Сибиряков Антон

В поисках любви

Антон Сибиряков

В поисках любви

Часть 1

Странная смерть странной девушки

Я перешагиваю через разбитый табурет, вглядываясь в ее лицо. В ту бледность, что она оставила после себя.

Мертвые глаза, подернутые сеткой лопнувших капилляров — распахнуты. В них до сих пор дрожит дикая боль. Сломанный нос, сколотые зубы, губы, измазанные засохшей кровью…ее лицо. Странная восковая маска, не имеющая общности с жизнью, слившаяся с серостью дня. Она здесь.

И я смотрю.

Возле ее истерзанного тела копошатся люди. Погоны и серые куртки, с красными полосками на рукавах. Падальщики, слетевшиеся на пир. И я — один из них. Гонимый запахом крови, вонью смерти…я тоже насыщаюсь чужой болью. Вдыхаю ее зловоние.

Вспышки фотоаппаратов слепят. Чьи-то руки расставляют желтые таблички с цифрами. Вокруг нее. А она лежит на полу, у раскрошившегося от времени плинтуса, холодная, как камень и смотрит. Пустыми, лишенными разума глазами. Ее русые волосы испачканы темной вязкостью.

Она смотрит.

Делаю шаг. К ней. Под подошвами хрустит битое стекло. Как кости. По телу бежит предательская дрожь. Всего лишь холод нынешней осени.

Сильная рука ложится мне на плечо.

— Постой. Здесь еще не все готово.

Киваю. Не человеку, голосу. Лиц в этом месте больше нет. Кроме нее.

— Шлюху замочили, мать ее так…

Слышу другой голос. Ему мерзко, он отплевывается. Дышит через нос. Улыбаюсь. И снова возвращаюсь к ней. К ее рукам.

Тонкие бледные запястья не тронуты. Следы от веревок выше, у локтей. Мучитель любил ее руки, держался за них. Вижу плывущие синяки на предплечьях. Никаких кровоподтеков, никаких ссадин. Только фиолетовые отпечатки пальцев.

— Серия?

Кто-то делает предположение. Строит пирамиду из догадок. Слишком рано. Слишком глупо. Это заставляет меня снова улыбнуться.

На ней почти нет одежды. Вижу ее грудь. Но не задерживаю взгляда — она изувечена. Темная от крови, бывшая когда-то объектом похоти, она превращается в уродство, от которого тянет блевать. Странно, но при этом я думаю о еде. О том, что скоро время обеда. Наручные часы подтверждают это и смеются. Они знают цену этому тягучему дню. В желудке опять ворочается моя подруга — голодная пустота.

«Гастриты часто заканчиваются язвой…»

Слова, вросшие в белые стены больниц. Везде одно и то же. Просто слова. Разные голоса, разные лица, кровь на рукавах халатов и только слова никогда не меняются. Только они — единственная правда из многих.

Закрываю глаза, возвращаясь к реальности. Открываю их и снова вижу ее лицо. Оно не знает времени, точно портрет великого мастера. Его последняя работа, отданная эпохе. Красная серость.

Мой взгляд скользит по ее ногам. Длинные и красивые, они особенно жестоко истерзаны. Некоторые из ран гноятся.

Кожу протыкали чем-то.

Возможно крюками, что лежат в подвале.

Коленные чашечки сломаны. Следы от звеньев цепей, темной полосой змеятся по голеням. У этой боли не было границ. Она, как крученая морская раковина, заканчивалась там, где брала начало. И повторялась снова и снова, замыкаясь в бесконечный знак.

Знак его любви.

Достаю сигарету. Курю, отвернувшись от ее глаз. Она видит меня. Все равно видит. Страшная растерзанная кукла. Манекен, набитый внутренностями. Но не человек. Ни тогда и ни сейчас. Ни для нас и ни для него. А значит, сегодня снова будет проще заснуть.

Сны не снятся. Только тьма. И иногда они. Их мертвые лица.

Дым рвет горло, но я тяну его еще глубже, еще сильней. Мне нужна его нежность. Его, такая знакомая мне, любовь.

Осматриваюсь. Глаза цепляются за каждую деталь, но соскальзывают, не находя нужных ответов. Убогий дом, похожий на декорацию из кино. Кривые стены из сруба. Пожелтевший потолок, оббитый фанерой. Плетеный стул в углу и колченогий столик там же, точно ждущий своей очереди в туалет. Неуместные ржавые гвозди в стене. И странные окна…я поднимаю голову. Да. Два немытых окна под самым потолком. Надежда на угасающий свет.

Пускаю дым из носа. Как всегда из правой ноздри — левая почти не дышит, сломанная в детстве перегородка срослась так, как было угодно случаю. Мы были безрассудными детьми тогда, перед нами лежал весь мир. Переломов, в те чистые времена, никто не считал. Это была дань знаниям. Жертва на кровавый алтарь взросления.

Я думаю о ней. О том, что она тоже заплатила свою цену. Вспоминаю ее руки. Изуродованную грудь, разбитое лицо. Поворачиваюсь и понимаю, что она еще почти ребенок! Дитя, познающее мир, маленькая девочка, готовая на все ради любви. К алтарям взросления.

Жертвоприношение. Я знаю. Тут случилось именно оно. Не для записей в отчетах. Для меня. Лично.

— Бедная девочка… — шепчу так тихо, чтобы никто не услышал. — Бедный ребенок.

Зачем они думают о ней?

Гляжу на кружащих вокруг тела людей. Докуриваю и чувствую слезы в горле. Гадкий комок, давящий грудину. Злой и горький на вкус.

Я верю глазам. Я знаю, что этой девочке никогда не уделяли столько внимания, сколько сейчас. И думаю о том, что она всегда искала именно это. Не похоть! Не проникновений десятков мужчин! А их внимание. Сотую долю их настоящей любви. Но получила только эти лица.

Ее рот приоткрыт. Нет. Не улыбается. Кричит от боли. До сих пор, после смерти, все равно кричит.

И вдруг я понимаю, что жду, когда меня пустят к ней. Я хочу этого больше всего на свете. Взять ее за руку. Сказать ей, что все кончилось. Быть для нее кем-то родным сейчас, в эти страшные минуты темного одиночества.

Она смотрит. Я не отвожу глаз.

И наконец, мне разрешают подойти.

Присаживаюсь на корточки. Около нее. Запах крови вползает в ноздри. Мне чудятся осклизлые щупальца осьминогов. Тварей, которых я боюсь больше всего на свете. И поэтому так часто покупаю их себе в пищу. Прожевываю, уничтожаю этот неприятный, подлый страх. Каждый вечер, напротив китайского ресторана. В полном одиночестве. Так же, как она.

Кисти ее рук. Теперь я вижу. Тыльные стороны ладоней. Без единой царапины. Тонкие длинные пальцы с хорошим маникюром. Ногти сломаны. Почти все. Она сломала их, когда осознала, что ее будут убивать. Когда защищалась.

Беру ее за руку. Холодная. Переворачиваю ладонью вверх. Содранные мозоли. Белая отмершая кожа. Признак поисков любви.

Перед глазами плывут картины ее возможного прошлого. Множество мужчин, сзади. И она, беспрекословно встающая на колени, в глубокий партер. Руки, упирающиеся в жесткий пол. И грязная, проникающая любовь…Физическое удовлетворение потребностей. Без нежности и тепла.

— Я с тобой, не бойся, — шепчу это ее глазам. Тону в замерзших зеленых океанах. И, кажется, сам превращаюсь в глыбу бесчувственного льда.

— Антон!

Мое имя, закованное в чей-то голос. Совсем рядом и так далеко, что не хочется отвечать. Хочется быть только с ней.

— Антон!

Они не оставят нас. Желудок сворачивается от боли. Оборачиваюсь.

— Привет!

Черствая улыбка на каменном лице. Синяя форма и гордые от собственной величины погоны. Выпускаю мертвую ладонь и поднимаюсь навстречу этим обветренным губам. Хочу ударить в них, но всего лишь пожимаю крепкую руку. Никому здесь не позволено улыбаться! Это место великой скорби.

Нет во мне силы слушать этот голос, рассказывающий о смертях так, будто все чувства в мире исчезли, обратившись в мертвые горы. Я не могу понять его, не силюсь разобраться в сказанном. Все мои мысли с ней. Я отпустил ее руку…

— Вчера псих один убил и изнасиловал собственную дочь…

Кишки скручиваются в узлы. Сжимаю челюсти, пережидая боль.

— Забаррикадировался в квартире и принялся отстреливаться…

Он говорит и говорит. Не останавливаясь. Буднично, точно за кружкой чая.

«…заканчиваются язвами…»

Хочу уйти. Но не могу.

— …чертов город!..

Я киваю. Да. Это правда.

— Мне нужно работать, — слышу свой голос. Не могу оторвать взгляда от обветренных губ. Ненавижу их за ту, единственную улыбку.

— Конечно…

Стараюсь быть вежливым, но вижу белые, искусственные зубы и отворачиваюсь. Когда-нибудь все это сломает меня. Но не сейчас.

— Да, Антон…

Голос что-то забыл, увлекшись страшными рассказами. То, что принес для меня.

— Да?

— Ее личность уже установлена.

Жду. Чувствую, как чудовище, стоящее позади, расплывается в ухмылке. И пробует ее имя на вкус.

— Оксана…

Не слышу фамилии.

— 22 года…

Касаюсь дрожащими пальцами лба.

Совсем ребенок.

— Родители приедут завтра. Она не местная, училась здесь…

Это не мое дело. Все, что нужно, я уже услышал. Ее имя. Ее цифры.

— И что им не живется, Антон? Я вот…

— Спасибо! — эта резкость необходима. Иначе он не остановится.

Губы недовольно чмокают. Желание ударить по ним взрастает внутри колючим сорняком, разрывающим грудь. Но все прекращается. Голос смолкает. И я снова возвращаюсь к ней.

— Оксана… — слово, потерявшее вес.

Провожу рукой по ее волосам. Они липнут к пальцам, оставляя на коже красную вязь.

— Это только начало, Оксана.

Ее боль не прекратит расти. Она перекинется, словно пожар, на всех, кто смел стоять рядом, кто думал, что сможет подарить ей любовь. На старых родителей, забывших о дочери, на братьев и сестер, утопающих в глупых проблемах, на влюбленных в ее детскую красоту мальчуганов, ждущих возвращения домой. Этот огонь будет сжирать их всех, выжигая изнутри. Он превратит черные волосы и голубые глаза, в пепел, который навсегда осядет в сердцах. И все с этого момента станет по-другому.

Я знаю это. Я видел.

Последний раз заглядываю к ней в глаза. Прощаюсь. Они смотрят. Все так же смотрят.

— Я не могу тебе ничего обещать.

Поиски убийцы будут тяжелыми.

Осторожно, чуть касаясь пальцами, опускаю ее измученные веки. И, кажется, вижу слезы в уголках зеленых глаз.

— Прощай.

Это так страшно, когда мертвые плачут.

Подзываю санитаров. Они раскладывают грязные носилки, пропитанные кровью. Перекладывают тело на них и уносят прочь. В холодное осеннее утро, сливаясь с ним, точно призраки предстоящей зимы.

Под ногами, на полу — красные, вязкие лужи. Все, что осталось. Ужасная, ненужная память о ее бледном лице. Вокруг. Всюду.

Желудок снова крутит. Слабость разливается по организму, выжимая боль к заду. Колени пытаются согнуться. Я терплю. Мне нельзя иначе.

Таблетки остались дома. Но и они уже перестали помогать. Гастрит мутировал, приспособившись к ним. Как нечто неопределенное, как поселившийся во мне разумный паразит.

«Эрозия толстой кишки»

Последний диагноз белого халата. Первый шаг к дыре в кишечнике.

— Антон…ты как?

Голос удивлен. Глупый голос думает, что я сломался.

Разворачиваюсь к нему на каблуках. На лице моем горит сумасшедшая улыбка.

— В полном порядке.

Банальная фраза. Ей не верят даже дети.

— Ты побледнел…

— Я в порядке. Это гастрит.

— Точно?

Развожу руками.

Боль внутри становится невыносимой. Хочется выть. Но я улыбаюсь. Темные глаза, наконец, выпускают меня из своих объятий, так и не выискав лжи.

— Был у врача?

Лишний вопрос. Дань уважения собственным погонам.

— Да, я лечусь.

Снова взгляд ищет во мне ложь. Но не находит.

— Не запускай, это дело такое…

«Когда вы последний раз проходили обследование?»

Вопрос всплывает в памяти, как разложившийся утопленник.

«Я не помню»

Теперь улыбаюсь неподдельно. Глазами. Боль уходит. Расцепляю челюсти. И только кислая слюна все еще скапливается под языком.

— Что-нибудь нашел?

Пожимаю плечами, не понимая вопроса. Что может быть в пустой коробке, с красивым, пышным бантом? Воздух. Ничто. Нет. Я ничего не нашел. Только коробку.

Входная дверь неожиданно хлопает и все подпрыгивают. Просто ветер. На улице сегодня настоящая осень. Золотая буря.

Нужно спуститься вниз. В подвал этого странного, картинного дома. По скрипучим пыльным ступеням. В полумрак чистилища. Туда, где убивали людей.

Понимаю, что до сих пор улыбаюсь. И все глаза смотрят на меня, в недоумении. Думают, что я свихнулся. Жаждут этого.

Стираю улыбку с лица, превращая его в каменное изваяние. Глотаю противные слюни. Это место великой скорби. Я не должен был забывать.

Опускаю голову, направляясь к лестнице в подвал. Вижу красные полосы на деревянном полу. Они, словно адские указатели, ведут мое тело в темный мир бесконечной боли. И я шагаю туда, не в силах остановиться. Сжимая крепко, между ладоней, цветастую коробку с ярким бантом. Именно там, внизу, я сумею ее наполнить. Так, что хватит всем. Так, что все будут блевать! Потому что не привыкли видеть такое! Потому что никогда не копали эту мерзость так глубоко, как я.

Ступени скрипят. Умоляют остановиться. Не слушаю их. Опускаюсь все глубже во мрак.

Тут тоже голоса. Я слышу женщину. Узнаю ее. Но вижу лишь тени. Людей здесь по-прежнему нет.

— Антон!

Они приветствуют меня в унисон. Поднимаю руку.

Сумрак. Тусклый свет от грязной лампочки, висящей под потолком, сливается с ним, растворяясь в монотонности подземелья. Он, то и дело мигает, предсказывая свою скорую кончину. Я погружаюсь в его мутные воды, ощущая физически, как он вливается ко мне в рот, вяжет язык, обволакивает зубы. В мерцающей серости, среди безликих теней, передо мной раскрывается вся ужасная правда этих стен. И я понимаю ее. Смотрю, не в силах оторваться.

Посреди подвала стоит пыточный столб. Черный, вымокший от крови. Но до сих пор голодный и жаждущий. Ржавые крюки, вбитые в него под разными углами, шипят и извиваются, будто мерзкие щупальца подводной твари. Тянутся к новой жертве.

Рядом, будто верный пес, стоит железный хирургический столик, измазанный кровью. На нем все, что нужно для разделки людского мяса. Скальпель, пила, топорик и стальные, заточенные до блеска, крюки. Они, как вопросительные знаки в конце предложения. Почему он так любит их???

Первая зацепка.

Остальной инструмент, похоже, был просто устрашением. Неким фоном, от которого у пленницы темнело в глазах.

Его величием над ней.

Из-под столика торчит кожаная ручка плети. Рядом валяются скомканные резиновые перчатки.

Кто-то подходит ко мне. Долго молчит, и я не выдерживаю.

— Что?!

Призрак исчезает. Оглядываюсь по сторонам. Никого.

— Антон?

Голоса. Я им не верю.

— Ты в порядке?

Женский голос думает, что имеет право спрашивать. Из-за той ночи. И пока я раздумываю над ответом, раздается стук каблуков. Она идет ко мне.

— Да, я… — слишком поздно.

Натягиваю сумасшедшую улыбку. Но ее это не страшит. Она рядом.

— Ты плохо выглядишь…

Что-то касается моих волос. Убирает, упавшую на глаза, челку. Касается лба. Мне кажется, это Оксана, потому что прикосновения безумно холодные…

— Желудок…

— Не звонишь совсем… — она не слушает. Верит только своим словам.

Тени не умеют любить. Просто им всегда нужен кто-то, чтобы существовать.

— Не здесь…

Я даю ей надежду. И на миг ее лицо вспыхивает передо мной, точно пламя. Но тут же гаснет.

— Поужинаем?

Чувствую ее тоску. Ее одиночество в пустой, съемной квартире.

— Да.

И снова лицо. Грустное и красивое. Передо мной.

Молчание затягивается. Она не уходит. Стоит и чего-то ждет.

— Есть что-нибудь интересное?

— Все по-прежнему…

Она не понимает вопроса. Я спрашиваю про подвал. Не про нее. Хочу обратиться к ней по имени, но не могу вспомнить, как ее зовут. И от этого мне становится не по себе.

— Что-нибудь интересное…здесь.

— А, прости… — смеется. Глупо и неестественно. — Только начали, пока ничего…

— Плеть… — в горле саднит. Откашливаюсь. — Плеть под столиком.

— Не надейся на отпечатки…

— Хочу видеть, что она из себя представляет.

— Зачем?

— Ты достанешь?

Она уже натягивает перчатки. Резина противно скрипит.

— Сейчас…

Отхожу в сторону, давая ей простор. Рука осторожно вытаскивает плетку. Железные наконечники, на концах кожаных лент, звенят, будто колокольчики.

— Ух, ты…Адская игрушка. Антон?

Он бил ее по ногам. Хлестал изо всей силы, получая наслаждение. Но это не крюки. Не то, что по-настоящему его заводило.

— Хорошо. Нужно найти цепь.

Рука держит плетку двумя пальцами.

— Цепь?

Достаю сигарету.

— Да. Цепью он сломал ей колени.

Щелкаю зажигалкой. Дым заполняет легкие.

— Так и не бросил?

Ненужные вопросы. Кончик сигареты обращается в пепел.

— Ищите цепь.

Плетка уплывает в сторону. Каблуки удаляются.

Мы должны найти здесь хоть что-то. Разрыть эту выгребную яму до самого дна. Это наша работа! Наш долг.

У стены, по правую от меня руку, стоит железная клетка. Небольшая, в половину человеческого роста. Дверца распахнута. Ржавые трубы и косые швы с нагаром, дают понять, что убийца делал ее сам. Неумело. И значит, мог пораниться. Но как давно это было?

У меня нет ответов.

Здесь он держал ее.

Подхожу к уродливой тюрьме.

Одна из труб исцарапана. Чем-то металлическим. Ее словно бы неустанно скоблили. Вижу рыжую пыль на полу. И спустя всего миг, загадка разламывается перед моим натиском, как гнилой пень.

Наручники. К ее ноге, потому что руки в ней, он любил больше всего. Ни капли свободы. Даже внутри этого убогого железного ящика. Как животное. Как самое ничтожное существо на земле. Он хотел, чтобы она чувствовала себя таковой. И она чувствовала. Именно этими прутьями, этими кандалами, он сломал ее окончательно. Заставил верить в свое величие.

Так тихо. Здесь никогда не было так тихо, как сейчас. Ее крики, его смех, удары, плач, мольбы о пощаде…что-то…всегда. И только теперь так тихо, как не бывает даже на кладбище будним промозглым днем. Мертвая тишина.

Мне нужно знать, сколько он пытал ее. Сколько боли вынесло ее тело. И почему мы, так долго искали ее.

Все, что нужно сейчас.

Обращаюсь к теням. Ко всем сразу, потому как не помню имен. Знаю, что ответит женщина, но все же надеюсь… Тщетно.

— Тебе не сказали?

Чертовски медленно. Я не хочу разговаривать с ней. Просто услышать ответы.

— О чем?

— Ее никто не искал.

Смотрю в недоумении. На пыточный столб, отсыревший от крови. На ржавые крюки… Ее никто не искал. Как же так?

Голос продолжает рассказывать. Монотонно. В нос. А я все не могу понять, почему же те, первые слова, такие страшные? И в полном, отчаянном ужасе до меня доходит, что я не знаю, кому же все-таки принадлежало бледное лицо?.. Проститутке? Ребенку? Человеку?

— … ранам на вид около двух недель…

Ее родители — завтра. Морг. Холод. Бледность. Должен ли я им хоть что-то?

— …простая случайность. Анонимный звонок. Может и убийца сам…

Оксана. До сих пор что-то живое. В этом имени. А значит, я должен. Не лживым слезам. Ей.

Я редко хожу на похороны. Мне хватает смертей на работе. Я не люблю долгие прощания у холодных, черных гробов. Но это, не тот случай. Я хочу увидеть ее такой, какой она была. Обычной девушкой, которая идет мимо, не оставляя следа. Которая исчезает из памяти, как только я встречаю следующую, подобную ей. Проститься с ней такой, я желаю больше, чем вечно помнить этот подвал, эту кровь и зеленые, полные боли глаза. А значит, я буду там. И вдруг, стану самым близким из пришедших. Тем единственным, кто ее искал.

Кто-то спускается по ступеням. Погружается в серость. Смотрю в удивлении. Ничего, кроме солдатских ботинок. Даже не тень — нечто, не имеющее названия. Пустота, обретшая голос.

— Антон Владимирович!? Кто тут из вас Антон Владимирович Сиб…

— Я, — поднимаю руку, обрывая пришельца. — Это я. Что произошло?

— Установили владельца дома. Прокурорский просит подняться.

— Я не поднимусь.

Больше мне сказать нечего. Но ботинки не уходят. Стоят на предпоследней ступеньке. В кишки возвращается пульсация. Как предзнаменование нового приступа. Когда нервничаю, они случаются чаще.

— Так и сказать?

Голос совсем юн. Неопытен. Он еще верит в божество в синем костюме. И боится кары.

— Так и скажи! Мы работаем! — женщина уверена, что имеет право защищать меня.

Но от ее слов, действительно, становится легче. Думается, будто я могу любить. Словно…готов?

Любовь. Что она есть? Этот подвал? Остывшее, изуродованное тело? Грязное удовлетворение похоти? Что? Вопросы. Крюки. К какой любви готово мое сердце?

Ступени натужно скрипят под тяжестью ботинок. Все выше и дальше. И наконец, смолкают.

— Спасибо, — я искренне благодарен.

— А следовало бы подняться.

Пожимаю плечами. Может и так. Но боги всегда снисходят к людям, когда это необходимо. Так и люди, ищут червей. Нужно только дождаться понимания. А ждать я умею лучше всего.

— Осмотрите клетку…

— Хо-хо!

Голос из серого угла, где-то за моей спиной. И тут же глухой стук тяжелого металла о деревянный пол.

— Мерзость! Что это за дрянь?..

Они нашли цепь. И что-то еще.

Разворачиваюсь к голосам. Вижу две черные тени у стены. И снова мне кажется, будто кто-то смотрит на меня. Пристально и осуждающе. Кто-то пятый. Тот, кого здесь быть не должно.

Оксана?

На полу лежит массивная цепь, похожая на змею. Подхожу ближе. Присаживаюсь, рассматривая крупные кольца. Нет. Цепь не та. На последних звеньях засохшие бурые пятна.

И то, что напугало моего коллегу. Клок волос, с осколками черепа.

Сломанные колени тут не при чем.

Еще чья-то жизнь.

Смотрю на русый локон, прилипший к последнему звену. Не делаю предположений. Знаю — он принадлежит девушке. Такой же, как Оксана. Одной из многих.

— Антон, а разве та девушка…

— Нет!

Оглядываюсь на испуганный женский голос. Ей страшно. Она впервые понимает, что все это не игра. Что все мы стоим сейчас на костях, внутри ужасного места, пропитанного болью и страхом. Падальщики, слетевшиеся на пир, угощения на котором вдруг оказались чересчур кровавыми. И горькими.

Мне хочется ее приободрить, но вместо этого я говорю ей правду.

— Ее не били по голове…

Лера. Имя приходит само собой. Эту напуганную женщину зовут Лера!

— Лера.

И снова, страшная правда:

— Здесь убили кого-то еще.

Стервятники уже кружат над цепью, собирая улики. От их стыдливого испуга не осталось и следа.

— Страшно, — шелест ее губ.

Господи, а ведь она права! Убийца может быть еще в доме!

Тянусь к кобуре. Нет, нет…чушь! Отдергиваю руку.

Мы слишком близко подошли к черте. Нужно сделать шаг назад. Всего один. И станет легче.

Дышу. Глубоко.

Паника отступает. Только озноб все еще щекочет затылок.

Ступени снова скрипят. Боги сходят на землю.

Синий костюм вплывает в подвал. Вальяжно, сунув пухлые руки в карманы. Выказывает мне дрянное почтение. Я не поднимаюсь. Делаю вид, что изучаю цепь.

— К владельцу дома уже выехал наряд. Все кончено.

Упрек в мою сторону тоном победителя.

— Ничего не кончено.

Говорю тихо, но он слышит.

— Прости?..

— Это все… — небрежно вскидываю руку, обводя пыточную комнату, — …дело рук умного сукиного сына. А поэтому — ничего не кончено.

Он усмехается. Обветренными губами. Источает уверенность.

— Не делай из него героя. Он простой психопат. Мы возьмем его, и завтра же он расколется!

Дай-то Бог. Я больше остальных желаю, чтобы все кончилось именно так.

— Что это?!

Он, наконец, замечает предмет моих лживых исследований. Тени молчат. Говорю снова я.

— Орудие еще одного убийства.

— Постой…что?

Истинный масштаб мозаики не известен даже мне. Только два паззла. Но сколько их в действительности? Пять, десять, пятнадцать?

— Посмотри вокруг. Что ты видишь?

Он молчит, потупив взор. Вся эта мерзость не для него. Для червей. Для нас.

Поднимаюсь:

— Может, я скажу, что вижу?! Цех! Разделочный цех!..

— Антон…

Я не остановлюсь. Я скажу ему правду.

— Никогда такие места не строятся ради одной жертвы! Этот ублюдок мог приволочь ее домой, и пристегнуть к батарее, насиловать и издеваться, но нет…он привез ее сюда! А знаешь, почему?! Потому что у него есть это место! Он строил его специально для своих поганых игрищ! Психопат, говоришь?!! Возможно! Но расчетливый и ненасытный!!! Умный! Не герой, Боже упаси! Просто та мразь, которую нельзя недооценивать!

От обилия слов рот наполняется слюнями, похожими на бешеную пену. Сглатываю. Но не вижу ни одной фразы, брошенной впустую. Никто не произносит и звука. А значит — я прав.

Когда-то давно, в другой жизни, мы были молодыми. Нас страстно учили верить в черную сторону мира, но мы не желали прислушиваться. Даже в темноте, думалось нам, всегда горят фонари. Те спасительные островки света, что указывают дорогу. Преподаватели в выглаженной форме, с блестящими на плечах звездами, уверяли нас, веселых и безрассудных, что тот мир, в котором теперь нам предстояло жить — гнусный и лживый червь, копошащийся во тьме. Мы отказывались верить. В наших сердцах искрилось, не погасшее еще, детство.

Когда мы поняли их правоту? Со смертью первого из нас? Или когда увидели непроглядную бездну? Везде была кровь. Черная, потому что рядом не было и лучика солнца. Или все же, мы дошли до этого сами, раз за разом погружаясь в темноту?

Я не знаю.

Но и сейчас. Я не вижу света.

— Буду надеяться, что ты не прав.

Он уходит. А я смотрю ему в спину и киваю. Я тоже буду надеяться.

Чертовы ступени снова скрипят. Жалобно. Будто где-то давят котят. Становится не по себе. Слабая пустота вновь заполняет желудок. Хочется в туалет.

Но я еще не закончил здесь. Цветастая коробка до сих пор пуста.

Я открываю ее. Вдыхаю ароматы сладких духов.

Кем ты была? Зачем стремилась к такому ужасному концу? Почему так упорно искала любовь, которой нет?

Бережно кладу на тонкое, картонное дно все, что смог отыскать во тьме.

Веревок, которыми он связывал ей руки, нет.

Его трофей. С каждой жертвы. Их часть, оставшаяся с ним. Ни лица, ни руки, ни имена. Убогие куски жесткого каната. Только они.

Теперь все.

Нужно выбираться из серости. Даже таким как я, она иногда причиняет боль.

— Ищите любые зацепки, все, что можно придать анализу. Я ухожу.

Отвечает женщина. Снова. Как голос моей судьбы, зовущий остаться.

— Мы не подведем, ты же знаешь.

И вопрос.

— Ты куда?

Она боится. Выдумывает, будто я сбегаю от нее. Цепляет меня последним словом. Его железным крюком на конце. Глаза смотрят. Испуганно. Их озера наполняются прозрачной обидой. Наверное, я обязан сказать ей…

— В девять, — гляжу на смеющиеся часы. Секундная стрелка ускоряет бег. — У китайского ресторана. Найдешь?

Кивает. Я не вижу — чувствую это. Найдет. На то она и ищейка.

— Хорошо.

Направляюсь к ступеням.

— До вечера.

Слова в спину. Как острые ножи.

Лестница. Мерзкая неодушевленная тварь. Поднимаюсь на первый этаж. Кровь на дощатом полу ведет меня обратно, той же дорогой. К голосам. К вспышкам фотоаппаратов. К желтым номерным табличкам.

— Антон, подойди.

Иду на голос, как верный, потерявший зрение, пес.

— Ее адрес.

Пухлая рука протягивает мне вырванный из блокнота листок. Заталкиваю его в карман. Киваю. Благодарю. Желаю уйти… но стальные крюки вопросов вновь пронзают мою плоть. Держат крепко.

— Ты поедешь туда?

— Да.

— Как скоро?

— Сейчас.

— Хозяйка квартиры будет через час, с ключами…

Достаю листок с адресом. Часа мне будет достаточно.

Собираюсь уйти. Голос синего костюма снова вонзает в меня крюк.

— Что сталось с миром, Антон?

Навряд ли я знаю ответ. Но, может, он спрашивает о другом мире? О том, в котором мы? Тогда я смогу сказать ему. И я говорю.

— А что с ним сталось? Все та же тьма…

Ухожу.

И у самой двери, когда я касаюсь пальцами ее стеклянной ручки, у кого-то звонит сотовый телефон. Громко, разрывая скопившуюся в сером доме тишину. Застываю на пороге. Слушаю разговор.

— Да?! — синий костюм кричит в трубку.

Я сжимаю кулаки в ожидании.

Он молчит. Слушает. Но даже до меня долетает жужжащий голос из трубки. На квартире, куда выехал наряд, нашли труп.

— Кто это?! Кто это?! Кто???

И потом сразу. Тусклым голосом.

— Не может быть…

Пауза. И еще.

— Ждите меня.

Пухлый палец нажимает на кнопку сброса. Клавиша щелкает. Я оглядываюсь. И вижу поникшие плечи.

Значит, поиски убийцы будут долгими.

— Нашли труп хозяина этого дома. С выпотрошенным горлом, у себя в квартире.

Я выхожу за дверь. Закуриваю. Вдыхаю свежий осенний воздух. И становится легче.

С деревьев сыпется золото. Ветер подхватывает его и кружит в неповторимом вальсе, подобия которому нет на самой земле. Вся округа горит в ярком огне наступившей поры. Листья падают на машины, на землю, на людей. Осень погребает под своим драгоценным ковром все окрест, даря, точно обезумевший миллиардер, неисчислимые богатства каждому прохожему.

Сырые, вымокшие от дождя тучи, висят низко над головой.

Я спускаюсь с крыльца и иду к ближайшей патрульной машине. За рулем никого нет.

Волосы треплет ветер. Дергаю ручку. Дверь открывается. Заглядываю в салон. Пусто.

Мокрая земля позади машин исполосована колеями. Будто шрамами.

Сигарета мгновенно превращается в кривой пепел. Затягиваюсь, обжигая пальцы, и бросаю истлевший фильтр под ноги. Сплевываю горечь.

В замке зажигания ключи. Брелок в виде Спончбоба медленно раскачивается в стороны. Как маятник. Как вечный счетовод убегающего сквозь пальцы, времени.

Желание сесть за руль самому становится невыносимым. Давлю его ногами, выбивая черную, подлую гниль из-под подошв. У меня нет больше прав садиться в водительское кресло. Это случилось три года назад. Но я все еще помню белую, тонкую руку, выглядывающую из-под колес. И кровавые змейки, бегущие по коже.

— Подвезти?

Вздрагиваю. Боже…

— Да.

Кутаюсь в пальто. Не смотрю на водителя. Только раз. Вижу его морщинки в уголках глаз. И успокаиваюсь. Иногда мне страшно в машинах. Но не сейчас.

Усаживаюсь на пассажирское сидение и выуживаю из кармана листок с адресом. Водитель кивает и поворачивает ключ. Двигатель гудит. Ручка скоростей. Педали. Дом уплывает в сторону, высвобождая из плена свинцовое небо и золотой осенний дождь.

Быть может, думается мне, именно в таком месте и принято встречать старость? И я улыбаюсь правоте этих дум. Да. На закате дней я вернусь в это место. Буду сидеть в кресле, на широком крыльце, укутанный в плед, и наблюдать, как заходит солнце. Как оно тонет в плавящемся от багряного жара горизонте.

В желудке вспыхивает боль. Грызет мои кишки до крови. Часы смеются. Закрываю глаза, откидываясь на спинку.

Ничего не будет.

Шепот черных губ. Это мир, отравленный и темный, говорит со мной так. Так заставляет слушать себя. Болью, слезами, муками.

Ничего не будет. Ни домика, ни заката, ни пледа. Ты даже не вспомнишь об этом, когда где-нибудь в переулке будешь подыхать от случайного ножа. И только смотреть и смотреть на свою измазанную кровью ладонь. Все, что ты сможешь. Не веря до конца в то, что произошло. Ты будешь подыхать.

Эта правда — одна из многих. Горячий песок времени. Что несут мне его бури?

Опускаю вниз скрипучее стекло. Закуриваю. Машину трясет на ухабах и рытвинах. Из-под колес брызжет грязь.

Столько смертей…Боже, я видел столько смертей, что перестал их замечать. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю это. Дети, женщины, старики. Их мертвые лица — груда кукольных масок. И только одно из них — человек. Оксана.

— Я освобожу тебя… — шепот превращается в табачный дым.

Я знаю. Если я остановлю убийцу, то стану свободен. Вновь смогу чувствовать. Видеть. Слышать.

Любить.

Скрипят истертые рессоры. Я поднимаю взгляд к зеркальцу. На заднем сидении никого нет. Вздрагиваю.

Она здесь.

Оборачиваюсь.

Только запах. Тонкий аромат ее волос.

— Приятель, у тебя кровь…

Водитель.

Выныриваю из страшных видений.

— Что?

— Кровь… — он поворачивает зеркальце ко мне.

Из носа течет темная струйка. Слизываю красную соль с губы:

— Черт.

Запрокидываю голову. Водитель тянет мне бумажный платок.

— На вот…

— Ага…Спасибо.

В висках стучит. Утираюсь и бросаю кровавый комок за окно.

«Иногда это может выражаться в головных болях и кровотечениях…»

Чистые, вымытые руки врача возникают в памяти.

Он говорил со мной в тот раз, как с ребенком. Боясь напугать. Но ему и не ведалось, сколько ужасов видели мои седые глаза. Я мог бы рассказать ему. Но не стал тогда обрывать этого милого человека. В тот единственный миг, я любил его, словно отца.

«…в основном, из носа. Особенно это возможно в периоды обострений, которые обычно случаются…»

Мама не любила вспоминать папу. Он ушел рано, когда мне не было и пяти. Куда, я не знал. И только его фотография в рамке, как нечто вечное, тяжелой тишиной давило на наши плечи. Мы помнили его таким, каким он был здесь, в не цветном прямоугольнике застывшего времени. В военной форме с медалями. Гордый и печальный.

«…во времена смены сезонов. Тогда возможна и неожиданная, высокая температура тела…»

Тогда я ненавидел его за то, что он ушел. За то, что оставил мне в горькую память только исцарапанный снимок. Я проклинал его… за маму. За то, что ей так тяжело одной. И за темные пятна слез, вырастающие за ночь на ее подушке.

Тогда я еще не знал, что он геройски погиб в чужих и далеких горах, под палящим солнцем средней Азии. Его обугленное тело так и не смогли вытащить из лап боевиков.

— Полегчало?

Снова водитель. Он выкручивает баранку влево, и машина выезжает, наконец, на асфальтированную дорогу.

— Да…да.

Опустевший дачный поселок остается позади.

Когда мы ехали сюда, я подумал, что это место не так уж далеко от города. А искореженный дорожный знак, только подтвердил мою правоту. 30 км. Сейчас. Между сотнями людей и серой пустотой. Так мало…между тьмой и светом. И все равно, безумно далеко для наших ослепших глаз. Мы не увидели. Не помогли.

Скольких он убил в этом подвале?

Снова и снова, один и тот же вопрос.

Изучая убийц, я понял одну вещь, совершенно с ними не связанную. В нашем мире очень легко пропасть. Исчезнуть с лица земли, не оставив и следа. Кем бы ты ни был, сколько бы ищеек ни купили твои родные. Мир все равно не перестанет вращаться. И вскоре все забудут о тебе, а ищейки направят свой чуткий нюх на поиски кого-то другого…Изучая убийц я осознал, насколько тонка та нить, по которой идет каждый из нас.

Шорох колес. Яркие краски за окном, сливающиеся в разноцветную мешанину.

Кто он?

Пожимаю плечами.

Он человек.

Ответ приходит из глубины. Пытаюсь разглядеть во тьме лицо, говорящее со мной…Лишь бездна.

Да. Он человек. И он думает. Мыслит. Желает. А значит — его играм не будет конца. Значит, я должен его остановить.

Еще в школе я знал одного недоразвитого парня, который считал, что не он, но все мы — сошли с ума. Что это мы — безумцы. И ведь он действительно верил в это. Был готов на все ради своей правды. Всего лишь беспомощный мальчик. Не опытный муж, с извращенной фантазией и любовью к острым крюкам. Однако я до сих пор помню, как у меня шевелились волосы на затылке, когда этот парнишка смотрел на меня. Он хотел вылечить всех нас от какой-то невидимой болезни. Может быть… уничтожить. Но только не видеть больше наших мук, наших, таких нездорово-правильных, лиц.

И теперь. Чья-то сильная рука вновь берется за хирургические ножи, чтобы резать наши невидимые опухоли. Время и история сплетаются воедино. И мы видим истинный масштаб эпидемии. Но, как и сотни лет назад, где-то в глубинах души, сомневаемся, кто же все-таки болен, мы или они…

Трасса пуста. Только ветер. И золото осеннего дождя.

На горизонте вырастают очертания домов. Серые, безликие высотки. Тысячи людей внутри. Тысячи — снаружи. И где-то там, среди них — он. Такой же уставший. Такой же бледный от головной боли. Такой же…обычный…

Мы мчимся быстрее. Город приближается к нам. Нависает и изгибается. Дома, похожие на серые пальцы. Пустые окна. Опущенные жалюзи. Шум серой толпы, льющейся по улицам, будто волны смрадных помоев. Автомобильные пробки. Нервы, натянутые как струны.

Поиски будут тяжелыми.

Машина вползает в город. Медленно, вязко. И тут же встает в пробке.

— Обеденное время… — шипит водитель и щелкает рычажком на панели.

Красно-синие огни разливаются над нашими головами, погружая машину в ореол веселых цветов. Руль, под силой рук, скрипит и выворачивается влево.

— Попробуем по другой улице…

За окнами — красная вывеска MacDonald’s. Вспоминаю, что не ел с вечера. Глотаю голодную слюну.

Три молодые девушки перебегают дорогу прямо перед нашим носом. Смеются и машут нам. Я вижу их смешные сумки, их кольца на пальцах. Румяные лица живых людей. Красоту биения сердца. Я смотрю на них, не в силах оторваться. Это все…так необычно для меня сейчас, так ново, что режет взор. Их жизнь. И ее смерть.

— Курицы!.. — смеется водитель. — Совсем обнаглели…

Не нужно так. Они совсем еще дети.

Хочу сказать им, чтобы были осторожнее, и даже наклоняюсь к окну, но вижу только их спины. Тонкие, детские талии. И думаю, что возможно скоро, одну из них придется опознавать.

— Будьте осторожнее…

Водитель в недоумении глядит на меня. Наверное, я опять разговариваю сам с собой. Глупо пожимаю плечами. Но этого ему оказывается вполне достаточно.

Во дворе, сквозь который мы проезжаем, лают собаки. Свора дворняг делит добычу. Кусок чего-то кровавого. А вокруг них, вся земля усыпана белыми перьями. И пухом. Отворачиваюсь.

Безумно долгий день. Наедине с темнотой. К вечеру, я знаю точно, разболится голова. Но к тому времени я уже выпью четыре бутылки пива, и снова не буду понимать, от чего эта ноющая боль в висках. И придут другие мысли, и будет другое понимание мира. И я усну, опять ни в чем не разобравшись, на смятых простынях, под ворохом пыльных одеял. А завтра будет новый день. Такой же, как все предыдущие.

— Отлично!..

Смотрю на водителя. Он с улыбкой кивает на пустынную улочку.

— Проскочили.

— Да…

Смело проносимся по прямой и выворачиваем обратно, на главную дорогу. Пробка остается позади.

Водитель довольно оборачивается:

— Кто хочет, тот всегда найдет…

Беда в том, что он прав. Людям нравится томиться в дорожных стопорах, грызть ногти, сжимать до белой боли рулевое колесо, дышать бензолом. Им нравится глядеть в окно, сквозь капли пота, на то, как доведенные до исступления водители, набрасываются друг на друга, будто смертельные враги. И когда первые капли крови орошают черный асфальт, в десятках рук появляются отнюдь не аптечки. Мобильные телефоны с камерами. И каждая мерзкая тварь с такой аппаратурой, спешит занять самое козырное место для съемки, лишь бы та вышла более насыщенной и красочной. И потом, вечером, у теплого огня, в семьях, они будут показывать этот ужас своим детям, своим мужьям и женам, и смеяться…

Я видел это. На местах преступлений. На местах кровавых аварий. На страшных пожарищах, когда люди горели заживо. Жажду крови в глазах. Их желание созерцать чужую смерть. Я видел…Нет никого безжалостней человека.

Пока мы стоим на светофоре, в салон машины, сквозь щели, вползает удушливый запах гари. Одна из железных урн, около дверей какого-то модного бутика, полыхает, будто факел. Молодая девочка-продавец, на высоких каблуках, пытается потушить огонь, поливая мусорку из розового ведерка. Мне становится невыносимо смешно и тоскливо. Отворачиваюсь от окна, уставившись в пол. Водитель трогается с места.

— Какой дом?

— 22

Странное, мистическое совпадение. Две двойки. Ее последние цифры.

Едем. На лобовом стекле появляются мелкие капли. Дождь. Угрюмое небо молчит. Ни единого звука.

Сворачиваем во двор. Счетчик накручивает последние метры пути. Наклоняю голову, рассматривая белые панели высотного дома. Синяя табличка проплывает мимо глаз. 22.

В номере ее подъезда и квартиры нет ничего необычного. Мертвые холодные цифры.

Водитель паркуется на газоне, стирая мертвую траву в пыль.

— Доехали.

— Спасибо.

Он достает сигарету. Закуривает.

— Подождать?

Смотрю на часы. Нет…

— …не нужно.

— Как хочешь.

Пожимаю сухую ладонь и покидаю салон. И когда автомобиль отъезжает, я вижу ее на заднем сиденье. Темный профиль лица.

Я не должен бояться идти туда. Но все же, непомерно счастлив, что буду не один.

Курю. Не чувствую времени. На улице не дождь — водяная пыль. Ее кривые волны накрывают меня с головой. Тяну пожелтевшую от никотина сигарету, что есть мочи. Легкие трепещут, будто крылья погибающей бабочки. Стараюсь не смотреть в сторону приоткрытой двери подъезда. Черная щель пугает и тянет.

Выпускаю дым из носа.

«Что сталось с миром…»

Поднимаю воротник. Железная дверь приближается. Безумно холодная, скользкая ручка в моей руке…словно…щупальца…

Вздрагиваю. Вхожу в сырую тьму.

6 этаж.

Еду в пропахшем мочой лифте. Чувствую, как приближаюсь к ее последнему пристанищу. Перевалочному пункту страшной, никому ненужной жизни.

На лестничной клетке ее запах. Сладкий приторный аромат, въевшийся в стены. Он, словно сахарный зефир, вяжет мои больные зубы, заставляя стонать черные дыры кариеса. Но и противостоять ему — у меня нет сил.

Я знаю, как пахнет чужая любовь.

Черная дверь нависает надо мной. Будто гроб. Она наглухо, крепко заперта. И открывать ее, у меня нету ни малейшего желания… Но. Это мой долг…моя работа…рыться в чужом, испачканном кровью, белье.

Сажусь на ступеньку. Рядом стоит жестяная банка, истыканная тонкими окурками. Разглядываю фильтры. Следы помады почти на каждом. Осторожно поднимаю пепельницу и вываливаю вонючие бычки на лестницу. Затхлый пепел взмывает ввысь, забиваясь в ноздри.

Нет. Ни одной мужской сигареты. Только дамские, тонкие «Vogue». Кидаю жестянку вниз по ступенькам.

Хозяйка приходит спустя четверть часа. Толстая, безобразная женщина, с огненно-рыжими кудрями волос. На ней черное пальто. На плечах — куски перхоти.

— Господи, свиньи какие… — говорит горлом. Видит рассыпанную пепельницу. Пухлые руки принимаются собирать окурки.

— Бросьте, это может быть полезным следствию…

Она не слышит. Сгребает ладонями заскорузлые бычки.

— Женщина!

Замирает. Но все еще держит в руках горсти грязных фильтров.

— Бросьте это!

Она разжимает кулаки.

Запах Оксаны уходит. Прячется от рыбной вони, пришедшей вместе с хозяйкой квартиры — монстром, созданным из потеющих жировых складок.

— Вы из милиции?

— Да. Мне нужно попасть внутрь.

И прежде чем она успевает спросить удостоверение, раскрываю красные корки перед ее лицом.

— Сибиряков Антон Владимирович…Угу-угу…Следователь…

Прячу документ от жадных, бесцветных глаз.

— Будьте добры, откройте дверь.

— Горе… — она говорит, но обрывается, глядя на меня. — Горе?

Мерзкая правда темного мира. В интонации. В белом языке, облизывающем сухие губы. В каплях пота.

Является ли горем смерть ребенка? Существо, напротив меня, не знает ответа.

— Откройте дверь.

Я слишком устал.

Ключ вращается в замке. Скрипят петли. Я подхожу к черному зеву, не пытаясь противостоять его сладкой притягательности… Ступаю за порог, погружаясь во тьму. Здесь так холодно, Боже…почему здесь так холодно?! И пахнет не Оксаной.

Воняет смертью.

Позади меня хозяйка квартиры щелкает выключателем. Под потолком вспыхивает пучок флуоресцентного света. Лампы жужжат, будто рой жирных мух на скотобойне. Меня передергивает. Но даже такое освещение не способно изгнать мрак. Вижу его в углах. Под обувной полкой, за вешалкой. Он шипит и извивается, скалясь на каждое мое движение. Раненая змея, защищающая свое жилище.

Оборачиваюсь. Женщина не решается войти. Стоит в дверях. На бледном лице — древний ужас далеких предков. Инстинкт самосохранения.

— В чем дело?

— Я боюсь…

Она и вправду боится. Ее трясет.

Мы словно попали в морг. Так схоже…

— Чего?

Знаю, что она не сумеет найти ответа, но…она находит.

— А вдруг она там? Сидит в своей комнате и не знает, что умерла…

Страх щекочет шею. Пытаюсь разгладить его ладонью.

— Этого не будет, — говорю ей грустным голосом. — Этого никогда не бывает.

Перед глазами плывут красные образы той ночи. Переломанное тело под колесами моей машины. Люди вокруг. Свет фар, бьющий в глаза острыми спицами. Трясущиеся руки. И белая упаковка антидепрессантов на водительском сиденье.

Ей было всего 14. И видит Бог, мне тоже хотелось, чтобы родители, придя домой, обнаружили ее перед телевизором, веселую и живую. Не знающую о своей гибели…Я всю ночь молился об этом. Но увидел наутро только красные глаза ее отца.

— Мне ведь не обязательно идти туда?

Пожимаю плечами:

— Нет.

— Тогда я подожду здесь. Эта квартира…она плохая.

Нет.

Мне искренне жаль, но плохими бывают исключительно люди.

Сверяюсь с часами.

— Скоро приедут эксперты, им нужно будет с вами побеседовать. Не уходите раньше времени.

Вхожу во мрак единственной комнаты. Окно плотно завешано старой шторой. Подхожу ближе. Холод становится невыносимым. Замечаю, что края занавески приклеены к стене рваными полосками скотча. Осторожно берусь за ткань и дергаю. Липкая лента отходит от стены вместе с побелкой. Дневной свет врывается в комнату, оголяя ее скромные околичности. Продавленный диван, замызганный компьютерный столик, горбатый, древний шифоньер. На полу — узорчатый палас, зашарканный ногами до дыр.

Оконное стекло разбито.

Когда убивают проституток, мне приходится выезжать на места преступлений. Я захожу в их съемные квартиры и вижу обстановку, подобную этой.

Места продажной любви. Они выглядят именно так.

— Кем ты была, Оксана? — не говорю. Безмолвно шевелю губами.

На столике стоит раскрытый ноутбук.

Пришло время вновь открывать цветастую коробку.

Включаю его. Жидкокристаллический экран мерцает мягкой синевой. Склоняюсь над компьютером.

Курсор мигает в строке пароля. Еще один стальной крюк в мое тело.

Тенденция моды или действительно, что-то личное? От кого она защищалась этими черными точками? И неужели действительно верила, будто кому-то есть дело до ее глупых, детских тайн?

Ввожу несколько стандартных вариантов — от имени, до возраста. Клавиши скрипят от смеха. Система непоколебима. Она ждет только ее пальцев, ее слов, ее мыслей.

— Она умерла. И не придет к тебе больше.

Ноутбук ждет. Как прирученное животное. До самого конца.

В столе есть ящики. По левую руку от меня. Выдвигаю их один за другим. Пустые. Все. Кроме последнего.

На дне, среди пыли и кожуры от семечек, лежит компьютерный диск в прозрачной коробке.

На пластиковой крышке прыгающие буквы, выведенные фиолетовым фломастером.

МОЙ ДНЕВНИК.

Засовываю болванку в карман пальто. Ноутбук теряет важность. Превращается в мертвые платы и железки. Оставляю его на растерзание экспертам. Пускай грызут обглоданные кости.

Выхожу в коридор. Жирная громадина все так же стоит в дверном проеме, загораживая путь. Выуживаю из пачки последнюю сигарету. Крепко затягиваюсь. Кольца белесого дыма медленно плывут к потолку.

— Вы знаете, что эта квартира была притоном?

Говорю спокойно. Держу ее тройной подбородок в прицеле своих черствых глаз.

Да. Она знала. Но не была причастна. Читаю все это по ее губам, намалеванным красной помадой. Они дрожат.

— Я… — противный глоток соплей. — Я не знаю…

Курю. Задумчиво и с улыбкой. Но не отпускаю лживого монстра из цепких объятий собственного взгляда.

Она не сознается. Мне плевать. Или даже…жаль ее. Корысть убила в ней все человеческое, превратила в безликое создание, мертвое от собственной слепоты к миру. Да, мне очень жаль это странное, несчастное существо.

— Что у вас вместо сердца? — задаю тот единственный вопрос, который может хоть что-то изменить.

Но большие глаза смотрят на меня в недоумении и страхе. И я протискиваюсь в подъезд.

— Дождитесь группу, — кидаю ей через плечо, в то время как мой палец уже вызывает лифт. — Непременно дождитесь…

— Да…да…конечно…

Двери с гулом раскрываются.

— Дождитесь…

Потная ладонь в кармане держит пластмассовую коробку диска. Пускаю дым из носа и захожу в вонючую коробку лифта.

На улице темнеет. Сумерки перемешиваются с гарью предстоящей ночи. Холод тянет тиски все сильней.

Куда ушло время?

Осматриваюсь.

«Мама, что это?..»

Эхо памяти. Детский голос. Удивление и страх маленького сердца.

«Просто снег, сынок»

«Снег…»

Белый мир. Моя первая встреча зимы. Серебряный холод в ладонях.

— Просто снег…

В домах загораются окна. Сотни желтых точек вокруг, как будто где-то здесь, в центре, под моими ногами, кроется сила немыслимого притяжения. Словно вся звездная пыль, все пульсаторы и метеоры стремятся служить ей. Здесь и сейчас. Ей одной. И я…готов.

Иду. Сливаюсь с ночными огнями города. Мимо людей, мимо машин. К китайскому ресторану, что прячет свои двери в одном из многочисленных проулков города. Часы на руке учащают стук каблуков. Я почти бегу.

Она ждет меня у ярко-красных дверей, под вывеской, иероглифы которой горят попеременно и тускло. Красивая женщина, с тонкой шеей и крутыми бедрами. В черной юбке, готовой задраться на талию при первом моем желании.

— Лера… — шепчу на ходу ее имя.

В висках пульсирует кровь. На лбу выступает пот. Я слишком много курю. Тянусь за сигаретой в карман. Но нащупываю только пустую пачку. Сминаю ее в кулаке.

— Антон! — она видит меня и улыбается. Машет рукой.

Подхожу. Облизываю пересохшие губы.

— У тебя нет сигареты?

Она смеется.

— Нет. В жизни не курила. Забыл?

Голос, полный счастья. А я уже сутки ничего не ел.

— Пойдем поужинаем…

Беру ее под руку и тащу в ресторан…

…диван скрипит. В такт нашим плавным, медленным движениям. Я беру ее снова и снова, в темноте съемной квартиры. Ее ноги на моих плечах. Стоны и изгиб спины. Вхожу так глубоко, что ощущаю жар ее внутренностей. Ногти впиваются мне в спину. Она шепчет.

— Еще…

И я даю ей то, чего она так просит. Чужую любовь.

Она вскрикивает, напрягается, и теплая вязкость заливает мои бедра. Ногти срывают кожу со спины, кровь тонкими ручейками струится по телу и падает вниз. На белоснежные простыни, мгновенно въедаясь в их тонкую грань. Я продолжаю двигаться. Продолжаю раздавать свою, обжигающую холодом, любовь.

Диван скрипит. Как лестница. Там. В подвале.

Ее губы у моего уха.

— Любимый…

Сжимаю ее крепкие ягодицы.

— Милый…

Скрипы. Стоны. Чьи-то взгляды.

Лестница.

Кто-то невидимый рядом.

— Боже…

Вырываюсь из горячего плена.

— Антон? — она поднимается на локтях, хватая меня за руку. Ее пальцы испачканы кровью. Скользят.

— Он был там! Этот сукин сын был там!

Натягиваю трусы. Майку, штаны.

— Да что случилось-то, можешь объяснить?!

— Мне нужна твоя машина.

— Ты не можешь так уйти…

Времени на споры нет. Зажигаю ночник.

— Ключи, — раскрытая ладонь тянется к ее лицу.

Она смотрит с непониманием. Обнаженная женщина, ищущая любовь. Готовая на все, ради собственного счастья.

— У тебя нет прав, я поеду с тобой…

Отмечаю складки на ее худом животе. Когда она сидит вот так, согнувшись пополам, демоны и бесы времени оголяют свою суть. Вытаскивают наружу все то, что она прятала. Чего боялась.

И посреди ночного мрака, здесь, в глубинах города, я вижу ее настоящую мечту, которую она принимает за страшный грех. Стать матерью. Любить. И быть любимой.

— Собирайся…Лера.

Быть может когда-нибудь, я пойму, что эти два слова и были той самой, настоящей любовью. И скитания наших одиноких сердец прекратятся. Когда-нибудь…не сейчас.

Она накидывает куртку. Хватает со столика кобуру. Черный ручка пистолета вращается во мраке пространства. Горит желанием влиться в чью-нибудь ладонь.

— Идем…

Я следую за ней прочь из квартиры.

Старая «Тойота» мигает фарами. Садимся в промерзлый салон. Изо рта идет пар.

— У тебя есть лом?

— Да, в багажнике.

Ночь необычайно темна. Не вижу собственной руки, поднесенной к глазам. Лера зажигает в салоне свет. Тусклое свечение, разбрасывающее тени. Дергает ручку скоростей.

— Куда?

Я говорю ей. Свет фар скальпелем вспарывает ночную мглу.

— Расскажешь? — тонкие ручки крутят руль.

— Покажу…

Несемся сквозь город. Мокрый асфальт рекой убегает под колеса. Память той ночи. Так близко, что я стискиваю кулаки. Вижу. Слышу. Ее тонкий силуэт. Визг покрышек. Удар. Всплеск крови и волос. Скрежет днища о вывернутые из мяса кости.

Всего секунда. Вечность.

Лера гонит «Тойоту» во весь опор. Выскакиваем из города в безумную, непроглядную тьму.

— Включи дальний…

— Уже.

Мне не по себе. Сердце колотится в груди, трясутся пальцы. Я не боюсь того, что впереди. Страшусь прошлого.

В моем мире, за чертой света, все иначе. Холоднее и ближе. На расстоянии вытянутой руки, в безумном плене дыхания. Все они. Мертвые. Рядом.

Со мной.

Ни одного фонаря по обочинам. Только мы — некий живой свет, летящий сквозь бездну рухнувшего неба.

«Убей его»

Холодные губы касаются уха.

«Убей. Отомсти за меня»

Я готов. Сжимаю шершавую сталь, в кобуре, под сердцем. В зеркалах заднего вида злое лицо Оксаны скалит кровавые зубы. Цедит розовую пену.

«Убей эту мразь!»

— Я готов…

Машину бросает по скользкой дороге. Трасса остается в стороне.

— Так темно… — женский голос.

Я не знаю, чей он, кому принадлежит. Жизнь и смерть сплетаются воедино внутри холодного салона, стирая все грани подвластные разуму.

— Держись, Антон!!!

«Тойоту» подбрасывает вверх и она, дико жужжа колесами, падает вперед лицом, натыкаясь на жесткий кулак земли. Ломается бампер, с треском лопаются фары, скрипит по швам древний каркас. Меня кидает вперед, на лобовое стекло. Изо всех сил держусь за ручку над боковой дверцей. Чувствую, как она выворачивается из металла, словно гнилой зуб. Лера рядом. Отплевывается матом, поправляя врезавшийся в грудь ремень безопасности. Ведет автомобиль медленно, вслепую. Не останавливается.

Вползаем, будто змеи, в мерцающий фонарями поселок.

— Здесь! Останови здесь!

Пытаюсь выскочить на ходу, но дверь не поддается — мешает чертов блокиратор.

— Лера!..

Она осторожно гасит движение. Тяжелые от грязи колеса застывают в ночной кофейной гуще. В салон вливается тьма.

— Он там? — ей страшно.

Черный риф дома оголяется перед нами. Я смотрю на него, раздумывая. Сомневаюсь…

— Антон?..

…В ней. Не знаю, стоит ли брать ее с собой. Мы в самой сердцевине темноты. В том месте, откуда не возвращаются. Я никогда не прощу себе, если она погибнет.

Вытаскиваю из кобуры черную сталь.

— Ты не идешь.

Выхожу из машины. Она что-то громко говорит мне в спину. Закрываю дверь.

Земля размокла, превратилась в скользкую гадину. Насытилась гнилью природы так, что заблевала весь праздничный стол. Давлю ее каблуками без жалости. Иду, кажется, целую вечность.

Дом рядом.

В десяти шагах от кошмарных стен, какая-то неведомая сила заставляет меня обернуться. Автомобиль мертв. Леры в нем нет!

Господи Боже…Надменная сука!

Бледная от фонарей дорога пуста.

— Лера?

Медленно скольжу обратно. Вглядываюсь в исцарапанные стекла. Водительская дверца не заперта.

«От судьбы не убежишь»

В доме грохает выстрел.

И в следующий миг я вижу лишь свое дыхание на воротнике пальто. Мелкие капли, блестящие, будто бисер.

Бегу.

Точно огонь взметаюсь по деревянным ступеням крыльца, и дальше — к стеклянной ручке двери. Хлипкий замок пытается удержать меня, но вылетает от первого же удара ноги. Врываюсь внутрь. На прицеле каждый сантиметр, каждая молекула враждебного мира.

— ЛЕРА?!!

Нет ответа.

— ЛЕРА?!! ТЫ ЗДЕСЬ?!!

В панике натыкаюсь на груду мебели в углу. Падаю. Пол залит чем-то липким и горячим, руки разъезжаются в стороны.

— Что за?.. — подношу пальцы к глазам.

Кровь.

Вскакиваю, в ужасе обтирая ладони.

— Твою мать!..

Это она? Это Лера?

В подвале кто-то есть. И он знает обо мне.

Сжимаю рукоять пистолета сильней. Готовлюсь убивать.

Лестницы нет. Вместо нее — непроницаемая тьма, затопившая подпол. Не могу заставить себя спуститься. И только одноглазый ТТ глядит в бездну без страха. Требует.

«Иди»

Адреналин выжигает вены. Глубоко вдыхаю и начинаю погружение. Отсчитываю ступени. Пятая прогибается под тяжестью моего веса, скрипит и…проламывается. Отдергиваю ногу, хватаясь за стену рукой. Из дыры рвется яркий слепящий свет. Аккуратно перешагиваю пролом, пытаясь заглянуть внутрь, и натыкаюсь на его лицо. Нечеловеческое, бледное, оно смотрит на меня всего секунду. Ощеривается черными зубами-иглами и срывается с места…Реву от злости и открываю огонь. Стреляю себе под ноги, выбивая из дерева брызги щепок. Раненая лестница жалобно стонет, и в следующий миг, с грохотом рушится подо мной. Падаю на колени, расшибая их о каменный пол. Плюю на колющую боль. Выбрасываю руку с оружием вперед…но не верю глазам.

— Сукин сын…

Девушки.

Все они. Здесь.

Висят на цепях, точно туши. Абсолютно голые, нанизанные на крюки, они раскачиваются, словно маятники.

Задевают друг друга, создавая, неподвластный описанию, шорох смерти.

В свете двух ярких фонарей, расположенных у стены, их кожа отливает жирным блеском. Ублюдок накалывал их какой-то дрянью — замедлял процессы разложения. И натирал. Гасил трупные запахи.

Сколько их здесь?

Много. Слишком много.

Поднимаюсь на ноги.

Что это за место? Часть подвала?

Проверяю обойму. Два патрона плотно сидят в магазине. Третий — в стволе. Чертовски мало для той твари, что я видел.

Ничего…ничего…

Он всего лишь человек.

Вспоминаю черные иглы во рту. Прозрачные глаза. Но все же…

Неимоверным усилием заставляю себя двинуться вперед. Войти в этот страшный лес из тел. Они тянутся ко мне, желая прикоснуться. Будто чувствуют мое живое тепло. Словно требуют отдать им его часть.

Холодная, изуродованная ступня касается моей щеки.

Страхи кроются внутри нас самих. Стараюсь отвести их от себя методом дыхания.

Кажется, телам не будет конца. Но, стискивая челюсти, с безумным упорством я продвигаюсь дальше. И, вскоре, миную их страшный плен.

Камень под ногами сменяется мягкой землей. Пытаюсь отдышаться, согнувшись пополам. Время утекает горными ручьями, вливаясь ледяной правдой в мое нутро.

Слишком долго.

Отхаркиваю никотиновую слизь. Обтираю рукавом вспотевшее лицо. Грудь вибрирует жарким сердцем.

Где-то впереди хлопает дверь. Словно кто-то специально, с силой ударяет ею о косяк, поторапливая меня. Давая подсказку верного пути.

Вовлекаясь в жуткие салки, поддаюсь игре. Бегу.

Туннель заканчивается деревянной лестницей в пару-тройку перекладин, и дощатой дверью сверху, сквозь щели в которой пробивается тусклый свет. Оглядываюсь назад. Пути отступления затянуты черной ширмой.

Вчера утром, когда все мы были в доме, убийца стоял под лестницей и наблюдал. Бродил по подземелью, и вновь возвращался к нам. На расстояние вытянутой руки. И если бы я не был столь надменен, то придал бы значение скрипу ступеней. Увидел бы, в узких щелях между ними, его белые глаза.

Взбираюсь по лестнице, и понимаю, что место, в которое убийца заманил меня, полыхает огнем. Выбираюсь из подпола в раскалившуюся атмосферу.

Это дом. Соседний дом через дорогу. Вижу в окне Лерину «Тойоту». Справа от меня, сопровождаемые хлопком, разбегаются по стене ярко-рыжие огненные волны. Вонь бензина пленкой обволакивает рот. Слева лопается стеклянный кувшин, расплескивая по полу закипевшую воду. Голубой, едкий дым, заполняет комнату, выталкивая меня к окну. Бью по стеклу ногой, и оно с глухим звоном рушится на крупные, острые куски. Дышу.

Огонь расползается по деревянному строению, как тысяча неизвестных науке пауков.

Перешагиваю через занявшийся половичок, и вступаю в сумрак соседней комнаты. Делаю несколько шагов вглубь. И вдруг, застываю на месте. Чувствую его за своей спиной.

— Тварь!..

Пытаюсь развернуться. Что-то тяжелое обрушивается мне на голову и взрывается брызгами осколков. Падаю на пол. Мерцающий дождь накрывает меня с головой, стучит по деревянному полу, искрится. Темная боль внутри черепа заливает глаза. Теряю сознание. Всего на миг. И когда прихожу в себя, черные измазанные грязью сапоги, стоят перед лицом. Сильные руки переворачивают меня на спину, и я вижу.

Его лицо. Но не могу поверить…

Веки закрываются.

Я соскальзываю в забытье, будто кусок злого мяса, вытолкнутый с пирса в темные воды…

…открываю глаза.

Лера сидит у стены, раскинув ноги. Это она, узнаю по одежде. Черная юбка, куртка…Лица нет. Красная тень.

Стараюсь подняться. С удивлением обнаруживаю, что пистолет снова зажат в руке.

Дом полыхает, как факел. Огонь подступает к комнате, щелкая зубами. Дрожит в дверном проеме ярким стягом, преграждающим путь.

— Лера?! — я все еще надеюсь, что она жива.

Опираюсь на руки, встаю с пола. Иду к ней. Сквозь помутневшую от дыма комнату. Сквозь закипающее пространство. Наплевав на заплетающиеся ноги. Забыв о пробитом затылке…

Падаю возле нее на колени.

Дышит. Держится окровавленной рукой за шею. Между пальцами стекает бордовая кровь.

Не видит меня.

— Лера?

Нежно касаюсь плеча. Трясу.

— Слышишь меня, девочка моя? Слышишь?..

Поднимает тяжелые веки. Кажется, приходит в сознание.

Вся в крови!

— Ан… — Узнает. Силится сказать мое имя. Сипит, не в силах совладать с разорванным горлом. — Ан…

Не может. И из глаз ее, от этого, горькими бриллиантами, ползут слезы.

— Тсс…тихо. Не говори, девочка. Ты сильная… Дай я посмотрю, что там…

Отнимаю ее руку от раны. Она не желает, чтобы я видел, но силы не равны, и спустя всего секунду, передо мной раскрывается страшная правда.

Из округлого пулевого отверстия плещет темная кровь.

Обойма выскальзывает из пистолета и падает на пол. Смотрю на нее, от злости стискивая зубы. Один патрон. Господи!..

Лера дрожит. Пытается что-то сказать. Слышу только кровь, бурлящую в горле. В слепых попытках она нащупывает мою руку и сжимает. Крепко-крепко.

— Не… не…

Красный кашель.

— Я не отпущу, Лера.

В комнату, с грохотом врывается пламя.

— Я не отпущу…

Закрывает глаза. Успокаивается.

К какой любви готово мое сердце?

И пока я думаю над этим, она отпускает мою ладонь. Оставляет свою жизнь полыхающему дому.

— Прости… Я так виноват…

Из-под опущенных век ее продолжают течь слезы. В них отражается огонь.

Поднимаюсь с колен, разворачиваясь к голодной стихии, рвущейся мне навстречу. Тело закипает от безумного жара, но я не двигаюсь с места.

— Я оставляю ее тебе.

Оранжевые языки извиваются, облизывая стены. Они готовы к дарам.

Мы в самом сердце тьмы.

— Прощай, Лера.

Стена справа занимается все сильней, прогорая до черноты. Поднимаю с пола обойму. Вставляю в рукоять и передергиваю затвор.

Эта горечь не будет иметь конца.

Гарь забивает легкие.

Стреляю в стену, выбивая из нее красные угли. Ставлю плечо и, что есть мочи, с разбега врезаюсь в горящий сруб. Проламываюсь сквозь преграду, обрушивая на себя горящие обломки. Пламя бьет в лицо, опаляет кожу. Горячие искры брызжут за шиворот, грызут спину, въедаются в пальто. Вываливаюсь на улицу, в мокрую грязь, и тут же, за спиной, с диким грохотом обваливается крыша, взметая в ночное небо тучу огненных насекомых.

Яркие нити оплетают дом, превращая его в один полыхающий клубок.

Поднимаюсь на ноги.

«Антон…» — она говорит со мной.

«Да?»

«Я люблю тебя, Антон»

В глазах моих отражается свет. Он сползает по лицу, повисает на подбородке, падает на грудь.

Я вижу ее внутри себя. И протягиваю дрожащую руку, не в силах удержаться.

«Не отпускай меня, Антон…»

«Я не отпущу»

— Я никогда не отпущу…

Но ее нет. Только пустота. Горячий воздух в грязных ладонях. И я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Пистолет все еще со мной. Тяжелит руку, желая что-то сказать. Бросаю его под ноги без сожаления. Он предал меня. Встал на сторону зла.

«Тойота» ждет все там же. Забираюсь в нее и закрываю глаза.

Что ты наделал?

— Я разгонял тьму.

Горло сохнет, слипаются губы. Лопнувшие нервы требуют табачного дыма — глубокого, крепкого, но я вспоминаю, что так и не купил сигарет. Как давно это было? Кем я был там, в китайском ресторане, и после, в ее объятиях? Не вижу ничего, кроме залитой кровью шеи и слез, катящихся из-под опущенных век.

Что я искал? Любовь?

В затылок пульсацией возвращается боль.

Вспоминаю о бардачке и нервно шарю в нем. Нахожу одну сигарету, переломленную у фильтра. Отрываю его и закуриваю. Тяну старый, высохший табак, и не нахожу ничего прекрасней, ничего лучше его дрянного, затхлого дыма. Во всем мире сейчас, есть только эти несколько минут полета над обожженной, залитой кровью округой. И я лечу. Зная, что придется упасть, зная, что горечь этой ночи неминуемо затопит мое сердце… Я все равно… лечу.

Рыдаю, согнувшись, на переднем сидении. Зажав между зубами тлеющую сигарету. Сжав в беспомощности кулаки. Я не могу, не имею сил противостоять той пустоте, что обступает меня со всех сторон. Я…

— …не могу… прости меня Лера, я не могу…

И в эти мгновения, через сказанные слова, я понимаю, что навсегда останусь с ней. Здесь. В этом полыхающем доме, на краю земель, в самой бездне. Я буду тянуть трясущиеся руки к ее лицу, и гореть вместе с ним. И в этом пепле, находить то, чего так боялся, от чего бежал всю жизнь. Ту самую, настоящую…вечную любовь.

Успокаиваюсь. Дышу. Замечаю, что в машине дребезжит панель. Придавливаю ладонью. Кажется, прекращается…

И вдруг, «Тойота» резко дергается вперед. Хватаюсь за руль, и вижу, как по лобовому стеклу, одна за другой, бегут трещины. Земля гудит. Вибрирует. И, медленно начинает оседать, затягивая капот в свое обмякшее чрево.

— Твою мать!

Дергаю дверь. Блокиратор подмигивает красным и потухает навсегда. В салон, через щели, пробирается черная слизь. Шипит, будто змея. Пускает ядовитые пузыри.

Кручу ключом в замке зажигания. Тщетно. Двигатель захлебывается мутной жижей, беззвучно принимая смерть.

Бью локтем в стекло. Несколько раз. Только глухие звуки. И боль в плече.

Фонарный столб слева, кривится и падает на дорогу. Провода, искрящимися хлыстами, ударяют по земле, высекая из прогнившей плоти черные брызги.

Вжимаюсь в сидение, и изо всей силы ударяю ногами в лобовое стекло. Оно вылетает, не разбившись, словно лист картона, обвитый паутиной. Выбираюсь из салона и вижу, что дорога впереди обрушилась, превратившись в глубокий ров, заполненный вонючим болотным месивом.

Рот, наполненный иглами, усмехается.

Взбираюсь на крышу.

Убийца заметает следы. Кидает нам объедки.

Спрыгиваю с обреченной машины. Она медленно сползает вниз, погружаясь в чавкающую пропасть. Кривые гадкие щупальца карабкаются по железной обшивке, цепляясь за каждую щель. Они утягивают железное тело на дно, в свои ненасытные глубины.

Дом горит. Рушится.

Я не вижу. Смотрю в себя.

Прячу замершие руки в карманах пальто и с удивлением обнаруживаю в правом коробку с диском. Вытаскиваю.

МОЙ ДНЕВНИК. Буквы сливаются в единую цепь…Поднимаю глаза.

Свет бесчисленных фар сужает зрачки. Вижу тени. Вокруг. Человеческие фигуры, не имеющие лиц. Слышу крики. Наперебой, будто карканье сотен ворон. Вой сирен. Отблески радужных цветов в серых лужах…

Опускаюсь на колени с поднятыми вверх руками. Все еще держу этот чертов диск…

— Не двигайся!

— Не двигайся, мразь!

— Ты что сука, не слышал?!

— Все в порядке, я свой, — говорю спокойно. Так, как учили. Не вызывая гнева, не разбрасываясь бешеной слюной. — У меня удостоверение…

— Ты что, падла, не слышал?!

В слепящем свете различаю только тонкое дуло автомата. Оно смотрит мне в грудь.

— Будь по-твоему…

Кто-то невидимый подкрадывается ко мне сзади и скручивает руки за спиной. Слышу только, как щелкают наручники. Чувствую холодную сталь на запястьях.

— Будь добр, — сплевываю закипающую злость. — Возьми удостоверение во внут…

— Да мы знаем, кто ты такой, е***й в рот! — сильная рука хватает меня за шиворот и поднимает на ноги. Толкает в спину. — Двигай…

— Я… — и тут до меня доходит смысл происходящего. Громко смеюсь, не в силах остановиться. — Ну, тварь! Ну, сука…Подставил меня…

Допросная комната смердит кровью. Всегда. Сколько бы ее не отмывали, какую бы химию не использовали. Вонь не уходит.

Я сижу за столом, с зажженной сигаретой, и гляжу на красную куртку медбрата. Он упаковывает мази и бинты обратно в аптечку. Защелкивает ее и устало улыбается:

— Кажется, сотрясения нет.

Молчу. Но навряд ли его слова адресованы мне — у двери, прислонившись к ней спиной, стоит человек в синем костюме.

Трогаю перебинтованную голову.

— Вот и славно, — синий костюм смотрит на меня. Те же черные глаза, что и прошлым утром. Детектор лжи. — Спасибо вам.

Дверь открывается, и санитар пятится к выходу:

— До свидания.

— Угу. Всего хорошего.

В проеме мелькает конвойный, с автоматом наперевес.

Откашливаюсь. Хочется спать. Протираю лицо ладонями.

Стул напротив меня скрипит от тяжести погон. Пухлые пальцы стучат по засаленной крышке стола.

Затишье перед бурей.

Желтая лампочка в патроне, под потолком, выглядит убого и грустно. Она походит на раздетую догола девочку, которую только что изнасиловал собственный отец.

Пускаю дым из носа.

Синий костюм вздыхает.

— Как это случилось, Антон?

Пожимаю плечами. Случилось что? Вопрос, похожий на сетку кровеносных сосудов.

— Пойми — здесь, сейчас, в этой комнате, я еще могу тебе помочь. Но когда я уйду, тебя просто сожрут.

Я знаю эти слова, они звучат здесь каждый день. Но не имеют такого действия, такой силы, как удары резиновой дубинки по ребрам.

Что я готов рассказать ему? И что могу?

— Я видел его, там…

— Кого?

Перед мысленным взором вспыхивает страшное, нечеловеческое лицо. Зубы-иглы. Муть глазных яблок. И капли крови в уголках бледных губ.

— Убийцу.

— Ты уверен? Антон, ты уверен в том, что видел?

— Да…

— Сколько ты уже не спал? Ты снова сидишь на колесах?

— Бред…

— Послушай! — он обрывает меня. Нависает надо столом. — Ты так уже говорил! Три года назад, помнишь?! Бред — умирать в четырнадцать?! Бред — переходить дорогу в положенных местах?! Бред, бред, бред…везде, мать твою, только один сраный бред! И ты, — палец целит мне в горло, — только ты не бред! Антон…зачем ты убил Леру?

Вот оно. Тот вопрос, ради которого все и затевалось. Сразу же, без торжеств и приготовлений. Выстрел в самое сердце.

— Я не убивал.

Смотрит на меня в бешенстве. Не отвожу глаз.

— Ну, тогда скажи мне, кто ее убил?

— Я не знаю, кто он. Какая-то тварь с острыми зубами…

Фыркает:

— Нет-нет, только без этого…

— Тебя там не было! Черт…

— Вот именно!

Его глаза слезятся от бессонной ночи. Их заливает злость. Замечаю кольцо на безымянном пальце. И думаю о том, какая же холодная сейчас, его половина кровати.

— Почему меня там не было, Антон? Почему не было ребят из группы захвата? Почему там была только одна хрупкая девочка, готовая на все ради твоего долбанного внимания?! Ответишь мне?

Вопросы — пальцы с острыми ногтями, ковыряющие кровавую рану. Только боль. И пустые ответы.

— Мне очень жаль, — вдавливаю окурок в железо пепельницы.

— Тогда признайся. И она освободится.

Качаю головой:

— Ты ничего не понял. Мне жаль ее, но не тебя!

Обветренные губы усмехаются.

— А мне тебя искренне жаль. Ведь никого там не было, Антон. Эксперты обнаружили только твои следы.

Это ни к чему не приведет. Мы сотрем в спорах языки, но так и не добьемся понимания общей правды. Я был там, с ней. Все, что у нас есть. Только эта, твердая, непоколебимая стена. И мы — по разные ее стороны.

Диск с откровениями Оксаны, мог бы кое-что прояснить. Но о нем, почему-то, все забыли. Он так и остался лежать там, в мокрой грязи. Никому ненужный балласт, тяжелящий расследование. Отодвигающий финишную черту за недосягаемую линию горизонта.

Синий костюм, как всегда, торжествует. Думает о победе. И мысленно ускользает из допросной в теплые объятия любимый женщины.

Кольцо блестит на пальце. Золотая бесконечность любви, замкнувшаяся в круг. Но так ли неразрывны эти узы? И неужели в них и есть настоящая правда?

— Он будет убивать.

— Что?..

Не слушает. Думает о жене.

— Вы нашли диск?

— Если он там есть, то обязательно найдется, не так ли?

Они не найдут его. Вижу бледную руку, вытаскивающую из грязи прозрачную коробку. Пока они занимались мной, убийца снова был рядом. Подходил вплотную, рассматривая крепкие спины, закованные в бронежилеты.

Но как же следы?..

Закрываю глаза. Сон тут же утаскивает меня в яркие глубины.

Красное море накатывает на белый берег, закипая розовой пеной.

— Антон!?

Вздрагиваю.

— Да?

— Ты заснул.

— Я очень устал.

— Тебе нужно отдохнуть. Выспаться…

— Нет, — протираю липкие от дремоты глаза. Синий костюм снова стоит у двери. — Я в порядке.

— Ты готов говорить? — голос наивно удивлен.

— Откуда вы узнали, что я там, в этом поселке?

Странно, но я до сих пор не думал об этом. Не спрашивал.

— Ты действительно думаешь, что я скажу тебе? Нет. Не в этот раз.

Киваю.

— Тогда мне нечего больше сказать.

— Твой выбор. Я предъявляю тебе обвинение в убийстве Валерии Сотниковой, — кулак стучит по двери. — Уведите задержанного!

— Ты, правда, веришь в это? Веришь, что я убил Леру?! — вскакиваю с места, опрокидывая стул.

— Ты упустил свой шанс поговорить, Антон. Теперь слушать тебя уже никто не станет…

— Ты даже не представляешь, что за тварь я видел!

На мой крик в допросную врывается конвойный. Молодой парень с испуганным прыщавым лицом и дрожащими руками. Держит меня на мушке, хотя автомат и пляшет из стороны в сторону.

— К стене!

— Спокойно, — я отступаю от стола.

— Не надо, — синий костюм осторожно кладет ладонь на черное дуло и опускает его вниз. — Задержанный все понял. Правда, ведь, Антон?

Он насмехается надо мной. Ждет, когда, наконец, я преклоню колено перед его раздутым величием. И, я делаю лживый поклон:

— Да…я понял…

Губы расползаются в довольной ухмылке.

— Уведите подозреваемого.

— Лицом к стене…

— Да понял я! — огрызаюсь сквозь зубы и поворачиваюсь к конвоиру спиной, складывая руки замком. — Суки…

— Не горячись так, Антоша. Не горячись.

Холодные браслеты защелкиваются на запястьях, больно передавливая вены.

— Ты теперь настоящий преступник! Не то, что раньше…

— Пошел ты!..

— Увести!

Автоматное дуло вонзается под лопатку. Тонкие пальцы ложатся на плечо и разворачивают меня к выходу.

— Вперед! Экипаж уже заждался.

Они повезут меня в СИЗО. Отгородятся толстыми стенами с колючей проволокой и примутся выковывать ложь. Каждое новое звено, пульсирующее жаром, они будут добавлять к моим кандалам. Снова и снова. Пока я не сломаюсь.

Оглядываюсь к следователю:

— Камера…

Он кивает:

— Можешь рассчитывать на ментовскую…

— Вперед, я сказал! — конвойный входит во вкус. Чувствует себя палачом.

Улыбаюсь, смотря себе под ноги. Этот парнишка — мой последний шанс.

Он ведет меня по коридорам, подталкивая в спину острой пикой автоматного дула. Выводит на улицу, в морозную утреннюю свежесть.

Солнца нет. Только его белый, тусклый свет над крышами многоэтажек. Воздух дрожит от холода. На газонах у крыльца серебрится иней.

Вздрагиваю. И начинаю действовать.

— Ну, что, мразь? — стараюсь развернуться на обледенелом крыльце. — Прокурорская шестерка! Дай сигаре…

Он бьет меня кулаком в живот так, что перехватывает дыхание. Из легких, с сипом, вылетает белесый пар. Сгибаюсь пополам от дикой боли.

В кишках, разбуженный и недовольный, ворочается гастрит. Хватается за кишки и поднимается в полный рост.

— Эй! — конвоир передергивает затвор. — Ты брось это!..Ну-ка…

Голос взмывает ввысь. Испаряется. Исчезает.

Оседаю на ступени, заваливаясь набок. Медленно погружаюсь в обморочные воды, словно тяжелый танкер. Цепляюсь за собственные глухие стоны. Но их вес слишком мал. И, спустя мгновение, я ухожу на дно вместе с острыми обломками…

…Небо. Совершенно бесцветное, поседевшее. Оно смотрит на меня сквозь пыльные стекла и молчит.

Я лежу на кушетке, в салоне скорой помощи. На окнах — красные наклейки крестов. За ними — застывшие глаза предстоящей зимы. Вокруг меня — люди. Врачи в синих куртках. И, тот самый, молодой конвоир. С автоматом.

За скорой следует УАЗ. Замечаю мигалки на крыше.

Закрываю глаза.

Утренний час. Дороги пусты. На пробки рассчитывать не приходится.

Правое запястье до сих пор сжимает наручник. Видимо паренек приковал меня к себе, опасаясь побега.

Насмотрелся голливудских боевиков!..

Сжимаю левую ладонь в кулак. Гляжу из-под опущенных век.

Мальчишка смотрит в окно, опустив оружие в пол. Уставшие после ночной смены врачи, дремлют.

Когда отец лежал обожженный на дне ущелья, взятый в кольцо десятком боевиков, говорило ли с ним небо? Звало ли? Или морщилось, в отвращении разглядывая перебитые ноги?

Приподнимаюсь на локте и резко бью, не успевшего дернуться конвоира, в челюсть. Левой, что есть силы, вышибая из десен кровь, выламывая зубы. Красная морось бьет в боковое стекло, словно выстрел из водяного пистолета. Он пытается подняться. Размахиваюсь и бью еще раз. Туда же. Изо всей силы, выбивая из пальцев суставы. Паренек валится на сидение. Сползает на пол. Врач, сидящий слева, у заднего выхода, пытается накрыть меня весом собственного тела. Бью его в грудь ногами, и он с криком отлетает назад, спиной распахивая створки дверей.

— Держись!.. — слышу свой испуганный голос. Тянусь к нему.

Но парень вываливается из ГАЗЕЛи, размахивая руками. Вижу его бледное, искаженное страхом лицо. И потом, спустя всего лишь миг, жесткие колеса преследующего нас УАЗа, подминают его под себя, стирая в темно-красное месиво.

— Мать твою, что за херня?! — водитель бьет по тормозам и нас бросает вперед, к спинкам передних кресел.

Второй врач, боясь за собственную жизнь, пытается заползти под кушетку.

Хватаю автомат свободной рукой и направляю на летящих в нас преследователей. Тень в кабине успевает нырнуть под руль.

Нажимаю на курок.

Треск грубым толчком врывается в пространство, расшатывая мою руку. Выворачивает кисть. Дуло взрывается ярким пламенем и огненные пули, жужжа, точно осы, летят во все стороны, дырявя и кабину УАЗа, и крышу медицинской ГАЗЕЛи…Ударяют в асфальт, выбивая яркие брызги…

— Б***!!!

Оскалившийся радиатором капот влетает в распахнутые двери, вырывая их из металла, точно добычу из норы. Зад «скорой» сминается, будто пластилин в руках малыша, и машины, сцепившись металлическими когтями, разворачиваются поперек дороги. Тужатся оконные стекла, прогибая свои хрупкие спины внутрь салона. Трескаются. И, с громким хлопком, вылетают из железных рам острым блестящим дождем.

Прикрываю глаза рукой. Чувствую, как шершавый язык облизывает лицо, раздирая его до крови. Стараюсь подняться…

— Черт…

Правая рука стонет от тяжести висящего на ней тела. Наручник скалится стальными зубами. Опасливо оглядываясь, принимаюсь обшаривать карманы мальчугана. Вытаскиваю связку ключей, увешанную брелоками из мультфильмов, и скидываю с запястья проклятый браслет. Разминаю затекшую кисть.

Все замирает в серой тишине. И только причитания медбрата, все еще несутся откуда-то с пола. Поднимаю вылетевший из руки автомат. С трудом перебираюсь в кабину. Водитель лежит на руле, без сознания. Голова его разбита. Вижу кровь, красными щупальцами охватившую лицо.

Это не мое дело.

Выбираюсь на дорогу. Вешаю автомат на плечо. Осматриваюсь.

Впереди, в двух десятках метров, прогнув бетонное тело над темной рекой, лежит мост. Фонари по его обочинам, связанные друг с другом пуповиной проводов, все еще горят. Попеременно и тускло. Сливаясь с белесым речным дыханием.

Ни одной машины.

Дома, вокруг меня, безлики и мертвы. Их темные окна походят на глубокие, бездонные колодца. Кажется, они никогда не знали радости света. Не чувствовали людского тепла.

Над покореженными машинами, сцепившимися, как псы в бою, клубится пар.

Взрыва не будет.

Из-под УАЗа, черной лужицей вытекает масло. Смотрю на покосившиеся дверцы. Жду скрипа петель. Но они молчат. И я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Ты оставишь их там?

Им помогут. Стая никогда не бросает своих в беде…

А как же ты, Антон?

Голос из бездны. Он до сих пор говорит со мной. И я отвечаю.

Я всегда был один.

Тогда беги. Только так ты спасешься.

Молчу. Перешагиваю обледенелую оградку, охраняющую мертвый газон. Пересекаю его шагами-пунктирами. Подныриваю под шлагбаум и растворяюсь в темных арках многочисленных домов.

Иду. Сквозь одинаковые дворы с вечно пустыми детскими площадками. Сквозь голые аллеи с дрожащими от холода деревьями. Мимо шелеста голодных голубей. В тисках домов-близнецов, под узкой полоской неба.

Когда-то давно, мир был другим. Я помню это. Я не забыл.

Тепло маминых ладоней. Мой смех. Высокие сосны, шумящие за окном в бескрайнем синем небе. Золотистая пыль, переливающаяся в вечности солнечных лучей. Калейдоскоп красок. И желаний.

«Мой мальчик»

Так близко. Ее давно ушедший голос.

Зерна памяти в земле прошлого. Они не дадут всходов. Почва давно очерствела. Стала бесплодной.

«Сынок»

Голос отца. Слезы в моих глазах. Детские пальцы, тянущиеся к его, несуществующей руке…Фотография в рамке… Рваные кадры чего-то большего, так и не ставшие полноценным фильмом.

Останавливаюсь в одной из вонючих арок. Закрываю глаза и долго стою, вслушиваясь в собственное тяжелое дыхание. Тело зудит от пота и грязи. Чешутся раны. А чертов холод пробирает до костей… Но я не двигаюсь с места. Я все тянусь и тянусь к его огромной, сильной ладони. И когда хватаюсь за нее, из темноты выныривает бледное лицо, оскалившееся зубами-иглами…

Колени подгибаются…

…Вздрагиваю. Страшный сон…

Мне необходимо выспаться.

Протираю глаза трясущимися пальцами. Руки пахнут костром.

Лера.

Горечь вспыхивает в груди, но я не позволяю ее пожару вырваться наружу. Заставляю себя двигаться. Вперед.

Ее голос.

«Я видела его, Антон»

Нет! Я не должен слушать. Именно так сходят с ума.

«Я видела того, кто утащил меня в бездну»

По спине ползет озноб. Темень арки шевелится, будто в ней копошатся тысячи насекомых.

«Я знаю, кто он»

Горло обматывает сухой страх. Он сползает в желудок, пробирается к ногам, вытягивая из мышц каждую жилу. Сердце рвется из горла красным куском так, что отдается стуком в висках. Стараюсь ускорить шаг. Ботинки скользят. Под подошвами хрустят сотни раздавленных жуков. Стены, превратившиеся в стрекочущие массы, надвигаются на меня, желая прикоснуться. Поглотить. Вобрать в себя…

— Господи…

Рвусь к спасительному свету, рваный овал которого, словно хихикающий малыш, убегает от меня прямо под колеса тяжеловоза.

«Я видела его. Я видела его. Я видела…»

Голоса. Со всех сторон. Лера.

«Ты знаешь, кто он…»

Вырываюсь из тьмы.

— Антон!

Эхо ее голоса ударяет мне в спину. Оборачиваюсь на жуткий запах горелой плоти. И вижу…

— Нет… — отшатываюсь в сторону. — Нет, Боже…пожалуйста…

Темный, безликий силуэт стоит у самой границы света.

— Антон…

Зовет меня.

— Прошу тебя…Ты умерла…Лера…прости меня… — из глаз моих текут слезы. — Я оставил тебя там…Прости…

— Это не так, Антон…Я докажу тебе…

Черная, скрюченная рука тянется к тусклым солнечным лучам…

— Нет!..

…и вспыхивает ярким пламенем. Огонь обвивает обугленную плоть. Скользит по ней, будто шелковая ткань.

— Совсем не больно, — она рассматривает полыхающую ладонь. — Я горю, Антон. Почему я вся горю?..

Пламя взбирается по плечу, впивается в грудь, в лицо, смыкается на шее.

Ноги мои дрожат. Больше не держат меня. Я оседаю на колени, не чувствуя их разбитой боли. Не ощущаю тела. Только глаза — глубокие выжженные дыры, засыпанные солью. Только они…

— Ты горишь от любви, Лера…

— Правда?

Она медленно превращается в пепел. Его черно-белые листья летят ко мне, касаются щек, ложатся на плечи, падают на асфальт. И на секунду, на некий миг, не подвластный времени, она обнимает меня, крепко прижимая к своему, почти невесомому телу. Теплые губы касаются уха.

— Любимый…

И я улыбаюсь. Пытаюсь прижать ее к себе, но руки смыкают пустоту. Сжимаю в безысходности кулаки и, в удивлении, обнаруживаю в ладонях мягкую золу. Разжимаю пальцы. Черную сажу тут же подхватывает ветер, и она, легкими змейками струясь по линиям судьбы, исчезает навсегда.

На правой грязной ладони лежит ключ. Серая сталь, погрызенная клыками замочной скважины.

Разглядывая странный подарок из сумрака, не замечаю, что сижу в черном круге, начерченным пеплом. И когда поднимаюсь, лишь тогда…

— Что?..

Гляжу в недоумении себе под ноги. Отступаю за пределы круга. И только теперь различаю жирную букву В, заключенную внутрь кольца.

Вдалеке слышится вой сирен.

Поднимаю голову.

Стая проснулась. Услышала стоны покалеченных собратьев. И теперь спешит им на выручку, когтями выбивая из земли мерзлые комья грязи.

Мне нужно уходить. Но я не знаю как… куда? То, что я видел здесь…было ли это сном?..

Под ногами только блестящий инеем асфальт. Никаких знаков.

— Ключ…

Он все еще в моей руке.

Что он готов показать мне? Какие из дверей — открыть?

Снимаю с плеча автомат и забрасываю на козырек подъезда.

Ты не отступишься.

Шепот из бездны.

— Нет…

Тогда готовься шагнуть во мрак.

Веки слипаются. Серая округа раскручивается, словно пустая карусель.

Сирены становятся ближе. Не воют больше. Жалобно скулят по погибшим друзьям.

Ухожу не оглядываясь.

Оставленное здесь оружие собьет мой след. Подарит еще несколько минут форы. Город проснется. И я сумею затеряться в толпе.

Иду все быстрее…

Бегу.

Морозный воздух проникает в легкие. Рвет горло.

Прошел всего лишь день. А мне кажется, что я бегу уже целую жизнь.

Усталость болтается за спиной тяжелым рюкзаком. Пригибает к земле.

Город оживает.

Встречаю румяных детей, спешащих в школу. Их бледных родителей, с опухшими ото сна лицами. Дворников, с метлами наперевес.

По дорогам скользят первые автомобили. Как конфетки-ассорти, высыпанные из железных баночек-гаражей, они катятся по улочкам в самые дальние уголки города. Подмигивают друг другу красными огнями, улыбаются, сигналят.

Ловлю одну из них взмахом руки и протискиваюсь на заднее сидение. Водитель не оборачивается. Его глаза глядят на меня с узкой полоски зеркальца.

Переключает ручку скоростей.

— Куда?

— В морг.

Усмехается.

— Повезло тебе. Еду в ту сторону.

— Спасибо.

За тонировкой окон шумит вокзал. Зеленое здание с вечно распахнутыми дверями. Электронное табло над его крышей показывает — 7-39

В машине пахнет дешевым лосьоном. И сгоревшей пылью. Гудит печка. Ее теплое дыхание заполняет салон, проступая на стеклах мутной испариной.

Откинувшись на спинку, стараюсь вздремнуть. Но вместо этого проваливаюсь в черную бездну. И те минуты, пока я сплю, мне снятся щупальца. А потом, одно из них грубо хватает меня за плечо и выбрасывает из кошмарных вод на сырой и холодный берег.

— Прибыли, — голос водителя. Его сильная пятерня сжимает мое плечо. Трясет.

В недоумении гляжу по сторонам.

— Проснулся? — он отпускает меня и возвращается к зеркальцу. Вижу его тонкие, сухие губы, растянувшиеся в улыбке. И черную щетку усов.

Протираю лицо грязными ладонями.

— Господи…простите…

— Да ничего, бывает.

Думаю о том, что у него нет лица. Отдельная нарезка. Куски.

Нащупываю дверную ручку.

— Спасибо…

Вылезаю из тесной машины.

По затекшим ногам, колючим жаром разливается кровь.

Чуть поодаль, на другой стороне дороги, стоит корпус медицинского училища. Красное обветшалое здание в два этажа, затесавшееся в линию панельных высоток.

Вывески «МОРГ» здесь никогда не было.

Перебегаю пустынную улочку.

За долгие годы службы, я лишь раз поднимался по ступеням, к парадным дверям. Тела хранятся не здесь. Внизу. В холодных катакомбах подвала, железная дверь которого прячется внутри бесцветного двора.

Огибаю облезлый дом.

У входа в страшное подземелье никого нет. Только погнутое алюминиевое ведро, наполненное пустыми бутылками из-под пива. И горы обсосанных до фильтров бычков.

Застываю в нерешительности.

Они не будут искать меня здесь. Я уверен. Оборвав след у вокзала, я намеренно натолкнул их на мысли о поездах.

Тогда почему я не могу войти? Чего боюсь?

Правда приходит из глубины.

Ты боишься ее. Оксану.

Да. Это так. Теперь, зная, что она видела, через что прошла, я не смогу дотронуться до ее рук. Я боюсь, что она распахнет глаза и оскалится тонкими зубами-иглами. А холодные пальцы вцепятся в мое запястье, оставляя темные полосы синяков.

И я не сумею даже закричать.

Вот, чего я боюсь на самом деле.

Но сейчас, этот дикий страх не имеет значения. Обратного пути нет.

Отворяю тяжелую дверь так широко, как позволяет ограничитель. Серое утро вливается внутрь, стекая по пыльным бетонным ступеням мутной жижей. Она перемешивается с желтой мочой одинокой лампочки, превращаясь в смрадное болото. Из подвала веет холодом. Не живым, который царит на улице. Искусственным. Мертвым.

Ступаю на лестницу, придерживаясь стены.

— Господи Боже… — шепот въедается в сырое пространство. — Помоги мне найти ее.

Отпускаю дверь. И, собравшись с силами, спускаюсь в белые коридоры морга. В пустоту и тишь страшного подвала.

Иду по растрескавшейся от времени плитке. В объятиях криво побеленных стен. Вперед, к дверному проему, за которым кроется безнадега и тьма. И уже сейчас вижу края столов, накрытых простынями.

На полу, у самого порога, блестят капли чего-то красного.

Вхожу в укрытую мраком секционную, гудящую холодильными агрегатами. Ее размеры всегда поражали мое воображение. Вот и сейчас я не могу различить границ. Только множество столов с телами. Друг за другом, как барханы в снежной пустыне. Некоторые из них испачканы бурым. Вижу это в свете далекой лампы, мерцающей под потолком.

Почему здесь никого нет? Ни одной живой души?

Облизываю иссохшие губы. Звать кого-то в таком месте мне не хочется.

Как я сумею отыскать ее в этом аду?.. Снимать каждый саван, вглядываясь в мертвые лица, у меня не хватит сил. Но, что тогда?

— Куда они отвезли тебя, Оксана?

Я знаю, что за стеной, есть еще один коридор, ведущий в небольшое помещение, увешанное хирургическими ножами. Именно там патологоанатомы проводят вскрытия.

Возможно, стоит начать оттуда.

Осторожно, стараясь не задеть тела, пробираюсь между столами. К свету, что холодными каплями падает с потолка, собираясь в бледную лужу под ногами.

Что ты ищешь здесь, Антон? Зачем ходишь по кругу?

Ответы принадлежат только мне. Я знаю, зачем пришел.

Сворачиваю в белый коридор, пропитанный химической вонью. Разбитая плитка хрустит под подошвами. Странно. Зная, что этот звук принадлежит мне, я не могу поверить. Мне кажется, что где-то рядом, некто страшный и злой, рвет мертвецам зубы. Так, что ломаются корни, выворачивая мякоть десен. И бордовая кровь наполняет раскрытый рот, сбегая по подбородку…

Оборачиваюсь!.. Никого.

Я не должен поддаваться кошмарам. Но, что делать, если они реальны? Как спастись от них тогда?

Вход в прозектуру завешан лентами полиэтилена. Внутри горит свет. Сквозь муть пленки различаю очертания стола с обнаженным телом на нем.

Это она.

Страх горькой слюной скапливается под языком. Ползет ознобом по шее.

Уходи. Пока еще можешь. Ты же видишь — здесь что-то не так.

У меня нет выбора.

Убираю прозрачный занавес в сторону.

На столе никого нет.

— Что за?..

Я видел ее! Только что. Собственными глазами…

Ты уверен, что это была она?

Голос синего костюма выползает из глубины.

Уверен в том, что видел?

Но если это была не она…то кто?

В груди, испуганным птенцом, бьется сердце. Ломает крылья.

С острых краев стола капает кровь.

Переступаю порог, стараясь держаться стены. Комната не открывается мне. Прячется за переполненными стеллажами. Вижу только ржавую раковину в дальнем углу и кучу черных мешков под нею. Из крана, извивающимся ручейком, бежит вода.

Никого из живых.

Задеваю плечом висящую на стене болгарку. Скрипит. Раскачивается на шнуре. Замечаю, что вилка подключена к сети.

У анатомического стола, на подставке, лежат кривые реберные ножницы. Измазанные кровью. На лезвиях — куски сырой плоти.

Подхожу ближе.

На столе что-то есть. Наклоняюсь, пытаясь разглядеть.

Коробка компьютерного диска. И несколько букв, выведенных на крышке.

М… Д…Е…ИК.

Отшатываюсь к стене, спиной ударяясь о кафель.

Господи!

Рука ныряет под пальто, но вместо пистолета хватает пустоту. Оружие осталось у стаи.

В испуге гляжу по сторонам.

Эта тварь здесь! Не знаю как, и не знаю зачем, но убийца снова пришел в то же место, что и я. Как будто знал. Словно следил за мной.

Тянусь к диску. Пальцы погружаются в свернувшуюся вязкость. Достаю. Обтираю об рукав…И, в это время, замечаю в стеллаже единственный просвет. Щель, за которой кто-то стоит.

Не спуская глаз с белой фигуры, снимаю со стены болгарку. Прорезиненная рукоять вливается в ладонь. Длинный провод кольцами сползает на пол.

Теперь мой черёд играть не по правилам.

Бесшумно прижимаюсь к полкам. Шнур пилы повисает в воздухе. Его длины как раз хватит, чтобы обогнуть угол стеллажа. И нанести удар.

Когда-то давно, мы верили, что мир можно изменить иначе. Что темнота, это удел убийц.

Теперь все те думы кажутся сном.

Кладу палец на красную кнопку.

И выхожу из укрытия.

Взвизгивает резочный круг. Но тут же утихает.

Манекен в белом халате улыбается мне пластмассовыми зубами. Тянет руку для приветствия. Голубые глаза, подведенные тушью, глядят в стену.

— Чтоб тебя…

Кладу пилу на полку стеллажа.

За тонкой спиной манекена, прячется заваленный бумагами стол. Он жмется к стене — деревянный изгой в мире стальных подонков. Его кривые ножки, под тяжестью взваленной ноши, грозятся разъехаться в стороны, разметав по полу листы, с именами ушедших. Белые прямоугольники, испещренные морщинами строк.

На столе горит лампа.

Щелкаю выключателем.

Сквозь вонь химикатов пробивается запах человеческого пота. Среди мертвых ароматов спутать его с чем-то не представляется возможным.

Здесь кто-то был. Еще совсем недавно.

Работал — засаленный табурет отодвинут к стене. Писал — ручка, с обгрызенным колпачком, лежит у одной из бумажных кип.

Откуда столько смертей?

Просматриваю несколько отчетов о вскрытии. Каждый, похож на предыдущий, словно близнец, испачканный родовой слизью. И только имена не имеют сходства. Черные буквы, наполняющие смерть жутким многообразием.

Заглядываю под стол. В пластиковом ведре — окровавленные комки резиновых перчаток и то, что я искал. Смятый листок бумаги. Рассказ о том, что привело молодую девушку на разделочный стол.

Выуживаю его двумя пальцами.

Бережно разглаживаю ладонью, смазывая чернила. Читаю.

Худые, уродливые слова, сливаются в колючую проволоку, терзающую глазные нервы.

Ее тело вскрывали. Поле внутреннего исследования, заполненное до краев, пестрит научными терминами.

Вспоминаю пыточный столб, почерневший от крови. Жуткие, ржавые крюки, вбитые в него сильной рукой. Убогую клетку, изготовленную в спешке. Страшную цепь.

Ее лицо. Там, у раскрошившегося от времени плинтуса. Темная яма рта, под бледными скулами. И зеленые глаза, с красными трещинами лопнувших капилляров.

Там, где она искала любовь, жила только смерть.

В обстоятельствах дела, в самом верху листка, предположение о том, что жертва пыталась сбежать. Объяснение тому, почему убийца применил к ней такую физическую силу. Ее смерть не доставила ему удовольствия. Она была быстрой.

— Так значит, ты могла спастись…

Почему я не подумал об этом сам, после того, как побывал в подвале?! Почему не смог понять? Поднимаясь по ступеням, убийца уже не жаждал смерти так, как внизу. И только когда гнался за Оксаной, пытаясь остановить, хватая пальцами ее тощие предплечья, только тогда… В нем пробудился настоящий зверь. И он выпустил его на волю.

Пробегаю глазами по описаниям ран.

Вижу, как он бьет ее. А кровь, искрящимся бисером разлетается в стороны. Слышу, как она кричит, пытаясь защититься. Как ломаются и отходят от мяса ногти. Как ударяется о пол ее затылок. И как волочится по доскам тяжелая цепь.

Боже…

Она лежала без сознания, у стены, а он в это время ломал ей колени. И понимал, что не сумеет остановиться.

И, какой бы быстрой ни была смерть, он успел наполнить ее болью.

«Потеря крови, вызванная травматическим шоком»

Перечитываю диагноз несколько раз.

Умерла от боли.

Кладу отчет на крышку стола.

Почему они так доверяли ему? Почему шли за ним?

Перед глазами плывут образы грязного рва, заполненного чавкающим месивом. Сколько тел похоронило под собой обрушившееся подземелье? Вижу бледные пальцы, с налипшей грязью. Черноту, забившуюся под синие ногти.

Их было много. Слишком много для простой случайности. Следуя за ним, девушки не должны были видеть его лица.

Вспоминаю тела, болтающиеся на крюках. Блеск обнаженной плоти…

За стеллажом что-то щелкает и падает на пол. Резко оборачиваюсь и вижу, что шнур болгарки больше не провисает в воздухе. Лежит кривой линией на кафеле.

Замираю. Слышу, как шелестят полиэтиленовые занавески. Кто-то проходит сквозь них, удаляясь в коридор. Улавливаю еле различимые шаги босых ног.

Рассматриваю прозектуру через щель, старясь унять испуганное сердце. Но вижу только анатомический стол, залитый кровью.

Во что верил я, борясь с собственными демонами? В справедливость закона? В свет, разгоняющий тьму? В людей, в чудовищ? Та девочка, что умерла под колесами моей машины, во что верила она? И почему в этой темноте, я до сих пор не увидел проблеска ее широких глаз?

Осторожно выхожу из-за стеллажа, держась холодной стены. Замечаю огрызок провода, торчащий из розетки, его разноцветные жилы, разорванные чьей-то сильной рукой. Не чувствую присутствия человека. Ощущаю запах чего-то неживого. Здесь, внутри мира рухнувшего во тьму.

Сжимаю мокрые от пота кулаки. Грязные капли падают на пол. Въедаются в него серыми кляксами.

Подбираюсь к краю выхода. Отодвигаю угол пленки, стараясь рассмотреть коридор. Но он открывает мне лишь свою часть, залитую электрическим светом. Она пуста.

Всего шаг. От страха к правде. И я делаю его. Но застываю, зажатый тисками белых стен. Не верю.

В коридоре кто-то стоит. Человеческая фигура, скрытая саваном простыни.

По горлу моему сползает озноб. Сухой и острый, он мешает дыханию, режет гортань. И боль эта, заставляет дрожать мои руки.

— Кто ты?

Слышу свой шепот. Трещины на высохших губах заполняет красная соль. Но фигура молчит.

— Я найду его, слышишь?!

Я уверен, это она. Оксана. И поэтому, повторяю снова:

— Я найду его…

В желудок вползает боль. Крюками, на концах щупалец, она принимается рвать мои внутренности. Но я не боюсь больше.

Иду. По хрустящей плитке. К ней. Грязные пальцы тянутся к простыне. Оставляют на ней черные шрамы. И, медленно, стягивают с тела…

Это не она! Господи!..

Отшатываюсь назад, и тут же, с громким хлопком, взрываются лампы, осыпая гаснущий коридор бледными искрами. Заплетаюсь в собственных ногах. Падаю. И слышу дикий визг чудовища, которого только что видел. Его страшный, мертвый голос.

Дышу. Отползаю обратно, за полиэтиленовый занавес, стараясь спрятаться за стеной, но мокрый пол залит чем-то липким. Скользит.

Господи! Что здесь творится?!

Кровь.

Когда простынка соскользнула с головы, я увидел! Уродливого старика, с клочками редких, седых волос, на пораженной пигментацией голове. Его рот — яма, полная острых, окровавленных зубов, — раскрылся…

Тварь смотрела на меня. Мутным туманом глаз. Она видела.

Поскальзываюсь, пытаясь подняться. Ударяюсь о разделочный стол, заставляя греметь каленую сталь. Перед глазами мелькает залитый кровью потолок. И белые полоски мерцающих ламп.

Встаю, не спуская глаз с темного дверного проема. Пытаюсь отдышаться. Проглотить горькую пену страха, застрявшую в горле. Но ничего не выходит, потому что…

Темнота молчит, но я знаю, чудовище там. Смотрит. Ждет, пока погаснет свет.

Когда-нибудь, мы все погибнем во тьме. Захлебнемся ее водами, лишь только последний луч солнца, прекратит освещать наш путь. И если это конец, я готов.

Кровавые змеи извиваются и шипят от жара ламп. Сворачиваются безликими тенями, погружая комнату во мрак.

Все застывает вокруг.

Беги!

Черная тень прыгает на меня из коридора, не давая ответить.

Я не побегу!

Осклизлые пальцы впиваются в шею. Продавливают в ней кровавые дыры. Липкие ручьи заливают кадык. Хватаю мертвые, худые запястья. Пытаюсь сорвать их. Вижу, как тварь раскрывает пасть. Слышу, как двигается между челюстями мерзкий язык. Как он прилипает к нёбу в поисках красной влаги.

— Тв. арь… — цежу сквозь зубы, и, неимоверным усилием, вытаскиваю из шеи кривые пальцы. Из ран брызжет кровь. — Что…ты…за…тварь?!

Чудовище что-то говорит, шипит горлом, не закрывая рта. Но я отталкиваю его к стене, не разбирая слов. Мразь рычит, и снова кидается на меня, не давая опомниться. Сбивает с ног, заваливая на железный стол. Держит за ворот расстегнутого пальто, срывая пуговицы. Тянется зубами к горлу.

Со всего маху бью справа. В острую скулу, ломая лицевую кость. Рвется кожа, выворачивается наизнанку гнилая плоть. Тварь мычит, лязгая зубами. Слюна из черного рта липкой паутиной обвивает мое лицо. Краем глаза, слева, замечаю мелькнувшую тень. И тут же сокрушительный удар поражает меня в челюсть, выламывая коренные зубы. Изо рта, вместе с бордовой пеной, вылетают куски десен.

— Ооо, чееерт…

Мой стон. Где-то далеко. В мире, не знающем солнца.

Сплевываю осколки зубов. И снова слышу это шипение, складывающееся в страшные, древние проклятия.

— Incubus, incubare, follet, alb, duende, folleto, lilu…Lilu…

Зловонное дыхание приближается к лицу.

Беспомощно шарю руками по сторонам. Ударяюсь пальцами о подставку для инструментов. Слышу глухое дребезжание…

Зловонный шепот. Рядом. Через открытый рот, сквозь горло. Чувствую, как сухой язык слизывает с моего горла горячую кровь. Как тонкие, фиолетовые губы расходятся в ухмылке.

Сжимаю в кулаке рукоять реберных ножниц. Выдыхаю.

— Подыхай!

Бью. Под челюсть, в шею. Снова и снова, слушая бешеный визг чудовища, ощущая, как кривые лезвия разрывают горло пополам, разламывая хрящи и кости. Из рваных ран хлещет черная кровь. Заливает мне руку, брызгает на лицо, но я не останавливаюсь. Бью чаще и сильней.

— Подыхай, подыхай, подыхай!..

Злая пена застревает между зубами.

И даже когда тварь замолкает, обмякнув на моей груди, я продолжаю бить. И останавливаюсь только, когда голова уродливым фурином повисает на позвонках и сухожилиях.

Сплевываю вязкую черноту.

— Гадина…

Ножницы глухо звякают о кафель.

Кем бы ни было это существо, оно вышло из тьмы. Из самых дальних ее комнат, двери которых заперты тяжелыми печатями света. Их невозможно открыть изнутри. А значит…

Сталкиваю груз тела вниз. Оно скользит безвольно, будто мешок перемороженной картошки, сброшенный на дно погреба

С трудом встаю со стола. Челюсть пульсирует. Ноет. Нащупываю языком глубокие ямы в деснах забитые обломками корней. Сплевываю. Снова и снова. Но кровь не останавливается.

Лампы продолжают гореть. В агонии.

Мне нужно уходить.

— Кто ты?

Склоняюсь над тварью, пытаясь различить черты, изуродованного ножницами, лица. Но память молчит. Вижу раззявленный рот над черной дырой горла, и вспоминаю, как из него несся этот странный, гнилой шепот. Ответ на мой вопрос.

Инкубус. Альб. Лилу.

Его имена.

Я не знаю, что они означают, не знаю, сколько зла в себе несут. Но знаю другое. Их обладателей можно убить, их злость не бессмертна. А значит, я сумею поквитаться с той тварью, которая убивает девушек. С тем монстром, который убил Леру.

Иду к выходу из морга. Держусь стен, оставляя на них красные полосы и подтеки. Не думаю о том, куда должен идти. Доверяюсь судьбе. Верю в то, что она прозрела после долгих лет слепоты. И ведет меня туда, где, наконец, я обрету свободу. И начну жить заново.

Ты сможешь дойти?

Киваю.

Путь будет долгим. Но в конце ты обретешь то, что ищешь.

Я верю в это. Всем сердцем.

Тогда ответь мне.

Голос вожака стаи во мне никак не уймется.

Почему ты не нашел ее здесь? Почему вместо Оксаны ты отыскал какого-то старика с острыми зубами? И почему он хотел тебя убить?

— Потому что ее забрали. Потому что ее больше нет.

Поднимаюсь по ступеням. Толкаю дверь. Она скрипит, не желая делиться утренним светом, но я требую сильней, и она поддается.

На улице ливень серыми цепями хлещет округу.

Ты обещал ей придти, Антон. Обещал проститься. Ведь ты единственный, кто может ей помочь.

Голос моей потерянной любви. Но, наверное, сейчас, я просто выдумываю его себе, чтобы заполнить пустующее сердце.

Ты никогда не выполнял своих обещаний!

Выхожу под дождь. Подставляю струям лицо, смываю кровь. Сдираю с головы грязный бинт. Мою ладони.

Вода очищает. Придает сил. Она настолько чиста и невинна, что я боюсь уронить в грязь даже каплю. И понимаю, что чувствую себя молодым. Тем мальчишкой, который когда-то верил в свет. И искал в людях лишь добро.

— Я приду.

Голоса молчат. Они знают это. Потому что именно там, у последней черты, я встречусь с ней, и она расскажет мне всю правду, прежде чем уйти навсегда.

Но нужно торопиться. Пока она не забыла. Пока не перестала существовать в моем мире.

И я бегу. По скользким валунам города, перескакивая дрожащее в лужах небо. По коридорам каменного лабиринта, который выучил за жизнь, как молитву. Стараясь не замечать светящихся брызг, летящих из-под ног. Пытаясь унять сверло, скрипящее в груди. Я бегу все быстрее, боясь нарушить светлое обещание, которое дал. И о котором забыл, погрузившись во тьму.

«Мы все уйдем из тихого места».

Так мне говорила мама, когда я рыдал у отцовской фотографии. Она брала меня за худые ладони, и улыбалась, стараясь сдержать слезы.

«Мой милый мальчик, мы уходим, но оставляем память. И она живет, пока те, кто остался, помнят».

«Что это за место, мам?»

«Дом, в котором никто не умирает. Там очень спокойно»

«И мы…мы тоже будем там жить?»

«Да, сынок. Когда-нибудь. Но сейчас, мы всего лишь гости. Те, кто приходит на время»

«А папа? Он там?»

Ей было трудно. Но она улыбалась.

«Да, Антон. Папа сейчас там»

Дом, в котором живет бессмертие. Так она говорила о кладбище, где было сыро даже под раскаленным июльским небом. Я не боялся этого места. Но и не любил. Наверное, потому, что пустой цинковый гроб напоминал мне осиротевшую комнату, в которой не было хозяина, и оттого гостей там никто не ждал. Дом, где никто не умирает, всегда казался мне запертым.

Тем местом, в котором жила только чужая память.

И даже со смертью мамы, ничего не изменилось. Я перестал помнить. И дом, о котором она мне рассказывала в детстве, вдруг исчез, обернувшись туманной дымкой, окутавшей поросшие мхом надгробия.

Сколько я не был у нее? Сколько забыл? И как долго не говорил о своей любви?

Бегу быстрее, сжимая кулаки. Сквозь шум дождя, по опустевшим улицам, под унылым взглядом октября. Я дышу, вижу. Я слышу. Но не чувствую больше. И понимаю, что мимо меня, растягивая время липкими нитями, проносится безликая темнота, которую я называю памятью.

Я слишком заигрался. Я поверил в смерть, будто в бога. И она улыбнулась мне, взяв под руку. Уводя с собой в холод и мрак разрушенных цивилизаций. Туда, где во тьме обитают лишь человеческие кошмары, жаждущие крови. Я видел их. Не всех, но многих. И верил, что жизнь не может быть другой.

Господи, сколько времени прошло? Сколько лет я шатался по этим пустым коридорам, выискивая свою, несуществующую правду?

Ты был там очень долго, Антон. И не сумеешь уйти так просто.

Голос из бездны. Мой голос.

Куда ты бежишь? Ты не сможешь спрятаться от нас, потому что мы в тебе!

Дом, где никто не умирает. Моя последняя надежда.

Ты не сможешь!..

Не слушаю.

Я рядом.

Останавливаюсь, сбивая дыхание. Смотрю.

По каменному забору стекают ручьи. Скребутся о небо острыми пиками, потревоженные ветром, ржавые створы ворот. Стучит о косяк, монотонно и глухо, незапертая калитка.

Делаю шаг. Оглядываюсь.

Монолит города остается позади. Непоколебимая скала, выточенная временем. Пишет свою историю. Есть ли в ней мое имя?

Отворяю тяжелую калитку. Захожу.

Здесь ничего не изменилось. Все так же сыро. И горько.

Деревянные кресты мокнут. Темнеют. Сползают в грязь, наваленные кучами, венки. И лица умерших возникают передо мной, требуя тепла.

Место, где живет бессмертие…

Я чувствую призраков. Они ждут тех, кто помнит. Тех, кто мешает им уйти.

Шепчут их имена.

Кладбище кажется бесконечным. Могилы тянутся неправильными линиями за горизонт, множась сотнями, под зеркальным осколком неба. И каждый мой шаг, выпускает на волю все новых и новых его пленников. Они выходят из комнат, гремя тяжелыми цепями, и я вижу, как они устали. Как отчаялись скинуть оковы и покинуть это место, ставшее для них тюрьмой. Мокрые от слез, худые и голые, посреди леса из крестов, они сами превращаются в памятники, окутанные приторной дымкой боли.

Нет ничего страшнее для мертвых, чем бессмертие, подаренное живыми.

Ливень истязает землю. Шипит от наслаждения.

Осторожно пробираюсь по скользкой глине, между детскими могилами, и вижу, наконец, живых людей. Траурную процессию в черных тонах. Точки зонтов. И красную полоску гроба, похожую на хирургический разрез.

Подхожу ближе. На то расстояние, которое позволяет мне проститься с ней. Я вижу ее всего секунду, некий миг, полный красоты и боли. Ее лицо. Бутон белой розы, уложенной бережными руками, на красный шелк последнего признания.

По бледным щекам ее течет дождь. Капли, обнажающие правду. Смывающие тональный крем с фиолетовой кожи.

Слезы неба, подаренные ей одной.

Время прощания.

Навсегда.

Ее лицо, наполненное умиротворением и спокойствием, ускользает, исчезая под ярко-красной ширмой. После стольких лет поисков и разочарований она, наконец, обрела свободу.

Может ли быть счастье в этом? Та настоящая любовь, которую она так искала?

Гроб, перекосившись на веревках, медленно опускается в могилу. На грязное дно, где ползают клубки, потревоженных лопатами, червей.

Я не знаю ответов. Но хочу верить в то, что эта девочка найдет все, о чем мечтала.

Комья липкой земли летят вниз, кляксами расползаясь по красной обивке. Вспыхивает молния, словно вспышка фотоаппарата, фиксирующего горькую память. А где-то вдалеке, в другом измерении, раскатисто гремит гром, зовущий жить.

Я жду. Но Оксана все не приходит.

Люди у могилы молчат. Прячут лица под зонтами. Держатся за руки.

Знают ли они, как она умерла?

Захлопываю пальто, собираясь уйти.

— Прощай…

— Вы знали ее? — детский голос за спиной заставляет меня вздрогнуть.

Оборачиваюсь.

Девочка-подросток, в смешном клетчатом кепи, смотрит на меня из-под зонтика, не отводя глаз.

— Я…да, немного.

Ее большие зеленые глаза кажутся мне знакомыми.

— Вы промокли. Хотите под зонтик?

— Нет, я… — слова застревают в горле. Я помню. Ее школьную фотографию. И свои дрожащие руки. Помню и то, как блестели эти зеленые глаза, под черным небом раннего марта. Будто звезды.

— Почему вы грустите? Вы ждали кого-то, кто не пришел?

Она выскочила на дорогу так неожиданно, так просто… Худенькая фигурка неразличимая в свете фар. Я не успел ударить по тормозам. Я торопился домой…Мой джип тащил ее под днищем двадцать пять метров, высекая из асфальта россыпи красных искр. Смерть была мгновенной.

Она не видит моих слез, смешавшихся с дождем. Не слышит, как стучит мое сердце. И не знает, сколько слов предназначенных ей, умирают сейчас во мне, обращаясь в тлен. Она просто улыбается. И от этого вдруг, становится теплей.

— Я ждал…ее, — смотрю на то, как мелькание лопат превращается в холм.

Девочка следит за моим взглядом и пожимает плечами.

— Она умерла. И не сможет прийти.

— Я знаю. Но все равно жду.

Она хмурится, пряча улыбку:

— Вы знаете, как им от этого больно?

Да. Я знаю. Но так ли много, чтобы понять?

— Да, я…

— Тогда почему вы держите меня?! Если знаете, почему держите?!

По щекам ее ползут прозрачные слезы. Но она не видит их. Смотрит на меня. Требует ответа.

— Я не знаю…Прости…Я…не знаю почему!

Округа замирает. Блестит в молчании, отражаясь в испуганных зеленых глазах.

— Вы так ничего и не поняли?

— Что!? Что я должен был понять?!

Кричу.

Она делает шаг назад, и вдруг, на лице ее, одна за другой начинают появляться кровоточащие раны.

— Вы искали не Оксану. Все это время, вы искали только меня.

Темная кровь узорами разрисовывает кожу. Капает на одежду, замарывает зубы.

— Остановись. Прошу тебя…Не делай себе больно…

— Я не могу это остановить. Вы — можете.

— Как? Скажи как?!

— Вы должны отпустить. Освободиться. Ведь в Оксане вы увидели меня. Такой, какой я никогда уже не стану. Обычной девушкой ищущей любовь. И потому, впервые за долгие годы, вы так сильно почувствовали чужую боль. И поняли, что существуете во тьме.

— Я так виноват перед тобой…

— Вы делаете мне больно. Посмотрите… — она истекает кровью все сильней. Темные пятна дырявят одежду. — Каждый раз, когда вы так думаете, я возвращаюсь туда. Под колеса вашей машины.

В любом детском взгляде. На каждом перекрестке. Дома, в хмельной вечерней тоске. Я дарил ей бессмертие, наполненное болью. И она, не имея выбора, принимала этот страшный дар.

— Прости меня…Я не знал, что это так…

— Вы не помните, как меня зовут, верно?

Она права. Я помню все, кроме имени.

— Нет.

Раны больше не кровоточат. Исчезают. И она снова улыбается мне.

— Вы вспомните. Когда освободитесь. Но эта память будет уже совсем другой. Идемте.

— Куда?

Девочка удивленно глядит на меня. И растерянно пожимает плечами.

— К Оксане.

У могилы никого нет. Те, кто пришел проститься, исчезли вместе с дождем. Тяжесть туч поднялась высоко в небо, увлекая за собой сталь серебряного занавеса. Оставляя на деревянной сцене лишь мокрые следы случившейся драмы.

Мы не опоздали.

Сжимаю в руках смятый билет.

Мы пришли вовремя!

— Идемте. Она хочет вам кое-что показать.

Свое бессмертие?

Следую за узкой детской спиной. За красочным узором зонта. Скольжу между оградами и памятниками, стараясь не отставать. Принимаю все так, как есть. Это место. Эту память.

Карабкаюсь к свету.

Когда я хоронил маму рядом с пустой могилой отца, я надеялся, что она не почувствует холода. Ведь она всегда верила в то, что это место, вместе с каменным обелиском, оградой и цепями, и есть отец. Что тело его осталось там, в далеких ущельях гор, но он вернулся к нам каплями дождя, и пропитал эту землю насквозь. Быть может в этом мама видела настоящее бессмертие?

Когда все закончится, я приду к ней. И скажу о том, как сильно я люблю.

Зонтик останавливается. Открывает мне детскую улыбку.

Смотрю поверх нее.

У каменного забора, прижавшись к нему крепкой бревенчатой спиной, стоит резная беседка. Она пуста.

— Идите, она ждет, — девочка уступает мне дорогу.

Но я не двигаюсь с места.

— Я…никого не вижу.

— Увидеться после смерти вам не дано. Но Оксана сказала, что вы все поймете. Что услышите ее. Идите. Потому что и мне пора.

— Ты уходишь?

Она кивает. И вдруг говорит:

— Они забывают обо мне. Приходят все реже.

— Кто?

— Родители. У них малышка. И когда она смеется, они забывают. Наверное, это не плохо, да? Ведь я хочу, чтобы они были счастливы.

Я не знаю ответа. Но она ждет. Маленькая девочка с сильным сердцем. И я соглашаюсь.

— Да. Это не плохо…

Она улыбается и счастливая уходит прочь. Исчезает навсегда в лабиринтах миров. И только яркая точка зонта, все еще пульсирует в моих, потерявших цвет, глазах.

Поднимаюсь в беседку по мокрым ступеням. На лакированном столике стоит включенный ноутбук. Заставку охраняет черная пантера.

Достаю из пальто скользкую коробку диска. Стараюсь удержать прыгающие буквы.

Она сказала, что я пойму. Что услышу.

Сажусь на твердую скамью. Острая спинка врезается в уставший позвоночник.

Время тайн отсчитывает последние секунды.

Провожу пальцами по влажному компьютеру. Нащупываю кнопку выброса.

Привод протягивает мне раскрытую ладонь. Требует. Ждет.

Перекрестки, на которых я стоял, не зная пути, дрожат, проникая друг в друга. И в тот момент, когда диск исчезает внутри ноутбука, я понимаю. Дорога одна. Она не оставляет выбора, потому что ведет к правде.

И, я делаю шаг.

Монитор превращается в пульсатор. Мерцает розовым светом. Дергается, выхватывая яркие, смазанные образы и вдруг, наполняется застывшей тьмой. Тьмой, в которой нет ничего, кроме истины ее голоса. Он проникает в меня холодным, зазубренным лезвием. Рвет внутренности, подбираясь к сердцу. И из экрана, на запах моей боли выползают черные щупальца, сочащиеся слизью. Тянутся к моему лицу. Обжигают кожу.

Слышу истошные вопли новорожденных. Чужие женские голоса. Пытаюсь ухватить щупальца, но они выскальзывают из ладоней, обвиваясь вокруг шеи. Стекают под одежду, обнимая тело и…пронзают желудок. Огненная волна прокатывается под кожей, выжигая кровь. Напрягаюсь, пытаясь вырваться из страшных пут, но от никчемных попыток становится лишь хуже. Синими червями пульсируют вены. Ползут к вискам. И в это время, темная слизь вливается ко мне в глаза.

Но я не слепну.

Я вижу.

«Увидеться после смерти вам не дано»

Ее глазами.

Часть 2

Странная жизнь странной девушки

Мне снова снился этот сон. Странное видение, пронизанное похотью, похожее на животное, взмокшее от пота и крови. Жестокое и такое желанное, что даже неминуемая гибель не могла заставить меня остановиться.

Я не хотела просыпаться.

Наверное, так должно быть. Мир, в котором правила любовь, взорвался, будто воздушный замок, где-то высоко в небе, оставив нам в наследство вечные поиски своих обломков.

Книжки со сказками о принцессах, которые я так сильно любила в детстве, сгорели в заляпанной сажей печи. Я помню, как их страницы полыхали, давая рост огню, когда я вся в крови, босиком возвращалась домой, сквозь пустоту ночного города. А добравшись до дверей, поняла, что место это домом мне никогда не было. И усевшись на грязные ступени, я впервые подумала о том, что любовь нужно искать. Что она единственный клад, достойный того, чтобы посвятить его поискам всю оставшуюся жизнь.

Когда я была маленькой, мы с родителями жили у подножия гор. В том месте, где каждый знает, что такое Бобырган, и где шепот природы обретает смысл, превращаясь в человеческую речь. Каждое утро я выбегала из дома, и кружилась под синим небом, чувствуя, как тело мое наполняется легкостью. В те мгновения я думала, что полечу. Я была уверенна в этом, потому что знала, что могу. Что умею. Поселок просыпался, осторожно приоткрывая глаза, а я уже бежала прочь от его взглядов, туда, где не было никого, кроме одиноких сосен и ветра, танцующего на обрывах скал. Там, упав в высокую траву, я ждала его. Я мечтала, чтобы он пришел и освободил меня, забрав с собой в далекое и волшебное королевство. Мой принц. Моя судьба. И любовь.

Я никогда не прекращала ждать.

Кто может сказать, насколько я сильна? Сейчас. Когда я умираю, отравившись больной любовью. Кто в силах бросить камень в хрупкую девочку, освободившуюся от злых чар? Высокая башня не смогла меня удержать. Я покинула ее, растворившись в ярком пламени заката.

Огни большого города манили. В них я видела отражение его глаз. Его улыбку. Он звал меня по имени, и я понимала, что дойду. Ведь я любила его больше жизни.

Мир… из окон башни, он казался мне темным и пустым. Я видела, как умирали рыцари, сражавшиеся за мое сердце. Как убегали в ужасе трусы. И как огонь, испепелял время, обращая его в прах. Но все это не имело смысла за неприступными каменными стенами. Все это происходило не со мной. И однажды, пока спали стражники, я сбежала. Потому что должна была заполнить пустоту собою. Потому что впервые за годы заточения услышала его голос. Его зов.

Все было обманом. Ловушкой, которую сплела задолго до моего побега паучиха по имени Смерть.

Я бабочка, бьющаяся в паутине. Не избранная. Одна из многих. Глупая принцесса, бросившаяся на поиски выдуманного принца, попавшего в беду. Забывшая о том, насколько опасен и жесток мир за стенами башни.

Это моя история. Сотканная из боли и страданий. Дорога из битого стекла, пройти по которой сумеет не каждый. Но ты…я знаю, ты не боишься. Потому что тебе нужны ответы, ради которых ты пойдешь так далеко, как потребуется. Твои ноги превратятся в кровавые дыры, и ты никогда не сможешь вернуться обратно, но получишь то, что ищешь. Все до последних ядовитых капель, к смертоносной горечи которых так стремишься.

Идем со мной.

Смелее…

— …Мне страшно. Этот сон. Снова. Как игла, пронзающая веки спящего. Он проникает в меня снаружи, доставляя адскую боль и я чувствую, как теплая кровь струится из зрачков, заливая скулы. И вот тогда я просыпаюсь. А потом еще долго лежу в кровати, боясь пошевелиться.

Мне кажется, он все еще рядом. В комнате, — замолкаю, отворачиваясь от ноутбука. Сашка сидит на диване в позе лотоса, и смотрит ошарашенными глазами. Глубокими и темными, будто бездна ночного Алтая. — Что скажешь?

— Это ты сама написала? Про иголку в глазу? — она морщится. — Брр…мерзость. Но впечатляет. А что снится?

Ее короткие волосы манят прикоснуться к ним. Блестят муссом в свете дня. Рву нить разговора.

— Оксана? — она щелкает пальцами. — Прием-прием.

Смеется.

— Я… — вспоминаю вопрос. — Да, я сама. Это на самом деле так мерзко, Аль. И потом, я чувствую, что этот… человек…из сна, он каким-то образом перебирается в реальную жизнь, сюда, в эту комнату. Но потом исчезает.

— Фредди Крюгер?

Ловлю ее улыбку, как солнечного зайчика. Стараюсь не замечать собственных туч.

— Нет. Что-то другое. Фантом. Он хочет играть, но…игры его слишком страшные и…кровавые. Боюсь признаться, но иногда мне нравится…

— Ну-ка, девочка, ну-ка!? С этого места поподробнее.

Задумываюсь. Что я могу рассказать ей? И что готова?

— Я прочитаю тебе. Я тут набросала кое-что по памяти…

— А курсовую набросала?

Игнорирую. Учеба тянет меня вниз, не позволяет мечтать. Хотя и это — далеко не мечты:

— Странный дом, с подвалом, в котором убивают людей. Болью там пропитан каждый сантиметр, каждая молекула сырых от крови стен. Там так холодно, что я принимаю блеск острых скальпелей, за бахрому инея, выросшего на металлическом столе. И почему-то я слышу тихий детский плач, откуда-то из-под лестницы. Он вытекает из щелей красной слизью и растекается по полу бледно-розовым пятном. Обволакивает мои босые ступни. А я не могу пошевелиться, потому что пристегнута к какому-то странному столбу, похожему на пыточные агрегаты из средневековья. На мне почти нет одежды. Кожа горит от свежих ссадин и ран. Ощущаю жар собственной крови, стекающей к ногам. Ее призыв к свободе. К освобождению.

Ничего не будет.

Скрип ступеней знаменует смерть. Она спускается ко мне, и я вижу ее странное, белое лицо. Маску из человеческой кожи, надетую поверх настоящего, живого лица. В руке у моего истязателя плеть, со стальными наконечниками, звенящими, будто колокольчики Фэн-шуй. Его шаги — удары тяжелого молота. Так близко, что я готова умереть. Или проснуться. Но боюсь, что он последует за мной в обе стороны…

Хотя это все, что я записала, я помню немного больше. Иногда человек рассказывает мне о ребенке, плачущем под лестницей. Он говорит, что это мы причиняем ему боль. Именно тогда я понимаю, что не одна. Что вместе со мной здесь томятся еще девушки.

От такой памяти у меня всегда дрожат руки. Вот и сейчас. Прячу их в карманах толстовки.

— Оксан, это просто сны.

Скрипит диван. Тонкие ручки обнимают мою шею. И сразу становится теплей.

— Я помню еще кое-что, — шепчу, но она слышит.

— Мм?

— Веревку, которой он связывает меня. Она мокрая и скользкая, как змея.

— Тебе нужно к психиатру, родная. Он поможет разобраться, что к чему… — скажи это кто другой, я бы взорвалась от бешенства. Но это моя Сашка. Девятнадцатилетний человечек, который желает мне только добра. — К счастью у Александры, как в аптеке, есть все.

Она целует меня в макушку и возвращается на диван. В позу лотоса.

— И психиатр? — разворачиваюсь к ней, скептически улыбаясь.

— Свершилось чудо! Госпожа Алтай вернулась из виртуальной жизни!

— Ну, хватит…

— Да, солнце. И психиатр. Он помог многим девчонкам выбраться из ада. А они помогли ему. Это… бартер.

— Бартер?

Делает неприличный жест рукой у открытого рта. Водит языком за щекой.

— Господи… А деньги он не берет?..

— Сестренка, поверь мне, студенты столько не зарабатывают. Посмотри на это с другой стороны — тебе, мне, всем остальным девчонкам несказанно повезло! В нас есть то, что нравится мужчинам. И это открывает перед нами все двери, разве ты не видишь? А с этим психиатром повезло вдвойне — не каждый в его возрасте способен на ТАКИЕ подвиги.

— Я не буду этого делать, Аль…

— Ну и дура. Кроме него тебе никто не поможет! Хочешь загреметь в дурку? Скатертью дорога!

Когда она злится, у нее краснеют щеки. А еще она выставляет свой острый подбородок вперед, словно пику.

Может ли человек стать самым близким всего за пару месяцев? Сашка стала. Я люблю ее, словно младшую сестру. И очень боюсь потерять.

— Скоро зарплата, — пожимаю плечами.

— Как же я могла забыть, что ты работаешь президентом банка!? Теперь ты не возьмешь меня на свою яхту, да?

Ей не смешно. Она бросает слова так, чтобы ранить. Опускаю глаза. Но она не останавливается.

— Разве ты не видишь, в каком мире живешь?! Детство кончилось, Оксан! Научись жить по-взрослому. Вместо того, чтобы вытирать с пола чужую сперму за гроши, лучше бы научилась вытирать ее со своего лица за реальные деньги!

Сжимаю кулаки внутри карманов.

— Я не вытираю сперму! Я мою полы…

— Рассказывай мне! Что там может быть еще в стрип-клубе на полу? Розы?

Каждую ночную смену я вижу тусклый свет огней. Он стучится в заляпанный грязью пол порочного дома, словно в запертую дверь, и я освобождаю его взмахом мокрой тряпки. Он улыбается мне и ускользает в прокуренный зал, насладиться обнаженными телами. Я не виню его, ведь он не знает другого мира. Вся его жизнь в стенах башни.

— Толстуха подняла плату за квартиру, — вспоминаю огненные кудри хозяйки, обвивающие потную шею.

Сашка кивает. Смотрит на меня с грустью. В ее глазах я всегда вижу огонь. Но единственное, на что он способен, выжечь изнутри ее саму. Она верит в то, что выросла. Но ей всего 19, так же, как и мне. И вера в свою силу, все, что у нас есть. Когда-нибудь мы и, правда, станем сильными. Найдем свое место под солнцем. Но не сегодня. Не сейчас.

— Не думай, что она плохая. Ей просто плевать. А плата не такая уж и большая. Просто ты меряешь ее с высоты своих скудных доходов.

Я знаю, что она права. За эту квартиру я буду держаться так крепко, как смогу. В погоне за мечтой придется смириться с лишениями. И я готова.

Я выучусь и вернусь домой. Туда, где оставила сердце. К подножию гор. К стенам пустующей башни. Я разрушу ее, и на горящих обломках построю новый мир. Прекрасный дворец, с садами и балконами. С ночными огнями. То место, в котором каждая принцесса сможет обрести любовь.

Улыбаюсь мечтам.

За окном, в тепле и безветрии, умирает сентябрь. Он кашляет, и кровь, рвущаяся из его горла, красит листву багрянцем.

Думаю о зиме. Не знаю, какая она здесь, среди камней.

Сашка что-то говорит, и я отвлекаюсь. Переспрашиваю.

— Опять в облаках летаешь? Родители, спрашиваю, будут помогать?

— Конечно… — Я никогда не умела обманывать. Вот и сейчас, острая ложь блестит на виду. Стараюсь спрятать ее в ножнах. — Так, как смогут…

— Само собой. Пойду покурю.

Закрывает тему. Всегда одинаково.

— Иди.

Поднимается к свету. Он пронзает ее, словно рентген, и я вижу, какая она худая. Но не хочу думать о страшном. Наверное, даже ангелам иногда мало крыльев, чтобы летать.

Отцовское лицо мелькает в памяти, как разрушенный временем портрет. Он не хотел, чтобы я уезжала. Думал я стану костылем, на который он сможет опереться. Верил в то, что я превращусь в мать, согнувшуюся пополам от бесчисленных рабочих часов. Когда я уезжала, он кричал мне в спину, чтобы я не вздумала возвращаться.

С матерью, из-за него, я так и не простилась. Хочется верить, что она гордится мной. За то, что я воплотила в жизнь ее мечту. Пошла против его воли.

Но иногда, когда смысл жизни вдруг исчезает, и опускаются руки, я думаю о том, что люди часто сами создают себе монстров. И боятся их, подпуская настоящих чудовищ на расстояние вытянутой руки. В такие моменты я понимаю, насколько тонка грань между безумием и любовью.

Но паруса подняты. И ветер гордости гонит мой корабль прочь от родных берегов. В незнакомую бездну океана.

Сашка возвращается и приносит с собой запах табака. Какими бы дорогими не были сигареты, для меня они все пахнут одинаково. Жжеными легкими. Она курит женские «Vogue», непременно с низким содержанием смолы и никотина. И я только бессильно улыбаюсь, когда она задерживается у ларьков, выискивая свою дозировку яда.

— Грустишь?

Пожимаю плечами.

— Может, развеемся? Подцепим парней, сходим в кино, затрахаем их до смерти…Черт!

Красные капли падают на пол.

Все замирает вокруг. Пропадают звуки и мысли. Исчезают желания. Поднимаю беспомощный взгляд к ее бледному лицу. И вижу, как она зажимает нос рукой. Как кровавые струи бегут по ее ладони и обвивают запястье. А потом — падают вниз.

— Аль…

Она срывается с места, и я слышу, как щелкает шпингалет в ванной. Поднимаюсь из-за стола, держась за край. Боюсь упасть.

— Господи…Аль?

Смотрю под ноги. Переступаю кровавые пятна. В ванной шумит вода.

Прислоняюсь к двери щекой.

Сколько еще я буду верить в сказки?

Закрываю глаза.

Сколько еще несчастий должно случиться, чтобы я повзрослела?

Я не хочу больше быть ребенком!

— Аль? Ты как?

— Все хорошо, мама.

Улыбаюсь. Но внутри все дрожит от страха.

— Точно?

— Да.

Я верю ей. И ненавижу себя за это. Сказки умерли… Кто дал мне право воскрешать мертвецов?!

Что будет дальше, если даже начало такое мрачное?

Во взрослом мире вопросы часто остаются без ответов. Но это означает лишь то, что мы сами не готовы их принять.

Краны в ванной продолжают шуметь. А я стою у двери, не в силах уйти. Слушаю, как гудят в стенах ржавые трубы.

Чем я могу помочь? И на что, действительно, способна?

Любые слова сгорают во мне быстрее, чем я успеваю их сказать. Каждый шаг грозит пропастью, разинувшей черную пасть под моими ногами.

Выбора нет. Сколько бы ни стоило взросление, я знаю, что не готова смотреть на то, как умирают ангелы.

Возвращаюсь за стол, к ноутбуку. Мысли стекают к кончикам пальцев. Капают на клавиши.

Алтарь взросления стоит там, куда добраться сможет только ребенок. За каменным проходом, внутри странной пирамиды, затерянной в тропических лесах. Все стены там исписаны именами и датами. И под каждой надписью, горит нестерпимым светом рисунок, сделанный детской рукой. Всех, кто приходил сюда расставаться с детством, алтарь заставлял обнажать взрослые желания. Показывать наготу тех причин, по которым детство должно закончиться.

Каменный алтарь жаждет крови. Требует жертв. И дети несут ему то, чего он желает. И никогда не возвращаются назад…

— Оксан?

Вздрагиваю.

Сашка стоит в дверном проеме, бледная, как мел. Держится за стену.

— Аль?..

Улыбается:

— Ты не изменишься.

— Ты как?..

Поднимаюсь со стула, и понимаю, что наступила в кровь. И от этого, почему-то, мне становится очень страшно.

— Голова кружится немного. Давление…

Не смотрю ей в глаза. Знаю, она не отведет их. Заставит меня поверить в ложь.

Что ты рисовала на стене пирамиды, Аль?

Обнимаю ее, прижимая к себе. Целую в шею.

Почему так стремилась повзрослеть?

— Странная ты, Оксан. Но я тебя люблю.

— И я тебя.

Насладиться этими мгновениями мне не суждено. Сашка не любит такого молчания. Отшучивается:

— И тут ты решила, что отмазалась, да?

Ускользает из моих объятий. И в пустоте, оставшейся после нее, я вижу недобрый знак. Печальную цепь событий, которых нам не дано избежать. Я умоляю ее вернуться, но она не слышит моего зова. И поэтому я делаю то, что должна. Смиряюсь с судьбой.

— От чего?

— От веселого вечера, глупая.

— Тебе бы полежать, а ты…

— Хватит, а!? Может мне еще в больницу лечь?

Замечаю кровавые брызги на, темном от воды, рукаве. Но подбородок уже воинственно выставлен вперед. И я сдаюсь.

— Нет. Куда пойдем?

Вопрос с двойным дном. Куда ТЫ пойдешь, Сашка? И куда я последую за тобой, чтобы попытаться спасти?

— Туда, где весело! Собирайся давай, решим по дороге…

Накрасившись, летим на свет огней. Туда, где город раздвигает ноги, заслышав звон монет. Бежим по тайным подземельям ночи, подогревая кровь алкоголем. Мимо громкой музыки, сотрясающей прокуренные залы. Собирая своими телами сотни липких взглядов, пронизанных похотью, мы вырываемся из серой жизни, не желая оглядываться назад. Живем лишь ночь. И умираем с рассветом.

Но я не знала, что проклята за побег собственным отцом. Что каждую ночь, когда я засыпала, во мне просыпалась тьма. Черный холод, противостоять которому не было сил. Подобно вору он проникал в мое сознание и крал тело, с помощью которого воплощал в жизнь все свои самые извращенные фантазии. И под покровом ночи добрая принцесса превращалась в грязное животное, требующее удовлетворение первобытных инстинктов.

Я помню, как в первый раз шагнула в бездну похоти. Как отдалась порокам без остатка, пытаясь согреться. Требуя от чужих, сильных рук, огня, сжигающего плоть. И боль, которую мне причиняло это пламя, было самым желанным подарком, о каком только можно было мечтать.

Это случилось той ночью. Когда софиты города отражались в небе бесчисленным мерцанием звезд. Когда принцессы в своих кроватях грезили розовыми снами. И не было никого, кто мог бы удержать во мне волну запретных желаний. Ведь даже в ангелах в ту ночь проснулись бесы.

Я помню, как меня били. Как текла по бедрам горячая кровь. И как холод умирающей природы ласкал разгоряченное тело.

А где-то далеко, в это время, по щекам спящей принцессы, катились горькие слезы. Но проснувшись утром, она не вспомнила о том, что ей снилось. И тьма, свернувшаяся клубком в глубинах ее сознания, улыбнулась предстоящим кошмарам.

Но проклятие родных всегда сильнее, чем мы думаем. А у каждой истории есть свое продолжение. И свой конец.

Однажды тьме стало известно о поисках любви. И она, ставшая за короткое время частью меня, захотела отнять эту мечту. Сделать ее своей. Найти темного принца, который со временем уничтожил бы во мне все добро. И погасил свет надежды.

Но тьма не знала, что в мире, в котором она существовала, любовь давно умерла. И люди воздвигли на ее могиле холодный каменный обелиск, которому стали поклоняться. Поэтому поиски темной любви превратились в погоню за фантомом, исчезающим в закатных солнечных лучах. И от непонимания неудач во тьме родилась ненависть. Высокое и сильное дерево, обвившее тугими корнями светлое сердце принцессы.

Вот тогда-то тьма впервые почувствовала приближение темного принца. Не любовника. Но палача.

— Плохо выглядишь, — Сашка смотрит в окно, на белые сугробы.

Когда-то я мечтала объехать весь мир. Но боялась, что он ускользнет от меня, так и не дождавшись. Поэтому заперла его здесь, в оконной раме. Но потеряла ключ. И теперь все, что у меня есть — крошечный мир в прямоугольнике окна. Плата за собственную надменность.

Замечаю в стекле отражение своего лица. Белое пятно с черными дырами.

— Плохо спала…

— Спала ли?

Каким бы серым ни казался ее голос, я знаю — Сашка переживает за меня. Чувствует себя виноватой за все те ночи, что я провела в объятиях незнакомых мужчин. Хотя мы обе прекрасно понимаем, что ныряем в эту бездну по собственной воле, она не может себе простить того, что помогла мне сделать первый шаг… Но не важно, кто или что заставляет нас делать это. Жажда легких денег, или недостаток любви. А может и вовсе затопившая сердце тьма. Мы внутри, а значит — не остановимся, пока не достигнем дна.

— Кошмары.

Многое изменилось за эти месяцы. И только сны остались прежними. Я все еще вижу тот страшный подвал. И слышу скрип ступеней, по которым спускается смерть.

Сашка отворачивается от окна. Ловит мой взгляд.

— Ты же не станешь мне врать, правда? Потому что я хочу помочь…

Пытаюсь опустить глаза, но она чувствует это и хватается сильней:

— Оксан?!

— Знаешь же, что я не умею врать.

— Могла научиться!

Бьет под дых так неожиданно, что у меня перехватывает дыхание. Смотрю на нее из глубокого нокаута. Закрывается. Складывает руки на груди.

— Зачем ты так, Аль?

Молчит. Ее тонкий, похожий на черную линию силуэт, сгорает в белом свете зимы. И я понимаю, что сейчас она так далеко от меня, как никогда еще не уходила.

Вернись!

— Я не вру тебе.

Как-то Сашка сказала, что мы обе странные и этим притягиваем людей. Но сейчас, оглядываясь по сторонам, я понимаю, что это не так. Мы очень одиноки. И нужны друг другу больше, чем думаем.

— Те же самые кошмары?

В приоткрытом ноутбуке, за строкой пароля, я прячу свои откровения. То, что не желаю больше держать в себе. Но и рассказать могу только призраку в машине.

Пожимаю плечами.

— Те же. Только на сны они больше не похожи.

— Вот как? А ты не думала, что так оно и есть? Что, в конце концов, ты и окажешься там, в этом гребаном подвале, если не прекратишь трахаться со всякой извращенной мразью!? Думала так, Оксана?!

— Не кричи на меня! Ты же сама этого хотела! Ты…

— Я хотела?! — вырывается из белого пламени — черный ангел, изгнанный на землю. Склоняется надо мной. — Я хотела, чтобы ты научилась жить по-взрослому, а не подохла от рук какого-нибудь сраного маньяка! Что ты делаешь, Оксан? Что с тобой происходит?!

Я не могу ответить ей. Потому что сама не знаю. Но и молчанием обреку себя на расстрел.

— Я…живу по-взрослому.

— С детским сердцем? Но я тебе не мама, — вздыхает. — Пойду покурю.

Киваю. Когда она вернется, от разговора не останется и следа. Только запах жженых легких.

Смотрю в окно. На мир, который никогда не меняется.

Почему ты молчишь? Почему не рвешься к свободе? Ведь ты часть чего-то большего… тебе тесно в этой клетке!

Наверное, на эти вопросы я должна ответить сама. Ведь не мир, но я, на самом деле, являюсь пленницей этого окна. И чтобы стать свободной, я должна изменить что-то в себе самой.

Выхожу из квартиры в прокуренный, холодный подъезд. Сашка сидит на ступенях, ко мне спиной. В черной кофте, с вечным воротом под горло, похожая на одинокого воробья на снегу.

Ласкает губами угольный фильтр. Целует дым.

Я никогда не видела ее такой молчаливой и печальной. Чуждой ледяному городу, который с каждым днем гасит ее тепло все быстрей. Здесь и сейчас она настоящая — слабая девочка, бегущая в слезах к алтарю взросления. И возможно я не знаю, как выглядели те демоны, от которых ей удалось убежать, но в том, что лица их были человеческими — нисколько не сомневаюсь.

— Аль?

Вздрагивает. Оборачивается. Никаких подтеков туши на щеках, которые я ожидала увидеть.

— Ты… — косится на мои босые ступни, — …с ума сошла? Вылезла в эту грязь босиком!? Давай-ка…

— Аль!

Обрывается. Поднимает глаза.

— Что?

— Я думаю, что готова.

Изгибает бровь.

— К чему?

— К бартеру.

— Чего-чего?

— Помнишь, ты говорила о психиатре? И о том, что он помогает девчонкам за…определенную плату? Тогда ты назвала это бартером.

— Надо же, какое четкое определение, — поднимается, держась за перила. Замечаю окурок, дымящийся в пепельнице — жестянке из-под консервов. — Готова значит?

Отступать поздно. Да и некуда. Позади — решетка тюрьмы.

— Да.

— Ты выглядишь испуганной.

— Это нормально. Людей пугают перемены.

Улыбается.

— Ты молодец, солнце! Вот увидишь — он поможет.

— Наверное…

— Пойдем к нему прямо сейчас, пока ты не передумала?

— Сейчас? А разве так можно?

— Нам можно. Пошли скорей домой, тут холодно.

Пока мы разговаривали, на улице начался снегопад. Белое мелькание, заполнившее собой всю округу.

Это снег перемен, думается мне. Снег очищения. Вместе с ним я вырвусь на свободу.

Сашка хватает сумку с дивана.

— Собирайся, я сейчас.

— Ты куда?

Пытаюсь оторваться от окна. Но его красота не отпускает.

— В туалет, мистер шпион.

Смеется и исчезает в ванной.

— А может, просто снег? — спрашиваю у пустой комнаты. Но она, не привыкшая к разговорам, снова отмалчивается. И я принимаюсь одеваться.

Такси, серым зигзагами, везет нас по заснеженным улицам. В темных окнах безликий водитель крутит кадры из не цветного кино: пар городского дыхания, застывшие фигуры людей, одинаковые дома, похожие на костяшки домино. И звуки… Шум, от которого начинает болеть голова.

Снегопад превращается в серую рябь. Отворачиваюсь. Любуюсь Сашкой, дремлющей рядом. Ее улыбкой. Милым подбородком, и длинными ресницами, накрашенными так сильно, что касаясь скул, они оставляют на них тайные знаки. Думаю о том, как она счастлива сейчас. И о том, что ей грезится небо. Ее настоящий дом, до которого отсюда очень далеко.

Ты вернешься. Когда-нибудь. Я знаю это. Я буду сильно скучать по тебе и не захочу отпускать, но ты все равно уйдешь. И все те иллюзии неба, которые дарит лживый порошок, исчезнут, даруя правду. Ты вспомнишь о крыльях и полетишь к солнцу, заслоняя собою свет. Когда-нибудь ты вернешься домой, пройдя сквозь смерть. Я никогда не забуду тебя, мой милый ангел. Ты навсегда останешься в моем сердце.

— Я буду очень скучать…

Сашка открывает глаза. Смотрит на меня сужеными зрачками.

— Ты что-то сказала?

— Нет, — стараюсь сдержать беспомощные слезы. Но они все равно текут по щекам.

Почему я такая слабая?! Почему не могу сказать ей, что кокаином она убивает себя?!

— Малыш, что такое? — Прижимает меня к себе. — Что стряслось? Ты не хочешь ехать?

Мотаю головой — маленький ребенок, проснувшийся в темноте без мамы.

— Хочу…

— Чего рыдаешь тогда? Ну, что такое? Сейчас тушь потечет.

— Она водостойкая, — бурчу забитым носом, и Сашка смеется, увлекая меня за собой в свой веселый мир.

— Вот так и узнаешь о тайнах подруги…

Глаза водителя мелькают в зеркальце, и он прибавляет громкости приемнику. Не желает слушать глупых женских слез.

— Это не тайна.

— Ну-ну, конечно, рассказывай, — берет меня за плечи. — По каталогу заказывала?

— Нет, Аль…я…

— Ну вот, партизанка…

Утираю слезы.

— Это магазинчик около универа. Не помню, как называется…

— Ну, может, еще успеем туда сегодня?

Смотрю на нее и понимаю, что горькие волны отхлынули от моих берегов.

Ты можешь даровать жизнь… Ты готова. Из тебя получится хорошая мать, нужно лишь повернуть колесо мира ветрам перемен. Так, чтобы белые горы рассыпались от сильных бурь, и перед тобой открылась цветущая поляна, с высоким и могучим древом жизни. Увидев его, ты поймешь, что готова.

— Оксанка, чего там увидела? У меня на лбу рог вырос? На вот, — вкладывает мне в руку бумажную салфетку, — вытри слезки. Мы почти приехали.

Мы и, правда, рядом. Чувствую неприятное покалывание в пальцах рук. Как будто сама судьба предупреждает меня — будь осторожней. Но что можно изменить, когда нет выбора? Когда тропинка через темный лес — единственный шанс вернуться домой?

— Где остановить? — спрашивает водитель сухим голосом.

— Вон у того высокого дома, — Сашка указывает на заснеженную скалу здания, выросшую по правой стороне дороги.

Всматриваюсь в грязное стекло. Сквозь шелковый занавес метели, словно мираж, проступают острые края угрюмой высотки. И от одного только взгляда на эти стены мне становится не по себе.

Сжимаю Сашкину ладонь.

— Все будет хорошо, солнце. Вот увидишь — бояться нечего.

Обманывало ли меня хоть раз предчувствие? Да и было ли оно когда-нибудь таким сильным?

Я буду осторожна.

Выходим из мрачного салона в искрящийся мир. Ничего не видим вокруг. Бежим по скрипучему снегу к высоким дверям, отражаясь в них, будто призраки. Проникаем сквозь влажное тепло кондиционеров в обитель к ненасытному тирану, обложившему ужасной данью покоренные земли. Он сидит в высоком троне, где-то на верхних этажах своего замка, и в нетерпении перебирает пальцами алмазные четки. Но не золото несут ему порабощенные правители, а приводят своих дочерей.

— Аль?

Останавливаемся у самых дверей лифта.

— Только не говори, что передумала, — с силой жмет на кнопку вызова.

— Нет, я хотела спросить. Ты была у него?

— Да. Но не спрашивай почему, хорошо?

Киваю. Не буду. Потому что и так знаю — в ночных кошмарах девочке так и не удалось сбежать от демонов.

— Он помог?

— Да, — двери лифта мягко раскрываются перед нами. Предлагают войти. — Он очень помог… Оксан, вот еще что, чуть не забыла…

— Да?

— Не называй его психиатром, он этого не любит. Он психолог.

— Хорошо.

В лифте пахнет жасмином.

Вздрагиваю.

Когда зацветает жасмин, происходят несчастья. Белый цветок, в своей холодной красоте, несет лишь беды и расставанья.

Но двери закрываются. И смазанные тросы тянут нас вверх. На четырнадцатый этаж, под самый купол заледеневшего неба.

Там где я родилась, величие гор было неоспоримым. Люди поклонялись им, словно богам, уснувшим на миллионы лет. Верили в их скорое пробуждение. Подняться на гору, означало бросить вызов той силе, о которой молчали даже древние манускрипты, спрятанные в катакомбах затерянных библиотек. Человек, осквернивший бога, умирал в мучениях.

Лифт поднимает нас все выше и выше, а я безумно хочу вернуться обратно. Все отменить. Чувствую, как внутри, разбрызгивая кровь, рождается страх, оставленный в наследство далекими предками.

— Приехали, — звонко сообщает Сашка и вытягивает меня из приторных ароматов в просторный холл пахнущий свежестью. Здесь преобладает минимализм, и поэтому мебели, кроме стойки регистратора, пары кожаных диванчиков, и небольшого столика, с кипой глянцевых журналов, нет. На гладких белых стенах блестят картины. Замечаю, что большинство из них — всего-навсего наброски. И каждый, так или иначе, посвящен теме человеческого тела. Но больше всего — рукам. Кажется — это копии набросков Рафаэля. Но я не так хорошо разбираюсь в живописи, чтобы утверждать наверняка.

— Красиво тут, правда?

Отвлекаюсь. Киваю. Да. Эта красота завораживает.

Как только я вошла сюда, то тут же позабыла о страхе. И хотя он продолжает существовать во мне, я не чувствую больше его острых когтей, разрывающих грудь. Наверное, этот врач действительно способен помочь. Вот только та тьма, что существует во мне, не готова уйти так скоро. А значит, битва будет тяжелой.

За регистрационной стойкой, красивая женщина в винтажных очках, что-то быстро печатает на компьютере. Слышен только стук клавиш, слившийся в единую звуковую волну. В ее волосах мерцают искры лака, высеченные светом ламп.

Она не видит нас. Но Сашка любит быть в центре внимания.

— Я сейчас. Побудь здесь.

— Ага.

Цокает каблучками по направлению к стойке. Стук клавиш смолкает. Прислушиваюсь к женским голосам. Но разобрать о чем они говорят, не могу.

Разглядываю журналы на столе. В аккуратной стопке мне видны только разноцветные корешки с названиями. Нахожу несколько знакомых. «MAXIM» «H&Q» «Архитектура и дизайн», но остальные настолько незнакомы и сложны, что не поддаются даже прочтению. Скорее всего, это научные издания по медицине и психологии. Один журнал, с красной обложкой, лежит на столике особняком. Приглядываюсь.

— Таинственный мир. Инкубы.

Вокруг белых букв вьются языки пламени, в которых проглядывается злобное лицо уродливого демона с острыми зубами.

— Оксан?

Вздрагиваю.

— Господи…Аль, ты меня напугала.

Заглядывает мне за плечо. Кривится.

— Что за гадость ты опять нашла?

— Ты договорилась?

— Да, только нужно немного подождать, у него прием сейчас.

— Странно, я думала, тут никого нет.

— Здесь всегда кто-то есть, солнце.

Берет журнал с демоном и засовывает его в середину стопки. Вытягивает разноцветный «MAXIM» с полуобнаженной глянцевой красоткой и плюхается на диван. Закидывает ногу на ногу.

— Возможно…мы могли бы прийти в другой раз?

Смотрю на нее, виновато улыбаясь. Но она только хлопает ладошкой по дивану.

— Садись-ка, дорогая. Теперь уже поздно включать задний.

Может быть, она права. Но если честно, я и сама не знаю, хочу ли уйти отсюда. Это странное место притягивает меня. Зовет остаться. Оно, словно неизведанный, параллельный мир, манит новыми открытиями и знаниями, которых я смогу коснуться, всего лишь протянув руку.

— Я посмотрю картины тогда.

Усмехается и раскрывает журнал.

— Гляди-ка, — показывает мне разворот. На нем — накаченный красавец в спортивных плавках. — Какой, а? А какой размер…

— Аль…

Хихикает.

— Ой, да ладно тебе. Только не отходи далеко, дочка, а то потеряешься.

Пожимаю плечами. Наверное, это выглядит по-дурацки, но от ее слов у меня все сжимается внутри. Именно такой мамы мне всегда не хватало. А теперь…теперь слишком поздно. И даже в параллельном мире реки времени не поворачиваются вспять. И все, что могут подарить — мгновения иллюзий, обреченных на крах.

Отхожу от стола, рассматривая картины. Пытаюсь понять — зачем они здесь? И то, что в первый момент показалось мне прекрасным, вблизи превращается в уродство. Грубые копии нынешнего века, больше походят на тряпье, испачканное машинным маслом. Словно механический прогресс, не признающий искусства, нарочно заляпал отпечатками пальцев те места, которые были призваны даровать полотнам жизнь. Цвета ушли. Из-за бесконечного копирования, доверенного машинам, они превратились в коричневые полосы, стекающие кривыми линиями по стеклу.

— Зачем все это?

Как и шепот моих пересохших губ. Зачем?

Зачем искусству превращаться в скотобойню? Ради чего усмирять столетия? Чтобы однажды, в век технического прогресса, помериться силой с фотографиями расчлененных трупов?

Мы ошиблись в выборе. Это место давно уже умерло. И гниет, прикрывшись красочными декорациями.

Теперь мне ясно, где мы находимся. Как и понятен смысл картин. Это кладбище чужих кошмаров. С фотографиями на надгробиях.

Пока нас не заметили, нам лучше уйти отсюда. Но проблема в том, что я отошла слишком далеко от дома…

Оглядываюсь в ужасе на Сашку, и понимаю, что не смогу докричаться до нее. Какая-то злая, неведомая сила, раскидала нас по разным сторонам реки. А единственное спасение — каменный мост, — обрушила в ее бурлящие воды.

Это ловушка, Аль! Беги! Прошу тебя!..

Но она не слышит моих криков. С улыбкой грезит о чем-то неземном.

Слишком поздно…

Оборачиваюсь на мужские голоса. Две темные фигуры отделяются от стены, будто ожившие тени. Одна — высокая и худая, сгорбленная под тяжестью лет, стоит в дверях своего логова, ловко замаскированного под кабинет, и смотрит ненасытным взглядом вслед второй, спешащей уйти.

Зовет остаться.

Говорит о лишнем стрессе. О чьем-то спасении. И о том, что лечение нельзя прерывать… Но… я уверена, смысл слов не в этом. А в том, чтобы у жертвы не остыла кровь. Ведь чудовища любят, когда в их глотку она льется горячей.

Угрюмая, слабая фигура с сильными плечами, не отвечает на зов. Стучит по кнопке лифта, стараясь как можно скорее покинуть обитель зла. Тиран, поработивший эти земли, оказался не человеком. Монстром, живущим ради страдания других.

Прижимаюсь в испуге к стене.

Насколько тонка грань между любовью и безумием?

Лифт раскрывает двери и перед тем, как исчезнуть, фигура оборачивается ко мне.

Могут ли так смотреть живые?

Эти глаза давно мертвы! И все, что в них осталось — память о последних светлых днях, наполненная нестерпимой болью.

Мне страшно заглядывать в такую бездну. И я опускаю взгляд. А когда снова поднимаю его, лифт уже закрыт. И место тьмы, неожиданно, занимает свет.

Я больше не вижу чудовищ.

— Александра, вы ли это?

Свет открывает правду. Фигура, казавшаяся мне хищником и палачом, превращается в добродушного старца, спешащего с распростертыми объятиями навстречу Сашке. Она улыбается и отвечает взаимностью, принимая скупые, высохшие поцелуи.

— Здравствуйте, Волшебник…

Чуть касается губами его впалых щек, оставляя на гладкой коже еле заметные следы помады.

Радость их встречи наиграна, словно сцена из дешевого сериала, съемки в котором для каждого актера — невыносимая мука. Я вижу между ними ту грань, за которую им когда-то пришлось шагнуть, и которая теперь превратилась в стену, обвитую колючим плющом. Сашке противно. И никакая улыбка не способна скрыть этого. Я всегда читала ее настроения, как раскрытую книгу. С самых первых дней нашего знакомства. И сейчас… тоже.

— Ох…волшебник все больше превращается в простого старика, — ласковый голос, как и взгляд прозрачных глаз, адресован не ей, но мне. — Как ваше здоровье? Надеюсь, вы пришли ко мне не как к специалисту, а как к старому другу?

Он смотрит на меня. Держит ее запястья своими тощими пальцами, разговаривает с ней, но все это время пожирает мое тело глазами.

Готова ли я остаться с ним наедине?

От одного вида этого старика во мне просыпается отвращение. Его жидкие, седые волосы, шевелятся от невидимого сквозняка, приоткрывая лысину, покрытую темными старческими пятнами. А желтые, нестриженые ногти на руках, больше походят на голубиные когти, которыми те рвут падаль. И даже ночная мгла, в которой я придаюсь порокам, не сможет разжечь во мне огня, пробуждающего желание.

Но Сашка говорит, что иногда нам приходится жертвовать телом ради спасения души. Наверное, в средние века ее бы сожгли за подобное богохульство. Ведь в грехах рождаются только грехи, и о спасении не может идти и речи. Но почему тогда мне кажется, что она права? Почему я верю павшему ангелу больше, чем людям, говорящим голосом Бога?

Для каждого из нас подобная жертва — вечный крест, который придется нести всю оставшуюся жизнь. Дарует ли он освобождение? Или придавит к земле?

Смотрю в лживые прозрачные глаза.

Я не узнаю, пока не попробую.

— Это Оксана, — Сашка подводит Волшебника ко мне. Держит его за руку. — Знакомьтесь.

— Очень приятно, Волшебник, — он улыбается желтизной зубов, и я, будто во сне, протягиваю ему руку.

Он тут же вырывается из Сашкиных объятий, словно оживший огонь, увидевший сухую ветвь.

Боюсь обжечься.

Но искры его губ холодные. Не чувствую их прикосновений.

— Ок…сана.

Говорят, что общаться с психологами проще простого. Вранье. Не могу сказать ему ничего, кроме имени.

— Оксане нужна ваша помощь, — Сашки исчезает. Не вижу ее. Слышу только голос, идущий откуда-то из-за стены обвитой плющом.

— Вот как? — смотрит на меня. — Какие у вас красивые, зеленые глаза. И ведь это не линзы?

Мотаю головой. Горло забито стуком взволнованного сердца.

— Александра?

Только его голос может впустить ее обратно. И она приходит. Вижу краем глаза ее тонкий, размытый силуэт.

— Да?

— Вы ведь были у меня дома?

— Была.

— Я думаю, что с Оксаной мы будем работать именно там.

Его слова холодны, будто острый металл. Но внутри он плавится от жара. Этому человеку не терпится остаться со мной наедине. Произвести бартер.

— Вы подскажете ей адрес?

— Конечно, он у меня записан где-то…

Сашка беспрекословно соглашается с любыми просьбами. Почему? Неужели она не видит, что все волшебство этого места — в ловкости рук опытного мошенника?

— Здесь у меня приемы расписаны до следующей зимы, — вздыхает. Оголяет запястье, обвитое браслетом наручных часов. — Но пока время есть. Пройдемте в кабинет, Оксана. Мне нужно с вами поговорить.

Смотрю на Сашку.

Кивает.

— Иди.

— О, — старик замечает мой испуг. — Пойдемте, меня не стоит бояться. Я не зубной врач.

Но ему и невдомек, что я бы с удовольствием променяла это место на кабинет дантиста.

Пропускает меня первой, как истинный джентльмен. Заходит следом и закрывает дверь.

Внутри спокойно и тихо. Даже метроном, словно уснувшая птица, молчит на крепком дубовом столе. Молчат на стене электронные часы, так же, как и молчит мягкая кушетка в углу. И черные кожаные кресла, расставленные по обеим сторонам стола, тоже не издают ни звука. Все здесь наполнено умиротворением. И сном, которому хочется предаться.

За пластиковым окном кружит метель. Мягкая и пушистая, будто игривый котенок.

Осторожно прохожу к столу, не зная, куда девать руки. И в итоге сцепляю их тяжелым замком.

— Можете снять куртку. Бросьте ее куда-нибудь.

Он стоит у порога, разглядывая мою неловкость. И от его взгляда мне хочется прикрыться, потому что сейчас я кажусь себе абсолютно голой.

Расстегиваю молнию и вешаю курточку на спинку кресла.

— Присаживайтесь, Оксана. Постарайтесь расслабиться, иначе у меня тут перегорят все лампы.

Оглядываюсь по сторонам. Ни одного источника света кроме окна и лампы, с красивым абажуром, на столе.

Так какого черта этот ублюдок издевается надо мной?!

— Не думаю, что разговор получится…

Его странные фокусы действуют. Не успеваю взять куртку, как одной лишь фразой он усаживает меня в кресло.

— Вас мучают вопросы. И сны.

Смотрю на него в испуге. Не могу заставить себя поверить в волшебство. Ищу подвох.

Над столом висит картина. Страшная и кровавая, словно ее рисовал сам сатана. Множество крюков разрывают на части живого человека. Они глубоко входят в плоть, разбрызгивая кровь, и тело от этого, в буквальном смысле, расходится по швам. Бедняга кричит от невыносимой муки, но невидимый палач не останавливается. Тянет за крюки все сильней…

Волшебник усаживается за стол напротив меня. Видит мою заинтересованность картиной и кивает.

— С этой картины и начинаются все разговоры в моем кабинете.

Смотрю на него в недоумении.

— О, Оксана, простите. Что вы видите на этом полотне?

— Уродство.

Других слов у меня нету.

Снисходительно улыбается мне, как улыбаются умственно отсталым людям, собирающим детский паззл.

— Хорошо. А что изображено на самой картине?

— Казнь.

— А еще?

— Крюки.

— Вот, — складывает руки на столе. — Вы тоже увидели крюки, Оксана. А это значит, что вам нужна моя помощь.

— Я не понимаю.

— Я объясню. Когда ко мне обратилась Александра, на первом же сеансе, она, так же как и вы, назвала эту картину уродством. Хотя…она выразилась немного красочнее, — смеется, — такая уж она прямолинейная девочка. Но дело не в этом — к концу наших с ней сеансов, ей стало понятно, что на картине… она сама. Такая, какой была, и какой больше никогда не станет. Она поняла, от чего бежала. Что мучило ее и не давало жить все эти годы. Увидела, наконец, свою болезнь. А когда знаешь о причинах, всегда проще излечиться и избежать повторного заражения.

Рассматриваю ужасное полотно. Но не вижу ничего, кроме жестокости и крови. Неужели Сашка прошла через это? Моя Алька, у которой все серьезные разговоры сводятся к единственному — «Пойду покурю»?..

— Простите, но я…все равно не понимаю вас. Что на этой картине?

— Сейчас на ней вы. Человек, которого мучают вопросы, — берет со стола листок бумаги и ручку. Чиркает что-то и протягивает мне. — Что вы видите?

— Вопросительный знак.

— Или крюк?

Присматриваюсь внимательней.

— Нет, нет…это знак вопроса. Будем играть в ребусы?

— Немного. Но вы видите сходство вопросительного знака с крюками на картине?

— То есть, вы хотите сказать, что…всё, я поняла, к чему вы клоните.

Довольно улыбается.

— Расскажите мне. Что вы поняли?

Вздыхаю.

— Казнь на картине всего лишь образ. На самом деле нужно смотреть глубже, — поднимаю взгляд к кровавому полотну. — Но вы уверены, что художник имел в виду именно это? Может быть, он рисовал…просто кровь?

— Уверен. Потому что автор этой картины — я.

Вздрагиваю от неожиданного признания.

— Вы?

— Именно так. Вам не нравится?

Нет! Мне не нравится! Но…

— Слишком…кроваво.

Оборачивается к картине.

— Вы так считаете? А сколько крови пролили вы, прежде чем прийти сюда?

Разговор начинает меня пугать. Но думаю, он необходим, как посвящение. А значит, я должна быть искренна.

— Достаточно много. Вы сможете мне помочь?

Задумывается. Пожимает худыми плечами.

— Трудно сказать. Мне нужно познакомиться с вашей проблемой поближе. А пока я знаю только то, что вы пришли сюда. И вижу, что вам нужна моя помощь. Вы заблудились, и сейчас очень далеко от тех мест, где хотели бы быть. Я отведу вас туда, но…многое будет зависеть и от вас, Оксана.

Он прав. Во всем. Не знаю, как ему это удается, и какие еще карты он прячет в рукавах, но я готова пойти с ним. Взять его за руку. Как любовника, как отца, как…волшебника.

— Мне снятся сны. Кошмары, в которых меня истязает человек с белым лицом. Он приводит меня в странное место, но я не помню, как мы шли. Единственное, что я знаю — боль, которую он причинит мне, будет изысканной. И я желаю ее, но… каждый раз, что-то идет не так. И в человеке просыпается зверь, требующий крови, — смотрю в прозрачные глаза. — Он хочет убить меня. И тогда я просыпаюсь. Но все равно чувствую его рядом. А иногда, даже слышу, как он ходит за стеной, на кухне. Но, наверное, это просто скрипят старые половицы, — прячу дрожащие руки между коленей. — А как вы узнали, что меня мучают кошмары?

— Ну, я ведь волшебник и это мое призвание. А вообще-то, все довольно просто. Когда мы спим, наш мозг продолжает работать, и все вопросы, мучающие нас в реальной жизни, перетекают во сны, обрастая яркими образами и фантастическими видениями. Поэтому издревле люди и толковали сны, исходя из проблем и радостей реальной жизни. Не исключено, что сегодня, из-за того, что вы так меня боялись, я вам и приснюсь.

— Уже не боюсь.

Мне стыдно за то, как я вела себя и за то, что сравнивала этого доброго человека со злобным тираном, поработившим город. Думаю о том, что сейчас мои щеки похожи на помидоры. Улыбаюсь.

— Улыбаетесь? — проводит глазами по моим губам. — Вот и славно. Я рад, что мы настроились на позитивную волну. Это не значит, что дальше будет проще, но…по крайней мере, вы больше не будете меня бояться.

Хочу задать вопрос о цене его помощи. Но заставляю себя промолчать. И только тьма, спрятавшаяся от дневного света в глубинах моей души, шипит о том, чтобы я спросила, как ему больше по вкусу — когда девчонки глотают, или размазывают по лицу?

Отгоняю черные мысли прочь. Мне верится, что я единственная, с кем он этого не сделает. Поможет лишь потому, что я принцесса, а он добрый маг. Ведь так всегда бывает в сказках. А здесь и сейчас я вижу именно ее. И не хочу думать о плохом.

— К сожалению, вынужден проводить вас, — он снова оголяет запястье. — Скоро у меня прием. Давайте договоримся вот как — записывайте все, что покажется вам интересным. Сны, поступки, мечты, походы в магазин… Ведите за собой негласное наблюдение, если можно так выразиться. Эти записи очень помогут нам в дальнейшем…

Встает из-за стола.

— Вы говорите о дневнике?

Поднимаюсь с кресла, накидывая куртку. Жаль, что этот разговор закончился так быстро. Мне бы хотелось послушать еще.

— Вижу, вам это знакомо.

— Да. С самого детства. Когда подросла, конечно, забросила, но приехав в этот город, снова начала. Как только стали сниться кошмары. Потому что всего, я не могу рассказать даже Альке.

— Александре?

Он останавливается у двери, поглаживая ее витую ручку.

— Да, да, я так зову ее. Вообще-то Аль, но иногда…простите, вам это неинтересно…

— О, отнюдь. Сейчас, когда мы нашли общий язык, мне интересно все о вас.

— Правда?

Улыбается. Так, как улыбался когда-то отец. Я тогда была еще совсем маленькой и не знала, что он бьет маму. Он возвращался с работы домой, ужинал, и, усаживая меня на колени, рассказывал сказки. А я постоянно перебивала его в самых интересных местах — это правда, пап? И он улыбался мне так же, как сейчас этот милый человек. И отвечал…

— Правда, принцесса…

Сердце ухает в низ живота. Этого не может быть! Чувствую, как от дрожи подгибаются колени.

— Что…как вы меня назвали?

— Мм? — приоткрывает дверь. — Я вас никак не называл, Оксана. Вам показалось.

Облизываю пересохшие губы, шершавые и горькие на вкус, словно дерево, покрытое олифой.

Помада, черт!..

— Что вам послышалось, Оксана?

Касаюсь пальцами виска.

Что это было? Память?.. Или магия? А может простая ловкость рук?

— Нет, ничего. Простите. Я задумалась. Замечталась.

Не сводит с меня пристального взгляда. Знает, что я лгу.

— Надеюсь, вы понимаете, что так мы далеко не уедем? Вы должны быть честной со мной. В этом залог нашего успеха.

Господи, все это похоже на допрос в учительской, который мне довелось пережить 6 лет назад. Мне было 13 и я не понимала, чего от меня хотят взрослые. Я плакала и была готова признаться в любых грехах, лишь бы меня отпустили домой…

«Что вы вытворяете после уроков?!»

«Вы трогаете друг друга?!»

Их жадные взгляды требовали подробностей. Они не верили больше в детскую любовь. Они забыли, какими были сами…

Призраки прошлого. Что пробуждает их? Эти стены? Этот ласковый голос? Зачем они пытаются говорить со мной?

— Я обещаю.

О чем хотят предупредить?

Открывает дверь и пропускает меня в холл. Снова мило улыбается. Но сейчас это вызывает во мне только липкое отвращение.

— Оксана?

Оборачиваюсь.

— В субботу, во второй половине дня. Александра подскажет вам мой адрес, — разглядывает мои ноги. — Приходите одна. И не забудьте взять ваш дневник. Со всеми записями.

Киваю. Еле заметно, но его это вполне устраивает.

Тороплюсь уйти. Вспоминаю о темной фигуре у лифта. И понимаю, что в побеге отсюда нет ничего зазорного.

— Оксана, стой!..

Сашка.

Останавливаюсь у самых дверей лифта. Перед мысленным взором мелькают мертвые глаза.

Господи, что здесь творится?..

Я хочу уйти!

Хочу забыть все это!

В каждом человеке живет тьма. Демон, чья память уходит корнями в глубины времен. Он помнит, как зарождались цивилизации, и как, вместе с ними, на землю приходили боги — ненасытные существа, жаждущие власти. Неистовая вера людей в богов, всегда пахла кровью. И запах этот питал демона. Делал его сильней. Убивая во имя веры, жестоко сражаясь за богов, люди позабыли о том, кто их настоящий враг. И с каждой новой смертью, с каждым черным костром, темный демон проникал в людские души все глубже. И однажды, стал их неотъемлемой частью. Врожденным уродством, на которое был обречен каждый потомок человеческого рода.

В стенах высокой башни, король и королева, прятали принцессу от тьмы, поглотившей весь мир. Но в поисках светлых сердец, темный демон пришел в королевство и поработил его. Он подчинил короля и превратил его в злобного тирана, не знающего жалости. И все же… магия башни была сильней. Она ослепила тьму. И рыская возле каменных стен, демон не мог отыскать входа. Все, что ему было дано — видеть неприступные окна, у которых закатными вечерами принцесса мечтала о любви.

Но демон не мог смириться. Свет причинял ему боль, оставляя гниющие раны по всему телу. И тьма решила прибегнуть к обману. Для этого она призвала на подмогу свою сестру. Черную паучиху по имени Смерть. Опьяненная сладким ароматом добычи, Смерть принялась плести паутину, которая должна была выманить бабочку из защитных стен.

Знал ли демон, что пауки всегда возвращаются к своей добыче?

Ловушка была расставлена.

И однажды, ни смотря на стражу, приставленную королевой к дверям башни, девушка сбежала. Обманутая злыми чарами, она поспешила навстречу счастью, не заметив в темноте его острых жвал.

А король, превратившийся в злого колдуна, узнав о побеге, проклял свою дочь, обрекая ее на вечные страдания. Позабыв о том, что сам когда-то прятал принцессу от демона, он отдал ее ему, и довольный вернулся на трон, чтобы править разрушенным королевством.

Могла ли принцесса подумать, что даже добрые волшебники, борются с тьмой внутри себя? И что за каждое желание, исполненное ими, рано или поздно, приходится платить?

В мире, которым правит демон, магия давно стала продаваться, как наркотик. А принцессы превратились в шлюх, которым необходима доза, чтобы забыться.

Это и есть…

— …Бартер.

Слово, собравшее в себе весь мир.

Открываю глаза, чтобы увидеть того, кто знает о моих секретах.

— Это нужно записать. Итак, под бартером, или бартерным обменом, понимают такой договор мены, при котором происходит переход права собственности на объекты договора между его сторонами, без использования…

Институт.

Господи, я опять уснула на парах!..Переживу ли я эту сессию?

Отгоняю руками остатки липкого сна.

В аудитории душно и шумно. Яркий дневной свет полыхает на оконных занавесях, словно огонь из самой преисподней. Порожденные им тени ползут по лицам студентов, оставляя от своих прикосновений борозды усталых морщин. Внизу, по кафедре, заложив руку за спину, расхаживает лектор. С затертой книжкой он похож на потерявшего веру священника, столкнувшегося с настоящими демонами. В глазах его дрожит страх. А в словах нет прежней твердости и желания. Все, чего он хочет — вернуться домой, к фотографиям жены, покинувшей его много лет назад.

Мне не жаль его. В том, что жизнь потеряла смысл, виноват он сам.

Глаза слезятся.

Ночью я снова искала огня. Пыталась согреться. Но не помню, нашла ли его. Все, что происходит во тьме, я забываю. И только иногда, когда демон спит, мне удается стащить из его логова куски тряпья, в которые он изорвал мою память. Дрожа от холода, голая, вымазанная в грязи, я прикрываюсь ими и, начинаю вспоминать…

Там, где я была этой ночью, звенели цепи и горели огни. И раскаленный воск свечей, капал на нежную плоть, застывая на ней белой россыпью боли. Так далеко и близко…

Касаюсь пальцами внутренней стороны бедер. Это правда… Именно поэтому я опять в джинсах. Все мои ноги усеяны ожогами и ссадинами.

Те, кто сделал это, были в масках. Я не запомнила их лиц. А только раскрытые рты, похожие на глубокие ямы. И сильные руки, оставляющие на теле бордовые отпечатки пальцев.

Такая память не достойна света. Ее уродства настолько омерзительны, что каждый раз, когда я вижу их, во мне поднимается кислая рвота. Вот и сейчас она разъедает кишки, и вместе с болью, приходит память о безотказной ночи. Когда меня брали одновременно несколько человек, внутренности мои истекали кровью. Но останавливаться было нельзя. И сотрясаясь от оргазмов, я чувствовала, как наполняюсь теплом, которое так искала.

Это какое-то проклятие, я не могу так больше!

Сколько я была в этом аду?

Осматриваю вздувшиеся мозоли на ладонях.

Я вернулась домой лишь под утро, но не ложилась спать. А значит — это продолжалось всю ночь.

Закрываю глаза. Тошнота поднимается к горлу…

Спасайся!

Хватаю сумку и с зажатым ртом выбегаю из аудитории. Хлопаю дверями, оставляя позади удивленные взгляды повзрослевших детей. Бегу по шумным коридорам ГАХИ, в которых когда-то боялась заблудиться и не успеть на вступительные экзамены. Как давно это было? И значит ли эта память хоть что-то в мире без света?

Этим вечером я буду сильной. Отработаю свою дозу волшебства.

Сашкины руки указали мне путь. Отметили место на карте. Где-то в заснеженных лабиринтах города, стоит дом, в котором торгуют мечтами. И там, я отдам волшебнику все, что он попросит, за одну-единственную ночь спокойного сна.

Я не буду бояться.

Забегаю в высокую дверь женского туалета. И у раковин, пахнущих хлоркой, меня выворачивает наизнанку так сильно, что желчь течет даже из ноздрей.

— Господи…

И снова.

Дымящийся желудочный сок брызгает на кафель.

Включаю краны и пью холодную воду. Пытаюсь усмирить бунтующий желудок, в котором, вот уже два дня не было ничего, кроме дешевого кофе.

Тщетно.

— Блииин…

Стараюсь отдышаться. Чувствую, что в туалете есть кто-то еще. Стоит у стены. Знакомый, приторный аромат тонких «Vogue» касается моих губ. Слизываю его поцелуй, превращая в ненужную пену. Такое я позволяю только Сашке. Но это не она.

Подставляю ладони под ледяную струю. Умываюсь. Но настойчивый сигаретный дым, словно опытный любовник, снова пытается меня поцеловать.

— Вообще-то, здесь не курят!..

Улавливаю краем глаза, в зеркале над умывальником, стройный силуэт с сигаретой.

— Места мало?

Сплевываю злые слова в бурлящий сток.

Сашка научила меня, как разговаривать с подобными дамами. Если они что-то от тебя хотят, ударь первой. Бить я, конечно, не собираюсь, но…

Поднимаю глаза и вздрагиваю от неожиданности. Девушка стоит рядом и рассматривает мое отражение.

Как ей удалось подойти так неслышно?

Не показываю страха. Смотрю в ответ.

Ее лицо кажется мне знакомым.

— Что-то хотела?

Говорю не ей, зеркалу.

Затягивается, выпуская изо рта сиреневый дым:

— Ты знаешь, что охота уже началась?

И голос…Боже мой, так ведь это… я?!

— Что?..

Пытаюсь развернуться, но она хватает меня за волосы и бьет лицом о зеркало. Звенящие окровавленные осколки засыпают раковину…

Отшатываюсь, вскрикивая.

Ничего этого нет!

Оглядываюсь по сторонам.

В туалете никого. Над умывальником дрожит отражение моего испуганного лица.

Надо убираться отсюда!

Но какой бы спокойной я ни пыталась казаться, страх не проходит. И пока у замерзшего дорожного знака я ловлю такси, он превращается внутри меня в огромного зверя с острыми когтями. Скребет сердце в поисках любви.

Боюсь потерять сознание.

Все, что я видела сейчас, не было сном. Кошмары выбрались наружу.

Под ногами, в грязном снегу, умирает свет. Раненый в сердце, он больше не сможет защитить меня. Теперь надежда только на Волшебника.

Сажусь в такси.

Желтая волга, похожая на тяжелую пулю, скользит по оледеневшей дороге, не замечая расстояний. Она разбивает километры, будто стекла, подминая острые осколки под шипы зимней резины.

В тепле меня снова клонит в сон. И те несколько километров, пока мы едем, я сплю, понимая, как сильно устала.

Не вижу снов.

И когда таксист будит меня, я довольно улыбаюсь и говорю о принцах. Он смеется и что-то отвечает мне — молодой парень, с красивым лицом. Не разбираю слов. Слышу только мелодию голоса, такую сладкую, что мне хочется вдруг его поцеловать. И спросить — не он ли тот принц, которого я так ищу?

Но в мире не осталось слов. А только мысли и желания, которые я запомню на всю оставшуюся жизнь.

— Если вдруг понадобится такси…

Протягивает мне визитку. Смотрю в его прозрачные, голубые глаза.

— Я позвоню.

Касаюсь его пальцев. Чувствую разряды тока, щекочущие кожу.

— Мне пора.

Выскальзываю из салона, думая о том, что мы еще встретимся. Не важно, когда и где. Судьба сведет нас вместе. И мы поймем, что всю жизнь, стремились стать чем-то единым. Как когда-то давно. Много столетий назад.

Рассматриваю визитку.

— Влад.

Ты останешься моей тайной. Я не отдам тебя тьме.

Такси трогается с места, но я не провожаю его взглядом. Остаюсь в объятиях камней.

Эта часть города кажется мне чужой. Безликой и ледяной, словно искра ножа в руках незнакомца. Я никогда не бывала здесь прежде…

Сашка сказала, что этот район элитный. Она записала адрес на блокнотном листке и щелкнула ручкой:

«Не думай, что они лучше нас. Мясо и кости»

«Я и не думаю»

И вот я здесь. Внутри. Касаюсь надменного холода своим телом. Чувствую, как липнет кожа, к раскаленному на морозе, металлу.

Деньги изгоняют душу. И в человеке остается лишь бездонная пропасть, страдающая чревоугодием. Она жрет золото, но никогда не насыщается до краев.

Так ли это?

Мимо, по улице, проходит семья. Родители с маленьким ребенком, который тащит их за руки в сказочный, детский мир. Они улыбаются и кивают. Разговаривают о чем-то своем. Совсем еще молодые, сами почти дети, они курят, пытаясь спрятать свой возраст в сигаретном дыму. Их кожаные куртки, пропитанные дорогим парфюмом, противно скрипят.

Не замечают меня.

Подмигиваю малышу, и он прячется за мамой. Но потом выглядывает и складывает пальцы пистолетом. Целится и спускает курок.

Смеюсь.

— Зая, ну-ка прекрати…Нельзя стрелять в людей.

— Все в порядке.

Они не слышат. Для них я всего лишь призрак, выдуманный бурной фантазией сына. Нечто невообразимое, выбравшееся из-под пыльной кровати.

Смотрю им вслед.

Пройдут годы, и мальчик тоже наденет скрипящую куртку, в которой будет идти по улицам, утопающим в роскоши. А рядом с ним будет идти его жена, готовая на все ради нового платья от Дольче. И их ребенок, снова будет тащить их в детский, радужный мир, который превратится для повзрослевшего мальчика в глупую, дешевую сказку. Все повторится. Снова и снова, как бесконечная золотая спираль, манящая своим блеском, потерявших истину, людей.

Мне хочется догнать их. Сказать, чтобы они позволили сыну все, что он попросит. Ведь его детство здесь будет таким скоротечным…Они исчезают за углом, а я стою на месте, не в силах пошевелиться. Призрак, не имеющий голоса.

Пусть все идет так, как идет.

Достаю из сумочки блокнот и нахожу адрес. Я рядом. Осталось только перейти дорогу и подняться на 5 этаж красивой высотки.

На светофоре мимо меня проезжают несколько ГАЗЕЛей с яркими будками. На них — лето и смеющиеся дети, жующие мороженое. Салют из конфет. И искры разноцветной магии.

Белые буквы плывут по нарисованному небу, точно кучевые облака.

«The world behind the looking-glass»

Мир зазеркалья.

Самый известный парк развлечений в городе.

Машины пропадают за поворотом, оставляя после себя чудный запах летнего дня.

Перебегаю скользкий переход, и оказываюсь у черной железной двери. Она смотрит на меня в упор, не желая впускать. Нажимаю блестящие цифры домофона. Мелодия звонка тут же обрывается, сменяясь, искаженным помехами, голосом.

— Да-да?

Может быть, стоит уйти?

— Здравствуйте, это Оксана.

Жаль, но отступать некуда.

— О, поднимайтесь скорей.

Гудящая магия превращает дверь в черную дыру, отсылающую меня к железной клетке лифта. Но после минутного размышления я отваживаюсь пойти пешком. Пятый этаж не так высоко, чтобы лишать себя свободы.

На лестницах чисто. Стены, выкрашенные в голубой цвет, напоминают о небе, которое я оставила дома, в надежде вернуться. Иду мимо квартир, похожих на неприступные горы, с мутными глазами хищников. Держусь за перила, как за последнюю страховку альпиниста. Все здесь красиво и просто, как шелестящая обертка шоколада, с истекшим сроком годности. Я слышу, как под ней шевелятся личинки, но… пятый этаж не дает мне опомниться. Волшебник стоит перед раскрытой дверью, задумчиво наблюдая за моим подъемом. На нем расстегнутый пиджак и джинсы, вытертые на коленях. Огромная бляха ремня со змеями сжимает и без того тощую талию.

Он изменился. Стал реальнее. Ближе.

Но так ли это хорошо?

Не улыбается. И мне становится неловко.

— Я ждал, что вы поедете на лифте. Не любите замкнутых пространств?

Сеанс начинается у самой двери.

Перешагиваю ступеньку, ставя тонкие каблуки на бетонный пол лестничной клетки.

— Хотелось пройтись.

— Ну, что ж, проходите.

Его гладкая ладонь приглашает меня войти. Но мне не хочется торопиться. И я говорю ему то, что первым приходит в голову.

— Вы не курите?

— Мм? О, нет. Бросил. Возраст, знаете ли. Начались проблемы с сердцем…Вы можете курить у меня дома, если хотите.

Виновато вздыхаю.

— Да нет, я тоже не курю…Не знаю, зачем спросила.

— Заходите, смелее.

— Хорошо.

Внутри пахнет ароматическими свечами. Сладкий запах скользит по дорогим обоям, тягучими каплями стекая на темный паркет. Где-то в дальней комнате тихо играет музыка. Что-то из классики фортепьяно. В прихожей нет стен, отчего квартира превращается в огромную галерею, увешанную полотнами неизвестных художников.

Здесь нет особой роскоши, но ее дополняет чистота, блестящая, будто бриллиант. И только кожаный диван, стоящий в центре зала, на белом ковре, вызывает во мне отталкивающее чувство безысходности. Наверное, на нем, думается мне, Волшебник и назовет свою цену.

Позади щелкают замки. Как бойки пистолетов, нацеленных в спину.

— Разувайтесь, я дам вам мягкие тапочки.

Он проходит мимо меня, исчезая в арке соседней комнаты.

Расстегиваю молнии на сапогах.

— Какие вам? С собачками или кошечками?

Закидывает рыболовный крючок с ласковой наживкой.

— Вы знаете, без разницы…

Зачем все это?

Вешаю куртку на кривую вешалку.

Кого ты пытаешься обмануть, Волшебник? Я отдам тебе все, что у меня есть, стоит лишь только попросить…Не терзай меня. Не делай мне больно.

— Тогда с кошечками.

Его голос приближается, и он выходит ко мне, держа в руке пару ушастых тапок, удивительно похожих на настоящих котят. Улыбается, и я тоже смеюсь. Не могу сдержаться.

— Знаете, моя дочь любила кошек с самого детства. Но врачи запрещали ей любой контакт с животными. И только с такими… — подает мне тапочки. — Но она была счастлива, для нее они были настоящими. Живыми. Да… Теперь и я развожу этих чертят. Наденьте их. Мне будет приятно, а вам удобно. Обещаю.

Погружаю ступни в пушистое тепло. И вся неловкость тут же исчезает без следа.

— Ну, вот так…

— Вам очень идет.

В его глазах горит прошлое. Тот огонь, что выжигает черные туннели, по которым мы бежим от самих себя. У нас нет выбора. Ни единого шанса на спасение.

Должна ли я спросить, где теперь его дочь? И почему ее место в нем заняла тьма?

Но он возвращается из туннелей раньше, чем я успеваю понять. Пахнет дымом.

— Идемте в кабинет.

Раны на моих ногах сочатся сукровицей. Не желают приближаться к огню.

— Вы можете погасить свечи?

— О, разумеется. Подождите. Просто я подумал, что…

Уходит, и я теряю его голос. И вместе с ним, даруя свободу, с меня соскальзывают ржавые кандалы. Они падают на пол, глухо звеня цепями, и я осторожно прохожу в зал, к картинам.

Они совсем другие, в них нет тех прямых линий и параллелей, что я видела там, на 14 этаже стеклянного замка. Здесь я вижу воду и шумящие леса, залитые солнечным светом. Луга и черных лошадей, окутанных белым дыханием реки. Я вижу то, что хочу увидеть. Никакой крови. Никаких взглядов. А только безумную красоту, явившуюся миру с первыми словами создателя.

И мне начинает казаться, что Сашка ошиблась. Что этот человек, действительно, добрый волшебник, готовый помочь принцессе ради горячего сердца в груди.

— Все готово. Прошу.

Я буду идти за тобой до самого конца. Не останавливайся, зови меня. Говори со мной. Мне так нужен твой голос в этой холодной, острой темноте. Потому что ты и есть мой путь. Мое спасение.

В комнате, превратившейся в кабинет, тепло и уютно. Мягкая музыка проникает в лоно сладких ароматов так бережно и красиво, что первая, неловкая близость, становится любовью на всю оставшуюся жизнь. На рабочем столе, почти незаметен изящный профиль монитора. И только благодаря черным линиям проводов я замечаю его пульсирующий свет. Голубые искры, пляшущие на подставке для ручек, рядом с высокой стопкой книг. Непременная кушетка стоит недалеко от стола, под самым окном, за стеклопакетом которого, в серых шинелях, собираются сумеречные солдаты зимы.

— Вам нравится здесь?

Волшебник где-то позади меня. Так близко, что я чувствую его ментоловое дыхание на своей шее. Не знаю, что ответить.

Если б могла, то осталась бы навсегда.

— Да.

Прижимаю сумку к груди.

— Располагайтесь там, где вам будет удобней.

Но кресло есть только с его стороны стола… Скольжу по полу, к краю упругой кушетки.

На столе есть фотография в рамке. Не вижу, кто на ней, но думаю, что там его дочь. Веселая и смешная, словно кошечка из сериала «Эй, Китти». Такая, какой наверное, хотела быть всегда…

Что с ней случилось? Почему все здесь пропитано ею, но ее все равно — нет?..

Настанет время и он расскажет. Я видела это в его глазах. В каждой принцессе, приходившей к нему за помощью, он видел свою дочь. Но почему тогда брал с них ТАКУЮ плату? И почему в этой комнате нет ни единой картины, кроме куска застывшей памяти на столе?

— Вам не хотелось сесть за стол?

Он стоит в дверях, облокотившись на косяк.

— Это неприлично.

Опускаю глаза к пушистым тапкам — а это прилично?

— Вы любите читать, Оксана? Заметили, сколько у меня книг?

Слежу за его взглядом. У дальней стены, обняв угол, стоит высокий шкаф забитый книгами. Не различаю названий.

— Да, я люблю…любила, наверное. Сейчас не до книжек.

Кивает. Садится в кресло.

— Нет ничего лучше книг. К сожалению, нынешняя молодежь забывает об этом.

— Я принесла вам дневник, — роюсь в сумочке. — Нынешних записей там немного, но вот все, что было до нашего знакомства, я сохранила.

Протягиваю ему коробку с диском. Он берет ее, но потом возвращает.

— Держите. Хочу, чтобы вы ее подписали.

Вытаскивает из стола фиолетовый фломастер.

— Вот.

— А что писать?

— Ну, — пожимает плечами, — что обычно пишут девочки?

Снимаю колпачок. Пишу на весу.

МОЙ ДНЕВНИК

Буквы получаются корявыми, прыгающими по гладкой поверхности. Но волшебник довольно улыбается, перенимая у меня диск.

— Ну, вот. Не хватает пары сердечек, — подмигивает и прячет его в ящике стола. — С ним я ознакомлюсь позже. Сказать честно, я думал, ваш дневник будет рукописным. Отстаю от жизни.

Мне вспоминаются детские годы, когда о компьютере я слышала только из новостей с большой земли. Тогда дневники, которые я вела, были обычным тетрадками, разрисованными всеми цветами радуги.

Как быстро мы теряем то, что дорого. И как торопимся стать современными, не понимая, что превращаемся в роботов без сердца.

— Мы меняемся.

Все, что я могу ему сказать.

— Правда, которой не избежать. Как вы спите, Оксана?

— Не очень.

— Вам снова снились кошмары?

Терзаю ногти на руках. Не могу посмотреть ему в глаза.

— Да. Я почти не сплю.

— Вы хотите отдохнуть?

Киваю.

— Я очень устала.

— Вы можете прилечь. Здесь вам нечего бояться.

Удивленно вскидываю брови.

— А как же сеанс?

— Это и будет нашим сеансом. Пока вы будете спать, я узнаю о вашей проблеме изнутри.

— И как же вы это сделаете?

— Это называется осознанным сном. Мы вернемся в тот подвал вместе. Но мое присутствие там, не даст забыть вам о том, что вы спите. От этого нарушится цепь повторяющихся событий, и мы сможем расширить границы сна.

Усмехаюсь пересохшими губами. Не знаю, верить ли ему. Все, что он говорит — магия, недоступная простому человеку. Но ведь он… волшебник?

— Вы шутите?

Качает головой.

— Но разве такое возможно?

— Возможности человека безграничны. Но если вас пугает такой эксперимент, мы сможем ограничиться простыми разговорами. Проведем операцию без наркоза, как я это называю. Но все же…не думайте, что я провожу над вами свои безумные опыты. Я практикую лечение осознанным сном очень давно.

— То есть — вы придете ко мне в сон? Я правильно вас поняла? — пожимаю плечами. — Это кажется фантастикой.

— Ну, — сухо смеется в ладони, — нет, конечно, нет. Я не смогу прийти в ваш сон, если вы сами меня не впустите. То есть — ваш мозг. Именно он должен спроецировать меня, опираясь на мой голос. А дальше, когда мы встретимся во сне, я расскажу вам о том, что вы спите. И от этого все изменится. И мы сможем увидеть больше. Понять, почему сон постоянно повторяется и мучает вас.

Скептически развожу руками.

— И все равно, это фантастика. Я не могу, не то, что поверить. Понять…

— Но разве многие люди разбираются в карбюраторах и моторах автомобилей? Однако это не мешает им садиться за руль и ехать туда, куда они хотели. Скажите, Оксана, вы когда-нибудь играли в компьютерные игры?

Ставлю сумку на кушетку. Не могу привыкнуть к странным вопросам, сбивающим с ног. Замечаю в раздумьях, как его рука тянется к рамке на столе и кладет ее вниз фотографией. Зачем? Разве у психолога могут быть тайны? Или это очередной фокус? Проверка моей выдержки?

— Ну, по крайней мере, имею представление о том, что это такое. Но…какое отношение это имеет к нашему разговору?

— О, самое прямое. На примере компьютерной игры я обычно и объясняю свою методику. Ведь молодым такие параллели ближе, — он берет со стола узкие очки и водружает их на нос, за секунду превращаясь в мудрого профессора. Умеет перевоплощаться.

— Конечно, продолжайте.

Беда в том, что мне и, правда, интересны его речи. Они завораживают. Открывают новые горизонты знаний, о которых я могла только мечтать.

— Компьютерная игра — это пример ограниченности главного героя. В действиях, в желаниях, в движениях. Само понятие мира для него ограничено. Потому как он и не думает о том, что может быть что-то еще, кроме прямой дороги, закрытых домов и врагов впереди. То есть всего того, что ему дано разработчиками. Того, что есть на экране. Но как только он узнает, что это игра, он поймет, как огромен мир за ее пределами. То же самое случится и с вами, когда я расскажу о том, что вы спите. Мы поднимемся из подвала. И возможно увидим, а если быть точным, я уверен, что увидим — никакого дома нет. Мы освободим вас от его плена. Вот в этом, собственно, и заключается лечение осознанным сном. А когда вы сможете спокойно спать, все покажется проще и скромнее. И дальнейшие наши сеансы будут лишь процессом зализывания ран. Ну, как? Готовы посетить страшный подвал в последний раз?

Мысли путаются в голове. Его объяснения сбивчивы и непонятны, словно он специально все усложняет, рассчитывая на мою наивность. Если я возьму его за руку, не заведет ли он меня в гнилые гаражи, как старый педофил, с одной единственной мыслью об изнасиловании?

Я слышу Сашкин шепот. Она говорит мне о том, что нужно идти. Что волшебники властны над тьмой и бояться нечего. Но на этот раз я хочу быть предельно осторожной.

— Это не опасно?

— В любой момент я смогу вас разбудить. По первому вашему желанию.

— Вы обещаете?

— Да. Обещаю.

Глубоко вздыхаю.

— Что ж…раз это всего лишь сны…я согласна.

— Вы боитесь, что эти видения могут быть чем-то еще? — смотрит на меня поверх очков. Прячу глаза. Растерзанные ногти горят огнем.

— Я так мало сплю, что и не знаю уже, где сон, а где реальность. Простите, это звучит глупо, я понимаю…

— Нет, нет. Я сталкиваюсь с такими случаями довольно часто. Вы не одиноки в своей проблеме. Порой мне кажется, что плохой сон — эпидемия современной молодежи. Не бойтесь. Я помогу вам понять, что реально. Ложитесь на кушетку, я дам вам подушку и одеяло…

Наверное, стоит отказаться, ведь это лишнее, но я понимаю, что на голой кушетке, в чужом доме, принцесса не сможет заснуть. Поэтому киваю, неловко улыбаясь, и он уходит из кабинета, оставляя меня одну. И когда я, несмотря на запреты, все же поднимаю фотографию со стола, мне начинает казаться, что все это часть одного плана. Логичного, расчетливого, вычищенного до блеска… Волшебник все знал наперед. О том, что я соглашусь, о том, что приду. И о том, что захочу узнать, почему он прячет от меня фото своей дочери…Боже. Может ли это быть правдой? И если да, то в чьем логове я сейчас нахожусь?..

Поворачиваю рамку фотографией к себе.

Да. Я не ошиблась. На ней действительно маленькая девочка. Но совсем не похожая на котенка. Кукла, с темными кругами глаз. В белом платье, больше похожем на больничную пижаму…

Кладу фотографию на место. Она холодная, будто лед.

Это так больно и печально, видеть тех, кто ушел. Мы хороним своих близких живыми, и они говорят с нами из могил. Их голоса должны становиться нашей совестью, оберегать от ошибок, но часто превращаются в темноту, в которой рождаются только ненависть и страхи.

— Она умерла от лейкемии.

Вздрагиваю. Волшебник стоит в дверях, с одеялом и подушкой. Смотрит сквозь меня, вдаль выгоревших туннелей памяти.

— Простите.

— Ей было десять, когда мы смирились. Когда поняли, что она все равно умрет, несмотря на нашу агонию. В десять дети все понимают, и они куда умнее взрослых, выучившихся по книгам психологии. Ей нужно было наше тепло в те последние годы перед неизбежной разлукой. Но мы носились по больницам, позабыв об этом. А когда поняли, осталось слишком мало времени, чтобы вместить в него всю оставшуюся жизнь.

— Мне очень жаль.

Я смотрю на перевернутую рамку, не в силах поверить в то, что все было именно так. Но правда вливается в мое нутро горькой тьмой, заполняющей пустоты. Видела ли я прежде такую сторону мира? И так ли много знаю о темноте в сравнении с этим старым человеком, потерявшим ребенка? Наверное, все познается в сравнении. И бездна тоже.

— Держите.

Он протягивает мне одеяло. Оно белое и воздушное, будто облако, позаимствованное на время у небес. Бросает подушку в изголовье кушетки. Вытаскивает стул из-за стола и садится рядом.

— Это не будет гипнозом, Оксана. Хотя в чем-то осознанный сон очень на него похож. Не бойтесь, вы не станете подчиняться моему голосу. Но когда уснете и увидите во сне меня, следуйте моим советам. Для того чтобы все получилось. Хорошо?

Устраиваюсь на кушетке поудобней. И как только касаюсь мягкой подушки, чувствую свинец, наливающий веки.

— Хорошо.

Шепчу. Потому что соскальзываю в пропасть сна все быстрее и быстрее. Пытаюсь цепляться руками, но не нахожу ни одного выступа, и вскоре срываюсь вниз, на дно глубокого обрыва.

Кого мы потревожили во тьме? За какую из недозволенных граней шагнули?

Все с самого начала пошло не так. Игры, какими бы они не были кровавыми, кончились. И то, что мы увидели, стало нашей жизнью. Нашей реальностью… Оно выскользнуло в мир, сквозь дверь, оставшуюся незапертой. И начало бить стекла и зеркала, отражавшие все, что нам было дорого.

Почему ты оставил меня? Почему позволишь умереть, не увидев солнца?

Ты не веришь. Даже после того, как видел и слышал демона, ты все равно не веришь… Мне так нужна твоя рука во тьме. Я истекаю кровью, разве ты не видишь? Помоги мне, волшебник. Помоги, ради горячего сердца в груди. Ради последнего луча солнца, что так отчаянно светит над нашим королевством. Не уходи. Прошу…

Ты обещал!

— Оксана?

Так страшно…

Этот дом пропитан болью. И ненавистью, которая сочится из щелей красной влагой. Я слышу, как кричат дети. Где-то под лестницей этого безумного подвала, похожего на пыточную комнату. Но знаю, что не смогу им помочь. Человек, который оставил меня здесь привязанной к столбу, сказал, что это я причиняю им боль. Как когда-то давно причиняла ему.

— Оксана, вы меня слышите? Где вы, я вас не вижу!?

В сером полумраке, рядом со мной, унылый и грустный, стоит металлический стол. На нем я вижу топоры и пилы, кривые острые щипцы, похожие на неизвестный икс, который мне предстоит разгадать.

Острое железо молчит. Скучает по плоти. Желает ее.

Зачем я здесь?

«Ты доигралась»

Сашка.

Помоги мне!!!

Пытаюсь высвободиться, но руки, связанные за спиной, лишь стонут, грозясь вырваться из предплечий.

— Помогите!

Кричу. Снова и снова. Но раздираю горло, так и не дождавшись ответа.

Все мое тело — одна сплошная рана, измазанная кровью. И холод, царящий здесь, слизывает ее с моего обнаженного тела шершавым, сухим языком. Он похож на старого, больного пса, с заплывшими катарактой глазами. Его оставили умирать на цепи. И для него я теперь всего лишь кусок сырого мяса, который отсрочит голодную смерть.

А как же все то, о чем я мечтала? Неужели все это сгниет во мне, как осенняя листва, в побитой дождями почве?

Я не могу умереть! Я всего лишь ребенок! Принцесса, начинающая жить во взрослом мире!..

Закрываю сухие глаза.

— Оксана?

Голос. Он исходит из стен. Из пола и отсыревшего потолка. Зовет меня.

— Я здесь! — снова пытаюсь вырваться. — Я здесь! Помоги мне!

— Оксана, вы помните меня? Где вы, я не вижу!?

— Я здесь…Господи…

Плотина рвется. И воды, которые она удерживала, заливают мои щеки горячей, соленой волной.

— Вспомни меня. Вспомни…

— Я помню…Волшебник…

— Да.

Он появляется из ниоткуда. Шагает ко мне из другого, светлого мира. Но для меня сейчас его фигура размыта и неясна. Рыдаю, не пытаясь сдержаться. Господи. Спасена! Я спасена!

— Не плачьте.

Он осторожно обнимает меня за плечи.

— Все позади.

— Вы… пришли за мной?

Его худое лицо плывет перед глазами, как мираж.

— Да.

— Спа…спасибо. Я здесь… совсем одна. Мне так страшно.

— Все позади. Все закончилось, Оксана. Посмотрите на меня. Посмотрите и постарайтесь вспомнить. Это всего лишь сон. Все это…

— Нет…

Я не могу поверить, несмотря на кривую иглу дежа вю, ковыряющую грудь. Все здесь так реально. Так близко и больно, что вера в волшебство обращается внутри меня в пепел, струящийся между когтями ветров.

— Вам придется поверить. Или умереть здесь одной.

Смотрю на него сквозь слезы застывшие на ресницах.

— Вы не оставите меня!

— Тогда вспомните, о чем мы говорили, — он обходит столб. — Что это за дрянь? — освобождает мои руки. — Оксана, вы знаете, что это такое?

Боль растекается по затекшим предплечьям ядовитыми струями. Затапливает меня без остатка. Кричу, не в силах сдержаться. Падаю на изуродованные колени в мерзкую слизь.

Эта боль реальна! Как он смеет говорить о магии, когда я подыхаю в луже собственной крови?!

— Чеерт, как больно…

Волшебник молчит. Но все еще здесь. Где-то позади меня, наедине с тем осклизлым холодом, который совсем недавно удерживал мои руки.

Сквозь белую мглу боли мне чудится сладкий аромат цветов. Наверное, именно он ударит меня по затылку, когда я потеряю сознание…

Пытаюсь подняться. Противостоять его напору.

Волшебник, наконец, приходит в себя. Возвращается ко мне. Снимает пиджак и накрывает мои воспаленные плечи. Теперь, когда слезы ушли, я вижу его отчетливо и ясно, как когда-то давно, когда он приходил к стенам моей башни. Смотрит мне в глаза своим прозрачным взглядом. Аккуратно помогает подняться. Замечаю, что пальцы его испачканы чем-то красным. Оставляют на серой ткани темные полосы.

— Как вы нашли меня?

— Всего лишь откликнулся на зов. Вы так кричали…

— Вы чуете, как пахнет цветами?

Стараюсь разговаривать, чтобы не потеряться во тьме.

— Это свечи. В моем кабинете, где вы сейчас спите.

— Вы не понимаете, — отшатываюсь назад. С пальцев моих капает темная кровь. Поднимаю руку. — Это не сон! Мне больно!

— Но вы же чувствуете этот запах, Оксана? И видели, как я очутился здесь. Не пришел. А возник из воздуха. Разве такое бывает в реальности? А как вы оказались здесь, помните?

Молчу. Пытаюсь что-то сказать, но не нахожу ни одного вразумительного ответа. Но значит ли это, что он прав?

Дрожу от холода и страха.

— Что происходит?

— Мы уходим отсюда. Раз и навсегда.

Улыбается мне и протягивает окровавленную ладонь.

— А как же…этот человек? Он наверху…он убьет нас…

— Наверху ничего нет. Есть только этот подвал, который преследует вас в кошмарах. Мы уйдем из него, и больше никогда не вернемся. Он превратится в страшную сказку, о которой вы забудете. Вы взрослая, Оксана. Вспомните об этом. Детство с темнотой, давным-давно ушло.

Смотрю мимо его костлявого плеча, на ступени лестницы. На каждой из них стоят рамки с фотографиями девочки, похожей на куклу. Десять лет. И столько же фотоснимков. Столько же ступеней… Она в этом доме. Откуда я знаю это?!

По спине пробегает озноб.

Под лестницей. Она там.

— Это ваша дочь?

— Мм? — Волшебник оборачивается и застывает на месте. Ощущаю его ужас, режущий меня когтями.

— Я слышала ее…

— Прекратите!

Резко оборачивается ко мне, и я вижу его глаза, налитые злобой.

— Прекратите, немедленно!

— Я ничего не…

— Вы сопротивляетесь, разве не понимаете?! Ваш мозг все еще хочет удержать вас здесь! В этом кошмаре! Вы видели мою дочь на фотографии у меня в кабинете. И теперь спроецировали ее сюда, чтобы отвлечься от реальности. И отвлечь меня!

— Я ничего не делаю!

Кричу на него, прижимаясь спиной к столбу. И от этих прикосновений мне становится страшно. Что, если Волшебник и есть тот маньяк, который заманил меня сюда? Что, если он опоил меня какой-то дрянью и теперь пытается обмануть? Выманить на площадь, где я, по собственной воле, склоню голову над плахой!?

Но…я видела, как он возник из воздуха…и это…так необычно, но ведь возможно…

Мысли путаются в голове. Заставляют вращаться подвал, и я слышу, как глухо вскрикивает Волшебник, когда пол неожиданно уходит у него из-под ног. Вижу, как падают по ступеням фоторамки, и как бьются их стекла, наполняя тишину стуком колючих осколков. Чувствую и то, как позади меня, стонет и вибрирует столб, грозясь вырваться из деревянных граней подвала.

— Оксана! Остановитесь…

Но я не хочу. Мне так весело! Как тогда, в детстве. Когда я кружилась под огромным, синим небом, не знающим, в своей глубине, дна. Как все это могло вернуться? Я не знаю! Но это так здорово!

— Я такая сильная! Я такая сильная…

И вдруг я понимаю, что все это обман. Что сила — всего лишь иллюзия, созданная моими детскими глазами, заскучавшими по небесной карусели.

Волшебник стоит на коленях, измазанный слизью, и смотрит на то, как я останавливаюсь. Как сознаю свое безумие. Он видит, как меня, от потери ориентации, бросает на стены, а потом — смачно рвет кипящей желчью.

Молчит. Не произносит ни звука. Знает, что здесь творится. И ждет, когда я спрошу. Не торопит. Но в его глазах я вижу правду. Времени почти не осталось.

Для чего?

Ответ приходит из глубины. Оттуда, где в тумане затерялась настоящая память.

«Для того чтобы вместить в него всю оставшуюся жизнь»

Он говорил это. Уже говорил. Но когда…где?

— Что… со мной… происходит?

Смотрю на него из-под упавших волос. Стою у стены, облокотившись на нее руками. Между голых ступней расплывается лужа смердящей блевотины.

Волшебник поднимается на ноги.

— Осознание сна.

— Это…не может…

Хватаю воздух липким ртом.

— Не может быть… чем?

— Сном. Посмотрите на меня! Я вся в крови, и мне больно!

— Всего лишь иллюзия.

Подходит к столику с хирургическими приборами. Берет пилу.

— Что это, Оксана?

— Что? Боже…Пила…

— Нет. Это ваш страх. Всего-навсего детская боязнь темноты, — бросает зубастую сталь на пол. — Ничего этого нет. Я докажу вам, если вы отважитесь пойти со мной. Вам ведь нужна моя рука, не так ли?

Раскрытая ладонь тянется к моему лицу. Желтые ногти заслоняют собою последний свет, что бродит по подвалу вечным пленником.

— Смелее. Цепь событий нарушена, и человека с белым лицом здесь больше нет…

— Ошибаетесь.

Я слышу, как скрипят ступени.

— …он здесь.

Волшебник оборачивается к лестнице. К скрипящим ступеням и хрусту стекла под подошвами тяжелых сапог. Его тонкая, сгорбленная спина, открывает мне часть страшной правды, и темный ужас тут же хватает меня за горло, перекрывая доступ кислорода.

— Прошу вас, — шепчу сухими губами. — Разбудите меня. Заберите отсюда.

По лестнице, держа в руках кожаную плеть, спускается мой истязатель. Его белое, мертвое лицо, с черными дырами глаз, смотрит в нашу сторону, усмехаясь. И даже расстояние и мрак не способны скрыть тех острых зубов, которыми наполнен его безгубый рот.

— Прошу вас…

Сползаю по шершавой стене, забиваясь в угол.

— Что это за… безумие?

Волшебник не верит в то, что видит. Пытается подчиниться играм, неустойчивые башни которых обрушились в черную грязь. Собирает дымящиеся обломки.

— Кто ты такой?

Его голос почти не слышен за стуком моего испуганного сердца.

Все пошло не так! Мы разбудили тьму. И теперь спасения не будет.

Скрип ступеней смолкает. И сапоги ступают на деревянный пол. Звенят металлические наконечники ужасной плети.

— Кто ты такой!?

Волшебник стоит у стены не в силах заставить себя приблизиться к незнакомцу. Он пугает его. И я чувствую это.

А потом я слышу голос. Тот, что всегда принадлежал человеку с белым лицом.

— Я знаю тебя, волшебник. И знаю, чего ты хочешь. Но здесь ты найдешь только смерть.

Грубые, мертвые слова заполняют собой все пространство, облизывая наши испуганные лица кровавыми языками.

— Я выпотрошу твое горло и размажу по стенам!

— Тебя…не может быть. Ты…Оксана…просыпайтесь. Скорее!

Я зажмуриваюсь. Пытаюсь представить себя в теплой постели, но все мои мысли подчинены белому лицу. Словам и холодному телу, которым его обладатель прижимался ко мне, когда связывал руки. И веревка, она была такой скользкой, такой кровавой, нет…я не могу… все это правда! Нет никаких снов! Мы здесь, в этом страшном подвале, и никто не сумеет нам помочь!

— Оксана, просыпайтесь!

Чувствую, как кто-то невидимый трясет меня за плечи. Но, наверное, это простой холод, заполнившей собой всю округу…

— Оксана!

Шаги.

Он идет к нам. Не спеша, словно смакуя наш страх, выделяющийся из пор соленым потом.

— Я не отдам ее тебе, кто бы ты ни был!

Смеется в ответ. Так, как смеяться могут только мертвецы, обитающие во тьме. Те существа, которых мы называем демонами.

— Оксана! Бегите!

В воздухе мелькает плеть, и ее стальные когти рвут Волшебнику лицо, выбивая из него кровавые фонтаны. Он вскрикивает и падает на стену, но все это происходит уже за моей спиной. Я бегу, не понимая, откуда во мне столько силы и желания жить. Рвусь к лестнице, в ступенях которой мне видится спасение и свет. Разбрызгиваю в стороны залившую пол слизь. Режу ноги о разбросанное повсюду стекло. Не могу заставить себя обернуться. Слышу только стук сердца и рев чудовища. Оно бежит за мной. И кажется…догоняет.

Взметаюсь по скрипучим ступеням наверх, и когда свобода кажется такой близкой, сильная рука хватает меня за предплечье, утаскивая обратно в подвал. Кричу, срывая голос. Схожу с ума. Брыкаюсь в сильных руках.

— Нет, нет, нет!..Не надо, пожалуйста!

— Оксана, успокойтесь. Все закончилось!

— Нет! Нет! Я прошу вас!..

Рыдаю, сквозь слипшиеся ресницы, различая тонкое запястье со знакомым браслетом часов. Слышу тихую музыку и понимаю, что вернулась. В кабинет Волшебника, в котором тепло и безопасно, но…никак не могу успокоиться. Меня всю колотит, хотя связь между реальностью и кошмаром рвется так быстро, что я не успеваю опомниться. Мне был дарован шанс на спасение. Но демон не исчез. А значит — я по-прежнему принадлежу тьме.

Утираю слезы и вижу, что Волшебник держится за лицо. Между пальцами его скользят кровавые капли.

Вспоминаю свист плети. Но…разве такое возможно? Ведь это был простой сон…

Смотрю в его прозрачные глаза. Ничего. Одна пустота и осколок острой боли, который он вытащит сам. Моя анестезия ему не нужна.

Было ли все это?

Пытаюсь собрать мозаику воедино. Но частей гораздо меньше, чем требует картина. Я забываю…

— Что…было?

— Ничего хорошего, — под его окровавленной ладонью мелькают глубокие раны. — Когда я будил вас, вы саданули меня ногтями.

Поднимается и уходит. Оставляет меня одну в растерянности и неведенье. Как будто ничего и не было. Словно все, что я видела, пригрезилось мне одной. Но…

Хватаюсь за голову руками. В левой пульсирует боль.

Все так размыто…

Я схожу с ума?

Скидываю одеяло.

За окнами ночь, наполненная яркими огнями людских сердец. И не смотря на холод зимы, на противный звон монет, я чувствую жизнь, которая течет по венам ночных окон, словно кровь. Многие в этом мире, пропитанном деньгами, все еще живы. И каждый борется с тьмой так, как может.

Внизу, у дома, кривыми электрическими молниями вспыхивают многочисленные рекламы парка развлечений. Он уже закрыт, но я уверена, что многие из детей, прижавшись к стеклам, стоят на подоконниках своих комнат и в ярких вспышках видят себя и новый завтрашний день, который они непременно проведут здесь. В мире зазеркалья.

Сколько денег я готова отдать, чтобы мечтать о подобном? Наверное, такого количества нет на самой земле. Я отдала бы все, что у меня есть, ради любви…

— Оксана?

Оборачиваюсь. Волшебник обработал рану и наложил бинты. Теперь вся эта конструкция на его щеке напоминает опухоль, которую непременно нужно удалить. Пытается улыбнуться. Но ему больно. И бинт тут же пропитывается алым.

— Не нужно… — дергаюсь с места, но не знаю, что предпринять. Застываю, как истукан. — Не улыбайтесь. Простите меня…за все. Мне пора…

— Вы не хотите узнать, что случилось?

Он удивлен. Но чему? Неужели кому-то нравится слушать о собственных кошмарах?!

— Я…не знаю. Мне кажется, все это приснилось…я видела вас во сне. Но…было ли это по-настоящему?

Мне так нужен его ответ. Но он молчит. Выжидает, словно жестокий зверь. И я опускаю глаза.

На земле есть силы, могущество которых неоспоримо. Но вряд ли хоть одна из них сравнится с человеком загнанным в угол. В ту темноту, где нет ничего, кроме запаха сырой безысходности. И когда мы прячемся в ней, думая, что одни, чья-то холодная ладонь вдруг ложится нам на плечо… Сейчас я чувствую нечто подобное. Зверь рядом.

Нужно постараться уйти. Вырваться к солнцу.

— Я…

Он обрывает меня.

— Иногда бывает так, что двое людей, находясь рядом, не могут увидеть друг друга. Я не был в подвале вместе с вами, Оксана. Я все время находился здесь. Но знаю теперь много больше о вашей проблеме. И думаю, что смогу помочь.

В животе моем вспыхивает огонь. Но причиняет лишь боль. Плавит внутренности, словно пластмассу.

— Но я ведь видела вас. И вы видели меня. Вы освободили мои руки…а потом…там был этот человек. Он ударил вас по щеке плетью…И…

— Вы дадите мне десять минут? Я объясню вам все. И если вас это не устроит, вы уйдете. И мы больше никогда не увидимся.

И снова эта пауза. Эти глаза. Он настоящий хищник, теперь я знаю. Сколько раз я пыталась уйти, но он останавливал меня? Зачем я так сильно нужна ему? Для чего?

Усаживаюсь на кушетку. Знаю заранее, что поверю во все, что он скажет. Потому что привыкла слушаться взрослых. Потому что не перестала верить в волшебство.

Он садится в кресло напротив меня, и закидывают ногу на ногу. Костлявая пика колена нацеливается мне в грудь.

— Вы говорили со мной. Во сне, — откашливается. — Когда вы закричали, я понял, что вам снится тот самый подвал. И начал звать вас по имени. Помните?

Киваю, закусив губу. От таких воспоминаний у меня всегда дрожат руки.

— Хорошо, — он промокает пальцами вымокший от крови бинт. — Когда наша с вами связь была установлена, ваш мозг обратился за помощью к памяти, в которой четко отпечатался мой образ. И я возник перед вами. Как обычно и бывает во сне. Но вы так и не поверили, что спите. И от этого все пошло не так. К сожалению, вы так боялись этого несуществующего фантома с белым лицом, что даже мои убеждения не смогли разорвать цепь повторяющихся событий. И этот…убийца, он пришел к нам. А потом все разрушилось окончательно. Вы ускользнули от меня, и сон опять для вас превратился в реальность. В продолжение кошмара, где вас неминуемо настигает смерть. Тогда-то я вас и разбудил. Вы начали брыкаться. Знаете, такое ощущение, что вы куда-то бежали… А когда я тряс вас за плечи, пытаясь разбудить, вы и ударили меня. Со всего маху. Да у вас и куски кожи, наверное, остались под ногтями.

Рассматриваю пальцы левой руки. Несколько ногтей сломаны, а из-под тех, что уцелели, действительно, торчат белые завитки мертвой кожи.

— Простите меня…

Мои глаза снова наливаются слезами. Зима среди камней. Теперь я знаю, какая она. Мокрая. Каждый ее день пропитан поражениями и болью. Может, стоит вернуться в башню? Ведь там было так спокойно и сухо…Тепло.

Рассматриваю пушистые тапки на ногах.

Обратного пути нет. Его замели бесконечные метели и бураны.

— Не извиняйтесь. Это производственная травма, если можно так выразиться. Я знал, на что шел. В мире психологии все очень сложно, а игры с подсознанием — опасны. Ведь каждый человек уникален, и предугадать его действия, тем более во сне, не представляется реальным. Зато теперь я знаю насколько глубоко в вашей душе засел этот кошмар. Теперь мне есть от чего отталкиваться в лечении. Если вы, конечно, не сбежите от меня прямо сейчас.

Ни смотря на боль, Волшебник опять улыбается, и лейкопластыри отлипают от его морщинистой щеки, оголяя перед миром красные полосы. Они не такие уж и глубокие, как мне показалось сначала, но все равно довольно страшные. От них, несомненно, останутся шрамы, похожие на растянутые запятые.

Он сказал — производственная травма? Какое грубое и чрезвычайно точное сравнение. Все было именно так. Мы заигрались с огнем. И были наказаны.

— То есть…вы не видели его?

Волшебник качает головой. Знает, о ком я говорю.

— Ни его, ни пилы, ни подвала.

— А фотографии вашей дочери? — гляжу на него в изумлении. Не могу поверить, что видела ее во сне. Но тут же смущаюсь, отводя взгляд. Я не должна была спрашивать…

— Разумеется, нет. Фотография моей дочери и должна была, вместе с ароматом свечей, заставить вас поверить в то, что вы спите. Но эта стратегия оказалась неверной. Я слишком поторопился, нужно было ознакомиться с вашим дневником. Для начала…Вы не уйдете? Я хочу вам помочь, Оксана.

Да, но какую цену мне придется заплатить за эту помощь?

Думаю, пора спросить его.

— Вы… — но сил не хватает. Я так боюсь все разрушить. — Ладно. Конечно, вы правы, и мне пора избавиться от этого кошмара. Вы можете сказать мне — почему этот сон мучает меня? Есть какие-то объяснения этому? Ведь людям, наверное, не должны сниться такие вещи…И так часто повторяться. Каждую ночь.

— Хм, — трет длинным пальцем подбородок. — Причин может быть много. Не хочу больше торопиться. Мне нужно прочитать ваш дневник. Тогда я и сделаю окончательные выводы.

Мне кажется, он что-то недоговаривает. Но, если честно, мне и самой не хочется слушать о причинах. Для первого сеанса достаточно и того, что было.

Молчим, думая о своем. Но пауза длится недолго. Ее тонкую бумагу разрезает острие телефонного звонка.

— Я сейчас, — Волшебник с трудом поднимается с кресла.

— Хорошо.

Он уходит, а я продолжаю думать о том, что случилось. Я всегда верила в то, что за гранью нашей жизни существует что-то еще. То место, где переплетаются свет и тьма. А что, если мы отыскали вход? Вдруг сны и есть тот коридор, по которому нужно пройти, чтобы оказаться там? Фантастика, конечно…

Фыркаю себе под нос.

Да если это и правда, зачем мне идти туда? Увидев, кто там обитает, я хочу держаться от этого места как можно дальше.

— Оксана?

Выныриваю из топи размышлений.

— Да?..

Кажется Волшебник обеспокоен. Но чем? Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как иссохший язык прилипает к небу.

— Там Александра…у нее что-то стряслось…

Не слышу. Он что-то говорит, но его голос испаряется, превращаясь в пар. Хочу бежать. Не знаю — куда и зачем. Мимо Волшебника, мимо его упругого дивана и дорогих картин. К ее голосу. Потому что сейчас существует только она одна. И весь мир, что рушится за нашими спинами, не причинит нам вреда, пока мы будем держаться за руки.

Ведь мы обещали вернуться домой.

Хватаю телефонную трубку.

— Сашка, что стряслось?!

Ее голос дрожит.

— С тобой все хорошо, Оксан? Правда?

— Да, да, вполне, что стряслось?! Не пугай меня!

— Ты должна приехать. Это…было так страшно. Приезжай. Я буду ждать тебя у подъезда. Тебе нельзя быть одной.

— Что… я не понимаю? Что ты говоришь?

— У тебя дома… — она плачет…Прижимаю трубку к уху. Не могу поверить. Сашка плачет!? Или это простые помехи на линии? Или дождь среди зимы?

Господи…

— У тебя дома…там была эта девочка, она разбила…Боже…Приезжай скорей!

Оно выскользнуло в наш мир. И принялось бить стекла и зеркала, отражавшие все, что нам было дорого.

Оборачиваюсь к Волшебнику. В руках он держит рамку с фотографией дочери.

Говорят, темнота может принимать любые обличья. Быть кем угодно. И многоликость эта погубила сотни королевств, сожгла их дотла. А целые народы изгнала в пустоши, где их ждала черная паучиха мучимая голодом. Обманутые правители и гордые, победоносные генералы, сами открывали двери тьме, и она входила в них, прикинувшись маленьким беззащитным ребенком. И только потом, когда сущность ее вместе с адским огнем вырывалась наружу, люди пытались защищаться. Но было слишком поздно. Тьму могли удержать только стены, за которыми брезжил свет надежды. Но когда в людях селился страх, солнце гасло. И воцарялся мрак.

Куда бежать принцессе последнего королевства, когда она поймет, что тьма отыскала ее следы? На что надеяться в мире подчиненном демону? Где во тьме отыскать принца, который защитит ее? Да и остались ли они на этой прокаженной земле?

Ты призываешь демонов, волшебник. Ты впускаешь тьму. Она поглотила тебя и обманом заняла башню, в которой ты рыдал, так скучая по дочери. Нельзя вернуть тех, кто ушел. Они слишком далеко, в другом мире, которого не отыскать на картах звездочетов. Зачем же ты пытался? Зачем поверил демону? Ведь никому не позволено воскрешать мертвых. Он обманул тебя. И то, что дал тебе, не было твоей дочерью. Но было тьмой.

Я слишком близко подошла к черте, разделяющей любовь и безумие. Ты предал меня. Оставил дверь незапертой. И сквозняк разнес мой сладкий запах по коридорам каждого из миров, в каждой вселенной. Меня почуяли. Как добычу, чей кровавый след вьется по лесу, петляя вокруг деревьев. Но неминуемо приводит к жертве, истекающей кровью.

Что ты натворил?! Ты отдал меня тьме. И она уже приходила за мной.

Рвалась в наш мир.

Бесконечный день. Среди спиралей миров и миллионов галактик. В объятиях незнакомых домов, в глубокой бездне чужих глаз. Он не закончится. Для нас он будет существовать всегда. Вечно.

У подъезда высотки, которую я надменно зову своим домом, горит тусклый фонарь, заключенный в тюрьму железного плафона. Вокруг его холодного света, льющегося по обшарпанным стенам, кружат белые мухи зимы. Они мертвы, но не знают этого. В их холоде спрятаны жизни тех, кто ушел. И они несут эту память живым.

Хлопаю дверцей такси. Замечаю Сашку, спрятавшуюся в тени, обгрызенного временем, козырька. Она снова без шапки, хотя я сотню раз говорила ей, что мечтая о великой смерти, мы можем не заметить ту, что подло ударит сзади ножом, пронзая легкие. Но вряд ли сейчас эти разговоры будут иметь смысл. Им не хватит огня, чтобы растопить ту глыбу страха, что выросла в ней за минуты этого странного ожидания.

Машу рукой. Пушистый снег скрипит под ногами.

— Привет, малыш.

Заглядываю ей в лицо, но не нахожу слез. А от истерики, что билась в ней дикой птицей, не осталось и следа.

И все же, Сашка здесь. А значит, что-то случилось.

Смотрит. И я слышу, как звенят цепи, которыми она приковала себя, чтобы не сорваться. А потом их звенья разрываются и все чувства, что они удерживали, топят меня в ее крепких объятиях. Она плачет. И нет ничего страшнее ее слез. Потому что в них кроется все то, чего мы так боялись. Неизбежность падения. С хрупкого моста в темную реальность настоящего мира. Когда останавливается сердце и в расширенных зрачках отражается вся правда, которую мы боялись познать.

Я не знаю, что говорить. У меня нет силы и желания жить на коленях. Но они подгибаются, заставляя поклониться темному демону, захватившему мир.

— Аль?

— Ты не одна.

Ее горячие слова обжигают мою шею. Вызывают озноб, который не уймется даже в теплой квартире, где я всегда чувствовала себя в безопасности. Все изменилось. И оглядываясь назад, я не увижу больше того прекрасного мира, в котором жила. Он исчезнет.

— Я знаю… Ты плачешь? Аль? Я не могу… — голос дрожит, но я не позволяю себе слез. — Ты плачешь?..

— Ты не одна.

Я чувствую, как она умирает. Сейчас, когда она так близко, я чувствую ее израненное сердце, которое устало бороться. Оно знает — его место не здесь. За облаками, в райских садах, которые его отвергли. За тот единственный раз, когда она протянула дьяволу руку, и на ладонях ее застыл ожог клейма. Проклятие, лишающее крыльев. Запрещающее вернуться домой.

— Вдвоем. Навсегда.

Против целого мира.

Не уходи. Без тебя мне не выжить.

— Навсегда.

Она плачет, но я не пытаюсь ее унять. Ей необходимы эти слезы. В них, за долгие годы, скопилось столько яда… Она должна плакать. Должна рыдать, потому что иначе умрет в одинокой петле, болтающейся под потолком.

Я вижу ее настоящую. Здесь. Сейчас. В объятиях. И в громком плаче, который разносится эхом по оледенелым дворам. Что они сделали с тобой, Аль? Как они могли?! Ведь ты была тогда такой маленькой…совсем ребенком, счастье которого было в радужных мыльных пузырях. Господи… миг тьмы, что случился однажды, растянулся для тебя на целую жизнь.

Говори, принцесса! Не давай мне увидеть то, что они с ней сделали!

— Аль, все хорошо.

— Я видела ее.

Ты бежишь. Падая и снова вставая. К алтарю взросления. Из обители демонов, в которой провела все детство, не зная о том, что оно может быть другим.

— Кого?

Ее раскрасневшиеся глаза цепляют меня за скулы.

— Его дочь, которая умерла.

Все исчезает. И я вижу Волшебника с фотографией дочери в руках.

— Как такое могло быть? Где ты ее видела?

Высвобождается из моих объятий. Шарит по карманам в поисках сигарет. Ее руки дрожат.

— У тебя дома. В чертовом окне, которое ты обзываешь своим миром. Она была там! Стояла по ту сторону, — находит тонкую пачку. Щелкает зажигалкой.

— На шестом этаже? — поднимаю взгляд к своим окнам. Но не могу отыскать их в темном небе.

— Хочешь банальностей? Я знала, что ты мне не поверишь. Скажешь — Алька опять набросалась кокаином, и подцепила глюк…

— Да постой ты! Объясни все по-человечески. Это была дочь Волшебника?

Затягивается. Кивает.

— Да. Такая же, как на фотографии… он ведь и тебе ее показывал, правда?

Киваю.

— Я зашла в комнату, включила свет, и сразу увидела ее…как тут не увидишь, когда она так близко? Она стояла по ту сторону окна, в темноте…черт…у меня до сих пор мурашки по коже. И смотрела на меня. Чуть сердце не остановилось.

— Думаешь, она приходила за мной? — страх впивается зубами в шею. — Она говорила?

Уголек сигареты озаряет Сашкино лицо. И еще до того, как услышать ответ, я вижу правду в ее суженых зрачках…

— Она сказала, что ты одна. Сказала… что ты умерла… А потом ударила по стеклу. И оно разбилось, — смотрит на меня испуганными глазами. — Что происходит, Оксан? Разве такое бывает? Разве такое может быть?!

— Я не знаю.

Слова теряют вес. Становятся ненужным балластом в мире без солнца.

— Мне очень страшно, Аль.

Поднимаю взгляд к окнам. Но занавес ночи все также черен и непоколебим.

— Почему все это происходит со мной?

— Может, стоит спросить его? Ведь вся эта дрянь, в любом случае, связана с ним.

Она говорит о Волшебнике. Но мне не хочется произносить этого имени. И вдруг я вспоминаю, что не знаю, как его зовут на самом деле. А ведь должна была спросить, раз доверила ему все свои секреты.

— Аль, а как его настоящее имя?

Она выпускает дым из носа. Глядит на меня исподлобья.

— Если б я знала. Это было его условием.

— И ты не узнала?! Но ведь он известный человек, как такое может быть?! Его имя должно…

— Ничего оно не должно. Он известен лишь там, где надо. Мы в эти круги не вхожи, — она молчит, затягиваясь. Бросает окурок под ноги. — С чего бы нам разыскивать его имя? Он помог всем, кто к нему обращался. Я говорила с девчонками. Никаких последствий… До тебя.

— Тут что-то не так. Тебе не кажется это странным? Почему он боится назвать свое имя?

— Конечно, не кажется. Многим девчонкам не было восемнадцати.

— Чертов…урод!

Гнев вырывается из меня, как огонь из лисьей норы. Сжигая всех, кто заражен бешенством педофилии.

— Урод? — Сашка искренне удивлена. — Может быть он и колдун, или еще кто, умеющий вызывать духов, но точно не урод. Девочки приходили к нему за помощью с панели. Их сжирали кошмары, они сходили с ума, не знали, как выжить в этом дерьмовом мире! А он помогал им обрести веру и смысл. Вернуться в жизнь. Те, кто не пошел к нему, сейчас лежат в земле, — достает новую сигарету. Выставляет подбородок вперед. — Вот так-то, Оксан. У нас нет денег на такую помощь. Кому мы нужны? Санитарам в диспансере, которые затрахают нас до смерти и доведут до самоубийства?

Зажигалка падает в снег. А вслед за ней летит и переломанная на части сигарета.

— Ты думаешь, нам нужно просто пойти и спросить его о дочери?

— Сначала нужно подняться в квартиру.

Она права. Мы должно попытаться разобраться сами. И если не получится, вместе решить, что делать дальше.

— Часто призраки приходят за помощью. Может все не так страшно?

Сашка протягивает мне руку. Сжимаю ее тонкие пальцы.

— Может быть ты и права, солнце. Пойдем?

— Ага.

Заходим в дверь, держась за руки. Как подружки-самоубийцы перед последним прыжком.

Секунды падения страшнее, чем смерть. Боли не будет. Мы просто закроем глаза и полетим к солнцу.

Провонявший мочой лифт разевает смердящую пасть. Голодный пес, скулящий по хозяевам.

Падаем вверх. Наверное, сейчас все именно так. Плева реальности рвется. И мы проникаем в запретное лоно параллельных миров. Туда, где обитают призраки.

Достаю ключи.

На лестничной клетке не горит свет. Кто-то снова выкрутил лампочку, заляпав ее жадностью жирных рук.

Держимся друг за друга.

В темноте я не сразу попадаю в замочную скважину. Но потом длинный ключ входит в нее, царапая металл, и я проворачиваю его, слушая громкие щелчки механизма. Дверь скрипит и надламывается, будто деревянный брус, в котором вместо смолы течет чернота. Сашка толкает ее сильней и перед нами открывается непроглядная темень, из которой веет смертоносным холодом.

Окно. Оно и вправду разбито. А я так надеялась, что Сашка ошиблась.

— Пойдем?

Она шепчет, стараясь не выказать страха, который залил потом ее ладони. Сжимаю ее руку сильней.

— Ты говорила, что включала свет…

— Черт…

Она останавливает меня на самом пороге. Держит, не впуская внутрь.

— Аль?

— Я его не выключала. Она там… Блин. Как страшно…

Должны ли мы бояться, если идем туда? И к чему приведет нас такой страх? Как мы сможем защититься?..

— Стой, Оксан. Подожди…

— Нет! Это всего лишь страх темноты.

Выпускаю ее ладонь и вхожу в квартиру.

Холодно. От страха. И от ночной тьмы, влившейся в квартиру через разбитое окно. От ветра и от снега, которые гасят во мне робкие огоньки смелых шагов. Но если я сбегу, если поддамся страху, куда приведет меня позорное отступление? В диспансер для душевнобольных, о котором говорила Сашка?

Оборачиваюсь. Она не идет за мной. Стоит в дверях, как бездушный манекен не желающий видеть взрослого мира.

Когда придет время сразиться, будешь ли ты рядом, сестра? Встанешь ли со мной плечом к плечу, когда на нас будут нестись орды тьмы?

— Саш?

Никто другой не способен услышать этого зова. И только она. Шепчет в ответ, шаря по стенам руками.

— Я иду. Иду.

Прикрывай мне спину.

Осторожно вхожу в комнату, встречаясь с холодом, кружащим в комнате мокрыми снежинками. Они пытаются втянуть меня в свой мертвый хоровод, но я выдергиваю руку и нащупываю на стене выключатель.

Щелкаю по нему пальцами.

И тьма уходит. Неожиданный яркий свет, похожий на сильного рыцаря, вытаскивает меч и сбрасывает врага с шестого этажа, в ночную мглу.

Рассматриваю темные пятна на ковре под ногами. Окно, стекло которого разбито. Осколок, рухнувший на подоконник. Будто клык ужасного чудовища… По закрытому ноутбуку на стол стекают слезы зимы. А потом я вижу…Господи…

— Аль?

Она заходит в комнату, но я не оборачиваюсь к ней. Смотрю на то, что лежит на столе, среди пятен растаявшего снега.

— Ее здесь нет? — подходит и заглядывает мне за плечо. Прижимается всем телом.

— Что там?

Шепчет на ухо.

— Сама посмотри.

Отхожу в сторону, наливаясь яростью. Когда в последний раз я была в таком бешенстве? Не могу припомнить…

По мокрой крышке стола, выползая из опустевшего полиэтиленового пакетика кривыми линиями, разметан белый порошок.

— Аль, это кокаин?

Опускает глаза.

— Как ты могла?! Ты так меня напугала…

И все же принцесса нашла своего принца. Пускай на миг, на еле уловимые мгновенья до заката, который сжигал дни, проведенные рядом с ним, как бумагу…она была счастлива. В пепле времен, в красных рассветах, когда проклятие теряло силу, она снова видела его лицо, и шла ему навстречу, чтобы жить. Он был для нее всем, глотком спасительного воздуха, перед новым погружением в бездну.

Теперь она была уверенна в нем. Как когда-то была уверенна, что после первой близости он больше не вернется. Но он был настоящим. Был принцем, скрывающим свое происхождение от жадных глаз, наблюдавших из темноты. Судьба кривым, изогнутым когтем изорвала его жизнь в лохмотья, но в голубых глазах, принцесса всегда видела желание вернуться на трон. И пусть сейчас он простой извозчик, погоняющий лошадей, в нем непременно бьется сердце великих предков. И когда-нибудь он поднимется в полный рост, собирая под своим стягом всех выживших людей. И укажет острием меча путь, по которому поведет нас к свободе.

Нет никого сильнее тебя, мой милый друг. Ты единственный, кто сможет противостоять демону. Будущий король способный вернуть людям солнце.

Мы пойдем за тобой до самого конца.

Я стою у окна, разглядывая в его отражении свое обнаженное тело. В зиме скрыт великий художник. И никто не сможет сравниться с ней в этом умении. Ей дано так мало красок, но даже с их помощью она превращает мой портрет в великое полотно, подобия которому нет на самой земле. Я вижу, как на белом холсте, вдруг возникают линии моих плеч и овалы бедер, полукружия грудей, манящих к ним прикоснуться. Все это появляется из ниоткуда, как мысли мастера, подвластные только его взору.

Провожу пальцами по шее. И художник тут же фиксирует это движение искрами размытых линий.

Позади меня скрипят половицы. Так незнакомо, как бывает только в чужом доме, который не хочется покидать, но неизбежно придется…

— Оксан?

Ласковые руки скользят по моей талии, и он прижимает меня к себе, бережно и нежно. Так, что я ощущаю себя пойманной в эти объятия навсегда. Чувствую его сильное тело, касающееся моей спины. Оно горячее, словно раскаленный металл, но дарит сейчас лишь теплоту спокойствия. Умиротворенность… Опускаю ладонь, поглаживая его вспотевшее бедро, и знаю, что сейчас он поцелует меня в шею. Отклоняю голову в сторону, и его сладкие губы оставляют на моей коже влажный след своих прикосновений.

— Да?

— Почему ты не можешь остаться со мной?

Художник за стеклом рисует грустную улыбку. Видит любое изменение моих настроений.

— Я не могу…

Он, несомненно, достоин большего, чем этот шепот. Но я не в силах рассказать ему о своем проклятии. Забравшись на вершину мира, где от меня скрывалось счастье, я вцепилась в него так крепко, как могла. И хотя оно просится на волю, обернувшись красивой птицей, я боюсь его отпускать. Ведь за столько лет без полетов все забывается. И можно упасть. Разбиться…

Он молчит. Но не уходит. А я не знаю, что еще ему сказать. Обмануть? Подарить надежду, которая так призрачна, что даже я не могу почувствовать ее веса?

Я никогда не умела врать. И не собираюсь учиться этому сейчас, когда он рядом.

— Влад, все это так сложно. Мне не хочется думать об этом сейчас. Ты здесь. И я просто хочу побыть рядом, не задумываясь о том… что придется уйти.

— Я не смогу помочь?

— Ты и так очень помог. Без тебя мне было так плохо…

Я не позволю тьме причинить ему боль. И пусть он не знает этого, я буду его оберегать. Пока у меня хватит сил. Пока он не вспомнит, что мы уже были вместе, где-то и когда-то, в других галактиках и временах. Мы проживали сотни жизней и в каждой встречались вновь. В этом заключен наш смысл. Для этого мы были рождены. Созданы…

— Я не понимаю.

Он вздыхает, и я успокаиваюсь. Мне снова удалось удержать его. Не рядом, но в себе. Потому что истинная любовь живет только внутри. Мы пропитываем ею свои души.

— Когда-нибудь я расскажу тебе.

Когда вспомню, почему вместе мы проживаем только обрывки жизней. Когда узнаю, что же за причина заставляет нас расставаться снова и снова, сплетая нити страданий в страшный знак бесконечности. Пройдут миллионы лет или всего лишь день, но рано или поздно я пойму. И тогда мы станем свободными.

Полотно закончено. И мы исчезаем из граней рам, проявляясь переплетением линий на белых простынях кровати.

Он зажигает во мне огонь, и я сгораю без остатка, подчиняясь его сильным рукам.

Я создана лишь для тебя. И тебе отдана. Бери меня всю. Но если возьмешь — не отпускай.

Нет ни зимы, ни скрипов, ни боли. Когда ты внутри, есть только яркий свет, в котором я вижу твое лицо. Я становлюсь тобою. Перерождаюсь, и все секреты мирозданья раскрываются передо мной, словно бутоны проснувшихся цветов.

Ты даришь мне любовь, которая и есть бессмертие. Я не видела этого раньше, я не знала. Но твое сердце раскрыло тайну, стонами вырвавшись из моей груди.

Кто ты? Что скрыто в тебе на самом деле? Дай мне разглядеть тебя. Позволь прикоснуться к истине.

Ты вселенная. Луна и солнце, моя планета, на которой я могу дышать. Материк, разделенный линиями рек. Ты вода, которую я пью. И древо жизни, чей сок стекает по моим бедрам, даруя новые всходы земле.

Ты — это я. А значит, ты навсегда останешься рядом. Как бы далеко ни был на самом деле.

— Ты мой.

Он прижимается ко мне щекой. И я закрываю глаза. Больше не ищу любовь. Знаю — она рядом.

Мысли тонут в тишине спокойного океана. И, впервые за долгое время, я засыпаю, не боясь очнуться в холодном подвале. Знаю — мне приснится он. Мой принц, которого я, наконец-то, отыскала во тьме.

Любовь — это выбор. А настоящее счастье — в ее поисках. Найти и потерять. Отпустить навсегда, потому что вечная любовь не умирает. Или же жить вместе с ней, чувствуя, как ее пламя рвется в небеса, становясь неудержимым. Видеть, как в нем сгорают все те, кто был, и кто будет. Забыть о них. И вернуться слишком поздно…

Принцесса останется с принцем так долго, как сможет. Но все равно уйдет. И снова забудет — почему.

Обретая любовь, отдаваясь ей без остатка, мы собираем время горстями, высыпая его в золотую чашу радости. Не отдавая ни секунды тем, кто всю жизнь шел с нами рядом. Тем, кто не боясь темноты, живущей в наших глазах, держал нас за руку… Наша любовь для них пропасть. Черная бездна, на расстояние которой мы отдаляемся, превращаясь в эгоистов и слепцов.

Любовь — это выбор. Но сделать его порой невозможно. И все же…нам приходится выбирать.

Я отпущу тебя, мой милый друг. Мой король. Я уйду неслышно, чтобы ты не шел за мной следом, обрекая себя на страданья. Ты должен жить, должен помнить, что впереди у тебя сотни великих свершений, от силы которых содрогнутся земные полюса. Ты разрушишь тьму. И когда-нибудь мы снова встретимся. И жизнь эта будет последней, мы проживем ее вместе — от начала и до конца. Застыв в памяти людей легендами, покорившими время.

А сейчас мне пора.

Прощай.

Я потеряла счет дням. Сколько я не возвращалась домой? Сколько не стояла у разбитого окна, завешанного пыльной шторой?.. Я не знаю. Но зима умирает, покрывшись темными язвами весенних проплешин. И рано утром, когда мороз все также крепок, где-то под подоконниками шуршат птицы, выдирая из щелей колючую паклю. Они строят гнезда, собираясь задержаться в наших краях, а значит… я не приходила очень давно. И однажды, Сашка просто перестала ждать…

Как же могла любовь обернуться предательством? Неужели всю жизнь я искала то, чего нет?

Ответь мне, Волшебник. Открой горечь правды.

Почему ты, кого мы так ненавидели и боялись, был рядом с ней, когда она шагнула в бездну? И почему твоя, но не моя, рука ухватила ее в последний момент и долго держала над пропастью не давая упасть? Ты звал на помощь, ты изо всех сил тащил ее вверх, зная, что сам можешь сорваться и погибнуть…Почему?

В белых коридорах больницы, стены которой пропитаны несбывшимися надеждами, стук моих каблуков ранит тишину. И хотя она умоляет меня не делать ей больно, я ускоряю шаг. Бью звуки, словно пустые бутылки, и они разлетаются на сотни острых осколков пронзающих плоть. Грязная кровь заливает белоснежные полы халата, но я не останавливаюсь. Я так боюсь не успеть…

Ни единой живой души там, где жизнь является смыслом существования. Я вижу лишь тишину, которая умирает и возрождается вновь, сворачиваясь под моими ногами древним символом бессмертия. А вокруг — только немые указатели и холод камней. Это — путешествие в глубины себя, возвращение домой по загадочным лабиринтам, затерянным в джунглях. Как я оказалась здесь? Почему иду к алтарю взросления, когда так нуждаюсь в детстве?!

Однако если это единственный путь — веди меня. Не оставляй одну.

За каждой стеной я слышу, как бьется Сашкино сердце. Но все повороты уводят меня не туда. Обрекают на вечное блуждание среди миражей, которые будут ускользать от моих рук за обшарпанные углы прошлого. Я буду гнаться за призрачным силуэтом, но каждый раз, в тупике, понимать, что бежала за собственной тенью…

На лестнице, которая блестит от влаги, сталкиваюсь с молодой медсестрой спешащей куда-то с кипой бумаг. Хватаю ее за плечо.

Детство кончилось?

— Женщина… — она дергает рукой, и белые листы, с шелестом, летят на ступени.

— Не могу найти реанимацию…

— Что вы себе позволяете?!

— Не могу найти реанимацию. Скажите, где она? Меня там ждут.

— Поднимитесь и сразу направо, до упора. Ну вот, все промокло…

Не слушаю. Бегу. По следам прошедших здесь, когда-то, детей. К алтарю, который прячется за стеклянными дверями, скрываясь от взрослых глаз.

Сашка! Я рядом! Не уходи, прошу тебя! Дай мне шанс все исправить!

Толкаю дверную ручку, но коридор пуст. И я останавливаюсь не в силах поверить. Чувствую, как в груди рвутся израненные легкие, затапливая горло слезами. И как в поясницу вонзаются острые копья туземцев, опустошивших наши земли. Где пирамида, где алтарь, требующий жертв?! Почему я оказалась в доме, который сожжен и разрушен? Здесь все мертвы, и нет ничего, кроме пыли и пепла, смешавшихся в густой туман…

— Аль?

Шепот нашей крови. Зов, который услышит только она… Но ответа нет. И только чьи-то тяжелые шаги приближаются ко мне, не оставляя надежды.

— Аль?

— Оксана…

Окутанный дымом магии, застлавшим мои глаза, он появляется передо мной, как и подобает волшебнику. С великой гордостью и скорбью по погибшим друзьям. Он здесь, в этом странном месте, где круговерть хаоса и обмана сбивает с ног любого ребенка, ожидавшего увидеть в пустоте свое неповторимое величие.

Как мне вынести все это?!

Тишина возрождается, выползая из-под моих ног, но, ни смотря не блестящий нож в руках, я боюсь ее убивать. Ведь в ее смерти кроется правда. И если я выпущу ее, то она обрушится на остатки пепелищ, уничтожая последних оставшихся в живых. Всех тех, кто нуждается в помощи, истекая кровью.

Я смотрю Волшебнику в глаза стараясь разглядеть отражение прошлого. И вижу правду такой, какая она есть. Здесь и сейчас.

Когда это произошло, пошел снег. Первый снег за всю историю жаркого континента. Племя головорезов пришло из джунглей, со стороны развалин древних храмов. У них не было лиц, не было глаз и сердец. Они были тьмой и с самого начала готовились убивать. Потому что цепь, сдерживающая их гнев, была разорвана. Мной… Ведь я и Сашка являлись хранительницами этого мира, и пока мы были неразлучны, племя тьмы не могло прорваться сквозь джунгли. Но я ушла. И снегопады заслонили собою солнце. Туземцам нужна была ночь — только в ней они могли увидеть проход в наши земли. И когда боевой клич разнесся над верхушками деревьев, все было кончено. Вторая хранительница предпочла смерть плену тьмы. И только ярость мага, пришедшего на подмогу, смогла прогнать убийц. Но Алька все равно прыгнула. И он не удержал ее. Не успел…Не смог.

Все это отражается в его глазах, которые видят мир под сотней углов, проживая множество жизней в разных временах и измерениях. В других реальностях и плоскостях, открывших вдруг все тайны мне одной.

Все было так. И было иначе.

Сашка скучала. Винила себя за нашу ссору, произошедшую в тот вечер, когда она приняла кокаиновые сны за реальность. Ненавидела себя за то, что я ушла, за то, что влюбилась и оставила ее наедине с голодной умирающей зимой, в которой девочки тают, будто снег. И дозы наркотиков от этого становились сильней. И однажды она пришла за помощью к Волшебнику, свалившись прямо у него на пороге, измазанная кровью и пеной, вытекающей изо рта. Она задыхалась, пока он вызывал скорую, держа ее за руку. Ее сердце, с каждой секундой, замедляло бег…

Все было так. И было иначе.

Проклятый ангел бросил вызов Богу. Отомстил ему за то, что тот низверг его на грязную землю. И предпочел жизни — смерть. В последние секунды, шепча кровавыми губами проклятия своему отцу.

Все было именно так.

Маленькая девочка сбежала от демонов.

— Оксана?

— Я…Где он?

— Кто?

Я вижу, как Волшебник готовится подхватить меня на руки, если вдруг мои колени подогнутся.

— Алтарь взросления. Где он?

Смотрит на меня в недоумении. Думает, что я сошла с ума. Но это не так. Я знаю, что он существует!

— О чем вы?

Вытираю слезы.

— Я боюсь.

Этот шепот ему. Потому что он знает, что такое страх в белых стенах больницы, когда каждый вопрос, словно шаг по тонкому канату, натянутому на смертельной высоте.

— Помните, заходить в палату нельзя. Пойдемте…

Протягивает мне ладонь, и я беру его за руку. Как волшебника. Как отца. Как любовника, которым он никогда не был, но непременно станет…

Он ведет меня через разрушенные пирамиды, по коридорам больницы, и я вижу, сквозь вновь выступившие слезы, как миры пересекаются, проникая друг в друга.

О Господи! Это так красиво!

Миллионы частиц, вращаются вокруг тысячи солнц, силой неимоверного притяжения создавая бесчисленное количество планет. И на каждой мы проживаем разные жизни, умирая и снова рождаясь, превращаясь в золотую пыль звезд, которой только предстоит начать свой путь. Радужные цвета, которым я не могу подобрать названия, сменяют друг друга в чреве матери-вселенной, отражаясь в биллионе наших глаз истиной сотворения мира… Точки опоры. Линии соприкосновения. Все науки летят крахом от этих знаний. И я сдаюсь. Останавливаюсь, возвращаясь туда, где нужней всего.

Мы рядом.

Волшебник приоткрывает дверь палаты.

— Алтарь…

Шепчу, но вряд ли он слышит меня. Исчезает, как и было предсказано каждому из нас.

Прощание с детством всегда происходит в одиночестве.

— Аль…

Она лежит на кушетке. На заросшем плесенью и тиной каменном алтаре. В окружении жертвенных ножей и пульсирующих сердец. Обвитая звуками искусственной жизни, словно лианами, впившимися в бледную кожу. Я смотрю на нее и не могу узнать. Я никогда не видела ее спящей. И не смотря на темные круги под глазами, на побелевшие губы, она очень красива в эти минуты блаженного спокойствия.

— Как много я потеряла, малыш.

Горячие слезы обжигают мои руки, которые я держу у груди, боясь выпустить испуганное сердце.

— Как мало видела до этого в тебе…

Я смотрю на нее. Не замечая, как на стенах начинают проявляться имена и цифры, горящие ослепительным белым светом. Как страшные наскальные рисунки, сделанные детьми, возникают под этими датами, словно обломки потонувших кораблей. Все больше и больше. Повсюду. Везде. Их миллионы и миллиарды внутри пирамиды, не знающей границ. Они пульсируют, будто звезды. И гаснут. Оставляя светящимся только одно имя. И хотя оно очень далеко от меня, на противоположной стороне пирамиды, я протягиваю к нему руку и касаюсь пальцами. Нет времени в этом месте. Нет пространства. На границе мирозданья людям подвластно все.

Провожу пальцами по выемкам букв. Александра.

По цифрам. 6 лет.

Боже…

И как бы мне ни хотелось смотреть на рисунок, он сам проникает в меня, даруя жестокую правду, выжигающую кровь.

Он был для тебя всем. Был Богом, лицо которого тебе снилось каждую ночь. Ты просыпалась и бежала к нему, боясь, что он встретит рассвет в одиночестве, не поняв красоты заключенной в его ярком пламени. Милый ребенок, ты и не знала, что в нем жила тьма. Демон, ждущий удобного часа. Все случилось так неожиданно, так быстро, что убежать не было сил. Рай исчез, и в темных коридорах, пахнущих железом, ты встретилась с чудовищем. Оно не знало сострадания. И с этого момента боли не было конца. И если ту, что поселялась внутри живота после каждого изнасилования, ты могла пережить, то ту, что навсегда пропитала ядом твою душу, так и не сумела. У чудовища были друзья, и они приходили к тебе, и закрывались с тобой в ванной, где твоих криков и слез не мог услышать никто, кроме Бога. Но и он отвернулся от тебя. И проклятия, разрывающие грудь, навсегда закрыли путь домой.

Обитель демонов, которую ты покинула, сбежав из детства, никогда не переставала существовать в тебе самой.

Я не могу смотреть на это без слез. Без слабости и дрожи в коленях. Рыдаю, сползая по дверному косяку на пыльный пол, ощущая, как руки Волшебника подхватывают меня, не давая упасть. Над рисунком чудовища с длинными когтями, ярким светом пульсирует слово, выведенное детской рукой. ПАПА.

Закрываю лицо руками.

Этого не должно быть! Никогда…

Падаю в пустоту.

— Почему…все так?

Голос Волшебника приходит из темноты. Откуда-то сверху, где не горит ни одна звезда, и погибают даже ангелы, оседая пылью на грязных сапогах.

— У каждого своя жертва, Оксана. Все наши пути предопределены.

— Этого не может быть…это нечестно!

— Смерти не будет.

Молчу, чувствуя, как меня трясет от холода и страха. Не вижу ничего, кроме своего падения, ставшего частью дна, которого не суждено достичь.

— Но… кто ты?

— Я был в твоей жизни всегда. Но перерождаясь, ты забывала обо мне. Как забыла сейчас.

Открываю глаза. Вижу над собой чужие лица и слепящий свет. Потолок больницы. И чьи-то руки на своих щеках.

— Не умирай…Дай мне все исправить. Аль…

— Кажется, она очнулась!

Чей-то голос. Далеко. В другой реальности, куда идти слишком поздно. Ведь там меня больше никто не ждет.

Я вижу себя. В последние секунды перед тем, как вернуться. Маленькую девочку, стоящую у стены пирамиды, за алтарем взросления, на котором лежит моя жертва. Та, которую я отдам ему, как отдавала всегда. Детство кончится с последним ударом ее разгоряченного сердца.

— Стой! Не надо!

Но девочка пишет. Свое имя и дату. Рисует снег и летящего сквозь него ангела. Каменная пыль засыпает ей руку, но она не останавливается. А я не вижу больше. Плачу в сильных объятиях, вдыхая едкий запах нашатырного спирта. И слышу, как искусственная жизнь превращает сердцебиение в тонкий звук, похожий на красную нить. Крики врачей и топот сотен ног…

Ничего не изменится.

Алтарь принял кровь.

Ты полетишь к солнцу, заслонив собою свет. Смерти не будет, Аль. Не бойся.

Из глаз моих текут слезы.

Когда-нибудь мы встретимся вновь. Теперь я знаю это.

Электрические разряды пронзают ее тело, заставляя содрогаться мои плечи. Лампы в коридоре вспыхивают ярким светом, но ангелы никогда не возвращаются к огню. Они знают, как больно можно обжечься.

Вижу Волшебника, опустившегося передо мной на колено. Его грустный взгляд. Он обнимает меня за плечи и помогает подняться. Крепко прижимает к себе.

Я слышала тебя в темноте. Ты больше не будешь один, волшебник. Я останусь с тобой.

— Ее спасут, — он говорит лишние слова. Ему так не идет эта глупая маска ребенка. Чудес не бывает.

Я должна сказать ему это. Я стала взрослой.

— Она не хочет возвращаться. Хочет быть свободной. Не держите ее, пожалуйста…

Он смотрит на меня, не понимая, о ком я говорю. Но имен в этом месте больше нет.

— Вы родственники?

Безразличный голос разъединяет наши объятия. Волшебник кивает.

— Да. Это мы…

— Она умерла. Примите…

— Нет! — я обрываю их, выставляя подбородок вперед. — Она не умерла.

Смотрю, как Сашку накрывают простыней.

— Она полетела к солнцу.

Взрослые. Что заключено в этом слове? В этом понятии? Принцессу всегда терзали эти вопросы и, пройдя сквозь алтарь, она, наконец-то, поняла. Взрослый тот, кто живет в мире тьмы, не стараясь что-то исправить. Человек, преклонивший колено перед демоном, согласный провести остаток дней без надежды на свет. Существо, потерявшее все ради бесконечных дней внутри бетонных коробок городов. Взросление — это тюрьма, которая ожидает каждого ребенка, как только он принесет жертву кровавому алтарю. Но в этом жесте и заключен странный смысл нашего существовании — познать неволю, после свободы.

И все же, древняя пирамида не может отнять у нас память. И иногда, спрятавшись от сотен взглядов, мы разворачиваем яркую обертку конфеты, в которой липким, но таким желанным, сохранился остаток леденца под названием «Детство». Это все, что у нас есть, и мы бережно касаемся его языком, чувствуя сладость былых дней. Возвращаясь на доли секунд назад, в свободное от темных законов время.

Но так ли правильно то, что мы сами закрываем себя в клетках взрослых жизней? Ведь проходя сквозь алтарь, мы становимся сильными и душой и телом. Но забываем об этом, склонив голову под ударами хлыста. Свобода есть, и пусть она иная, чем в детстве, в ней все также пульсирует свет. Нужно лишь поверить в себя. В каждого из людей. Понять, что мы способны дать отпор темноте.

Я сохранила частичку детства. Я не могла иначе. Ведь мне так надолго пришлось задержаться в нем, что я приняла его за вечную жизнь.

Принцессы должны оставаться свободными. Верить в то, что где-то на земле их принцы собирают армию, готовую разрушить тьму. Потому что если прекратят верить они, мир исчезнет и планета погрузится во мрак. А демон добьется того, к чему стремился долгими тысячелетиями.

Час битвы близок. И пока враг рыщет в поисках последнего луча солнца, за его спиной, смелыми рядами, выстраиваются воины ополчения.

Судьбы переплетаются. И время становится единым, крепкой нитью соединяя сотни параллельных миров, в каждом из которых принцесса становится взрослой. В них существуют свет и тьма, добро и зло, стихии, готовые к последней битве.

Мы должны развеять тьму в себе.

Сжимайте крепче рукоять меча!

Застынет последний момент перед схваткой, и вы увидите то, ради чего бороться.

Смерти не будет. Не бойтесь.

Нас в любом случае ожидает свет.

— Вы были счастливы в детстве, Оксана?

Седые глаза Волшебника глядят на меня поверх очков.

Пожимаю плечами.

— Думаю, да. Я до сих пор хочу вернуться домой.

— Почему же вы уехали?

Сеанс психотерапии длится уже целый час, но Волшебнику никак не удается привлечь моего внимания. Все его попытки зацепиться крюками за мою душу, проваливаются в яркую дыру солнечного дня. За окнами его квартиры пылает зеленое лето, в костре которого я пытаюсь согреться. По небу проплывают смешные облака, и я выстраиваю из них воздушные замки. Слышу песнь природы и наслаждаюсь ее сладким голосом не пытаясь помочь хирургу нащупать своих кровоточащих ран.

Волшебник поправляет ворот просторной рубахи, и я вижу капли пота, блестящие на его морщинистой шее. Увидеть большего сейчас, мне не дано.

— Оксана?

— Мм?.. Почему я уехала? — задумываюсь, но ласковые руки неба утягивают меня вверх. К облакам. Не знаю ответа. — Вы же читали мой дневник. В нем я говорила — почему.

Кивает, откидываясь на спинку кресла. Сидит за рабочим столом, словно в тюрьме, из которой его выпустит только смерть.

Ты сам закрыл себя в этой клетке! Не бойся свободы!

Как только я вошла в кабинет, то сразу почувствовала на себе взгляд его дочери. И хотя ее фотографии нигде нет, я знаю — он не отпустил. Спрятал ее от моих любопытных глаз, чтобы снова оплакивать вечером. И это тоже тюрьма. Бойцовская клетка для злого пса, имя которому — прошлое.

Мы должны помочь друг другу. Так предначертано свыше. Ты мой отец, а я твоя дочь. Наши судьбы тесно переплелись в прошлых жизнях. В моих венах течет твоя кровь. И так будет всегда…

Солнце выглядывает из-за облака, обнажая людские тени. Провожу пальцами по крышке стола.

— Я погналась за мечтой. За взрослой жизнью, — чувствую, как первый крюк вопросительного знака достигает цели, расковыривая старую рану. — Я была глупым ребенком тогда. И вот во что все это вылилось.

— Это случилось бы в любом случае, с вами или без вас.

— Вот именно. Без меня, — вспоминаю Сашкино лицо. Сдерживаю слезы. — Вы знаете, я сегодня собиралась к ней. Мы ведь так хотели съездить на море этим летом. Но съездила я одна, всего на пару часов, да и море было не тем, о котором мы мечтали, — грустно усмехаюсь. — Но она так хотела поехать… Я набрала ей воды…

Пережидаю горький комок в горле. Не могу говорить.

— Оксана?

Я взрослая. Я смогу справиться с этим.

— Не хотите поехать со мной?

— К Александре?

Киваю, закусив губу. Смотрю на него с надеждой. Но на то он и психолог, чтобы читать настроения людей. И его ответ очевиден:

— Конечно… Хочу…

Не хочет. Но все равно поедет. Потому что это — часть его жизни. Его судьба.

Сколько людей умерло у тебя на руках? Кто ты на самом деле? Неужели где-то, в далеких галактиках, ты мог быть убийцей, черным некромантом, сеющим смерть в надежде на всходы?

Я не верю. Не потому, что это невозможно, но потому, что мы здесь и сейчас. В этом времени и на этой планете. А тут все иначе.

— Спасибо.

— Вы скучаете по ней?

Вопрос не психолога. Отца, потерявшего дочь. Но может ли эта горечь иметь сходство?

— Очень.

— Мне тоже не хватает Александры. Жаль, что все случилось именно так…

— Да. Жаль…

Слезы уходят. И я снова возвращаюсь к солнцу, лучи которого раскаленным металлом заливают небо.

— А кошмары? Они остались прежними?

Он долго подбирался к этой теме, и вот, наконец, спросил. Вонзил еще один крюк в мое худое тело.

— Да. Они остались прежними, — рассматриваю свои коленки, выглянувшие из-под юбки. Замечаю несколько шрамов. — Но теперь мне кажется, что и Сашка бывала там. В этом подвале.

— Вот как? — оживляется, склонившись над столом. — И почему вы так решили?

— Сигареты. Там повсюду разбросаны ее сигареты. Марка, которую она любила. Сейчас, — достаю из сумочки тонкую пачку «Vogue». — Вот эти.

— Хм, — он снова откидывается на спинку, задумчиво поглаживая руки. — Цепь событий не разрушается, но достраивается, как карточный домик. Нам нужно успеть это прекратить до того, как конструкция рухнет.

— Это может быть опасным?

— Грозит сумасшествием.

— Боже…

— Не волнуйтесь, я помогу вам.

Вопрос разбухает на языке, как нарыв — как помог тогда, когда лечил меня осознанным сном?!

Я не спрошу этого. Потому что и так забираю много времени и сил у человека, который помогает мне, ни разу не заикнувшись о бартере. Могла ли Сашка ошибиться, или специально напугать меня, чтобы я была осторожней? Могла ли предвидеть свою смерть?

После того, что я видела в больнице, я верю в это. Но зачем ей было оберегать меня от Волшебника? Ведь он не способен причинить вреда.

Может быть, она видела его другую жизнь?

— Оксана, очнитесь.

— Что?.. — гляжу на него с непониманием. — Вы что-то сказали? Простите, я задумалась.

Он качает головой. Не злится. Замечаю улыбку, спрятанную в уголках его губ.

— Сегодня третий сеанс, но вы постоянно летаете в облаках. Что вы видите там, Оксана? Лучшую жизнь? Поверьте, любой мир станет темным, если мы принесем в него свою горечь.

Убираю волосы с лица.

— О чем вы хотели поговорить?

— О вашей ночной жизни.

Искры слов проносятся по телу, поджигая низ живота.

— Откуда вы знаете?

— Ваш дневник… — Волшебник роется в ящиках стола. Перебирает кипу книг на столе. Снова возвращается к ящикам. — Хм. Странно. Я точно помню, что положил его сюда…

— Вы потеряли его? А что если…

— Нет! Спокойно. Он в квартире, потому что я никуда его не выносил, — поднимается из кресла. Подмышки его рубахи пропитаны потом. — Сейчас мы его найдем. Я старый человек, и иногда забываю, куда кладу вещи…

— Вы нервничаете?

— Нисколько.

Он выходит из-за стола и покидает кабинет. Сижу на кушетке в полном недоумении. Принимаюсь терзать ногти, которые после каждого сеанса превращаются в кровавое мясо. Волшебник занервничал когда не нашел дневника. Почему? Неужели кто-то мог шариться в его ящиках, пока он был на работе? Но если да, то кто?

Встаю с кушетки и осторожно перегибаюсь через стол. Верхний ящик открыт. И из него на меня с ненавистью смотрит его дочь. Рамка с фотографией лежит на стопке отчетов не пытаясь спрятаться от посторонних глаз.

Ледяные руки озноба скользят под одежду, готовясь к ласкам.

Надеюсь, мой дневник не у нее…

— Нашел!

Слышу радостный крик и возвращаюсь на место. Как будто ничего и не было.

Когда я так научилась врать?..

— Вот он, — заходит в дверь, держа коробку с диском, словно чашу с олимпийским огнем. — Забыл, что оставил его в прихожей. Все в порядке.

Смотрю на него, теряясь в догадках. Еще ни разу я не видела, чтобы Волшебник так менялся за один сеанс.

Усаживается в кресло. И я понимаю, что он лжет. Он никогда не выносил этого диска из кабинета. А значит — это был кто-то другой. Тот, кто знает теперь о моих секретах.

Отвлекаюсь от черных мыслей.

За окном кричат дети. И в их радостных голосах я различаю свой, пронесшийся через года. Когда-то и я думала, что жизнь — это летние дни, наполненные солнцем. Мне никогда не снилась зима, и в жаркие каникулы я всегда старалась встать пораньше, чтобы успеть за вечно убегающим временем. В детстве лето пролетает так стремительно, что не успеваешь и оглянуться. Смешно вспоминать, но я даже высчитывала количество часов до первого сентября. Казалось, с наступлением осени, исчезнет сам мир.

За углом дома, если выглянуть в окно, можно увидеть колесо обозрения, поднимающее людей в небо. Оно похоже на доброго великана в разноцветных одеждах, подставляющего раскрытые ладони всем, кто готов подняться над его головой. А внизу, по изогнутым, будто волны, рельсам, бегает змейкой состав вагонеток с орущими от восторга подростками. Американские горки всегда оставались неприступной мечтой детства, и только ради них нам хотелось вырасти, как можно скорей…

Грустная улыбка скользит по моему лицу.

Парк развлечений живет полной жизнью и дарит счастье любому, кто к нему приходит. Прекрасный мир зазеркалья…Он там, и у этих дверей нет засовов. Как и у счастья — нет границ.

Волшебник копается с компьютером, пытаясь найти выдержки из дневника, которые помогли ему разгадать тайну принцессы. Но мне не хочется говорить об этом. Лечение не дает результатов, и каждый раз, засыпая, я оказываюсь в холодном подвале, провонявшем кровью. А после Сашкиной смерти мне стало сниться, что последней жертвой маньяка была именно она, и он спрятал ее тело где-то в доме, так близко, что от ужаса я боюсь обмочиться. И просыпаясь, каждый раз проверяю простыни.

Наверное, я просто очень сильно скучаю по ней. Она живет во мне. Живет в окружающем мире. Я вижу ее во всем, и даже сквозь закрытые веки она приходит ко мне, не желая отступать. Я не держу ее, но прошло слишком мало времени для того, чтобы забыть. И стоя у зеркала с зажженной сигаретой, я выставляю вперед подбородок и рассматриваю свое обнаженное тело. Насколько похожими мы были? И смогу ли я превратиться в нее, если захочу?

Но, как бы там ни было, она осталась во мне навсегда. И если эти всходы принесут плоды, я не сочту их сорняками.

Ты стала мной. И у этого тоже есть смысл. Мы одно целое, жертвы, принесенные во имя друг друга. Нам нечего стыдиться. Пути судьбы начертаны не нами. Но мы идем по ним, со временем сознавая, что лучшей дороги не найти.

— Вот, послушайте.

Волшебник откашливается. Читает мне с экрана о том, что я называю проклятием и тьмой. Коверкает слова, превращая их в грязь. Рвет образы, словно одежду на нищенке обреченной торговать телом. В его устах я становлюсь последней шлюхой не имеющий права на сострадание.

Я никому не позволяла читать этого вслух!

И поэтому, во мне закипает ярость.

— Прекратите!

Он обрывается, уставившись на меня глазами, увеличенными линзами очков.

— Замолчите, я не разрешала читать этого вслух! Все не так, как вы думаете! Все…все по-другому!

— Оксана, я понимаю…

— Понимаешь что?! Хочешь, чтоб я тебе отсосала, так и скажи, зачем все это?!

Смотрю на него, стараясь отдышаться. Не верю в то, что все эти слова только что вылетели из моего рта. Зажимаю его рукой. Бешеный огонь в щеках гаснет, оставляя лишь стыдливые огоньки.

— Оксана, что с вами? Вы действительно думаете обо мне так?

Он напуган. Слышу, как скрипят его легкие. А по загорелому лицу кляксами расползается бледность.

— Простите, — бурчу сквозь руку, боясь отнимать ее ото рта. — Простите меня, мне так стыдно…

Он снимает очки и кладет их на стол. Задумывается.

— Я никогда бы не предложил вам ничего подобного. И даже боюсь предположить, чем вызвал такие подозрения. Я отношусь к вам, как к дочери…Я просто хотел помочь, но люди, видимо, перестали верить в бескорыстную помощь.

— Все не так, как вы подумали…я не проститутка…все это так сложно…я…

Не знаю, что говорить. Все это выглядит так, как будто я оправдываюсь, а это удел виноватых…Но, наверное, так и есть. Спрятавшись за красивыми образами, я позабыла, чем на самом деле является ночная жизнь женщины, раздвигающей ноги перед незнакомцами. И хотя я занимаюсь этим не за деньги, лишь изредка взимая плату за свое тело, реальность не перестает существовать. Мой дневник мало что изменит. Ведь даже Волшебник не понял его слов. Принцесса прячется за ширмой не потому, что нага. Но потому, что распутна. В ней давно уже живет тьма, которая тянется скрюченными пальцами к тонкому горлу. И если ширмы не будет, тьма дотянется до шеи и переломает в ней все кости, не оставляя шансов на спасение.

Все это очень сложно, но в то же время так просто, что ответы почти неуловимы.

— Оксана, никто здесь не собирается осуждать вас или винить. Все наши разговоры не уйдут дальше этих стен. Но чтобы помочь, я должен понять — зачем? А ответ на это знаете только вы. Сколько бы я не строил догадок, все они ничего не значат без ваших слов. Дом без фундамента рушится. И несет в себе только опасность. Не дайте мне поставить ошибочный диагноз.

Я собираю его слова, будто влагу в жаркой степи. По капельке, в маленькую фляжку, которая станет маяком в долгом путешествии и останется единственной надеждой его закончить.

Ты очень нужен мне, Волшебник. Но где-то внутри я чувствую, что ты предашь меня. Как будто все это уже было и повторялось раз за разом, во всех наших жизнях и воплощениях. Я подпускала тебя слишком близко…

— Мне нужно идти…

Поднимаюсь с кушетки, одергивая юбку.

— Постойте. Мы ведь собирались к Александре.

— Я передумала. Не сегодня. Я устала. Простите меня еще раз. Я не знаю, что на меня нашло.

Кивает, глубоко вздыхая.

— Я провожу вас. До такси.

— Хорошо.

Выходим молча. Он запирает квартиру, а я вызываю гудящий лифт. Мы могли быть одной семьей, я верю в это. Но сегодня мы люди, которые почти незнакомы.

— Странно.

Он подходит ко мне, но избегает взглядов. Рассматривает стены.

— Что странно?

— Я думал, вы потребуете вернуть дневник.

— Ах…нет. Просто вы…присматривайте за ним получше. Мне не хочется, чтобы кто-то, кроме вас, его читал.

— И не делать этого вслух.

Киваю. Лифт со скрипом опускается на этаж. Волшебник пропускает меня вперед и заходит следом. Улыбаюсь отвернувшись.

— Вы точно не хотите поехать к Александре?

— Не сегодня, — вру, но отступать некуда. Поездка вместе превратится в ужасную муку. Как для меня, так и для него. — В следующий раз.

— В следующий раз.

— Угу.

Лифт выпускает нас из своего плена, и я спешу к входной двери подъезда сквозь прохладную тьму. Хочу убить ее солнцем, выжечь всю сырость, что поселилась здесь вместе с плесенью и запахом грибов. Пальцы скользят по мерцающей кнопке, и дверь поддается моим рукам. Я наваливаюсь на нее всем телом, и яркий солнечный свет врывается в темноту, словно напалм. Жжет и разрушает причудливые улья тьмы, выстроенные в надежде на потомство.

На улице шумно и тепло. Душно. Небо, раскаленное добела, плавит пышные облака на сковороде, превращая их в белесую дымку. Горизонт, который можно рассмотреть в щелях города, чист и ясен. Бури обошли наш край стороной. Синоптики не обещали ничего, кроме головной боли и обезвоживания.

Волшебник выходит из подъезда, щурясь от солнца. Его загорелые руки спрятаны в карманах легких брюк.

— Оксана?

Оборачиваюсь.

— Вы вернетесь?

— Да. Следующий сеанс, я помню. Через неделю.

— Хорошо.

Улыбаюсь, рассматривая мельканье машин. И вдруг, натыкаюсь на белое лицо своего мучителя. Отшатываюсь назад не веря. Он сидит за рулем припаркованного такси и смотрит на меня сквозь пыльное боковое стекло. Облизывает тонкие губы, и я замечаю черноту острых игл наполняющих рот.

— Нет…

Горло сохнет и только нелепый свист вырывается из моих легких. Не могу дышать. Глотаю раскаленный воздух.

— Ваше такси, кажется…

Голос Волшебника возникает за спиной, точно дуло пистолета. Тычет между лопаток, подталкивая к краю пропасти.

Оборачиваюсь к нему и вижу, как спокойная улыбка сменяется настороженностью.

— Что с вами? Вам плохо?

— Там…Он там…

— Что вы говорите, я не слышу?

Волшебник далеко. За сотни километров от моего голоса. Ему не дано услышать. Не дано понять. Смерть стоит за моей спиной и это не сон. Это реальность!..

— Таксист…

— Таксист? — он щурится, вглядываясь в окна машины, но слабое зрение искажает правду. — Вы его знаете?

— Это он. Он…

— Поехал…

Оглядываюсь — такси выруливает на дорогу, убегая от моего взгляда. Тень водителя мелькает за стеклом и исчезает в темном салоне, превращаясь в призрака, ждущего ночных часов. Он вернется, как только я засну. Но на этот раз проснуться мне будет не суждено.

— Наверное, это был обычный частник. Вы его с кем-то спутали? Оксана?

Смотрю на поток машин, не понимая слов. Все еще чувствую на себе этот мерзкий взгляд. Прозрачные глаза двигались в глубоких впадинах глазниц. Упивались моим страхом. Убийца не желал до меня добраться — если бы захотел, то смог. Жаждал напугать. Увидеть момент узнавания в моих глазах. Его белое, мертвое лицо ухмылялось, но все равно, выглядело, словно маска, сшитая из человеческой кожи…

— Оксана?

Волшебник осторожно касается моего плеча. Бьет током и возвращает к жизни.

— Я…мне показалось, что за рулем был…

Замолкаю, вспоминая зеркало в туалете института. Как я буду выглядеть если расскажу правду?

— Кто?

— Не важно…Один парень. Знакомый.

— Вы выглядели так, словно увидели привидение.

Натянуто улыбаюсь. Все еще ищу глазами страшное такси.

— В каком-то смысле, так и есть.

Подхожу к краю тротуара, поднимая трясущуюся руку. Голосовать можно по-разному. И это я тоже узнала от Сашки. Давно, миллион лет назад, она рассказывала мне, как ловила попутки на пустынной трассе. Она была тогда совсем девчонкой, и ее плоская грудь и худые ноги не интересовали мчавшихся мимо дальнобойщиков. А ей срочно нужно было уехать, сбежать, потому что красный огонь рассвета опалил верхушки сосен, и демоны в своей обители проснулись, обнаружив побег.

Они бросились в погоню.

«Что ты сделала, чтобы хоть кто-то остановился?»

«Я подняла камень, и зашвырнула им в лобовик первой попавшейся тачке»

«И что было дальше?»

«А дальше я оказалась здесь»

Я помню ее голос, он звучит во мне не переставая. Говорит со мной. Оберегает от ошибок. В такие моменты я уверена — Алька рядом. Она никуда не уходила от меня, не умирала. Она живая и стоит позади меня, прикрывая спину. Все это так, но беда в том, что я боюсь обернуться. Слишком больно видеть пустоту вместо нее.

Желтая волга выныривает из стальной реки, откликаясь на мой зов. Сжимаю кулаки, заглядывая в салон. И снова узнаю водителя, чувствуя, как сердце падает в низ живота.

Влад.

Следил за мной.

— Какой же ты дурак…

Машина останавливается, и он выходит на улицу. Величественный и гордый принц, пришедший в логово тьмы. Мальчишка, отдавший судьбы мира в руки голодной случайности.

Твое сердце должно быть сильным! Холодным, будто лед, иначе тебе никогда не стать королем. Не выжить в моем мире.

Зачем ты пришел? Теперь демон узнает о тебе.

— Оксана…

Он идет ко мне, улыбаясь, и хотя я безумно рада его видеть, на лице моем бледнеет злость. Делаю шаг назад. И раню словами.

— Что ты тут делаешь? Следил за мной?!

— Нам нужно поговорить, Оксана.

— Нет, не нужно.

— Все в порядке, Оксана? Вы знаете этого человека?

Волшебник приходит на подмогу, как всегда — отчаянно и смело. Но в этот раз его помощь не нужна. Я желаю, чтобы Влад схватил меня за руку и потащил в первый попавшийся подъезд, где я бы отдалась ему, опершись на железные перила. Его тело магнит, и оно притягивает.

Смотрю в его голубые глаза. И вижу в них океаны. Вода — это ты. А я небо. И мы должны быть неразлучны, но все, что нам дано — отражаться друг в друге, наслаждаясь иллюзиями счастья. Когда-то давно мы соприкоснулись у горизонтальной черты мира. И это мгновение было лучшим в моей жизни. Ты стал частью меня. И когда я плачу, роняя слезы в твои глубины, я становлюсь частью тебя. Но лишь на миг. На мелкие осколки времени.

— Кто это?!

Влад кивает в сторону Волшебника. Подходит ко мне совсем близко. Так, что волна желания прокатывается по моему телу. Еще шаг и я не удержусь. Глупая принцесса, возомнившая себя спасительницей мира. Я брошусь в его объятия, повинуясь первобытным инстинктам. И больше никогда не отпущу. Еще один шаг. И мир рухнет.

Сделай же его. Пожалуйста.

— Мой психолог.

— О, — останавливается, разглядывая волшебника. — Это так теперь называется, да? Психолог? Как ты могла променять меня на этого старика?!

— Влад, прекрати!

— Послушайте молодой человек…

— Заткнись, старик! Тебе я слова не давал! — он смотрит на меня, но в его глазах пульсирует ярость, адресованная Волшебнику. — Поехали со мной, Оксана. Я отвезу тебя, куда скажешь.

На край мира, туда, где ветер танцует на обрывах скал. Отвези меня домой, я так устала бежать от самой себя.

Слезы застилают глаза.

— Я никуда не поеду с тобой. Уходи.

Ты должен. Надежда на спасенье еще есть.

И он повинуется моим словам. Исчезает в салоне, хлопая дверцей. Вздрагиваю от громкого звука, словно от выстрела. Боль застревает в сердце.

Все кончилось. Я умерла?

Взрослые, беззвучные слезы текут по лицу. Волшебник подходит ко мне, пытаясь что-то сказать, но я останавливаю его немым жестом.

У мира остался шанс на спасенье. Но я потеряла свой навсегда.

Именно в тот жаркий день в городе начали пропадать девушки. Но тогда об этом еще никто не знал.

В черной пустоте, под завалами веков, демон метался в ярости, не желая больше ждать. Его победа была так близка, и безумно недосягаема, что он решил уничтожить всех женщин королевства, в надежде на то, что одна из них окажется принцессой. Но с каждой новой жертвой его злость только росла. Превращалась в жажду крови. В этом багряном мраке тьма и создала зеркальный путь отражавший миры и времена. Это была линия пересечения, коридор, по которому шагал темный принц. Инкуб — создание, живущее ради боли других. Существо, чье сознание извратилось в долгих путешествиях по вселенной. Когда-то и он знал, что такое любовь. Был человеком. Но его любимая погибла, и ради нее он заключил договор с тьмой. Стал вечным пленником демона, скитальцем в лабиринтах времен. И все, что ему было дано — похоть и боль. Ведь в смерти нет любви — единственная правда, вцепившаяся зубами в сильную грудь. И чтобы унять жар, терзающий сердце, темный принц должен был дарить его женщинам. Всем, потому что когда-то клялся только одной.

«Ты обретешь плоть»

Сказала тьма. И Инкуб улыбнулся черными иглами зубов.

«Ты станешь одним из них и будешь убивать»

Шаги темного принца идущего через зеркала, раскатами грома отражались в каждом из миров.

«Ты выйдешь к ним через дверь, которую они оставили незапертой. Волшебник получил от меня то, что хотел. И согласился впустить тьму. Он укажет тебе верное направление.

Найди ее. И пусть перед смертью она страдает»

«Он будет проклят»

Сказал Инкуб.

«Превратится в такого же, как я»

«Нельзя вернуть любовь ушедших. Но можно ей отомстить. В том мире, куда ты пойдешь, волшебства не существует»

«Миры соприкасаются…Я чувствую это»

«Да. Ты вернешься обратно через мир зазеркалья. Когда принцесса будет мертва»

«Она пожалеет о том, что искала любовь. Я покажу ей, сколько в ней боли»

«Никто из них не достоин света, за который они так борются. В их мире давно уже поселилась тьма»

— Странный гром какой-то. Небо вроде чистое, а гремит…

Заслоняю глаза от солнца, всматриваясь в горизонт. Так и есть — на небе ни облачка.

— Возьмите, я на следующей выхожу.

Протягиваю бормочущему кондуктору смятые деньги.

— Странный гром. Очень странный…

Прячет их в сумочке на поясе и отрывает для меня билет. Подсчитываю цифры. Счастья не будет. Как и заворота кишок.

Усмехаюсь детским воспоминаниям. Но раскаты грома тут же возвращают меня в реальность. Не позволяют мечтать.

Скрипучий ЛИАЗ покидает жилые районы по расплавленному от жары асфальту. В убогом салоне воняет потом и бензином. Открытые люки и окна не помогают — на улице совсем нет ветра. Только раскаленный воздух, загустевший от солнечных лучей.

— Сваи вбивают где-то. Это не гром.

Мужской голос позади меня успокаивает всех пассажиров. Прислоняюсь головой к горячему стеклу. Думаю о Владе. Знаю — он больше не вернется.

Зачем я прогнала его?

«Потому что так должно быть, солнце»

Сашка сидит рядом, забравшись на сиденье с ногами. Обнимает коленки. Я вижу ее краем глаза. А может и вовсе — чувствую кожей… Но она здесь. И всегда была. Рядом.

Но ведь он моя любовь. Разве ты этого не понимаешь? Ради него я здесь.

«Ты уверена в этом? А может ради себя, Оксана? Ради своих детских мечтаний?»

Ты злишься, Аль?

«Будь осторожней. Не подпускай его слишком близко»

Кого?

Не выдержав, поворачиваюсь. Но ее нет. Только пустая сидушка, с изорванным в клочья дерматином. И куски гнилого поролона, торчащие из дыр.

Я не должна сходить с ума. Каждая память имеет границы. И призракам прошлого не дозволено их преступать. Если я буду слушать советы тех, кто ушел, то сама скоро окажусь в могиле.

«Ты в меня больше не веришь?»

Сашка где-то за спиной, касается моего уха теплым дыханием. Шепчет.

«Ты больше не веришь, Оксан?»

Я должна отпустить тебя. Оставить только память.

«Ты больше не веришь…»

Я стала взрослой.

Соскальзываю с края сидения, в узкий проход. Цепляюсь за горячие поручни. Автобус трясет на неровной дороге, и скрипы проржавевших рессор превращаются в стоны живого существа, умирающего от тяжести взваленной ноши. Его пассажиры — безликие тени, — перевозят груз взрослых проблем с места на место. И я — одна из них. Волоку переполненный тюк к входным дверям.

Что нас ожидает в конце пути? Свобода? Но что она есть? Помойная яма с тлеющими останками тех, кто дошел? Или камера хранения, к которой непременно предстоит вернуться? Существует ли она на самом деле, эта свобода?

Автобус останавливается, выпуская меня в жаркий июньский вечер. А я вдруг понимаю, что безумно хочу зимы. Холодного снега, который можно собрать в ладони и любоваться его блеском в свете тускнеющего солнца. Чувствовать, как он тает, стекая по рукам ледяными ручьями. И от этого быть самой счастливой на свете. Мне хочется зимы, но волшебство закончилось. Я большего в него не верю.

На остановке пустынно и тихо. И только гул самолетов не дает забыть о том, что мир все еще вертится.

Старый ЛИАЗ, со вздохом, закрывает двери и продолжает свой путь. По страшной дороге, покупающей его жизнь за деньги. Каждый метр этого пути оплачен золотом. Но бездушные хозяева забирают все себе, не желая тратиться на ремонт старого металлолома.

Прикрываюсь от солнца рукой. Иду вдоль трассы, по пыльной обочине.

Летом не бывает сумерек. День сразу сменяется ночью, холодной, как морские глубины. Это сравнимо с тем, когда идешь по теплому мелководью и вдруг — резко проваливаешься в темную яму, утягивающую тебя на дно.

Нужно успеть домой засветло.

Спотыкаюсь о камень, выворачивая его из сухой земли.

— Черт…

«Я подняла камень и зашвырнула им в лобовик первой попавшейся тачке»

Нет. Бежать слишком поздно. Семена тьмы внутри меня дали всходы. И если сейчас я сяду в машину, если попытаюсь спрятаться в других городах и странах, они разорвут мою грудь зудом, с которым я не сумею совладать. Заставят меня вернуться к горящим обломкам башни. Но выстроить новый мир мне будет уже не суждено.

Искоренить тьму в себе самой. Мой последний шанс на исцеление. Скользкая дорога между вырытыми могилами. Путь к свободе. К освобождению.

Ногой отбрасываю камень в сторону. Он скатывается в траву, теряя силу воспоминаний. Не смотрю на него. Чувствую, как внутри расходятся невидимые швы, выпуская наружу противный гной, раздражавший сердце. Он стекает вниз живота, обжигая внутренности. Пережидаю боль, сжимая зубы. И вскоре она отступает, лизнув напоследок поясницу соленым языком.

— Аль?

«Пусть все идет так, как должно»

— Я думала, ты ушла. Что это за боль? Ты хочешь, чтобы я уехала?

«Оглянись»

Ни одной машины.

— И что это значит?

В небе снова гремит. Но такое ощущение, что это всего лишь эхо земных голосов. Наверное, тот мужчина был прав. Это всего лишь сваи. Где-то строят новый дом.

«То, что место последней битвы именно здесь, в этом городе»

— Мне кажется, я такая слабая. Без тебя мне не победить.

«Я буду рядом. Ты не должна бояться. Вдвоем. Навсегда. Против целого мира. Ты помнишь?»

Да. Но куда приведет нас такая борьба?

Дорога изгибается влево и за поворотом, утонувшем в листве, я вижу гранитный забор, за которым находится кладбище. Перехожу пустынную трассу, стараясь не наступить в лужи расплавленного гудрона. Незаметной тенью проскальзываю в распахнутую калитку, мимо домика сторожа, дверь которого заперта на ржавый навесной замок. Врываюсь в мир, который теряет свою плотность, как только стук сердца проникает в его запретное лоно. Никому из живых не дано увидеть его настоящим. Он обращается в белесую дымку, сотканную из звуков и запахов. Но и не исчезает бесследно. Мы всегда чувствуем его присутствие.

Иду по вытоптанной тропинке, вспоминая, как холодно было на Алькиных похоронах. И какой скользкой и грязной была земля, по которой шагали люди несшие гроб. Я шла следом и все боялась, что они его уронят. Что Сашка выкатится из него, словно непослушная кукла, назло пачкающая свой наряд.

Сейчас я слышу, как в траве стрекочут кузнечики, а в кронах крепких тополей сладко заливаются птицы. Но знаю — красивая картина всего лишь подделка, скрывающая под собой мрачный оригинал. Страшную реальность былых дней, ставших бесконечной памятью.

Я помню.

Лужи и снег. Глубокую яму и белые лица Сашкиных подруг. Волшебника, который оплатил похороны, но все время простоял за спинами девушек, похожий на тень от погибающего деревца. Все мы были вместе там, у разрытой могилы, но вели себя, словно незнакомые люди. Нам было неловко. Нас всех связывали тайны, но такие омерзительные и темные, что любое слово могло обернуться бритвой на запястьях. Тишина прервалась лишь тогда, когда вниз полетели комья мокрой земли. Они падали на деревянную крышку с глухими звуками, словно кто-то стучал кулаками изнутри. И я хотела было сказать об этом, но замолчала, понимая, что схожу с ума.

Смерть — это не конец, а начало перерождения. Все, что я должна помнить.

Сворачиваю с тропинки на усыпанную гравием дорожку, и замечаю, что у Сашкиной могилы кто-то стоит. За цепями ограды, у резной лавки, которая положит начало красивой беседке в викторианском стиле. Я накоплю на нее к концу лета. И красота здесь обретет равновесие.

Сбавляю шаг, пытаясь узнать незнакомца. Но его сильная спина, спрятанная под плотной тканью толстовки, и голова, скрытая капюшоном, оставляют меня в неведенье. Он не двигается, словно манекен. Замечаю свежие пятна цветов у могилы.

Кто ты?

Оборачивается на шорох моих шагов. Прозрачные глаза глядят из-под упавшего капюшона, и я понимаю, что видела уже этот взгляд. Но не могу вспомнить — где. Застываю в нерешительности. Рассматриваю заросший щетиной подбородок и лицо — довольно симпатичное, но незагорелое и осунувшееся, словно бы он не спал несколько суток.

Устало улыбается.

Нет. Это не мой мучитель из снов.

— Здравствуйте.

Однако голос мой все равно дрожит. А сама я стою на месте, выжидая.

Снимает капюшон, взъерошивая темные волосы. Кажется, он не мыл их несколько месяцев.

Приглаживает рукой:

— Здравствуйте.

Он абсолютно спокоен. И я перестаю бояться. Приближаюсь к ограде, пытаясь вспомнить всех Алькиных парней. Но их было так много, что память не может выбрать кого-то одного, тот нужный выступ, за который можно было бы зацепиться при подъеме на эту высоченную гору.

— Простите. Мы не знакомы… — замечаю, как из-под рукавов его толстовки ручьями льется грязный пот. — Меня зовут Оксана.

Не рискую подать ему руки.

— О, да. Я Владимир.

— Вы знали Александру?

Оборачивается к черному памятнику, с которого на нас смотрит Сашкин портрет, выгравированный умелыми руками мастера. Я выбрала эту фотографию потому, что на ней Алька была похожа на ангела, обретшего, наконец, долгожданную свободу. Когда-то я сама сделала это фото, как и десятки подобных, не замечая уникальности каждого кадра. Мы просто дурачились, строя из себя моделей проводящих фотосессию в одном из городских парков. Все было так просто тогда. Так весело.

— Не так хорошо, как хотелось бы.

— Простите?

Человек, назвавшийся Владимиром, улыбается. Снова. Но с каждым разом его улыбка нравится мне все меньше.

— Я был ее поклонником. Одним из многих…Ведь нет ничего страшного в том, что я принес ей цветы? Или вы против, Оксана?

— Нет…конечно нет. Что вы…Просто я…Да ладно, забудьте.

Снимаю цепочку с крюка и прохожу за ограду. К нему, на расстояние вытянутой руки. Ощущаю, как испуганное сердце разгоняет по крови адреналин, заставляющий дрожать руки. Поворачиваюсь к нему спиной, ставя сумочку на лавку.

— Так вы не были с ней знакомы?

Хочу услышать его голос. Удостовериться, что он не подкрадывается ко мне сзади, надевая на лицо белую маску из человеческой кожи.

— Я…нет. К сожалению, нет.

Достаю бутылочку с морской водой. Оборачиваюсь. Он стоит все там же. Неловко прячет взгляд.

— А почему вы не подошли и не познакомились?

Пожимает плечами.

— Не знаю. Собирался. А потом…потом стало поздно. Но я знаю, что сейчас она в том месте, где очень спокойно. Наверное, не стоит за нее беспокоиться, да?

Отвинчиваю крышку бутылки и присаживаюсь у могилы на корточки.

— Да. За Сашку беспокоиться не стоит.

Прозрачная вода тонким веером льется на цветы. Брызгает на памятник, оставляя на нем россыпи капель, стремящихся прямыми линиями вниз.

— Я принесла тебе море.

Эти слова предназначены только ей. Но странный человек, возвышающийся над нами, тоже их слышит. И почему-то я уверена — он опять улыбается. Не хочу смотреть на него. Хочу, чтобы он убрался отсюда и никогда больше не приходил!

— Оксана?

Поднимаюсь на ноги.

— Что?

— Здесь недалеко от кладбища есть кафе… — сглатывает слюну. — Не хотите выпить по чашке кофе?

— Нет, не хочу.

Отворачиваюсь за сумочкой и слышу, как он подходит ко мне. Почти вплотную. От него разит потом и землей. Сыростью, которая, кажется, пропитала его кожу паразитировав на ней белой плесенью.

Господи!

Оборачиваюсь, едва не стукнувшись виском о его скулу. Он снова в капюшоне и теперь его глаза пронзают меня, словно ножи. Делаю шаг назад и плюхаюсь на скамейку.

— Простите, я вас напугал.

Смотрю на него в испуге. Сердце мечется в груди не давая дышать.

— Что…да что с вами?!

Протягивает ладонь с забитыми грязью ногтями.

Улыбается.

— Позвольте вас проводить?

— Да уж, не стоит…

Встаю, но он не собирается меня пропускать.

— Мне нужно домой! Отойдите!

— Да бросьте, посмотрите, какой чудесный вечер. А у вас такие красивые руки. Оксана, вы никогда не думали, что дом там, где спокойно? Давайте пройдемся, здесь так тихо.

— Я закричу. Отойди от меня.

Усмехается.

— Почему вы так торопитесь туда, где у вас ничего не осталось? Жизнь — это война, Оксана. В ней нет места для любви.

— Кто ты такой?

Высохший язык липнет к нёбу не позволяя говорить. Слабый шепот походит на недоношенного ребенка, родившегося ради того, чтобы умереть. Но человек слышит меня. Вижу, как в его глазах полыхает огонь понимания. Он знает… Господи Боже, он знает обо мне все!..

— Видите, — смотрит на небо, — скоро стемнеет. В кого вы превращаетесь, когда на землю опускается ночь? В таких, как она? — кивает на Сашкину могилу. — Или во что-то другое? Вы свет, Оксана. Но время еще не пришло. Уходите.

Он отходит в сторону, давая мне проход. Но я стою на месте не в силах пошевелиться. Из глаз моих текут слезы. Так горько мне не было даже на Алькиных похоронах. Меня словно бы изнасиловали и раздетую бросили на палубу к голодной матросне. А я избитая, и истекающая кровью, вдруг оказалась не в их вкусе…

— Убирайся!

Рявкает на меня, и я вздрагиваю, приходя в чувства. Бегу прочь, слушая, как хрустит гравий под ногами. Сжимаю сумку потными пальцами. Не вижу ничего кроме собственных рук, мелькающих перед глазами, будто молнии.

Кто он такой? Он ведь так и не ответил…

Останавливаюсь у тропинки, где кустарники шиповника разрослись в колючую изгородь. Оглядываюсь. Он стоит все там же. Смотрит на меня.

— Кто ты такой?!

— Девушка, чего кричим?

Третий голос возникает за спиной, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности. Оборачиваюсь, стараясь устоять на ослабших ногах. Сухонький старичок в зеленой робе с любопытством вглядывается в мое лицо.

— Чего кричим, спрашиваю? А?

У Сашкиной могилы никого нет. Вешаю сумку на плечо. Устало опускаю руки.

— Место-то какое выбрала для своих пьяных оров. Ты посмотри, а!..

— Извините.

— Домой пора, я закрываю кладбище.

— Хорошо. До свидания.

— То-то же.

Еще раз оглядываюсь к могиле. Пусто.

Как и в сердце.

В ту ночь принцессе снились сны. Кошмары, которые больше ее не пугали. В них она сама подставляла гладкий шелк спины под плеть, и темный принц бил ее, оставляя на коже бордовые отметины. И горячая кровь лилась на пол, когда металлические наконечники впивались в тело, вскрывая плоть. А принцесса стонала, желая, чтобы удары были еще сильней. И смотрела желтыми глазами во тьму, признав в своем истязателе повелителя и короля.

Белое лицо инкуба скалилось зубами-иглами, а кожаная ручка плети скрипела каждый раз, когда он заносил ее для нового удара.

Не было ни страха, ни боли, ни отчаянья. И принцесса вдруг поняла, почему многие люди отказывались сражаться за свет. Ведь жить во тьме намного проще. И от таких мыслей, темная половина принцессы скинула оковы, и схватила ее за горло, выдавливая из него последний свет. Лежа в кровати, под мягкими одеялами, принцесса начала задыхаться. Захлебываться в собственной крови, заливая ею подушки и простыни.

«Кто ты?»

Из темноты на принцессу смотрели детские глаза. То была тьма, принявшая облик дочери волшебника. Существо, чья ненависть копилась годами. Тварь, желающая любви, но для любви не созданная. Ибо в мире подчиненном демону, есть только похоть и боль. Жажда извращений, которые люди дарят друг другу, обрекая себя на вечный ад.

«Кто ты?»

«Я твоя сестра»

Заулыбалось существо, оголив замаранные кровью зубы. Тонкие пальцы впились в шею принцессы сильней.

«Нет, ты не моя сестра!»

Засипела она, чувствуя близость смерти.

«Когда-то давно нас было трое. Ты забыла, сестренка? Забыла? Ты должна умереть. Должна подчиниться тьме, как это было всегда! Бороться бесполезно»

«Нет!»

«Но ведь тебе понравилось быть порочной. В свете дня ты не отыщешь такого блаженства! Ты обречена! Не противься судьбе. Стань одной из нас»

Пальцы ослабли, пропуская в легкие прохладу ночного воздуха. А демон, в обличие девочки, исчез из спальни, оставив принцессу одну в луже кипящей крови.

Мы его дочери. Боже, не может быть…Мы одно целое. Но где же тогда третья девочка? Кто она?..

В свете дня, те несколько кровавых капель, что я обнаружила на подушке утром, кажутся мне глупостью. Я помню свой сон. И он пугает меня куда больше. Я словно смотрела обрывки чужих сновидений. Будто была не собой, а разными людьми поселившимися внутри меня. Той девочкой, дочерью волшебника, и принцессой, которую она с такой ненавистью душила. Они разрывали меня на части, тянули за руки, каждая в свой мир. А я стояла между светом и тьмой, и не знала куда пойти. Они обе мои сёстры. Не в этой реальности, но где-то там, за золотыми кружевами галактик. Мы встретились впервые за долгие тысячелетия. Увидели друг друга после невыносимых лет разлуки.

Но для чего?..

Я должна узнать. Должна спросить об этом у человека из сна. Для этого мне понадобится помощь Волшебника. На следующем сеансе я попрошу его снова пойти со мной в тот страшный подвал. И там спрошу у своего мучителя, что происходит и где мне искать третью девочку. Если же, конечно, он соизволит ответить…

Боже. Все это походит на бред сумасшедшего. Но, в любом случае, я обязана выяснить правду. Где-то за гранью нашего понимания существуют другие миры. Нужно лишь приоткрыть завесу, попытаться понять — почему сейчас все они соприкоснулись, и не грозит ли это гибелью всем нам, людям?..

Одной мне не справиться. Не отважиться на последний шаг. Мне нужна поддержка в каждом из миров. И если Сашка прикрывает мне спину в иной реальности, то здесь никто не сделает этого лучше Волшебника. Потому что нить родства, тянущаяся сквозь вселенную, все еще имеет силу. Она также крепка, как раньше.

«Он предаст тебя, солнце. Он уже предал. Оглянись, разве ты не видишь?»

Я не могу поверить в это.

— Прости меня.

«Ты погибнешь»

Это мой выбор. Другого мне не дано.

«Тогда будь осторожней, я прошу тебя»

Аль, скажи мне — там, где ты сейчас, есть свет?

«Малыш, здесь все состоит из него. И даже я…»

Тогда я не буду бояться смерти. Ведь ее нет.

«Не дай им утащить себя во тьму…»

— Вы точно хотите этого, Оксана?

Я лежу на кушетке, дома у Волшебника, а он стоит рядом, поглаживая забинтованную кисть.

— Да. Кошмары не проходят. Но ведь теперь вы готовы лучше, чем в прошлый раз?

— Да, конечно.

Он отворачивается, зажигая ароматические свечи. Кабинет наполняется запахом благовоний. Сладкий дым заползает ко мне в нос, щекоча ноздри. Сдерживаюсь, чтобы не чихнуть.

— Что у вас с рукой?

— Поранился, когда резал бумагу, — глядит на меня не мигая. Шрамы на его лице, оставшиеся с прошлой, неудачной попытки лечения, почти неразличимы на загорелом лице. — Было совсем не больно.

— Это хорошо.

Улыбаюсь ему, устраиваясь поудобнее. Он вытаскивает кресло из-за стола и усаживается рядом, закинув ногу на ногу. Протягивает мне небольшой ключик из серой стали.

— Пусть это будет вашим маяком там. Если я не смогу убедить вас в том, что вы спите, то мы воспользуемся этим ключом. Он открывает все двери, запомните это.

Крепко сжимаю металл в кулаке. Чувствую, как бороздки кусают кожу. Но боли нет. Как и страха. Все это я оставила дома, рядом с красными пятнами на подушке.

— Готовы? Я постараюсь вывести вас из этого подвала.

— Постойте! Скажите мне, как звали вашу дочь?

— Зачем вам это?

Впивается в меня злыми глазами. Защищает свое жилище, будто зверь, не понимая, что охранять уже нечего. Дом, в котором когда-то жило счастье, обрушился и истлел, превратившись в пыль. В нем ничего не осталось.

— Я просто хочу знать. Я не сделаю вам больно…

Отводит взгляд, возвращаясь в туннели памяти. Собирает пепел горстями и протягивает мне.

— Ее звали так же, как вас. Оксана.

Тайны горят и рушатся. Одна за другой, а я иду мимо них, стараясь остаться не задетой. В глазах моих дрожат слезы. Шепчу ему, протягивая руку:

— Вы видите во мне ее?..

— Да, — он берет мою ладонь. Поглаживает пальцы. Одинокая слеза бороздит его левую щеку и блестящей искрой падает вниз. — С самых первых дней нашего знакомства. Я звал ее принцессой, так же, как в детстве звали тебя твои родители. Твой отец… Она могла быть тобой…могла…но чудес не бывает. Ты просто очень похожа на нее. Но ты даешь мне шанс все исправить. Даришь надежду на свет.

Я беззвучно плачу, слушая его признания. Нет, он не монстр из других миров и не предатель. А просто старый человек, скучающий по дочери. В его жизни больше ничего не осталось и он перестал верить в волшебство. Потому что, помогая другим, не смог помочь себе. В эти страшные минуты одиночества я должна быть рядом с ним.

Мне так хочется назвать его папой, но я понимаю, что этим сделаю ему больно. Он еще не готов. Мы пройдем вместе сквозь тьму и вернем людям солнце. А себе вернем надежду на новую жизнь. И вот тогда я расскажу ему правду.

Те миры, о которых я думала…дверь в них существует в нас самих. Внутри, где идет непрерывная борьба между светом и тьмой. В нас, и только в нас, кроются все секреты мирозданья.

Нужно лишь отважиться заглянуть в эти глубины…

— Я готова.

— Хорошо.

Он утирает слезы, но не отпускает моей руки. И я засыпаю с улыбкой на губах.

Ты мой отец. И ты не предашь своей дочери.

Никогда.

— Оксана?

Что-то изменилось здесь. Стало другим.

Разглядываю подвал, мокрыми от слез, глазами.

Все тот же столик с хирургическими инструментами. Все та же скользкая веревка, держащая мои руки. И полумрак, и лестница, и розовая слизь — все это осталось прежним, но я чувствую перемены почти физически. Они ковыряются в моих глазах кривыми иглами. Раздражают нервные окончания, посылая сигналы в мозг.

ЧТО-ТО НЕ ТАК!

— Оксана, вы слышите меня?

Голос Волшебника. Совсем рядом. Мне так холодно здесь, в этой сырой пустоте. Так страшно.

— Да. Да…я слышу вас. Помогите мне!

Он возникает из воздуха, как и положено великому магу. Улыбается мне и мое сердце успокаивается. Наконец-то он пришел за мной. Теперь я буду не одна.

— Я развяжу вам руки.

Обходит столб, стараясь не смотреть на мою истерзанную грудь. Маньяк кусал меня, грыз острыми зубами. Несколько раз от адской боли я теряла сознание. Но иногда его игры доводили меня и до оргазма. Я чувствовала, как по бедрам моим стекает сок наслаждения. И была благодарна за доставленную боль. Но только не теперь. Я знаю — он хочет убить меня. Его душевные раны обострились. Все это я увидела в его глазах. Сумасшествие и ненависть. Жажду моей крови…

— Господи, опять эта дрянь. Это что — кишки?..

Волшебник освобождает мои руки, и они повисают вдоль тела мертвыми змеями. По венам течет колючая кровь, и я вскрикиваю, стараясь устоять на ногах. Двигаю онемевшими пальцами, чтобы пытка поскорее прекратилась, и на пол, в лужу слизи, падает что-то металлическое. Разглядываю странный предмет. Всего-навсего маленький ключик. Откуда он?

«Он открывает все двери, запомните это»

С трудом нагибаюсь и поднимаю его. Крепко зажимаю в ладони.

Всего лишь сон. Вот что изменилось здесь. Я осознала, что сплю!

Оборачиваюсь к волшебнику. Стараюсь улыбнуться. Но боль вяжет скулы.

— Это сон, ведь правда?

Кивает.

— Да. Мы находимся в вашем сне.

Подвал наполняется запахом цветов. Вспоминаю ароматические свечи в кабинете волшебника. И чувствую, как груз страха, давивший на плечи, сползает вниз, превратившись в грязь. Давлю ее ногами.

— Идемте, я выведу вас отсюда.

Волшебник проходит мимо меня, к лестнице, но я останавливаю его.

— Нет! Я здесь не за этим.

Глядит с непониманием и испугом.

— Но…зачем тогда? Оксана, это наш шанс. Все закончить. Прекратить кошмары. Идемте же…

— Нет, — стою на месте не двигаясь. — Я должна с ним поговорить.

— Боже…с кем?

— С тем, кто привел меня сюда.

Вздыхает, возвращаясь ко мне. Бережно берет за израненные плечи и заглядывает в глаза.

— Оксана, вас сюда никто не приводил. Вы пришли сами. Это ваш сон. Ваши страхи. Они тянутся из детства, как разноцветные нити, которые вы наматываете на одну катушку. Наматываете на себя. Здесь вы — ваша мать, а ваш истязатель — безликий человек, — это ваш отец, которого вы любите и боитесь до сих пор. И поэтому не можете понять, нравится ли вам та боль, которую он причиняет. Все это — лишь игры подсознания. Но если их не прекратить вы сойдете с ума. Нельзя бояться собственных снов. Это судьба трагична.

— Я не верю в это…Слишком… много всего случилось…Я…я не верю…

— Я хотел вас к этому подготовить, но теперь вижу, что и так слишком долго ждал. Я изучил ваш дневник, Оксана. Подвел итоги наших сеансов. Мне трудно об этом говорить, но у вас, выражаясь научно — Диссоциативное расстройство идентичности…

— Я не понимаю.

Безмолвно шевелю губами. Но ему и не нужно слышать моего голоса. Чтобы убедить меня в своей правоте он готов раскрыть все карты разом.

— Раздвоение личности.

— Нет. Я не сумасшедшая!

Отшатываюсь от него, чуть было не поскользнувшись на мокром полу.

— Я этого не сказал. У вас очень сложный диагноз, и он требует тщательного анализа…

— ДА ПРЕКРАТИТЕ ВЫ! Я знаю, что я видела! Я трогала это руками! Убийца охотится за мной в настоящем мире, а не в этих гребаных снах! Вы что — ослепли?! Мне нужна ваша помощь, а не лечение! Иначе…все мы умрем. Все!..

Сглатываю горькую слюну. Слушаю, как звенит эхо моего крика в убогих стенах подвала. Не свожу с Волшебника глаз. Знаю, он не верит мне. Потому что психолог. Или психиатр. В этом теперь нет никакой разницы.

— Что вы хотите от меня?

— Правды.

— Ее вы уже слышали. Если вы снова начнете кричать, я разбужу вас.

— Дайте мне шанс поговорить с ним. И потом я сделаю все, что скажете.

— Вы услышите от него то, что захотите сами. Я не могу позволить вам увязнуть в этом болоте еще глубже.

— Вы не понимаете!

— К сожалению — понимаю. Вы сильная девушка, Оксана. Вы справитесь с этим. Я знаю, как сложно отказываться от того, во что рьяно веришь, но другого пути нет. Только эта лестница.

— Пожалуйста, не надо…

Я не хочу идти с ним. Безумно боюсь, что он прав.

Как я буду жить дальше, если этот подвал, и, вправду, окажется всего лишь декорацией, выстроенной моим больным воображением? Что буду делать, когда пойму, что все это время я тихо сходила с ума отказываясь верить в реальную жизнь?

— Оксана. Он не придет. Он всего лишь плод вашего воображения.

Протягивает мне раскрытую ладонь. И как только я вспоминаю, что она была забинтована, на ней тут же возникают белые марлевые полоски. Они наслаиваются друг на друга, туго сжимая худую кисть.

Боже, в этом мире возможно все. А значит…

Невидимая сила хватает меня за плечи и встряхивает, отбрасывая к стене. Падаю на деревянный пол, больно ударяясь копчиком. Встаю на колени.

Что происходит?!

— Просыпайтесь, Оксана.

Волшебник не раскрывает рта, но его голос исходит отовсюду, течет из стен. Он стоит у лестницы, похожий на злое пугало и тянет ко мне руку, пальцы которой удлиняются, превращаясь в тонкие, извивающиеся щупальца.

— Просыпайтесь, Оксана! Или же идите со мной…

Холод обвивает запястье и вдруг, резко дергает вперед, опрокидывая меня в противную слизь. Теплая жижа, похожая на клей, брызжет в лицо, заливая глаза. Не вижу. Пытаюсь отбиваться, но силы не равны. Волшебник тащит меня к себе по полу, сдирая кожу вместе с засохшими струпьями ран.

— Идемте со мной.

Его голос становится утробным, похожим на эхо в железной трубе.

Я не одна. Я здесь не одна. В подвале томятся еще девушки. Там, под лестницей, убийца держит их души. Режет тела острыми ножами, наслаждаясь вкусом остывшей крови. Разделывает, точно туши на скотобойне, а потом снова возвращается ко мне, повторяя одни и те же слова.

«Ты сделала мне больно, сука. Ты сделала мне больно. Ты сделала…»

Если кто-то из девушек сможет выжить здесь, они обязаны будут найти этот ключ. Он откроет им все двери. И они смогут выбраться отсюда. А потом — наказать ублюдка.

Заталкиваю ключ в щель между досками в полу.

Ищите его. Я прошу вас…

Волшебник подтаскивает меня к себе и поднимает на ноги сильным рывком. Но его лица я уже не вижу. Просыпаюсь в наполненном благовониями кабинете.

Он отпускает мое запястье. Складывает руки замком. В его взгляде читается недовольство. Он злится, что я его обманула.

Спускаю ноги на пол, усаживаясь на край кушетки.

— Почему вы мне не дали поговорить с ним?

Смотрю в пол.

— Потому что я врач, — поднимается из кресла. Подходит к окну. — Я врач, Оксана. Я не могу позволить человеку загнать себя в угол собственных кошмаров. Я давал клятву когда-то.

— Но вы ведь чувствуете — что-то происходит. Или я, действительно, сошла с ума?

— Я понимаю, что сейчас у вас на душе. Поверьте мне, я знаю это. Когда умерла моя дочь, я чувствовал то же самое. Верил, что она вернется. Что забежит в комнату, как ни в чем не бывало и сядет смотреть любимые мультики. Знаете, я даже телевизор включал — каждый день в одно и то же время. Но она все не приходила. Жена от меня ушла именно из-за этого, сказала — как ты можешь лечить людей, если сам безумен? И только после этого я принял правду. Проглотил ее, хотя она была очень горькой. И все вдруг встало на свои места, — молчит, разглядывая фонари вечернего августа. И, не услышав от меня возражений, заканчивает монолог. — Я хочу, чтобы вы приняли правду такой, какая она есть. Вам многое довелось пережить, но поверьте, впереди еще целая жизнь. Позвольте мне помочь вам прожить ее счастливо.

Его речи гипнотизируют. Убеждают. Даже яд сейчас я бы приняла за сахар. Протираю лицо руками.

— Вы сможете?

Кивает.

— Множественная личность — сложный диагноз, его очень трудно отличить от шизофрении. Но ваш дневник, ваши детские воспоминания, помогли мне сделать это. Множиться личность обычно начинает в детстве. Из-за стрессов, из-за недостатка внимания со стороны родителей. Из-за их конфликтов, в которых страдает ребенок. Это не часть нашей фантазии, как допустим, выдуманные друзья. Это реальность. Когда в человеке происходит смена личности он, действительно, становится другим. И всегда одна личность, та, которая доминирует и является основной, помнит лишь отрывки из жизни второй, спящей. Но воспринимает это как события из жизни постороннего человека. У вас классический пример раздвоения, Оксана. Днем вы принцесса, светлая сторона, девочка, которая любит мать, а ночью — взрослая женщина, темная сторона, стремящаяся к порокам и боли. Соединить обе половины наша цель. Чтобы вы стали светлой девушкой…ммм, золотой серединой, если можно так выразиться.

Поверить в это куда сложнее, чем в мистику. Растерянно пожимаю плечами.

— И как же это сделать?

Поворачивается ко мне.

— Я нашел решение. Но мне понадобится еще немного времени, чтобы окончательно все подготовить.

— Да, но как быть с тем человеком, которого я видела на кладбище? Как быть с реальной жизнью, ведь мне кажется, что все страшные сны перетекли сюда…в наш мир!?

— Все это — лишь игра воображения. Иллюзия. Сейчас вы во всем видите тайные знаки, потому как искренне верите в то, что ваши кошмары — нечто большее, чем простые сны. Но это не так. Постарайтесь абстрагироваться от этих мыслей. Не смотрите на мир только в этой плоскости, вспомните, что он полон случайностей и совпадений. Вам станет легче, я уверен.

Вздыхаю, зажав ладони между коленок.

— Наверное.

— И будьте осторожнее. Старайтесь не ходить одна. Я слышал, в городе пропало несколько девушек…

Когда принцессы теряют веру, они умирают. Гаснут, будто свечи на ветру. Рано или поздно, в разрушенных дворцах и на полях сражений, они падают на колени, отхаркивая кровавую слизь. И принцы, с многотысячной армией, исчезают во тьме, как глупый мираж не достойный света. А над землей, над горящими королевствами, разносится хохот демона поработившего, наконец, непокорный мир. Он стоит на высоком холме, рядом с предателем волшебником, и обводит свои владения ненасытным взглядом. Темнота опускается с небес, обволакивая земную твердь, и кости павших в борьбе за свободу исчезают в ее холодном чреве.

В принцессе больше не осталось веры. И она захлебывается собственными сомнениями, подыхая, словно псина в грязи. Она смотрит на свою бледную ладонь, по которой ползут черные жуки и не может понять, почему не чувствует обещанной свободы. Ведь волшебник сказал ей, что если она откажется от трона, от той борьбы, из-за которой страдают люди, ее душа освободится от тяжелых оков и полетит к солнцу. Туда, где ее любят и ждут.

Принцесса лежит в пыли, среди разбитых дворцовых стен, и слышит, как хрустят по камням чьи-то шаги. Но видеть этого уже не может. Слепнет, потому что отказалась от правды. И только знакомый детский голосок дает ей понять, что рядом находится ее сестра. Третья девочка, которую принцесса так и не отыскала.

— Ты умираешь.

Говорит она ей и по грязным щекам принцессы текут слезы.

— Ты уносишь с собой последний свет.

— Возьми его, прошу тебя. Меня обманули…

— Ты обманула себя сама. Волшебник отдал тебя демону, но ты могла победить. Нужно лишь было не терять веры.

— Он сказал…люди станут свободны…

— Тогда почему ты не чувствуешь этой свободы? Ты ведь тоже человек. Мы боремся с тьмой уже тысячи лет, в каждом из миров, в разных обличиях и временах. Но все всегда заканчивается одинаково. Наш отец, волшебник, теряет первую дочь, которую любит больше остальных, и пытается ее воскресить, заключая договор с тьмой. Меня всегда убивают второй, пока я не успела заполнить пустоту его души, и только у тебя остается шанс все исправить. Но ты принцесса, ты не можешь смириться с тем, что твоя мать могла изменять королю с придворным волшебником. И от этого теряешь веру. Мы знаем, что происходит, когда побеждает тьма. Но ни разу не видели, чтобы над планетами воцарялся свет. Из-за тебя. Из-за твоих глупых, детских мечтаний.

Грудь принцессы сдавливает невидимой петлей, и она протягивает руку к своей сестре.

— Возьми его, прошу. Возьми мой свет.

— Это ничего не изменит. Тьма надвигается со всех сторон. Слишком поздно.

— Неужели ничего нельзя изменить?

— Теперь уже нет. Но когда миры соприкоснутся, а до этого осталось совсем немного, я попробую отыскать твой свет. И отдам его героям. Прощай, милая сестренка. Не бойся темноты. Будь стойкой.

— Прощай.

Принцесса не слышит удаляющихся шагов, потому что из ушей ее капает раскаленная кровь. И умирает, в болях и мучениях, проклятая за собственную надменность.

Тьма опускается на мир королей. И последний луч солнца гаснет вместе с жизнью принцессы.

Что с нами происходит, когда мы перестаем бороться? Когда отказываемся видеть многогранность правды?

Осень, сорвавшая веселые летние деньки с календарей, показала мне это знание. И я ощутила его в пыльной тишине съемной квартиры, где на продавленном диване всю ночь придавалась порокам.

Зализывая горящие раны на теле, я сижу голая перед зеркалом, с зажженной сигаретой, и разглядываю в нем свое отражение. Пытаюсь понять, где спрятан тот магнит, что так притягивает мужчин. Они безлики и слепы, в памяти от встреч с ними не остается ничего, кроме сладкого запаха, пропитанного ароматом возбужденной плоти. Им не сравниться с принцем. Они лишь тени, прокаженные и больные, ищущие под покровом ночи лекарство близости, которое притупит их боль.

Магнит притягивает. А темнота во мне берет верх.

Когда я согласилась с диагнозами Волшебника, во мне вдруг погас свет. И принцесса, которая жила внутри меня, исчезла. Я не знаю куда, не знаю — зачем, но после сеанса, разрушившего веру в волшебство, я перестала ее чувствовать. Мне не хочется думать, что она умерла и что больше не вернется, но став взрослой я научилась верить плохому. Бояться собственных мыслей, потому что в них перестала существовать надежда. Где теперь мечты, которые я привезла с собою в этот город? Что стало с миром? Почему все краски его вдруг поблекли, превратившись в серую рябь?

Вместо чудес теперь я ощущаю сильную боль в груди. И в сердце. Словно бы с устойчивых креплений, одна за другой слетают деревянные полки, на которых я хранила книги, впитавшие всю мою жизнь. Они падают в костер и превращаются в пепел, но ненасытное пламя пожирает и его, оставляя взамен лишь яркую пустоту.

Волшебник сказал, что я излечусь. Пообещал сделать меня счастливой. Я поверила ему. И верю до сих пор. Он нашел средство от странной болезни. И завтра обещал показать мне его, а если я не буду против, то и начать лечение. Я согласилась. И хотя Сашка внутри меня кричала о том, что это ловушка, я не изменила решений. Я просто велела ей помолчать. Заткнуться, потому что голоса призраков — всего лишь миражи в жаркой пустыне безумия.

— Мне никогда не стать тобой, Аль.

Шепчу зеркалу, в котором отражается только сигаретный дым, прикрывший мое нагое тело.

— Но я и не хочу. Пойми. Волшебник поможет мне. Я так устала от этих темных игр. Я просто хочу быть собой…

«Он убил меня!»

— Прекрати. Это уже слишком.

«Скажешь, что я была неопытной сукой, которая умудрилась подохнуть от передоза?!»

— Мне жаль.

«Открой же глаза, глупая! Посмотри на мир! Он такой, каким его видишь ТЫ! Не волшебник, а ты! Мир — это то, во что ТЫ веришь. Если завтра ты пойдешь с ним, то погибнешь! И шанса увидеть свет у тебя не будет. Они навсегда заключат тебя во тьму!»

Крепко затягиваюсь сигаретой и выпускаю струю сиреневого дыма в потолок. Похожая на стрелу, она пронзает воздух, дырявя тень от люстры.

В разбитом окне дрожат от холода стекла. И штора, прилепленная на скотч, колышется, словно поникший парус.

Поднимаюсь с дивана, раскрываясь для прохлады осенних поцелуев. И ледяные губы тут же касаются моих сосков и бедер, будоража кровь. А холодный язык проникает между ног, в единственное теплое место, которое у меня осталось.

Сентябрь, в тех краях, где я живу, промозглый и серый. Но иногда в его дыхании можно согреться. Если не обращать внимания на запах гниения, забивающий ноздри. Желтая листва падает с деревьев, под ноги людям, и они проталкиваю ее каблуками в бездонную глотку земли. Она страдает чревоугодием. Чавкая грязью, пожирает гниль, и смрад из ее пасти разносится по округе, становясь частью нашей жизни. Как утренний кофе, или как нежные прикосновения любимых рук под одеялом.

Если б не было оков, я бы вышла на улицу босиком, и прошлась по размякшим листьям. И, может быть тогда, почувствовала ту свободу, о которой все говорят. Без любви, я бы ушла по следам принцессы в осень, сгорая в ее погребальном костре. А высокое пламя, коснувшись небес, развеяло бы над миром тьму. Все было бы так. Без оков.

Это решается здесь и сейчас. Я готова на все, ради возможности стать обычной девушкой. Я не принцесса. Сказки кончились. Пора возвращаться в реальную жизнь.

Если Волшебник поможет мне, я думаю, что еще успею восстановиться на курсе в академии. Знаю, что смогу найти силы послать открытку домой и поздравить родителей со всеми праздниками, пролетевшими так незаметно. Я смогу позвонить Владу и попросить, наконец, прощения. Раскрыть ему свои чувства. Если Волшебник вытащит меня из этой ямы, я стану способной на многое.

Ради этого… я отдам ему свой свет.

Закрываю глаза. Вижу кровь на алтаре взросления.

Всем нам приходится чем-то жертвовать. Но выбора нет. Наши пути предопределены. С самого рождения судьба ведет нас туда, где мы должны быть. Вопрос лишь в том — куда иду я? И не закончится ли эта дорога тупиком?

На улице начинается дождь. Слышу, как мокрые пальцы барабанят по железному подоконнику.

Этот город изменил меня. От той наивной девочки, что приехала поступать в архитектурный институт, не осталось и следа. Теперь я женщина, пропитанная взрослой жизнью насквозь. Я больше не верю книжкам о принцессах. Их ложь осталась в прошлом.

Тушу сигарету в жестянке из-под консервов. Нужно будет сменить пепельницу в подъезде. Хозяйка квартиры, заходившая позавчера за деньгами, сказала, что бычки из старой вываливаются на лестницу. Я слишком много курю. Особенно утром, когда сижу обнаженная перед зеркалом, думая о Сашке. Она никогда не позволила бы мне приводить сюда мужчин. Всегда мечтала о тишине и спокойствии после бурных гулянок. Но место это домом нам никогда не было. Скорее тюрьмой, в которую мы возвращались, чтобы замаливать ночные грехи. Квартира, со старой мебелью и вытертым паласом под ногами, теперь кажется мне опасной. Будто именно в ней, в ее стенах, и живут те демоны, которые заставляют меня заниматься проституцией. И даже рыжая хозяйка всегда предпочитает побыстрее сбежать отсюда, не позабыв при этом о конверте с деньгами. Но, конечно же, все это глупости. Детская боязнь темноты.

Мир, в котором я живу, не признает магии и колдовства. Не я это придумала, но я должна так жить. Тех, кто видит демонов и верит в чудеса, здесь считают сумасшедшими.

— Аль?

Она молчит и вряд ли вернется. Я буду скучать по ней, но никому не скажу об этом. Она останется внутри меня навсегда. Потому что еще при жизни мы стали единым целым. А после смерти нас и вовсе не разлучить. Наверное, такой и должна быть память о лучшей подруге. Чтобы иногда, заглядывая в зеркало, видеть в себе ее черты.

Все подходит к концу. Странная история, что случилась со мной, закрывает двери, как уходящая в депо пустая электричка. Все пассажиры покинули свои места, незаметно выскользнув на нужных станциях. И в следующий раз в моей жизни будут уже другие поезда, и другие люди, с которыми мне окажется по пути. Я никогда больше не увижу вагонов, в которых прибыла на конечную остановку. И только Волшебник, в форме работника метрополитена, подскажет мне верный выход к счастью.

— Завтра все кончится.

Говорю отражению, и оно грустно улыбается мне в ответ. В его глазах я вижу слезы, но взрослые женщины не плачут по пустякам.

Не спеша надеваю нижнее белье. Шелковые кружева скользят по телу ласково, как когда-то — пальцы Влада. Стараюсь не думать о нем. Если он любит меня, то скоро мы будем вместе. Слишком простое уравнение, чтобы ломать над ним голову.

Натягиваю узкие джинсы. Прячу синяки на бедрах, оставшиеся после сладкой ночи, когда в темноте слышалось только частое дыхание и скрип дивана. На этот раз я взяла деньги за свои услуги. За все нужно платить. Мужчине — за удовольствие, а мне — за квартиру и еду. И это тоже просто, как дважды два.

В перекосившемся шифоньере нахожу чистую выглаженную кофту.

Теперь я готова. Осталось только накраситься.

Рассматриваю себя в зеркале.

Нет. Я не ангел, как Сашка. Мой дом на земле.

Мое первое лето в городе странно совпало с исчезновениями девушек. Говорят, здесь объявился маньяк. Газеты и телевидение молчат об этом, но люди редко ошибаются в своих опасениях. Толпа всегда чувствует кровь. А иногда и жаждет ее, боясь в этом признаться. Волшебник не стал бы пугать меня, не будь на то веских причин. Но он психолог и чувствует больных людей. Вот и на этот раз он сказал, что в городе появился сумасшедший, похищающий женщин. Сказал, что одна из пропавших была Сашкиной подругой, и мы виделись с ней на похоронах. Я не вспомнила ее, но зато подумала о человеке, которого встретила на кладбище. И мне стало страшно. Ведь в его прозрачных глазах я увидела насколько близко он подошел к черте разделяющий любовь и безумие.

«Почему же милиция не ищет его?»

Спросила я, когда мы прогуливались мимо парка развлечений.

«Они ищут девушек. Но не маньяка. Ведь тел пока еще не нашли. И, если хотите знать мое мнение, они вряд ли их найдут»

«Почему? Выходит — убийцы может и не быть? Девушки могли просто сбежать из города?..»

«Нет. Просто я думаю, что маньяк не захочет с ними расставаться. Даже после того, как убьет, он будет считать их своими. Потому что любит. Но любовь эта граничит с ненавистью, толкающей его на убийства. Поэтому я прошу вас снова — будьте осторожны»

«Я буду»

Когда они найдут тела, сколько их будет? Мне страшно об этом думать, но мысли, будто назойливые мухи лезут в голову, заглушая жужжанием все остальные звуки. Я боюсь, что могу оказаться в списках пропавших. Мне кажется, что за мной ведется охота. А еще я все время слышу за спиной его слова:

«Вы свет, Оксана. Но время еще не пришло. Уходите»

Что это значит?

Достаю из сумочки, висящей на спинке стула, косметичку. Крашусь у зеркала, обильно подводя тушью глаза.

Боюсь, что ничего хорошего.

Простое совпадение.

Алым блеском мажу обветренные губы.

Все это простое совпадение. Этот человек был болен и мог наговорить что угодно. Все остальное я достроила сама…

Кидаю косметичку обратно в сумку и перехватываю волосы резинкой, превращая их в конский хвост. Подмигиваю зеркалу.

В чем лекарство от грусти?

Пожимаю плечами.

— Нужно меньше забивать голову всякой ерундой.

«Миры соприкасаются. И скоро станут единым целым…»

Глупости! Мир только один. И он передо мной.

«Принцесса умерла, и скоро настанет твой черед»

Чужой голос проникает в голову, словно холодная сталь. Острыми гранями касается мозга, и я чувствую, как в носу рвутся кровеносные сосуды. А через секунду горячие капли ползут по губам и падают вниз, сливаясь друг с другом в бордовые нити. Словно нанизанный на леску бисер.

— Господи…

Зажимаю нос пальцами, вскидывая голову вверх.

«Глупая надменная сука, ты так ничего и не поняла?»

Ищу в сумочке бумажные салфетки. Красные ручейки ползут по запястью, пропитывая рукав.

«Поганое отродье! Настанет время, и я вырву из твоего трупа все кишки!»

«Тебе не обмануть нас, шлюха! Ты такая же шлюха, как твоя мать! Тебе не спрятаться!»

Выдергиваю пару салфеток из упаковки и прижимаю к носу, останавливая кровь. Сажусь на диван, чтобы не упасть.

Снова эти голоса. Мужские, женские, детские. Они врываются в голову, словно северные ветры. От них мне всегда холодно. Потому что я чувствую, как все они меня ненавидят. Это подданные короля, отца и отчима принцессы. Тьма мучает их, и они выплескивают свою ненависть на меня. Я была их последней надеждой. Жаль, что это всего лишь сказка, живущая в моей голове.

Завтра все прекратится. Нужно лишь потерпеть.

Смотрю в задумчивости на тонкую струйку дыма, вьющуюся из консервной банки.

Если бы все это было правдой, сколько миров могло бы существовать? Сколько параллельных реальностей, почти неотличимых от нашей, и совсем иных, абсолютно непохожих? Думаю, человечеству не известны подобные цифры. Их было бы очень много.

Улыбаюсь, все еще прижимая салфетку к носу.

— И в каждом из миров живут мои двойники, которые считают двойником меня. Но все мы неразрывно связаны…Да уж…Болезнь прогрессирует, солнце. Как сказала бы Алька — ты в полной жопе.

Все заканчивается. Наступает время встретиться со своими детскими страхами лицом к лицу. Они обретают плоть и выходят из темноты. Тянутся окровавленными руками к моему горлу.

Не убояться зла. Так нас учила религия этого мира.

Поэтому я смело смотрю в горящие ненавистью глаза. Знаю — смерти не будет.

Обряд изгнания демонов начинается…

— Вообще-то я редко вожу машину. С возрастом все становится сложней. Но сегодня особый случай.

Волшебник держит руль двумя руками, вглядываясь в лобовое стекло. Дорога впереди чиста, лишь несколько обогнавших нас иномарок стремительно штурмуют горизонт, перемигиваясь красными огоньками фар.

— Нам торопиться некуда, — замечает мой тоскливый взгляд.

За окнами высотные здания города сменяются обшарпанными трехэтажками, не знавшими капитального ремонта долгие годы. Они разваливаются прямо на глазах, готовясь к неминуемому сносу — грустные старики, со сгорбленными спинами, прожившие всю жизнь на окраине. У них не хватит сил тягаться с молодежью, чьи красивые каменные фигуры высятся над землей, погружая ее в тень собственного величия.

Ничто не вечно, думается мне. Те рабочие, что строили эти дома, давно уже сами превратились в дряхлое старичье с изгрызенной червями памятью. Они и не помнят, что когда-то были здесь, и собирали дома из серого шлакоблока, словно конструктор. Не знают, что сыновья и внуки, вооружившись современной техникой, спешат сюда, чтобы разрушить все их труды и возвести на пыльных обломках величественные памятники архитектуры.

Людям свойственно забывать. В этом наша природа.

— Куда мы едем, вы так и не объяснили?

Отворачиваюсь от окна. Совершенно не ощущаю того, что мы движемся. Дорогой, массивный джип, словно бы летит над трассой, не касаясь ее, покрытого язвами, тела.

— Загород. Недалеко, всего-то километров тридцать.

— И что там?

Волшебник добавляет газу, и машина вырывается из плена городского дыхания. Приспускаю окошко, чтобы проветрить пахнущий пылью салон. Свежий ветер здешних мест врывается в щель со свистом. Треплет мои волосы.

— Дачный поселок. У меня там домик. Я запустил его, почти не бывал в нем после смерти дочери. Но теперь это сыграет нам на руку.

По обочинам трассы, искривив могучие спины, стоят тополя. Их листва все еще зеленая, но цвет тускнеет с каждым днем. Осень, точно паразит, высасывает из них хлорофилл, подготавливая к безрадостной кончине. Но природа не знает смерти. Она снова возродится, как только белые снега прозрачными ручьями уйдут в почву.

Мы часть природы, а значит, и мы возрождаемся, когда умираем. И открываем глаза, чтобы снова увидеть солнце. Быть может через тысячи лет, но ведь человеческой душе нужно куда больше времени, чтобы забыть пройденную жизнь.

— Я не понимаю.

— Вы все увидите сами. Это будет неприятно, но другого выхода я не вижу. Чтобы собрать ваши личности воедино, нам необходимо быть сильными.

— Пока вы будете рядом, я буду сильной.

Кивает, не отвлекаясь от дороги.

Странно, но я не чувствую в сердце тревоги. И это вдохновляет меня на подвиги. Не на те, которые совершают герои, но на большие. Заглянуть внутрь себя отважится не каждый «Капитан Америка».

Что есть любовь, которую я так искала? Чем она была для меня и для принцессы? Чем является на самом деле? Может ли быть так, что она всегда жила в нас, но мы, ослепленные гордыней, не замечали ее яркого света? А потом и вовсе поддались тьме?

Мать… Отец. Я так хочу увидеть вас, так скучаю… Я дойду домой, каким бы трудным не был обратный путь. Ваша любовь и есть истинное сокровище, зарытое в глубинах моего сердца. Теперь я знаю.

Дождитесь меня. Прошу вас.

Недалеко от дорожного указателя с отметкой «30 км», от асфальтированной трассы отделяется узкая дорога, уходящая в поля, под щит облачного неба. Земля здесь размокла от дождей, и тяжелые колеса погружаются в нее, будто резочные круги. На боковые стекла брызжет грязь. Стекает ручьями, оставляя полосы. А я чувствую, наконец, движение. Хватаюсь за ручку над дверцей, принимая вибрацию автомобиля на себя.

— Потрясет немного, — говорит Волшебник, сбавляя ход. — Дорогу тут обещали заасфальтировать еще десять лет назад.

— Десять лет?

Улыбаюсь.

— Угу.

Я была тогда совсем маленькой девочкой. У меня был огромный разноцветный ранец с мышками из мультфильмов, и я шагала с ним в школу, в соседний поселок, где только-только перешла в третий класс. Подумать только — многое изменилось за эти годы, сама страна стала другой, а эта дорога так и осталась уродливым шрамом на лице областных чиновников. Мне всегда было плевать на общественные дела и на политику, но сейчас, подпрыгивая на ухабах, я начинаю понимать, почему люди перестают верить властям. Из мелочей строится наше будущее. Уж мне ли не знать…Десять лет слишком долгий срок. Да. Слишком долгий.

Въезд в поселок возникает словно из-под земли — огромные распахнутые ворота с двумя массивными прожекторами по углам. От ржавой арки в обе стороны тянется железный забор, не такой высокий, но достаточно крепкий, похожий на те, которыми отгораживают тюремные зоны.

— Ну, да… — Волшебник качает головой, разглядывает ворота. — Еще два дня назад тут были фонари. Хорошие, яркие. Сняли. Что за люди?..

Пожимаю плечами, рассматривая дома. Джип вползает в поселок по лужам, раскачиваясь на рессорах.

Все здания здесь мертвы. В них нет больше жизни. Лето ушло отсюда вместе с людьми. От пустых строений теперь веет лишь холодом.

Неприятное место. Меня пробирает от одного взгляда на запертые ставни, краска которых облупилась, обугленная временем. А странная, сырая тишина вливается в салон, будто кровь. Она теплая и пахнет древесными корнями. От нее становятся липкими губы, а волосы хочется расчесать, потому что они свиваются колтунами, повисая грязью за спиной. Безумно хочется пить.

— У вас нет воды?

Пытаюсь казаться спокойной, но ловлю свой испуганный взгляд в зеркальце над лобовым стеклом. Если захотеть, в этих глазах можно прочитать все.

— На заднем сидении бутылка воды.

Тянусь за ней между кресел, и в этот момент джип плавно поворачивает влево. Останавливается.

Оборачиваюсь, держа в руке бутылочку шипящую газами.

— Приехали.

Волшебник заглушает мотор и открывает дверцу.

Смотрю на бревенчатую стену дома, в мгновение укравшую у меня целое небо, но не могу понять — зачем мы здесь? Неужели снова предстоит разгадывать загадки?

Промачиваю горло. Колючие пузырьки, лопаясь, щекочут язык.

— Идемте. Я покажу вам дом.

Волшебник открывает мне дверцу, и я ступаю высокими каблуками в грязь. На улице стало теплей. Безветренней.

Расправляю сморщившиеся на коленках джинсы.

— Вы, правда, не были здесь так давно?

Осматриваю дом, крышей, похожей на волнорез, вспарывающий ледовитый океан осеннего неба.

— Как обычный человек я не был здесь, кажется, миллион лет. Но как врач, и как…хм…рабочий, был тут совсем недавно. Вообще-то я провел тут много времени этим летом. Готовился к нашему последнему сеансу.

— То есть он пройдет здесь?

Смотрю на два окна расположенных под самой крышей. Больше в доме их нигде нет. Хотя…замечаю небольшое окошко у самой земли. Оно заляпано грязью и почти неотличимо от темных стен.

Скорее всего, за ним кроется подпол. Подвал.

— Пойдемте. Смелее.

Он поднимается по ступенькам на крыльцо и ковыряется ключом в замочной скважине. Подхожу ближе. Дверь совсем хлипкая, замок держит ее, скорее от падения, чем от непрошеных гостей.

— Тут у меня беспорядок. Не обращайте внимания.

— Ничего…

Захожу в дом вслед за ним. Единственная комната, покрытая пылью, походит на высокий стакан с грязной водицей. Дневной свет, проникающий сюда через немытые окна, растворяется в сером полумраке, не достигая дна. Стук моих каблуков по деревянному полу взбалтывает мутную жижу пространства, и она раскрывается запахом тлена, оседающим в легких.

Становится трудно дышать.

В доме нет мебели, если не считать за нее пару плетеных стульев со спинками, окруживших, точно разбойники, убогий колченогий столик. Он жмется к кривой стене, и мне становится жаль его. Подхожу ближе и расставляю стулья по бокам. Волшебник снимает куртку и вешает ее на ржавые гвозди, вбитые в сруб. Наверное, когда-то, на их месте находилась красивая резная вешалка.

— О, присаживайтесь. Не стесняйтесь. Я хочу поговорить о том, что будет. Эти стулья тут единственные, я сделал их сам.

Присаживаюсь, облокотившись на спинку.

— Очень удобно.

Усмехается.

— Вы мне льстите. Но очень приятно, надо заметить. Плетению я отдал не меньше двадцати лет жизни. Делал мебель для друзей, для многочисленных знакомых… — молчит, рассматривая стул. Касается его рукой. Вздыхает. — Да. Все было так. Пока жизнь не изменилась. Для своей семьи я успел сделать только эти два стула. Все не было времени. А потом не стало и семьи…

— Почему бы вам не закончить работу? — смотрю ему в глаза.

— Для кого? Да и…

— Для меня.

Волшебник долго молчит, поглаживая плетеную спинку стула. Но я знаю — для ответа ему не хватит и двадцати лет.

— Руки у меня уже не те. Да и глаза, — берет стул и ставит напротив меня. Садится, как всегда, закинув ногу на ногу. Подпирает кулаком подбородок. — Вы готовы?

Вздрагиваю. Знаю, о чем он говорит. Ведь мы приехали сюда не за тем, чтобы поболтать о прошлом. Глупо было надеяться на такую концовку. Чувствую — меня ожидает нечто страшное.

— Я…наверное к такому нельзя подготовиться.

Кивает.

— Вы будете со мной откровенны, Оксана? Будете отвечать на все вопросы, которые я вам задам?

— Я постараюсь.

Он пугает меня. Теперь, от его слов, от его взглядов, мне действительно становится не по себе.

— В этом доме есть подвал. Слева от меня, в том небольшом коридорчике, дверь. Она, собственно, и ведет туда. Вообще-то эта дача досталась мне от коммунистов. Раньше, когда вас еще не было на свете, квартирой или дачей было обзавестись гораздо проще, чем сейчас. Заслуженным работникам разных отраслей жилье, просто-напросто, выдавали. Ну, сами видите, что это далеко не лучшая работа архитекторов, однако даже голый кусок земли здесь стоит достаточно дорого. Но вернемся к подвалу. Из него я когда-то хотел сделать что-то вроде подземного этажа, в прохладе которого можно было бы отдохнуть жарким летним днем. Все это так и осталось мечтой. Но этим летом я все-таки занялся его переоборудованием. Вы понимаете, к чему я клоню?

Облизываю горькие от помады губы.

— Не совсем.

Чешет забинтованную ладонь.

— Чтобы вылечиться, чтобы сохранить индивидуальность личности, вам необходимо встретиться с вашим кошмаром наяву. Чтобы вы были в сознании, и каждая личность смогла проявить себя здесь и получить то, чего хочет. Темная половина — понять, что ее любят, что отец, не смотря ни на что, до сих пор скучает по ней, а светлая — сбежать от смерти, освободиться и победить своего мучителя. И когда обе личности получат то, чего хотят, они исчезнут, и останетесь только вы. Диагноз очень сложный, и иногда психологи считают победой уже то, что личности перестают конфликтовать между собой, но мы попытаемся добиться большего. Я профессионал, Оксана, и я думаю, что сумею вам помочь.

Прячу дрожащие руки между коленей.

— Вы хотите сказать, что сделали из своего подвала пыточную камеру из моего сна?

— Это всего лишь декорации, которые помогут…

— Нет! Я не хочу. Я…я не смогу быть там…Господи…что вы такое говорите?

— Послушайте меня, — он наклоняется, упершись локтями в колени. Приближается ко мне, и я чувствую его ментоловое дыхание. — Это всего лишь декорация. Вы будете знать об этом. Ваша настоящая личность, та, которую мы пытаемся спасти, будет знать. Но две остальные примут этот подвал за страшную реальность. Ведь они родились там, в этом подвале, для них кошмар никогда не был отличим от настоящей жизни. Именно у того столба во сне ваша личность расщепилась. Но теперь на месте истязателя буду я. А я позволю им обеим получить то, чего они хотят.

Пытаюсь возразить, но от страха теряю дар речи. Пережидаю приступ, пытаясь успокоить взволнованное сердце. Весь наш разговор кажется мне какой-то дикой шуткой, розыгрышем, доводящим жертву до потери сознания. Снова хочется пить, но воду я оставила в машине…

— Оксана? Вам плохо? Вы побледнели.

— Да…я…сейчас. Дайте мне несколько минут.

Перед глазами мельтешат черные точки обморока. А мозг становится тяжелым, словно бы из него выкачали весь кислород.

— Может быть, вам выйти на свежий воздух? Прийти в себя? Пойдемте. Не хватало еще обмороков.

— Да…наверное.

Осторожно поднимаюсь и выхожу на крыльцо. Спускаюсь по ступенькам. Волшебник останавливается в дверном проеме, облокотившись на косяк. Достаю пачку «Vogue». И с третьего раза, тонким кончиком сигареты, мне удается зацепить пляшущий огонь зажигалки. Крепко затягиваюсь, слушая шипение ароматного табака. Дым пробирается в легкие, сжимая грудь. И сердцебиение от этого становится тише. Успокаиваюсь. Думаю о том, что становлюсь заядлой курильщицей. Но это вызывает у меня лишь улыбку.

— Вы не могли бы открыть машину? Я забыла там воду.

— Держите.

Бросает мне связку ключей, и я ловлю их одной рукой, словно натренированный кэтчер. Открываю серебристую дверцу. Бутылочка с водой лежит на переднем сидении, похожая на кусок прозрачного льда. Отвинчиваю крышку и пью, не замечая газов. Рассматриваю домик, стоящий через дорогу. Двухэтажный, он спланирован намного лучше, чем дача Волшебника. Широкое окно, расположенное на уровне моих плеч, готовится впустить солнце, как только его круг перевалится через крышу. А пока внутри темно и мне кажется, что в темноте этой кто-то есть. Какая-то тень. Человеческая фигура. Чувствую на себе пристальный, изучающий взгляд.

Всматриваюсь повнимательней. Никаких признаков жизни.

Около крыльца, больше похожего на приступку, дрожит небольшая лужица, образовавшаяся после дождя. Вода в ней настолько грязная, что дневной свет, коснувшийся ее поверхности, остывает и гаснет. Размокшая земля вокруг, избитая ливнями, смыла с себя следы любого присутствия. На ее поверхности не осталось ничего, кроме трещин, оставленных, сбегающими на дорогу, ручьями.

Докуриваю и бросаю бычок в грязь.

— Что это за дом? В нем кто-то живет?

— Тот, что напротив?

Волшебник спускается ко мне. Слышу, как скрипят ступени.

— Да. Мне кажется, там кто-то есть.

— Вряд ли. Этот дом сдается каждое лето. Я знаю его хозяев, они очень милые люди, но не выносят жизни вне города. Этим летом здесь опять кто-то жил, но я не интересовался. Не обращал внимания. Тут всегда кто-то живет и проблем, насколько мне известно, никогда не возникало. Но какой толк снимать летний домик осенью? В нем ведь холодно…

— Да, наверное, вы правы.

— А почему вы спрашиваете?

Он стоит около меня, сунув руки в карманы.

— Мне показалось, я видела там кого-то.

— И что вы хотите предпринять?

— Не знаю.

— Тогда давайте вернемся в дом. Пора начинать сеанс.

— Но вдруг это важно?

— Что именно? То, что вы тянете время?

— Я не… — сдаюсь. Даже себя я сумела обмануть, но Волшебник снова увидел правду. — Простите. Дайте мне еще несколько минут. Я покурю еще, и мы начнем. Хорошо?

Смотрю на него умоляющим взглядом. Мне так не хочется идти туда…Боже…зачем я согласилась? Я не вынесу этого кошмара.

— Вы слишком много курите. Но я понимаю. Я буду в доме. Не затягивайте время, его меньше, чем кажется, — заходит на крыльцо и оборачивается. — Да, и вот еще что. Александре вы ничего не должны. Это был ее выбор. Только ее.

— Что вы знаете об этом? — рассматриваю темное окно соседнего дома. — Что вы знаете о ее выборе?

— Больше, чем вы думаете.

Вытягиваю из пачки новую сигарету. Чиркаю зажигалкой.

— Она не хотела умирать, ведь так?

— Никто не хочет.

Он спокоен и рассудителен. Как всегда. У меня нет ни единой зацепки кроме выдуманного голоса, который поведал мне свою, ограниченную правду. Сашку убил Волшебник. Но зачем? И как ему удалось так ловко все подстроить?

— Она ведь умерла от передозировки? Что сказали врачи?

— Именно так и сказали. Или вы хотите услышать от меня медицинские термины? К чему все это, Оксана? Александру уже не вернуть, а у вас впереди еще целая жизнь. Мы поговорим об этом позже, если хотите. Сейчас важен только наш сеанс. Идемте.

Глотаю сладкий дым.

Он прав. Мы поговорим об этом после. И я заставлю его рассказать мне всю правду.

— Я готова.

Бросаю последний взгляд на дом через дорогу и поворачиваюсь к нему спиной. Волшебник кивает и исчезает в темноте дверного проема. Глубоко вдыхаю и захожу следом.

Усаживаемся обратно на стулья, и он снова закидывает ногу на ногу.

— Вам придется раздеться. До нижнего белья, не больше, но тело должно почувствовать холод, который присутствует в кошмарах. Иначе ваши параллельные личности могут заподозрить неладное и спрятаться.

Поеживаюсь от пробирающего холода. Вспоминаю сны и себя, истерзанную и прикованную к столбу.

— А боль? Вы меня изрежете ножом, чтобы мои личности ничего не заподозрили?

Улыбается.

— Думаю, это лишнее. Чувство боли воспроизведет ваш мозг. Как только ваши личности появятся, я не дам им времени на раздумья. Заскрипят ступени, и этот своеобразный сигнал даст толчок вашей фантазии, которая достроит все то, чего не будет хватать. Ваши внутренние ощущения, не зависящие от внешних раздражителей. Такие как боль, чувство страха или обреченности, или, допустим, возбуждения.

Слушаю его, закусив ноготь.

— Это какое-то сумасшествие. Мне кажется, ничего не выйдет, потому что я упаду в обморок еще до скрипа ступеней.

— Это не сумасшествие. Это единственный метод лечения, который даст нужные результаты. Это — предупреждение сумасшествия. Не бойтесь, обморока не случится. Вы ведь будете знать — это всего лишь игра. А когда ваши личности проявят себя, все пойдет точно так же, как во сне. А там никто из них в обморок не падал. Они видели своего истязателя. Ждали.

Протираю лицо вспотевшими ладонями. Может быть стоит еще покурить, а то внутри все дрожит от страха?..Но Волшебник не дает мне опомниться. Задает последний вопрос.

— Вы готовы?

Смотрю на него испуганным взглядом.

— Не оставьте меня там, пожалуйста. Не дайте мне умереть.

— Никто здесь не умрет, Оксана. Ни вы, ни ваши личности. Они исчезнут, а вы излечитесь. Я обещаю. Так, что… начнем?

— Да…Господи…Да. Начнем.

— Вы не должны бояться. Помните — это всего лишь игра.

Он поднимается и отходит в сторону, а я принимаюсь раздеваться. Сбрасываю туфли, расстегиваю молнию на джинсах, снимаю кофточку. Кидаю одежду на стул, рукой стараясь прикрыть грудь. Шершавые доски пола неприятно покалывают ступни. Волшебник стоит у входа в подвал, задумчиво рассматривая мои ноги.

Качает головой.

— Я помогу вам, обещаю. Все это прекратится.

От холода шрамы на моих ногах посинели, а свежие синяки растеклись по коже бордовыми кляксами. Стараюсь встать так, чтобы он их не видел. Соски, под мягкими кружевами лифчика, твердеют, становясь заметными. И от этого у меня краснеют щеки.

— Пойдемте.

Волшебник исчезает в темноте. Следую за ним, слушая скрип ступеней.

В подвале царит сумрак. Различаю в однотонной серости только тени. Абстрактные фигуры, изгибающиеся под тяжестью моего неведенья. Останавливаюсь на последних ступеньках, боясь шагнуть в лужу темноты, разлившуюся под ногами, и в это время под потолком вспыхивает свет. Желтая лампочка, родившаяся в мертвом пространстве, будто звезда. Она дарит мне правду, одним взмахом срезая с глаз черную повязку. И внутри у меня все сжимается от ужаса, когда я вижу, что волшебник приготовил для меня.

— Господи…

Выдыхаю, пытаюсь собраться. Понять, что все это происходит со мной, наяву. Но мозг отказывается верить. Твердит о кошмарах.

Посреди подвала, врезавшись в его деревянные грани, стоит пыточный столб. Рядом с ним блестит металлический столик, с разложенным инструментом. У стены, железным хищником притаилась клетка. Раскрытая пасть, покрытая ржавчиной, готовится сожрать любого человека живьем. Переварить вместе с костями.

Волшебник подходит к столбу. В руках у него кусок веревки, похожий на дохлую гадюку.

— Пора начинать.

Смотрю вниз, на ступени. Вспоминаю крики детей и лица девушек, томящихся под лестницей.

— Что у вас здесь?

— Где?

— Под лестницей. Во сне я слышала, как плакали дети. А еще этот монстр прятал там девушек. Тех, с кем наигрался, но кого еще не убил…

— Под лестницей ничего нет, уверяю вас. Ее я не касался.

Ступаю на пол, опасливо озираясь. Зверь, загнанный в угол. Не человек больше. Спустившись сюда, я обернулась волчицей, ищущей спасения в смертельной ловушке. Всюду здесь только капканы. И охотник, натачивающий ножи ради забавы.

Лестница позади меня молчит. Под ней никого нет, я уверена, но по голой спине моей ползут противные взгляды, пришедшие из сна. Если мои личности вырвутся на свободу, миры соприкоснутся, и мы увидим то, чему не сможем подобрать даже названия. И тогда все поймем. Поверим. Но будет слишком поздно.

Прижимаюсь спиной к столбу, и Волшебник связывает мне руки.

Веревка пропитана чем-то липким.

— Что это?

— Свиная кровь.

— Боже…

— Так нужно, доверьтесь мне.

Мы призываем демонов, чтобы их изгнать. Они выползут на запах крови, не сумев справиться с тысячелетним голодом. И тогда Волшебник вступит с ними в схватку.

— Зачем вам клетка? Ее не было во сне.

Он проверяет надежность веревки и довольный отходит к лестнице.

— О, если все пойдет по плану, клетка нам не понадобится.

— Скажите мне. Пожалуйста.

— На случай того, если темная половина возьмет над вами верх, — открываю рот, но он не дает мне сказать. — Нет, нет, не бойтесь. Это всего лишь мера предосторожности. Один процент из тысячи.

— Вы не сказали…почему вы не сказали мне?! Даже один процент — это много!

— Потому что тогда, вы бы не согласились. Простите меня, но иногда приходится лгать во спасение…

Пытаюсь освободить руки, но предплечья стонут от невыносимой боли. Сдаюсь. Гневно топаю ногой, поднимая взгляд.

— Что еще вы скрыли?!

— Ничего.

Поднимается по ступенькам.

— Что вы сделали с Сашкой?! Куда вы уходите?!

Кричу, разрывая горло. Снова пытаюсь вырваться, но сильный столб держит меня в крепких объятиях, сдирая с позвоночника кожу.

— Сукин сын, это ты убил ее!? Ты?!

Но Волшебник уходит не отвечая. Оставляет меня наедине с подвалом.

Щели, между ступенями лестницы, наполнены тьмой. Она вытекает из них, и я чувствую холодное, еле уловимое, дыхание сквозняка. Ледяные струи воздуха. Они касаются моих ступней, и змеями уползают дальше, в конец подвала.

— Там что-то есть…

Закрываю глаза.

Просто игра. Я взрослая, я должна справиться с этим…Я должна…Я…

— Он ушел?

Тихий шепот теплыми ладонями обнимает лицо. Поднимаю тяжелые веки.

— Кто здесь?

Разглядываю серые стены, но взгляд, словно магнитом, притягивает к лестнице. Одна из ступеней скрипит и приподнимается. Замечаю тонкие пальцы, держащие крепкую доску, проблеск чьих-то глаз в темноте…

— Скажи, он ушел?

— Волшебник?

— Да.

Неужели все это правда? Или я просто сплю?

— Ушел. Да, он ушел… Кто ты?

— Странница.

Я слышу голос напуганного ребенка, девочки-подростка, но помню о правилах. Знаю, что должна соблюдать их, какими бы жестокими они не казались. Все это иллюзии. Фантазии больного мозга, сводящие людей с ума.

Девочка осторожно отодвигает ступеньку в сторону, и ловко выбирается на лестницу. Разглядываю ее. Немытые волосы, свалявшиеся сосульками, падают ей на глаза. У нее такие же зеленые глаза, как у меня, но в них до сих пор теплится надежда. Ее руки исцарапаны в кровь. А грязное платье, изорванное в лохмотья, повисает на худеньком теле широкими лоскутами. Она почти голая, и я вижу кровоподтеки под торчащими ребрами.

— Я не ты. Я часть принцессы. Я ищу ее свет в каждом из миров.

— Принцесса это я…

— Нет. Принцесса умерла, ты не можешь быть ею. Ты вместилище чьих-то других, взрослых жизней.

— Как тебя зовут?

— Я не помню. В темноте все забывается так быстро… Но я чувствую, что ты связана с нами. Вот здесь… — касается пальцами живота. — Кто ты?

— Я Оксана. И я слышала тебя. Во сне.

— Не может быть… — девочка тихо спускается вниз, рассматривая мое лицо. Подходит так близко, что я чувствую ее тепло. Заглядывает мне в глаза. — Ты двойник принцессы… — протягивает руку, дотрагиваясь до моего живота. — Ты чувствуешь это…здесь?

— Что я должна чувствовать?

— Ее свет. Он в тебе. Ты почти погасила его, но он все еще существует. В нем живет надежда. Разве ты не ощущаешь вращения тысячи планет, заключенных в нем? Разве никогда не чувствовала?

— Я…я не знаю. Мне снятся сны…

Боже, что я делаю? Я не должна попадаться на эти уловки, это всего лишь болезнь. Расщепление личности, потеря ориентации в мире…

Девочка отнимает руку и улыбается.

— Сны о других мирах?

— Кошмары.

— Да. Кошмары. Потому что тьма сильнее нас. Ее призвал наш отец. Не смог смириться с потерей любимой дочери. И демон, всегда мечтавший поработить наш мир, нашел в его душе лазейку. И начал войну. Битва стала бесконечной…

— Кто он? Ваш отец?

Я знаю, но хочу услышать это от нее. И странная девочка дает мне ответы на все вопросы, терзавшие меня целую жизнь.

— Волшебник. Маг. Некромант. Предатель и убийца. В вашем мире, не знающем магии, он простой врач, но стоит лишь зазеркалью отразить в себе вашу реальность, вы увидите все без прикрас. И поймете, что у каждого человека существуют двойники. В мире тьмы, и в мире света. У каждого свой путь, и он никогда не изменится, сколько бы жизней мы не прожили.

— Но кто я? Скажи мне, кто я такая?

— Ты одно из воплощений принцессы. Ты хранитель света, сосуд, которому суждено разбиться. Мне очень жаль, но когда миры станут едиными, ты погибнешь, так же, как погибла принцесса.

Я не верю ей! Я столько еще не сделала в жизни, столько не успела…Но сухая обреченность заползает в меня через горло, крепкими нитями оплетая сердце.

— А девочка…темноволосая девочка, дочь волшебника, кто она? Я видела ее, в ней столько ненависти и злости…

Девочка испуганно оглядывается.

— Это не ребенок. Это тьма. Демон, проникший в мир солнца. Та самая, единственная лазейка. Нельзя вернуть тех, кто ушел. А попытки приведут лишь к проклятию. Отец знал это, но не смог остановиться… Ты видела ее здесь?

— Нет, нет… — сглатываю высохшую пену. — Чувствовала. Но Сашка видела…в отражении окна. Господи…они убили ее за это? Скажи мне? За это?!

— Слишком много вопросов. Это не имеет значения. В мире без магии люди воскрешают дочерей так, как могут. И защищают их от посягательств. Переходят черту…

— Любви и безумия, — шепчу, чувствуя соленые слезы на губах. — Волшебник убил ее, потому что видел во мне свою погибшую дочь. А Сашка тянула меня ко дну…Господи Боже…Он отравил ее.

— Это уже не важно. Бойся инкуба. В вашем мире он неотличим от человека. И может не знать о своей судьбе. Но рано или поздно он все поймет. И будет искать тебя. Ты хорошая девушка, и мне очень хочется верить в то, что ты не погибнешь от его руки. Потому что это очень страшно. А теперь — отдай мне свет. Когда миры станут единым целым, одно из моих воплощений найдет героя, который сможет победить демона. И осветит ему путь во тьме.

— А что будет со мной?

— В этой жизни мы больше не встретимся. Но душам наших двойников суждена еще одна встреча.

Смотрю на нее. Но она не отводит глаз.

— Ты обещаешь, что расскажешь герою мою историю? Историю поисков любви?

— В темноте все забывается. Я не могу тебе обещать. Ты сама ему расскажешь, Оксана. Он услышит твой голос. Ему будет нужна твоя правда. Чтобы поверить. И чтобы понять. Мне пора. Я чувствую, что отец возвращается. Он не должен меня видеть здесь. Будет немножко больно, потерпи, — она складывает ладони вместе. Пальцы, с обломанными ногтями, касаются моего живота и вдруг, я чувствую, как они проникают внутрь, расплескивая жгучую боль. Стискиваю зубы, но крик вырывается из груди, ударяясь в потолок. Рассыпается тысячным эхом, засыпая меня осколками.

— Свет заберет с собою память. Ты больше не увидишь чужих миров. И не вспомнишь, что было.

Шепот девочки растворяется в моем крике. Мне кажется, что кишки, залитые кровью, вываливаются из моей промежности прямо на ноги. Что горячая кровь стекает по коленям, собираясь в темную лужу под ногами. Веревка соскальзывает с моих рук, и я вырываюсь из плена, ошарашено оглядываясь в пустоте холодного подвала.

Я должна бежать?

Голые пятки стучат по полу, и я взметаюсь по ступеням наверх, не различая мира вокруг. Он такой же серый, как и там, внизу. Внутри этих стен нет отличий.

Вылетаю из дома, спрыгиваю с крыльца, и падаю в слякоть, на колени. Осклизлые щупальца грязи обвивают мою талию, брызгами метят кожу. Загребаю сырость в ладони. Подношу к глазам. Этот мир живет. Он настоящий. Слышу его сердцебиение и греюсь теплом. Вдыхаю запахи.

Соседский дом смотрит на меня черным взглядом. От самой его двери, через дорогу, пунктирной линией вьются следы. Кто-то чужой подходил к дому Волшебника, пока мы были внутри. Слежу за передвижениями странного незнакомца. Отпечатки подошв ведут к грязному оконцу, ведущему в подпол.

— Не может быть…

Поднимаюсь.

— Оксана!? — Волшебник выбегает на крыльцо, держа в руках дурацкую маску из папье-маше. — У нас все получилось!

Смотрю на истоптанную грязь у окошка. Он видел. Кем бы он ни был, он видел моих демонов.

— Получилось что?

Не понимаю его улыбок.

— Дать вашим личностям то, чего они хотели.

— Я ничего не помню…

— Идите в дом, вы замерзли. Поговорим об этом позже.

Оглядываюсь к соседским окнам.

Кто ты? Зачем тебе видеть людские страдания?

Но темнота не имеет голоса. Ее слова — блеск острых ножей, режущих плоть.

Захожу в домик, опираясь на Волшебника. Оставляю грязные отпечатки рук на его одежде.

— Одевайтесь, скорее. Я отвезу вас к себе, и вы примите ванну.

Да. Мне необходимо растопить лед в груди. Из-за него меня всю трясет, и я слышу даже, как стучат зубы. А от беспомощности хочется рыдать. Только вот слезы застыли от жуткого мороза…Не могу вспомнить ничего, кроме последних минут побега.

— Ч-что б-было?

Заикаюсь от дрожи, натягивая джинсы. Темные, грязные пятна вырастают на штанинах, как кровь. Не чувствую тепла. Из меня, словно бы вырвали что-то ценное, не дав ничего взамен.

Пустота оголяет клыки. В этом нет победы.

Волшебник кидает на столик маску. Дыры глаз устремляются в потолок.

— Вы победили его.

— Кого?

— Свой кошмар.

Натягиваю кофту, цепляю на ноги туфли.

— Это все, что от него ос-сталось?

— Будем надеяться, что это так. Идите в машину, я…

— Постойте. Я хочу знать, что у вас под лестницей.

Мне до сих пор мерещатся крики детей. Как будто их загадка осталась неразгаданной. Словно выскользнула из моих окровавленных пальцев в чужую жизнь.

— Я ведь говорил вам, там ничего нет. Пустота.

— Я хочу посмотреть. Пожалуйста.

Вздыхает.

— Сейчас я принесу инструмент.

Лом. Нам нужен лом, чтобы приподнять всего одну ступеньку и заглянуть внутрь. И если там ничего нет, мы уедем отсюда и больше никогда не вернемся. Я постараюсь забыть о том, что было, а Волшебник…наверное он им и останется. Ведь столько людей еще нуждается в его помощи.

Если только под лестницей не окажется потайной комнаты, залитой кровью.

Эта дача — не дом из моих кошмаров. Но она может оказаться его двойником…

Волшебник приносит монтировку, и мы возвращаемся к лестнице.

Пятая ступенька сверху.

Он поддевает доску сначала у правого края, потом у левого. Ржавые гвозди со скрипом выходят из дерева, оголяя, заросшую паутиной, темноту.

— Я ничего не вижу… — присаживаюсь на корточки, вдыхая заплесневелую вонь. — У вас есть фонарь?

— Оксана, ну хватит. Этот дом — простая декорация. Забивать голову подобной ерундой сейчас не нужно. Мы только что закончили сеанс, ваше состояние слишком неустойчивое…

— Хотите, чтобы все было напрасно? Чтобы теперь мне снилась эта чертова лестница?!

Мой голос падает между ступенями, в темный пролом, но не откликается даже эхом. Не достигает дна.

— Кого вы там ожидаете увидеть?..Ладно, я сейчас, поищу фонарь в машине.

Он переступает через дыру, поднимаясь к тусклому дневному свету. Слышу, как стучат по полу его шаги.

Ты очень помог мне в этой битве, Волшебник. Но последний удар я должна нанести сама.

Склоняюсь над вскрытой ступенькой.

— Ничего не…

Белые руки выскальзывают из тьмы, хватая меня за ворот кофты. Ударяют лбом о лестницу. Кричу, упираясь руками, но холодные пальцы сдавливают горло, превращая крик в сухое шипение. Белое лицо выплывает из темноты, прижимаясь к моему. Черный рот раскрывается острыми клыками и из него появляется длинный язык, облизывающий мои губы. Прозрачные глаза глядят на меня, и в них я вижу боль и страдания. Злость, перемешанную с жаждой похоти.

Все это предназначено мне одной.

— Не лезь сюда, сука. Ты не она… — говорит существо, не закрывая рта. Его голос исходит из утробы. — В тебе ее больше нет. Но я еще вернусь за тобой. И мы поиграем…

Руки отпускают меня, и я кубарем слетаю с лестницы, ударяясь затылком об пол. Свет лампочки под потолком вспыхивает, но тут же гаснет, погружая меня в глубины обморочных вод. Мое тело парит в их мутной толще. И странные обрывки чьих-то снов проникают в мое сознание холодными струями. Через раскрытый рот, сквозь ноздри, вместе с дыханием. Я захлебываюсь ими, не в силах вздохнуть.

Раскрываю глаза.

В белой комнате плачет ребенок. Младенец, который только что вышел из материнского чрева. Запачканный родовой слизью, он кричит, и в криках этих слышится просьба вернуть его обратно, в мир радости и тепла. Но безжалостные врачи режут пуповину, отрезая обратный путь. Приспешники Бога, который велел бросить еще одного страдальца в клетку к безжалостным львам. От страха и беспомощности ребенок кричит, сжимая липкие кулачки, но вдруг замолкает. Как только мамины руки прижимают сына к себе. Она смотрит на него, а он тянется к ней пытаясь стать еще ближе, быть частью той силы, которая подарила ему жизнь. И слезы выступают на глазах у мужчины, стоящего в дверях палаты. Это отец. Он улыбается свету, пришедшему в его мрачную жизнь, и греется в солнечных лучах, впервые за долгие годы прорвавшихся сквозь пелену туч.

Новая жизнь. Какой она станет? В каком из миров породит двойников или останется единой? Начало этому пути положат родители. Они помогут сыну идти, придерживая его за руки. Научат…жить.

Смотрю на малыша. Шепчу онемевшими губами.

У тебя все будет хорошо.

Опускаюсь на илистое дно, вздымая грязь.

Тебя здесь любят и ждут.

Все закончилось.

Открываю глаза. Вижу небо. Оно проплывает мимо нас, а мы пытаемся его догнать. Так было всегда. И так будет. Мир стал больше. Он вырвался из плена моего окна, показав, наконец, свою силу. Выпрямился в полный рост, и я увидела, какой он огромный. Почти бескрайний.

Волшебник гонит джип во весь опор. Думает, я умираю. Ошибается. Я только начинаю жить.

Усаживаюсь на заднем сидении, и он замечает меня в зеркальце. Успокаивается.

— Не гоните так. Нам спешить некуда.

Улыбается.

— Как вы?

— В порядке.

Это взрослый мир и иногда приходится лгать во имя спасения.

— Вы меня напугали.

— Я сама испугалась. Вы его видели?

— Кого?

Трогаю грязными ладонями шею. Важно ли это? Остатки видений будут преследовать меня долгие годы. Излечиться сразу нельзя. Так бывает только в сказках. А в них я больше не верю.

— Паука. Огромного паука.

— Господи…Это он вас так?

Смеется.

— Угу.

Да. Иногда приходится врать.

— Кстати, — Волшебник сбавляет ход и оборачивается ко мне, — заглянул я под лестницу. Ну и дела там творятся…

Сердце в груди ударяет всего лишь раз, но так, что эхо разносится по всей земле.

— …как будто время и не касалось этого места. Состояние не идеальное, но вполне терпимое. А я-то думал, мне придется вскрывать все ступени…

— Там…было что-то?

— Только паутина. Которую, видимо, и сплел тот огромный паук, что напал на вас.

— Да… — пытаюсь улыбнуться. — Да…да.

Так и должно быть.

Сердце успокаивается, и я вдруг понимаю, что счастлива. Улыбаюсь глазами. Тому миру, что бежит рядом за окнами, радуясь долгожданной свободе. Он протягивает мне руку, и я хватаюсь за нее. Не знаю, что будет дальше. Пути судьбы начертаны не нами. Но мы должны идти по ним, назло всем бедам. И рано или поздно они отступят, освобождая место свету.

— Веди меня.

Мир улыбается моему шепоту и сжимает руку сильней.

— Не отпускай больше. Ни за что не отпускай.

Часть 3

Отражение жизни и смерти

«В тебе еще осталось хоть что-то человеческое?»

Холодные пальцы касаются лица.

Открываю глаза, оглядываясь в темной пустоте.

— Кто здесь?

«Герой, иди на свет»

Шепот удаляется, сливаясь со звуками осенней ночи.

Поднимаюсь с твердой скамьи. Разминаю затекшую шею. Хруст позвонков разливает по телу тепло. Оно так нужно моей замерзшей крови. Моему сердцу, вынесшему столько страданий за один лишь день, превратившийся в целую жизнь. Я постарел за эти часы. Прожил годы.

Протираю липкие глаза пальцами. Оборачиваюсь к свету.

Его источник мне не виден, я слишком далеко. Но тусклое свечение пробивается сквозь преграды, указывая путь. Туда я должен идти. Там найти свет принцессы и победить инкуба.

Миры стали единым целым. Я видел, как они соприкасались, погружая меня во тьму. В доме, где я потерял Леру. И в морге, где убил одно из чудовищ, оказавшееся Волшебником. В этой темноте не было людей. Но что-то там обитало. Я видел лишь часть кошмара. Но не его суть.

Мы сами открываем двери в чужие миры. В мир тьмы, и в мир света. Так было всегда, но на этот раз демоны вселились в людей. И распахнули ворота в зазеркалье. Параллельные Земли прекратили вращение и сошлись в одной точке, отразившись друг в друге. Судьбы всех воплощений людей переплелись в стальной канат, и ударили с размаху по замкам, сдерживающим зло. И началась война, не знающая конца, но знавшая начало — точку пересечения, которая даст нам шанс все исправить.

На ощупь выбираюсь из беседки. Вдыхаю аромат дождя. Его капли еще совсем недавно пели здесь, разбиваясь нотами о земную твердь. И музыка эта уносилась волнами к звездам, даруя наслаждение живому космосу.

Поднимаю глаза к небу. Его черная пасть раскрыта. В нее нам суждено упасть.

Ни единой надежды на свет.

Выхожу с кладбища, за гранитный забор, и встречаюсь со скалами города лицом к лицу. Они высятся над землей, но сейчас походят больше на тени от картонных коробок, которые можно раздавить ногой.

Свет зовет меня. Тянет к себе. Город погас и только одна его часть светится изнутри. Как пульсирующее сердце, или как упавшая с неба звезда. Надежда на исцеление всего мира. И меня одного.

Вера принцессы…Оксаны. Той девочки, что погибла под колесами моего джипа. Дочери Волшебника…Вся она кроется там. В самом сердце мирозданья.

Не вижу людей. Мир зазеркалья отгородил меня от них, бросив блуждать среди отражений.

«Освободи нас»

Девушки, погребенные под центнерами земли. Их души требуют отмщения. Просят свободы.

Разве ты герой?

Стою посреди пустынной дороги, по которой два года назад шагала странная девушка по имени Оксана.

Голос из бездны. Это я…

Ты не сможешь! Ты же видел, кто убил Леру. Ты не сможешь его остановить. У тебя не хватит сил.

Сжимаю кулаки. Челюсть ноет от боли, но от этого во мне лишь закипает злость.

Сплевываю кровью на асфальт.

— Я тот, кто несет свет.

Нет, Боже мой, нет…

Голос смеется. Глядит на меня из темноты.

Ты, правда, веришь в это? Ты даже не представляешь, что тебя там ждет. Свет несет боль.

— Я готов к боли.

Шагаю навстречу городу. Принцесса мертва и инкуб попытается уйти через мир зазеркалья. Мне нужно торопиться. Я должен его остановить!

Бегу. Отдаю последние силы дороге. А она награждает меня жаром, плавящим усталые ступни. И это тоже цена победы. За все приходится платить.

Остановись, что ты делаешь?

Вожак стаи. Его глаза налиты злобой.

— Я…разгоняю…тьму.

Ты сходишь с ума.

Они все ненастоящие. Голоса. Отражения, искаженные зазеркальем. Все они служат демону. Служат тьме.

Ты сразишься с Инкубом на границе миров. Но сможешь ли победить?

Разбрасываю грязные капли из-под ног. Разбиваю темные лужи на сотни осколков.

— Этих тварей можно убить. Я убил!

Ты ведь видел, кто он. Там, в доме, где потерял любимую.

Молчу, прислушиваясь к собственному дыханию.

Скажи мне Антон, хватит ли у тебя силы убить того, кого ты так долго ждал?

— Это не он. Уже не он.

Инкуб. Насильник женщин. Тварь, которую вернули из небытия и наделили вечным голодом.

Ты отомстил за него. Ведь ты знаешь, кто вернул его к жизни.

— Да…

Визг твари, изливающий фонтаны крови из горла, до сих пор звучит в моем мозгу. Эта память превратится в кошмар. Будет вечной.

Если только вечность не закончится сегодня.

Ты сам все увидишь, она ведь дала тебе ключ. Ты знаешь, где искать ответы.

— Да, знаю.

Тогда ты готов.

— Кто ты? Почему ты живешь внутри меня?

Твоя светлая половина. Представь теперь, какая темная.

— Я выжгу эту тьму.

Жечь придется себя.

— Да, я знаю.

Словно нож, взрезаю чрево города. Проникаю внутрь, не различая улиц и домов. Все застыло в черной гуще бесчисленных отражений. С неба льется ночь, превращая знакомую местность в лабиринт, не имеющий выхода.

Я не остановлюсь. Я верю.

Грязь стекает из подмышек горячими струями. Дыхание разрывает холодную грудь.

Ничего…ничего…Я почти у цели.

Уже сейчас я слышу, как где-то впереди гудят сотни планет, заключенных в тусклое свечение галактик. Они сталкиваются, разрушая своды неустойчивых миров. И становятся единым существом, подчиненным демону.

Позади меня рушится город. Земля, со стоном, поднимается пластами, раскрывая дымящуюся пасть. Поглощает куски камней, пережевывая их в пыль. Темный асфальт под ногами разбегается кривыми трещинами, пытаясь откинуть меня назад, в смертельную бездну. Перепрыгиваю разломы. Цепляюсь за точку пульсирующего света. Она где-то там, за тенями домов, искривившихся над дорогой. Вижу бледные лучи, ползущие по изгибам улиц. Тянусь к ним, стараясь не оглядываться назад. Мир, каким он был, больше не вернется. Злое иго раздавило ему грудь, вывернув наизнанку ребра. И теперь наше рабство в оковах тьмы продлится еще тысячи лет.

«Герой, не смотри назад. Твоя жизнь в темноте закончена. Достигнув света, ты подаришь человечеству надежду. Станешь примером, и твоя легенда положит начало новой борьбе. Люди пойдут по твоим следам. Пойдут за тобой»

Голоса девочек, убитых демоном, проходят сквозь меня, даруя силу.

Но я не принц. Не тот, кто вам нужен!

«Принц умер вместе с принцессой. Потому что и был им только тогда, когда она в него верила»

Кто вы? Откуда вы все это знаете?

«Мы те, кто возрождает в людях свет»

«Просыпайся, герой. Только ты сможешь одолеть инкуба»

— Я чувствую его. Он рядом.

«И всегда был…»

Под грохот обваливающихся стен пробегаю мимо одинаковых перекрестков. Мимо горбатых указателей. Замечаю — свет становится ярче. Освещает мне путь. Пунктирными линиями ползет по дороге, разрезая ночь на лоскуты. Вскрывает темную ткань острыми ножницами, вываливая из нее все секреты и тайны. Но все они испачканы кровью. Все они мертвы, как кучи остывших личинок, выплеснувшихся из мертвого брюха королевы-матки. Перепрыгиваю их, стараясь не поскользнуться. И чувствую, наконец, тепло. Оно касается моего лица, как только я огибаю угол очередной высотки. Слепящий свет бьет по глазам, и я прикрываю их рукой. Рассматриваю его источник сквозь пальцы, не в силах осознать увиденное.

— Господи…

Останавливаюсь, зная, что тьма отступила. Свет отгоняет демонов. Им ни за что не увидеть этой красоты.

— Это…

Есть ли у этого название? Было ли когда-то?.. Нет. Конечно, нет…

Огромное золотое облако выстраивается в подобие спирали, вращаясь над домами, задевая их светящейся пылью. Золотой песок скатывается по стенам, словно искрящиеся водопады, осыпая мокрый асфальт яркими брызгами. А в самом облаке крутятся миниатюрные планеты, сотканные из звездных нитей. Их множество, и некоторые из них соприкасаются, меняя свои орбиты. Другие же проходят друг через друга, на мгновение становясь единым целым.

— Видел ли я когда-то?.. Знал ли?..

Делаю шаг вперед.

Облако окончательно выстраивается в спираль и накреняется, задевая золотым колесом одно из зданий. Пронзает его, и в тот же миг все стекла вылетают из рам разноцветным дождем. Осколки зависают в воздухе, попадая в силу притяжения планет. Со звоном поднимаются ввысь. И становятся еще одним облаком, похожим на радужную кляксу.

Сердце мирозданья. Оно здесь. Тут зарождается вера, и она же рушится. Гаснет и загорается свет. Все судьбы, все жизни берут свое начало отсюда. И время тоже рождается здесь. И здесь умирает.

Зазеркалье показывает мне куда идти. Отражает единственную правду.

Из смерти появляется жизнь.

Все замирает вокруг. И я понимаю, что стою у покореженной двери подъезда, окруженный ореолом ярких огней. Золотая пыль оседает мне на плечи. Касается кожи. Гладит нежными руками, и ее прикосновения возвращают меня в детство. С такой любовью меня обнимала мама. Тепло ее ладоней я запомнил навсегда. Она была единственной, кто не бросил меня, когда я поддался тьме.

Всегда оставалась рядом.

— Дом, где никто не умирает…

«Мы все будем жить там, Антон. И жизнь наша будет вечной»

— Ты здесь.

Шепот моих онемевших губ. Золотые дорожки слез на щеках.

«Мы живы, пока ты помнишь»

— Что я здесь делаю?

«Становишься свободным»

— Мне так плохо без тебя, мам. Почему ты ушла? Почему ушел отец? Зачем ему была нужна эта война?

«Ты придешь ко мне, когда все закончится. И скажешь, как сильно любишь. И тогда все поймешь. А теперь иди. Тьма снова наступает»

Оборачиваюсь и вижу, как по разрушенной улице ползут тени. Они похожи на щупальца подводной твари, поднявшейся из морских глубин.

— Но куда? Куда я должен идти?

«Тебя поведет голос памяти. Но торопись, времени почти не осталось!»

Мрак расползается во все стороны. Карабкается на здания. Тянется к золотой спирали. Его ненасытные рты пожирают звездную пыль, впиваясь в нее зубами.

Железная дверь подъезда, сорванная с одной петли, все еще загораживает проход. Хватаюсь за ручку и дергаю на себя. Погнутое железо со скрипом поддается и заваливается набок. Его тут же оплетают черные нити щупалец и утаскивают в темноту. Слышу только скрежет металла о шершавый асфальт.

Врываюсь в мерцающий свет подъезда. Хватаюсь за перила и бегу наверх, по лестницам, перепрыгивая бетонные ступени.

Я иду по твоим следам, принцесса. В логово Волшебника, где он предал тебя. Тут все начиналось. И тут все закончится. Я освобожу тебя.

Со стен подъезда осыпается известь. Холодные перила вибрируют, расшатывая мои запястья. Дом стонет от взваленной на него ноши. И, кажется, вот-вот начнет разваливаться по кускам. Останавливаюсь на лестничной клетке. В перекрестии дверных глазков. Стараюсь угадать, какой из пролетов обрушится первым. Но вдруг… все смолкает. Ошарашено осматриваюсь по сторонам.

Что происходит?

Чистый подъезд блестит тишиной. Мягкий свет лампочки протирает полы, загоняя мрачные тени под лестницу.

Вспомни, кто ты, Антон.

Синий костюм улыбается мне обветренными губами.

Подумай, для чего ты здесь.

Одна из дверей опечатана. Замечаю потеки клея на дорогой обивке.

Кем ты был?

Срываю бумажную печать. Комкаю в руке и бросаю на лестницу. Белый шарик прыгает по ступенькам, приковывая взгляд. Голос памяти. Он звучит во мне звоном битого стекла. Всего мгновение. Но одним из осколков успевает ранить мою душу.

Ты вспомнил?

Я следователь.

Вырвись из тьмы.

Со всей силы бью ногой в дверь. Грохот эхом разлетается по подъезду, заглушая любые голоса.

— Нет!

Бью еще раз, в область замка. Туда, где еще совсем недавно стояла крепкая сталь. Но ее вырезали, заменив хлипкой дешевкой.

Ценное дерево с хрустом выворачивается наизнанку, но не собирается отступать.

Оглядываюсь. В соседних глазках вспыхивает свет. Чувствую на себе любопытные взгляды. Улыбаюсь и снова бью, слушая, как надламывается последняя преграда.

Что ты увидел, Антон? Что увидел в этом клочке бумаге?

Смотрю на белый комок, лежащий у ступеней. Вытираю пот с лица.

— Ничего!

Со всего маху врезаюсь в дверь ногой, и она распахивается, громко ударяясь о стену. Разглядываю обнаженную тьму. Из нее тянет приторными ароматами женских тел. Именно такой запах остается на местах кровавых изнасилований, когда жертва вдруг начинает испытывать оргазм. Грязные руки зажимают ей рот, а черная тушь растекается по щекам. И горький привкус миндаля оседает на языке у насильника, когда он чувствует, как по его бедрам стекает сок чужого наслаждения.

Башня волшебника не скрылась от моих глаз. Ее хозяин мертв в каждом из миров. Магия исчезла, открыв людям правду. Это место никогда не исцеляло больных. Являлось обителью пыток. В каждом человеке, пришедшем сюда, зарождалось зло. Прикинувшись добрым магом, колдун жадными глазами выискивал в людях темные стороны и взывал их к жизни. Это было платой демону. За то, что он вернул волшебнику дочь. Вот только девочка, вернувшаяся из небытия, не была больше похожа на человека. В ее черных глазах горела жажда убивать. Причинять людям страдания. И боль. Волшебник увидел это и тайком принялся искать принцессу, в которой горел последний свет человечества. Он хотел отнять его. С его помощью разогнать в дочери тьму. Но не понял, что в безумных поисках любви, сам превратился в монстра, калечащего чужие судьбы. Вернуть тех, кто ушел, нельзя. Сохранить любовь к ним — вот к чему мы должны стремиться. Отпустить, оставив лишь светлую память в сердце.

Вспомни, кто ты, Антон.

Красные волны накатывают на белый берег. Розовая пена шипит, стекая по бледным камням.

Касаюсь пальцами вспотевшего виска.

Господи, не дай мне снова потеряться во тьме.

Что ты делаешь?! Снова бежишь от ответственности?

Пухлый палец тычет в лицо.

Вожак стаи. Он мне так и не поверил. Сказал, что это я убил Леру. Но я видел того, кто утащил ее в бездну. Грязные, солдатские сапоги до сих пор стоят у меня перед глазами. И белое, изуродованное огнем лицо, тоже. На нем почти не осталось человеческих черт, но сын всегда узнает своего отца… не так ли? Каким бы он не был. Это зов крови. То, что течет в наших венах с рождения.

Что мы готовы отдать ради бессмертия? Какие из запретов нарушить?

Ты ведь был хорошим следаком, Антон. Подумай, зачем этому старику воскрешать твоего отца?

Достаю из кармана серый ключ. Его дала мне Лера. Ответы я узнаю сам.

Неужели ты так и не понял?

Черный зев двери кривится, как пьяный картежник. Приглашает сыграть с ним. Но я знаю, что в рукавах он прячет острый клинок, приготовленный для моей спины.

Будь осторожен.

Сколько раз я слышал эти предупреждения? Во тьме никому нельзя верить. Тот, кто казался другом, здесь может оказаться самым страшным врагом.

Крепко сжимаю ключ в ладони и переступаю порог. Мрак окутывает меня со всех сторон. Забивается сырыми комьями в рот. Лезет в ноздри. Сглатываю противную горечь, чтобы не задохнуться. Чувствую вкус земли во рту.

Влажные ботинки скрипят. Иду осторожно. На ощупь. Готовлюсь к любой неожиданности. Знаю — в темноте кто-то есть. Должен быть, ведь сюда я шел всю свою жизнь. Из тьмы к свету. Чтобы сразиться с демонами.

Шарю руками, словно слепой. Но не нахожу стен.

«Обернись»

Разворачиваюсь к двери, ощущая резкий выброс адреналина в кровь. Он прокатывается по венам огнем и ударяет в грудь, сжимая сердце.

Но позади никого нет. Только грани дверного проема, высеченные светом.

«Одна и та же дверь ведет в разные миры. В каком из них остаться…Выбор за тобой»

Вся моя жизнь — сплошные двери. Но на светлой стороне я почти не задерживался. В темноте было легче перенести то, что я видел каждый день на работе. Ведь кровь людей такая же черная, как и тьма. А когда не видишь кошмаров, всегда проще заснуть…

Поэтому ты и начал приносить тьму домой, Антон?

Да…

Начал пить и страдать одышкой из-за трех пачек сигарет, выкуренных за долгую дневную смену. Ты почти перестал спать, подсев на антидепрессанты, которые разрушали твой больной желудок. И твой мозг. И однажды демон взял над тобой верх.

В тусклом свечении подъездных ламп мне чудится свет фар. Визг покрышек, и глухой удар тела о железный капот. Когда я вдавливал тормоза в пол, я слышал, как о днище скрежетали переломанные кости, прорвавшие тонкую кожу. Ремень безопасности резал мне грудь, а я все не мог вспомнить, зачем же так сильно торопился домой…И только начатая упаковка антидепрессантов на соседнем сидении, как ни в чем не бывало, предлагала мне проглотить еще одну таблетку. Именно тогда я впервые подумал о том, что слишком заигрался с темнотой. Вспомнил о свете.

У каждого своя судьба. Так предначертано свыше. Каким бы ни было зло, оно существует. Убивает ли оно девушек или захватывает целые миры — не важно. Оно есть. И без той аварии я бы не боролся с ним сейчас. Смерть девочки всколыхнула во мне остатки человеческих чувств. Тогда я еще не знал об этом.

Она остановила меня у самой пропасти. Не дала сделать последний шаг.

«Мы те, кто возрождает в людях свет»

Странные создания, дочери проклятого отца, они стали его противоположностью и заняли место на стороне добра.

Когда я вышел из машины, я увидел ее бледную руку. По ней, к запястью, сбегала кровь. Капли соскальзывали на асфальт, как красный жемчуг, с разорванного ожерелья. А в стороне валялось клетчатое кепи, которому не суждено было больше выйти из моды.

Я знал все это. Но не понимал откуда.

Все было подстроено.

Должен ли я верить этому? Три года назад я принял все, как есть. На моих руках горела детская кровь, которую нельзя было смыть. Когда я вытаскивал изуродованное тело из-под колес, она пропитала меня насквозь.

Я помню, как блестели звезды. Точно так же, как ее глаза.

Было холодно и дыхание превращалось в пар…

«Ты должен ее спасти»

Скомканная бумага летит вниз по лестницам.

«Освободиться от чувства вины, которое уничтожает тебя»

— Она умерла…

«Но ты нашел ее в другом воплощении. Не так ли?»

Красные брызги орошают стену. Стекают на диван, пропитывая обивку.

Видения. Молнии в моей голове.

Нужно торопиться.

Глаза привыкают к темноте и я пробираюсь сквозь комнату, к свету. Луна выплывает из-за туч, одаривая меня серебром. Осматриваюсь. Огромная зала пуста. Кроме дивана с изогнутой спинкой и картин на стенах в ней больше ничего нет. Но я знаю, где искать. В соседней комнате, что притаилась за стеной в надежде быть необнаруженной. Именно там Волшебник вынимал из людей души. Рылся в них, словно в чужом белье, возбуждаясь от приторного запаха найденных секретов. У каждого человека есть тайны. То, что кроется в тенях сознания и никогда не выберется на свет. Но иногда — тайное становится явным. И тогда мы видим, насколько много в нас темноты.

На полу лежит белый ковер. Ножки дивана стоят именно на нем, во избежание царапин на гладком паркете. Присматриваюсь к ковру. Белоснежный ворс заляпан бурыми пятнами. Я не сомневаюсь — это кровь. Она струями лилась с дивана, въедаясь в пушистое покрытие. Перевожу взгляд на стену. Но разглядеть, есть ли на ней подтеки, мешает ночь. Лунный грош укатывается за пыльные облака, и комната снова погружается во мрак.

Выглядываю в окно. Внизу, залитый яркими огнями, спит парк развлечений. По дороге, проходящей рядом с ним, проносятся несколько машин. Они похожи на непослушные искры, вырвавшиеся из костра, что бушует сейчас где-то за горизонтом, на другой стороне земли. Их шум возвращает меня в реальность. Заставляет вспомнить о долге, который я все еще несу.

Ты никому ничего не должен, кроме себя.

Захожу в соседнюю комнату. Стараюсь без шума приподнять занавес ночной мглы. Но плотная ткань крепко прибита к пространству. Если я хочу увидеть, что под ней, ее придется разорвать.

Слева, в темноте, различаю очертания стола. Подхожу ближе и неясные силуэты, притаившиеся на нем, обретают формы и имена. Поваленная стопка книг. Плоский, жидкокристаллический монитор. Рамка для фотографий. И настольная лампа с длинным плафоном, внутри которого притаилась изогнутая линия люминесцентного света. Нащупываю выключатель. Белое мерцание, тихо пощелкивая, забрызгивает крышку стола.

Я обнаружил себя. На свет сбегутся чудовища. Я уже слышу их рычание во тьме. Но медлить больше нельзя. Времени у меня почти не осталось.

Беру со стола рамку с фотографией.

— Бедный ребенок.

Худая девочка, с глазами похожими на дыры, грустно улыбается в объектив.

Она знала, что ее ожидает. Болезнь заставила ее повзрослеть.

— Ты ни в чем не виновата. Такой уж он, этот мир.

Я чувствую ее за своей спиной. Знаю, она стоит у стены, с любопытством разглядывая живого человека.

— Ты поможешь мне найти тайник? Ты ведь знаешь, где он, правда? — говорю с ней не оборачиваясь. Верю — она ответит. — Помоги мне.

Ей холодно, я знаю это. Безжалостные монстры выдернули ее из мира солнца. Бросили туда, где остывшая кровь ни за что не согреет замершего тела. В мир живых…

— Ты такой же, как они.

Детский голос заползает под одежду волнами озноба. Боже…Неужели мир мертвых так близко?

— Вы все предали меня. Оставили умирать одну. Кинулись искать любовь, которая всегда была рядом с вами. А когда вернулись, она превратилась в ненависть.

— Ты не демон, ведь так?..

Краем глаза цепляю ее неясный силуэт. Вижу белое пятно больничной пижамы…

— Он жил во мне, пока я была ему нужна.

— Как ты можешь быть здесь? Как можешь проникать в мир живых?

— Я есть эта комната. Ее сердце. Она моя жизнь. Но мне так холодно в ней…так грустно. Я осталась совсем одна, никто больше не приходит и не рассказывает историй. Отец умер, и я хочу освободиться из этой тюрьмы.

— Это ты его убила?

Смеется.

— Я любила его. Каким бы жестоким он не был. И даже после того, как он встретил Оксану, я не переставала его любить. Она не была мной, я это знала. Рано или поздно отец бы это понял. Глупая, тогда я не догадывалась, что он пытался меня отпустить…Скажи мне, такое возможно? Он бы отпустил меня, если бы все сложилось иначе?

— Не отпустил бы. Никогда. Прости…

Она молчит, а я не знаю, что еще сказать. Скоро все закончится. И время сгладит острые углы недосказанности.

— Я помогу тебе…

Наконец говорит она, и я слышу, что она плачет.

— Вы все считали меня чудовищем, и, наверное, были правы. Но забыли, что сами во много раз хуже. Забыли, что это из-за вас я стала такой…Я помогу тебе, если ты поможешь.

— Что нужно делать?

— Когда получишь ответы, какими бы они ни были, ты сожжешь эту комнату. Хочу согреться и… перестать быть.

— Перестать быть?

Слышу шелест больничной пижамы.

— Перестать быть частью этих стен. Частью мира, которого больше нет.

— Я помогу тебе.

— Тогда смотри.

Оборачиваюсь и вижу, как с книжного шкафа, одна за другой, на пол валятся книги. Они раскрываются и шуршат листами. Превращаются в уродливых птенцов, вывалившихся из гнезда.

Подхожу ближе. Невидимые руки с силой сметают книги с полок. Ненавидят. Торопятся уничтожить все в этой комнате. Оставить от нее только выгоревшие стены.

— Ну конечно…

Я мог бы догадаться и сам. Волшебник спрятал тайник за шкафом. Врезал его в стену и запер на ключ. Заглушил правду тоннами чужих мыслей. Чтобы ее стонов не услышал больше никто…

Поднимаю серый ключик к глазам. Исцарапанные бороздки просятся в лоно замка. Как и в мире людей, в холодном мире металла, есть только две составляющие единого целого. Они ищут друг друга долгую жизнь. Но когда воссоединяются — на свет рождается истина.

Хватаюсь за край шкафа и одним толчком опрокидываю его на пол. С грохотом, он падает на гору книг. Накрывает ее, словно птица-мать, вернувшаяся к гнезду слишком поздно. Весь выводок погиб, а хищники с желтыми глазами уже подобрались к трупам, капая голодной слюной.

Дверь сейфа висит на стене, будто неудачная картина. Ошибка мастера, которую он спрятал от посторонних глаз. Потому что внутри неприметного холста таится безумие, посещающее художника по ночам. Он знает, что внутри него живет зверь, но никогда не расскажет об этом. Не откроет своих кровавых тайн.

Наступаю на спину шкафу, проламывая фанеру. Ключ чиркает по металлу и проникает внутрь замка. Проворачиваю его, слушая громкие щелчки. И со скрипом открываю дверцу.

Внутри лежит кипа картонных папок с делами, несколько пачек денег и черный револьвер с коробкой патронов. Осторожно вынимаю оружие и проверяю барабан. Пустые каморы глядят на меня с холодным безразличием. Засовываю пистолет в карман пальто. Вместе с патронами.

Кого я должен убить?

Откидываю деньги в сторону. Золото поработило весь мир, но не меня. Забираю дела и возвращаюсь к столу. Сметаю с него все, кроме лампы. Монитор повисает на проводах. Как высохшая в паутине муха.

На первой папке, перевязанной черной шнуровкой, надпись.

«Афганистан. 1979 год»

Рву истлевшую веревку и открываю пахнущие пылью страницы. Их много, но все они аккуратно подшиты. Обычно так поступают с завершенными делами…

Читаю рукописную вязь, щурясь от тусклого света.

«Враждебная страна, похожая на выжженную пустыню. Другой мир, в который мы вторглись, пытаясь навязать свои идеалы. Не понимая, что увязнем в кровавом болоте по самое горло. Потом, много лет спустя, эту войну назовут ошибкой, а героев предпочтут забыть.

Десять долгих лет борьбы с собственными тенями. Я был там. Я все это видел…»

Протираю глаза. Строчки прыгают, кривятся. Ускользают от меня, стекая чернилами по желтой бумаге.

«…Я знал, чем все это закончится. Когда я работал с солдатами, вернувшимися из боя, я видел это в их глазах. Дым войны. Он никогда не отпустит их. А дрожь в руках останется навсегда. От этой крови нельзя отмыться. А от памяти — избавиться. Это проклятие на всю оставшуюся жизнь, и только дураки могут гордиться тем, что убивали. Но это война…Место, где человек превращается в зверя. Страшная пропасть, куда мы всем миром так боимся упасть. Мне не дано было видеть, что случится со страной, но я видел, что случится с ее сынами.

Дети войны. Мне так вас жаль. Здесь вы оставите все то, о чем так сильно мечтали. Вернетесь домой мертвыми, даже если не погибнете от пуль. Ненависть этих мест опустошит вас. Выжжет изнутри…»

Пробегаю несколько страниц глазами. На них только горькие рассуждения о войне и рассказ о том, кем был на ней волшебник. В Афганистане он работал психологом, заряжал, точно ружья, молодых ребят на новые, кровавые подвиги. И они, теряя последние остатки разума, снова шли убивать.

«…Что вы будете делать, когда придется бороться с собственными кошмарами? Как сможете защититься от них? Половина ребят превратилась в этом аду в наркоманов! И если не враг убьет их, то убьют наркотики.

Наверное, когда-нибудь, каждому человеку предстоит сделать выбор. На чьей стороне быть, и за какую правду бороться. Кто-то назовет это предательством, кто-то — сменой идеалов, сменой веры. Но насмотревшись на красные рожи генералов, которым я докладывался о проделанной работе, я решил остановиться. Наверное, мой выбор был очевиден. Ведь опытного человека невозможно заставить делать то, что ему не по душе, накормив пафосными словами о родине. В этих продажных людях, спрятавшихся от войны за красными стенами Кремля, не было ничего человеческого. Я смотрел на их потеющие лица, но видел алчных монстров, жаждущих поживы. Им было плевать на тех, кто ушел из дома от матерей и жен… от детей. На всех, кто ушел на эту бессмысленную войну. И однажды, в очередной раз отправившись в Афганистан, я перешел на сторону врага. Это был осмысленный выбор, я не мог поступить иначе…

Чем мы готовы пожертвовать ради истины? Ради любви?..

Я отдал все, что у меня было. Отказался от свободы…

Меня держали в грязной яме, кормили раз в день, кидая, как собаке, обглоданные кости. Я слышал, как убивали пленных. Как им резали головы, и они захлебывались собственной кровью, падая в горячую пыль. Именно в плену я научился всему, что умею. Однажды ко мне пришел дряхлый старик, закутанный в рваное тряпье. Его лицо было выжжено сухими ветрами, а кисти рук больше походили на кости скелета. Это был колдун, которого чтили все моджахеды. Он умел воскрешать мертвых. Делать из них рабов. Джинов, исполнявших любой его приказ. Этот человек, проживший долгую жизнь, научился подчинять себе целый мир и заглядывать за занавес смерти. Проникать в чужие сны и убивать одним лишь прикосновением. И хотя он не говорил по-русски, я понимал каждое сказанное им слово. Потому что для него не было границ, не было стран, он видел то, о чем другие люди не могли и предположить. Я стал его учеником. Такая уж ирония судьбы…Его магия брала начало в древних шумерских культурах»

— Волшебник…черный колдун.

На листки капает кровь. Темно-красные капли расползаются по бумаге кляксами. В висках учащается пульс. Утираюсь рукавом.

Так вот значит, почему он выбрал такой псевдоним. Волшебник. Скорее всего, такие позывные у него были в далеком 79 году. Он привык к ним. Привык не называть имен.

И все его способности тоже оттуда. Как и безумная жесткость. И жажда чужой боли.

— Предатель…

Шепчу сквозь зубы.

Но столько ли много я знаю о той войне?

Кровь снова стекает на губы. Слизываю горячую соль.

Я знаю то, что нужно знать. Там был мой отец. Он воевал храбро, сражался за свою страну. Пока не попал в ловушку и не погиб.

Перелистываю страницу. Строчки здесь почти не читаемы. Чернила расползлись от времени, превратив текст в огромный фиолетовый синяк. Различаю только рисунки каких-то незнакомых символов. Страшных, связанных с культами жертвоприношений. От них так и разит смертью…

Переворачиваю следующую страницу, и сердце дергается в груди, пытаясь вырваться на волю. К листку, ржавой скрепкой, прикреплена черно-белая фотография моего отца. Время ее не тронуло, хотя и нанесло пару шрамов на матовую поверхность. Но отец остался на ней прежним. Гордым и печальным. В военной форме с погонами.

Касаюсь снимка пальцами. Чувствую слезы, встающие в горле.

Он смотрит на меня темным взглядом. И молчит.

— Папа…

Все плывет перед глазами. Опускаю голову. Пережидаю слезы, пришедшие так неожиданно. Так быстро.

— Прости меня. Прости. Я так скучал. Я не мог тебя отпустить…

Черные, измазанные грязью сапоги, встают перед глазами. Белая маска лица ухмыляется безгубым ртом. Скалится черными иглами.

Кричу, сжимая кулаки. Сгибаюсь пополам от дикого вопля разрывающего грудь. В нем столько ненависти и боли, что бешеный яд стекает с моих губ, капая на пол и прожигая дыры. Он смешивается со слезами и уходит в почву, убивая все живое, что в ней осталось.

Рыдаю, держась руками за край стола.

Слышу через расстояние и время, как ломается шея проклятого Волшебника. Как в нее, с хрустом, входят кривые лезвия хирургических ножниц, выпуская наружу кипящую кровь.

Я отомстил за отца. Как бы там ни было. Я отомстил.

Успокаиваюсь. Вытираю слезы.

Я должен знать, как это случилось. Зачем Волшебник вернул его к жизни, превратив в проклятого инкуба, убивающего женщин ради плотских утех.

«Я пришел туда, когда все уже было кончено. Повсюду лежали разорванные на куски тела. А пыльная земля, усеянная воронками от взрывов, до сих пор горела от огня человеческой ненависти. Я не увидел здесь друзей или врагов. Они все были людьми. Теми, кто отдал жизнь за свою страну. Мне было горько. Но я должен был пройти последнее испытание. Ритуал. Так сказал мой наставник. Он посмотрел на меня прозрачными глазами и кивнул. В такие моменты все понимается без слов.

Русские солдаты никогда не бросали своих товарищей. Ни живыми, ни мертвыми. Но в этот раз враг превосходил их в количестве, и им пришлось отступить. Они и не знали, на что обрекли одного из своих друзей. Я выбрал для него тьму бессмертия. Проклятие, которое должно было показать, насколько я готов перенять учение старого колдуна.

Это был долгий обряд. Я не стану его описывать. Я выбрал одного из убитых случайно, он лежал у скалы, с переломленными ногами и обгоревшим до черноты лицом. И только потом я узнал, что по странному совпадению он оказался моим земляком. Владимиром Сибиряковым. Позже, вернувшись на родину, я переехал к нему в город и узнал, что у него была семья. Жена и сын Антон. Мальчик, так похожий на своего отца… Наверное, если б я знал об этом раньше, я бы сделал другой выбор. Но все случилось так, как должно.

Я дал ему вечную жизнь, воскресив в нем древнего шумерского демона Lilu. Это существо, в нынешнем мире, известно больше под именем Инкубус. Или Инкуб. Демон мужчина, ищущий сексуальных связей с женщинами. Настолько темный в своих желаниях, что вся его любовь сводится к извращениям и убийствам. Я знал, насколько далеко он может зайти в своих играх. Лишенный тепла, он был обречен скитаться по земле в поисках любви. Но зов крови привел его обратно, в родной город.

Тогда-то я и вспомнил о нем. Впервые за долгие годы. Когда в городе начали пропадать девушки, я понял — это он. И ищет он не только любовь. Каким-то образом демон обрел память. И это возбудило в нем желание увидеть сына. Не знаю уж, для каких целей, ведь демоны не способны любить…в этом заключено их проклятие. Они не могут даровать жизнь. Их семя создано лишь для того, чтобы заливать холодом внутренности изнасилованных женщин. Но, так или иначе, он вернулся. В мою жизнь, и в жизни тех, кто был рядом. Хотя на тот момент, я снова остался один…

Какая бы память ни терзала его, он не был больше человеком. А демоны существуют лишь для того, чтобы доставлять людям страдания. Инкуб не мог остановиться, голод мучил его. Я знал, он поселился в подвале моего загородного дома. В том месте, которое лучше всего подходило для его жестоких игрищ. Ведь я сам сделал из него камеру пыток…

О, Оксана, мне так жаль…Но именно в тебе я увидел свою дочь. И именно ты стала тем мостом, по которому она перебралась обратно в мир живых. Я готовился к этому обряду долгие годы, выискивая среди сотен девушек ту единственную, которая возродила бы во мне отцовские чувства. Остальных я использовал, как шлюх, а самых порочных забирал инкуб. Он часто следил за моими сеансами. Когда в дом приходил кто-то незнакомый, я слышал, как тихо открывалось окно, и демон прятался в темных углах, рассматривая свою очередную жертву. Я не дал ему Оксану, хотя он очень желал ее…

…я воскресил свою дочь. Но радость моя оказалась преждевременной. Девочка, вернувшаяся из мира мертвых, не была человеком. Не могла им стать снова, после стольких лет забвения…Я держал ее дома, боясь слухов, которые разносятся по этому городку так быстро… И все чаще и чаще заставал за вещами, от которых волосы у меня вставали дыбом. Она ела сырое мясо из холодильника. Издевалась над белками и птицами, которых заманивала в квартиру через окно. А иногда и вовсе занималась мастурбацией. Разве ЭТО могло быть ребенком, моей дочерью? Я ругал ее, но в такие моменты ее глаза чернели и я отшатывался назад, запираясь в кабинете на ключ. Но просыпаясь утром на кушетке, я находил девочку рядом с собой, мило посапывающую под ватным одеялом. В эти спокойные часы у меня был шанс сделать то, о чем я стал задумываться бессонными ночами. Я должен был вернуть ее обратно. Туда, откуда забрал.

Нужно было просто положить пальцы ей на шею и крепко сжать…Но у меня не хватало сил…

Нам дано так мало времени на этой земле… Мы не должны забывать об этом. И ценить каждую минуту. Потому что однажды может стать слишком поздно.

Все мы смертны.

В этом наше проклятие. Но и наш дар.

Но хочу вернуться к незабываемым годам, проведенным мною в горах Афганистана…»

Кладу папку на край стола.

— Теперь ты знаешь правду.

Дочь Волшебника шепотом ускользает из осязаемого мира, пробираясь ко мне в голову.

«Исполни обещание»

Роюсь в карманах в поисках зажигалки.

«Огонь испепеляет память. Возвращает нас к свету»

Приглядываюсь к оставшимся делам. На том, что сверху, крупные кольца букв превращаются в цепь. Бьют по глазам.

«Антон Сибиряков»

Рассматриваю собственное имя. Слушаю голос памяти.

«Ты должен отыскать ее. Должен спасти!»

Кто-то знакомый в моей голове повторяет одни и те же слова.

Я вижу. Морщины в уголках его рта. Седые глаза. Худые пальцы. Но не могу собрать картину воедино. Понять, кто он.

«Все это бред!»

Смятая бумага прыгает по ступеням, падая в лестничные проемы. И острый, кривой нож разрывает горло, выворачивая из него хрящи.

Открываю папку, склоняясь над столом.

«История…»

Замираю, прислушиваясь. В зале тихо раскрывается окно. Скрипит петлями.

Тихо выключаю свет, не спуская глаз с дверного проема. Присаживаюсь у стола на колено. Рука скользит в карман, нащупывая ручку револьвера.

Я так и не зарядил его…

«Когда в дом приходил кто-то незнакомый, я слышал, как тихо открывалось окно, и демон прятался в темных углах, рассматривая свою очередную жертву»

Аккуратно вытаскиваю коробку с патронами.

Серая тень, отбрасываемая высокой фигурой, ползет по полу, словно змея. Вползает в кабинет и останавливается.

Стараюсь не дышать. Вытаскиваю из коробки холодные патроны. Совсем новые, в масле, они выскальзывают из пальцев, не желая убивать.

Может ли это существо быть моим отцом?

Тень не двигается. А я вкладываю, наконец, первый патрон в барабан.

Можно ли изгнать демона, не навредив человеку? Что сделал волшебник с дочерью, когда понял, что в ней поселилась тьма?

Гильзы входят в каморы, заполняя пустоты. Револьвер принимает их вес. Становится тяжелее.

Мой отец геройски погиб в горах средней Азии. А человек умирает лишь раз. Тварь, что передо мной — не он. Нечто страшное, тьма, вырвавшаяся из-за печатей света.

Я должен отомстить за Леру. За Оксану. За всех девушек, которые умерли в том страшном подвале.

Наш мир отразился в зазеркалье… Могут ли в отражениях жить наши сны и мечты? И смогу ли я увидеть в них правду?

Заполняю барабан и возвращаю его на место. Тихий щелчок заставляет тень в дверном проеме насторожиться.

Сглатываю. Большим пальцем отвожу курок.

Второй рукой упираюсь в пол и чувствую, как ладонь проваливается во что-то мягкое. Поднимаю ее к глазам. Рассматриваю черную грязь на пальцах. Откуда она здесь?

Во тьме нет правды, Антон. Здесь ты не найдешь ответов.

Пока я разглядывал руку, тень исчезла. На полу осталось только пятно лунного молока, посеребренное белой пенкой.

— Черт…

Поднимаюсь на ноги, выставляя револьвер вперед. Его массивное дуло готовится озарить тьму ярким светом. Я буду стрелять, пока не услышу сухие щелчки. А потом перезаряжу пистолет и открою стрельбу по новой.

Медленно приближаюсь к двери. Думаю лишь о том, как колотится сердце.

Я не буду сомневаться ни секунды. В этом мое предназначение. Мой долг. Разгонять тьму…

Какая-то тень мелькает в тусклом свете так быстро, что я не успеваю понять. А потом я слышу, как бьется стекло и с хрустом ломаются оконные рамы.

— Сукин сын!

Выскакиваю в зал, бросаясь к окну. От него осталась только дыра, с рваными краями. Мелкое стекло, засыпавшее все вокруг, хрустит под ногами. Выглядываю на улицу, окунаясь в холодные ночные глубины.

Пятый этаж…твою мать!

Замечаю фигуру, перебегающую пустынную дорогу. Она скользит по бумаге пространства росчерком тонкого пера, еле уловимым для моих глаз. Отсюда мне в него не попасть.

Убираю револьвер. Смотрю, как тварь прыгает на забор парка развлечений. Перебирается через него и теряется среди многочисленных аттракционов.

— Черт…

Занавески на окнах колышутся от ветра. Присаживаюсь и щелкаю зажигалкой. Голодный огонь впивается зубами в кружевной тюль. Облизывает его оранжевым языком. Взбирается к потолку.

Я выполнил свою часть договора.

— Теперь ты станешь свободной.

Ответы, которые я узнал, сгорят вместе с логовом Волшебника. Никто, кроме меня, не узнает о том, что случилось. Мир погрузится во тьму, но примет это как данность. Люди свыкнутся с тьмой. Так было всегда. Борьба с демонами должна проходить не здесь. Внутри каждого из нас.

Инкуб попытается сбежать через мир зазеркалья…

Я знаю, куда он направился. В детском парке развлечений есть зеркальный лабиринт. Там, каждый день, сотни детей оставляют свои улыбки. И они застывают в отражениях навсегда. Тьма рождается в людях, когда они меньше всего защищены. А кто может быть уязвимей ребенка?

Нужно торопиться. Час последний битвы настал.

Выбегаю из квартиры, оставляя позади ее горящее тело. Бегу по ступеням вниз, заставляя греметь железные поручни.

«Ты придешь ко мне и скажешь, как сильно любишь»

Я обещаю, мама. Я вернусь с этой войны.

Выскакиваю на улицу. Город снова оживает. Наполняется шумом. Сирены летят по улицам, громко завывая. Стая снова взяла мой след. Но теперь это уже не важно. Я успею закончить то, что начал.

Огибаю дом. Перебегаю улочку, залитую ночными фонарями. Карабкаюсь по железному ограждению «Мира зазеркалья». Оно громыхает, пытаясь скинуть меня на асфальт. Бешеный зверь-людоед, чье логово, наконец-то, обнаружили разгневанные охотники.

Переваливаюсь через балку и спрыгиваю на мягкий газон. Осматриваюсь.

Территория парка освещена разноцветными огнями. Тени от аттракционов выстраиваются в причудливые фигуры древних монстров. Поднимаю руку, отяжеленную пистолетом, и продвигаюсь мимо них, прислушиваясь к любому звуку. К любому запаху. Я должен быть осторожен. Не дать убийце снова обойти меня сзади. У меня будет единственный шанс. Один выстрел, который откинет чудовище на землю. И вот тогда я буду стрелять, пока не закончатся патроны.

Прохожу в тени колеса обозрения, похожего на разрезанный апельсин. Мимо американских горок, превратившихся в переплетение исполинских змей.

Пытаюсь прогнать образы кровавой картины, на которой человека раздирают крюками.

«Ты должен спасти ее!»

Прячусь за разноцветными киосками, в которых днем веселые продавцы торгуют мороженым.

— Где ты, мразь?

В черном небе громыхает. Вдыхаю заряженный ионами воздух. Вся округа замирает в ожидании бури. Но только несколько капель дождя падают на деревянную приступку аттракциона с качелями. Они стучат по ней, словно тяжелые медяки. Катятся в щели между досками.

— Кто выронил твою жизнь, как эти гроши? — шипящий голос звучит с другой стороны киосков. — Чей подол порвался, не в силах сдерживать одиночества? Они сделали тебя несчастным, слепым от рождения. Но ты отомстил им всем, ибо все они виноваты.

Я не должен слушать его речей. Демоны всегда подчиняют людей обманом.

Прижимаясь к стене, дохожу до угла киоска. Пот, солеными каплями, стекает в глаза.

— Судьбу нельзя изменить. Кого ты потерял в этой тьме? И кем стал? Поиски любви закончены…

Резким движением выступаю из-за угла, выбрасывая руку с оружием вперед. Весь мир на прицеле, забранный в ненасытное черное дуло. Вот только тот, для кого предназначены пули, снова исчез. Испарился, оставив после себя только истоптанную сапогами грязь.

— Найду тебя.

Следы, от киосков, грязной линией вьются по бетонной дорожке, за громадину деревянного корабля. Когда-то и я летал на его борту, представляя себя пиратом. Странно, что это вспомнилось мне только сейчас…

Бегу по следам. Черная сталь в руке просит огня. Крепче сжимаю шершавую рукоять.

Возможность пострелять у меня еще будет.

Миную застывший галеон с торчащими из бортов деревянными пушками. Пробегаю мимо синих биотуалетов, сгрудившихся у танцплощадки. Вспоминаю, что раньше, каждую зиму здесь заливали каток, и малышня резвилась на нем с клюшками и шайбами. Когда-то и я приходил сюда поиграть в хоккей. Мне было не больше восьми, и я помню, что мама всегда была рядом. Стояла у снежных сугробов и наблюдала за моими успехами.

Во тьме все забывается так быстро…

Смотрю под ноги, стараясь не отвлекаться.

Безликий демон ведет меня дорогой памяти. Словно бы в нем осталось еще что-то человеческое. Будто бы где-то там, внутри него, сохранилась частичка души моего отца.

Смогу ли я убить того, кого так долго ждал?

Протискиваюсь между мусорными бачками, за которыми когда-то смолил первую сигарету. Проламываюсь сквозь похожие на проволоку кустарники, в которых давным-давно познавал сладость первых поцелуев. Бегу в глубины себя. Возвращаюсь к свету, который когда-то горел в моей душе. И в сердце.

Куда ты ведешь меня, демон? Зачем показываешь все это?

Следы обрываются у здания, больше похожего на хрустальный замок. По стеклянным стенам стекают капли ночных фонарей.

Мир зазеркалья. Вход в другие миры. Он раскрывается передо мной приглашая войти. Рассмотреть отражение правды.

Подхожу к распахнутой двери.

Я исцелился?

Гастрит больше не причиняет мне боли. А легкие не требуют табачного дыма. И пить в одиночестве, заливаясь слезами, мне тоже больше не хочется. Но так ли важны эти победы, если последний бой будет проигран?

Ты все поймешь, Антон. Этот мир вертится вокруг тебя.

Останови его.

Снова дверь. Сколько еще их будет в моей жизни?

Захожу внутрь лабиринта. Весь он, кроме пола, состоит из зеркал. Мои отражения появляются со всех сторон, нависают над головой. Зеркала подсвечены изнутри, и коридор от этого становится белым. Наполняется мерцающим туманом, оседающим на блестящих стенах.

Продвигаюсь вперед медленно. Шаг за шагом, вместе с окружившими меня двойниками. У каждого из них есть пистолет. И каждый готовится убивать.

Вот она, та стихия, что обрушилась на наш мир. Странная черная дыра, зависшая над землей. Она поглотила нас, как древний ящер, в которого никто не верил. Пришла из забытых сказок и легенд.

Здесь сплетаются судьбы всех моих воплощений. Я вижу их, они идут рядом. Какими бы разными не были наши пути, все они заканчиваются здесь. В мире зазеркалья.

Впереди мое отражение шагает мне навстречу. Черная фигура с множеством лиц. Значит где-то там, притаился поворот, за которым меня поджидает очередная опасность.

Инкуб играет со мной в кошки-мышки. Думает, что может меня перехитрить. Не знает — я и есть его смерть. Герой, освободившийся из плена тьмы.

Подхожу вплотную к своему отражению. Справа вырастает еще один зеркальный коридор, в конце которого стоит инкуб. Нас разделяет пространство наполненное мирами. Но черные иглы у него во рту видны мне уже сейчас. Он ухмыляется. Ждет меня.

Направляю на него пистолет.

— Ты не уйдешь. Все конечно!

Вижу, что позади него зеркало заполняется бездной, в которой блестят крохотными точками желтые звезды.

Молчит. Протягивает ко мне руку. Делаю шаг вперед, целясь ему в грудь.

— Ублюдок, ты ответишь за всю ту боль, которую причинил людям!

Выплевываю слова сквозь зубы. Чувствую, как меня заполняет ярость. Палец натягивает спусковой крючок.

— Ты убил всех тех девушек! Мразь! Ты убил Леру!

Опускает руку, разглядывая меня прозрачными глазами. Смеется, закидывая уродливую голову вверх. Гнилой хохот вырывается фонтаном из его горла и ударяет в зеркальный потолок.

— Заткнись!

Обрывается, впиваясь в меня злобным взглядом. Смыкает черные зубы. Рычит горлом.

— Ты ведь пришел сюда за правдой, Антон?

— Ее я уже знаю. Ты не мой отец! Мой отец умер героем. И был им всегда!

— Но ты не любил его…

— Ложь! Я любил его больше жизни! Что ты можешь знать о любви, демон? Ты никогда ее не знал.

Револьвер горит в моей руке. Еще секунду и дуло полыхнет яркими искрами. А потом я буду стрелять не переставая.

— Любил? Но разве из любимых делают врагов? Рассказать тебе, как все было на самом деле? Этот мир…отражает правду. А правда в том, что ты болен. Всего-то в одном этом слове. Вся твоя история.

Усмехаюсь.

— Вот как? И теперь ты скажешь, чтобы я тебя отпустил?

— А что тебе остается, Антон? Ведь я — это ты. Твоя темная половина. Сдайся. Ты все равно ничего не исправишь. Пойдем со мной. Вернемся во тьму.

Рука тяжелеет. Трясется. Из последних сил удерживаю пистолет.

— Я не верю тебе…

— Вспомни, кто ты. В кого превратился три года назад, когда сбил девочку по имени Оксана. В темноте все забывается, Антон… Но настало время вспомнить.

Капли пота повисают на бровях. Протираю лицо грязной ладонью. Она до сих пор пахнет костром. И запах этот возвращает меня на край бездны. В полыхающий дом, где я потерял Леру.

— Инкуб тоже был когда-то человеком. Пока не потерял любимую и не заключил договор с тьмой. Рано или поздно это должно было случиться. Ты отвез Леру в тот страшный дом и убил. От судьбы не убежишь. Так ты сказал ей, когда стрелял в нее. Вспомни, как она умирала. Она боялась тебя. Не хотела, чтобы ты ее касался. А ты схватил ее за руку и держал. Потому что снова стал героем. Знаешь, кто вызвал группу захвата? Она. Потому что ты начал вести себя странно, пугать ее…Бедная девочка, не правда ли? Всего-навсего часть твоей игры!

— Но зачем? — шепчу, вспоминая, как очнулся с пистолетом в руке. А дом уже полыхал, как факел. Убийца не оставил следов. Как и сейчас, в квартире Волшебника. — Зачем все это? Ради чего?!

— Ради спасения собственной души. Все это началось три года назад. Когда доведенный до отчаянья ты обратился за помощью к психологу. Конечно же, им оказался Волшебник. Старик, которого ты убил три года спустя. Тем же способом, который напророчил ему инкуб из странного дневника странной девушки Оксаны. Ты выпотрошил ему горло. Вымыл руки от крови и отправился на место преступления, загород, где милиция обнаружила дом с пыточной комнатой и замученной насмерть девушкой…той же самой Оксаной. Надо ли говорить, что об этом доме ты также сообщил сам? Когда она умерла, твои планы изменились. Ты не хотел ее убивать. Ты должен был ее спасти…Но она побежала. И твой разум застлала ненависть. Ты помнишь это? Помнишь, как хрустели ее колени, когда ты ломал их цепью? Да, несомненно…ты помнишь. Все началось три года назад. Когда после нескольких утомительных сеансов Волшебник предложил тебе отыскать девушку, которая выглядела бы, как повзрослевшая Оксана, школьница, умершая под колесами твоей машины. Вспоминай, Антон. Свет открывает правду. Но несет лишь боль. А ты ведь так стремился познать и то, и другое…

— Я помню только одно, — револьвер уверенно смотрит в грудь демону. — Я должен тебя остановить!

— Но почему тогда до сих пор не выстрелил? Эти три года ты играл разные роли, Антон. Жил по сценарию, который нашел в дневнике Оксаны. Когда ты обнаружил его дома у Волшебника, ты прочитал его и все понял. Вот кого ты должен был спасать. Но для этого тебе был нужен реальный монстр, ведь тот, о котором говорилось в дневнике, преследовал девушку только во снах. И тогда-то ты и создал меня. Стал мною. Ты заигрался, твоя шизофрения прогрессировала. Ты обманул всех, но только не себя. Красное море накатывает на белый берег, закипая розовой пеной. Красивый образ, не так ли? Когда ты резал горло волшебнику, и кровь брызгала на стены увешанные картинами, тебе представилось именно это. И ты заулыбался. Тебе понравилось причинять боль. Всегда нравилось! И когда ты похищал и истязал девушек. И когда убивал их. Ты всегда улыбался, Антон…

— Тогда я убью и тебя! И это понравится мне больше всего остального!

— Давай. Но тогда ты погибнешь сам. Вспомни, как тебя мучил вопрос о том, почему девушки шли за убийцей. Хочешь знать ответ? Они бы ни за что не пошли… не будь у него милицейского удостоверения. Но Оксану ты похитил иначе. Она не должна была видеть твоего лица, ведь до этого вы уже встречались с ней. Дважды. На 14 этаже, в частной клинике доктора Прохорова, которого эти дешевые шлюхи и называли Волшебником…о, там, кстати, сам того не подозревая ты и создал мою нынешнюю внешность и дал мне имя Инкуб. И на кладбище, куда ты направился после того, как долго работал в подвале съемного домика, вскрывая пол для будущего туннеля.

«Что вы видите на этой картине?»

«Крюки»

Слюна под языком превращается в пену. Сглатываю, не пытаясь в чем-то разобраться. Знаю — еще минута и я опущу пистолет. Этого нельзя допустить. Жизнь — это то, во что я верю. То, что вижу перед собой.

— О, — инкуб кивает, — да, да. Именно так. Жизнь это то, во что ты веришь. Вопрос в том, во что именно?

— В свет.

— Они предали тебя! Все! С самого начала! Разве ты не видишь?!

Демон кричит, сжимая белые кулаки.

— Ты им всем отомстил. Только руки любимой матери! Только они! Но не их чрева, выталкивающие беспомощных детей в этот проклятый мир! Не их пуповины, которые хуже веревок! Ты видел здесь только страдания! Посмотри на меня. Посмотри! Я — это ты! И так будет всегда! Я в тебе, ты не сможешь вытащить меня отсюда!

Стучит рукой по груди.

Качаю головой, не слушая диких воплей.

— Ты не прав. Я смогу.

Из черного дула вырывается пламя. Искры, рвущие грохотом звуковое пространство. Отдача обвивает запястье, но я не даю ей вырваться к локтю. Напрягаю мышцы, и она возвращается обратно в револьвер.

За спиной у инкуба со звоном обрушивается зеркало.

Он в недоумении смотрит на меня. Переводит взгляд на грудь, по которой только что стучал кулаком. Касается окровавленной дыры, разорвавшей грязную толстовку. На длинные пальцы ему плещет бордовая жидкость, похожая на вишневый сок со дна банки. Такая же густая и темная.

— Что… ты…натворил?

Он сползает на колени. Заваливается на зеркальную стену. Цепляется за нее пальцами, оставляя красные полосы. И падает на пол.

Опускаю револьвер.

Все кончено. Запоздалая струйка дыма выскальзывает из ствола.

Инкуб все еще дышит. Лежит на полу, прислонившись к стене. Держится за окровавленную рану. Пуля пробила его тело насквозь. Разворотила черное сердце.

— Тебе больно?

Шепчу пересохшими губами.

Улыбается. Пытается засмеяться, но не может из-за бурлящей в горле крови.

— Я надеюсь, что тебе больно.

Гнев этих слов заставляет его повернуть ко мне голову. Но это все, что ему удается сделать. Вижу, как зрачки в прозрачных глазах расширяются, переставая реагировать на свет. Бледная рука спадает с груди, стукнувшись костяшками о плиточный пол.

Мир это то, во что мы верим.

Разворачиваюсь. Иду обратно, думая о завтрашнем дне.

Каким он будет? Что сделал я, чтобы его изменить?

Ты дал людям надежду.

Колени подгибаются. Опираюсь на зеркальную стену, не сбавляя шага.

В груди пульсирует боль. Растекается по телу ядовитыми струями.

Справа и слева мои отражения падают на пол. Иду, оставляя их позади. Рот заполняется теплой кровью. Липкие ручьи сбегают на подбородок. Повисают каплями.

Оседаю на пол. Пытаюсь встать, но не чувствую ног. Пистолет наливается тяжестью. Выпускаю его из онемевших пальцев.

Разогнать тьму в себе.

Наш последний шанс на исцеление.

Пустые страницы папки с делом об Афганистане мелькают перед глазами. Улыбаюсь из последних сил.

Я заигрался с темнотой. Поверил в смерть, будто в Бога…

Закрываю глаза, но тьмы больше нет. Она отступила. Я вижу свет. Чувствую в себе его тепло.

«Ты вернулся домой, Антон. Твои поиски, наконец-то, закончены»

Каким же долгим был мой обратный путь…

Август 2010 — Август 2011.

Content

Сибиряков Антон В поисках любви

Антон Сибиряков В поисках любви

Часть 1 Странная смерть странной девушки

Часть 2 Странная жизнь странной девушки

Часть 3 Отражение жизни и смерти