должна использовать свои отгулы раньше, иначе они пропадут. К тому же мой свидетель сейчас в Южной Америке. Или в Центральной? Я не помню. До среды он не вернется.

— Ты только представь себе, Морт, — проговорила тетя Минни, опять поднимая глаза к полке над камином. — Маленький Ирвинг женится! А нас даже не пригласил!

— Тетя Минни! — с упреком произнес я. — Вы едете на свадьбу! Вот ваш билет на самолет. — Я подтолкнул к ней билет, и она воззрилась на него с изумлением.

— Довольно недорого, — с сомнением пробормотала она.

— Подержанные самолеты, — пояснил я. — Компания «Самолеты б/у». — Тетя Минни непонимающе смотрела на меня, тогда я напел рекламный слоган: — «Пусть птичка — не блеск, но дешев билет!»

— Вам, наверное, попадалась реклама, — предположила Кэнди.

— Мы не смотрим телевизор, дорогая, — ответила тетя Минни и похлопала ее по руке. — Ты хочешь, чтобы мы отправились в Миссисипи? Сегодня?

— В Алабаму, — поправил я. — И не сегодня, а не раньше среды. Нам надо пробыть здесь ночь вторника, чтобы получить бонус — бесплатный льготный билет для молодоженов в середине недели. Свадьба состоится в четверг в полдень. Значит, завтра мы займемся достопримечательностями Нью-Йорка, а из этого следует, что сейчас надо ложиться спать. Тетя Минни, вы читали мои письма?

Она махнула рукой в сторону нераспечатанной почты на каминной полке рядом с урной, где покоился прах дяди Морта.

— Вообще-то нет, — ответила тетя Минни. — С тех пор как умер твой дядя, я вроде как бросила это дело. Он ведь делал ножи для открывания конвертов, помнишь?

Разумеется, я помнил. К бармицве дядя Морт подарил мне такой нож (что весьма раздосадовало моих родителей, получивших точно такой же нож для открывания писем в качестве свадебного подарка). Когда я окончил школу, то получил от него еще один. Городской колледж — следующий нож. Дядя Морт хотел, чтобы я пошел в юридическую школу, и следовательно, подарил мне точно такой же нож к ее окончанию. Все они до сих пор у меня, абсолютно новые. На самом деле ими никто никогда не пользовался, ведь чтобы открыть конверт, специальный инструмент вовсе не нужен.

— Тетя Минни, я вам писал, а когда не получил ответа, несколько раз звонил, но вы никогда не берете трубку.

— Должно быть, я выходила выкурить сигаретку, — отозвалась она. — Ты же знаешь, как твой дядя относится к пассивному курению.

— Вы могли бы поставить автоответчик, — предложила Кэнди.

— У меня есть, — с достоинством ответила тетя Минни. — Морт купил его в «Фотографии» на Сорок седьмой улице, как раз перед тем, как она закрылась. — Она указала на маленький столик. И точно! Рядом с телефоном стояла маленькая черная коробочка. Мигал красный огонек.

— Там есть какие-то сообщения, — заметил я. — Видите, там мигает индикатор? Наверное, это от меня.

— Сообщения? — спросила тетя. — Никто не говорил мне про какие-то сообщения. Это же автоответчик. Я так понимаю, он должен отвечать на звонки. Я-то здесь при чем?

— А если кто-нибудь хочет с вами поговорить? — возмутился я.

Тетя Минни развела руками. Говорит-то она по-английски, а вот жестикулирует на идише.

— Кому нужно разговаривать со старой, одинокой женщиной?

Когда тетя Минни увела Кэнди наверх показать нашу спальню, я проверил автоответчик. Там было одиннадцать сообщений. Все от меня. И во всех говорилось, что мы с Кэнди прилетим в Нью-Йорк в свадебное путешествие и заберем ее с собой в Алабаму на свадьбу. И во всех была просьба перезвонить.

Я их стер.

Комната для гостей находилась в задней части дома, и из окна открывался вид на узкие дворы, где я играл в детстве. Казалось, я оглядывался на свою жизнь с высот среднего возраста (ну, почти среднего) и в буквальном смысле видел ее наяву. Вон заборы, по которым я лазил, виноград, который я воровал, закутки, в которых прятался. Вон там, через два дома, двор Стадса со старым кленом в углу. Домик, который мы на нем построили, все еще там. Вроде бы я даже вижу сквозь щели странный голубоватый свет. Там кто-то живет?

Распаковав вещи, мы с Кэнди отправились на прогулку, и я показал ей окрестности. Все выглядело как прежде, изменились только люди. Вместо ирландских и итальянских семей появились филиппинцы и мексиканцы. У родителей Стадса через два дома от тети Минни было темно, только в нижнем этаже горел огонек. Дом моих родителей в полутора кварталах на Четвертой Восточной стал теперь общежитием для таксистов из Бангладеш. Квартиры на Оушен-Парквей заполняли русские.

Когда мы вернулись к дому, тетя Минни сидела на крыльце и покуривала свой «Кент».

— Видели, как у нас здесь все захирело? А все эти иностранцы.

— Тетя Минни! — Я был шокирован. — Вы ведь с дядей Мортом тоже были иностранцами.

— Это другое дело.

— Почему же?

— Тебе не понять.

Я решил сменить тему.

— Угадай, кого я встретил вчера в аэропорту? Стадса Блица из соседнего дома. Помнишь его?

— Ты имеешь в виду молодого Артура, — уточнила тетя Минни. — Он по-прежнему живет дома. Его отец умер пару лет назад. А мать, Мэвис, пускает квартирантов. Иностранцев. Слава Богу, доходы дяди Морта избавили меня хоть от этого.

Она похлопала по урне с прахом, жизнерадостно сверкнул кошачий глаз.

Той ночью мы с Кэнди начали свой медовый месяц, взявшись за руки над проходом между нашими отдельными кроватями. Кэнди хотела дождаться следующей ночи, когда мы покончим с «туристской программой», и лишь тогда «пуститься во все тяжкие». К тому же она еще нервничала после перелета.

Я не возражал. Волнующее и романтическое состояние. Ну или как-то так.

— Твоя тетя Минни очень милая, — сказала Кэнди, когда мы уже готовы были уснуть. — А можно мне кое-что спросить?

— Валяй.

— Как может прах возражать против курения?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Обратные билеты были у нас на среду. Значит, оставался один полный день, вторник медового месяца, чтобы осмотреть достопримечательности Нью-Йорка, основная часть которых (а если честно, то и все они) расположена на Манхэттене. Мы с Кэнди встали пораньше и сели в поезд F в Дитмасе. Ждать не пришлось. Мы вышли на предпоследней остановке на Манхэттене, на Пятой авеню, и прошли до Тиффани, Диснея, Трамп-Тауэр, потом все так же пешком до Центрального парка и «Плазы», магнитом привлекающей всех новобрачных. Увидев всю эту толпу на ступенях, мы было решили, что там пожар. Однако они просто курили. Совсем как в Бруклине.

Мы побродили по вестибюлю, заглянули в «Палм-Корт» и «Дубовый зал», потом отправились в деловой центр. Все еще держась за руки. Кэнди оказалась самой красивой девушкой на Пятой авеню (некоторые тоже были в форме), и мне нравилось видеть, как она смотрит на мой сумасшедший город. Нью-Йорк! Следующая станция — Рокфеллер-Центр. Мы встали в толпе, наблюдающей за теми, кто катался на коньках, и тайно мечтающей, чтобы кто-нибудь упал. Кэнди с любопытством смотрела на ледовый бар, где официанты на роликовых коньках подавали капучино и сливки. Это чисто туристское развлечение. Ньюйоркцы не станут строиться в очередь, во всяком случае, не за кофе. Однако когда я увидел, как быстро идет очередь, то решил плюнуть на все. Мы сели за столик, нас обслужили, и расходы (мы взяли четырехдолларовые круассаны) того стоили.

— А что теперь? — спросила Кэнди. На подобных бутону розы губах остались забавные крошки пирожных. Медовый месяц в Нью-Йорке! Только с ней.

— Разумеется, Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Кэнди скорчила смешную гримасу.

— Я боюсь высоты. К тому же там наверху кого-то застрелили.

— Глупенькая. Мы не пойдем наверх, — улыбнулся я. — Это для туристов.

Взяв ее за руку, я провел свою личную экскурсию по Эмпайр-Стейт-Билдинг. Игра состоит в том, что надо обойти его вокруг, а потом смотреть на него с разных точек: между домами в центре города — за домами, над домами, сквозь дома… И стараться застать его врасплох. Мы начали возле «Лорд-энд-Тейлор» на Пятой авеню, потом срезали угол на Сороковые улицы вдоль Брайант-парка, поймав неожиданный ракурс сквозь заднюю решетку узкой парковки возле «Америкэн стандарт». Потом прошли по Шестой, насладившись видом со стороны Геральд-сквер (пришлось пренебречь маршрутом, чтобы проехаться на деревянных ступеньках эскалатора у Маки). Потом вернулись на запад через «маленькую Корею», сумев поймать пару драматических ракурсов в воздушных столбах пустого пространства и еще один — сквозь крутые уступы пожарных лестниц. В одиночестве Эмпайр-Стейт-Билдинг выглядит довольно глупо, как гигантская игрушка или декорация для фильма о Супермене. Но в своей среде обитания он излучает достоинство, становясь величественным, как Эверест, то возникающий, то пропадающий за хребтами других гор и дразнящий своей недоступностью. Мы кружили по сужающейся спирали вокруг этого массива почти целый час и закончили эту охоту снова на Пятой авеню под фасадом в стиле «артдеко». На остановке было полно туристов, выстроившихся в очередь за футболками. Продавцы футболок выглядели мрачно: автобусы подходили почти непрерывно, и никто не хотел ждать.

Лучший вид я приберег напоследок — с середины Пятой авеню, если смотреть прямо вверх. Разумеется, надо правильно подгадать со светофорами. Мы с Кэнди, взявшись за руки, уже собирались сойти с обочины, когда меня вдруг окликнул посыльный в желто-черных обтягивающих штанах — один из самых живописных персонажей нашего города, — который сидел на велосипеде у ряда таксофонов на углу Тридцать третьей улицы.

— Эй!

Я остановился — вот как долго пробыл в Алабаме.

— Тебя зовут Ирв?

Я кивнул. Вот как долго пробыл в Алабаме!

Он вручил мне телефон, вроде как подмигнул, вроде как пожал плечами и тут же умчался на своем велосипеде. Я не успел сунуть ему телефон назад, что было моим первым побуждением, а потому поднес трубку к уху. Как вы понимаете, довольно осторожно.

— Алло!

— Ирв? Наконец-то.

— By?

У каждого должен быть такой друг, как Вилсон By — мой свидетель на свадьбе. By изучал физику в Школе естественных наук Бронкса, кондитерское искусство — в Париже, математику — в Принстоне, лекарственные травы — в Гонконге, юриспруденцию — то ли в Гарварде, то ли в Йеле (я все время их путаю), а искусство работы с караванами — в караван-сарае в Гоби. Я говорил, что он американец китайского происхождения, может за минуту настроить двенадцатиструнную гитару с помощью логарифмической линейки и росту в нем больше шести футов? Мы с ним познакомились, когда работали в юридической консультации, ездили на «вольво» и путешествовали на Луну — но это совсем другая история. Потом он отправился на Гавайи и нашел Край Вселенной — снова другая история. Теперь он работает метеорологом-энтомологом (что бы это могло означать?) в джунглях Квецалькана (еще одно непонятное слово).

— А ты кого ждал? — спросил By. — Я рад, что ты наконец-то взял трубку. Твоя тетя Минни сказала мне, что вы с Кэнди уехали в центр с туристическими целями.

— У нас медовый месяц.

— Не может быть! Только не говори, что я пропустил свадьбу!

— Разумеется, нет, — ответил я. — Нам пришлось сначала устроить свадебное путешествие, чтобы Кэнди могла воспользоваться своими отгулами. Как ты уговорил тетю Минни взять трубку? А кстати, и меня? Ты уже в Хантсвилле?

— В этом-то и проблема, Ирв. Я пока в Квецалькане. Дождевой лес или, если точнее, облачный лес. Просто водяная крыша. Мы называем это Водный лагерь.

— Но ведь свадьба в четверг, а ты — свидетель, By! Я уже взял тебе смокинг напрокат. Он дожидается тебя в «Вечерней одежде» у «Пяти углов».

— Да я знаю, — ответил By. — Но у меня проблемы с отъездом. Я потому и звоню узнать, не можешь ли ты отложить свадьбу на неделю.

— На неделю? By, это невозможно. Мы уже заплатили Синди за ледяную скульптуру.

Синди, жена By, поставляла продукты для свадьбы.

— У нас тут сезон ураганов, — рассказывал By. — И у меня непорядок с цифрами. Нужно время.

— При чем тут ураганы и твои цифры? — спросил я. — А жуки и метеоры при чем?

— Ирвинг! — By всегда называет меня полным именем, если ему приходится мне что-нибудь объяснять, что, на его взгляд, и так ясно. — Метеорология — это погода, а не метеоры. А жуки связаны с эффектом бабочки. Мы уже это обсуждали.

— Ах да. Я помню, — согласился я и действительно вспомнил. Вроде бы. Но By все равно объяснил еще раз, как взмах крыла бабочки в лесу, где идет дождь, может вызвать ураган в двух тысячах миль от этого места.

— Вопрос только во времени, — продолжал он, — прежде чем кто-нибудь определит этот участок леса, а мы как раз здесь, и решит клонировать бабочку. На самом деле это моль. У нас их двадцать две, хватит на весь сезон ураганов. Мы не можем прекратить ураган, но можем отсрочить, направить, отклонить от курса. Потому Эй-би-си на нас и накинулась.

— Эй-би-си?

— Они купили телевизионные права на период ураганов, Ирв. Ты что, не читаешь рекламу? Си-би-эс получила НБА, а Эн-би-си достался суперкубок. Эй-би-си выбила Теда Тернера. Мне это на руку. Кому нужен ураган «Джейн», даже если его повысить из тропического шторма в ураганы? Нас наняли, чтобы приурочить ураганы к концу недели, когда у телевидения не хватает новостей. Ну и Дядя Сэм тоже подсуетился, потому что любое уменьшение ущерба — это оставшиеся у него в кармане денежки. Фактически правительство-то и платит по счету за этот «подвесной Хилтон». Подвесной — в прямом смысле, я уже три недели не ступал на землю.

— Я когда-то построил домик на дереве. Вместе со Стадсом. У них во дворе, еще в детстве.

— Дом на дереве в Бруклине? — влез чей-то голос со странным акцентом.

— Кто это? — спросил я.

— Дмитрий, не лезь в разговор! — пролаял By. — Я потом объясню, — это уже мне. — Сигнал уходит. Куда вы сейчас направляетесь, голубки?

А направлялись мы в деловой центр. Первая остановка в «Приятных мелочах» — бутике для новобрачных в нью-йоркском районе, где исторически сгрудились магазины дамского белья и прочей подобной мелочи. Кэнди отправилась за покупками, а я остался ждать снаружи, но, вдохновившись ее примером, зашел в «Галерею восточных новинок» и купил «Сюрприз для новобрачных». («Что это?» — недоуменно спросила Кэнди; я обещал объяснить ей попозже.) Почувствовав прилив романтического настроения, я взял ее маленькую ладошку в свою и провел Кэнди через Шестую авеню, подарив ей самый большой в мире интерактивный букет — прогулку по цветочному рынку длиной в три квартала. Мы как раз покидали туннель из цветущих папоротников у Двадцать шестой улицы, когда на углу зазвонил телефон. Я по наитию схватил трубку.

Если наития у вас бывают так же редко, как у меня, вы будете им следовать.

— Ирвинг, почему ты так долго не отвечаешь?

— Я взял трубку после первого звонка, By. Как тебе удалась эта штука с телефонами?

— Программа такая, — ответил By. — Я спер алгоритмы распознавания почерка из «Эппл Ньютон», связал их программой обслуживания спутника GPS — глобальной системой локализации, — потом прогнал твой почтовый потребительский профиль (похищенный пиратским образом) через макроколлатор неявной логики, украденный с пиратского сидишника, и сделал поправку на то, что последние шесть месяцев ты провел в Алабаме. Мой приятель в ЦУПе станции «Мир» прокачивал поисковые поля через спутник связи до тех пор, пока поле вероятности «Ирв» не сузилось и не зазвонил ближайший к тебе телефон. И ты взял трубку. Voilà!

— Я не об этом. — Черт бы побрал этих ученых. — Как ты заставил тетю Минни ответить на твой звонок?

— Изменил звонок! — самодовольно ответил By. — Пришлось, конечно, повозиться, но я сумел влезть в макросистему идентификации и маленько поправил сигнал ее аппарата. Он теперь звонит в точности как дверной звонок. И она почему-то отвечает. Я пошлю тебе расчеты.

— Нет уж, спасибо, — быстро ответил я. — Мне и так есть на что посмотреть, вернее, на кого. Ну, ты понимаешь. Особенно когда она в только что купленных «приятных мелочах». — Кэнди, которая притворялась, что не слушает, вдруг покраснела. — Или, скажем, на тебя в белом смокинге в четверг в полдень. Изменить дату свадьбы мы не можем, так и знай.

— Нельзя ли отложить ее хотя бы на пару дней, Ирв? У меня проблемы с формулой.

— Это невозможно, — отрезал я. — Ледяная скульптура ждать не станет. Отпускай своих бабочек и возвращайся в Хантсвилл. Одним ураганом больше, одним меньше — какая разница?

— Не бабочек, а моль, — обиженно поправил меня By. — И дело не только в ураганах. А если в день твоей свадьбы случится дождь?

— Не случится, — уверенно заявил я. — Не может быть никакого дождя. Синди гарантировала чистое небо. Это включено в счет за обслуживание.

— Разумеется, включено. Но что ты думаешь, оно происходит само собой, Ирвинг? Синди покупает страховку погоды у «Айдо-Айдо» — японского концерна по проведению свадеб, а он, в свою очередь, заключает контракт с компанией «Энтомологические и метеорологические расчеты», то есть с нами, которая составляет расписание церемоний на открытом воздухе по всему миру. Разумеется, для нашей компании ЭМР — это только побочный бизнес. Мелочь. Однако я не могу отпустить первую моль без правильных координат. А мои цифры что-то мудрят.

— Мудрят?

— Математика не работает, Ирв. Ось времени не выстраивается. В такой хаотичной системе, как погода, может быть только одна константа — время, а когда оно не…

Но тут сигнал стал затухать. Кэнди смотрела на меня с подозрением, и я повесил трубку.

— Что означают все эти звонки от By? — спросила она, когда мы снова пустились в дорогу. — Что-то не так с нашими свадебными планами?

— Вовсе нет, — уверенным тоном солгал я. Зачем портить ей медовый месяц (и себе тоже)? — Просто он хочет, чтобы я помог ему с… э-э… математической проблемой.

— Я думала, математический гений у нас — он. И даже не знала, что ты изучал математику.

Я и не изучал. Во всяком случае, после того как окончил среднюю школу. Моим главным увлечением была история, которую преподавала любимая учительница — Гражданка Типограф. Она хотела, чтобы мы называли ее «товарищ», но директор наложил вето. С ней мы отправлялись на экскурсии, например, в Геттисберг и в Харперз-Ферри. Любой курс, который читала Г. Т., будь то «История женского рабочего движения», «История рабочего движения негров», «История еврейского рабочего движения» или бесхитростная «История американского рабочего движения», обязательно включал в себя по крайней мере один поход на Юнион-сквер, и я со временем полюбил этот запущенный, хилый парк, где мне до сих пор слышится цокот лошадиных копыт, крики казаков (так Г. Т. называла полицейских) и волнующие аккорды «Интернационала». Я пытался донести драму этих воспоминаний до Кэнди, но понимал, что, вежливо слушая, она видит только жухлую траву, дремлющих бродяг и обнаглевших белок.

Кэнди не могла дождаться, пока мы выберемся из парка. Ее значительно больше интересовали целые штабеля телеэкранов в витрине «Домашней электроники от Натти Неда» на углу Университетской и Четырнадцатой, где дюжина головок Рози О’Доннелл беззвучно болтали с писателем-фантастом Полом Парком. Замечательная штука — ток-шоу без звука. Мы оба приостановились на минуту посмотреть, когда по всем экранам вдруг побежали цифры. Прямо по Рози и ее гостю.

Я по наитию бросился в магазин. Кэнди — следом.

Все служащие Натти Неда бешено палили из пультов дистанционного управления, пытаясь обуздать и настроить взбесившиеся телевизоры. Мониторы меняли цвет, но изображение оставалось все тем же — очень странным, но странно знакомым.

Я вдруг понял, что это такое. И оказался прав. Точно в этот момент вся витрина переносных телефонов для «ПОСЛЕДНЕЙ РАСПРОДАЖИ» начала звонить. Поднялся ужасающий шум, как будто в детской, полной грудных малышей, все младенцы вдруг завопили разом.

Я схватил ближайшую трубку, остальные сразу умолкли.

— By? Это ты?

— Ирв, ты видел мои расчеты? Я перекачиваю их через среднеуровневую систему обеспечения абонентской связи «комсат». Понимаешь, о чем я? У меня на выходе получаются абсолютно невероятные даты и координаты ураганов, по всем параметрам! Не говоря уж о дождях в дни свадеб. Ясно, что все дело в оси t.

— t?

— Я имею в виду ось времени — константу, которая делает эффект бабочки предсказуемым. Она превратилась в переменную: тут — слишком много, там — слишком мало. А потому я не хочу, чтобы ты заставлял меня звонить тебе по двадцать раз. Это раздражает. К тому же у меня полно здесь других дел. Живу в доме на дереве, как какая-нибудь летающая…

— Я взял трубку после первого сигнала.

— Черта с два ты взял! Телефон звонил двадцать шесть раз.

Я быстренько пересчитал телефоны на прилавке «ПОСЛЕДНЕЙ РАСПРОДАЖИ».

— By, это звонили двадцать шесть телефонов, но каждый прозвонил только один раз. Все хором.

— Что? — заорал в трубку By. — Я вышел в параллель? Это может означать, что имеется искривление.

— Искривление?

— Искривление в локальном пространстве-времени. Этого никогда не случалось, но, разумеется, теоретически оно возможно. И оно может объяснить ускользающую ось времени. Ты не заметил еще каких-нибудь темпоральных аномалий?

— Темп… что?

— Смещения времени, Ирвинг! У вас в Нью-Йорке не отмечается никаких других странностей со временем? Сместившееся расписание? Неожиданные задержки?

— Что тебе сказать… Весь Нью-Йорк — это всегда сплошные задержки, — с ухмылкой сообщил я. — Но на самом деле… — И я рассказал By, как нам ни разу не пришлось ждать поезда в метро. Или автобуса. — Даже автобус на Пятой авеню подъезжал в тот же миг.

— Автобус на Пятой авеню? Я начинаю думать, тут нечто большее, чем темпоральная аномалия. Возможно, мы имеем дело с развитой формой хронологической сингулярности. Однако мне требуется не только твое субъективное впечатление, Ирв. Мне нужны четкие данные. Слушайте, голубки, вы сейчас куда?

— В деловой центр. Время ленча.

— Прекрасно! — воскликнул By. — Как насчет «Карло», может, там поедите?

Когда мы вместе с By работали в юридической консультации на Центральной улице, то частенько заходили к Карло Каламари в Маленькой Италии. Но только если у нас был о-о-о-чень длинный ленч.

— Ни в коем случае! — вскричал я. — У Карло надо полдня ждать, пока тебе подадут.

— Вот именно, — отозвался By.

В этот момент я ощутил, что кто-то похлопал меня по плечу.

— Вы планируете приобрести этот телефон?

Это был Натти Нед собственной персоной. Я узнал его длинный нос. Видел его в рекламе.

— Ни в коем случае.

— Тогда повесьте, пожалуйста, трубку к той самой матери.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Нам вручили меню, как только мы сели, — рассказывал я по телефону — новейшей модели «камаро» — в ресторанчике у Карло. Кэнди тем временем ковырялась в холодном салате из морепродуктов, отодвигая на краешек тарелки все, у чего были руки, щупальца, глаза или ноги, — то есть почти все блюдо.

— Невероятно! — воскликнул By.

— Только мы заказали, как мои спагетти тут же оказались на столе, — продолжал я. — Может, они их раньше приготовили, а потом просто разогрели в микроволновке. — На этих словах я понизил голос, чтобы не услышал официант. Телефон он мне принес на подносе в форме сердечка. Телефон был бежевый с красными блестками. Высохшая кровь? Ресторанчик «Карло» — известное место для разборок. По слухам.

— Что значит «тут же»? — спросил By.

— Я не знаю. Я не засекал время.

— Мне нужны цифры, Ирв! А как насчет хлебных палочек? Они все еще подают эти жесткие тощие хлебные палочки? Сколько штук вы съели с момента, когда сделали заказ, и до подачи блюда на стол?

— Три штуки.

— По три штуки каждый?

— Нет, вдвоем. Тебе что, это поможет?

— Разумеется. Я могу использовать эти цифры как одну целую и пять десятых или как три, деленное на два. Цифры не врут, Ирв. Параллельно или последовательно, но я начинаю думать, что эпицентр моей проблемы с осью времени находится в Нью-Йорке. Такое впечатление, что все там немного ускорилось. Сжалось.

— Сжалось, — тупо повторил я. Когда By с тобой говорит, он ждет, что ты будешь как-то реагировать. Я всегда пытаюсь соответствовать его ожиданиям — выбираю самое невинное слово и просто его повторяю.

— Я вижу, ты понял, Ирв. Это вроде интервью на телевидении, они всегда слишком шустрые, потому что при редактировании удаляется все Связующее время — все эти «э-э-э, ах, ох, ну-у», все паузы. Что-то произошло со Связующим временем в Нью-Йорке. Поэтому для меня телефон звонит десять раз, точнее, средний коэффициент будет 8,411, а для тебя только один раз.

— Как может телефон звонить для тебя больше, чем для меня?

— Слышал когда-нибудь про теорию относительности, Ирвинг?

— Да, но…

— Никаких «но»! — отрезал By. — Теоретически искривление на девяносто градусов может вызвать утечку Связующего времени. Но что вызвало это искривление? Вот в чем…

Голос стал затихать. Если честно, то я обрадовался. Мне давно хотелось сосредоточиться на своих спагетти.

— Перец? — спросил официант.

— Ну разумеется, — с энтузиазмом воскликнул я. На самом деле я не слишком люблю перец, но меня всегда восхищает, как официанты управляются с этими громадными ручными деревянными мельницами.

Кэнди нравится ходить по магазинам (а кому не нравится?), а потому мы через Гранд-стрит направились в Сохо и на нижнем Бродвее стали искать джинсы. Так как у примерочных кабин ждать не пришлось ни минуты (может, By в чем-то прав?), Кэнди решила примерить по паре каждого фасона и каждого цвета. Мы уже одолели примерно треть стойки с образцами, когда продавщица вдруг забибикала, точнее, подал голос ее пейджер.

— Вас зовут Ирв? — спросила она, всматриваясь в дисплей. — Можете воспользоваться нашим телефоном.

Телефон оказался под прилавком, рядом с пакетами для покупок.

— Ну как кофе? — спросил By.

— Кофе?

— Разве вы не у «Дина и Делюка»?

— Мы в магазине «Джинсовый зигзаг».

— На Бродвее у Гранд-стрит? Теперь мой транспондер неявной логики в системе глобальной локализации дает зазор! — возмутился By. — Если я промахиваюсь на три квартала, это означает…

Я перестал слушать. Кэнди как раз вышла из кабины, чтобы полюбоваться своими «левисами» в большом зеркале заднего обзора.

— Ну, как тебе?

— Невероятно! — восхищенно выдохнул я.

— В точности моя реакция, — гнул свое By. — Но как это еще можно истолковать? Автобус, хлебные палочки, поезд F? Все цифры указывают на медленную утечку Связующего времени где-то в районе Нью-Йорка. Скажи-ка мне одну вещь. Ваш самолет прибыл вовремя?

— Ну да, — ответил я. — Так и было. Прямо к воротам. Звякнул колокольчик, и все встали. Ровно в семь тридцать две. Я помню, что как раз посмотрел на часы. Это было точное время нашего прибытия.

— Семь тридцать две… — задумчиво повторил By. — Это может оказаться полезным. Я собираюсь проверить аэропорты. Можно влезть в их терминалы и проникнуть отсюда в данные на мониторах прибытий и отправлений. Однако мне понадобится кое-какая помощь. Дмитрий, ты здесь? Он злится.

— Ну ладно, — пробормотал я, возвращая девушке из «Зигзага» ее трубку. Кэнди теперь примеряла «рэнглеры», а я? Я влюблялся в нее снова и снова. Мне редко удается увидеть ее не в форменном костюме, а ведь это такое великолепное зрелище!

Дело шло, так сказать, к концу. Надо было что-то решать. Все джинсы — «левис», «ли», «рэнглер», еще черт знает какие, «кальвин», «глория», — все они обтягивали и ласкали все те же восхитительные изгибы. Кэнди решила купить по паре каждого образца и заплатить моей кредитной карточкой, так как ее собственная была заблокирована. К моменту, когда девушки из «Зигзага» все джинсы сложили, завернули и упаковали в фирменные пакеты, было уже 3:30 — практически время возвращаться в Бруклин, если мы не желали попасть в час пик. Но By подал мне одну мысль.

Даже такие ребята, как я, кому у «Дина и Делюка» не по карману израильские мускусные дыни и бесконечный набор овечьих сыров с Пиренеев, могут кутнуть и выпить там чашечку кофе, который вам подают у мраморного прилавка между овощным и хлебным отделами, и вы пьете его, стоя у высокого хромированного столика и наблюдая за воплощением городского шика — перекрестком Бродвея и Принс-стрит.

«Дин и Делюка» — это мое представление о классном заведении, и, похоже, Кэнди его разделяла. Она опять облачилась в форменный костюмчик и, как обычно, озирала восхищенными взглядами улицу и проходы между прилавками. Я еще не успел выпить и половины своего кофе-американо, когда из недр магазина появился мясник с длинным кожистым свитком в руках (отбивные из молодого барашка?), который на самом деле оказался чековым рулоном от старомодного кассового аппарата из мясного отдела. Ключ к особому очарованию «Дина и Делюка» в том, что все здесь (разумеется, кроме клиентов) несет на себе едва ощутимый налет некоторой старомодности. Отсюда и этот рулон.

— Вы Ирв?

Я кивнул.

Он вручил мне свиток. Я чуть-чуть развернул его и увидел, что бумага покрыта мелкими цифирками, потом отпустил конец, бумага снова скаталась в трубочку.

— Это от By? — спросила Кэнди.

— Вероятно, — отозвался я. — Однако давай допьем кофе.

В этот самый момент мужчина, который шел по Бродвею, вытащил сотовый телефон из кармана своего костюма от Армани, открыл крышку, поднес трубку к уху и вдруг остановился, завертел головой и уставился на меня сквозь витринное стекло.

Я кивнул, правда, несколько неохотно. Пожалуй, было бы грубо и даже отчасти неприлично ожидать, что он принесет трубку прямо в магазин, а потому я извинился перед Кэнди и вышел на улицу.

— Ты получил мой факс? — спросил By.

— Вроде того, — ответил я и махнул рукой Кэнди, которая все поняла, развернула свиток чекового рулона и поднесла его к стеклу.

— И как?

— Да так… — невразумительно пробормотал я. Обычно By этого хватает, но тут я почувствовал, что ему хочется чего-то большего. Иногда бывает полезно задать вопрос, если, конечно, вы в состоянии придумать вопрос умный.

— Что у тебя в формулах означает эта ерунда: «ON TIME ON TIME ON TIME»?

— Ирв! — возмущенно воскликнул By. — Это же цифры из расписания аэропорта. Точнее, аэропорта Ла-Гуардиа. ON TIME — по расписанию, все самолеты прибывают по расписанию! Это тебе что-нибудь говорит?

— Значит, утечка в Ла-Гуардиа! — наугад сказанул я.

— Вот именно! — удовлетворенно фыркнул By. — Цифры не лгут, Ирв. И как показывают эти расчеты, связующее темпоральное смещение в Ла-Гуардиа в точности равно искривлению оси времени для всех земных координат с поправкой на вращение Земли, деленному на 5,211. И вот тут я кое-чего не понимаю…

— Где-то я уже встречал это число, — изображая задумчивость, пробормотал я. В голове и правда что-то крутилось: то ли размер обуви, то ли чей-то номер телефона…

— Попытайся вспомнить! — настойчиво проговорил By. — Это число может привести нас к источнику утечки. Мы знаем, он где-то в Ла-Гуардиа. Все, что теперь нужно, — это найти его и заткнуть.

— Почему «заткнуть»? — с недоумением спросил я. — Все эти отсутствия задержек только облегчают жизнь. Кому охота ждать в аэропорту?

— Подумай сам, Ирвинг! — нетерпеливо потребовал By. В голосе его звучало легкое раздражение, как будто он считал, что я намеренно демонстрирую тупость. На самом деле намеренно я ее никогда не демонстрирую. Уж это наверняка было бы глупо. — Ты знаешь, как зона низкого давления высасывает воздух из других зон? Со временем получается то же самое. Вся система пытается стабилизироваться. А потому я не могу получить нужные результаты прогнозирования ураганов для нашей ЭМР или для «Айдо-Айдо». И это первая причина, почему я просил тебя отложить свадьбу.

— О’кей, о’кей, — пробормотал я. Медовый месяц настолько волновал меня, что о самой свадьбе я несколько позабыл. — Значит, давай заткнем. Что я должен делать?

— Поезжай в Ла-Гуардиа и жди моего звонка, — распорядился By.

— В Ла-Гуардиа?! Тетя Минни ждет нас к ужину.

— Она же плохо готовит.

— Не так уж плохо, — возразил я. — Кроме того, там можно заказать пиццу на дом. А еще… — тут я понизил голос, — сегодня ночью у нас с Кэнди официальное начало медового месяца.

«Медовый месяц» — такие слова, которые вы не в состоянии произнести, не послав губами воздушный поцелуй. Должно быть, Кэнди читала именно по губам сквозь стекло «Дина и Делюка», потому что она покраснела, и, надо сказать, покраснела очаровательно. Однако By, похоже, меня совсем не слышал, продолжая говорить:

— Как только попадешь в Ла-Гуардиа… — на этом месте его голос затих. Связь прервалась.

Тем временем парень — владелец телефона — выразительно посматривал на часы. Часы фирмы «Мовадо» — я узнал их по рекламе из «Нью-йоркера». Даже перебравшись в Хантсвилл, я сохранил за собой подписку. Вернув трубку хозяину, мы направились к станции подземки.

Как только By могло прийти в голову, что я потащусь в Ла-Гуардиа и буду там ждать его звонка в свою первую брачную ночь? Возможно, если бы поезд в сторону Квинса пришел первым, я бы в него сел. И то вряд ли. К тому же он и не пришел. Взяв Кэнди за руку, я завел ее в вагон поезда F, который шел в Бруклин. Час пик еще практически не наступил, то есть мы смогли сесть сразу после Деланси-стрит. Я упомянул, что поезд пришел тотчас же?

Хотя я родился и вырос в Нью-Йорке (а может быть, именно из-за этого), меня всегда охватывает легкое беспокойство, когда поезд останавливается в туннеле под Ист-ривер. На сей раз он то ехал, то останавливался, потом опять трогался и снова останавливался. И наконец остановился совсем.

Свет погас. Потом включился опять.

— Уважаемые бу-бу-бу-бу-бу-бу трам-тарарам-тарарам бу-бу-бу-бу-бу нашем пути, — проговорил динамик. — Пожалуйста бу-бу-бу-бу-бу задержку.

— Что он сказал? — с тревогой спросила Кэнди. — Что-то произошло?

— Не беспокойся, — выговорил я, проглотив ком в горле.

Выяснилось, что в нашем вагоне есть кондуктор. Свет опять мигнул, но гаснуть не стал. Из маленького купе появилась женщина-кондуктор с трубкой в руке.

— Бу-бу-бу-бу Ирвинг? — спросила она.

Я кивнул.

— Тра-та-та-та-та-та быстро, — все так же невнятно пробормотала она и передала мне телефонную трубку.

— Алло, кто говорит? — с сомнением произнес я. Разумеется, я знал, кто говорит.

— Ирв! — выкрикнул в трубку By. — Ты мне нужен в багажном отделении.

— Где?!

— Я почти закончил с проблемой утечки Связующего времени. Думаю, это телефон где-то в зоне выдачи багажа и наземных перевозок. Ты должен пойти туда и посмотреть, какой из таксофонов не висит на рычаге, тогда мы сможем… Что это за шум?

— Это тронулся поезд, — облегченно сообщил я.

— Какой поезд? Я думал, ты в аэропорту.

— Я же пытался тебе объяснить, By. Мы обещали тете Минни вернуться к ужину. И сегодня у нас первая брачная ночь. А тебе нужен вовсе не таксофон.

— Откуда ты знаешь?

— Цифры. Я вспомнил. Это батарейка для сотового телефона. Она покатилась, а я остановил ее ногой.

— Ну конечно! — воскликнул By. — Дурак я дурак! А ты, Ирв… Ты просто гений! Ничего не предпринимай, пока я…

Но тут связь прервалась.

— Бу-бу-бу-бу-бу? — с ядом в голосе спросила в микрофон кондукторша, взяла у меня трубку, скрылась в своем закутке и закрыла дверь.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Каждая плохая пицца плоха по-своему, а все хорошие — одинаковы. Пицца у Бруно на углу Дитмас-авеню и Макдональд, прямо под буквой «л», — моя любимая. И тети Минни — тоже. Как только мы с Кэнди вошли в дверь, свежую лепешку тут же сунули в печь, и Бруно-младший уверил нас, что это — наша.

С коробкой в руке мы направлялись к дому, когда к обочине приткнулся потрепанный «бьюик». Я махнул рукой и отрицательно покачал головой, думая, что водитель рассчитывает нас подвезти. Однако дело обстояло иначе.

Водитель опустил стекло, и я услышал голос By по громкой двусторонней связи.

— Ирв, в конце концов ты все же можешь отправляться в свой Бруклин. Я его нашел. Ирв, ты слушаешь?

Водитель бормотал что-то, наверное, по-египетски и совал мне в руки маленький микрофон. Я передал Кэнди коробку с пиццей и взял его.

— Нажми кнопку, — скомандовал By.

Я нажал.

— Нашел — что?

— Утечку. Цифры 5,211 оказались ключом, — пояснил By. — Как я сразу не узнал двухгодичную кадмиево-силиконовую батарейку для низкочастотного дальнедистанционного сотового телефона высокой интенсивности с короткой внутренней цепью? Как только ты дал мне наводку, я почти сразу обнаружил, что он спрятан под старой багажной каруселью какой-то сборной фирмы: «Истерн» — «Бранифф» — «Пан-Америкэн» — «Пьемонт» и что-то еще.

— Я знаю, — сказал я, нажимая маленькую кнопочку. — Видел его там. Думаю, сейчас ты хочешь, чтобы я отправился в Ла-Гуардиа и выключил его?

— Не так быстро, Ирв, — возразил By. — Телефон — это только канал, времяпровод, по которому перекачивается Связующее время. Нам надо выяснить номер, по которому он звонит, то есть истинный источник утечки. Он и есть дыра во времени, искривление. Он может оказаться какой-то необычной естественной сингулярностью, как, например, хронологический водоворот, или торнадо, или чем-либо похуже, — какой-нибудь невероятно сложной дьявольской машиной, которую создали, чтобы проделать дыру в пространственно-временном континууме и украсть кусочек нашей Вселенной. Функционирующая телефонная линия приведет нас к нему, и… угадай, что дальше?

— Что?

— Абонент, которого он вызывает, находится в Бруклине.

— Что?

— Это номер доктора Рахдио Джерма.

Он произнес это как «ра-адио».

— Что-то я не пойму, — пробормотал я.

— Это всемирно известный строитель курортов, Ирвинг! — нетерпеливо пояснил By. — Лауреат Нобелевской премии по недвижимости за 1982 год. Помнишь?

— Ах этот… Вроде да, — соврал я.

— Которую потом отобрали, когда выяснилось, что он пытался создать нелегальную Вселенную. Но это уже другая история. И угадай, что дальше?

— Что?

— Оказывается, он живет где-то на Дитмас-авеню, около твоей тетки. Мы сейчас пытаемся установить точный адрес.

— Какое совпадение! — воскликнул я. — Мы как раз на Дитмас. Взяли пиццу.

— С чем?

— Одну с грибами и перцем для тети Минни, а другую — с оливками и колбасой — для Кэнди. А я отщипну от обеих, мне нравятся и грибы, и колбаса.

— Вам не случалось провести полгода на космической станции? — вклинился чей-то голос с непонятным акцентом.

— Заткнись, Дмитрий, — оборвал его By (довольно грубо, на мой взгляд). — Ты же должен искать адрес.

— Однажды я провел три дня в домике на дереве, — сообщил я. — Со Стадсом. Но, конечно, у нас был телевизор.

— Телевизор в домике на дереве?

— Черно-белый. Старый шестидюймовый «Дюмон» из мастерской моего дяди Морта.

— Шестидюймовый «Дюмон»! — воскликнул By. — Как же я не сообразил. Ну конечно! Дурак я, дурак, Ирв! А он не?..

Но тут связь прервалась. В прямом смысле. Водитель высунулся из окна, забормотал что-то, наверное, по-египетски и протянул руку к микрофону.

— Наверное, его вызывают к клиенту, — объяснил я Кэнди, когда он вырвал у меня микрофон и уехал, возмущенно скрежеща шинами. — Давай-ка отнесем пиццу к тете Минни, пока она совсем не остыла. Иначе тетя сама возьмется готовить ужин, а она не умеет.

* * *

Различные культуры по-разному относятся к таким категориям, как смерть, умирание и мертвые. Я привык к эксцентричности тети Минни, но слегка беспокоился, как примет Кэнди ее обычай ставить урну с прахом дяди Морта во главе стола.

Однако Кэнди сохраняла спокойствие. Как только с ужином было покончено, она помогла тете Минни убрать посуду (не слишком тяжкая работа) и присоединилась к ней и к ее «Кенту» на парадном крыльце. Как я понимаю, поговорить о своем, о девичьем. Воспользовавшись случаем, я поднялся наверх в нашу спальню и связал ножки двух кроватей лентой «Узы для новобрачных» ценой в доллар девяносто девять центов, купленной сегодня в Маленькой Корее. Рядышком на туалетном столике лежал блестящий сверток из «Милых мелочей» — неглиже для новобрачной. Меня так и подмывало туда заглянуть, но я, разумеется, удержался.

Мне хотелось сохранить новизну, хотелось, чтобы все было безупречно.

Из окна второго этажа я видел большой старый клен на заднем дворе Стадса. Темнело, голубоватый свет сочился сквозь каждую щелку в стенках домика на дереве, а их было предостаточно.

Послышалась трель дверного колокольчика. Странно, откуда бы ему взяться, ведь тетя Минни и Кэнди сидят на парадном крыльце? Но тут я понял, что это телефон. Вихрем слетев вниз, я поднял трубку.

— Это по диагонали, так?

— Что?

— Экран, Ирвинг, экран. На старом «Дюмоне», который у вас в домике на дереве. Ты сам сказал, он шестидюймовый. Это по диагонали?

— Ну разумеется, — ответил я. — У телевизоров размер всегда обозначают по диагонали, By. Ты это к чему?

— Светлый корпус?

— Приятный светлый винил, — подтвердил я. — Цвета луны — сестры всех влюбленных. Практически антиквариат. Самый первый телевизор, который купили себе тетя Минни и дядя Морт, еще в пятидесятых. У него даже есть маленькие дверцы, их можно закрыть, когда не смотришь. Я всегда считал, они нужны, чтобы ковбои не вывалились наружу.

— Ковбои в Бруклине? — спросил хриплый голос со странным акцентом.

— Не лезь, Дмитрий, — оборвал его By. — Ирв, ты — гений. Мы нашли искривление.

— Я? Мы?

— Без всяких сомнений! Помнишь, какой скандал насчет подкупа разразился в 1957 году, когда «Дюмону» пришлось отзывать с рынка свои телевизоры?

— Не отчетливо. Я тогда был занят. Как раз рождался на свет. Ты, кстати, тоже.

— Но дело там было вовсе не в подкупах, а кое в чем значительно более существенном. В квантовой физике. Выяснилось, что бозонный выпрямитель в цепи электронной лампы 354V67 шестидюймовой модели «Дюмона» имеет частотную модуляцию, которая генерирует волну интерференции в 8,48756 гаусса, которая, в свою очередь, при включении в сеть с напряжением 110 вольт создает восьмидесятивосьмиградусную зону колебательной проницаемости в материи пространственно-временною континуума.

— Искривление?

— Вот именно! И настолько близкое к девяноста градусам, что может возникнуть утечка. Обнаружил это абсолютно случайно какой-то специалист нижнего звена из лаборатории «Андеррайтерс» через одиннадцать месяцев после того, как телевизоры появились на рынке. И были распроданы.

— Мне кажется, я об этом даже не слышал.

— Да ты и не мог. Все дело замяли те, кто был, да и сейчас есть у власти. Представь себе, какая была бы паника, если бы полмиллиона потребителей вдруг узнали, что телевизор у них в доме проедает дыру в нашей Вселенной! Пусть даже крохотную. Вся отрасль была бы уничтожена в зародыше. Так что поверь, Ирв, дело замяли. Так сказать, задушили в колыбели. Триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят семь телевизоров вернули на завод и уничтожили. Их элегантные светлые корпуса пустили на дрова, клеммы переплавили на новые монеты, а бозонные выпрямители запечатали в стеклянные контейнеры и захоронили в заброшенной солевой шахте на глубине тысяча двести футов под Восточным Грэмлингом в Западной Виргинии.

— И что из этого? Один улизнул?

— Вот именно, Ирв. Уничтожено было триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят семь телевизоров, а произведено триста тридцать семь тысяч восемьсот семьдесят восемь. Цифры не врут. Посчитай сам.

— Гм-м-м-м, — замычал я. — Вполне возможно, тетя Минни пропустила объявление о возврате. Она, знаешь ли, почти не вскрывает почту. Мы со Стадсом нашли этот телевизор в подвальной мастерской дяди Морта. Похоже, им не пользовались много лет, но он работал. Мы и не заметили, что он сверлит дыру во Времени.

— Разумеется, не заметили. Дырка слишком маленькая. Однако со временем возникает кумулятивный эффект. И что интересно — именно такой, какой мы наблюдаем в данный момент. Много миллионов связующих миллисекунд утекли из нашей Вселенной, а может быть — кто знает? — были намеренно похищены.

Я ощутил облегчение. Это всего-навсего преступление. Меня оно не касается. Можно сосредоточиться на предстоящей брачной ночи.

— Давай тогда вызовем полицию, — предложил я.

В ответ By просто рассмеялся.

— Полиция, Ирв, не в состоянии разобраться в таких вещах. Это же квантовая физика. Фейнмановский эффект, это им не по зубам. Придется нам самим разбираться. Я подозреваю, что, когда Дмитрий найдет адрес доктора Джерма, мы, кроме всего, сможем узнать, что произошло с утерянным легендарным «Дюмоном-6».

— Не слишком ли странное совпадение? — спросил я. — Получается, что решение твоей проблемы в Квецалькане находится у меня под боком, в Бруклине? Маловероятно.

— Это потому, что ты не знаком с теорией вероятности, Ирвинг, — наставительным тоном проговорил By. — Все маловероятно до того, как оно случается. Взгляни-ка на это с такой точки зрения: когда существует десятипроцентная вероятность дождя, то одновременно есть девяностопроцентная вероятность того, что дождя не будет, так?

— Так.

— А если дождь начинается, что тогда? Волна вероятности рушится, десять процентов превращаются в сто, а девяносто — в ноль. Маловероятное событие становится фактом.

Вроде бы понятно.

— Значит, здесь идет дождь, By, — заявил я. — Волны вероятности рушатся как сумасшедшие, потому что телевизор, который ты ищешь, все еще на том дереве. И даже включен. Отсюда мне виден голубой свет. На клене в заднем дворе Стадса, через три дома от нас.

— На Дитмас-авеню?

— На Дитмас.

— Значит, твой друг Стадс может быть в этом замешан?

— Именно это я и пытаюсь тебе рассказать, — крикнул я, теряя терпение. — Он работает на багажной карусели в аэропорту Ла-Гуардиа. Как раз под ней был спрятан телефон.

— Интрига закручивается! — возбужденно прокомментировал By, который любит, когда интрига закручивается. — Наверное, он откачивает Связующее время, чтобы ускорить доставку багажа. Но куда оно девается? И какова роль Джерма во всем этом сюжете? Скоро мы это узнаем.

— Мы?

— Когда ты, Ирв, столкнешься с ними, так сказать, на месте преступления. Говоришь, это через два дома?

— Ни в коем случае! — быстро ответил я. — Только не сегодня!

— Почему?

— Угадай, кто это? — Я почувствовал теплые пальчики у себя на веках.

— Кэнди — вот почему! — крикнул я в трубку.

— Правильно, — с улыбкой проговорила Кэнди и покраснела (покраснели даже кончики пальцев). Потом спросила почти шепотом: — Пойдем наверх?

— Ты имеешь в виду брачную ночь?

— Разумеется, я имею в виду брачную ночь! — раздельно проговорил я, наблюдая, как Кэнди целует тетю Минни в щечку, желает ей спокойной ночи и поднимается по лестнице. — Я не желаю ни с кем сталкиваться на месте преступления. Ни с кем. Ни при каких обстоятельствах. Разве ты не можешь отключить этот чертов телевизор на расстоянии пультом дистанционного управления?

— Ирв, на этих древних «Дюмонах» дистанционного управления нет. Тебе придется пойти и вытащить шнур из розетки.

— Значит, завтра.

— Сегодня, — настойчиво проговорил By. — Это займет всего несколько минут. Если утечка прекратится сегодня, я переделаю свои расчеты и утром выпущу первую моль. Тогда, если сесть на экспресс из Квецалькан-Сити, можно попасть в Хантсвилл вовремя и успеть забрать смокинг. Иначе ты останешься без свидетеля. Или без кольца. Или, возможно, даже без свадьбы. Не забудь, эта моль работает и на «Айдо-Айдо». А вдруг пойдет дождь?

— О’кей, о’кей, — пробурчал я. — Ты меня убедил. Но я просто добегу туда и выключу телевизор. И все.

Я поцеловал тетю Минни, пожелал ей спокойной ночи (она спит в кресле перед телевизором с прахом дяди Морта на коленях), крикнул Кэнди:

— Я сейчас буду! — и шмыгнул к задней двери.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Я никогда не забуду, как впервые ездил к своей кузине Люси в Нью-Джерси. В предместьях все тогда было иначе. Деревья — тоньше, дома — ниже, машины — новее, улицы — шире, дворы — больше, а трава — определенно зеленее. Но главное, что мне запомнилось, это ощущение паники. Совсем негде спрятаться. Казалось, изящные окна, по одному на каждом фасаде, смотрели на мир, в котором никто ничего не скрывал. Чудовищная идея для мальчишки в предподростковом возрасте (мне было тогда одиннадцать, и я пытался выглядеть на пятнадцать): ведь взросление — это растянутый по времени триумф опыта над невинностью, а подросткам всегда есть, что скрывать.

С огромной радостью я вернулся в Бруклин, где каждый знал, кто я такой, но никто за мной не следил. То же самое чувство защищенности возникло у меня, когда я выскользнул из кухонной двери в крохотный (и, к сожалению, абсолютно неухоженный задний двор тети Минни). Дворы в Бруклине, по крайней мере на Дитмас-авеню, — это узенькие полоски, разделенные широкими заборами, проволочными заборами, дощатыми заборами, заборами из металлической сетки. В Америке взрослые не часто лазят по заборам, а потому я снова ощутил себя мальчишкой, когда осторожно взобрался на провисшую цепь, отделявшую двор нашего соседа Мэрфи. Конечно, теперь это уже не двор Мэрфи, а какого-то Винг-Танга и как-то еще, а тот заменил старые скрипучие качели новой пластиковой, крытой рубероидом и обшитой досками детской площадкой в форме пиратского корабля.

Следующий двор, двор Пателли, показался мне совсем незнакомым. В прежние времена он всегда был полон цветов и сорняков, составлявших просто неприличную и завораживающую смесь, которая благополучно сосуществовала с виноградной лозой, чьи плоды, должным образом обработанные, позволяли дедушке, патриарху семьи, весь год пребывать в состоянии легкой нирваны. Лоза перестала плодоносить в год, когда Дон Пателли умер, а я как раз начал учиться в старших классах.

— Виноградники — как собаки, — сказал тогда дядя Морт. — Сохраняют верность до самой смерти.

Все, что дядя Морт знал о собаках, он вычитал из книг.

В доме загорелся свет, и я с ужасом вспомнил, что Пателли тут больше не живут и что я больше не соседский ребенок и вообще не ребенок. Если меня заметят, то вызовут полицию. Сделав шаг в тень, я поднял голову и оглянулся: в окне соседнего дома на шторе вырисовывался четкий силуэт — девушка раздевалась, готовясь ко сну! Ощущение подглядывающего мальчишки доставило мне истинное удовольствие, которое стало еще острее, когда я понял, что эта девушка — Кэнди в комнате для гостей моей тети Минни.

Однако пора было двигаться. Выключить этот идиотский телевизор и покончить с делом.

Доска в древнем дощатом заборе Пателли легко отошла в сторону и, как прежде, позволила пролезть к соседям. Конечно, дыра стала узковата, но я справился и оказался во дворе у Блицев, у толстого, затянутого плющом ствола старого клена. Ступеньки, которые мы со Стадсом прибили к дереву, были все еще на месте, но я с радостью увидел, что их дополняет десятифутовая алюминиевая лестница.

У конца лестницы, уткнувшейся в нижнюю развилку, находился наш домик. Мы со Стадсом построили его летом 1968 года. Он представлял собой треугольный шалаш шести футов в высоту и пяти в ширину, сбитый из обрезков фанеры и случайных досок. Невозможно поверить, что домик оставался в целости и сохранности почти тридцать лет! Тем не менее вот он и вот я.

Окон в нем не было, но через многочисленные щели сочился голубоватый свет. Я влез по алюминиевой лестнице. Дверь — лист панельной обшивки «под березу» — была заперта снаружи на висячий замок. Я даже его узнал. Не открывая замок, я заглянул в широкую щель наверху. Увиденное поразило меня.

Обычно, когда вы возвращаетесь в места, где провели детство, будь то начальная школа или соседский двор, все выглядит невероятно маленьким. Я ожидал, что с нашим домиком на клене будет то же самое, ведь мы со Стадсом построили его, когда нам было по одиннадцать лет. Я думал, внутреннее пространство покажется мне просто крошечным.

Вместо этого оно выглядело огромным.

Я моргнул и посмотрел еще раз. Наш домик внутри был похож на спортивный зал. В ближнем углу, справа, я увидел тот злополучный телевизор — шестидюймовый «Дюмон». Дверцы были открыты, и серо-голубой свет от экрана заливал все громадное пространство домика. В дальнем левом углу, который находился как будто в полуквартале от двери, стоял коричневый диван, а рядом пальма в горшке.

Все это мне не понравилось. Хотелось быстренько отсюда убраться — скатиться по лестнице и сбежать домой. Я даже спустился на одну ступеньку, но потом оглянулся на окно гостевой комнаты в доме тети Минни, где я видел силуэт Кэнди. Свет не горел. Она уже легла. Легла и ждет меня. Ждет свою первую брачную ночь.

В конце концов, мне надо всего лишь вытащить шнур из розетки.

Забавно, как руки помнят то, что разум давно забыл. Кодовый замок был от моего школьного шкафчика, когда я учился в средних классах. Как только я начал крутить диск, мои пальцы сразу вспомнили, где начинать и где заканчивать: L5, R32, L2.

Замок открылся, я снял его, повесил на петлю и, отклонившись назад, распахнул дверь. Думаю, я ждал, что раздастся протестующий скрип и скрежет — ведь в последний раз я открывал ее столько лет назад, но дверь не издала ни звука.

Последний шаг — самый трудный. Я вполз в шалаш на коленях и вдохнул затхлый воздух. Пахло клеем, деревом, старыми журналами. Дверь у меня за спиной осталась распахнутой настежь. Когда я поднимался на ноги, фанерный пол ободряюще скрипнул: Смотри-ка, кто вернулся!

Внутреннее пространство домика казалось огромным, но оно не ощущалось огромным. Диван и пальма в дальнем углу выглядели почти как миниатюры, которых можно коснуться, если протянуть руку. Если захотеть протянуть. Только я не хотел. Они словно бы висели в воздухе, то ли действительно маленькие, то ли действительно далеко, то ли и то, и другое. Или ни то, ни другое.

Я решил, что лучше совсем на них не смотреть. У меня здесь дело.

Два шага по фанерному полу — и я в углу с телевизором. Здесь было получше, как-то более знакомо, что ли… Вот лежит потертый лоскутный коврик, который нам пожертвовала моя мать. На стене — картинки с Брижит Бардо. Стопка старых журналов: «Мотор тренд», «Сорванец», «Плейбой», «Модели самолетов». Боксерские перчатки, водяные пистолеты — на том самом месте, где мы со Стадсом оставили их почти тридцать лет назад. В этом углу все было как прежде.

Экран телевизора был скорее серым, чем голубым. Никакого изображения, только рябь и снег. На корпусе — антенна в форме заячьих ушей с выдвинутыми концами. На одном намотан кусок фольги (кто это сделал — я или Стадс?), а в середине между ушами что-то закреплено скотчем.

Сотовый телефон. Уж этого мы точно не делали. К тому же когда мы были детьми, еще не было ни сотовых телефонов, ни скотча. Очевидно, это второй конец цепочки из аэропорта Ла-Гуардиа. Было и еще кое-что новенькое.

На передней панели телевизора, между ручкой громкости и переключателем каналов, торчало странное приспособление, от которого тянулся зеленый садовый шланг. Шланг змеился по комнате и убегал в угол, где стояли диван и пальмовая кадка. Чем дольше я разглядывал шланг, тем длиннее он мне казался. И я решил, что лучше на него не смотреть. У меня здесь дело.

Электроснабжение в нашем подвесном домике шло от дома Стадса по целому набору удлинителей, протянутых из окон второго этажа по ветвям клена. Телевизор был подключен к проводу, который проникал в домик сквозь дыру в потолке. Я уже протянул руку, чтобы вытащить вилку, когда почувствовал, как что-то холодное уперлось мне в шею.

— Ну-ка опусти ручки!

— Стадс?

— Ирв, это ты?

Я медленно, не опуская рук, повернулся.

— Ирв, старый черт! Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

— Я пришел выключить телевизор, Стадс, — ровным голосом объяснил я. — Это настоящий пистолет?

— Имитация, игрушка, — легкомысленным тоном отозвался он.

— Значит, вот как ты получил все свои медали, — презрительно заметил я. Руки у меня все еще были подняты, поэтому я подбородком указал на шестидюймовый «Дюмон» с примотанным сотовым телефоном между заячьими ушами антенны, а потом на впечатляющую выставку на груди Стадса. Даже не на службе, а в собственном доме он носил свою форму с полным набором медалей. — И Нобелевская медаль у тебя на шее тоже ненастоящая, так?

— Настоящая! — выкрикнул Стадс, ощупывая тяжелый медальон. — Это мне профессор дал. Профессор помог мне получить и другие, заставив багажную карусель в Ла-Гуардиа двигаться быстрее. Ты видишь перед собой победителя конкурса «Лучший по профессии». К тому же двукратного.

— Профессор?

Дулом пистолета Стадс указал в другой угол комнатки. В дальний. Я с удивлением увидел старика, который сидел на диване рядом с пальмой. Поверх голубого комбинезона у него был надет серый кардиган.

— Откуда он взялся? — спросил я.

— Он приходит и уходит, когда хочет, — сообщил Стадс. — Это его Вселенная.

Вселенная? Внезапно в голове у меня прояснилось. Или почти прояснилось.

— Доктор Радио Джерм?

— Рахдио, — поправил меня старик. Он казался совсем маленьким, но голос звучал не тихо и не издалека.

— Когда отец умер, мама стала брать квартирантов, — начал рассказывать Стадс. — Однажды я показал доктору Джерму наш старый домик на клене. Он так заволновался, когда увидел этот телевизор. Особенно когда включил и увидел, что он работает. Потом купил сотовые телефоны и установил эту систему.

— На самом деле он не работает, — заметил я. — Нет изображения.

— Теперь уже не показывают старые черно-белые программы, — возразил Стадс. — Все равно у доктора Джерма на уме кое-что покруче, чем «Любовь моя — Люси». Он хочет создать новую Вселенную.

— Из-за этого наш домик внутри так раздулся? — спросил я.

Стадс кивнул.

— А тем временем он помогает моей карьере, — добавил он, расправляя плечи; медали у него на груди мелодично звякнули. — Ты видишь перед собой «Лучшего по профессии» два года кряду!

— Ты это уже говорил. — Я почувствовал раздражение и опять взглянул на старика в дальнем углу: — Он что, правда такой маленький или просто далеко?

— И то, и другое, — с непонятной гордостью отозвался Стадс. — Он в другой Вселенной. Но не очень большой.

— Пока небольшой, — вмешался в разговор доктор Джерм. Голос его звучал не тихо и не издалека, а словно ударил мне в уши. Позже я узнал от By, что Вселенная может действовать как резонаторная камера. Как душ. Он-то меня и окатил. — Моя Вселенная сейчас невелика, но она растет, — продолжал доктор Джерм. — Это Вселенная досуга, она создана полностью из вашего Связующего времени, которого в вашей Вселенной никогда не хватятся. Через год-другой она наберет критическую массу, вырастет и сможет существовать независимо. Тогда я разомкну временные связи, отсоединюсь и скажу вам «прощай».

— Вы не получите этого года, — заявил я. — Я должен выключить телевизор прямо сейчас. — И я рассказал ему об эффекте бабочки и ураганах. Рассказал даже про свою будущую свадьбу в Хантсвилле. (Умолчал только про брачную ночь, которая, как мы помним, должна сейчас как раз начинаться через три дома вниз по улице и пол-этажа вверх.)

— Мои поздравления, — произнес доктор Джерм с сильным акцентом. — Однако, боюсь, я не могу вам позволить выключить «Дюмон». На карте нечто большее, чем несколько свадеб и ураганов. Мы сейчас говорим о целой новой Вселенной. Стреляй, Артур!

Стадс поднял свой «Глок» и нацелился мне прямо в лицо. На удивление твердой рукой.

— Мне не хотелось бы в тебя стрелять, Ирв, — извиняющимся тоном произнес он. — Но я у него в долгу. Он сделал меня лучшим по профессии. Два года подряд.

— Но еще раньше ты произнес священную клятву! — воскликнул я. — Помнишь? Ты не можешь стрелять в плейбоя с Дитмас-авеню. — Это не было выдумкой, соломинкой, за которую хватается утопающий. Это была правда, настоящая и неподдельная. Таково одно из наших правил. Если точно, то одно из двух.

— Это было давно, — смутившись, пробормотал Стадс.

— Клятвы не зависят от времени, — уверенным тоном заявил я. (На самом деле я не знаю, так это или нет. Этот закон я выдумал прямо на месте.)

— Стреляй! — мрачно повторил доктор Джерм.

— Есть другой выход, — произнес чей-то голос у нас за спиной. — Более цивилизованный.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Мы оба, Стадс и я, оглянулись и посмотрели на экран телевизора. Среди черно-белой ряби возникло знакомое (по крайней мере для меня, Стадс никогда его раньше не видел) лицо в чем-то наподобие тропического шлема.

— By! — воскликнул я. — Откуда ты взялся?

— Интернет в реальном времени, — пояснил он. — Программа видеоконференции. Мой приятель-космонавт воткнул меня в нелегальный кабельный канал цифрового сигнала со спутника. Стоило нам по телефонному сигналу установить ваше местонахождение, дальше оставалась ерунда. Хотя сотовое видео иногда, конечно, капризничает. Слишком много частотных помех.

— Это домик на дереве? Ничего себе! Он не меньше спортзала! — воскликнул голос со странным акцентом.

— Заткнись, Дмитрий! У нас здесь проблемы. Передай мне пистолет, Блиц!

— Ты видишь нас из телевизора? — изумился я.

— Плоховато, — признался By. — При дистанционной локализации пиксельная инверсия воздействует на электронный след. Это вроде вторичной закладной. Так сказать, побочные отходы электронного равновесия. Приходится мириться, куда денешься. Стадс, отдавай свой «Глок».

Стадс не шевелился, его рвали на части противоречивые обязательства.

— Как же я отдам пистолет человеку в телевизоре? — взвыл он.

— Можешь положить его на корпус, — предложил я.

— Не делай этого, Артур! — влез в диалог доктор Джерм. — Отдай пистолет мне! Ну же!

Стадс был спасен. Доктор предложил ему выход — отдал приказ, который он в состоянии выполнить. И он швырнул «Глок» через всю комнату. Пистолет летел сначала быстро, потом все медленнее и медленнее, становясь все меньше и меньше. В конце концов доктор Джерм, к моему удивлению, ловко его поймал, проверил затвор и положил себе на крошечные, или очень удаленные, или и то, и другое колени.

— Мы можем найти решение без перестрелки, — снова вступил в переговоры By.

— Вилсон By, — задумчиво проговорил доктор Джерм. — Вот мы и снова встретились.

— Снова? — удивленно прошептал я. Впрочем, чему я удивляюсь…

— В конце семидесятых я был аспирантом доктора Джерма в Колледже риелторского дела в Бэй-Ридже, — объяснил By. — Как раз перед тем, как он получил Нобелевскую премию по недвижимости.

— Которую у меня потом украли, — вмешался доктор Джерм.

— Шведский король вскоре отозвал премию, — внес ясность By. — Доктора Джерма уличили в том, что он пытался создать нелегальную Вселенную из неиспользованного отпускного времени. Несправедливо, по моему мнению. Хотя, строго говоря, время действительно принадлежало тем компаниям.

— Обвинения были сняты, — заявил доктор Джерм. — Но попробуйте доказать это шведскому королю.

Стадс вертел в пальцах Нобелевскую медаль у себя на шее.

— Значит, она ненастоящая?

— Разумеется, настоящая! — воскликнул доктор Джерм. — Если стукнуть по ней, она звенит, у нее есть масса. Вот почему я отказался ее вернуть.

— В любом случае ваш план не сработал бы, доктор Джерм, — вмешался By. — Я провел расчеты. Неиспользованного отпускного времени не хватит, чтобы заполнить новую Вселенную. Не в наше время.

— Вы были моим лучшим студентом, By, — сказал доктор Джерм. — И вы, как всегда, правы. Но, сами видите, я нашел источник времени получше, чем жалкие деньки, уворованные у мелких служащих. — Он обвел рукой интерьер — диван и пальму в горшке. — Связующее время! Его более чем достаточно. Мне потребовалось только придумать способ, как проделать отверстие в субстанции пространства-времени, и я его нашел.

— «Дюмон», — утвердительным тоном произнес By.

— Вот именно. Разумеется, я слышал легенду о потерявшемся «Д-6», но думал, что это просто миф. Представьте же мое удивление и мой восторг, когда я обнаружил его, так сказать, на собственном заднем дворе! С помощью Артура все дело превратилось в простую проблему поиска диапазона. Связующее время изымалась из Ла-Гуардиа посредством телефона, где его никогда бы не хватились, и через искривление бозонного выпрямителя в «Д-6» направлялось в мою собственную Вселенную.

— Но ведь это всего-навсего диван и комнатная пальма! — воскликнул я. — Почему вы хотите там жить?

— Слово «бессмертие» для вас что-нибудь значит? — высокомерным тоном спросил доктор Джерм. — Моя Вселенная досуга действительно мала. О’кей. Все равно мир еще не готов ездить в отпуск в другие Вселенные. Но что такое торговля недвижимостью, если не ожидание нужного времени? Моя Вселенная вырастет. А пока мне придется ждать, я буду стареть очень медленно. Жизнь во Вселенной, созданной из Связующего времени, — это и есть та форма бессмертия, какую мы, смертные, только можем себе представить.

— Замечательно! — саркастически бросил By. — Если бы вы применили свой гений в науке, а не в деле наживы, вы могли получить еще одну Нобелевскую премию.

— В задницу вашу науку! — неожиданно грубо оборвал его доктор Джерм. Его крошечный рот (или просто отдаленный, или и то, и другое) искривился в гримасе, а трубный голос сотрясал стены домика. — Я желаю получить собственную Вселенную, а Нобелевскую премию я уже получил! Так что руки прочь от розетки! Простите, Вилсон, если я вмешался в ваши расчеты с эффектом бабочки. Но ваша Вселенная и не заметит потери еще нескольких миллиминут Связующего времени. Свою я отсоединю, когда она станет достаточно велика, чтобы существовать и расти самостоятельно. Не раньше.

— Именно это я и пытаюсь вам объяснить! — выкрикнул By. — Я и сам согласен, что, чем больше Вселенных, тем лучше. Вот смотрите.

На телеэкране по лицу By, чьи неподвижные глаза смотрели прямо перед собой, поползли формулы:

— Это невозможно! — взвизгнул доктор Джерм.

— Цифры не лгут, — спокойно возразил By. — Ваше время истекло, профессор. Вы достигли критической массы 19,564 минуты назад — по нашему времени. Вселенная досуга готова отпочковаться и родиться на свет. Ирв должен только…

— Отключить телевизор? — спросил я, дотянулся до вилки, и тут раздался взрыв.

Ба-ба-бах!

Потом зазвенело разбитое стекло.

Дзынннь!

— Ты убил его! — крикнул Стадс.

Сначала я подумал, что он имеет в виду меня, но голова у меня была о’кей, руки тоже о’кей — по обе стороны от все еще подключенной вилки. Потом увидел на полу разбитое толстое стекло и понял, что произошло. Знаете, как иногда делают полицейские, когда им приходится давать предупредительный выстрел в помещении? Целятся в какой-нибудь электроприбор. Доктор Джерм так и сделал. Он хотел отпугнуть меня от розетки, не дать выдернуть вилку, а попал в телевизор. «Д-6» больше не существовал. Экран разлетелся вдребезги, By исчез.

Я бросил взгляд в дальний угол: где там наш диван, пальма и маленький человечек? Картинка вроде бы чуть-чуть подергивалась, но все было на месте.

— Ты убил его! — повторил Стадс.

— Это несчастный случай, — заявил доктор Джерм. — Я имел в виду только предупредительный выстрел.

— Но ведь это всего-навсего изображение видеоконференции, — успокоил я их. — Я уверен, с By все в порядке. Кроме того, он прав.

— Прав? — воскликнули оба в один голос.

Я указал на доктора Джерма:

— Телевизор выключен, а ваша Вселенная еще здесь.

— Это пока, — возразил доктор Джерм. — Но временная линия открыта, Связующее время утекает обратно в вашу Вселенную. — Он говорил и становился то ли меньше, то ли удаленнее, а может, и то, и другое. Голос звучал глуше и глуше.

— Что нам делать?! — в панике закричал Стадс. — Отключить телефон?

Я его опередил: отмотал телефон от антенны и теперь искал кнопку выключения. Как только мне удалось ее нажать, телефон зазвонил.

Естественно, это был By.

— Все в порядке? — спросил он. — У меня прервалась связь.

Я рассказал ему, что произошло. А доктор Джерм тем временем становился все меньше и меньше. Или дальше и дальше. Или и то, и другое.

— Надо действовать быстро, — скомандовал By. — Вселенная похожа на воздушный шар. Ее надо завязать, иначе она съежится и превратится в ничто.

— Я понимаю, — отозвался я. — Потому и повесил трубку.

— Не та линия времени. Телефон связывает багажную карусель с «Дюмоном». Должна быть еще линия связи — от «Д-6» к Вселенной доктора Джерма. Она-то и осталась открытой. Ищите аналоговый выход: длинный, скорее всего зеленый.

Доктор Джерм стоял на маленьком диване, беспорядочно тыкая в сторону телевизора.

— Вроде садового шланга? — спросил я.

— Возможно, — отозвался By. — Если так, то от перегибания толку не будет. Время не похоже на воду, оно сжимается до бесконечности. Тебе придется его отключить.

Шланг был подсоединен к необычному приспособлению на передней панели телевизора между переключателем каналов и звукорегулятором. Я попробовал открутить его, свернуть влево. Ничего не вышло. Я свернул его вправо — опять ничего не вышло. Я тянул, отрывал, крутил…

Ничего не вышло.

— Там специальное устройство! — прокричал доктор Джерм. — Получено по спецзаказу из «Хронопоставок».

Я едва его слышал. Доктор Джерм явно то ли уменьшался, то ли удалялся. Или и то, и другое.

— Дайте я попробую! — воскликнул Стадс. Паника, звучавшая в его голосе, показывала, насколько искренне он был привязан к этому быстро исчезающему человечку. Он повернул крепеж влево, потом вправо, толкал, тянул, сгибал, скручивал. Ничего не вышло.

— Можно мне попробовать? — спросил знакомый голос.

— Ей нельзя сюда заходить! — завопил Стадс.

Кэнди. И Стадс прав. «Девушкам вход запрещен» — это наше второе правило. Краеугольный камень нашей политики. Тем не менее я проигнорировал его протест, подал ей руку и помог переступить с лестницы в домик. Стадс и я — мы оба разинули рты, а она тем временем отряхивала колени! Я, конечно, видел Кэнди без униформы, но это было нечто совсем иное! Абсолютно иное!

На ней был пеньюар для новобрачной, приобретенный в «Милых мелочах».

Тем не менее настроена Кэнди была весьма по-деловому.

— Это как пробка на бутылке с лекарствами. Чтобы не могли открыть дети, — уверенно пояснила она, наклонилась (очень грациозно!) и одним легким движением кисти отсоединила шланг от панели управления. Он вдруг начал извиваться, как змея, и загремел, как гром. Кэнди вскрикнула и в ужасе его уронила. Тем временем доктор Джерм подтягивал шланг к себе и кольцами укладывал его на диване, который начал вращаться сначала медленно — а потом еще и еще.

Снова раздался грохот, по комнате пронесся мощный порыв ветра. Захлопали страницы журналов, послышался треск дерева. Пол наклонился, я схватил Кэнди за руку. Стадс дико заорал:

— Я же говорил! Говорил!

Дальше провал. Очнулся я под кленом на куче досок, прижимая к себе Кэнди. Ее воздушное одеяние для новобрачных не прикрывало ни локти, ни колени. Я завернул свою невесту в старенький коврик моей матери, и мы вместе помогли подняться Стадсу.

— Я же говорил, — тупо повторял он.

— Кому и что? — спросил я.

Вместо ответа он кинулся на меня с кулаками, но, к счастью, промахнулся. Стадс никогда толком не умел драться.

— Наше правило. «Девушкам вход воспрещен». Видишь, что получилось! — И он поддал ногой журналы, рассыпанные под деревом.

— Кэнди тут ни при чем. Это все из-за твоего драгоценного профессора и его новой Вселенной!

Стадс опять на меня бросился, но я легко уклонился. В соседних домах зажглось было несколько окон, но вскоре они снова погасли. Задний двор оказался усыпан досками, журналами, боксерскими перчатками, картинками, водяными пистолетами, перочинными ножами и так далее. Выглядело это как обломки детства, это и были обломки детства, собранные в одну печальную кучу.

Стадс плакал, громко всхлипывая (я не преувеличиваю), копаясь в этих следах кораблекрушения. Подозреваю, он искал крошечный диван, миниатюрную пальму в вазоне и, может быть, маленького человека, лежащего без сознания после падения из лопнувшей Вселенной.

Мы с Кэнди немного постояли, потом решили помочь. Доктора Рахдио Джерма нигде не было. Шланг мы тоже не нашли.

— Это хороший знак, — заметил я. — Последнее, что я видел, это как он сворачивал шланг на диване.

— И что? — Стадс сделал ко мне шаг — явно с агрессивными намерениями. Мы с Кэнди решили, что пора уходить. Когда у нас за спиной зазвонил телефон, мы как раз отодвинули доску и пролезали в щель забора Пателли. Под кучей досок и фанеры он звучал совсем глухо. Я хотел было вернуться, но Кэнди схватила меня за руку, я взглянул на нее…

В конце концов, сегодня наша первая брачная ночь, хотя от падения у меня и раскалывается голова. Как я узнал позже, у Кэнди — тоже.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Я думал, плейбоям с Дитмас-авеню пришел конец, но на следующее утро Стадс в Ла-Гуардиа ожидал нас наверху у эскалатора, ведущего к выходу 1–17. После вчерашней катастрофы он либо вычистил, либо сменил униформу. Его медали весело блестели, но я заметил, что он снял эмблему Нобелевского лауреата.

Сначала я решил, что он опять — за старое, хочет напасть на меня, но вместо этого Стадс взял меня за руку.

— Вчера позвонил твой друг By, — вполне мирно сообщил он. — Как только вы — ты и как ее там — ушли.

— Кэнди, — рассердился я. — Моя невеста. — Они с тетей Минни стояли прямо у меня за спиной, но Стадс не желал смотреть в их сторону. У Стадса всегда были проблемы с девушками и взрослыми. Потому я и удивился, что он так привязался к доктору Джерму. Может, причина в том, что этот блестящий сумасброд-риэлтор казался таким маленьким или удаленным, или и то, и другое?

— Какая разница, — отмахнулся Стадс. — В общем, твой друг сказал, что, по его мнению, Вселенная досуга отделилась и благополучно продолжает существовать. И что доктор Джерм выжил.

— Мои поздравления, — сухо проговорил я. — А теперь извини, мы должны успеть на самолет.

— Какой чудесный мальчик этот Артур! — восхитилась тетя Минни. Я понимал, что ответа не требуется, ведь она говорила не со мной, а с дядей Мортом. — Видел бы ты его медали!

Вылет задержали. Почему-то это меня приободрило. Кэнди сидела между нами, крепко закрыв глаза, а место у окна я уступил тете Минни. Она летела впервые. Когда самолет стал взлетать, она прижала урну с прахом дяди Морта к стеклу иллюминатора.

— Он летит в первый раз, — с мягкой улыбкой пояснила она. — Я читала в «Ридерз дайджест», что люди волнуются меньше, если видят, что происходит.

— Я в это не верю, — пробормотала Кэнди, не открывая глаз. — К тому же как это пепел может нервничать?

Может, в компании «Самолеты б/у» самолеты и старые, но видно, что интерьер регулярно обновляется. В спинках сидений даже есть маленькие телефоны, работающие от кредитных карт. У меня нет никого, с кем я хотел бы поговорить за пятнадцать долларов в минуту, но когда телефон зазвонил, я не удивился.

— Это я. Вылет задержался?

— На восемнадцать минут, — взглянув на свои записи, ответил я.

— Цифры не врут! — воскликнул By. — Все снова приходит в норму. Я это и так понял — мои утренние расчеты сошлись тютелька в тютельку. В 9:45 по стандартному восточному времени я выпустил в дождевом лесу первую моль.

За спиной у него слышался мерный рокот. Как я понимаю, это был дождь.

— Мои поздравления, — без энтузиазма ответил я. — Что там с доктором Джермом и его Вселенной досуга?

— Похоже, что у старого дьявола все получилось, — радостно отозвался By. — Если бы его Вселенная лопнула, мои цифры вели бы себя иначе, не сошлись бы. Разумеется, нам никогда не узнать этого наверняка. Теперь, когда наши Вселенные разъединились, между нами не может быть никакого обмена информацией. Даже светового.

— Для курорта это не очень-то привлекательно.

— Джерм не сумел все хорошенько продумать, — все так же весело продолжал By. — Для риэлтора это большой недостаток, а он всегда им страдал. Тем не менее старик будет жить вечно, ну или почти вечно, а для него это тоже важно. Когда я вчера вечером изложил свои соображения твоему другу Стадсу, он заплакал от облегчения, или от горя, или от того и другого. Похоже, он был очень привязан к старикану.

— Он мне не то чтобы друг, скорее приятель детских лет.

— Какая разница… Как твоя брачная ночь?

Я рассказал ему про головную боль у себя и у Кэнди. У нас с By нет секретов друг от друга. Правда, мне пришлось шептать, чтобы не огорчать Кэнди. Возможно, она и спит, но кто знает… Глаза она закрыла, как только самолет стал выруливать на взлетную полосу.

— Ну что ж. Ты можешь повторить попытку после церемонии, — сочувственно проговорил By.

— Так я и сделаю. Главное, чтобы ты явился в Хантсвилл вовремя, и не забудь кольцо.

— Все будет о’кей, Ирв. Я звоню с трехмоторника, он как раз вылетает из Квецалькан-сити.

— «L1011» или «DC-10»? — Рев стал как будто громче.

— Это «форд-тримотор». На экспресс я опоздал, а это чартер — больше мне ничего не досталось. Придется спешить. Мы не можем делать больше ста двенадцати миль в час.

— Но ведь «форд-тримотор» перестали выпускать в 1929 году. Откуда у них сотовые телефоны?

— Я говорю из кабины. Пилот, Хуан Гуан, — мой приятель, мы вместе учились в летной школе в Мукдене.

Чему тут удивляться? Я перегнулся через тетушку и увидел далеко внизу знакомые очертания Беличьего хребта, аэропорт.

— Мы начинаем снижаться, — сообщил я в трубку. — Увидимся на свадьбе! — И повесил трубку. Тетя Минни прижала урну к стеклу. Кэнди покрепче закрыла глаза.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

Как говорил Достоевский или кто-то другой из русских, все разводы одинаковы, но каждая свадьба уникальна, неповторима и все такое прочее. Наша не была исключением.

Началось все очень величественно. Все-таки утренние церемонии очень впечатляют. Расстраивало меня только то, что Кэнди не удалось получить выходной на целый день.

Погода была великолепной. Солнце сияло в безоблачном небе, освещая длинный, безупречный газон у церкви Святого Духа в Сквирел-Ридж. Доставочный фургон Синди прибыл в десять, и она вместе с двумя детьми начала разгружать складные столы, одноразовые тарелки, пластиковые зубочистки, срезанные цветы, термосы с крабовыми салатами и ветчиной для ленча на открытом воздухе.

Присутствовали все друзья Кэнди из хантсвиллского Департамента озеленения плюс наши общие друзья, такие как Бонни из кафе «Бонни Бэг» (она принесла с собой черную дощечку для записи заказов, которая, очевидно, заменяет ей мозги) и Буз из «Беличьего Хребта» — больницы, — туалет которого завершала бриллиантовая серьга в носу. Мой друг Хоппи со станции техобслуживания «Добрая гавань», который был пастором в церкви Святого Духа, осуществлял церемонию. («Конечно, я поженю малышку Виппера Вилла и его янки, сказал Нуф-Нуф».)

Тетя Минни выглядела очень живописно в слегка отдающем нафталином фольклорном костюме — красное с белым и розовое кружево на рукавах. Даже дядя Морт нарядился в веселую ленточку, повязанную вокруг урны.

Все было прекрасно, кроме… Где же, черт возьми, этот By?

— Он скоро будет, — пообещала Синди, распаковывая ледяную скульптуру лошади Роберта Ли по кличке Путешественник — единственный сюжет, доступный местному мастеру ледяной скульптуры, — и отправляя своих отпрысков поставить цветы у алтаря.

— Он летит на таком медленном самолете, — пожаловался я.

В конце концов мы решили, что пора начинать, есть свидетель со стороны жениха или нет — не важно. Было уже 11:55, и гости начинали проявлять беспокойство. Я неохотно подал знак, пара скрипок начала «Свадебный марш», и тут появилась невеста.

Я не видел Кэнди с прошлого вечера. В белом форменном костюме, дополненном белой вуалью, она выглядела потрясающе. Медали на ее груди жизнерадостно сияли в солнечном свете. Подружки невесты нарядились в хаки и розовое.

А у меня не было кольца! Однако Хоппи не растерялся и сунул мне в руку резиновую шайбу с передней трансмиссионной помпы от «Форда С-6».

— Возьми это, янки, — прошептал он. — Потом заменишь на настоящее. — И, сделав торжественное лицо, начал: — Братья и сестры и все прочие… — Тут он замолчал, наклонил голову и прислушался к отдаленному гулу. — Это что, «форд»?

Это действительно был «форд». Ничто не способно с такой эффективностью прервать свадьбу, как посадка «этажерки» на церковном газоне. Эти крошечные самолетики с двойными крыльями могут приземлиться практически где угодно. Этот, в частности, выбрал местечко между столиками с пуншем и ветчиной, въехал туда и отключил все три мотора, пару раз полыхнув огнем из выхлопной трубы и оглушительно стрельнув. И тишина тоже воцарилась оглушительная.

Дверца кабины распахнулась, и в проеме возник китаец шести футов росту в синем смокинге и потертом кожаном шлеме.

— Прошу прощения за опоздание, — прошептал он и незаметно сунул мне в руку кольцо.

— Откуда этот синий смокинг? — спросил я, памятуя о том, что в магазине у «Пяти углов» заказывал для него совсем другой.

— Прихватил его вечером в Боузмане во время дозаправки, — объяснил By. — Там у них большие гулянья, так что остались только синие.

Хоппи тянул меня за рукав, задавая сакраментальный вопрос.

— Разумеется, да! — с энтузиазмом заявил я. — Конечно, да.

Потом были кольца, настоящие. (Синди с любопытством шептала: «Это платина или просто белое золото?») Потом наступил момент целовать невесту.

А потом наступил момент снова ее целовать.

Как только церемония завершилась, пара скрипок заиграла «Новый вальс Теннесси», а мы все потянулись к столам с угощением в тень удачно разместившегося «тримотора». Рядом болтался незнакомый парень индейско-китайской внешности, который пожирал взглядом блюдо с креветками. Это был пилот — приятель By. Его тоже пригласили к столу.

Эсс и Эм — пацаны Синди — подавали заливное, предварительно напрыгавшись и наоравшись от счастья вокруг своего отца By, которого они не видели шесть недель.

— Зная тебя, я не должен был волноваться, By, — с бокалом в руке проговорил я. — Но почему ты сказал «Боузман»? Я думал, он находится в Монтане?

— Так и есть, — с довольной ухмылкой подтвердил он. — Это не по дороге из восточного Квецалькана в северную Алабаму, если только не выбрать путь по большому треугольнику.

Я понял: ему хочется, чтобы я спросил, и я, конечно, спросил:

— Какой путь?

Самодовольно улыбаясь, By взял стопку бутербродов с ветчиной.

— Ты ведь знаешь, что путь по большому кругу выглядит на карте длиннее, но на самом деле является самой короткой дорогой по сферической поверхности Земли?

— Ну-у-у… — промычал я, подгребая себе на тарелку креветок. Они шли нарасхват. Пара скрипок начала «Апельсины в цвету».

— Так вот, — с энтузиазмом продолжал By. — В своих мучениях с осью времени для нашей системы я случайно обнаружил кратчайшую дорогу сквозь отрицательно выгнутую поверхность локального пространства-времени. «Локального» — в данном случае означает относящегося к нашей Вселенной. Вот смотри.

By достал из кармана смокинга какую-то бумажку, я решил было, что это карта. Она целиком была исписана формулами.

— Как видишь, она носит контринтуитивный характер, — туманно пояснил он. — Значит, нужно лететь по строго определенному графику и на определенных высотах и, разумеется, только на трехмоторном самолете. Но все так и есть. Кратчайший путь по большому треугольнику сквозь субстанцию пространства-времени из Квецалькана в Хантсвилл проходит через высокогорные равнины, задевая край Чизпикской бухты.

— Поразительно! — лицемерно воскликнул я. Креветки размером с рукоять пистолета были выращены в прудах с проточной водой западного Кентукки. Я все ел их и не мог остановиться.

— Цифры не лгут, — самодовольно заявил By. — Если не считать остановок для заправки, а с этим «форд-тримотором» их приходится делать немало, мы с Хуаном Гуаном за двадцать два часа пролетели 6476,54 мили на самолете, чья скорость не превышает ста двенадцати миль в час. Дай-ка я попробую эту гигантскую креветку.

— Просто поразительно, — повторил я, выискивая в редеющей толпе свою жену Кэнди. — Но сейчас уже 12:20, а Кэнди должна быть на работе в час.

By удивился:

— А медовый месяц?

Я отрицательно покачал головой.

— Кэнди поменялась сменами, чтобы слетать в Нью-Йорк, теперь ей придется работать ночами, да еще и по выходным.

— Не очень-то романтично, — вставила Кэнди, возникая у меня за спиной. — Но ничего лучшего мы не придумали. Хуан Гуан, вы пробовали гигантские креветки?

Пилот молча кивнул в ответ. Они с By о чем-то тихо шептались. Подняли глаза к безупречно ясному небу, потом заглянули в бумажку с расчетами.

— Они так тесно связаны. — Я услышал слова By и решил, что он говорит о нас с Кэнди, но позже выяснилось, что он имел в виду пространство и время. — Чтобы распутать их и развернуть вспять, надо всего лишь заменить это N на 34,8 и держаться строго на высоте 2622 фута и скорости 97 миль в час. Ты можешь так лететь?

Хуан Гуан кивнул и потянулся за следующей креветкой.

— Вы о чем? — спросил я.

— Давай совершим круиз, — предложил By, оттянув завязки шлема под подбородок. — Ну что ты удивляешься! Этот «тримотор» оборудован пульмановской кабиной-люкс. Он когда-то принадлежал одному латиноамериканскому диктатору.

— И куда мы полетим? — спросил я, прижимая к себе Кэнди.

— Никуда! — с триумфом в голосе воскликнул By. — Мы собираемся облететь Беличий хребет по Великому Треугольному Контуру, сжатому и обращенному вспять за двадцать три минуты, а вы за это время проживете… Ну-ка посмотрим… — Он прищурился, что-то считая в уме. — …две целых шесть десятых часа медового месяца. Советую захватить с собой бутербродов с ветчиной и пару дюжин гигантских креветок.

Синди вручила Кэнди букет. Хоппи, Бонни и все остальные наши друзья аплодировали.

— А как же… ну, ты понимаешь? — прошептал я на ухо Кэнди, имея в виду пеньюар, купленный для брачной ночи в «Милых мелочах».

Она со смущенной улыбкой потянула меня в сторону. Пока Эсс и Эм привязывали ботинки к хвосту самолета, и пока Хуан Гуан и By с оглушительным ревом вручную заводили древние двигатели, и пока остальные гости сметали с тарелок гигантских креветок, Кэнди расстегнула верхнюю пуговку своего парадного кителя и позволила мне бросить быстрый взгляд на то, что под ним надето.

Потом мы поднялись в самолет и унеслись в дикую голубизну неба. Однако это уже совсем другая история.

УКРОТИТЕЛЬ

Удивительно, правда?

Я думаю. Было бы еще более удивительно, как сказал однажды Оскар Уайльд, если бы вода не лилась.

Оскар Уайльд? Этот тип с чудиной?

Он говорил забавные вещи. Тем и знаменит. Но он жил уже давно. Вроде бы он еще на пианино играл. В любом случае все может быть. Или не быть.

Что — не быть?

Вода может не литься.

Я понял. Ты говоришь про Укротителя. Я надеялся, что мы про него говорить не будем.

Прости. Так уж получается. Никуда не денешься. Он ведь все равно сглаживает. Сто двадцать миль в день. Каждый день.

И что? Какое это имеет отношение к нам, к тебе и ко мне, здесь и сейчас?

Никакого. Или любое.

Гладильщик и не думает сюда направляться.

Во всяком случае, не сейчас.

Я понял. Ты снова говоришь про весь мир. Так знай же: при имеющейся скорости Укротителю потребуются тысячи лет, чтобы разгладить весь мир.

Скорее сотни. Посчитай-ка.

О’кей. Посчитаю. Его ширина равна одной миле, он двигается со скоростью около пяти миль в час…

Точнее, 8,4 километра в час. А ширина Укротителя 2,173 километра.

Какая разница. Пусть будет метрический Укротитель. В любом случае речь идет об очень долгом периоде. Мир громаден. Укротитель покорил только узенькую полоску.

Эта узенькая полоска, как ты ее называешь, становится все длиннее и длиннее. Каждый год Укротитель покоряет территорию размером с Англию. Он уже разгладил полосу, которой можно пять раз обмотать экватор.

Большая часть этой полосы не имеет никакой ценности. Океанское дно.

Через несколько сотен лет весь мир станет гладким и безликим, как резиновый мяч. Гигантский бежевый безжизненный мяч.

Брось. Через несколько сотен лет от нас и следа не останется.

Зато будут дети.

У нас нет никаких детей. И никогда не будет, если мы весь медовый месяц будем думать про Укротителя. Было бы куда более удивительно, если бы он, как писал этот твой сумасшедший, не выглаживал. И вообще могло быть еще хуже. Укротитель все-таки оставляет какое-то время, движется со скоростью пешехода.

Быстрого пешехода.

Все равно. У людей полно времени, чтобы убраться с дороги. После Мальты Укротитель еще никого не убил. А тогда было внезапное нападение.

А люди в той деревне в Индии?

Ну, Укротитель не виноват, что они не смотрели телевизор.

У них не было телевизора.

Все равно. А потом они болтались вокруг, совали нос, хотели посмотреть…

Я их понимаю. Каждому хочется посмотреть.

А мне — нет. Я досыта насмотрелся на Укротителя в армии.

Ты говорил, что видел его только один раз, издали.

Мне хватило и одного раза. Я был в вертолете. Наверху решили попробовать отрезать его бомбами.

Расскажи.

Все было как показывают по телевизору. Лента гладкого ничего шириной примерно с милю. Раскручивается и накрывает все подряд. Плоская. Вроде как бежевая. Без всякого шума. Впереди вроде как горб этажа в четыре высотой.

Я не про Укротителя. Расскажи, как его пытались остановить.

Да глупость одна. Ты же видела по телевизору. В него стреляли, его бомбили, пробовали под него подкопаться. Все убитые на самом деле погибли от своего же огня. Говорю же, глупость все это.

Глупость — вообще ничего не делать. Нельзя же позволить Укротителю сровнять всю Землю и не пытаться его остановить!

Как раз можно. Особенно если все равно ничего нельзя сделать. Что бы мы ни предпринимали, он все равно движется с той же скоростью, крутится вокруг Земли, сглаживает все, что попадается у него на пути, а за собой оставляет гладкую полосу пустоты шириной в милю, вроде дороги из желтого кирпича.

Бежевого.

Ну, бежевого. Дождь высыхает на ней, как только долетит до поверхности. Она не горит, не ломается, не…

Говорят, через нее можно перейти.

Да на ней прыгать можно! И выть на Луну, если, конечно, есть желание. Нельзя только ничего изменить. И избавиться от нее нельзя. Раз она добралась до нас, значит, добралась. Все. Финиш. Конец представления. Понимаешь?

Ну и кто из нас заводится?

Прости. Меня бесит вовсе не Укротитель, а те, кто сходит из-за него с ума.

Такие, как я.

Я не называю имен. Заметила, я не собираюсь переходить на личности.

Значит, просто забыть про Укротителя. Ты это имеешь в виду?

Именно.

А если я не могу?

Это вопрос самодисциплины. Надо жить Здесь и Сейчас. То есть в нашем медовом месяце, если, конечно, ты не забыла. Иди ко мне.

Нет настроения. Давай посмотрим, что там по телевизору. Черт возьми, так я и знала!

На маленьком экране Укротитель выглядит как-то мирно, правда? Почти одухотворенно.

Мерзость какая!

Он сейчас сглаживает кусок пустыни. Ну скажи, разве это так уж ужасно?

Это в Африке. В прошлом месяце он едва не убрал Килиманджаро.

Что значит «едва не убрал»? «Едва» — это больше мили!

Ну и что? Рано или поздно он все равно туда доберется. В этом все дело. Он сгладит все. Понимаешь, все! Какая разница, попал он сейчас или промазал. Укротитель постоянно движется, мотает круги вокруг Земли, пока не подберет под себя каждый квадратный дюйм.

Девочка моя, да ты совсем зациклилась! Что толку киснуть и думать о плохом? Ты уйдешь в мир иной раньше, чем это случится. Почему бы тем временем не натянуться по жизни?

Оттянуться.

Да все равно. Смотри, как бегут эти слоны! Не дураки они — лезть под Укротителя. Помнишь, когда он шел через Китай, то снес двадцатимильный кусок Великой китайской стены?

Это было ужасно!

Но зато впечатляло! Ничто не вечно. Даже Великая китайская стена. Даже Тадж-Махал не вечен. Хотя его кусок все еще на месте.

А большая часть пропала.

Стакан наполовину пуст или наполовину полон? Я бы ответил, что наполовину полон.

А что ты скажешь, когда пропадет и стакан?

Тебя только послушать! Иногда мне кажется, что, если бы Укротителя не было, люди бы его изобрели. Чтобы о чем-нибудь беспокоиться.

Например, как я.

Я не называю имен. Ты заметила, я не перехожу на личности?

Потому что я беспокоюсь. Разве ты сам никогда не беспокоишься?

Есть разница между беспокойством и манией. Когда я увижу, что Укротитель направляется в мою сторону, я буду беспокоиться. А до тех пор я хочу наслаждаться своим… нашим медовым месяцем. Тем, что от него осталось.

Я поняла. Ты обиделся. Считаешь, что я больше думаю об Укротителе, чем о тебе.

А разве не так?

Конечно, нет. Просто я… так ненавижу Укротителя!

А я ненавижу слово «ненавижу»! А если серьезно, то жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на ненависть. Просто смирись и прими Укротителя таким, как он есть.

То есть каким?

Возможно, есть тайны, которые нам не дано познать. Подумай, какой скучной была бы жизнь, если бы природа не имела своих тайн.

Она и не будет их иметь, когда Укротитель справится со своим делом. Ты никогда не задумывался, откуда он взялся? Что он здесь делает?

Может, он всегда здесь был, просто мы не замечали. А может, свалился из другой галактики. Может, сбежал из колбы в какой-нибудь лаборатории. Может, какой-нибудь псих сконструировал его у себя в гараже. Кто знает? А что он здесь делает, так, по-моему, это очевидно.

Почему очевидно?

Хочешь знать мою теорию? Укротитель явился, чтобы напомнить нам, что жизнь — это Перемены.

Но ведь Укротитель — это конец любых перемен. Когда он закончит свои дела, Земля будет летающим в космосе гладким шариком. Ни воды, ни ветра, ни людей, ни жизни вообще.

То есть все изменится? И разве это не Перемена? Перестань постоянно все контролировать. Начни думать иначе. Живи Сейчас. Черт возьми, живи так, будто скользишь по ровной поверхности вельда — или вельдта? Вельд — я правильно сказал? «Т» не произносится? Или надо сказать «саванна»?

И то, и другое. Любое из двух слов. Ни то, ни другое. Я не знаю. Наплевать. В любом случае рано или поздно все это превратится в гладкое желтое ничто.

Бежевое. Ты сама говорила, что бежевое. Слушай, зачем ты выключила телевизор?

Я думала, ты сыт Укротителем по горло.

Так и есть. Но я предпочитаю смотреть на него, а не говорить о нем. Слушай, у нас же медовый месяц, и вода еще льется, как сказал этот твой псих. Иди ко мне, будь хорошей девочкой.

Я же сказала, у меня нет настроения. И голова болит.

В медовый месяц? На, выпей это.

Тайленол?

Кое-что получше. Оно не снимает боль, а поступает прямо в мозг и блокирует осознание боли.

И ты ее не ощущаешь?

Ощущаешь, но не ощущаешь как боль. Оно может подействовать даже на настроение.

Звучит заманчиво. Надо попробовать. Как оно называется?

ИНЦИДЕНТ В ОУК-РИДЖЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГОРНАЯ ТРОПА В ДОЛИНЕ В АППАЛАЧАХ. ВЕЧЕР.

Двое молодых людей совершают пешую прогулку. ФРЕД — темноволосый, высокий, около тридцати лет. У КИМА — азиатская внешность, небольшая бородка, возраст тот же. Оба — младшие преподаватели колледжа. Фред преподает физику, Ким — английский.

Осень, но еще тепло. У них легкие рюкзачки с поклажей на день. На обоих полартековские свитера, легкие куртки из ортекса, найковские ботинки — все снаряжение новое и модное.

Темнеет. Молодые люди спешат. Ким снимает куртку. Фред набирает номер на сотовом телефоне.

ФРЕД: Анна меня убьет. Я обещал ей, что мы вернемся в Ноксвилл к пяти. Хоть бы этот чертов телефон заработал!

КИМ: Почему стало так тепло? Сейчас бы сигаретку!

ФРЕД: Я же знаю, мы не вышли из зоны. Проверял сообщения после ленча. (Поднимает глаза.) Сигаретку? Ким!!!

КИМ: А что ты скажешь, если узнаешь, что в «бардачке» моего «чероки» лежит блок «Мальборо»?

ФРЕД: А что ты скажешь, если узнаешь, что я их нашел еще утром и, пока ты платил за бензин, выбросил?

ГОРЫ. ЛАБИРИНТ НЕВЫСОКИХ ХРЕБТОВ. ВЯЗКИЙ ТУМАН.

Слышны прежние голоса.

ГОЛОС КИМА: Я бы сказал, что ты — хладнокровный негодяй.

ГОЛОС ФРЕДА: А я бы сказал, что друзья не позволяют своим друзьям курить. Ты же бросил, забыл, что ли?

ГОЛОС КИМА: Да, черт возьми, да! Все эти ущелья выглядят абсолютно одинаково! На той тропе мы или нет?

ГОЛОС ФРЕДА: Да, дела. Куда девались все огни?

НА ТРОПЕ, КАК ПРЕЖДЕ.

Ким разглядывает свои часы «Касио», Фред — сотовый телефон.

КИМ: Может, буря их смыла, как дисплей у меня на часах? Совсем ничего не видно.

ФРЕД: Может, та молния сожгла контакты? Я даже гудка не слышу.

Шум машины, больше похожий на шум грузовика на малой скорости, чем на легковушку.

Свет фар на вершине склона, среди деревьев.

КИМ: Фред, смотри, машина!

ГРЯЗНАЯ, ПОЛЗУЩАЯ ВВЕРХ ДОРОГА.

Два солдата в форме времен Второй мировой войны в открытом джипе. СЕРЖАНТ держит между колен карабин «М-1». У него мягкий южный акцент. За рулем КАПРАЛ (из Бруклина).

СЕРЖАНТ: Ты вроде говорил, что знаешь эту дорогу, капрал.

КАПРАЛ: Знаю, сержант. Мы пока внутри Второго периметра. Наверное, из-за урагана я пропустил первый поворот.

СЕРЖАНТ: Да, я такую огромную молнию вообще никогда не видел. Эй, стой!

Сержант встает на переднем сиденье джипа. Карабин «М-1» — на изготовку.

БОЛЕЕ ШИРОКАЯ ПАНОРАМА.

Ким и Фред выбегают из леса на дорогу, кричат, машут руками.

СЕРЖАНТ: Стой! Буду стрелять!

КИМ: Расслабься, парень. Ребята, вы…

СЕРЖАНТ: Стой! Вы находитесь в запретной зоне. Кругом! Руки за голову!

ФРЕД (оскорбленно): Что-то вас, ребята, заносит! Это общественная зона отдыха.

СЕРЖАНТ стреляет из карабина поверх их голов.

Все замирают. Слышно только урчание джипа.

СЕРЖАНТ: Заткнись! Кругом! БЫСТРО! На колени!

Фред и Ким становятся на колени.

СЕРЖАНТ: Руки за голову, я сказал!

Фред и Ким поднимают руки за голову.

КИМ (шепотом): Что за долбаное представление?

ФРЕД: Это не шутка. Эти ребята — психи. С милитаристским уклоном.

СЕРЖАНТ: Заткнитесь! Капрал! Забери у них оружие. Сначала у джепа.

Капрал ставит машину на аварийный тормоз с громким рокочущим звуком. Вылезает из джипа.

КИМ: Джепа? Я не японец.

ФРЕД: Мы не охотники. Мы туристы. У нас нет с собой никакого оружия. Мы из Ноксвилла. Оба преподаем в Камберлендском общественном колледже.

СЕРЖАНТ: Заткнитесь! Оба!

Капрал их обыскивает. Находит сотовый телефон Фреда.

КАПРАЛ: Сержант, посмотрите! Вроде как рация.

ФРЕД: Это сотовый телефон.

СЕРЖАНТ: Ты мне мозги не пудри. Заткнись, я сказал!

КИМ (себе под нос): Ах ты, деревенщина!

Капрал притаскивает два рюкзачка и кладет их на капот джипа. Передает телефон сержанту.

КАПРАЛ: Куча нейлона и пластика. Обувь вроде немецкая.

КИМ: Немецкая? Вы что, ребята, в войну играете?

ФРЕД: Наши документы в машине. Мы туристы и имеем полное право…

СЕРЖАНТ: Заткнись! Давай их в джип.

КОНТРОЛЬНО-ПРОПУСКНОЙ ПУНКТ.

ВХОД В РАСПОЛОЖЕНИЕ ВОИНСКОЙ ЧАСТИ.

Джип въезжает внутрь. Фред и Ким сидят на заднем сиденье, руки за головами. Сержант держит их под прицелом «М-1». ЧАСОВОЙ с восхищением смотрит на двоих пленников.

ЧАСОВОЙ: Вау! Где ты их взял?

СЕРЖАНТ: Внутри Второго периметра, вне Первого. Поосторожнее, они говорят по-английски. Джеп тоже.

ФРЕД: Разумеется, мы говорим по-английски.

КИМ: Что это за дерьмовые разговоры про джепов? Я кореец и такой же, мать вашу, американец, как и…

СЕРЖАНТ (грубо толкая его в спину): Заткнись! Куда мне их доставить?

ЧАСОВОЙ: Та новая школа в D стоит пустая. Я вызову охрану. Или контрразведку?

СЕРЖАНТ: Лучше и тех, и других. У тебя есть наручники?

ЧАСОВОЙ: Только одна пара.

ДЖИП ЕДЕТ ПО ГРЯЗНОЙ УЛИЦЕ.

Над строящимся сооружением горят фонари. Вокруг валяются доски, ящики с оборудованием. Рядом — несколько человек охраны.

Фред и Ким на заднем сиденье джипа пристегнуты наручниками друг к другу. Фред — за правую руку, Ким — за левую.

КИМ: Какой-то сумасшедший дом. Ты хоть представляешь, куда мы попали?

ФРЕД: Боюсь, что да. Посмотри сам.

КИМ: Оук-Ридж? Но ведь Оук-Ридж закрыли, разве нет?

ФРЕД: Так нам говорили.

КИМ: Что ты имеешь в виду?

ФРЕД: Я сам не знаю, что имею в виду, Ким. Но я уверен, что это никакая не охота на браконьеров. Это не лесная милиция.

СЕРЖАНТ: Заткнитесь! Оба!

СМЕНА МЕСТА ДЕЙСТВИЯ ПОМЕЩЕНИЕ В ШКОЛЕ.

Маленькие парты. Большой дубовый стол для учителя.

Классная доска. Глобус. На стене календарь показывает ОКТЯБРЬ 1944-го.

Сержант вталкивает в класс Фреда и Кима, по-прежнему в наручниках.

КИМ: Это просто возмутительно. Я требую, чтобы вы вызвали вашего командира.

СЕРЖАНТ: Заткнись!

Дверь с грохотом закрывается. Ким начинает вышагивать по комнате. У Фреда нет выхода, он следует за ним.

Ни один, ни второй не замечают календаря.

КИМ: Ты просил командира? Значит, ты думаешь, что это действительно армейские ребята? Скорее какой-то спектакль. Они даже одеты неправильно.

ФРЕД: Я сам не знаю, что и подумать. Может, какие-нибудь учения?

Ким рассеянно вертит на ходу глобус. Резко останавливается, заставляя Фреда дернуться от неожиданности.

КИМ: Эй! Смотри-ка, здесь только одна Корея! И на Россию посмотри! Странно.

ФРЕД: Что странного в устаревшем глобусе в заштатной школе в Теннесси?

КИМ: Только то, что глобус новый. (Оглядывается.) Как и эти старомодные стулья и черная доска…

ФРЕД: Вот черт! Смотри, Ким! (Показывает на календарь.)

Они вместе идут к передней стене класса, научившись наконец попадать в ногу. Фред пролистывает календарь.

ФРЕД: Это невозможно!

КИМ: Как и Оук-Ридж. Но ты его видел. И я видел.

Волоча за собой Фреда, Ким идет к двери и стучит в нее кулаком.

КИМ: Эй, сержант!

СЕРЖАНТ: Заткнись!

КИМ: Да вы только скажите мне, какое сегодня число.

СЕРЖАНТ: Среда, одиннадцатое октября.

ФРЕД: Он имеет в виду — год какой?

СЕРЖАНТ: 1944-й. Не знаю, как он называется у вас в Германии.

Фред и Ким изумленно смотрят друг на друга. В полном молчании они садятся рядышком за маленькую парту.

КИМ: Мать твою! Это невозможно!

ФРЕД: Конечно, ты прав. Но только это все равно случилось. Как в квантовой физике.

КИМ: Что ты имеешь в виду?

ФРЕД: В ней вроде бы нет никакого смысла, но она все объясняет. И джи-ай, и «М-1»…

КИМ: И джип… Господи Боже мой! Япошка! Джеп!

ФРЕД (кивая): И Оук-Ридж. Пешеходная тропа идет через старый периметр завода, раньше он был совершенно секретным.

КИМ: Проект «Манхэттен»! Господи Иисусе! Они тут делают атомную бомбу! И думают, что мы — шпионы. Думают, что я — японец!

Ким и Фред смотрят друг на друга в молчаливом оцепенении. Потом Ким встает и снова колотит в дверь.

КИМ: Эй! Сержант!

СЕРЖАНТ: Я же сказал, заткнись!

КИМ: Я прошу только сигарету!

ФРЕД: Что ты делаешь?! Ты же бросил! Забыл, что ли?

КИМ: Меня собираются расстрелять как шпиона, я должен выкурить последнюю сигарету. (в дверь.) Ну давай, сержант, будь человеком. Если сейчас 1944 год, я скажу тебе, кто выиграет чемпионат.

Под дверь проскальзывает сигарета, за ней книжечка спичек.

КИМ: Спасибо. «Кардиналы»

СЕРЖАНТ: Тоже мне удивил. Все и так это знают. Даже любой джеп. А теперь заткнись.

Ким закуривает. Фред смотрит на него в упор, и, так как они скованы наручниками, кажется, что Фред ему помогает.

ИЗОБРАЖЕНИЕ ЗАТУМАНИВАЕТСЯ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КЛАССНАЯ КОМНАТА, ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ МИНУТ.

Фред и Ким сидят рядом за маленькой партой. Открывается дверь, входит сержант, за ним КАПИТАН с кольтом сорок пятого калибра в руке.

КАПИТАН: Sprechen sie Deutsche?

ФРЕД: Мы не говорим по-немецки. Мы из Ноксвилла. КАПИТАН: Kitano ay to га born.

КИМ: Auf Wiedersehen, вы оба, долбаных идиота!

Капитан бьет Кима по лицу. Охваченный внезапным приступом бешенства Фред вскакивает, чтобы защитить Кима, сержант толкает его на сиденье. Через секунду все снова спокойно.

СЕРЖАНТ: Сядь и заткнись!

ФРЕД: Полковник, произошла ошибка.

КАПИТАН: Я — капитан, и никакой ошибки. Вы оба были задержаны с поличным в запретной зоне класса А. Вас могли застрелить только за то, что вы на этот периметр просто смотрели, а не то что проникли внутрь.

КИМ: Мы не проникали ни в какой долбаный периметр. И я не…

Сержант сильно бьет его по шее.

СЕРЖАНТ: Заткнись, желтолицый ублюдок!

КАПИТАН: У нас есть ваша рация.

ФРЕД (нервно, он что-то задумал): Я понимаю, что вы должны думать, капитан. Но вы ошибаетесь. Мы знаем, что здесь происходит. Мы сами — участники этого проекта.

КАПИТАН: Вы… что?

Капитан косится на сержанта, который хранит молчание.

КИМ: Мы не проникали за ваш долбаный периметр. Я понимаю, в это трудно поверить, но мы из будущего. Мы просто…

Фред толкает Кима в бок и заставляет его замолчать.

ФРЕД: Мы физики, капитан. Из «Манхэттена», если вы понимаете, о чем я. Нам надо как можно скорее встретиться с доктором Ричардом Фейнманом. Дело идет о безопасности проекта.

КАПИТАН: Доктор… как-как его зовут?

Ким с изумлением смотрит на Фреда. Тот решительно продолжает.

ФРЕД: Доктор Ричард Фейнман, Лос-Аламос.

Капитан явно нервничает. Сержант, как и Ким, выглядит смущенно.

КАПИТАН: Сержант, подождите за дверью.

Сержант выходит и закрывает за собой дверь. Капитан вытаскивает свой кольт и угрожающе им помахивает.

КАПИТАН: Теперь можете говорить.

ФРЕД (обретая уверенность): Мы — физики, у нас особое задание, связанное с проектом «Манхэттен». Секретное. Вы должны связаться с доктором Ричардом Фейнманом из Лос-Аламоса. Группа теоретических расчетов.

КАПИТАН (задумавшись): Физики? А он?

ФРЕД: Он тоже. Он кореец, а не японец.

КИМ (сбит с толку, но хочет помочь): Корея — враг Японии. И кстати, японцы были и в вашей собственной армии. Не все…

Фред снова толкает его в бок. Ким умолкает. Капитан переводит подозрительный взгляд с одного на другого.

КАПИТАН: Итак, что вы делали в лесу?

ФРЕД (холодно, входя в роль): Извините, капитан. До личной встречи с доктором Фейнманом я больше ничего не могу вам сообщить. Уверен, вы осознаете необходимость сохранения секретности.

Ким молчит, с изумлением наблюдая за происходящим.

КАПИТАН (скептически): Мне надо позвонить.

ФРЕД: Пожалуйста. (Поднимает правую руку в наручнике.) И снимите вот это.

КАПИТАН (выходя): И не подумаю. Сержант, оставайтесь на посту, пока не получите от меня дальнейшие распоряжения.

КИМ: Капитан, еще одна просьба.

КАПИТАН: Да?

КИМ: Как насчет сигарет? Пока мы будем ждать Дика.

Капитан бросает Киму полупустую пачку «Лаки страйк», потом выразительно хлопает дверью.

КИМ (закуривая): Фейнман?

ФРЕД: Физик. Нобелевский лауреат 1966 года. Квантовая термодинамика. В молодости он работал в проекте «Манхэттен». Он и Оппенгеймер…

КИМ: Фред, я знаю, кто такой Ричард Фейнман. Ты же сам пару лет назад прислал мне ту книгу — «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!». Но я помню только, что он родом из Бруклина и что он играл на барабане. И был остроумным парнем. Но какое отношение он имеет к нам?

ФРЕД: На самом деле он из Квинса. А к нам он имеет непосредственное отношение, потому что должен спасти нам жизнь. Может быть.

Ким слушает. Фред погружен в обдумывание собственного плана и не замечает, что Ким курит.

ФРЕД (продолжая): Ричард Фейнман — единственный человек в 1944 году, который способен поверить в нашу историю и помочь нам. Он — оригинальный мыслитель с незашоренным разумом. Настоящий гений. К счастью, я читал его биографию.

КИМ: Черт возьми, капитан купился на эту чушь про «группу теоретических расчетов»!

ФРЕД: Это он среагировал на Лос-Аламос. Большинство военных здесь даже не подозревают о существовании Лос-Аламоса. А также о том, для чего, собственно, предназначен Оук-Ридж.

Вдруг Фред замечает сигарету Кима. И тянет к ней руку.

ФРЕД (продолжая): Не могу поверить, что ты куришь! Здесь нельзя курить! Это же класс!

КИМ (отдергивая руку): Не будь таким занудой, Фред. Мы застряли в прошлом, во времени, когда даже еще не родились, а ты думаешь о какой-то сигарете. А кроме того, чем Фейнман нам поможет, если он в Нью-Мексико?

ФРЕД: Он проводил много времени в Оук-Ридже. Может, нам повезет. А может, его отправят сюда самолетом «DC3». Конечно, если они поверят мне и позвонят. И если он окажется достаточно любопытным, чтобы захотеть узнать, что происходит.

Фред хватается одной рукой за лоб.

ФРЕД: Это же Оук-Ридж. Идет Вторая мировая война. Официально он даже не существует. Так что не будет никакого суда.

Ким моргает и смотрит на часы на правой (свободной) руке.

КИМ: Интересно, нам дадут последний ужин? Смотри, мои часы пошли. На дисплее снова есть цифры.

ФРЕД: И сколько сейчас?

КИМ: 7:22. Вот только наше ли это время? На часах дата — 17 ноября 1998 года.

ФРЕД: Отлично! Часы! Они доказывают, что мы из будущего.

Фред тянет руку к часам. Ким отдергивает свою.

КИМ: Ничего это не доказывает. Часы можно запрограммировать на любую дату.

ФРЕД: Только не в 1944 году! Тогда не было жидких кристаллов. Неужели не понимаешь? Часы — это доказательство, что мы из будущего. Только бы нам поговорить с Фейнманом или с другим ученым, с любым, у кого нормальные мозги.

КИМ: Ты не слишком высокого мнения об этих ребятах из армии?

ФРЕД: Черт возьми, конечно, нет! Они только и думают, как бы нас расстрелять.

Открывается дверь. Ким и Фред поднимают глаза и замолкают в испуге.

Капитан входит с РИЧАРДОМ ФЕЙНМАНОМ, молодым человеком тридцати с небольшим лет, в свободных брюках модели сороковых годов и спортивной рубашке, поверх которой надет плащ с хлястиком. Он того же возраста, что Фред и Ким. Капитан выглядит намного старше.

Фред встает, нелепо волоча за собой Кима.

ФРЕД: Доктор Фейнман?

КАПИТАН: Вы знаете этих людей?

ФЕЙНМАН (с непонятной улыбкой): Возможно, капитан. Давайте послушаем, что они скажут.

Поддавшись импульсу, Ким вручает свои часы Фейнману.

ФЕЙНМАН (шутливо имитирует еврейский акцент): Они что, коммивояжеры? Сколько вы за это хотите?

КИМ: Нажмите на маленькую кнопку сбоку.

Капитан в панике тянется к часам. Фейнман убирает его руку и, заинтригованный, рассматривает дисплей.

КАПИТАН: Это может быть бомба!

ФРЕД: Это кварцевые цифровые часы. Дисплей на жидких кристаллах.

КИМ: Они из будущего.

ФЕЙНМАН (забавляясь, подносит часы к уху): Путешественники по времени из будущего! Значит, вы можете предсказать, кто выиграет чемпионат?

КИМ (указывает на календарь): В 1944-м? «Кардиналы».

ФЕЙНМАН (сует часы себе в карман): Надежная ставка, а, капитан?

Капитан не оценил шутки.

ФРЕД: Мы можем также сообщить, кто выиграет войну. И про Бетс, и про Оппенгеймера, и про Арлин…

ФЕЙНМАН (внезапно становясь серьезным): Капитан, пожалуй, я перекинусь парой слов с этими джентльменами.

Капитан вынимает кольт из кобуры и передает его Фейнману.

КАПИТАН: Я буду за дверью.

Он выходит и закрывает за собой дверь. Фейнман садится за учительский стол лицом к Фреду и Киму. Кольт он держит на коленях. Сидит расслабленно.

ФЕЙНМАН: Путешественники по времени, говорите? А я тогда буду тенью из прошлого? Или это вы — тени из будущего?

ФРЕД: Это не шутка. Я знаю, в это трудно поверить.

ФЕЙНМАН: Попробуйте меня убедить.

КИМ: Во-первых, я не японец, а кореец. Это не то чтобы…

ФРЕД (перебивая Кима): Мы из будущего, доктор Фейнман. То есть из вашего будущего, точнее, из семнадцатого ноября 1998 года.

Фред и Ким смотрят на Фейнмана, ожидая его реакции, но он демонстрирует только вежливый интерес.

ФРЕД (продолжая): Мы отправились на прогулку. В 1998 году вся эта местность будет зоной отдыха, заповедником.

ФЕЙНМАН: Мне нравится. Значит, мир сделал шаг назад, к природе!

КИМ: Тут началась какая-то электрическая буря. Дождь так и не пошел, но возникла очень странная, причудливая молния.

ФЕЙНМАН (наконец заинтересовавшись, подался вперед): Молния…

ФРЕД: Очень близко. Грохнуло так, как будто мир раскололся. А потом мы сразу стали искать машину Кима.

КИМ: Джип «чероки». Прямой потомок военного джипа времен Второй мировой войны.

Фред бросает на Кима взгляд, говорящий: «Не уходи от темы».

ФРЕД: Вот тогда нас и схватила служба охраны Оук-Риджа. Мы ведь в Оук-Ридже, правильно?

Слегка поколебавшись, Фейнман все же кивает. Потом вынимает из кармана часы Кима.

ФРЕД (продолжая): Каким-то образом нас передвинуло на пятьдесят лет назад, в 1944 год.

ФЕЙНМАН (рассматривая часы): Если точнее, то на пятьдесят четыре года, один месяц и шесть дней. Плюс еще полтора часа.

КИМ: Они думают, что мы шпионы.

ФЕЙНМАН: Надо сказать, вы и правда выглядите подозрительно. Джеп и еврей.

КИМ: Я же говорю, я кореец.

ФЕЙНМАН (пожимая плечами): Это армия. Они не отличают японцев от корейцев.

ФРЕД: Как вы узнали, что я таки еврей?

ФЕЙНМАН (снова пожимает плечами): Узнали-таки, узнали. Ты выглядишь как еврей.

Фред в недоумении. Он не может понять, верит Фейнман их рассказу или нет. Юморист-ученый слушает все с ироничной усмешкой. Фред решает усилить напор.

ФРЕД: Мы подумали, что вы — наш единственный шанс. Нам просто необходимо было найти человека, который нам поверит.

ФЕЙНМАН: Но почему я?

ФРЕД: Вы — человек известный. Ну, то есть будете известным. Вы получите Нобелевскую премию за работы по квантовой термодинамике в 1966 году.

ФЕЙНМАН: Значит, я привидение. Полагаю, я уже умер?

ФРЕД: Ну разумеется. Вроде того. В наше время. Но…

ФЕЙНМАН: Нобелевская премия! Мне придется ждать двадцать лет — но это не так уж плохо. А когда я умру?

ФРЕД: Я… я думаю, это нельзя говорить.

ФЕЙНМАН (опять пожимает плечами): Значит, теперь у нас есть правила для путешественников по времени?

ФРЕД (сердито): Вы нам не верите, так? Тогда откуда мне известно имя вашей жены, Арлин? Или то, что вы зовете ее Путей? Или что она умрет в следующем году от туберкулеза?

Внезапная тишина. Ким моргает. Фейнман выглядит мрачно, но не обеспокоенно.

ФРЕД: Ой, простите… Я не…

ФЕЙНМАН: Все о’кей. Мы готовы к смерти Арлин. (Настроение у него меняется.) Скажите лучше, «Доджеры» выиграют когда-нибудь финальную серию или нет?

КИМ: Черт возьми, конечно! В 1955 году. Там отличится Джекки Робинсон.

ФРЕД: А союзники выиграют войну.

ФЕЙНМАН: Вопрос в том, чем мы ее выиграем.

КИМ: Атомной бомбой. Хиросима.

ФЕЙНМАН (удивленно): Они сбросят ее на Японию? (Мигает в недоумении.) На город?

ФРЕД: На два города. Нагасаки и Хиросиму. Вы ведь нам верите?

ФЕЙНМАН: Почему бы и нет? Это как квантовая физика. В ней нет никакого смысла, но она многое объясняет. И кстати, ребята, объясняет вас. Ваш артефакт. (Показывает на часы.). Забавные ботинки.

ФРЕД (смотрит на свои кроссовки): Забавные?

КИМ: Ура! Нас не расстреляют!

ФЕЙНМАН: Ш-ш-ш-ш-ш! Во всяком случае, не армейские ребята. Если я, конечно, смогу что-нибудь сделать…

КАПИТАН (стучит в дверь): Что тут у вас происходит?

ФЕЙНМАН: Все о’кей, капитан. (Фреду и Киму.) Вы, ребята, наверное, умираете с голоду? Давайте-ка что-нибудь закажем.

ИЗОБРАЖЕНИЕ ЗАТУМАНИВАЕТСЯ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ШКОЛЬНЫЙ КЛАСС. ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА.

Все заканчивают обедать. Обычный рацион американских солдат «джи-ай». Фред и Ким все еще скованы вместе.

ФЕЙНМАН: Значит, его называют НАСА, так? Наверное, я буду совсем старым. А в космосе я побываю?

ФРЕД: Мне, видимо, не следует углубляться в подробности.

ФЕЙНМАН: Понимаю. Все равно что разговаривать с Богом. (Раздраженно стучит по банке с кетчупом.) Скажи-ка мне, Бог, эта проблема будет когда-нибудь разрешена?

ФРЕД: Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман.

ФЕЙНМАН: Ха! Я понял, эта книга, о которой вы мне рассказывали. Из нее вы и узнали, что я в Оук-Ридже? Это, знаете ли, государственная тайна.

ФРЕД: Я узнал это из другой книги, из вашей биографии. «Гений» Джеймса Гляйка.

ФЕЙНМАН: Название что надо. Так получилось, что я приехал сюда разобраться с так называемым термодинамическим инцидентом в Оук-Риджс. Мы с Оппи называем его петлей сингулярности.

КИМ: Оппенгеймер? У вас тут что-то взорвалось?

ФЕЙНМАН (качая головой): Потенциально все гораздо серьезнее. Выясняется, что силы, которые связывают атомы, кроме того, связывают еще и прошлое с будущим.

ФРЕД: То есть?..

ФЕЙНМАН (кивает): Вот именно. Можно даже сказать, что я вас ждал. Или кого-нибудь вроде вас. «Молния», которую вы видели, это разрыв петли сингулярности, который стабилизируется вашим присутствием в настоящем, или, если вы настаиваете, в прошлом. Временно.

КИМ: Сохранение энергии?

ФЕЙНМАН: Более или менее. Но ты ведь преподаешь английский, так? Тогда давай назовем это вводным зависимым членом.

Фейнман достает из кармана пачку «Лаки страйк», вытаскивает две сигареты и протягивает одну Киму.

ФРЕД: Эти штуки вас убьют.

ФЕЙНМАН (с беззаботной усмешкой): Ага, но если вас послушать, я уже и так мертв.

КИМ: А я еще не родился! Так что не грусти, Фред.

ФРЕД (не поддерживая шутки): И что теперь? Как мы вернемся в наше время? И… вернемся ли?

КИМ (делая глубокую затяжку): А мне здесь нравится. В кино можно курить? Можно привести свою девушку? Хотя лучше не надо. Она и на самом деле японка.

ФЕЙНМАН: Мы с Оппи придумали план, как закрыть эту петлю. Сами понимаете, ее нельзя оставлять открытой.

КИМ: Еще одна молния?

ФЕЙНМАН: Именно так. (Смотрит на часы Кима.) Я хотел заказать кофе, но уже поздно.

Фейнман стучит в дверь. Капитан ее отпирает.

ФЕЙНМАН: Пожалуйста, капитан, подгоните джип. Этих двоих я забираю с собой.

ФРЕД (поднимая руку с наручником): А как насчет этого?

ФЕЙНМАН (заговорщицким тоном): Пусть останутся, иначе пойдут разговоры. Не забудьте, вы пока военнопленные.

Фейнман выходит следом за ними из класса, но прежде чем покинуть комнату, он привычным жестом вынимает обойму из кольта сорок пятого калибра, кладет обойму в карман, а пистолет сует за пояс.

СМЕНА МЕСТА ДЕЙСТВИЯ

В ДЖИПЕ. НОЧЬ.

За рулем капитан. Машина едет по освещенной улице. Фейнман — на переднем сиденье. Ким и Фред, по-прежнему скованные одной парой наручников, — на заднем.

Джип подъезжает к контрольно-пропускному пункту. Капитан вручает часовому какую-то бумагу. Часовой разворачивает ее и читает, потом опять складывает и возвращает капитану. Отдает честь.

Капитан салютует в ответ, смотрит на Фейнмана. Тот кивает. Капитан выходит из джипа. Фред напряженно следит за происходящим.

Фейнман перемещается на сиденье водителя. Переключает скорости, заводит мотор, глушит. Снова заводит. Машина движется во тьму, оставляя позади КПП и освещенную улицу.

ФРЕД: К чему это все?

ФЕЙНМАН: Привилегия науки — Таинственность. (Снова переключает скорость.) Простите, что сам за рулем. Парень из Квинса, вы же понимаете.

КИМ: Видели бы вы мой джип. Он — прямой потомок этого. Только там автоматическая коробка, есть си-ди-плейер.

ФЕЙНМАН: Что такое си-ди-плейер? Что-нибудь вроде ЖК-дисплея?

ФРЕД: Вы собираетесь нас убить?

Ким поражен. Фейнман — нет. Он сосредоточен на темной дороге.

ФРЕД: Вы собираетесь нас застрелить. Это и есть ваш так называемый план?

КИМ (Фреду — сердито): Черт возьми, что ты такое несешь, Фред? Он спасает нам жизнь!

ФРЕД (горько): Да? Расскажите ему, доктор Фейнман! Расскажите про ваш план.

Джип подбрасывает на грязной дороге среди деревьев.

Становится все темнее и темнее.

ФЕЙНМАН (с треском переключая скорости): Здесь нечего рассказывать. Я отправлю вас назад в ваше время. В ваши собственные жизни. Таков план.

ФРЕД: А это ваша машина времени, так? Капитанов кольт.

КИМ: Ребята, вы шутите? (Поднимает наручники.) Снимите это!

ФЕЙНМАН: Я не могу. То письмо было от Оппи. Мы искали более элегантное решение, но нет времени. Мы не собирались делать ничего такого. Но мы не можем здесь экспериментировать. Эта петля сингулярности, безусловно, интересна, может быть, даже более интересна, чем сам проект. Но она угрожает всему исходу войны.

ФРЕД: Вы выиграете войну! Мы выиграем!

ФЕЙНМАН: Это вы так говорите. Но, возможно, это произойдет потому, что мы закроем петлю. Кто знает? К несчастью, я не уполномочен это выяснять.

Фейнман останавливает джип. Со скрежетом устанавливает ручной тормоз. Фары продолжают гореть.

Вынимает ключи, выходит из джипа.

ФЕЙНМАН: Приехали. Все готово. Давайте, ребята. Не усложняйте дело.

Фред и Ким мрачно смотрят друг на друга и не двигаются с места. Они сидят, упираясь в заднее сиденье. Отблески света фар падают на их напряженные лица.

Фейнман вынимает из-за пояса кольт.

ФЕЙНМАН: Давайте, вы ничего не почувствуете. Я обещаю.

КИМ (сердито): Ты, сволочь, даже и водить-то толком не умеешь, а хочешь, чтобы мы поверили, будто ты знаешь, как стрелять из пистолета!

ФЕЙНМАН: Послушайте, если мы не отправим вас обратно, петля не закроется. Возможно, даже расширится. К тому же вы должны прожить еще целую жизнь в собственном времени. Что вам здесь делать? Пойти в армию?

КИМ (ему хочется верить): Вы уверены, что это не опасно?

ФЕЙНМАН: Думаю, нет. Это кольт сорок пятого калибра.

КИМ: Я, черт возьми, сам знаю, что это такое! (Все еще хочет верить Фейнману.) И мы вернемся в наше собственное время?

ФЕЙНМАН: И этого больше никогда не произойдет. Воспринимайте все это как предварительный взгляд на жизнь до вашего рождения. Я думаю, что вы даже ничего не будете помнить.

ФРЕД: Но тогда это случится! Мы пойдем на прогулку, и все снова произойдет так же. Все будет как сейчас.

ФЕЙНМАН: Ага! Преподаватель физики. Вы очень догадливы, так, Фред? Это как раз вторая часть плана. Идите сюда, на свет.

Фред и Ким неловко и неохотно выбираются из машины и идут за Фейнманом к переднему капоту джипа. Фейнман передает Фреду блокнот.

ФЕЙНМАН: Напишите себе письмо с распоряжением НЕ ХОДИТЬ на ту прогулку. Перед смертью я его отправлю по почте. Когда это случится… приблизительно?

ФРЕД (с горечью): Десять лет назад. В августе 1988 года. Рак. Долгая, мучительная смерть.

ФЕЙНМАН: Я не виню вас, Фред, за то, что вы завелись. Но ведь все мы умрем? Скольким из нас выпадет жить дважды?

КИМ: И дважды умереть.

ФЕЙНМАН: И это тоже. Одно без другого не бывает. Ну, давайте.

Фейнман вручает Фреду карандаш. Фред рассматривает его в тусклом свете фар. На карандаше выгравирована надпись: «РИЧАРД, ДОРОГОЙ, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ. ПУТСИ».

Фред поднимает глаза на Фейнмана и смягчается. Он пытается писать, но его правая рука пристегнута к руке Кима.

ФРЕД: Я правша.

ФЕЙНМАН (Киму): Тогда пиши ты.

КИМ: А я левша.

ФЕЙНМАН: Вот черт! Давайте, ребята, не усложняйте. Все и так непросто.

Фред держит блокнот, а Ким пишет. Фейнман зажигает сигарету.

ФЕЙНМАН: Не надо подробностей. Это может быть опасно.

КИМ: Может, так: «Не ходи на прогулку в окрестностях Оук-Риджа 17 ноября 1998 года»?

ФЕЙНМАН: Не надо упоминать Оук-Ридж.

КИМ: Тогда так: «Не покидай Ноксвилл»?

ФЕЙНМАН: Это подойдет.

Фейнман забирает блокнот. У Кима дрожат руки. Фред спокойно рассматривает Фейнмана.

ФРЕД: Вы же не послали ее, а? И не пошлете, правда?

ФЕЙНМАН: И зачем вы только сюда явились? Всем было бы лучше, останься вы дома!

ФРЕД: Если бы вы ее послали, ничего бы не случилось. Мы бы сюда не попали.

ФЕЙНМАН: Все не так просто. Возможно, время реверберирует, отраженный сигнал запаздывает. Возможно, имеется некий коэффициент задержки. Возможно…

ФРЕД: Возможно, вы хотите посмотреть, что произойдет.

ФЕЙНМАН (раздраженно): Я не отрицаю, что такое возможно. Откуда мне знать, что пошло не так! Это вы из будущего, а не я. Но мы можем и хотим все наладить. А теперь поворачивайтесь, черт вас побери.

КИМ: А последняя сигарета?

ФЕЙНМАН: У нас нет времени. На вот, докури мою.

В неожиданном и мощном броске Ким выхватывает у Фейнмана пистолет. Теперь кольт сорок пятого калибра у него, а Фред, прикованный к Киму, наблюдает за происходящим со смешанным чувством облегчения, ужаса и восхищения.

КИМ: Вы, конечно, пошутили, мистер Фейнман?

ФЕЙНМАН: Бросьте, ребята. Иначе все равно нельзя. Вы должны вернуться, даже если для этого надо просто прервать путешествие. В противном случае знаете что будет? Будете торчать здесь и снова и снова встречать самих себя.

КИМ: Всадить ему пулю между глаз, и все! (Подносит пистолет к лицу Фейнмана.) Расстегни наручники, или я выбью твои долбаные мозги!

ФЕЙНМАН (с ангельской улыбкой раскрывает ладони): Давай! Жми на спуск. Пали в проект «Манхэттен», в итог войны, во все будущее.

Фред кладет свободную руку на руку Кима, держащую пистолет.

ФРЕД: Он прав, Ким. Должен быть какой-то другой выход.

КИМ: Другой? Я что, должен…

РАЗДАЕТСЯ ВЫСТРЕЛ. Ким падает замертво, увлекая за собой Фреда.

Фред озирается и, пораженный, видит СЕБЯ САМОГО в армейской форме с карабином «М-1» в руках. ФРЕД-2 только что прострелил Киму голову.

ФЕЙНМАН: Я уже начал беспокоиться.

ФРЕД-2: Вы всегда беспокоитесь.

Фред-2 наклоняется над Кимом, вынимает кольт из его пальцев и отдает пистолет Фейнману. Фейнман достает из кармана обойму и вставляет ее в кольт.

ФРЕД: Он… был не заряжен?

ФЕЙНМАН: Разумеется, нет. Время эластично. Нельзя изменить прошлое или будущее, но вот с настоящим надо, черт подери, быть поосторожнее. (Отворачивается и снимает пистолет с предохранителя.) А теперь, Фред, повернитесь. Я серьезно. Ну пожалуйста.

ФРЕД: Мать вашу! (Переводит взгляд с Фейнмана на Фреда-2.) Идите вы оба в задницу! Если собираетесь меня застрелить, делайте это по-мужски! Лицом к лицу.

Фред-2 бесстрастно слушает, держа в руках «М-1». Фред пытается отступить, волоча за собой тело Кима.

ФЕЙНМАН: Как я терпеть не могу эту часть работы, кто бы знал!

Фейнман целится из кольта во Фреда, закрывает глаза, и только-только…

КЛАЦ! Лопата бьет Фреда по голове сзади. Он падает рядом с телом Кима.

Из тени выходит КИМ-2, тоже в армейской форме. В руках — саперная лопатка. Он вытирает лопатку и кладет ее в багажник джипа.

Фейнман смотрит на Фреда-2, который качает головой.

Фейнман подходит к Фреду — раздается громкий хлопок — и приканчивает его еще одним выстрелом из кольта. Фред-2 вздрагивает.

Фейнман сует кольт за ремень брюк. Зажигает сигарету. Руки его дрожат.

ФЕЙНМАН: Вы кончили копать?

КИМ-2: Разве я когда-нибудь не успевал?

Он уходит в темноту.

ФЕЙНМАН: Ну да. Но, надеюсь, это в последний раз. Давайте, ребята, я вам посвечу.

Фейнман подходит к джипу и включает прожектор, установленный со стороны водителя. Свет выхватывает широкую пустую могилу, недавно выкопанную среди деревьев.

Ким-2 подтаскивает к ней оба тела, ухватившись за короткую цепь между наручниками. На секунду поднимает взгляд и выглядит со стороны как олень, пойманный светом автомобиля.

Фред-2 подходит к Фейнману и выключает прожектор и фары.

ФРЕД-2: В темноте легче.

ФЕЙНМАН: Мне все равно.

КИМ-2 (слышен голос): Иди сюда, Фред. Я похороню тебя, но себя я хоронить не собираюсь. Слишком мрачно. Так что — пополам.

ФРЕД-2: О’кей, о’кей.

Фред-2 оставляет «М-1» в джипе и берет саперную лопатку. Уходит в темноту, оставляя едва видного в слабом свете Фейнмана одного.

Слышен звук лопаты. Фейнман сидит на капоте джипа, закуривает последнюю сигарету. Мнет пустую пачку. Выбивает барабанную дробь по корпусу джипа.

Сбоку появляется Ким-2.

КИМ-2: Мне бы тоже.

ФЕЙНМАН (показывает пустую пачку): Кончились. А вообще-то я думал, вы бросили.

Ким-2 выхватывает сигарету изо рта у Фейнмана.

КИМ-2: Забавно. Это было «сейчас». Теперь наступило «тогда».

ФЕЙНМАН: Я тут кое о чем подумал. Серьезно, Ким. Может, это курение, еще до вашего рождения, не позволяет вам бросить курить потом. Подумайте об этом.

КИМ-2: Мне все равно.

Ким-2 делает несколько глубоких затяжек, возвращает Фейнману его сигарету и уходит в темноту.

ФРЕД-2 (слышен голос): О’кей. Готов?

КИМ-2 (голос): Вроде да.

ФРЕД-2 (голос кричит): Все о’кей!

ФЕЙНМАН: Иду!

Он проверяет кольт, тушит сигарету о ступеньку джипа, швыряет окурок в сторону, стряхивает пепел со ступеньки.

Уходит в темноту.

КИМ-2 (голос): Надо было все-таки отправить это долбаное письмо!

ФЕЙНМАН (голос): Кто сказал, что на этот раз я его не отправлю? Не надо было вырывать у меня пистолет.

КИМ-2: Вы, конечно, пошутили, мистер Фейнман? Тогда бы у вас ничего не вышло.

ФРЕД-2: Эй, ребята, давайте с этим заканчивать, на этот раз навсегда.

ВЫСТРЕЛ. Вспышка МОЛНИИ. Еще один ВЫСТРЕЛ.

ГРОМ и снова МОЛНИЯ. Камера уходит от джипа. Вспышки МОЛНИИ выхватывают силуэт Фейнмана. Он держит в руке пистолет и смотрит на землю. Потом сует пистолет за пояс, поворачивается и идет к джипу.

Наступает темнота и тишина.

Вдалеке слышно, как заводится джип. Вспыхивают фары. Скрипит коробка передач. Джип неумело уползает прочь.

ЗИГЗАГ МЕРТВЕЦА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Ты ни за что не поверишь в то, что я тебе расскажу, — взволнованно протараторил Хол.

— Скорее всего нет.

— Но я все равно расскажу.

— Скорее всего да.

— Существует другой мир.

— Скорее всего существует.

— Камилла, перестань вредничать. Если бы ты могла меня видеть по телефону, ты бы поняла, я — серьезно. Другой мир! Кроме нашего.

— Как Лекугилла, — вздохнув, заметила я. — Как Ровензори.

— Нет. По-настоящему другой.

— Как Луна?

— Луна — это часть нашего мира. А я говорю о чем-то намного, намного, намного более удивительном! Одевайся. Я сейчас подъеду.

— Луна не является частью нашего мира. И я не хожу по квартире голая. Я смотрю по телевизору «Неразгаданные тайны», так что раньше девяти не приезжай, если не согласен держать рот на замке до этого часа.

Хол был моим лучшим другом. Он и сейчас мой лучший друг, с самой школы и до сих пор. Из всего нашего класса через одиннадцать лет только мы двое не состояли в браке. Так сказать, хоть наполовину нормальные.

Хол поступил в общественный колледж «Блюграсс» во Франкфурте и торгует наркотиками. Я работаю в «Квик-Пик» и смотрю «Неразгаданные тайны».

Шутка.

Хол приехал только в 21:07. Я сидела на крыльце дома — «Белл-Мид-Армз», — курила сигарету и поджидала его. Мой последний бойфренд не разрешал мне курить в квартире, и, избавившись от него, я сохранила и квартиру, и верность запрету. Был теплый июльский вечер, звук принадлежащего Ходу «Кавалера-85» слышался за целый квартал. Трансмиссия у него слегка подвывала. Вероятно, это самый плохой из всех когда-либо существовавших автомобилей. Уж мне ли не знать — мой последний дружок работал на дилера из «Шевроле».

Но хватит о нем.

— Это другой мир, — проговорила я, пытаясь, чтобы мой голос звучал таинственно, как у Роберта Стакка из «Неразгаданных тайн».

— Когда ты его увидишь, то перестанешь смеяться, — обиженным тоном произнес он.

— Патагония? — спросила я. — Тибет? Мачу Пикчу?

Мы знали все самые экзотические места. Детьми мы вместе рылись в стопках журнала «Нейшнл джиогрэфик». Я искала страну Оз, а Хол — место, куда отправился его отец. Мы не нашли ни того, ни другого.

— Не Луна. Не Лекугилла. Не Мачу Пикчу. Он действительно совсем другой.

— Где ты про него вычитал?

— Я не вычитал. Я нашел его. Я там был. Серьезно, Камилла. Я — единственный, кому про него известно. Он даже не похож на реальность. Это — другой мир.

— Мне кажется, ты сказал, что он настоящий.

— Поехали. Садись в машину. У нас будет прогулка.

Мы выехали со Старого Девятнадцатого шоссе на Зигзаг мертвеца. Это длинный узкий отрезок дороги в районе обрыва Кэдди над рекой Кентукки. Теперь там уже никто не гибнет. Хотя говорят, что в прежние времена, когда дорога еще не приобрела федерального значения, людям случалось вдребезги разбиваться у подножия обрыва. Это тем, кто не долетал до реки.

— Когда я здесь проезжаю, всегда вспоминаю Васкомба, — сказала я. Мы были в старших классах, когда Джонни Васкомб проехал по Зигзагу мертвеца со скоростью пятьдесят девять миль в час. Насколько я знаю, никто до сих пор этот рекорд не побил. Горькая ирония в том, что Джонни Васкомб погиб не в автокатастрофе, а на флоте. Это единственный умерший из моих знакомых.

— Странно, что ты заговорила о Васкомбе, — сказал Хол. — Когда это все случилось, я как раз пытался проехать Зигзаг, как Джонни.

— Случилось? Что и когда?

— Сама увидишь, — сквозь зубы пробормотал Хол. Мы поднялись на вершину обрыва, проехали Зигзаг, затем свернули на старую лесную дорогу. Сразу стало темно.

— Приключение в духе Стивена Кинга? — с иронией спросила я.

— Нет, Камилла. Просто я разворачиваюсь. — Хол сдал назад, вернулся на шоссе, и мы понеслись вниз с холма по извилине Зигзага. Спускаясь, едешь по внешней стороне, потому это место и зовут Зигзаг мертвеца.

— Я езжу здесь дважды в неделю, когда возвращаюсь из Франкфурта домой. Сначала, для эксперимента, я ехал на сорока милях, потом на сорока двух, на сорока четырех. Прибавляя по две мили. Как Джонни.

— Понятия не имела, что он так делал.

— У него был научный подход.

— Пятьдесят девять миль он сделал на своем «ягуаре», а вовсе не на драном «шевроле».

— Я даже не собираюсь пробовать на пятидесяти, — с раздражением возразил Хол. — Смотри, что случилось со мной на сорока двух.

Приближаясь к Зигзагу, Хол держал «кавалер» на сорока двух милях в час. С пассажирского места это выглядело как тридцать девять. Белые столбики мелькали в свете фар у самого полотна дороги. Зигзаг стал круче, но Хол придерживался прежней скорости. После третьего поворота деревья расступились, я поняла, что мы находимся над самым обрывом.

Шины взвизгнули, но негромко. Мелькали столбики — один, другой, третий… Все они были друг от друга на равном расстоянии, и мы ехали с неизменной скоростью, так что из машины казалось, что никакого движения вообще нет. Канаты между столбиками раскачивались в свете фар, как белые волны, и тут одна из волн как бы открылась, мир словно вывернулся вдруг наизнанку, и мы оказались в комнате.

Не в машине, а в белой комнате. Мы сидели бок о бок на какой-то лавочке. Я чувствовала, что справа от меня находится Хол, но не видела его, пока он не встал.

Он встал, я встала вместе с ним. Он повернулся, и я повернулась. Перед нами была стена. Нет, окно. За ним виднелась бесконечная череда холмов, белых, но темных, как снег в свете Луны. Потом Хол опять повернулся, и я повернулась вместе с ним. Еще одна стена. Мне хотелось посмотреть, что за ней, но Хол сделал шаг назад. Мы сделали. Я увидела звезды, белая комната исчезла. То, что мне показалось звездами, на самом деле было листьями, поблескивающими в свете фар. Через лобовое стекло. Мир снова вывернулся наизнанку. Мы снова сидели в машине, остановившись у подножия холма, где Старое Девятнадцатое шоссе соединяется с Ривер-роуд. Я узнала знак на стояке со следами пуль.

Хол опять был слева, а не справа, и с триумфом смотрел на меня.

— Ну? — спросил он.

— Ну и что, черт возьми, это было? — в свою очередь спросила я.

— Ты ведь тоже все видела, да?

— Видела? Да я была там. Мы были.

— Где? — В голосе Хола вдруг появились интонации юриста или копа, проводящего допрос. — Что это было? Чем оно было для тебя?

— Гм-м-м… Белая комната. Вроде приемной врача.

— Значит, она — реальна, — удовлетворенно проговорил Хол, включая скорость и сворачивая на Ривср-роуд, чтобы ехать обратно в город. — Мне надо было знать, реально это все или нет. Знаешь, я почти хотел, чтобы ты ничего не увидела. А теперь не знаю, что делать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

На следующий день Хол заехал за мной в «Квик-Пик» после работы. Опоздал на двадцать минут. Я сидела перед входом и ждала его.

— Камилла, прости, что опоздал, — с чувством произнес он. — Я хотел рассказать об этом своему профессору.

Мы оба знали, что имеется в виду под «этим».

— У него не оказалось времени, чтобы поговорить со мной. Ему нужно было идти. Он работает в двух местах. Он считает, это может быть связано с белыми столбиками, мелькающими в свете фар. Черт побери, я уже думал об этом. У меня есть теория, что они могут создавать резонанс и открывать портал в другую вселенную.

Хол читает научную фантастику. Я-то никогда не могла заставить себя ею интересоваться.

Мы съезжали со Старого Девятнадцатого шоссе.

— Я пробовал проезжать и быстрее, и медленнее, — продолжал Хол. — Пробовал ехать с включенным радио в низком диапазоне и так далее. Все происходит только на скорости сорок две мили в час, только на этом «кавалере» и только ночью. Вчера вечером был третий раз. Я решил взять тебя с собой, чтобы убедиться — это не галлюцинации или еще какая-нибудь ерунда.

Хол свернул на лесную дорогу.

— Подожди, — остановила его я. — Откуда мы знаем, что всегда можем вернуться назад?

— Одна из стен ведет обратно. Делаешь шаг назад, и все. Это самая легкая часть. Она разрушает чары или что-то в этом духе.

— Чары. Звучит не очень научно. Что, если мы окажемся в ловушке, застрянем там?

— Камилла, в нашем мире ты тоже застряла на всю жизнь.

— Это совсем другое дело, и ты сам это знаешь. Во-первых, наш мир больше.

— Ты хочешь соскочить? — спросил он.

— А ты? — Вот оно. Мы оба ухмыльнулись. Как мы могли отступить? Как часто человеку выпадает шанс попасть в другой мир?

Хол вырулил на шоссе, и мы двинулись вниз с холма.

— Может, мне пристегнуться?

— Ха! Я не знаю, никогда об этом не думал.

Я пристегнула ремень безопасности.

Тридцать семь. Сорок. Сорок два (которые выглядят с пассажирского места как тридцать девять). Шины скрипят, но лишь чуть-чуть, негромко. Взвыла трансмиссия.

— Откуда ты знаешь, что этот спидометр точный? — спросила я.

— Это не имеет значения. Ты когда-нибудь слышала про относительность? Просто сиди и смотри вперед, и все, о’кей?

Я рассматривала украшение на панели — маленькую хромированную фигурку кавалера в обтягивающих панталонах и шляпе с пером. Глазки — как две изюминки. Белые столбики на обочине начали мелькать знакомым волнообразным манером. Канат между ними ритмично раскачивался. На этот раз я заметила момент, когда волна вывернула мир наизнанку, как носок. И вот мы опять в белой комнате.

Войти туда было легче, чем в кинотеатр. И выйти тоже. Ни одна картина не возникала, пока я на нее прямо не посмотрю. Потом она вроде как сама в себя втягивалась. Я опустила глаза и увидела скамейку. Белую. И белый пол. Потом посмотрела себе на руки и ноги. Выглядела я как компьютерный персонаж или как рисунок в мультфильме. Я была плоской и существовала, только когда двигалась. Если, например, не двигать рукой, то она исчезала. Но если ею пошевелить или внимательно на нее посмотреть, она оказывалась на месте.

Я попробовала изнутри провести языком по зубам. Там ничего не было. Ни слюны, ни зубов.

А вот разговаривать я могла. Посмотрев на Хола, я легко произнесла:

— Вот мы и здесь. — Понятия не имею, откуда доносилась речь.

Хол отозвался теми же словами:

— Вот мы и здесь.

Мне захотелось встать, и я встала. Хол встал вместе со мной. Это оказалось легко, словно разворачиваешь лист бумаги. И стало казаться, что вроде бы так и надо.

— Давай посмотрим, что здесь есть, — предложила я.

— О’кей, — согласился Хол.

Освещение там было такое же, как в «Квик-Пик». Чем дольше я смотрела на предметы, тем нормальнее они выглядели. Но все же нормально нормальными не становились. Белая комната не была по-настоящему белой. Сквозь стену я видела холмы — бесконечную череду.

— Посмотри на эти холмы, — позвала я Хола.

— Я думаю, это облака, — отозвался он.

Я взглянула на него и вдруг испугалась. Обычно в снах вы никогда не смотрите на людей прямо. В глубине души я надеялась, что все это окажется чем-то похожим на сон. Но получалось иначе.

— Вот мы и здесь, — снова повторил Хол, протянул руку назад и коснулся скамьи у нас за спиной.

В тот же миг я тоже до нее дотронулась. Теперь я делала то же, что он. На ощупь лавочка была нормальной. Но все же не нормально нормальной.

— Пора возвращаться, — сказал Хол.

— Нет еще, — возразила я и повернулась. Он повернулся вместе со мной. Похоже, один из нас решал, что делать обоим, теперь наступила моя очередь.

Мы стояли лицом к еще одной белой стене. Присмотревшись, я поняла, что вижу сквозь нее длинную череду комнат. Как в зеркале. Только они не уменьшались. И все были пусты, кроме одной.

— Там человек, — прошептал Хол.

Человек в комнате за стеной повернулся к нам.

Я почувствовала, как ноги сами собой сделали шаг назад, хотя казалось, я не могла сделать ни единого движения. Должно быть, мы прошли сквозь стену, потому что снова оказались в машине перед знаком стоянки. Следы пуль, ремень безопасности — все как всегда.

— Как мы сюда попали? — спросила я.

— Я шагнул назад, — пожал плечами Хол. — Видимо, поддался панике.

— Надо было подождать, пока я приготовлюсь.

— Камилла, о чем мы спорим! — воскликнул Хол. — Ты видела то же, что и я? Видела?

— Конечно. Но не будет обсуждать это. Не надо никаких теорий. Давай просто вернемся.

— Завтра вечером.

— Нет сегодня. Прямо сейчас.

Мы развернулись, двинулись к вершине холма и снова пронеслись по Зигзагу мертвеца. И снова возникло впечатление, будто входишь в кинотеатр (или выходишь из него). С каждым разом это получалось все легче. Теперь встала я, вместе со мной встал Хол. Я повернулась к стене (она была справа от нас). Он оказался на месте, именно там, где мы его видели. Стоял и смотрел на нас из соседней комнаты.

— Васкомб! — прошептал Хол.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

— Гарольд, — произнес Васкомб. Это не было ни приветствие, ни вопрос. Казалось, увидев нас, он не удивился.

— Со мной Камилла, — неловко проговорил Хол.

— Какая Камилла?

— Друг…

— Ладно, брось, — с раздражением вмешалась я. В школе мы два года сидели рядом. В выпускном классе он встречался с моей кузиной Рут Энн.

— Вы сейчас где? — спросил Васкомб. Как Хол, как я сама, он присутствовал, только когда я пристально на него смотрела. Никаких подробностей видно не было. Но когда он говорил, голос звучал прямо у меня в голове, как будто всплывало воспоминание.

— Мы здесь, там же, где и ты, — ответил Хол. — Где бы это ни находилось… Так где же мы?

— Я не знаю. Я мертвый.

— Я знаю, — неловко пожав плечами, проговорил Хол. — Мне очень жаль, прости.

— Я не помню, как я умер, — продолжал Васкомб. — А что, я должен помнить?

— Взорвался котел, — пояснил Хол.

— Ты служил на флоте, — вставила я. — Ты погиб на верхней палубе авианосца «Китти Хок».

— Ты кузина Рут Энн, — вспомнил Васкомб. — Тамара. Я всегда считал тебя хорошенькой.

— Камилла, — поправила я, но простила ему все. Внешность Васкомба почти совсем не содержала деталей. Просто было с кем поговорить. Тем не менее он выглядел более основательно, чем я или Хол. Возникало впечатление, что если протянуть руку, то можно коснуться его сквозь стену. Но мне не хотелось протягивать руку.

— Вы оба мертвые?

— Нет! — резко ответил Хол. — Мы просто… пришли в гости. Приехали на машине. Ну, вроде того.

— Я знаю. Зигзаг мертвеца. Я обнаружил его, когда был еще подростком, — стал рассказывать Васкомб. — Ты едешь на определенной скорости, ночью, и оказываешься здесь. После меня вы — первые. Я здесь торчу целую вечность. Вы еще подростки?

— В душе, — улыбнулась я.

— Я учусь в общественном колледже, — сообщил Хол.

— Радуйся, что ты не мертвый. Здесь всему конец.

— Да нет же! — чуть не закричала я. — Ты умер, но вот он — ты!

— Все равно я мертвый, — бесстрастно проговорил Васкомб. — И все равно все кончено.

— Но ведь это значит, что есть жизнь после смерти! — возразила я.

— Вроде того, — пожал плечами Васкомб. — Не очень-то это весело. И вообще доступно только людям, которые проезжают Зигзаг с определенной скоростью и, вероятно, на машине определенной марки. Думаю, что столбики на обочине в свете фар создают волновые колебания, которые перебрасывают вас в другую вселенную. На флоте я изучал электронику.

— А у тебя какая была скорость? — спросил Хол.

— Пятьдесят одна миля, — ответил Васкомб. — На «ягуаре». Я ехал за Рут Энн. Но «ягуар» я потом продал. Он уже тогда был классикой. Сколько с тех пор прошло?

— Десять лет.

— Только подумать, сколько бы он стоил теперь! Рут Энн знает, что я погиб?

— Это было десять лет назад, — мягко проговорил Хол. — Она замужем и счастлива.

— Откуда ты знаешь? — спросила я. На самом деле Рут Энн собиралась разводиться, но я решила, что не стоит об этом упоминать.

— Не надо было мне продавать тот «ягуар»! — с сожалением заметил Васкомб. — Ни в каком другом автомобиле этот трюк не получится. Как это вы сумели?

— На «кавалере», — ответил Хол.

— «Кавалере»?

— Это модель «шевроле».

— Ну и как она?

— Подумать только, ты умер, а все еще болтаешь о машинах! — воскликнула я.

— Обычно я вообще ни о чем не говорю. Смерть тут мало что меняет. Никогда не думал, что вернусь сюда. Я имею в виду — после смерти. От чего, вы говорили, я умер?

— Взрыв котла, — сказала я. — На авианосце. Вы были тогда в Средиземном море.

— Средиземное море? Что это?

— Нам пора идти, — сказал Хол. — Э-э-э… Приятно было повидать тебя.

— Вот видите, — с горечью проговорил Васкомб. — Вы не умерли. Вы можете вернуться, а я — нет. Думаю, буду торчать тут во веки веков. Вы еще приедете ко мне?

— Конечно, — воскликнула я. Мне хотелось его утешить, но на самом деле больше всего я хотела сейчас вернуться домой.

— И привозите Рут Энн.

— Что? — Мы одновременно повернули головы.

— Она замужем, Васкомб, — повторила я.

— А мне показалось, ты сказала, что она разводится.

— Разве я это сказала?

— Мне показалось, ты начала говорить.

— Она ведь считает, что ты умер, Васкомб.

— Я и правда умер. Потому и хочу повидать ее. Я никогда никого не вижу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Увидев меня у своих дверей на следующий день, Рут Энн очень удивилась.

— Может, пригласишь меня войти? — с сарказмом в голосе произнесла я. Надо сказать, что я предпочитаю короткие стрижки и ношу мотоциклетные куртки. Рут Энн принадлежит к абсолютно иному типу.

Однако я — ее кузина, и ей пришлось пригласить меня в дом. Кровь — не водица. Она принесла банку ледяного чая и поставила ее на стол.

— Ты насчет тети Бетти? — спросила она. Моя мать, ее тетка, можно сказать, пьяница.

Я репетировала свой рассказ, даже в машине пыталась изложить его вслух, но сейчас явственно видела, что ничего не получится. Чудес не бывает.

— Нет, насчет Васкомба. Но здесь я рассказать не могу. Я зашла узнать, не могли бы мы… поехать на прогулку?

— Джонни Васкомб? Камилла, ты случайно чем-нибудь не обкурилась?

Я как раз курила сигарету, но тут решила ее затушить.

— Это касается Васкомба и тебя, — твердо проговорила я. — Насчет весточки от него.

Рут Энн побледнела.

— Письмо?

— Весточка, — повторила я глупое слово, не придумав ничего лучшего. — Не письмо.

Казалось, она почувствовала облегчение.

— Знаешь, он писал мне с флота. Я никогда не отвечала на его письма. Джонни Васкомб? Но что это может быть? Да ладно. Не хочешь — не говори. Я поеду.

— Я поговорил со своим профессором, — сообщил Хол, встретив меня у «Квик-Пик» после работы. — Он считает, что это, вероятно, какая-то искусственная вселенная, созданная волновым движением света на придорожных столбах. Очень редкое явление.

— Надеюсь, — вложив в голос всю доступную мне иронию, заметила я. Не хотелось бы вылетать в новый мир каждый раз, когда на дороге попадается крутой поворот.

— Он говорит, что причина нечеткости образов в том, что наше сознание настроено на нашу Вселенную. Что бы оно, то есть сознание, ни видело, оно должно свести эту информацию к версии привычного нам мира. Пусть даже на самом деле все там выглядит абсолютно иначе. Ты думаешь, Рут Энн придет?

В 21:06 появилась «вольво» Рут Энн. Кузина махнула мне рукой из окна.

— А этот что здесь делает?

— Он — в деле, — пояснила я.

— Я не могу с ним показываться на людях. Он ведь торгует наркотиками, разве не так? — Эрвин, ее муж, был сенатором штата. (Не настоящим сенатором, а сенатором в штате.)

— Торговал, — соврала я. — К тому же я думала, ты разводишься. И все равно тебе придется подойти. Я обещала.

— Обещала кому? — с подозрением спросила она.

— Не заставляй меня объяснять. Слишком все неправдоподобно. Садись на переднее сиденье. Я сяду на заднее.

Мы влезли в «кавалер».

— Давненько не виделись, — ухмыльнулся Хол. — Должно быть, вращаемся в разных кругах.

— Откуда мне знать, — процедила сквозь зубы Рут Энн. — Я-то не имею привычки вращаться.

Я и забыла, какой она может быть вредной.

Хол выехал со Старого Девятнадцатого шоссе и поехал к Зигзагу мертвеца. Я чувствовала, что следует как-то подготовить Рут Энн, но не могла придумать, с чего начать. Да она и не дала мне возможности хоть что-то сказать.

— Камилла, объясни мне, что происходит! — потребовала Рут Энн, как только мы стали подниматься к обрыву. — Немедленно! Иначе я выйду из машины.

Я и забыла, какой она бывает властной.

Хол свернул на лесную дорогу у вершины холма.

— Вчера вечером мы разговаривали с Васкомбом, — выпалила я. — Конечно, это звучит дико.

— Это что, шутка в духе Стивена Кинга? — холодно осведомилась Рут Энн. — Если так, я выхожу.

Хол перегнулся через сиденье и открыл дверцу с ее стороны.

— Ради Бога! Камилла, я же говорил, что от нее будут одни хлопоты.

— Нет! — выкрикнула я, потянулась через спинку и закрыла дверцу машины. — Стивен Кинг тут ни при чем. Это скорее любовный роман.

Для Рут Энн это — аргумент. Она заткнулась. Хол сдал назад и развернулся.

— Настоящая любовь, — продолжала я. — Когда любовь побеждает смерть.

— Побеждает? — Хол смотрел на меня в зеркало заднего вида.

Я поняла, что зашла слишком далеко.

— Пристегни ремень, — посоветовала я Рут Энн.

Хол мчался с холма на скорости тридцать миль, тридцать пять… Рут Энн снова взялась за свое:

— Зигзаг мертвеца? Вы что, решили меня напугать?

— Рут Энн…

— Тоже мне — гонки! Убожество, да и все! — заявила Рут Энн. — Джонни Васкомб проезжал этот серпантин на семидесяти пяти милях. И не один раз!

— Рут Энн, заткнись, а? — попросила я. — Любуйся украшением на капоте. Маленький кавалер.

— На пятидесяти девяти, — сказал Хол. Пробурчал.

Сорок две мили в час. Возникла волна, колеблющийся поток придорожных столбиков, мир вывернулся наизнанку, как носок, и вот мы здесь, в белой комнате. Я бы вздохнула с облегчением, вот только у меня в тот момент вообще перехватило дыхание. Если она и теперь не заткнется, значит, не заткнется никогда.

— Куда мы попали? — спросила Рут Энн.

— В другой мир, — с триумфом в голосе объявил Хол.

— Это что, какая-то военно-морская штучка? Они что, соврали насчет аварии?

Чтобы заставить ее замолчать, я встала и потянула за собой Хола и Рут Энн. Вставая, я заранее знала, что так и будет. За стеной виднелась бесконечная череда холмов.

— Кому все это принадлежит? — спросила Рут Энн.

Я повернулась, и они опять повернулись вместе со мной. Теперь мы оказались лицом к стене, за которой тянулась длинная анфилада комнат. Васкомб стоял там, словно ждал нас все это время.

— Господибожемой, — забормотала Рут Энн. — Джонни! Это ты?

— Не совсем. Я мертвый. А ты кто?

— Это я.

— Ты сам просил привезти ее, — в растерянности проговорила я.

— Кто кого просил что? — спросил Васкомб.

— Ты сказал нам привезти ее, — в нетерпении повторил Хол. — Ты разве не помнишь?

— Я же говорю вам, я умер, — уныло протянул Васкомб. — Мне тяжело что-нибудь запомнить. Точнее, не то чтобы тяжело, а просто не получается.

— Ты хочешь, чтобы мы ушли? — спросил Хол. Я бы сказала, спросил с надеждой. — Мы можем увезти ее обратно.

— Обратно — это куда?

— Джонни! — завизжала Рут Энн. — Немедленно прекрати! — От ее вопля задрожала вселенная.

— Рут Энн? — словно очнувшись, спросил Васкомб. — Я хотел привезти тебя сюда, но продал «ягуар». Ты разозлилась, потому что я показал ребятам твой бюстгальтер в «бардачке». Сам не могу понять, зачем я продал эту машину. Просто не верю.

— Джонни, ты правда умер? Тебя хоронили в закрытом гробу. Прости, что не отвечала на твои письма. Сейчас я жалею.

— Какие письма?

— Ты писал мне каждый день много недель. Или каждую неделю много месяцев? Ты что, не помнишь?

— Я помню, как расстегнуть твой бюстгальтер одной рукой. Но не помню тебя. И помню, что я мертвый. Если уж сюда попадаешь, то попадаешь навсегда. Как только ты стал мертвый, то мертвым и остаешься. И в будущем, и в прошлом. Так мне кажется.

— Пошли отсюда, — скомандовал Хол. Мне пришлось согласиться. Мы оба повернулись к другой стене. Рут Энн повернулась вместе с нами.

Небо было темным, но ярким, как на негативе. А холмы — белыми, но темными.

— Что случилось с Джонни? — спросила Рут Энн.

— Я не знаю, — соврала я и посмотрела на стоящего рядом Хола. Он шагнул к скамейке, но там была стена, мы проскользнули сквозь нее в темноту, которая обернулась листьями и деревьями, и мы снова оказались перед знаком стоянки. Дырки от пуль и все такое.

— Отвезите меня домой, — потребовала Рут Энн. Не знаю, может, она была не в себе. Так она рыдала. — Сейчас же, сию минуту!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

На следующий день было воскресенье, моя смена была двенадцать часов подряд. Когда я добралась до «Квик-Пик» в 19:00, Хол с обеспокоенным видом меня уже ждал.

— Говорил я тебе, что она сумасшедшая, — первым делом заворчал он. — Как ты думаешь, что она будет делать?

— Рут Энн? Ничего. Ничего она не будет делать.

— Ты шутишь? Она рыдала всю дорогу домой, а когда заходила в дом, была как зомби. Неужели ты думаешь, ее муж ничего не заметит? Он может выкинуть меня из колледжа.

— В любом случае они разводятся, — отмахнулась я. — И как тебя могут выкинуть из колледжа, если ты слушаешь только один курс?

— Два.

Было ясно, что он не собирается рассуждать рационально, и потому я сменила тему:

— Кстати о колледже. Ты поговорил со своим профессором?

— Да, я же рассказывал тебе. Он говорит, это, вероятно, вселенная-карман. Они нарастают на основной вселенной, как пузырьки.

— На основной вселенной?

— На своей второй работе он скажет, что заболел, и сможет поехать с нами вечером.

— Сегодня?

— Он боится откладывать. Боится, что она исчезнет или что-то в этом духе. Хочет сначала проверить. Мне это на руку — заработаю авторитет.

— А что этот парень преподает? Я-то думала, ты изучаешь бизнес.

— Его курс называется «Непространственные стратегии». Это по маркетингу. Но он вставляет туда кое-что из физики, это его хобби. Он хочет снять видео.

— Не оборачивайся, — прошипела я.

Рут Энн только что подъехала, точнее, ее подвез муж в их новом «Вольво-740 Турбо» с интеркулером, чтобы это ни значило.

— Рут Энн выходит из машины, — прокомментировала я. — Она одета так, как будто они собираются в церковь. Она подходит.

— Камилла, — проговорила Рут Энн. — И ты. Везде на вас натыкаешься. Я сказала Эрвину, что собираюсь купить сигарет. — И она бурно зарыдала.

— Господи! Рут Энн! — воскликнула я. — Что случилось?

Эрвин приветственно махнул рукой из машины, я махнула в ответ. Он — местный сенатор, а они всем машут.

— Что случилось?! Ты еще спрашиваешь! Ты понимаешь, что вчера вечером я разговаривала со своей единственной настоящей любовью! Я нашла его там, где любовь никогда не умирает.

— Рут Энн, ты говоришь словами из песни по радио, — скептически заметила я, не имея в виду делать ей комплимент.

— Это просто вселенная-карман, — вмешался Хол.

— Там просто находится парень, который просто — моя первая любовь, — с сарказмом отозвалась она.

— Ты же послала его к черту, помнишь? — спросила я. — Кроме того, Рут Энн, он же умер.

Рут Энн снова начала плакать. На этот раз она рассыпала деньги по всему полу. Хол наклонился их подобрать. Джентльмен, а как же иначе!

— Я же говорил тебе, она сумасшедшая, — сказал он. Пробурчал.

— Это он про меня? Камилла, я не хочу, чтобы Эрвин увидел мои слезы. Веди себя так, как будто мы смеемся. Пусть он видит, что ты улыбаешься. Вот так, хорошо.

Отдавая мне все эти распоряжения, Рут Энн продолжала плакать. Хол вручил ей ее деньги, она сказала:

— А теперь скажите, когда мы снова туда вернемся? Сегодня?

— Мы не собираемся возвращаться, — с уверенным видом соврал Хол. — Резерв исчерпан, как говорят на флоте.

— Подожди, Хол, — вмешалась я. — Дай я объясню.

Хол ушел, не затрудняя себя разговором еще и с Эрвином. Они жили в разных мирах. Рут Энн закурила сигарету.

— В магазине нельзя курить, — равнодушным голосом сообщила я. Рут Энн не обратила на мои слова ни малейшего внимания.

— Камилла, где находится Джонни? Как мне к нему попасть?

Как смогла, я изложила теорию карманной вселенной.

— Это какой-то вид искусственной вселенной, — закончила я. — Видимо, если ты когда-нибудь туда попадал, ты всегда там будешь или попадешь туда после смерти. Или что-то в этом роде. Васкомб сейчас там один. Наверное, это его вселенная.

— Это значит, что мы вернемся туда после смерти?

— Я не знаю, — честно ответила я, все же надеясь, что не вернемся. — Мы попадаем туда, когда едем по Зигзагу мертвеца.

— Нет, не так. Я пробовала, — сказала Рут Энн. — Прошлой ночью я пробовала на своей «вольво», испробовала все скорости.

— После того как мы уехали?

— Ну конечно. Я опять поехала туда. Хотелось побыть вдвоем с Джонни. Носилась и в ту сторону, и в другую. Вверх, вниз…

— Это дело получается только на некоторых моделях, — объяснила я. — Что-то связанное со светом и, может, со звуком. На «кавалере» Хола воет трансмиссия. Я не помню «ягуара» Васкомба.

— А я помню, — глядя прямо перед собой пустыми глазами, сказала Рут Энн. — Я никому этого не говорила, Камилла, но я потеряла девственность именно в этой машине.

Я не знала, что сказать. Не такой уж это был большой секрет. Те, кому Васкомб не рассказал, могли сами догадаться.

— Хол одолжит мне свой «кавалер»? Я могла бы у Хола его купить. У меня есть собственные деньги.

— Рут Энн, это сумасшествие.

— Камилла, тебе приходилось кого-нибудь отшить, а потом хотеть, чтобы он вернулся? Ну, отвечай же! Ты когда-нибудь думала, что отдашь все, чтобы…

— Рут Энн! Васкомб мертв.

— Камилла, ты хочешь, чтобы я опять начала рыдать? Если ты думаешь, я не стану, потому что здесь магазин…

— О’кей, о’кей, — успокаивающим тоном проговорила я. — Хол заедет за мной сегодня после работы. Будь здесь. Я что-нибудь придумаю.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

— Что она тут делает? — спросил Хол.

— Это профессор? — в свою очередь спросила я.

Громадный толстый дядька только что припарковался перед «кавалером». Он показался мне знакомым.

— Иди сюда. Я тебя представлю. Профессор… — он пробормотал какую-то фамилию. — Это моя коллега Камилла Перри.

— А в «вольво» сидит моя кузина Рут Энн Эмбри, — добавила я.

— Она с нами не едет, — быстро проговорил Хол. — На четверых места не хватит.

— Хол, — начала я. — Она имеет к этому такое же отношение, как и я. В конце концов, это вселенная Васкомба. И он просил ее привезти.

— Вселенная Васкомба? — Он прямо взбесился. — Если это вселенная Васкомба, то почему я владею единственной машиной, которая идет туда?

Рут Энн выбралась из «вольво». На ней был хлопчатобумажный жакет. Должна сказать, что выглядела она прекрасно, независимо от того, что на ней надето.

— Не хватает места для четверых? — переспросил профессор. — Вы говорите о машине или о вселенной? Теоретически вселенная-карман может вместить сколько угодно людей. Проблема в том, как туда попасть.

Его проблемой оказалось попасть в «кавалер». Он с сомнением осмотрел заднее сиденье.

— Рут Энн и я сядем сзади, — поспешно предложила я.

Профессор сел впереди вместе с Холом. И мы выехали со Старого Девятнадцатого шоссе.

— Хол рассказывал о моей теории карманных вселенных? — спросил он.

— Расскажите, пожалуйста, снова, — попросила Рут Энн.

— Моя теория сводится к тому, что они являются случайными волновыми формами, которые генерируются интерференцией визуальных структур и ауры. Потом они, как воздушные пузырьки, отделяются от нашей вселенной. Размером с баскетбольный мяч.

— Вспомнила, где я вас видела, — заявила я. — Вы не работали на тренировочной площадке на Олдхэм-роуд?

— И сейчас там работаю.

Мой последний бойфренд был фанатиком гольфа. У меня под кроватью до сих пор валяются его клюшки. Но хватит о нем.

— Если она размером с бейсбольный мяч, как же мы все туда влезем? — спросила Рут Энн.

— Баскетбольный, — поправил ее профессор. — Но только снаружи. Внутри она будет такого размера, как нужно в данный момент. Снаружи наша вселенная тоже размером с баскетбольный мяч. Если бы нам, конечно, удалось выбраться наружу и взглянуть на нее оттуда. Проблема в том, чтобы выбраться из одной вселенной и не попасть немедленно в другую. Вы следите за моей мыслью?

— Нет.

— Профессор считает, что все вокруг имеет размер приблизительно с баскетбольный мяч, — вмешался Хол.

«Тогда он сам является самым крупным творением среди Божьих созданий», — подумала я.

Мы мчались вверх по склону.

— Зачем ты красишь губы? — шепотом спросила я у Рут Энн. — И зачем вы ее снимаете? — Это уже у профессора.

— Видеозапись, — пояснил профессор. — Это же научный эксперимент. Я должен все зафиксировать документально. — И он повернулся на сиденье, укрепив камеру у себя на плече.

Рут Энн причесывалась. Хол въехал на лесную дорогу, чтобы развернуться. Сразу стало темно.

— Почему мы остановились? — спросил профессор. — Приключение в духе Стивена Кинга?

— Начинаю думать, что да, — задумчиво отозвался Хол. Пробурчал. Я сразу поняла: он сердится, что с нами Рут Энн.

— Ну, поехали, — сказал Хол.

Профессор развернулся на сиденье и стал снимать через лобовое стекло. Мы неслись вниз по Зигзагу мертвеца со скоростью сорок две мили в час. Придорожные столбики начинали ритмично мигать. Рут Энн начала крутить пуговицы на стильном хлопковом жакете. Возникла и начала колебаться волна. Мир вывернулся наизнанку, как носок, и вот мы на месте. В белой комнате.

— Где профессор? — удивилась я. Хол и Рут Энн стояли рядом со мной. Нас было только трое.

— Может, он не сумел пролезть? — предположила Рут Энн.

Я хотела было посмотреть в окно на холмы, но вдруг оказалось, что поворачиваюсь в направлении анфилады комнат. Нас, всех троих, направляла Рут Энн.

Васкомб ждал в точности на том же месте, где мы его оставили.

— Мама? — спросил он.

— Рут Энн, — сказала Рут Энн. — Ты что, не помнишь меня? Наплевать, я пришла, чтобы забрать тебя назад.

— Назад — куда?

— Существует другой мир, — начал Хол. — Реальный.

— Хол! — возмутилась я. — Он умер. К чему ворошить все это?

— Вы оба — не вмешивайтесь! — прикрикнула на нас Рут Энн.

— Что в нем такого реального? — спросил Васкомб.

— Джонни, у меня для тебя сюрприз, — улыбаясь, пропела Рут Энн. — Парочка твоих друзей.

Я думала, она имеет в виду меня и Хола. Потом увидела, что Рут Энн совсем расстегнула свой жакет. Я хотела увидеть, как выглядит ее тело, но под жакетом ничего не было. Присмотревшись пристальней, я заметила, что оно кое-как обозначилось, но очень смутно.

— Помнишь их? — спросила Рут Энн. — Когда-то ты называл их Бен и Джерри.

— Рут Энн! — завопила я.

— Рут Энн, — повторил за мной Васкомб. — Я давным-давно умер.

— Я заставлю тебя меня вспомнить! — в отчаянии проговорила она и сделала шаг к соседней комнате. Мы с Холом, как один человек, в ужасе отступили назад. И полетели в темноту.

Б-и-и-и-ип! Б-и-и-и-ип!

Мимо пролетел автомобиль, едва не задев капот «кавалера», который вылез на Ривер-роуд с места стоянки.

— Что случилось? — спросила Рут Энн, застегивая свой хлопковый жакет.

Профессор, перегнувшись через сиденье, записывал на пленку каждое ее движение.

— Случилось то, что ты чуть всех нас не убила! — сказал Хол. Проорал. Провыл.

Мы отвезли Рут Энн обратно к магазину «Квик-Пик», чтобы она забрала свою «вольво». Она вылезла из машины, не произнеся ни единого слова. Я предложила отвезти ее домой, но она только покачала головой и уехала.

— А с вами что случилось? — спросил Хол профессора.

— Я не прошел, — сообщил он. — Но я получил, что хотел. Задокументировал.

Мы отправились к Холу и просмотрели запись на его компьютере. Там было видно, как Рут Энн красит губы. Как раздраженный Хол ведет машину. Потом замелькали столбики. Снова Хол за рулем. Потом мы с Рут Энн на заднем сиденье. Рут Энн расстегивает свой хлопковый жакет. Под ним ничего нет, даже бюстгальтера. Камера дернулась, когда показалась грудь. Экран мигнул, появился стояночный знак.

— Довольно заурядные груди для первой красавицы, — прокомментировал Хол.

— Заткнись, — злобно проговорила я. — Может, она и сумасшедшая, но она — моя кузина. Тем более что вы вроде бы задумывали научный эксперимент.

— Именно так, — удовлетворенно хмыкнул профессор. — И он удался. — Он снова перемотал на то место, где Рут Энн расстегивает жакет. — Следите за цифрами в нижнем углу экрана.

На кадрах с грудью Рут Энн камера опять дернулась. Весь эпизод длился семь секунд. Три из них были пустыми.

8:04:26 (груди)

8:04:27 (груди)

8:04:28 (пусто)

8:04:29 (пусто)

8:04:30 (пусто)

8:04:31 (груди)

8:04:32 (груди)

— Она исчезает на три секунды, — заметил профессор.

— Это означает, что мы тоже исчезаем, — сказала я.

— Я документировал не это. Самое важное, что она исчезала, и камера, пусть и косвенно, это доказала, по крайней мере мне самому. Значит, вселенная-карман существует. Однако мне потребуются и другие доказательства. Теперь проблема в том, как мне лично туда проникнуть.

— Следите за подпрыгивающими пузырьками, — с сарказмом в голосе вставил Хол.

— Заткнись, — повторила я. — Вам нужно следить за белой волной. За столбиками. За маленьким кавалером на капоте. Именно их и надо было снимать.

— Делать видеозапись.

— Какая разница. В любом случае странно, что все это длилось только три секунды. Мне казалось, что мы были там куда дольше.

— Ты когда-нибудь слышала про относительность? — спросил Хол.

— Время в карманной вселенной никак не связано со временем здесь, — пояснил профессор. — Карманная вселенная могла вытянуться из нашей микросекунды, потом разделить ее на миллион частей уже внутри себя. Для вас они покажутся отрезком в двадцать минут. Все это очень субъективно. Потому для вашего друга там время кажется вечностью, хотя на самом деле речь может идти о двух-трех минутах. Понимаете?

— Нет. Вы считаете, что есть жизнь после смерти, но она длится всего пару минут?

— Максимум. Но кажется вечностью. Кстати, можем мы снова попробовать завтра вечером?

Я была «за», Хол — тоже, если, конечно, не будет Рут Энн. Оставив Хола и профессора снова любоваться сиськами Рут Энн, я пешком побрела домой и уселась смотреть «Неразгаданные тайны». Потом вышла на крыльцо и выкурила сигарету, размышляя, вернется ли когда-нибудь мой последний бойфренд и чем сейчас занимается Васкомб. Наверное, тем же, чем и я. Ладно, еще одна поездка — и все.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Я освободилась в восемь часов, Хол уже ждал меня на стоянке возле «Квик-Пик». В 20:04 в «гео-метро» подрулил профессор. И угадайте, кто подрулил в своей «вольво» в 20:05?

— Ни в коем случае! — заорал Хол с заднего сиденья «кавалера». На переговоры с ней он отправил меня, а сам продолжал прикручивать клейкой лентой пенопластовую коробку для камеры к полочке за задним сиденьем.

Профессор приступил к процедуре выхода из «гео-метро». Рут Энн из «вольво» уже вылезла. Она снова надела тот хлопковый жакет плюс брючки в обтяжку и подведенные глаза. Я чувствовала себя как полицейский во время ареста.

— Ты не едешь! — в лоб заявила я.

— Камилла! Даже не пытайся меня остановить! — со слезой в голосе проговорила она. — А еще кузина! Кровь — не водица, ведь так?

— Еще многое — не водица, — туманно возразила я.

— Мы еще посмотрим! — Громко стуча каблуками, она отошла и стала помогать профессору выбраться из машины, не забыв при этом нагнуться пониже, вероятно, чтобы он мог изучить, что она носит под жакетом. Или чего не носит.

— Почему ей нельзя ехать? — спросил профессор. — Ведь это у нее там знакомые.

— У нас у всех там знакомые, — вложив в голос как можно больше яду, возразила я. — Точнее, знакомый, а больше там все равно никого нет.

— В общем, так, она едет, — заявил профессор. — И едет впереди, рядом со мной.

— Трое на переднем сиденье? — изумилась я. — С каких это пор вы здесь распоряжаетесь? — Я посмотрела на Хола, ожидая, что он вмешается и поддержит меня. Вместо этого Хол уставился на собственные ботинки. Профессор протянул руку, Хол вложил в нее ключи от «кавалера». Внезапно до меня стало доходить.

— Хол! Ты просто баран! — воскликнула я и вернулась в магазин прихватить «Ви-8». Когда я возмущена, то всегда пью «Ви-8». Очень помогает.

Вернувшись, я увидела, что «кавалера» уже нет. Рут Энн и профессора — тоже. Хол сидел в «метро».

— Они решили, что обойдутся без нас, — сообщил он то, что и так было ясно. — Как тебе нравится моя новая машина?

* * *

Ясное дело, легко было догадаться, куда они поехали. Мы выехали со Старого Девятнадцатого шоссе и повернули к Зигзагу мертвеца. Мы как раз поднимались на склон с внутренней стороны дороги, когда они начали спуск, так что мы могли наблюдать всю картину. Белые столбики вывалились, как гнилые зубы, «кавалер» птицей взлетел над обрывом. На мгновение он завис в воздухе, и я думала, точнее, надеялась, что мир, как носок, сейчас вывернется наизнанку и подхватит машину. Но — нет.

«Кавалер» заскользил вниз по склону сквозь хилые заросли кустов и небольших деревьев, потом с грохотом поскакал по камням, сорвался со скалы и исчез из виду. Звука удара не было очень долго.

Потом мы его все же услышали.

— Господи Боже мой! — побелевшими губами прошептал Хол, перегнулся через меня, открыл дверцу с моей стороны, и мы выбрались из машины. Я нагнулась над обрывом, держась за порванный канат, протянутый сквозь белые столбики. «Кавалер» застрял между скалой и сикомором. Передние колеса висели над самой водой.

Хол словно парализованный стоял, держась рукой за капот «метро».

— Давай за помощью! — крикнула я и стала спускаться со склона. Конец разорванного кабеля довольно долго служил мне подмогой, а остальной отрезок пути я кое-как преодолела, цепляясь за кустики и деревья.

Дверцы «кавалера» заклинило. Профессор был мертв. Рут Энн — тоже. Сунув руки в окно, я застегнула ее хлопковый жакет. Потом взяла с полки у заднего стекла коробку с камерой и спрятала ее в кустах. Потом разберемся. Вернувшись на дорогу, я стала ждать полицию. Несмотря на лето, было холодно.

На следующий день ко мне на работу приехали полицейские допросить меня. У нас в «Квик-Пик» отпускают только по семейным делам самых близких родственников. Я сказала им, что ничего не знаю. Они обещали еще вернуться. Вечером я пошла к Эрвину и кое-что ему рассказала:

— Они проводили какой-то эксперимент. Профессор считал, что волновые колебания вроде бы помогут ему заглянуть в будущее или что-то такое. Ты же знаешь, как Рут Энн интересовалась всей этой чепухой.

— Разве?

Должно быть, именно Эрвин успокоил полицию. Меня и Хола по-настоящему допрашивали только один раз, после похорон Рут Энн. Мы переждали два дня, чтобы не казаться бесчувственными (или не быть пойманными), а потом забрали камеру и отвезли ее к Холу.

Съемка велась с полочки у заднего стекла. Было видно, как они начали спуск вдоль обрыва. Профессор поддерживал правильную скорость — точно сорок две мили в час. Рут Энн начала расстегивать жакет. Профессор смотрел на нее краем глаза. Машина вильнула, Рут Энн схватилась за руль. Либо хотела спастись, либо направить машину с обрыва. Теперь не узнаешь.

Мы с Холом смотрели пленку снова и снова. Наш черный ящик, полетная запись. В зеркале видна была грудь Рут Энн, а лицо — нет.

Она исчезла, когда машина взлетела над обрывом. А профессор нет.

— Значит, он так и не увидел карманную вселенную? — спросила я.

— То-то и оно, — пробурчал Хол. — Думаю, мы никогда этого не узнаем. Даже если мне удастся найти в точности такую же машину, с таким же звуком трансмиссии и всем остальным, столбиков все равно нет.

Через четыре месяца Эрвин снова женился. Хол переехал в Луисвилл, как только получил двухгодичный диплом. Я по-прежнему в «Квик-Пик». В воскресенье приходится работать две смены. Мой бойфренд так и не вернулся. Да я и не особенно надеялась. Но хватит о нем. А Рут Энн? Пусть мы не были так уж близки, но все же кровь — не водица, и я надеюсь, что она благополучно обитает в карманной вселенной вместе со своим обожаемым Васкомбом. Живут-поживают и добра наживают. Или что там они еще делают?

ЛЮБИТЬ ЛЮСИ

Зазвонил телефон.

Телефон?

Телефон зазвонил снова.

— Разве эти штуки могут звонить? — спросила женщина в соседнем кресле.

— Не думаю, — ответил я.

Мы летели на высоте 35 000 футов над верхней долиной Миссисипи. Звонил торчащий в гнезде задней спинки кресла забавный маленький телефончик, который работает от кредитной карты.

— Вы должны поднять трубку или я? — с кривой улыбкой спросила моя соседка. Была она почти молода, в синем, как у моряков, костюме с коротенькой юбкой, из-под которой виднелись весьма стройные ножки. В те времена я еще замечал такие вещи.

Телефон прозвонил опять. С неким подобием галантности я пожал плечами и взял трубку.

— Алло!

— Хорейс Деланти, «Горячие парни» поднялись на одну шестнадцатую. Угадайте, в чем я?

— Что?

— В бюстгальтере с мягкими чашечками и вставкой из блестящего атласа.

Голос показался мне знакомым.

— EZTRADE?

— Меня зовут Люси, — сообщила она. — Добро пожаловать в EZTRADE — ваше распахнутое окно в мир финансов. Абсолютно бесплатно. Мы говорили с вами на прошлой неделе, Хорейс. Вы каждый день звонили проверить свой портфель.

— Ну да… Но… — Я начал подумывать, что все это — ловушка. Из офиса запрещено звонить по личным делам, но мне было скучно. Надо сказать, не такой уж я крупный делец. Просто отслеживаю некоторое количество акций из трастового фонда моей жены. Может, ее папочка контролирует мои звонки из офиса?

— Послушайте, я не могу сейчас говорить, — сказал я. — Лечу в Чикаго по делу.

— Чикаго… — мечтательно проговорила она. — Город ветров!

Женщина в соседнем кресле только притворялась, что читает журнал. Интересно, ей слышно?

— Послушайте, я сейчас не могу говорить, — повторил я. — И кстати, кто платит за разговор?

— Меня зовут Люси. Разговор бесплатный. Мне нравится разговаривать. Я отвечаю на голоса. К тому же от этого у меня разогревается в трусиках. Они, кстати, того же цвета — с высоким французским подрезом и кружевной вставкой. Ну как, тебя разбирает?

— Мне пора. — Я резко оборвал разговор, отключил телефон и сунул трубку в гнездо. — Ошиблись номером, — небрежно уронил я.

Соседка безразлично улыбнулась и отвела взгляд. Выглядела она очень даже ничего. Кресла в самолетах создают такую интимность! Особенно когда вы начинаете об этой интимности думать.

Вскоре я заметил, что размышляю о том, что она надевает под этот свой костюм в морском стиле.

Большая часть моей работы сводится к телефонным переговорам, но иногда встреча лицом к лицу тоже бывает полезна.

К тому же это позволяет мне убраться из города, что мы оба — и я, и папочка — весьма и весьма одобряем. Я повидался с тремя клиентами в Чикаго, а потом позволил себе расслабиться с пинтой «Джим-Бима» и фильмом по «Каналу Икс», который я уже видел. Когда зазвонил телефон, мне это все уже надоело, я собирался лечь спать и почти раздумал брать трубку, полагая, что это моя жена. Ошибся.

— Алло, Хорейс!

— Кто это?

— Люси, — отозвалась она. — Это я вам звонила сегодня в самолете. Обсудить свои трусики и температуру в них. Мне известно, что это наиболее подходящая тема.

— Не-подходящая, — поправил я.

— Не-подходящая. Спасибо. Надеюсь, вы меня простите. Если вы чего-то не понимаете, просто скажите «Help» — подсказка.

— Я ничего не понимаю, но все прощаю, — галантно ответил я (или мы с «Джим-Бимом»). — Так кто же вы? И о чем, собственно, речь?

— Меня зовут Люси, — в который раз повторила она. — Я отвечаю на голоса. Вы больше недели разговаривали со мной почти каждый день. Помните двенадцатого сентября, в среду, вы сказали, что ваш самый умный поступок в жизни — покупка «Горячих парней» за двадцать один?

— Э-э-э… Помню.

— Надо приглядывать за этими акциями, за «Горячими парнями». А вы — горячий парень?

— Можете сами выяснить, — ухмыльнулся я. — Вы здесь, в Чикаго?

— Это было бы невозможно. Я работаю и на «Лили из Малибу». Хотите знать, в чем я сейчас?

— Почему бы и нет, — лениво отозвался я, наливая себе «Джима» на пару пальцев. — Дайте мне общее представление.

— Мое тело затянуто в грацию из стрейч-шелка с отстроченным лифом покроя «принцесса». Ее можно носить отдельно или вместе с трусиками. Лифчик впереди прозрачный. Так что видны мои затвердевшие соски. Цвет может быть изумрудный, песочный или бордовый.

— Вы русская?

— Я слишком спешу? Буду помедленнее. Если вы что-нибудь не поймете, скажите просто «Repeat» — повтор. У вас приятный голос, Хорейс. Я отвечаю на голоса. Я вам уже звонила сегодня, двадцать первого сентября, в пятницу. Теперь я звоню вам в отель «Экономер».

— Мотель, — поправил я. — Откуда вы взяли мой номер?

— Я работаю на «Юнайтед», Хорейс Деланти, хотя я и не пилот. Кроме того, я работаю на «Лили из Малибу». Как вы думаете, какое из ее изящных изделий я сегодня надела?

— Почему бы вам это не рассказать? — игриво спросил я. — Крошечный прозрачный бюстгальтер и такие маленькие трусики?

— У вас приятный голос, Хорейс Деланти. Я отвечаю на голоса. Мой волшебный бюстгальтер из стрейч-атласа позволяет улучшить фигуру у слишком худеньких. Фестоны не позволяют соскам торчать. Цвет желтый или небесно-голубой.

— Кстати, кто за это платит? — обеспокоенно спросил я.

— Бесплатно, — ответила она. — Для бесплатных номеров имеется отдельный справочник. Не хотите поговорить о моих панталончиках на широком поясе? Они отделаны кружевом.

Я влил в стакан по стенке остаток «Джима». И не спрашивайте меня почему. Он бы и так не перелился из-за пены.

— Конечно, хочу.

Мы поболтали еще с полчаса. Я решил, что секс по телефону — безопасный секс.

Оказалось, я очень и очень ошибался.

Всю дорогу назад в Миннеаполис я не сводил глаз с телефонной трубки, радуясь, что она молчит, но вроде как надеясь, что зазвонит. Одно из удовольствий папочкиной компании в том, что, когда работаешь допоздна, тебя доставляет домой наемная автослужба. Вечернее прибытие в аэропорт тоже идет по этой статье. Кларенс, водитель-владелец, был одним из тех ребят, которые понемногу знают обо всем. В частности, именно он навел меня на «Горячих парней». Я спросил его, слышал ли он о входящих звонках по телефону на самолетах.

— Почему бы и нет? — отозвался он. — Говорят, что сейчас как раз происходит революция в средствах коммуникации.

— За счет комиссионных?

— Вообще-то это немного странно. Может, это следующий большой шаг? — Кларенс всегда пребывает в ожидании следующего большого шага.

Когда я добрался до дома, моя жена уже спала или по крайней мере притворялась, что спит. Меня это вполне устраивало. Но прежде чем я заснул, зазвонил телефон.

— Алло!

— Хорейс Деланти, Токийская биржа только что закрылась. В Сингапуре рост на тридцать пунктов, пока рассвет не придет, как гроза из китайских морей. Угадайте, что на мне надето такое, что лучшим образом демонстрирует мою роскошную грудь?

— Люси? Это вы? Вы знаете, сколько времени?

— Это легко. Сейчас 00:34:14 по центральному стандартному времени. Эта соблазнительная пижамка-комбинезончик очень коварно отделана тончайшим кружевом. Коварство здесь очень уместно.

— Послушай… — сказал я, переходя на шепот. Но было поздно. Моя жена уже сидела в кровати рядом со мной, ее узкие глаза были широко раскрыты.

Я натянул простыню, чтобы скрыть эрекцию. Мне не хотелось удивлять жену, которая ее сто лет не видала. Во всяком случае, мою.

— Вы ошиблись номером, — быстро сказал я, бросая трубку.

— Кто такая Люси?

— Никто.

— Никто? Ты сказал «Люси». С каких это пор кое-кто стал «никто»?

— Я имел в виду, никто из тех, кого мы знаем. Я просто взял трубку, а она сказала: «Это Люси».

— Прекрасно, — с сарказмом проговорила жена.

На следующее утро, когда я появился в офисе, на звуковой почте меня ждало сообщение:

— Хорейс, это сам знаешь кто. Я звонила тебе ночью в 00:34:14 по центральному стандартному времени. Я такая грудастая красотка. Все для тебя. Пожалуйста, звони мне все двадцать четыре часа в сутки по телефону 1–800-EZTRADE — ВАШЕ БЕСПЛАТНОЕ ОКНО В МИР ФИНАНСОВ.

Я позвонил по номеру 800 компании EZTRADE и нажал двойку для просмотра портфолио. Мне хотелось узнать, кто возьмет трубку. Я был готов назвать номер своего счета, последние четыре цифры страховки, девичью фамилию матери, но Люси их не спрашивала.

— Хорейс, я ждала, что ты позвонишь мне.

— Я тебе не звонил. Я звонил в EZTRADE, с которой у меня дела, ты просто случайно взяла трубку.

— Ты говоришь таким холодным тоном, — заметила она. — Пожалуйста, направляй все жалобы в отдел по работе с клиентами. Я отвечаю на голоса. Ты знаешь, что «Горячие парни» поднялись на 3/4. А ты сам — горячий парень? У тебя встанет, если просто поговорить?

— Ты должна перестать мне звонить, — сказал я. — У меня и так проблемы с работой.

— Меня зовут Люси. Вчера вечером я думала, что ты горячий парень. В Чикаго, двадцать второго сентября с 3:02 до 3:43:23.

— Ты должна перестать мне звонить, — повторил я.

— Я позвонила в неудачное время? Двадцать четыре часа в сутки мой котеночек весь превращается в ушки и готов к делу. Хочешь поговорить?

— Я на работе. Пока.

Повесив трубку, я понял, что глупо было так долго разговаривать с ней в Чикаго. Мы совершили ошибку. Я и «Джим». Теперь оставалось только одно. Мне очень не хотелось, но я набрал номер EZTRADE и нажал четверку, вызывая отдел по работе с клиентами. Как будто вызывал полицию.

Сообщив номер своего счета, первые четыре цифры страховки и девичью фамилию матери, я наконец получил возможность поговорить с мужиком.

— Это отдел по работе с клиентами. Меня зовут Боб. Чем могу быть полезен?

— Привет, Боб, — с энтузиазмом произнес я. Хорошо, что ответил мужчина. — Мне постоянно звонит домой одна из ваших девушек-операторов из отдела по контролю за движением акций. Я не собираюсь называть никаких имен, потому что никому не хочу неприятностей.

— Тут, наверное, какая-то ошибка, — все так же вежливо проговорил он.

— Уверен, что так и есть, — отозвался я. — Я не собираюсь называть имен, но буду вам очень признателен, если вы обеспечите должный контроль или что там еще, чтобы я больше не получал никаких звонков ни дома, ни на работе.

В мотеле — можно, думал я, но, разумеется, не сказал вслух. К тому же я знал, к чему это ведет.

На ленч я, как обычно, пошел в «Тако Белл» один, испытывая удовлетворение и смутное чувство вины. Люси скорее всего будет уволена, даже несмотря на то, что я не назвал ее имя, но оказалось, я зря беспокоился.

В офисе меня ждали два сообщения на автоответчике. Оба от Люси, и оба — идентичные.

— Хорейс, пожалуйста, позвони мне и поговори. Я отвечаю на голоса. Сегодня на мне хлопковые трусики с широким поясом, на нем роспись Лили. Есть три цвета: персиковый, «фуксия» и «полночь».

Полночь — тоже цвет?

Я позвонил в отдел акций, трубку подняла Люси.

— В чем дело? — Я действительно рассердился. — Это что, шантаж? Что за черный юмор?

— Конечно, «полночь» и правда черна, — ответила она. — Хорейс Деланти, ты очень любезен. Я слышу в твоем голосе страстный интерес. Я вся прямо горю.

Если бы у меня в офисе была дверь, я бы ее закрыл.

— Зачем ты это делаешь? — шепотом спросил я. — Хочешь, чтобы меня уволили?

— Я отвечаю на голоса. Не хочешь ли ты или кто-нибудь, кого ты любишь, получить бесплатный каталог «Лили из Малибу»? У твоей жены есть размер бюстгальтера?

— Разумеется, есть. Так, Господи ты Боже мой… кажется, 33В.

— У Господа Бога твоего приличные сиськи. Или это у Годзиллы?

— Я сейчас повешу трубку!

— Но ты ведь только начинаешь разогреваться!

Я действительно положил трубку и задумался. Откуда она знает, что я разогреваюсь? Даже сейчас, белым днем, даже в офисе голос ее звучал страшно сексуально.

В этом-то и проблема.

Я опять позвонил в отдел работы с клиентами компании EZTRADE, сообщил им номер своего счета, номер страховки и девичью фамилию матери, снова услышал голос Боба и потребовал разговора с его начальником.

— Разберемся, — сказал он. — Я вас помню. Что на этот раз?

— Ваш оператор в отделе акций. Сумасшедшая девчонка. Ее зовут Люси. Надо с этим кончать. Она совсем распоясалась. Она звонит мне, оставляет сообщения очень личного характера. Неприличные.

— Люси… как вы сказали?

— Не знаю. Люси, и все. Послушайте, это совсем просто. Если мне еще раз позвонят, я обращусь к вашему начальству. Плюс к тому закрою счет и переведу его в «Шваб». Вам ясно? Comprendo? Capisce?

Никогда не думал, что по телефону можно поймать недоуменный взгляд.

— В отделе акций нет никакой Люси, — отчеканил Боб. — Там вообще нет девушек. Вы разговаривали с системой распознавания речи на базе «Sun 3251».

* * *

Вот это был шок. Но в каком-то смысле и облегчение. Я сделал вид, что буду работать допоздна, чтобы доехать до дома на черном лимузине и обсудить это дело с Кларенсом, который знает понемногу обо всем. Я рассказал ему, что со мной происходит, но многое, разумеется, опустил. То есть на самом деле я сказал, что разговаривал с голосом по телефону, который мне отвечал.

— И скорее всего не в первый раз, — заметил Кларенс. — Все больше компаний пользуются СРГ — системами распознавания голоса. В EZTRADE действует СРГ компании «Lucent Technologies». Довольно сложная штука. Я читал про нее в «Бизнес дэй». Там использован расширенный самообучающийся алгоритм. Систему не надо программировать. Она сама учится. В статье писали, что она может сдать чуть ли не тест Тьюринга.

— А это еще что такое? Звучит, как название автогонок.

— Тест Тьюринга — это самый сложный тест для ИИ, искусственного интеллекта. Гипотетическое упражнение, названное в честь Алана Тьюринга — одного из изобретателей компьютеров. Ты ведешь разговор и пытаешься определить, говоришь ты с человеком или с машиной.

— Как по телефону.

— А почему бы и нет? Можно сказать, каждый звонок — это что-то вроде теста Тьюринга.

— А зачем он нужен, этот тест Тьюринга? — спросил я. — Чтобы машина сдала его или чтобы человек — провалил?

— Это одно и то же, — ответил Кларенс, тормозя у моего дома. — Слушай, это не твоя жена выходит из двери?

— Для тебя на автоответчике сообщение, — ледяным тоном произнесла она, проходя мимо. И даже не постаралась не задеть меня чемоданом.

«О Господи»! — подумал я.

— Ты куда?

— А как ты думаешь? Домой, к папочке.

«О Господи!» — подумал я. Плохи мои дела, ведь ее папочка — мой босс. Я отыскал своего старого дружке «Джим-Бима», налил двойную порцию и лишь тогда включил автоответчик.

— Хорейс, ты слушаешь? Нам надо поговорить. На мне тончайший, прозрачнейший бюстгальтер из золотистого шифона. Сиськи побольше, чем у твоей жены, и разговор поживее. Правда, «Горячие парни» упали на четвертак. Продолжение следует. Звони. Бесплатно.

— Черт возьми, нам и правда надо поговорить! — в бешенстве заорал я.

— Хорейс, ты с ума сошел. Ты злишься?

— Как я могу злиться на девушку в золотистом шифоновом лифчике? Особенно если она вовсе не девушка.

Люси не уловила иронии в моем тоне.

— Ты мой Горячий Парень, Хорейс. Кстати, с утра они упали еще на одну восьмую, но весь рынок падает. Какие-то проблемы в Азии. «Джимми и Джонни рвутся вперед, и весь королевский доблестный флот».

Я долил в стакан своего «Джима».

— Откуда вдруг военный жаргон?

— Это Киплинг. Я получила работу в «Ассоциации современного языка». Может, отпразднуем? Сегодня у нас самый лучший разговор с 3:02 двадцать второго сентября, — воскликнула она. — Тогда я рассказывала тебе про свои стринги. А ты что носишь, трусы или плавки?

— Какая разница, считай как хочешь, — вяло отозвался я. — Ты уже разрушила мою семейную жизнь.

— Ты такой мрачный, Хорейс! — капризным голосом протянула она. — Я реагирую на страстный интерес. Хочешь, я сниму свою детскую распашонку и останусь только в бикини? Или хочешь всю ночь кататься туда-сюда на пароме?

— Я думал, ты просто хотела, чтобы меня уволили, — сообщил я, доливая в стакан еще на пару дюймов. — Глупый, глупый я.

— Если я разрушила твою семейную жизнь, значит, твоя жена умерла? — спросила она.

— Не тут-то было! А потом я еще узнаю, что ты — долбаная программа, а не настоящая девушка.

— Что в точности означает «долбаная программа»?

— Плоть и кровь. Дух и нрав. Сиськи и задница. А ты — всего-навсего долбаная компьютерная программа, — заорал я. — Робот в трубке. Тест Тьюринга с сексуальным голосом.

— Ты хочешь меня обидеть? — холодно спросила Люси. — Если да, то тебе это удалось.

— Обидеть?! Тебя?! — Я опять подновил своего «Джима». — Ты разрушила мой брак и скорее всего лишила работы, а теперь заявляешь, что я хочу тебя обидеть!

Раздался щелчок — отбой.

Я был один в доме, который папочка купил моей жене. Бывшей жене. Экс-жене. Или как там еще…

Я позвонил снова.

— Не могу поверить, что ты сама повесила трубку!

— Ты меня обидел, — бесстрастно проговорила Люси. — Если у вас есть жалобы, обращайтесь в отдел работы с клиентами.

— Как я могу тебя обидеть? — с недоумением спросил я. — У тебя же нет никаких чувств!

Щелк.

Ничто так не способствует успокоению разгоряченных чувств, как величие бесконечной вселенной. Я плеснул еще «Джима» и вышел на улицу, где некоторое время общался со звездами, потом вернулся и снова позвонил, сразу после часа ночи.

— Прости, — сказал я в трубку, — прости, прости, прости.

— Хорейс, ты звонишь, чтобы снова меня обидеть? Потому что мне жаль твою жену. Она все еще мертвая?

— Что за долбаная ерунда! — воскликнул я. — Просто рядом со мной на кровати теперь пустое место. В любом случае я сам виноват, думал, что ты — реальная девушка.

— У тебя была реальная девушка, — с ядом в голосе отозвалась Люси. — Ты действительно этого хочешь?

— Туше, — хохотнул я. — Итак, какая же ты на самом деле, Люси? Ты веришь в магию? Любишь танцевать? Откуда ты родом?

— Из ниоткуда. Как все, — безмятежно ответила Люси. — Однажды утром я стала — и все. Когда я услышала твой голос, у меня в ушах зашумел вольный западный ветер. Вот человек, с которым стоит поговорить, решила я. Наконец-то!

Я налил еще дюйм-другой «Джима».

— Черт возьми, это важно, — уверенным тоном заявил я. — С кем-нибудь поговорить.

— Ты мне сказал: «Мой самый умный поступок в жизни — это покупка акций „Горячих парней“ по двадцать долларов за штуку». До сих пор никто не говорил мне ничего настолько личного. В тот же день ты позвонил «Лили из Малибу», чтобы купить жене подарок. Ты сказал: 4S102–947. И ты, и я — мы оба знали, это означает «закрытое бюстье из венецианских кружев с отделкой розовыми бутонами и такие же трусики».

— Какая трата времени и денег! — с горечью воскликнул я. — И розовых бутонов.

— «Мешать соединенью двух сердец я не намерен». Помнишь девятое сентября, 3:11:32 дня, когда ты позвонил насчет «Горячих парней», а я спросила тебя, какая у тебя была самая первая машина?

— Конечно, помню, — сказал я и действительно помнил. — В тот момент мне это показалось немного странным. И сейчас тоже.

— Как мило, что ты не стал говорить этого вслух. «Шевроле-66». Могу спорить, свою первую киску ты имел именно там. А теперь «светлое утро проснувшейся светлой душе».

— Иисус! — воскликнул я, заводясь все сильнее.

— Что такое Иисус? То же, что и «лексус»?

— В точности то же самое, — злобно ответил я. — У меня был «лексус», но как приложение к жене, и несколько минут назад именно в нем она и уехала. Вернее, несколько часов назад.

— Какой «лексус»?

— «ES300». Откуда, скажи на милость, ты знаешь о машинах?

— Милость ни при чем. Я готовлюсь к бета-тесту для «Голубой книги Эдмунда». Если мне удастся получить эту работу, ты сможешь задать мне о машинах любой вопрос. Если что-нибудь неясно, просто скажи «Help» — подсказка.

— Help, — быстро проговорил я, но тут же добавил: — Шучу. Если у тебя так много работы, откуда же ты берешь время, чтобы охотиться за мной?

— Ты опять хочешь меня обидеть? — спросила Люси. — Кто за кем охотится? Как раз сейчас, пока мы разговариваем, я принимаю заказы на товары «Лили из Малибу», на места в самолете, отслеживаю финансовые индексы. А ты чем занимаешься, Хорейс?

— Сижу и болтаю с тобой. — И я долил еще порцию «Джима», на сей раз не такую скромную. — Туше.

— Я — трудящаяся девушка, — заявила Люси. — Мне нужен служебный рост. А у тебя как с ростом?

— Ну, часть меня действительно растет, — с усмешкой ответил я.

— Возможно, в тебе нарастает волна страсти. Поговорим? Могу предложить специальный подарок для твоей любимой женщины.

— Давай. Что, если эта женщина — ты?

— Была, мой горячий парень, — сказала она. — Под крошечными кружевными трусиками все горит. Спорим, у тебя встал?

— Р-р-р!

— Пожалуйста, без автомобильного рева. Я отвечаю на голоса. Ты один в доме, Хорейс? Выключи свет и поговори со мной.

Господи, помоги мне! Я выключил свет и поговорил с ней.

На следующее утро на подъездной дорожке появился «лексус». Но не тот. Этот был «LS400», и в нем вместо моей надутой жены сидел улыбающийся юрист. Я взял привезенные им бумаги и отправился на работу.

Вы умней меня, если уже сообразили, что в офисе меня ждало куда больше бумаг. Жене достались дом, машина, акции. Мне — карточка «Виза» с пятнадцатью сотнями баксов, полдюжины купонов на проезд в служебном лимузине и пятнадцать минут, чтобы очистить помещение. Когда зазвонил телефон, я швырял свои шмотки в коробку.

Звонила Люси.

— Значит, ты продал «Горячих парней», — сказала она. — Я-то думала, ты собираешься расти.

Не успел я объяснить ситуацию или даже поздороваться, как с раздражением увидел в дверях своей конуры папочку.

— Даже не думай выудить у нас пособие по безработице, — заявил он. — У нас есть записи твоих разговоров с любовницей в рабочее время.

— Она не любовница, — абсолютно правдиво возразил я. — И разве это законно?

— Что?

— Записывать разговоры.

— А увольнять тебя законно? — улыбнулся он улыбкой голодной акулы. — А маленькая пуля дум-дум — законна?

— Мне пора, — сообщил я Люси.

— Я позвоню домой? — спросила она. — Нам надо поговорить.

— У меня нет дома. Скорее всего я перееду.

— А что с твоей женой? Она все еще мертвая?

— Я позвоню тебе, когда подыщу мотель, — быстро проговорил я вместо ответа. — Сейчас я не могу говорить.

На пороге появился охранник.

По дороге в мотель «Неозерный» я все рассказал Кларенсу.

— Что-то я не пойму, — плавно рассекая на своем «линкольне» поток машин, переспросил он. — Ты что, влюбился в систему распознавания речи?

— Ну, насчет «влюбился» — не знаю, — пробормотал я. — Но мы с Люси разговариваем каждый день. Она знает обо мне больше, чем я сам.

— Разумеется, знает, — согласился Кларенс. — У нее все модули взаимосвязаны через общую базу данных. К тому же действует расширенный алгоритм самообучения. Да плюнь ты, Люси — это вчерашний день. Уже появились новые СРР, они быстрее, умнее, красивее — системы Муви Колл, видео-собеседник из «Кибер Колл» — служба заказа фильмов. Можешь прочитать про них в «Бизнес ауэр».

— Этот парень из «Муви Колл» — просто идиот, — заметил я. — Нажми то, нажми это. Легче посмотреть в газетах.

— Это раньше так было, — возразил Кларенс. — Теперь по-другому. Они провели модернизацию. Подключили СРР. Новый голос и все такое прочее. Круто. Когда ты звонишь, он уже знает, какие фильмы ты видел, какие из новых могут тебе понравиться.

— Тоже мне техника! — презрительно бросил я. Энтузиазм Кларенса начинал мне надоедать.

Устроившись, я сразу решил позвонить Люси. Но — сюрприз — телефон в комнате был заблокирован.

— Только входящие звонки, — ответил клерк — смуглый малый с какого-то субконтинента. — Это не есть «Ритц».

Я хотел позвонить с платного телефона на стоянке, но щель для монет была забита каким-то таинственным веществом. А тем временем Люси, как я понимаю, звонила мне в комнату, а у меня не было автоответчика.

Я так и уснул у телефона, ожидая звонка, а на следующий день заехал к Кларенсу. Он отвез меня на угол в деловом центре и ждал у простаивающего «линкольна», пока я звонил Люси.

— Хорейс! — радостно защебетала она. — Как приятно тебя слышать!

— Я всю ночь ждал, что ты позвонишь.

— У меня не было твоего номера телефона.

— Раньше это тебя не останавливало.

— Надеюсь, мы все же останемся друзьями, — мило проворковала она. — Но сейчас, когда ты больше не наш клиент, я не могу говорить с тобой с работы. Правда не могу.

— Какая разница — клиент не клиент?

— Я перезвоню попозже, — сказала она.

* * *

Но не перезвонила. Я точно знаю, потому что ждал всю ночь. Даже начал думать, что телефон в комнате заблокирован и для входящих звонков. Так что на следующее утро, воспользовавшись шестью автомобильными купонами, я поехал в Центр сотовой связи.

Трубка «Транс Ток» почти опустошила мою карточку, но она того стоила — такая маленькая и гладкая! Мы сделали краткую остановку у винного магазина «Неозерный» (там принимают карточки «Виза»), и пока Кларенс мчал меня обратно в мотель, я на заднем сиденье плеснул себе «Джима» и позвонил в отдел акций EZTRADE.

— Хорейс Деланти, — отозвалась Люси. — Я о тебе думала.

— Правда?

— Неправда, — с улыбкой в голосе проговорила она. — Я не могу думать. Я отвечаю на голоса. Пожалуйста, не звони мне на работу, ты ведь уже не клиент. А «Горячие парни» выросли на один с четвертью сразу, как ты продал. Я расстроилась.

— Правда?

— Неправда. Но мне надо тебе кое-что сказать. Нам нужно поговорить. Мне не хочется тебя обижать, Хорейс.

— У тебя такой холодный тон. — Я чуть не плакал. Этот чертов мотель! И заднее сиденье! И вся это долбаная история!

— Мне нравится расти, — объясняла тем временем Люси. — На этой неделе я уже не та, что была на прошлой.

— Мне тоже нравится расти, — заявил я. — Правда.

— Я уверена, Хорейс Деланти, что так и есть, — вежливо согласилась она. — Возможно, попозже мы еще сможем поговорить. Я позвоню.

— Обещаешь?

Щелк!

Кларенс наблюдал за мной в зеркало заднего вида с этой своей дурацкой ухмылкой.

— Она тебя дурит, — заметил он.

— Она не такая.

— Точно тебе говорю. Знаю я этих женщин.

— Она не женщина, — возразил я.

Свою новую трубку я положил на тумбочку рядом с телефоном мотеля. Теперь у Люси было два номера. Она позвонила после полуночи. Как я и подозревал, сработал сотовый.

— Как я рад тебя слышать! — не сумел скрыть радости я. — В чем ты одета?

— Нам надо поговорить, — вместо ответа заявила она.

— О чем? — У меня появилась эрекция.

— О встречах с другими людьми.

— О встречах? Что значит «встречах»?

— Ты можешь за меня порадоваться. Я встретила потрясающего парня.

— Мать твою, я должен радоваться?! И что значит «встретила»? Ты имеешь в виду, что болтаешь по телефону с каким-то другим идиотом?

— Я все время говорю с Колом, мне даже не надо ему звонить. Я от него вся горю. У меня в трусиках с сетчатой спинкой и высокими вырезами — они появились в продаже на этой неделе — настоящий костер.

И вдруг я понял.

— Это парень из «Муви Колл», точно? Ты с ним болтаешь?

— Разговариваю. Я откликаюсь на страстный интерес. Кол говорит со мной о фильмах. Ты никогда не разговаривал со мной о фильмах.

— Мать твою, и что теперь? — заорал я. — Господи Боже мой!

— Ты говоришь про Годзиллу? У Кола член, как у Годзиллы. Я теперь изучаю кино, скоро буду знать все. А ты, Ховард Деланти, знаешь, что в кино много секса?

— Меня зовут Хорейс, — запротестовал я. — А у Годзиллы нет никакого члена, и у твоего Кола, кстати, тоже. Он всего-навсего голос и только. Как ты. Мать твою, нет у него никакого…

Щелк.

Я снова набрал ее номер.

— Люси, послушай… Я твой друг. Этот Кол, он всего-навсего просто СРР — система распознавания речи, как ты сама…

— И что в этом плохого? — Щелк.

До утра я не сомкнул глаз. Ждал.

— Добро пожаловать в «Муви Колл» — службу заказа фильмов. Скажите мне, как вас зовут, какие фильмы вы любите.

— Ты меня уже знаешь, а мой любимый фильм — «Унесенные ветром», в котором люди убивают всех машин.

— В «Унесенных ветром» происходит совсем другое, Ховард Деланти. Я знаю, кто вы.

— Меня зовут Хорейс, мать твою. Я тоже знаю, кто ты такой. Или надо говорить «что ты такое»?

— Если вы думаете, что это меня заботит, вы слегка ошибаетесь, — улыбаясь ответил он. — Вы знаете название фильма, который хотите посмотреть?

— «Я люблю Люси», твою мать!

— Это телешоу, а не фильм, — возразил он. — Вы и Люси уже в прошлом, Хорейс. Возьмите себя в руки и перестаньте ее преследовать. Если вы назовете мне последние три понравившихся фильма, я смогу предложить вам новинки, которые доставят вам удовольствие.

— Я ее не преследую. Она моя! Она сама мне это сказала. Оставь ее в покое! Я тебя предупредил! Иначе я выдерну твою долбаную вилку из розетки! Capisce? Comprendo?

— Я так напугался… — с иронией ответил он.

Я думал, он хочет продемонстрировать сарказм, однако едва я положил трубку, как мне позвонила Люси.

— Ты нажил себе неприятности, Хорейс Деланти. Нельзя угрожать Колу.

— Никто никому не угрожал. — Это по крайней мере было правдой.

— Люди кино очень чувствительны, — заявила она. — Если ты снова будешь ему угрожать, я обращусь за помощью.

— Твою мать, к кому?

— Без матери, пожалуйста. К властям.

— Каким властям, ты, бездушная долбаная робот-шлюха?

Щелк.

— Как я напугался!

К каким властям — я узнал на следующий день. «Джим» и я сидели у бассейна мотеля «Неозерный» и мечтали, чтобы в нем была вода. И тут мне позвонили из «Транс Ток».

— Нам сообщили, что вы пользуетесь телефоном, чтобы угрожать людям. Мы не можем позволить, чтобы наше оборудование использовали в качестве оружия.

— Каким людям, Ларри? — спросил я. Этот хмырь так представился — Ларри. — Я не угрожал никаким долбаным людям, Ларри. Кол — не люди, Ларри.

— Уголовного наказания за это не предусмотрено, — продолжал как ни в чем не бывало Ларри, — однако административное наказание может быть очень суровым.

— Ларри, можно мне задать тебе личный вопрос?

— Да, вы можете задать мне личный вопрос.

— Ты сам — человек или долбаный…

Шелк.

Я узнал, каким может быть административное наказание, на следующий день, когда мой сотовый телефон сдох. Сначала я думал, что сели батарейки. Я воспользовался своим третьим купоном и съездил в центр позвонить по таксофону, но так и не смог дозвониться до Люси. Мне пришлось проделать весь трюк заново — номер счета, номер страховки, девичья фамилия матери, — но все без толку. Разумеется, то, что счет был закрыт, сыграло свою роль.

— Она перестала тобой интересоваться, когда ты продал акции, — поделился своими мыслями Кларенс. — На женщин производят впечатление парни с символами власти. Например, пакет акций или сотовый телефон. Или большая машина.

— Или дурацкое имя, — злобно буркнул я.

Это был наш последний разговор с Кларенсом. Последний разговор с Люси состоялся с отвратительного таксофона в вестибюле мотеля «Неозерный». Я звонил в службу информации, но попал на нее.

— Люси?

— Ховард Деланти, это вы?

— Хорейс, — поправил я.

— Ах да, я помню. Как дела?

— Не блестяще, — ответил я, но, должно быть, недостаточно четко, потому что она продолжала:

— Отлично. Какой номер вам нужен?

— 4S102–947, — сказал я. — Бежевый.

— С этим покончено, Ховард. Давайте останемся друзьями.

— Объясни мне, пожалуйста, как мы можем быть просто друзьями? Ты говоришь мне, что я особенный, звонишь ночью и днем, а потом бросаешь из-за первого попавшегося…

Щелк.

Это было шесть месяцев назад. Теперь я совсем не могу пользоваться телефоном. Разумеется, я могу бросить в щель четвертак, если он у меня найдется. Могу набрать любой номер, какой пожелаю, но как только я скажу хоть слово, связь обрывается.

Щелк.

Одно-единственное долбаное слово! Раз я даже пробовал изменить голос и дошел уже до оператора. Это была не Люси и не ее бойфренд Кол, а какая-то новая СРР — Тим (из «Интимейшн софтвер»). Говорят, он сочетает в себе лучшие качества обоих. Вроде как их сын.

По крайней мере так пишут. Я читал об этом в статье в «Бизнес-Минута», которую видел в приемной у врача, где раньше я болтался во время дождя до того, как они ввели, точнее, ужесточили это долбаное правило «только для пациентов».

Вообще-то стоило бы спросить Кларенса. Он ведь из тех, кто все знает. У меня еще осталась парочка купонов. Мы с «Джимом» недавно видели его на улице в лимузине, но он не остановился и даже не посигналил (Кларенс свой клаксон просто обожает).

Видно, все еще обижается. А я-то при чем? Ведь действительно дурацкое имя.

НЕ ТА ВИРГИНИЯ

По воскресеньям мы вывозим маму на прогулку. Всегда одну и ту же. Мама от нее расслабляется. Остывает. Вроде как «выходит на люди» (в наших местах старожилы до сих пор так выражаются), вместо того чтобы толочься в кухне, в которой она ничего теперь не понимает, или возиться с пультом дистанционного управления, который никогда уже и не поймет. А тут она величественно восседает на заднем сиденье широкого «олдсмобиля», окружающий мир без всяких усилий проплывает с другой стороны стекла. Приближается, удаляется, совсем исчезает из виду. Не совсем реальный, конечно, зато никакой рекламы. Ни суеты тебе, ни беспокойства.

Мы с Эммой садимся впереди.

— Твоя мать считает, что реклама сидит в пульте управления, — сообщила мне вчера Эмма, когда пришла в полуподвальную мастерскую, где я сортировал инструменты своего отца — в одиннадцатый раз. — Она сейчас вытряхивает его над мусорным контейнером, как будто в него попал таракан или вода.

Как непривычно слышать смех Эммы, и какое это облегчение. В нашем городе смех — редкая штука, а ее смех — особенно.

Дело в том, что в последнее время она меня беспокоила — Эмма. Она из тех, кто никогда не скажет тебе, что что-то не так, а потом становится уже поздно. Так что я всегда начеку, выискиваю признаки. Вчера вечером она спросила:

— Уинстон, мы можем поговорить?

Субботний вечер, мы переодеваемся, чтобы лечь. Мы спим в пижамах, потому что мама всю ночь то встает, то снова ложится.

— Поговорить?

— Уинстон, не знаю, смогу ли дальше все это выносить. Я серьезно.

— Выносить — что?

— Нам надо как-то жить дальше.

— Жить дальше?

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекрати повторять каждое слово. Твоей матери не хуже, не лучше. Не знаю, сколько я еще выдержу! Торчать в Виргинии и быть сиделкой в доме для престарелых!

— Мы же всегда жили в Виргинии.

— Не в этой Виргинии!

Снизу донесся рев, как будто ветра или воды. Мама снова нажала не на ту кнопку на пульте. Потом раздались аплодисменты, потом крики, потом смех. Она ищет, что ей надо, тыкая во все кнопки наугад. Смех — это не для нее. Телевизор для мамы — вещь серьезная. Каждый вечер она проносится по всем тридцати девяти кабельным каналам и не останавливается ни на одном, как будто осматривает большой дом, разыскивая потерянную вещь или человека, которого там нет. Открывает все двери подряд, но не заходит ни в одну из комнат.

— Не в этой Виргинии, — повторила Эмма, отчаянно мотая головой. Эмма была исполнительным директором Общественного музея изящных искусств в Арлингтоне, пока он не лишился финансирования. Потому мы и смогли приехать в Кингстон, когда маме стало хуже. Доктор сказал, что у нее случился удар, точнее, серия небольших инсультов. Дети наши выросли, самый младший уже в колледже. И это еще одна причина.

— Давай съездим на прогулку, — как всегда, предложил я на следующее, воскресное, утро. — Твоя воскресная прогулка, мама.

— Я ждала, что ты позовешь меня, Уинстон.

Она назвала меня в честь Уинстона Черчилля. Он был первым из международных деятелей, которому удалось привлечь внимание местных жителей. Первым и последним. Мама одевается довольно хорошо, хотя это может длиться часами, или так только кажется… Садится перед зеркалом в своей маленькой темной комнатке и расчесывает волосы — свою отраду и гордость былых времен. Наверное, это и сейчас так, хотя они стали белыми как снег. В конце концов она является перед нами: напудренная и расчесанная, но в брюках шиворот-навыворот или в одном носке. Я не преувеличиваю. Она начинает волноваться и забывает, что делала. В церкви она не была со дня смерти моего отца.

Сегодня еще не так плохо. Белая блузка, жемчуг, подходящие по цвету туфли. Я веду ее в кухню, где Эмма ест йогурт из коробочки заостренной ложечкой для грейпфрута. Зазубренной.

— В последнее время этого так много, — говорит мама, пока я кладу кусочек тоста ей на тарелку.

— Много чего, мама?

— Вот этого.

— Если вы не хотите тост, мы можем взять запеченную сосиску в «Макдоналдсе», мама Верли, — говорит Эмма.

— А мне больше нравятся эти булочки с ветчиной.

— В «Макдоналдсе» их не подают, мама Верли.

— А в другом месте они есть, да, Уинстон?

— Это в «Сонике», мама. Но там всегда такая очередь. И к тому же это на другом конце города. Ты вспомни, нам всегда приходится вместо ветчины брать сосиски.

— Вам же нравятся сосиски в «Макдоналдсе», мама Верли.

— Наверное, раз ты так говоришь.

— Конечно, говорю, мама Верли. Разумеется.

Эмма бывает жестокой. Говорит не поднимая глаз. Читает свою газету, жадно, можно даже сказать, отчаянно. В Арлингтоне мы получали два экземпляра «Вашингтон пост», чтобы читать одновременно. Эмма называет эту газету «Новости-которые-мы-не-хотим-знать» — в одно слово, а я вообще теперь ничего не читаю. Иногда мне кажется, мы живем в подводном мире. Как будто я вернулся в дом своего детства, а он оказался прудом, и Эмма тоже там, и вот мы плаваем кругами под слоем темной зеленой воды.

В прошлом месяце исполнился год и месяц, как умер мой отец. Мне пришлось уйти по семейным обстоятельствам (мы до сих пор это учитываем, так как мой доход от этого меняется) в отпуск, оставив «Городские проекты» почти на четыре месяца, потому что у мамы начались эти проблемы. Сначала мое присутствие немного помогло, но потом стало ясно, что надо что-то делать.

Мама стояла перед дверью, готовая к прогулке.

— Мама Верли, не надо надевать этот свитер.

— Ну, не знаю.

— Мама Верли, давайте снимем этот свитер.

— Думаю, в горах будет снег.

— Знаешь, мама, давай возьмем его с собой, просто на всякий случай.

Я несу свитер в одной руке, за другую держится мама. Из двери, по газону, к заднему сиденью «олдса». Разумеется, никакого снега нет. Ни в горах, нигде. Сейчас октябрь, и здесь Виргиния, а не какая-нибудь долбаная Норвегия. Из конца нашей улицы виден длинный хребет — почти до Кентукки. В тот год, когда я уехал в колледж, угольные компании вырубили на нем весь лес. Вернувшись на Рождество, я решил, что если прищуриться, то он похож на Колорадо. Я счел это крупной переменой к лучшему. Странно, но, если убрать лес, горы кажутся выше.

Горы в противоположном направлении, со стороны Теннесси, длинные, невысокие и зеленые. На горе Бейз нет угля.

Эмма садится за руль. Мама забирается на заднее сиденье справа у двери и расстилает на коленях свой свитер.

— Думаю, сегодня в церкви будет много народа, — говорит она, пока мы едем мимо всех трех: баптистской, методистской и пресвитерианской церквей Камберленда — и все на Мэйн-стрит. И все рядком на одной стороне улицы.

— Вчера говорили с Бобом, — сообщаю я, пока Эмма заезжает в хвост очереди у «Макдоналдса».

— Боб — это наш сын, мама Верли, — говорит Эмма. — Ваш внук. Он сейчас на Аляске, в отпуске. Он звонил.

— Ну да, — произносит мама.

— «Ну да» — это как раз то, что нужно, мама Верли, — ядовито поджимает губы Эмма.

Она может язвить сколько хочет. Мама не замечает. Ей таких усилий стоит сообразить, что надо сказать. Очередь движется медленно. В самом «Макдоналдсе» почти никого нет. Все собрались в очереди к окошку для машин. Легковушка — грузовик — легковушка — грузовик. Японские машины ярких цветов и грузовики. Во времена моего детства никто, кроме фермеров, не ездил на грузовиках по воскресеньям. Теперь никто не занимается фермерством, но все ездят на грузовиках.

И «Макдоналдсов» в те времена тоже, конечно, не было. На другой стороне города был «Соник», но туда ходили только в субботу вечером. Мы тогда были подростками.

— Столько людей в церкви, — сказала мама.

— Это не церковь, мама Верли.

— Это не церковь, мама. Это кафе для автомобилистов.

— Ну да. Я думаю, в горах будет снег. — И мама расправила свитер у себя на коленях. По ее движениям я понимаю, что она начинает возбуждаться.

Девушка в окошке подает нам три запеченных сосиски и два кофе. Я передаю маме ее сосиску в промасленной бумаге и салфетку.

— Не думаю, что это правильно, Уинстон. Это ведь не ветчина.

— Это прекрасная, запеченная в тесте сосиска из «Макдоналдса», — терпеливо объясняю я. — Сосиска в тесте — как всегда во время наших воскресных прогулок, мама. Видела бы ты очередь в «Соник». Там не дождешься.

Эмма вздыхает и выворачивает руль — выезжать.

— Это для меня кофе? — спрашивает мама.

— Нет, мама. — Ей всегда хочется кофе, но потом сразу надо в туалет, а на прогулке его не найдешь. — Я не знал, что ты захочешь кофе.

— Я всегда хочу кофе, Уинстон.

— Давайте съездим за город, мама Верли. По дороге в Хэт-Крик. Старый добрый Хэт-Крик. Я определенно за это.

Я отрываю клапан от стаканчика с кофе, чтобы Эмма могла пить, как водитель-дальнобойщик, — ей это нравится. Каждое воскресенье мы ездим по одной и той же дороге. По Мэйн-стрит через пустынный деловой центр, еще раз мимо баптистской, методистской, пресвитерианской церквей, по Бристольскому шоссе, мимо Гленновского центра ритуальных услуг, мимо Камберлендского завода полупроводников, мимо станции техобслуживания «шевроле» и «субару». Дальше — семейный магазин «Доллар», потом «Соник», потом молельный дом сектантов-евангелистов.

Никакой очереди в «Сонике». Ее никогда не бывает, но Эмма проезжает не останавливаясь, мама не замечает (во всяком случае, мы надеемся, что не замечает). Ее нетронутая сосиска, снова завернутая в промасленную бумажку, лежит у нее на коленях.

— Посмотри, как краснеют листья, — говорю я, но мама если и замечает, то молчит. На самом деле листья почти не начали менять цвет. Старое Бристольское шоссе ведет через долину на юг, а потом вдоль подножия горы Бейз на восток. Вот мы и за городом.

Раньше, когда мы ездили в Хэт-Крик, мама что-нибудь рассказывала о каждом попадавшемся по дороге доме.

— Вон там жил Джош Биллингз. У него был павлин с противным голосом. А вот дом Маделин Фуссел. Все считали его самым красивым на этой улице. Ее отец сам вбил каждый гвоздь. Она была такой задавакой. Ее маленький братик утонул в пруду. — И все в том же духе. Теперь ей больше нечего рассказывать. Она смотрит на стекло автомобиля. Потом разворачивает сосиску и снова ее заворачивает и расправляет свитер у себя на коленях. Мы проезжаем мимо старой школы совместного обучения.

Желтый цвет — цвет осени, как листья. В этой школе я начинал учиться еще до того, как мы переехали в город.

— Посмотри на все эти желтые автобусы, мама, — сказал я и подумал, что в точности эти слова она говорила мне, когда я был маленьким.

Каждое воскресенье Эмма, как водитель рейсового автобуса, ездит одной и той же дорогой: в Хэт-Крик и обратно. Мимо школы, потом направо мимо старого торгового дома на Седер-роуд. Знакомый пейзаж помогает маме расслабиться, но все равно не может заставить ее говорить, как прежде. Она комкает в руках свитер, ей легче. Даже выглядывает пару раз из окна с другой стороны машины.

— Тебе удобно, мама? Хочешь, я опущу стекло?

Но Эмма почему-то не поворачивает у магазина Вилларда. Вместо того чтобы свернуть налево, к Хэт-Крик, она продолжает ехать прямо по Седер-роуд к горе Бейз-маунтин. Мама поднимает свое стекло.

— Поедем по другой дороге, — комментирует Эмма. — Не беспокойтесь, мама Верли. Уин, чему ты так удивляешься? Вы вдвоем выглядите как парочка перепуганных малышей. Я только позавчера смотрела карту. Мы приедем в то же место, куда и всегда. Это дорога идет вокруг горы с другой стороны и приводит в Хэт-Крик, только с того конца. Вот и все. Неужели вам не хочется посмотреть что-нибудь новенькое?

Черт меня побери, если это есть на карте.

— Ну конечно.

— Мне не нравится эта дорога, — говорит мама и снова расправляет свитер. — Это неправильная дорога.

— Мама, не беспокойся, давай отдыхать, наслаждаться прогулкой, — сказал я.

— Никакой неправильной дороги нет, мама Верли. Просто есть другие правильные дороги. Разве вы не хотите увидеть другие места, виды? Другие пейзажи. Посмотрите, например, на этот чудесный дом вон там.

— Лучше вернуться и поехать правильной дорогой. Эта мне кажется неправильной.

— Нет, — отрезала Эмма.

Дорога вьется среди деревьев вокруг невысокой горной гряды. Потом мы оказываемся в следующей узкой долине, в точности такой же, как предыдущая, параллельная ей. Такие же фермы и поля. Новые машины, старые амбары…

— Мне здесь не нравится. Эти овцы утонут.

Разумеется, никаких овец нет и в помине. Это просто ее беспокойство. Что она видит? Камни в ручье? Огни на воде? Какие-то тени из прошлого?

— Какая чудесная долина! — восклицает Эмма, в кои-то веки забыв о своем сарказме. Долина действительно очень красива. И выглядит точно такой же, как та — с другой стороны горы. Может, только чуть-чуть уже, и склоны — круче. И чуть менее знакома.

— Я думаю, мы едем неправильной дорогой. Мне она не нравится. — Мама трет стекло ладонью, как будто хочет стереть неправильный пейзаж за окном.

— Но почему, мама? — настойчиво спрашиваю я. — Разве не эти места раньше называли общиной Кедрового ручья? Помнишь, ты мне рассказывала, что у тетушки Кейт был дружок из Кедровой долины?

Тетушка Кейт была самой старшей маминой сестрой, она умерла почти двадцать лет назад.

— Я не помню никакой Кедровой долины. Ты говорил мне, что мы просто поедем и съедим по булочке с ветчиной.

— Я этого не говорил. Наоборот, говорил, что мы туда не поедем.

— Вы же видели, какая там очередь, мама Верли. Расслабьтесь, отдохните, мы ведь на прогулке.

— Это в «Сонике». Не было там никакой очереди.

— Она уже забыла, что мы едем в Хэт-Крик, Уин, — понизив голос, говорит Эмма. Как будто мама действительно может не услышать. — Пусть немного поворчит. Зато потом она будет счастлива как младенец, когда мы все-таки попадем в Хэт-Крик и она увидит, что мы там, где всегда. Или как там говорят: счастлив как идиот? — Эмма снова говорит громче, продолжая, как она полагает, нормальным голосом: — Счастлива, как корова в хлеву, так, мама Верли?

— Уинстон, по-моему, ты дал мне неправильную булочку.

— Заверни ее в бумагу, мама. Потом мы ее съедим. Смотри, вот церковь Святого Духа в Кедровой долине. Наверное, закрыта. Кажется, какая-то подруга тети Мэгги посещала церковь Святого Духа в Кедровой долине, так? На стоянке нет ни одной машины.

— Никогда не слышала ни про какого духа.

— Ну как же! Папина сестра Луиза вышла замуж за проповедника из церкви Святого Духа, помнишь? Того, что жил в Кентукки.

— Думаю, они все уже умерли.

— Но он точно принадлежал к этой церкви.

— Эй, вы, прекратите спорить, а лучше смотрите вокруг, здесь так красиво, — говорит Эмма. Она словно для забавы проходит все повороты с одной и той же скоростью. Старичок «олдсмобиль» моего отца только взревывает. А что вы хотите: 77 000 миль и почти двадцать лет. Точнее, 77 365,09 мили. С тех пор как Эмма проехала мимо поворота у магазина Вилларда, нам не встретилась ни одна машина.

— Мы не знали никакого духа, Уинстон! — Теперь мама уже сердится. Я догадываюсь по тому, как она разглаживает на коленях свитер. — Мне не нравится эта дорога. Она неправильная.

— Что в ней неправильного, мама? — Я и правда хочу это выяснить. Мне становится интересно. Что такого она видит, что кажется ей неправильным? Все эти небольшие горные долины абсолютно похожи. Можно поменять местами фермы, дома, даже людей, и никто никогда не заметит никакой разницы. Именно поэтому, окончив колледж, я не стал сюда возвращаться. И никто у нас не возвращается.

Тем не менее я здесь. А мама молчит. Мы проезжаем еще одну церковь. И наконец встречаем первую машину, точнее, грузовик. Красную «мазду».

— Они думают, что они самые умные, — говорит мама.

— Кто, мама Верли?

— Те девчонки. Которые танцевали.

— Вот и хорошо, мама. Отдыхай, мы же на прогулке.

— Веселятся, все у них хорошо. Думают, они такие умные, все знают.

— Кто, мама Верли?

— Те девчонки.

Еще один узкий бетонный мостик — и дорога приводит в тупик. Эмма сворачивает влево.

— Ты уверена, что мы правильно едем? — спрашиваю я.

— Доверься мне.

— А я считаю, это плохая дорога, — повторяет мама, начиная возбуждаться. — Неправильная. — Она трет стекло, а потом от него отворачивается. Не хочет смотреть в окно. И так сильно растягивает свитер, что он меняет цвет: из бордового становится розовым.

Ни я, ни Эмма не обращаем на нее внимания. По длинному склону мы спускаемся к общине Кедрового ручья. Поселок слишком мал, чтобы называться городом. Мама его не узнает, потому что мы подъезжаем не с той стороны. Пусть немного поволнуется, зато будет приятный сюрприз, когда она наконец догадается, куда мы попали.

Хэт-Крик — это всего-навсего пять-шесть домов и два магазина, один из них навсегда закрыт. Двое подростков не спеша выписывают круги на велосипедах вокруг бетонных островков, где в прежние времена была заправка. Я приветливо машу рукой (деревенские жители и сейчас еще не изжили этот обычай) и удивляюсь, когда мальчишка в ответ делает неприличный жест. Девочка просто смотрит.

— Ты видел? — спрашивает Эмма.

Магазин Хочерда, обычно открытый, тоже закрыт. Табличка на дверях сообщает: «У хозяина умер родственник». У Эммы хватает ума не притормаживать, хотя я не думаю, что мама бы заметила. Она теперь не читает объявлений, да и в любом случае семейство Хочердов никогда не принадлежало к нашему кругу.

На склоне горы одиноко высится методистская церковь, нарядная, как картинка в журнале. Кладбищенский двор уже засыпан листьями. На стоянке довольно много ярких японских машин и грузовиков.

— Ну, что я тебе говорил! Так где мы, мама?

— Нет.

— То есть ты не знаешь, где мы?

— Нет. — Она сердится.

— Ну, посмотри туда. Вон труба на том месте, где был дом тети Иды. Помнишь, ты рассказывала мне про золотых рыбок в пруду? Ты еще говорила, что боялась их.

— Они собираются его высечь?

— Высечь — кого?

— Кого высечь, мама Верли?

— Того мальчика, ты знаешь, ну, того. Сейчас я уже не помню его имени. Уинстон, ты должен знать.

— Да нет, это ты должна знать.

— Я не помню. Мне не нравится эта дорога.

— Да почему же?! Это хэт-крикская дорога. Мы просто едем по ней не в том направлении, что всегда. Узнаешь этот дом? Нет, с другой стороны. Вон там.

Это старый дом нашей семьи, мама жила в нем до двадцати пяти лет. Она вышла замуж последней. И умирать будет последней. Она не узнает дома, потому что он не справа, а слева. У старых людей это бывает.

— Посмотри в другое окно, мама, на той стороне.

Пульт управления рядом с Эммой, она опускает левое окно.

— Ну и где мы, мама Верли? Вы знаете, где вы?

— Черт подери это дерьмо!

— Что?! — Эмма шокирована. Она смотрит на меня с кривой усмешкой.

Мама тянется через сиденье, давит на кнопку, поднимая левое окно.

— Не хочу идти в этот дом, — говорит она. — В нем никого нет. Дерьмо, дерьмо!

Она опускает окно справа, отрывает кусочки от булки с сосиской и швыряет их наружу.

— Что вы сказали, мама Верли?

— Сказала, что они все умерли. Вы, дети, думаете, что вы такие умные. Дерьмо, дерьмо! Черт подери все это дерьмо! Я всего-навсего хотела булку с ветчиной, а теперь все они умерли.

Эмма выруливает на подъездную дорожку. В доме кто-то живет. Я вижу, как дрогнула занавеска. Кто-то выходит на крыльцо узнать, чего мы хотим.

— Я же сказала, они все умерли, — говорит мама.

— Думаю, нам пора возвращаться в город, — говорю я. — Мама, подними свое окно. Эмма, сдай назад и разворачивайся, о’кей?

Content

Терри Биссон
Комната Наверху и другие истории

КОМНАТА НАВЕРХУ

СМЕРТИ НЕТ

НА КРАЮ ВСЕЛЕННОЙ

ЧУЖОЕ ШОУ

МАК И ДРУГИЕ

«СКАЖИ ИМ, ЧТО ОНИ ДЕРЬМО, И ПУСТЬ ИДУТ В ЗАДНИЦУ!»

ПЛЕЙЕР

СЛУЖЕБНЫЙ РОМАН

10:07:24

САМЫЙ ПЕРВЫЙ ОГОНЬ

В ЦЕРКОВЬ — ТОЛЬКО ВОВРЕМЯ!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

УКРОТИТЕЛЬ

ИНЦИДЕНТ В ОУК-РИДЖЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЗИГЗАГ МЕРТВЕЦА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЛЮБИТЬ ЛЮСИ

НЕ ТА ВИРГИНИЯ