Любовь Воронкова

Собрание сочинений в трех томах

Том 2

Повести

Село Городище

ПРЕДСЕДАТЕЛЕВА ДОЧКА

Груня глядела в маленькое, криво прорубленное окошко, прижавшись лбом к нестроганому переплету рамы. Дождевые капли оседали на стекле, и сквозь их скупой блеск Груне видны были голые березы у дороги, непогодливое, серое небо и широкая пустая улица, утонувшая в грязи и снегу.

— Не видать? Не едут? — спросила мать.

— Никакой машины нет… — ответила Груня. Но вдруг приподнялась на цыпочки и торопливо протерла ладонью стекло. — А вот, подождите… Какой-то человек идет!

— Какой человек?

— Чужой. В брезент закутался.

Из одного угла отозвалась соседка Федосья, из другого — Грунина бабушка. И в один голос спросили:

— Куда идет-то? Сюда?

— Идет, оглядывается, — усмехнулась Груня, — деревню ищет. Все, кто чужие, теперь как приходят, так нашу деревню ищут. А деревни-то и нет! Остановился… Кого-то увидал. А-а, отца увидал. Теперь вместе сюда идут. Надо в печку щепочек подбросить, очень дяденька мокрый идет!

Груня проворно подошла к печке. Обжигаясь, отдернула железную дверцу и бросила пригоршню щепок на горячие угли. Красный свет сразу облил Груню, и в полумраке стали отчетливо видны ее светлые волосы до плеч, ее маленькое лицо с прижмуренными от печного жара глазами.

За стеной зачавкали шаги. В дверь ворвался сырой ветер. Вошел отец, хромая и крепко опираясь на палку. А за ним — человек в брезенте.

— Вот так и живем, — сказал отец и развел руками, как бы предлагая гостю полюбоваться. — Был сараюшко, лежали тут старые колеса да всякий хлам. А теперь вот председатель живет с семьей. И тут же, вишь, соседка Федосья с нами притулилась. Только перед войной избу поставила, жила в хоромах! А сейчас — вот она, на сундучке скорчилась. Сбились в кучу, как овцы. А что же поделаешь? Жить-то надо!

— Жить надо, — сказал человек в брезенте, подсаживаясь к огню.

Отец нетерпеливо постукивал палкой, видимо дожидаясь, чтобы гость начал разговор. Но тот похлопывал перед огнем озябшими руками и молчал. Отец не выдержал:

— Говоришь, картошку привез, а где же она? Уж мы сегодня все глаза проглядели!

— Вот то-то и дело, где она, — сказал человек в брезенте, доставая кисет. — Она вон где — за три километра. На шоссе стоит. Машина к вам сюда по грязи не идет. Вот и гляжу — как теперь быть с вами? Я думал, у вас лошади есть, перевезли бы… А у вас тут ни кола ни двора. Не то обратно ехать?..

Отец заволновался, затеребил свой короткий светлый ус.

— Куда обратно? Да что ж это! Район нам семена прислал, а ты — обратно? Да ведь у нас ни картошины нет!

— А что же я, на горбу притащу? — отвечал гость, закручивая цигарку. — Или до хорошей погоды буду на шоссе стоять?

Отец еще сильнее задергал свой ус.

— Что же делать-то будем, а? Бабы!

— А что же делать? — сказала мать своим негромким голосом. — Надо нам всем колхозом собраться да на горбу и тащить. Товарищу-то, — она кивнула головой на приезжего, — уезжать надо. Он картошку может и обратно увезти. А уж мы-то картошку обратно отпустить никак не можем. Нам поле незасеянное оставить никак нельзя. Да что я тебя, Василий Матвеевич, учу — ты и сам все лучше меня знаешь!

Отец быстро встал, надвинул шапку и застучал палкой к двери.

— Ну, вы, когда так, собирайтесь. Пойду народ созову… А уж ты, друг, не торопись. Сейчас всем миром нагрянем, освободим тебе машину!

— Пускай и ребятишки идут! — крикнула ему вслед мать. А сама стала одеваться.

— И ребятишки? — спросила Груня. — А я?

— Да куда еще ты пойдешь! — сказала соседка Федосья. — Башмаки на ногах худые, на улице — холод да грязь. Авось и без тебя управятся.

Груня обрадовалась. Как хорошо, что без нее управятся! На улице холодно, на весну не похоже. Грачи прилетели, а весны не принесли, сами ходят мокрые, как вороны. Идти до шоссе по грязи, по мокрому снегу, под дождем… Потом тащить оттуда картошку… А ведь картошка-то — она как камень тяжелая!.. Но если управятся… Так уж лучше Груня останется дома.

— Зато ужин сварю, щепок насушу на завтра… Да, мам?

Мать не отвечала Груне. Она достала с полки мешок и глядела — не худой ли. Соседка Федосья подпоясала широкий холщовый фартук.

— Мешка-то у меня нет ни одного. В фартук насыплю.

— Может, и мне встать? — проохала бабушка. — Все полмерки притащу!

— Лежи, лежи, мама, — сказала мать, — лежи и не беспокойся. Куда ты пойдешь? Тебя и так-то ноги не держат!

Груня не знала, что делать. Бабушка и то идти хочет, а она не идет. Но ведь говорят, что управятся… И потом, у нее башмаки совсем худые стали, промокают… Но тут, некстати, живые глаза ее заметили, как обута толстая больная соседка Федосья — худые галоши, привязанные к валенкам веревочками. А валенки разбитые, разбухшие…

Груня схватила свою единственную одежонку, оставшуюся от пожарища, — рыжий овчинный полушубок, и быстро оделась.

— Я тоже пойду, мам!

А мать словно и так знала, что Груня пойдет.

— Ступай зови девчонок, — сказала она. — Пускай ведра берут, корзинки, мешки — у кого что есть. Всех зови! Только смотри ни на кого не кричи, не ссорься, говори с людьми по-хорошему. Так-то лучше будет.

ОСОБЫЙ ЧЕЛОВЕК

Груня вышла на улицу. Улицу намечали только деревья, растущие вдоль дороги, да кусты палисадника. Но ни одной избы не было на посаде. Лишь печные трубы торчали над темными грудами кирпича и глины. Странный, сиротливый вид был у этих труб, словно зябли они под дождем и ветром, потому что привыкли стоять под крышей, в теплой избе…

Домов нет. Можно подумать, что и людей здесь нет. Но это посторонний человек мог так подумать. А Груня знала, что весь колхоз Городище здесь и ни одна колхозная семья не покинула свою землю.

Груня стояла, жмурясь от ветра, и раздумывала, в какую сторону ей пойти сначала. В ригу, что стоит на задворках возле самого поля? Или спуститься к реке, в кузню? Или забежать в соломенный шалаш, который притулился под елками?

«Побегу за Стенькой, — решила Груня, — а потом с ней вместе — за другими».

Но зашевелилась в шалаше соломенная дверь, приоткрылась немного, и сама Стенька вылезла на улицу. Концы большого серого платка торчали у нее на спине, а из коротких рукавов высовывались покрасневшие руки.

— Стенька, ты куда?

— К тебе!

— А я к тебе!

Стенька мелкими быстрыми шагами подбежала к Груне. Ее смешливые серо-голубые глаза блестели и радовались неизвестно чему.

— Руки-то хоть в карманы спрячь, — поежившись, сказала Груня, — на тебя глядеть-то холодно!

— Тебе холодно, а мне нет, — ответила Стенька и пошевелила растопыренными пальцами. — Зима, что ли!

— Знаешь, что я тебе скажу… — начала было Груня.

Но Стенька перебила:

— Нет, что я скажу! Наш Трофим все выскакивает на улицу босиком — возьмет и пробежит прямо по снегу. Мать нашлепает, а он опять! А дедушка Мирон Телегин взял да ему свои сапоги отдал! Новые! Нигде не худые! Говорит — пусть бегает, ему хочется побегать. А я, говорит, уж старый. Трофим-то маленький, а сапоги — во какие! Чудно до чего! А Трофиму — хоть бы что!

— Да подожди ты!.. Как сорока!.. — крикнула на нее Груня. — «Трофим, Трофим»!

— А ты не кричи! Не больно я тебя боюсь!

Груня вспомнила наказ, который ей давала мать, и сказала тихо:

— Я не кричу. Это я так. Нам с тобой одно дело есть…

Груня подумала, что Стенька как узнает, какое это дело, так сейчас удерет да и забьется опять в свой шалаш. Поэтому она объяснила как можно мягче:

— Ведь до шоссе недалеко… Да можно и не помногу. Ну, хоть сколько-нибудь принесем — и то польза!

Но Стенька и не собиралась отказываться. Наоборот, она обрадовалась, будто ее позвали на праздник:

— На шоссе всей гурьбой — вот весело! Пойду скорей у мамки мешок попрошу!

Если бы Груня знала, как надоело Стеньке сидеть в соломенном шалаше, в духоте, в тесноте, среди вздохов и невеселых разговоров! Там одна бабка Вера доймет — как начнет вспоминать немцев, как начнет их ругать да проклинать, а у самой так лицо и дрожит и губы дрожат… А что они — слышат, что ли? Их уж вон как погнали — из Ржева выбили и дальше гонят.

— Пойдем сначала Ромашку позовем, — живо сказала Стенька. — И Федя там.

— А Раису?

— И Раису позовем. А что — барыня, что ли?

С Ромашкой они сразу поссорились.

Когда девочки прибежали к риге, Ромашка прибивал над дверцей риги отставшую доску.

Стенька подскочила к нему:

— Ромашка! Бросай сейчас же! За картошкой идем!

Ромашка приподнял свою лобастую голову и, не выпуская молотка, отпихнул на затылок пилотку. Он глядел спокойно, слегка снисходительно, и крупный рот его не спешил улыбаться.

— Идете, так и идите, а я дело бросать не буду. Я не прибью, так никто не прибьет. Мужиков здесь нету. За какой-то еще картошкой!

— Эту картошку нам на посев привезли, — пояснила Груня, подталкивая Стеньку.

Но Стенька не унималась:

— Ишь ты какой! Мы будем тащить, а ты есть будешь! Бросай, идем сейчас же!

Ромашка рассердился:

— А ты не командовай! Девчонка, а тоже командовает! Вот как щелкну сейчас!

— «Щелкну»! Не грози на грязи, прежде вылези!

Груня опять подтолкнула Стеньку:

— Да подожди ты! Помолчи!.. Мы ничего не командуем, Ромашка, — сказала она, — мы просто тебя зовем помочь. И всех ребят позвать надо — Федю, Леньку Козлика, Женьку Солонцова… Ромашка, позови ты их сам, а? А то они нас не послушаются… Да скорей, а то уж вон народ собирается!

Ромашка забил последний гвоздь.

— Идите собирайтесь сами-то. Без вас все сделаю, — проворчал он. — Так бы все и сказали сразу. А то ишь командирши какие явились!

— Ладно, делай, — сказала Груня, — а мы за Раисой пойдем.

Рыженькая, с крутыми косичками девочка Раиса не захотела вылезти из своего уголка возле глиняной печки за горном. В кузне было тесно, люди одевались, искали мешки, лукошки, ведра, дерюжки… Толкали друг друга, толкали девочек, кричали, чтобы кто оделся — выходил и не мешался здесь…

Дверь то и дело хлопала, впуская холодный сырой воздух в духоту кузни.

— Не пойду я! — слегка отдувая губы, сказала Раиса. — Куда это — на дождик-то!

— Только ты одна не идешь, — попробовала убедить ее Груня, — все идут. Потому что картошка всем нужна.

— А мне не нужна. Подумаешь! Что председателева дочка, то и будешь всех на дождик выгонять!

— А есть что будешь? — закричала Стенька. — Тебе есть тоже не нужно? Ты что, какой особый человек?

— Вот и особый. Не твое дело. Не пойду я мокнуть там…

— Да я на ее долю сама притащу, — примиряюще сказала Раисина мать, — пускай уж посидит дома.

— Вы, тетка Анна, только на свою долю притащите, — с обидой возразила Груня, — а две доли один человек притащить не может…

И, потянув за собой Стеньку, вышла на улицу.

ВСЕМ КОЛХОЗОМ

Шли под моросящим дождем, по грязи, по сизому, набухшему водой снегу. Одеты были плохо — городищенские колхозники ничего не успели вытащить, когда фашисты жгли деревню. Кто в чем выскочил, тот в том и остался — в старых, пожухлых полушубках, в заплатанных одежонках, в которых только и ходили убирать скотину…

До самой смерти не забудут городищенцы тот день, когда стояли они среди улицы и глядели, как горит их добро, как занимаются огнем скотные дворы, житницы, амбары, как погибает их богатый колхоз. Немцы не подпускали их к избам и, деловито раздувая пожар, носили из дома в дом на вилах горящую солому, а колхозники глядели и молчали, неподвижные, оцепенелые. И не плакали в тот день. Не могли. А нет тяжелее горя, когда человек даже плакать не может.

Ничего у них не осталось: ни избы, ни скота, ни хлеба. И картошка вся попеклась в подполье во время пожара. Как пережили зиму — и сами не знали. Чем сеять поле, чем засаживать огороды — и придумать не могли.

И вот прислал район целую машину картошки! Да какой же дождь, какая грязь может нынче остановить их?!

Дома остались только больная Грунина бабушка и дед Мирон Телегин. Да еще в теплом уголке за горном сидела с тряпичной куклой балованная Раиса. А остальные ребятишки-школьники все до одного пошли за картошкой. Даже маленький Трофим потащился, надев сапоги деда Мирона. Его не хотели брать, уговаривали сидеть дома, даже бранили. Но Трофим никому ничего не отвечал, никого не слушал. Шел и шел себе вместе со всеми. Только поглядывал то на одного, то на другого своими круглыми голубыми глазами. Сапоги у него на ногах хлопали, и ноги разъезжались.

Ребятишки потешались, глядя на него. Особенно долговязый Женька Солонцов:

— Ребята, смотрите, у Трофима одна нога неправая! Так и норовит в сторону!

— Обе правые! — сказал Трофим.

Все засмеялись:

— Ах, обе правые! Значит, у тебя левой ноги нету?

Трофим хотел ответить, но своевольные сапоги его полезли один в одну сторону, другой — в другую, и он чуть не упал. Груня поддержала его.

— Как же ты картошку потащишь, когда сам еле идешь? Эх, ты!

А Ромашке очень хотелось командовать. Он кричал:

— Ать-два! Стройся!

И шагал впереди, воображая, что ведет полк солдат.

Но дорога была узкая, в колеях стояла вода, и ребята шли вразброд, шлепая и скользя по грязи.

— Сам стройся, — отвечала ему Стенька, — а нас ноги не слушаются!

Ребята шли бодро, весело и не заметили, как добрались до шоссе. Мокрый асфальт блестел издали, как темно-серая неподвижная река. Машина, словно в воде, отражалась в нем.

— Готовь мешки! — скомандовал Ромашка. — Готовь тару — ведра, кошелки, фартуки! Стройся!

Обратно шли молча. Было тяжело нести. И больше глядели под ноги, чтобы не поскользнуться да не рассыпать картошку в грязь. Шли друг за другом. Сзади всех шагал Трофим. Сапоги его совсем замучили. Но он тоже тащил узелок с картошкой.

Домой пришли уже поздно, в сумерках. Груня устала. У нее болели плечи от мешка с лямками. Как тепло, как уютно показалось ей в их убогом жилище, и какая сладкая свекла была в этот вечер за ужином, и каким мягким был матрац, набитый соломой!

А Грунин отец долго не спал.

— Ну что ж, значит, картошку посадим, — бормотал он про себя. — А как посадим? Пахать-то чем? И на чем пахать? Да, задача!

И вспомнились председателю прежние весны. Деревня, как улей, гудела. Сразу восемнадцать лошадей выходило тогда на поле. Тут навоз возят, там пашут, тут боронят, там яровые готовят, на гумне, под навесом, сортировка шумит с утра до ночи! Эх!

Курил, вздыхал. А потом снова:

— Уж как-нибудь да посадим. Придется поле лопатами вскапывать. Что ж теперь делать! Уж если весну упустим, то колхозу нашему крышка. Тогда разбредайся кто куда…

ПОЛЕ СОХНЕТ

Отцовы слова испугали Груню.

…Разбредаться кто куда?

Как это — кто куда? Значит, пойдут все в разные стороны, в чужие деревни. Стенька, скажем, на Нудоль, Ромашка — в Петровское, Женька — в Грешнево… Сама Груня, может, куда-нибудь в Татищево…

Все разойдутся в разные стороны и больше не увидят друг друга. А Городище запустеет, зарастет бурьяном, иван-чаем. Иван-чай любит расти на пожарищах.

И дорога зарастет… И они со Стенькой не будут весной шлепать по воде, так чтобы брызги летели выше головы, и доставать из калужины желтые цветы. И летом не пойдут на вырубку за ягодами. И не будут играть в шалашике за огородом. Как они там играли, бывало! Там и сейчас все хозяйство цело — чураки вместо стульев, и стол из чурака, и посуда из глины в соломе спрятана…

Только деревья останутся — одни среди улицы. Да палисадники опять зацветут, пока их не заглушит крапива. Да еще пруд останется. Так же, как теперь, будет он светиться под солнышком, так же на закате стрижи, низко летая, будут чертить крыльями воду… А потом и он зарастет… И Городища больше не будет.

Груня вдруг заплакала.

Она плакала потихоньку. Но мать все-таки услышала и проснулась.

— Ты что?

— Не хочу разбредаться… Жалко мне!

— Чего жалко?

— Городища жалко!.. Мам, не надо разбредаться! Скажи, чтоб не уходили в чужую деревню!

Мать сказала ей серьезно, как взрослой:

— Никуда не пойдем. Все силы положим, а свой колхоз поднимем. Всем миром. Спи.

Мать никогда не говорила зря. И Груня сразу успокоилась, улеглась поудобнее и уснула.

Утром выглянуло солнце. И зашумела на улице весна. Хлынул поток из переполненного пруда и побежал по усадьбам, заполняя калужины. Зарокотали ручьи, защебетали птицы. Только петухи не пели, потому что ни одного петуха не было в Городище.

Груня встала рано и сейчас же вышла на улицу. Какая-то птичка щебетала на крыше.

«Ласточка, что ли? Или скворец?»

И Груня удивилась, увидев, что это поет самый обыкновенный воробей. Он сидел на гребне крыши и самозабвенно щебетал, и пел, и чирикал, и, словно скворец, встряхивал крыльями от счастья.

— Ах ты, милый! — сказала Груня. — Вот как обрадовался солнышку!

И ей самой захотелось не то запеть, не то запрыгать от радости, что наконец наступило тепло.

Через несколько дней солнце согнало весь снег.

И сейчас же задымились под солнцем бугры и выскочила зеленая травка, а на пожарище густо взошла молодая крапива.

Грунин отец почернел от заботы. Ходил по соседним колхозам — не дадут ли лошадей. Но и в одном и в другом колхозе сказали:

— У самих сев. Отсеемся — дадим.

И обижаться было нельзя — после немцев мало осталось лошадей в колхозах, сами не знали, как управиться.

Может, в десятый раз побежал городищенский председатель на машинно-тракторную станцию. Его высокая, жилистая, чуть согнутая фигура намозолила глаза трактористам. Станция была разорена. Со скрипом и скрежетом собирали там тракторы, отыскивали и добывали части. Торопились к весне. Но разорить легко, а построить трудно. Касаткину обещали: как только сможет хоть один трактор выйти в поле, так прежде всего прислать в Городище. Может, через недельку, может, через две…

В сумерки, вернувшись домой, председатель созвал собрание.

Колхозники собрались по первому зову — два раза посылать ни за кем не пришлось.

Стенька и Груня сидели на бревнышке у двери, подобрав босые ноги, — им уже были известны невеселые новости, которые принес председатель.

Первой на собрание пришла тетка Настасья Звонкова, Ромашкина мать, в потертой одежонке из «чертовой кожи», с большими серыми заплатами на локтях и в платке из конской зеленой попоны.

Но и в заплатанной одежке и грубом платке Ромашкина мать была статная и красивая. Только горе проложило глубокую морщину на ее крутом лбу и тронуло сединой ее черные волосы, расчесанные на прямой пробор.

Потом пришла тетка Дарья Соколова, худенькая, рыжеватая, с набухшими веками. Держась за ее юбку, рядом шагал самый младший из ее ребятишек, трехлетний Сенька. Дарья шла, засунув руки в рукава ватника, и не поднимала глаз, словно думала какую-то непосильную думу. Она недавно получила извещение, что муж ее погиб в бою за Ржев.

Пришел легким шагом маленький старичок Митрич, пришла тетка Антонина Солонцова, Женькина мать. Горе она несла вместе со всеми: и мерзла в лесных ямах, скрываясь от врагов, и голодала, и задыхалась зимой в риге от тесноты и дыма. Но не сдалась. Улыбка так и мелькала на ее лице — в глазах, в морщинах у рта, в ямочках на щеках…

Тяжело ступая в своих новых сапогах, пришел дед Мирон. Быстрым шагом догнала его худая, смуглая, синеглазая Стенькина мать, тетка Елена…

Гурьбой, толкаясь и смеясь, собрались молодые девушки и стали в сторонке.

Не отстала и бабушка Вера. Она была всех нарядней — в черном плюшевом салопе и в большой шали с бахромой. Бабушка Вера была догадлива — успела все свое добро на себя надеть. И с тех пор так и не снимает, хоть и тепло подступило, хоть и жарко ей становится под косматой шалью…

Подождали, когда соберутся остальные колхозники. А когда все собрались, разместились на бревнышках, на чурбаках, тихонько вышла и стала сзади Грунина мать, маленькая тихая женщина в низко повязанном голубом платке.

Председатель, опершись обеими руками на свою палку, посмотрел на одного, на другого.

— Ну, что делать-то, бабы? Каждый день сейчас — золото, а мы это золото попусту теряем. Сей овес в грязь — будешь князь. А у нас поле подсыхает. Семян дали нам сортовых, шатиловских. Не загубить бы урожай…

— Копать надо, — твердо сказала тетка Настасья, — не терять время.

— Копать? Лопатами? — слегка всплеснула руками тетка Анна Цветкова, Раисина мать. — Поле — копать?

Но тут сразу подхватило несколько голосов:

— А что ж — глядеть, как поле сохнет? Весну упускать? Ждать теперь некогда! Некогда ждать!

— Да ведь сроду лопатами поле не копали…

— Не копали — значит, нужды не было. А теперь нужда подошла.

И порешили: пока дадут лошадей да пока придет трактор, копать поле под овес заступами.

ТРУДНО БЫТЬ БРИГАДИРОМ!

Невиданная, трудная это была работа. Заступов понабрали по соседним деревням и начали вскапывать поле. А поле — это не грядки на огороде, поле меряют гектарами. Копали все — и старые и молодые, и больные и здоровые. Крестьянское сердце не терпело — на дворе весна, а поле лежит не пахано!

Копали с утра до обеда. После обеда приходили снова и копали дотемна. А в обеденный перерыв выходили на поле ребятишки.

Бригадиром выбрали Груню.

Это произошло для нее неожиданно и как-то само собой.

Мать послала ее созвать ребятишек:

— Собери их, да приходите к нам в поле. Будете сорняки из земли выбирать.

Поле, подернутое сизой прошлогодней стерней, широко разлеглось по отлогому склону. Верхним краем оно взбегало к самой опушке сквозистой березовой рощи. А нижний край его извилисто и мягко припадал к берегам маленькой речушки Вельги, которая журчала и поблескивала среди невысоких зарослей ивняка.

Ребятишки вышли на опушку рощицы. Колхозники копали землю, растянувшись по полю вереницей. Они начали копать от рощицы, отступая вниз, и этот край поля уже чернел тяжелыми влажными комьями только что поднятой земли.

Работали молча. Только слышно было, как неумолчно щебечут птицы во всех кустах, как журчит внизу веселая Вельга и как шурхают заступы, взрезая землю. Время от времени то один, то другой нагибались к пласту, вытаскивали длинное волокнище пырея или хрусткий, как сахар, корень молочайника и отбрасывали в кучку.

Увидев ребятишек, женщины приостановились и, опершись на заступы, разогнули спины.

— Молодая бригада пришла! — сказала с улыбкой чернобровая тетка Антонина. — Помогать, что ли, пришли?

— Помогать, — сказала Груня и подошла поближе. — Мамка велела!

— Неужто копать?

— Ой, помощнички! Завязнете в земле — вытаскивай вас, — засмеялись женщины.

Но Грунина мать не смеялась. Пользуясь остановкой, она сняла развязавшийся платок, поправила волосы и сказала:

— Выбирайте с поля всякие репьяки да относите куда-нибудь в кучку, а потом их сжечь нужно…

Ребятишки разбрелись по полю. Женщины снова замолчали, зашурхали заступами. Только одна тетка Антонина все спрашивала:

— Эй, бригада! А кто же у вас бригадир-то? Не Трофим ли? Или Нюрка Дарьина?

— Наверно, Грунька, — сказала тетка Анна, Раисина мать, — она все их на работу наряжает.

Выбирать сорняки — работа нетрудная. Только ноги вязнут в еще сырой земле, и на них нарастают такие комья, что не повернешься. Да руки стынут от еще не прогретой земли.

Ребята перекликались и гомонили, как грачи:

— Гляди, гляди! Во — корешок! Как редька!

— А вот пыреяка тащится! Вот распустил корни-то, как сеть, — рыбу ловить можно!

Когда солнце поднялось и стало в зените, Ромашкина мать, тетка Настасья Звонкова, воткнула заступ в землю. И, вздохнув, словно свалила с плеч большую тяжесть, сказала:

— Обедать, бабы!

Тетка Настасья была бригадиром.

Заступы перестали шурхать. Копщики разогнулись.

— Ох, и работка!

— Да, работка лошадиная…

— Что ж поделаешь! Лошадиная не лошадиная, а делать надо…

А бабушка Вера опять помянула фашистов. Подбирая из-под куста свой плюшевый салоп и мохнатую шаль, она погрозила куда-то своим костлявым кулаком:

— Все равно сдохнете, проклятые! Как вы нас ни разорили, как ни поиздевались, а мы выжили! Выжили!

Ребята собрались было тоже уходить. Но Ромашка взял заступ:

— А ну-ка, дай я попробую!

Он нажал заступ ногой и вывернул пласт земли.

— Ребята, давайте тоже копать, а? — оживился Женька Солонцов и подскочил к заступу, оставленному его матерью.

Колхозники медленно пошли в гору на тропочку, а тетка Настасья задержалась — посмотреть, нет ли огрехов.

— А что ж бы вам и не покопать? — сказала тетка Настасья. — Сколько ни накопаете — все хлеб. Только без бригадира нельзя. Выбирайте бригадира. А то напортите тут, а спрашивать будет не с кого. Ну, кто у вас тут позаботливей?

Тетка Настасья, вытирая руки влажной молодой травой, оглядывала ребят своими суровыми серыми глазами.

— Пускай Груня, — крикнула Стенька, — она заботливая!

— А может, из ребят кого? Будете ли вы ее слушаться-то?

— А чего же мы не будем слушаться! — весело сказал Женька. — Вот еще!

Раиса молчала, легонько размахивая длинным путаным корневищем пырея. Маленькие пухлые губы ее самолюбиво сжались и подобрались. Сразу — Груню! А почему это именно Груню? Тут ведь и другие есть…

— Груня уже немножко привыкла, — сказала Стенька, деловито размахивая руками, — она уж нас сколько раз на работу собирала.

— Да, пусть Грунька будет, — решительно сказал Ромашка, продолжая копать. — Что там рассуждать еще!

— Тогда проголосуйте!

Ромашка воткнул заступ в землю.

— Ох, мама, ты и пристанешь же!

— Нет уж, проголосуйте! — повторила тетка Настасья. — Все голосуйте. А то потом скажете: «А я ее не выбирал!» Кто за то, чтобы Груне быть бригадиром?

Поднял руку Ромашка, опираясь другой на заступ. Поднял руку Женька, вытянув ее, будто хотел достать облако. Стенька вместе с поднятой рукой и сама вся приподнялась и шевелила пальцами от радости и нетерпения. Медленно, оглядываясь на других, поднял руку степенный Федя. И Ленька Козлик, и Трофим… Все стояли с поднятыми руками, испачканными свежей землей, среди сизого пустого поля, у которого только лишь один край чернел узкой влажной полосой. Ни на кого не глядя, все так же поджав пухлые губы, подняла руку и Раиса. Подняла и тут же опустила, словно устала держать.

— Ну, так. Теперь работайте, — сказала тетка Настасья, потуже завязывая платок. — Только уж если работать, то как следует, а не дурить. Смотри, бригадир, заботься! С тебя спрашивать буду!

И Груня ответила, глядя прямо в глаза тетке Настасье:

— Ладно. Буду заботиться.

Так вот и стала с того дня Груня бригадиром. Она очень беспокоилась. А ну как ребята покопают-покопают да и бросят — попробуй уговори их тогда! Уж очень работа тяжелая. На ладонях у всех в первый же день надулись мозоли. И в первый же день Груня и рассердилась и поссорилась с ребятами.

Ромашка почему-то вздумал копать один и ушел на другой конец поля.

— Ты зачем ушел-то? — сказала Груня. — Мы бы копали все вместе — так бы и гнали свой участок!

Но Ромашка смахнул пот со лба и, не поднимая головы, ответил:

— А я хочу здесь копать! Иди от меня и не командовай!

— А для чего же я тогда у вас бригадир?

— Не знаю, для чего, — упрямо ответил Ромашка, — а вот я не люблю, когда надо мной командовают!

Груня ничего не ответила, вернулась на свое место и взяла заступ. Тут шли веселые разговоры.

— Наш Трофим уже купался! — живо рассказывала Стенька. — Вода еще снеговая, а уж он — готово! Сначала по калужине босиком бегал, а потом и весь влез да выкупался. Пришел — сразу к печке. И молчит. Будто мы не видели!

— Ребята! — прервал ее Женька Солонцов. — Ребята, что я придумал!

— Какую-нибудь чушку, — пробурчал Федя.

— Уж сказал бы — чушь. А то — чушку! Я вот что придумал: давайте так играть, будто мы клад откапываем!

— Давайте!

Но Раиса сказала, насмешливо выпятив нижнюю губу:

— И ничуть не похоже. Клад искать — надо ямку на одном месте рыть. А мы — вон какую долину поднимаем! Ой, а руки больно до чего!

Она выпрямилась, потерла спину и скривила лицо.

— Ой!.. Не буду я! Все равно ничего не выйдет. Где это видано — поле лопатой копать?

И села на кочку.

— Не успела начать, а уж устала! — сказала Груня. — Вот когда все будут отдыхать, тогда и ты сядешь. Вставай!

Раиса встала, но заступ не взяла, а выбралась на тропочку и пошла домой. Груня чуть не заплакала.

— Ну, куда же ты? Ну, покопай хоть немножко-то!

— Думаешь, что председателева дочка, то тебя все и слушаться должны? — сердилась Раиса.

И ушла. А за ней неожиданно ушли две девочки поменьше — Анюта и Поля-Полянка.

Груня вспыхнула от гнева и обиды. К тому же у нее на ладони прорвалась мозоль, и было очень больно. Но Груня молчала. Попробуй пожалуйся — тогда и все жаловаться начнут.

Тяжелая, сырая земля не рассыпалась под заступом. Она туго резалась блестящими, влажными ломтями, и эти ломти, отрезанные заступом, надо было разбивать на мелкие комочки.

Заступ становился все тяжелее и тяжелее, и Груня чувствовала, как из ее рук постепенно уходит сила, руки делаются мягкими, слабыми и не хотят слушаться…

Груня старалась не думать об этом — ребята ведь работают же! Стенька режет землю и бьет комки, будто у нее руки железные. Да еще и смеется. Да еще все время рассказывает разные истории — такой уж у нее неумолчный язык.

И долговязый Женька работает, не жалуется. И Федя. И Ленька Козлик. Козлик — слабый, он то и дело отдыхает. Но не уходит.

А вот и Трофим тащится.

— Ты куда идешь, Трофим? — сказала Груня. — На эту работу я тебя не наряжала. Ты что ж, бригадира не слушаешься?

Трофим остановился. Он не мог понять — сердится Груня или шутит. Но обратно все-таки не пошел. Так и стоял молча, пока ребятишки работали. Груня поглядела на него и засмеялась:

— Смотрите, Белый Гриб стоит!

Груня смеялась, а сама только и думала, раз за разом всаживая заступ в землю:

«Ой, хоть бы поскорее обед кончился! Хоть бы поскорей пришли! Ой, совсем мочи нет!»

Отдыхать она не хотела — ей надо было выдержать бригадирскую марку. А то сядет бригадир отдыхать — какой же пример ребятам?

И когда она почувствовала, что разбивает последний пласт и что заступ сейчас выпадет у нее из рук, из кустов на дорогу вышли колхозники. Груня остановилась, выпрямилась, воткнула заступ в землю:

— Кончайте, ребята! — и блаженно перевела дух: выдержала!

Нет, все-таки трудно быть бригадиром!

НЕОБЫКНОВЕННАЯ ВСТРЕЧА

Да, трудно быть бригадиром.

Груня сидела на обгорелом, обмытом дождями обломке бревна. Тут раньше стояла их изба — горница с голубыми занавесками, кухня, сени, чулан. А там, сзади, двор. Во дворе под крышей ласточки всегда вили гнезда. Ничего не осталось. Одни головешки да обломки кирпича.

Груня держала в руке только что найденный в золе осколок розового блюдца. Это было Грунино блюдце. У нее тогда и чашка была такая же — розовая. От чашки даже и осколков нет…

Груня задумчиво и долго смотрела на скворца, который распевал над головой, у скворечни. Странно было видеть скворечню, когда рядом нет избы. И палисадник тоже. На сиреневых кустах развертываются темные блестящие листья. Напористо лезут из-под земли крупные светло-зеленые побеги мальвы. Скоро они поднимутся выше изгороди, стебли их подернутся серебристым пушком, развернутся круглые шершавые листья — и по всему стеблю, изо всех пазушек полезут светлые шелковые бутоны, раскроются, распустятся малиновые, розовые и алые цветы. И дела им нет, что маленькие веселые окна больше не смотрят на них. Им бы только весну да солнышко!

— Здравствуй, хозяюшка! — сказал кто-то.

Груня быстро обернулась. Возле разрушенной печки стоял незнакомый человек в защитной фуражке и в кителе.

«Начальник какой-то…» — подумала Груня. И тихо ответила:

— Здравствуйте.

— Ну, что же ты тут сидишь, девочка?

— Так.

— Наверное, по своей избе горюешь?

— Нет.

— Ах, нет? Вот как! Ну тогда, значит, у тебя еще какая-то забота есть.

— Никакой у меня заботы нету.

— Неправда. Есть.

Начальник сел поодаль на сухой пенек и достал тяжелый блестящий портсигар.

Груня опустила глаза и уставилась в розовый кусочек разбитого блюдца. Может, вскочить да убежать? Но дядька, кажется, ничего, не сердитый. И почему это он про ее заботу спросил?

— Хочешь, я скажу, о чем ты думаешь? — опять заговорил начальник. — Сказать?

Груня улыбнулась:

— Скажите.

— Ты думаешь: «Вот какой счастливый скворец — его дом цел остался, а мой сгорел!» Так?

— Нет, не так.

— Не так? А ну-ка, покажи руки. Ладони покажи!

Груня повернула руки ладонями вверх и покраснела. Кабы знала, вымыла бы получше!

— Хорошие руки, — сказал начальник, — с мозолями. Вижу, работаешь хорошо.

Груню обрадовала эта похвала. Она осмелела.

— Нет, не очень хорошо работаю, — сказала она. И снова лицо ее стало задумчивым. — Хочу, чтобы хорошо, а не выходит.

— А что же не выходит-то?

— Да вот не знаю. Ребята меня бригадиром выбрали. А сами не слушаются. Мы вот сейчас поле под овес копаем. А Раиса шваркнула заступ да с поля домой — у нее спина заболела! А разве у нас-то не болит? Мы уж вот пятый день копаем, а она и не идет даже! Я зову, а она: не пойду — и все! И вот Федя тоже. Чуть заглядишься, а уж он руки опустит и стоит, как овца на полднях, отдыхает. Ну, Козлик у нас слабый, пускай. А Федя здоровый, как кабан. А Ромашка только и знает: «Не командовай!»

— Так не говорят — «не командовай».

— Я знаю. Это он так говорит: «Девчонка, а командовает!» А я не могу его переспорить. Нет, не умею я бригадиром быть!

— А ты думаешь, кто-нибудь сразу умеет? Никто сразу не умеет. Это нелегко. Но что же делать? Мне вот тоже нелегко бывает.

— Вам?

— Да, мне.

Начальник вдруг посмотрел на Груню усталыми глазами, снял фуражку и провел рукой по гладким светлым волосам.

— Да, разорили вас! Крепко вас разорили, до корня.

Груня молчала. Над головой, у скворечни, по-прежнему веселился скворец.

— Ну ничего, — продолжал начальник, — поднимемся. Только рук опускать не надо. Со временем все опять будет, как было.

— И Городище будет, как было?

— Еще лучше будет! Посады встанут новенькие со смолкой, заблестят крышами, засверкают окнами… И петухи опять запоют. И стадо пойдет по деревне.

— И коровы опять будут?

— Будут. И овцы будут. И лошади.

— И скотный двор?

— И скотный двор поставим. Со стойлами. С окошками.

Груня поглядела на него с задумчивой улыбкой:

— Неужели все это может быть?

— Может. Только очень крепко работать надо. Не унывать. Не охладевать. Не бояться усталости. Вот, я вижу, у тебя в палисаднике мальвы всходят…

Груня оглянулась на светлые ростки.

— Это не мальвы. Это алые цветы!

— Вообще это мальва. А по-вашему, алые цветы. Ну, пусть так, это даже красивее. Так вот, погляди ты на эти алые цветы. Целую зиму они лежали в земле, прибитые морозом. И не знали — живы они или мертвы. И солнца им не было. И воды не было. И снег давил их. Все перетерпели. Но вот отошла беда, повеяло теплом — и сразу они почуяли, что живы, что им надо жить, что они могут жить. Вот и пробиваются наружу, напрягают все свои силы, пробиваются с великим трудом и, может быть, с большой мукой… Но они все-таки пробьются, приподымутся и зацветут… Обязательно зацветут! Поняла? Ну, прощай.

Он встал и надел фуражку.

Груня встала тоже.

— А школа? — нерешительно спросила она. — Школа тоже будет?

— Школа у вас будет к осени.

— О-о… — недоверчиво улыбнулась Груня. — А вы разве нашу школу знаете? Ведь в нее бомба попала!

— Я все знаю.

Он кивнул головой и пошел вдоль погорелого посада.

Груня осталась стоять у сиреневого куста.

Кто это был? Откуда явился и куда ушел? Чужой — а все знает!

Когда Груня вернулась домой, она увидела на сырой дороге узорные отпечатки шин.

— А тут легковушка приходила! — встретила ее Стенька. — Из района самый главный начальник приезжал. Такой важный! Сапоги чистые, блестят, и пряжка на ремне серебряная! Везде ходил, глядел…

— Самый главный начальник?

Груня смутилась. А она-то как с ним разговаривала, будто с кем-нибудь из своих городищенских!

Груня хотела сказать, что она видела этого начальника и говорила с ним. Но поверит ли Стенька? Пожалуй, не поверит, да и посмеется еще!

И как рассказать, о чем говорил с ней начальник? Его слов Груня повторить не умела. Она могла только понимать их.

И она ничего не сказала Стеньке.

А про себя повторяла:

«Все будет, как раньше… И Городище… И школа. Только очень крепко работать надо. И никакой усталости не бояться!»

ВИКТОР ПИСЬМО ПРИСЛАЛ

А весна между тем цветами и зеленью украшала палисадники, молодой порослью закрывала черные пожарища, густую кудрявую травку расстилала по улицам, заливные покосы готовила на лугах.

Однажды утром свежий ветерок принес в деревню какой-то неясный гул.

Когда Груня выскочила на улицу, Женька уже стоял на дороге, расставив ноги циркулем и закинув голову.

— Самолет где-то! Большой… А где — не вижу.

— Сам ты самолет! — засмеялась Груня. — Опусти глаза-то и увидишь!

На пруду, в солнечной воде, плескалась Стенька. Она мыла ноги. Старательно терла их пучком водяной травы, от чего еще горячее становился загар на ее крепких икрах. Потом она принялась умываться, доставая воду полными пригоршнями и с размаху бросая ее в лицо. Сверкающие брызги, словно градинки, рассыпались кругом, падали на плечи, на волосы. И Стенька не замечала, что подол ее платья окунается в воду.

Заслышав гул, она вскочила на зеленый горбатый бережок пруда и закричала:

— Идет! Идет!

Она подбежала к Груне. Намокшее платье хлопало по ногам. В растрепавшихся кудрявых волосах еще дрожали брызги, сквозь мокрые прищуренные ресницы, слипшиеся стрелками, чисто и сине блестели глаза. Вытирая рукавом смуглое, с густым румянцем лицо, Стенька повторяла:

— Гляди! Идет! Идет же!

— Да я-то вижу, — отвечала Груня, — ты вон Женьке укажи — он все в небо смотрит!

Но Женька уже и сам увидел, что по дороге в Городище идет трактор. Белыми огоньками сверкали шипы на тяжелых литых колесах, а сзади развевался синеватый дымок.

Сколько раз приходили раньше тракторы на городищенское поле! Но никогда не радовались им ребята так, как обрадовались сегодня. Тогда было мирное, благополучное время, и тогда не знали, что это значит — выйти в поле с заступом.

Взрослые обрадовались не меньше. Под овес поле вскопали. А уж под картошку копать — пожалуй, и силы не хватило бы.

А дня через два радость снова заглянула в Городище: из Петровского колхоза им на помощь прислали двух лошадей.

Сонная улица снова ожила — загремели колеса по дороге, застучали копыта. А когда подводы остановились возле председателева жилья, рыжая кобылка с белесой гривой вдруг приподняла голову и тонко заржала, словно здороваясь.

Тут уж больше всех суетился Ромашка. Он заходил к лошадям то с одного бока, то с другого. Побежал к пруду и сейчас же нарвал им травы. И пока петровский колхозник разговаривал с Груниным отцом, он кормил из рук лошадей, оглаживал их, заправлял им челки под оброть, а сам приговаривал:

— Но-но! Шали! Я вас!..

А лошади и не думали шалить. Они осторожно брали мягкими губами траву из Ромашкиных рук, кротко глядели на него своими фиолетово-карими глазами и покачивали головой, отгоняя мух. Ах, был бы у Ромашки мешок овса, сейчас он притащил бы его, насыпал бы полные торбочки — пусть бы лошади ели, сколько им захочется!

Но у Ромашки не было овса. Не только мешка, но и горсти.

— Подождите. Вот овес уродится — тогда… А сейчас где же я вам возьму? Не знаете? Ну, и я не знаю. А кабы знал, так взял бы! А уж овес у нас уродится — во какой! Поле-то руками вспахано! Вот они, мозоли-то!

Груня и Стенька сидели недалеко на бревнышке. Они поглядели на свои ладони.

— А у меня мозоли твердые стали, — сказала Груня. — Потрогай! И не болят.

— И у меня, как камешки, — ответила Стенька. — Дай-ка я тебе по руке проведу. Чувствуешь? Я их буду в горячей воде парить — они отойдут.

— Эти отойдут, а новые будут, — вздохнула Груня. — Завтра пойдем огороды копать.

— Опять копать!

— Опять копать! — отозвался, как эхо, Женька, который стоял тут же. — Где копать? Чего копать?

— Огороды вскапывать, — сказала Груня. — Но там ничего! Там земля очень мягкая, как мак рассыпается! Чего вы испугались-то?

— А кто испугался? — пожал плечами Женька. — На поле не боялись! Я грядки так умею делать — огородник не берись!

Лошадей увели. Ромашка, проводив их нежным взглядом, подошел к ребятам. Он снисходительно улыбнулся на Женькины слова:

— Ох, и Хвастун Хвастунович! А что ж в школе-то, бывало, не делал?

— Ну, вспомнил! Я тогда еще какой был-то? Мелюзга.

— Ладно, — сказал Ромашка, — давай копать отдельно. Ты свои гряды делай, а я буду свои. Посмотрим, чьи лучше будут.

— Ну и что это будет? — сказала Груня. — Ромашка там будет копать, Женька — там, а мы — еще где-то. Да мы и гряды-то как следует делать не умеем!

— А чего ж «еще где-то?» — возразил Женька. — Я с вами буду. И все покажу. Подумаешь, важность!

Тихонько, незаметно подошла Раиса и стала, прислонившись к березе.

— А у нас скоро Виктор приезжает, — сказала она, ни к кому не обращаясь, — письмо прислал…

Все сразу повернулись к Раисе.

— Правда? Совсем или в отпуск?

— В отпуск.

— С медалями небось?

— А то как же!

— Наган захватил бы! Эх, не догадается, пожалуй!

— Захватил бы, да ведь не дадут. Не полагается.

— А может быть, возьмет да захватит! Он ведь командир небось?

— Эх, стрельнуть бы!

Все забыли про огороды.

— А какие медали-то? — допрашивал Женька. — «За отвагу» есть?

— Конечно, есть! — горделиво отвечала Раиса.

— А еще какие?

— Вот приедет — разгляжу, тогда скажу какие.

— О! Приедет-то — мы и сами разглядим!

— А может, он вам не покажет? Может, он с вами и разговаривать-то не будет?

Ребята примолкли, переглянулись. Неизвестно, может, и правда разговаривать не будет — командир все-таки, с медалями… И вдруг у Груни блеснули глаза. Чистое, слегка загорелое лицо ее потемнело от румянца.

— Раиса, — сказала она, — не забудь: завтра пойдем гряды делать.

— Гряды? — рассеянно отозвалась Раиса, глядя в сторону. — Может, приду.

— Нет, не «может, приду», а приходи, — твердо сказала Груня. — Довольно бездельничать! Для своего же колхоза постараться не хочешь. Мы работаем, а ты гуляешь!

— Да чего ты опять пристала? — начала Раиса. — Что председателева дочка…

— Не председателева дочка, а бригадир! — прервала ее Груня. — А не придешь, все Виктору расскажу. Посмотрим, что он тогда тебе скажет. Посмотрим, с кем он тогда разговаривать будет — с нами или с тобой!

Раиса поджала губы и молча разглядывала кончик своего пояска.

— Ну и посмотрим… — негромко, но упрямо повторяла она. — Ну и посмотрим…

Однако было заметно, что эти слова крепко смутили ее. Утром она вместе со всеми пришла на огород копать гряды.

КТО БЫЛ В ОГОРОДЕ?

Ромашка чувствовал себя счастливым. И оттого, что жарко пригревает солнышко, и оттого, что сегодня утром старик Мирон, приставленный к лошадям, дал ему проехать верхом на рыжей кобылке, и оттого, что его гряды в огороде вышли все-таки самые лучшие… Это сказала сама тетка Елена, бригадир по огородам, и Женьке, делать нечего, пришлось замолчать.

Ромашка шел легким шагом и то насвистывал, то напевал. Пока эти горе-огородники соберутся засаживать свои гряды, у него уже огурцы взойдут.

Отворив калитку, Ромашка вдруг остановился — и остолбенел. Его гряды, его ровные, прямые гряды были истоптаны, будто палкой истыканы, и почти разбиты.

Ромашка в бешенстве оглянулся кругом. Огород был пуст. Вокруг отцветающей дикой груши гудели пчелы. Молодые смородиновые кусты, облитые росой и солнцем, светились и сверкали, будто на празднике.

Ромашка поставил на землю свою баночку с огуречными семенами и бросился на другой конец огорода, где в полном спокойствии лежали грядки, вскопанные ребятами.

— Вы мои так — и я ваши так! — пробормотал Ромашка, чуть не плача от гнева. — Я сейчас вот тоже все истопчу! Все до одной!

Но потом остановился. «Они так — и я так? Нет. А вот я не буду так. Я вот пойду да председателя приведу. Пусть он посмотрит, что его дочка делает».

Ромашка побежал. Недалеко от риги ему встретились Груня и Стенька. За ними по тропочке семенил Козлик. И сзади всех, отмеряя длинными ногами неторопливые шаги, шел Женька.

— Ты уж посадил? — весело удивилась Груня. — Уж успел?

Ромашка сверкнул на нее светлыми ледяными глазами и ничего не ответил. Он шел прямо на них, не сворачивая.

— Вот идет, как бык какой, — закричала Стенька, — да еще толкается!

Козлик еще издали посторонился. А Женька хотел было задержать Ромашку и широко расставил руки:

— Стой! Пропуск давай! Пароль говори!

Но Ромашка молча отпихнул Женьку и пошел не оглядываясь. Все в недоумении посмотрели друг на друга.

— Что это он?

— Что это на него наехало?

Тут их догнала Раиса. У нее было обиженное лицо.

— Ромашка совсем взбесился! Я его не трогаю, а он толкается!

Подойдя к огороду, они сразу поняли, почему Ромашка взбесился. Все они, так же как и Ромашка, неподвижно остановились перед испорченными грядами.

— Ой, кто же это натворил? — жалобно сказала Стенька и обеими руками взялась за щеки. — Ой, батюшки!

Женька стоял, засунув руки в карманы и приподняв плечи. Черные брови его сдвинулись к самому переносью.

— А вот пусть не хвалится! — возразила Раиса. — А то — «мои лучше всех, лучше всех»! Вот тебе и лучше всех!..

Груня огорченно глядела на гряды:

— Еще на нас подумает, вот что хуже всего!

— А если взять да поправить? — несмело предложил Козлик.

Женька выдернул руки из карманов, оглянулся — нет ли заступа.

Груня поняла его движение:

— Вы пока сажайте огурцы, а я сейчас за лопатами сбегаю. Живо поправим.

Она не успела уйти, как пришел Ромашка, а за ним Грунин отец.

— Вот, дядя Василий! Смотри, — сказал Ромашка, не взглянув на ребят, — вот что сделали!

Председатель помолчал, потеребил ус и медленно перевел глаза на Груню:

— Это что же у тебя делается, бригадир?

— У меня! — вспыхнула Груня. — Как это — у меня? Мы все грядки делали… мы не портили…

— Они не портили! — горько сказал Ромашка. — Это не они, это петровские колхозники на конях проехали!

— Что ты, Ромашка! — крикнула Груня со слезами. — Ты и правда думаешь, что это мы?

— Нет, не вы, — повторил Ромашка. — Я и говорю — не вы, я говорю — это петровские… Это им не понравилось, что мои гряды тетка Елена похвалила!

— Ну уж, если ты не веришь… — у Груни осекся голос, она докончила почти шепотом: — Тогда как хочешь! — и гордо отошла в сторону.

— Груня не портила! — быстро и горячо сказала Стенька. — И я не портила! Мы все время вместе были. Может, вот Женька…

— Что? — крикнул Женька. — Ты что мелешь?

Все закричали, заспорили. И каждый доказывал, что не трогал Ромашкиных гряд.

Председатель слушал, покачивая головой.

— Эко дурачье! — сказал он. — Один делает, другой портит. С такой работой, братцы, далеко не уйдем. А идти-то ведь нам еще ой как далеко!

Председатель велел поскорей принести заступы и помочь Ромашке. И пригрозил: если это повторится, то он виновнику так всыплет, что тот и своих не узнает.

Ромашка никого не подпустил к своим грядам. Сделал сам. Молча посадил огурцы. И ушел, не сказав никому ни слова, ни на кого не взглянув.

Невесело в этот день было на огороде.

А вечером еще и мать журила Груню:

— Как же это так? Огород — общий. Земля — общая. Разве Ромашкина грядка — это его собственная? Разве он так же не для нас всех старается? А вы его грядку — топтать? Ведь это все равно что свою топтать! Надо порадоваться, что у парня работа ладится, да поучиться у него, а они вон что! Истоптали! Ну, куда это годится?

— Мама, — повторяла Груня, — ну я же не топтала! И даже не знаю кто! Мы и не думали даже!..

— Так надо узнать, кто такую чепуху сделал. Да хорошенько взыскать. А прощать такие дела нельзя.

КОЗИЙ ПАСТУХ

Ромашка был человек гордый, непокладистый и обиду помнил долго. На огороде работал особняком. Окликнут его — не оглядывается. Спросят что-нибудь — не отвечает. Будто он в огороде совсем один — копает-копает, потом отдохнет немножко. Обопрется на заступ и глядит куда-то на деревья, на облака. А потом снова начнет копать. Работал он крепко, споро. Невысокий, коренастый, как молодой дубок, он был самый сильный из всех ребятишек в Городище.

Когда позвали на обед, Ромашка не поднял головы и не выпустил заступа. Груня подошла к нему:

— Ромашка, обедать!

— Без тебя знаю, — буркнул Ромашка.

— Ромашка… Все так и будешь злиться теперь? Ведь говорю тебе — я не знаю кто… — начала Груня.

Но Ромашка оборвал ее:

— А ты иди! Слыхала? Обедать звали!

— Да ведь ты все не веришь!

— А кому мне верить — тебе или своим глазам?

— Но я тебе говорю!..

— А можешь и не говорить.

Он всадил заступ в землю и, разминая плечи, пошел с огорода.

Груня с огорченным лицом поплелась следом. У нее очень болели руки и плечи от заступа, и Груня сердилась на себя за это. Почему это она такая некрепкая и несильная? Вон Стенька! Ее спросишь: «Стенька, устала?» А она: «Не!» — «Стенька, руки болят?» — «Не!» — «Стенька, спину ломит?» — «Не!»

И всегда «не»! И в холод ей не холодно, и в грозу не страшно, и в работе не тяжело.

А Груня, никому не сознаваясь, потихоньку считала, сколько еще дней копать придется. И думала: хватит у нее сил или не хватит?

Ну что думать об этом? Должно хватить, раз она бригадир.

День был влажный и теплый. Вскопанная земля, еще сочная от весенних дождей, дышала свежими испарениями. А там, где еще не было вскопано, по серой, засохшей корочке уже побежали зеленые задорные сорняки. Трактор шумел в поле. Но сколько еще невспаханной земли!.. Эх, побольше бы сюда лошадей, плуги бы!..

Но глаза страшат, а руки делают. Колхозники работали упрямо, настойчиво. Они забыли все свои мелкие свары и ссоры, все обиды, которыми они когда-либо огорчили друг друга. Была только одна мысль, одно стремление — побольше вскопать, побольше поднять земли, побольше засеять. Они в эти напряженные дни понимали всем своим сердцем, всем существом своим, что если они сейчас не поднимут и не засеют землю, значит, и колхоза им не поднять.

Грунин отец и сам копал вместе с бабами. Он землю любил и всегда повторял:

— Земля — она фальшивить не будет. Только обработай ее хорошенько да удобри, а уж она с тобой за все расплатится — и хлебом тебя завалит, и одежей, и всякими богатствами!

А по ночам долго кряхтел и охал. Грунин отец был ранен в ногу еще в первые дни войны, и каждый раз после трудной работы нога его очень болела.

Но дни проходили. Все новые и новые поднимались грядки на огородах — и там, где у реки копали под капусту, и на Кулиге, где собирались посадить красную свеклу и помидоры. Уж начали копать и приусадебные огороды. И опять получалось очень странно и непривычно: огороды есть, а изб нету!

В этот день ребятишки копали огород у соседки Федосьи. Тетка Федосья осталась на свете одна: сына ее убили на войне, а больше у нее никого не было. Ей огород копали всем миром. Народу собралось много, работать было весело. Женька дурачился — притворялся, будто он трактор, и рычал, копая землю.

Только Ромашка молчал. А когда его уж очень разбирал смех, он отворачивался, и потихоньку улыбался, чтоб никто не видел.

В сумерках Груня и Стенька сидели у пруда. Пруд был розовый от заката. Черные стрижи летали над ним. Груня молча глядела на ракитовую ветку, которая, почти касаясь воды, отчетливо отражалась в ней. И казалось, что две ветки — одна сверху, а другая снизу — смотрели друг на друга.

— Стенька, как ты думаешь, кто же это все-таки гряды истоптал?

Стенька развела руками:

— Придумать не могу! Женька? Нет, Женька не зловредный. Уж не Раиса ли?

— Неужели она? Тогда уж пусть созналась бы!

— Сознайся попробуй! Ромашка живо колотушек надает.

— Пахнет хорошо — травой, что ли, не то лесом… — помолчав, сказала Груня. — Но, Стенька, ты подумай, как же он может мне не верить?

Стенька махнула рукой:

— Опять за свое! Ну, не верит — и не надо. Вон Трофим свое стадо гонит!

По деревне шли три козы. Беленькие козлята бежали за ними.

А сзади, с хворостиной в руке, шагал Трофим.

— А где же его сподручные-то? — усмехнулась Груня.

— Убежали небось! — сказала Стенька. — Они его то и дело обдуривают.

Грунин отец купил для колхоза трех коз с козлятами. Коров пока нет, неизвестно, когда вернется эвакуированное стадо. А маленьким ребятишкам все-таки нужно молоко.

Коз пасти отрядили Трофима и двух подружек, Анюту и Полю-Полянку, — по козе на человека. Но лукавые девчонки часто обманывали Трофима:

— Ты погляди за нашими козами, ладно? А мы пойдем сморчков поищем. Говорят, на вырубке — пропасть! Мы и тебе дадим!

— Да, как же, дадите!

— Дадим! Все поровну разделим!

— Да, уйдете на целый день.

— Ну что ты! Мы скоро!

И убегали — то за сморчками, то за столбечиками, то на реку за ракушками. Только никогда ничего не приносили Трофиму.

— Да там и нет ничего! Искали-искали…

Иногда пробегают целый день, придут, когда Трофим уж подгоняет коз к деревне. А то забудут и совсем не придут. Вот как сегодня.

Груня и Стенька с улыбкой провожали глазами Трофима.

— О, важничает-то как! — сказала Стенька. — Пастух! А тут как-то раз пришел запыленный весь, даже волосы на лбу прилипли. Козы у него удрали.

— Прозевал?

— Не знаю. Не рассказывает.

Груня уставилась на Стеньку:

— Стенька, а когда это было?

— Да не помню. Третьего дня, кажется. А что?

— Стенька! А уж не он ли со своими козами в огороде был?

У Стеньки широко открылись глаза.

— Ой! И правда! Ой!.. Там и следы-то были маленькие! И потом — круглые такие, будто палкой натыканы. Это, наверно, козы бегали!

— Стенька, позови его! Сейчас мы его допросим!

— Только ты, Груня, его не ругай. Испугается — не скажет… Трофим! Как коз загонишь, приходи сюда! Мы тебе одну историю расскажем!

Трофим загнал коз и пришел. Он спокойно смотрел на них ясными голубыми глазами.

— Какую историю? — спросил он.

— Мы, Трофим, историю тебе потом расскажем, — с улыбкой сказала Груня, — а сначала ты нам расскажи.

— А про что?

— Ну, хоть бы вот про то, как у тебя козы убежали!

Трофим густо покраснел и насупил свои белые брови:

— Они не убежали.

— Ну, сегодня-то не убежали. А вот третьего дня?

Трофим мрачно молчал. Ему это «третьего дня» запомнилось очень хорошо.

…Трофим стоял один на бугорке среди желтых одуванчиков и ждал шмелиного меду. Девчонки уверили Трофима, что видели под большой липой шмелиное гнездо, полное меду, и сказали, что сейчас найдут это гнездо, принесут и они все втроем это мед съедят.

А козы — они хитрые. Особенно старая, с длинной серой шерстью и острыми рогами. Щиплет, щиплет траву, а потом поднимет голову и смотрит на Трофима своими желтыми глазами — следит за нею Трофим или не следит.

Трофим грозился хворостиной:

— Я тебе!

«Следит!» — соображала коза и снова принималась щипать траву.

Трофим ждал меду и глядел со своего бугорка туда, где сквозь молодую зелень ракитовых кустов светилась река. Там, возле переезда, ребята поставили забой.

«Небось теперь рыбы набилось! — думал Трофим. — Плотвы этой, язей!.. Сбегать бы посмотреть, может, козы не заметят!»

Но, оглянувшись, он вдруг увидел, что ни одной козы нет на пастбище. Горе взяло Трофима.

«Это не козы, а просто собаки какие-то! Так вот и норовят убежать. Ну, так вот и смотрят!»

Трофим вздохнул, вспоминая, как он выгонял в тот день коз из огорода, как они скакали и бегали по грядам… Хорошо хоть, что никто не видел!

И, не глядя на Груню, Трофим сказал:

— И третьего дня не убегали!

— Ну? — удивилась Стенька. — Значит, твои помощницы нам неправду сказали? Ну, погоди, вот я их сейчас позову да проберу за это!

— А они почем знают? — сердито сказал Трофим. — Их тогда и не было даже! Я все время один за козой по грядкам гонялся.

Груня и Стенька от души рассмеялись. И Трофим понял, что проговорился. Он отвернулся и молча пошел домой.

У Груни словно гора с плеч свалилась. Она весело вскочила:

— Стенька, пойдем в горелки играть! Пойдем ребят позовем. А сначала — к Ромашке!

— Ладно! И сейчас при всех хорошенько с ним посчитаемся — не разобрал, что у него на грядках козиные следы были, а скорей взъерепенился! Пускай ему при народе стыдно будет!

— Нет, Стенька, не надо, — сказала Груня, — уж я ему одному потихоньку скажу. Так будет лучше.

Груня и Стенька в этот вечер напрасно искали Ромашку. А потом Федя сказал, что Ромашка ушел в лес срезать удилище.

Груне так не терпелось рассказать ему все, объяснить, оправдаться — вот, как нарочно, нет его!

— Может, нам в лес пойти?

Но Стенька отмахнулась:

— Вот еще! Авось придет, волки не съедят!

За ужином Груня сказала отцу:

— Вот ругал меня за гряды… А это Трофимовы козы бегали.

— Да ну? — живо отозвался отец. — Значит, нашелся виновник? Ну, надо ему взбучку дать!

— Да нет, не надо! Ведь он нечаянно!

Отец не настаивал. И Груня видела — он очень рад, что это дело случайное и никакого зла тут нет.

Как-то особенно мирно и хорошо было в этот вечер дома. Спали с открытой дверью, потому что в сараюшке было душно.

И Груня перед сном долго смотрела на звездный краешек неба, мерцающий и таинственный.

РОМАШКА КОМАНДУЕТ

Утром первой заботой Груни было повидать Ромашку. Она пришла в ригу. Но оказалось, что Ромашка уже ушел к забоям.

Груня побежала на реку.

Утро было свежее. Пели жаворонки. Цветы на лугу открывались навстречу солнцу, а на каждой травинке висела светлая капелька росы.

Груня еще издали увидела Ромашку. Он прилаживал удочку возле кустов.

— Ромашка! — дружелюбно окликнула его Груня.

Ромашка быстро взглянул на нее, но не ответил, а продолжал делать свое дело, будто тут и нет никого. Груня усмехнулась:

— Ромашка, ты что говорил?

— Ничего не говорил.

— Ты говорил, что мы твои гряды испортили…

— Ну и что?

— А вот и не мы! Это Трофим. У него козы убежали. А он их сгонял. Вот как было! А ты ничего не разобрал! Ничего! И скорей — на нас! А товарищи разве так делают? Товарищи так не делают. Товарищи сначала узнают, сначала спросят. И товарищи если им говорят «нет» или «да», так они верят. А ты — и не спросил и не поверил! Эх, ты!

Груня не собиралась ссориться. Но против воли обида одолела ее. Она повернулась и, не оглядываясь, быстро пошла от реки.

Ромашка молча смотрел ей вслед. Но тут плеснула вода, удочка дрогнула, и все внимание Ромашки устремилось на нее.

Однако, вытягивая из воды жерлицу, на конце которой дергалась и металась узкая молодая щучка, Ромашка машинально повторял вполголоса:

— Трофим… Так бы и говорили сразу, что Трофим… А я почем знал?

Вытащив щучку, Ромашка беззлобно погрозил кулаком по направлению к деревне:

— Ну, подожди ты у меня, Белый Гриб! Я тебе бубны выбью! Запустил коз — так и скажи, что запустил. А людей в обман вводить нечего!

В этот день в огородах сажали последнюю рассаду. Ромашка еще хмурился, он не знал, как ему повернуть свои отношения с ребятами. Он чувствовал свою вину, а сознаться в этом не мог. Он делал ямки для рассады и поглядывал исподлобья то на Женьку, то на Груню. Что бы это им сказать? Вот сейчас он спросит, кто за рассадой ходил.

Ну и глупый вопрос! И так всем известно, что за рассадой ходили Федя и Козлик.

Пока Ромашка раздумывал, с чего бы ему начать, Груня сама обратилась к нему.

— Ромашка, — как всегда дружелюбно, сказала она, — ты ямки сделаешь и уйдешь? Или с нами сажать будешь?

— А чего ж я уйду? — мирным голосом ответил Ромашка, втайне обрадованный. — Конечно, сажать буду.

— Вот и хорошо, — сказала Груня. — А то тетка Елена просила подольше поработать сегодня, потому что рассады много…

Ромашка поглядел на голубовато-зеленую грудку капустной рассады:

— Рассады-то много. Только вот работают у тебя больно лениво. Кабы я бригадир был…

— А пожалуйста, — весело согласилась Груня, — вот бы мне-то хорошо было!

— Так ведь сразу нельзя, — возразил Ромашка, — это ведь снова выбирать надо… А вот помочь, если хочешь, помогу. С ними круче надо. Надо, чтобы они боялись. А ты что? Ты — как курица. Но подожди, я сейчас наведу порядок… Эй, Раиса! — закричал он через минуту. — Ты что — живая или мертвая? Шевели руками!

— А ты что за начальник?

— Вот и начальник. Работать надо… Федь, оглянись назад!

— А что? — спросил Федя оглядываясь.

— А то. Не видишь — что?

Ромашка подошел к Феде, неожиданно взял его сзади за шею и пригнул почти к самой грядке.

— Как сажаешь? У тебя рассада на боку лежит! Видишь теперь?

— Отпусти шею!

Федя высвободился из Ромашкиных рук и, надувшись, отошел к изгороди.

— Куда пошел? Сажай капусту! — крикнул Ромашка.

Но Федя не обернулся. Он стоял, обиженно посапывая носом, и ворчал:

— Что большой — то и шею гнуть? Подожди, я тебе припомню. Не буду капусту сажать, вот и все! Сажай сам!

— Раиса! — снова закричал Ромашка. — Ты опять спишь? Опять отстаешь?

— Ну и не кричи! — рассердилась Раиса. — Только и кричит! Как делаю, так и буду делать.

— Нет, не так будешь делать! А будешь делать, как я велю!

— Ох, какой!

— А вот такой! Будешь работать как следует или нет?

Раиса вскочила, швырнула в межу рассаду и решительно пошла с огорода.

— Ромашка, — негромко сказала Груня, — ну, что ты!

— Пусть идет, — ответил Ромашка, — все равно от нее толку нет.

Все молчали. Женька, усмехаясь, поглядывал на Ромашку, строил ему рожи исподтишка. А потом, чтобы развлечься, начал придумывать.

— Как вы думаете, что вырастет вот из этого корня? — спросил он.

— Кочан. А то что же?

— Из этого корня у меня вырастет дыня. Сейчас я скажу волшебное слово. Тише! «Фун-ти-брыня — вырасти дыня!» Готово! — И он проворно примял землю вокруг корешка.

Девочки засмеялись.

— А вот из этого вырастет у меня… хм… ананас! Тише! «Фун-ти-брас — будет ананас!» Готово!

Вдруг толчок в спину заставил его покачнуться. Ромашка стоял перед ним:

— Ты что это, на работе или фокусник на ярмарке?

Женька обозлился и, размахнувшись, ударил Ромашку в грудь.

Они вцепились друг в друга, как петухи.

Стенька подскочила разнимать их.

— Бросьте сейчас же! Бросьте! — кричала она и стучала кулаками по спине то одного, то другого.

Козлик со страху убежал в дальний угол, забился в смородиновый куст и глядел оттуда. Ромашка опомнился первый и выпустил Женьку.

— Очень надо с дураками работать! — сказал Женька и, сверкая черными злыми глазами, с пылающим лицом, пошел на другой огород, где работали взрослые.

Груня с сокрушением смотрела на потоптанную грядку, на испорченный корешок рассады, на опустевший огород.

— Вот как ты мне помог, Ромашка! Вот как ты мне помог! — сказала она. — Знаешь что?.. Лучше уж ты сажай капусту, Ромашка… А мне больше не помогай. Уж я как-нибудь сама.

— Как хочешь, — пробурчал Ромашка и отошел на свою борозду.

Груня вызвала Козлика из куста. Уговорила и умаслила Федю.

В этот день работали наравне с большими дотемна и очень устали. Еле заступы до дому доволокли.

Но зато завтра! Завтра — отдых! Больше никаких дел ребятишкам нет, гуляй, пока сорняки в огород не нагрянут!

ДЯДЯ СЕРГЕЙ

Стоял горячий полдень. Усталый и загорелый, заглянул в сараюшку солдат.

— Входи! Кто там? — отозвалась больная бабушка со своего сундука.

Солдат вошел, спустил с плеча котомку. Улыбаясь, подошел к бабушке; крупные белые зубы блестели на смуглом лице.

— Здравствуй, мама!

— Сергей! Сынок! — ахнула бабушка и протянула к нему руки. — Вернулся!

И заплакала.

Бабушка заплакала от радости, а солдат подумал, что, значит, в доме несчастье. Оглянулся — никого нет в сараюшке. И спросил нерешительно:

— Где же… народ? Живы?

— Живы! Все живы! Только я вот все хвораю. Простыла в ямах-то этих… Ведь мы тут от немцев ямы копали, прятались. Да я встану сейчас, всех позову… Ах ты, батюшки, радость какая!

— Значит, живы, мама? Все живы — сестра, зять, Груня?

— Все! Пережить тут пришлось… Слов нет!

— Но пережили! Выдержали! Нет, нет, уж ты, мама, не вставай. Я сейчас сам всех найду.

— А деревню-то, видал, как спалили? Одни березы стоят!

— Видел. Чуть мимо не прошел. Но это, мама, ничего. Лесу кругом много, отстроимся. Руки-то — вот они. Целы!

— Целы! А что спина осколком пробита — забыл?

— Э, спина, спина! Спину под рубашкой не видно!

Груня развешивала на кустиках только что выполосканное белье. Услышав знакомый голос, она бросила все рубашки и кофты на траву и побежала в сараюшку.

В дверях она застенчиво остановилась.

— Дядя Сергей… — сказала она шепотом.

— А, Грунюшка, здравствуй! — отозвался солдат. Он вскочил, стукнулся лбом о низкую притолоку и крякнул: — Вот так дом у вас! Ни встать человеку, ни выйти. А мать где? А отец? Пойдем, пойдем, поищем!

Груня засмеялась:

— А чего их искать-то? Вон они из лесу идут.

И побежала им навстречу:

— Дядя Сергей приехал! Дядя Сергей приехал!

Только один человек прибавился в деревне, а стало заметно веселее. Уж очень живой и расторопный был молодой солдат Сергей, Грунин дядя.

В первый же день он пошел с девушками таскать воду, поливать огороды. Обошел всю колхозную землю — и поле, где посеян овес, и картофельное поле, и капусту посмотрел.

А вечером бабы осаждали его вопросами:

— Ну как, Сергей, немец-то еще силен?

— Виден ли конец войне-то?

Как только заходил разговор о войне, у дяди Сергея сразу темнело лицо. Вспоминалось все пережитое, все, что пришлось вынести и увидеть.

Отвечал он скупо, сдержанно: конец войне тогда наступит, когда немца разобьем. Еще грозные бои будут. Под Орлом и Курском немец собрал большие силы. Придется повоевать. Но уж если с Волги погнали — погоним и здесь…

Ребята так и ходили за дядей Сергеем стайкой.

— Покажи медали-то… Что ж ты только ленточки носишь?

— Когда-нибудь покажу. А пока глядите вот на это. — Он показал желтую ленточку на правой стороне гимнастерки. — Вот это ордена стоит!

— Я знаю, — сказал Ромашка, — это тяжелое ранение.

— Правильно. Медали — за то, что хорошо воевал. А это — за то, что крови своей не жалел за Родину.

— А как тебя ударило, дядя Сергей? Осколком или бомбой?

— А раненого тебя на чем везли?

— Ох и дотошные! И все-то им нужно! Уходите вы от меня, потом расскажу!

Однажды ребята увидели, как Грунин отец и дядя Сергей прошли по улице с пилой и топорами.

— Это они пошли лес резать, — задумчиво сказал Ромашка, — избу ставить будут. Вот бы и нам надо с матерью!

— И нам бы, — негромко отозвалась Стенька, — да только у нас некому. Вот Трофим подрастет — тогда мы с ним лес валить будем.

— А когда к нам брат Виктор приедет, — гордо сказала Раиса, — он еще и не такую избу построит! Только вот лес возить — на чем? — добавила она, помолчав. — Лошадей-то небось председатель не даст. Пока себе не навозит.

— Значит, у одного только председателя изба будет, да? — вдруг спросил молчаливый Федя. — Так одна и будет стоять во всей деревне?

— А что ж? Очень просто, — сказала Раиса. — Лошадями кто распоряжается? Он! Вот и будет себе возить. А что же? Председателям хорошо!

— Грунь, правда? — Стенька обернулась к Груне. — Только вы одни строиться будете, да?

— А она почем знает? — вдруг заступился за Груню Ромашка. — И никто ничего не знает. Вот когда привезут бревна, тогда и увидим.

Груня в этот день снова пошла на старую усадьбу. На пепелище буйно разрослись седые лопухи и веселая, словно кружевная, крапива. Они совсем закрыли черные обломки пожарища. В палисаднике цвела сирень. Нижние ветки кто-то обломал — наверное, маленькие девчонки. А наверху празднично красовались лиловые цветы. Груня видела, как ветерок покачивал их, а потом уносил маленькие бледные лепестки.

— Сирень облетает, лето на порог ступило…

Это бабушкина примета. Старые люди все примечают — и как облака идут, к ведру или к ненастью, и как туман стелется, и как солнце садится… Это очень интересно — все примечать. Вот и Груня тоже кое-чему научилась от бабушки: сирень облетает — кончилась весна, лето на порог ступило.

Снова вспомнился разговор с начальником. Значит, начинается стройка! И Груня уже видела, как везут из лесу бревна, как складывают их костром вот тут, на усадьбе… А потом отец и дядя Сергей чистят их, обрубают… И вот — венец за венцом поднимается новая, совсем новенькая изба! Со смолкой!

Какие наличники у них будут? Наличники у них будут голубые с белым, как небо с облаками. Или нет — красные, малиновые, как иван-чай! Вот они с матерью убираются в новой избе, топят печку, вешают занавески… И по всем окнам ставит Груня баночки с цветами!

Груня покосилась на бурьян и улыбнулась. Где изба? Ее еще нет. Но она скоро будет. Уже ходят по лесу отец и дядя Сергей, уже звенит пила, трещат и валятся деревья. Для кого звенит пила? Для кого валят деревья?

— Для нас… — шепчет Груня, — для нашей избы. А как будет хорошо лежать бабушке в высокой горнице у светлого окна!

Но тут почему-то вспомнились Стенька и Трофим. А как же они? У них отец в госпитале, говорят — очень тяжело ранен, может, и домой не приедет… Как же они? Значит, пока Трофим не вырастет, они так и будут, как мыши, в соломе жить?

А тетка Федосья? Ей и вовсе некого ждать. А Ромашка?

И снова увидела Груня свою новую высокую избу с малиновыми наличниками, которая стоит и сверкает окнами над сиренью. Одна изба на всей улице.

А в деревне — по-прежнему бурьян да обгорелые трубы… Но как же тогда сможет жить Груня в своей новой высокой избе?

И, полная раздумья, она пошла спросить об этом у матери.

А мать сказала:

— Нам строиться? Что за спешка? У людей вон ребятишки маленькие, отец на войне, а то и вовсе нет отца… Вот им и надо избы в первую очередь, а мы и повременить можем.

И Груня увидела, как рухнула и рассыпалась ее новая изба с малиновыми наличниками… Сердце у Груни слегка сжалось. Но у других будут дома — и у них когда-нибудь будет. А чтобы один дом на пустой улице стоял — нет, лучше не надо.

В ДЕРЕВНЕ ПАХНЕТ СТРУЖКАМИ

И все случилось не так, как говорила Раиса. Пришла первая подвода из лесу. Но лошадью правила тетка Дарья Соколова, а не председатель. И не на председателеву усадьбу свалила она лес, а на свою. У тетки Дарьи не было мужиков в доме. Муж погиб на войне смертью героя. А у нее осталось четверо ребятишек, и самая старшая — кудрявая Анюта, Трофимова помощница.

Анюта ходила гордая и всем говорила:

— А у нас изба будет!

Веселое наступило время — зацвели луга, солнце грело по-летнему, а если выпадали дожди, то им только радовались: огороды польют. Появилась новая забота — нагрянули на огороды сорняки.

Огородница тетка Елена назначила норму Груниной бригаде — каждый день четыре часа полоть.

Ребятишки ходили полоть с утра. Болела спина, уставали руки, саднило ладони, исколотые молочаем, изрезанные пыреем. Но зато с обеда и до вечера убегали кто куда хотел — в лес, на луг, на реку.

Груня и Стенька собирали всех маленьких ребятишек и уходили с ними на реку. Купались в тихой мелкой воде, бегали по теплому песку, собирали на лугу столбечики.

А когда возвращались домой, слышно было, как стучат в деревне топоры. Это плотники пришли из района и взялись за дело.

— Анюта, слышишь? Тебе дом строят!

Анюта улыбалась и протяжно отвечала:

— Слы-ышу…

Как-то встретился с Анютой председатель и тоже спросил:

— Ну? Кому дом строят — как думаешь?

— На-ам… — отвечала Анюта и сразу начала улыбаться.

— А меня как — пустишь когда ночевать? Али уж не рассчитывать?

— Пущу-у…

— А Груньку?

— И Груньку-у… И Трофима. А Женьку длинноногого не пущу-у… Он меня пастухом зовет.

— Ну и пусть зовет, — сказал председатель. — Это очень хорошо. Значит, у тебя тоже своя специальность есть. Только ты смотри справляй получше свою специальность. Чтобы зря не говорили. А?

Анюта поглядела на него. Наверно, уж узнал, что она от коз убегает. Вот ведь какой — хромой, а все знает!

— Это все врут! Я справляю! Спроси Трофима!

И опять испугалась: а вдруг он и правда сейчас пойдет да и спросит?

Но председатель только усмехнулся себе в усы.

— Да я и так тебе верю — чего ж мне у Трофима спрашивать!

И пошел своей дорогой.

Анюта немножко постояла, подумала… Девчонки на реке… А потом хотели на косогор идти — говорят, там на припеке уже ягоды показались…

Но, подумав, она все-таки повернула на луг, где паслись козы и одиноко страдал Трофим.

«Конечно, справля-яю… — повторяла она сама себе. — А что ж? Обманываю? Конечно, справля-яю…»

Голые, омытые соком бревна лежали под солнцем. Они были светлые и желтые, как мед. Прозрачная смола стекала по свежим срезам.

Вечером, когда плотников уже не было на усадьбе, Женька и Ромашка вкатили одно бревно на кучку кирпичей и устроили качели. Бревно было длинное, почти все ребятишки уселись. Ну и радость у них была, ну и веселье! Такого крику и смеху давно уже не слышало село Городище.

А потом девочки придумали свою игру. Из чурок и щепок строили дворы, загоны, шалаши. Куклы из тряпок жили в шалашах. Квадратные чурочки изображали лошадей и коров. Девочки выгоняли свое стадо на лужок, рвали для стада траву, водили поить на пруд, а потом ставили в стойла. В эту игру можно было играть целый день.

КТО ПРИЕХАЛ?

Еще один человек пришел с фронта. Только этот человек не радость и не веселье принес с собою. Он принес с собой свое большое несчастье, понуренную голову и раньше времени поседевшие виски.

Неожиданно днем пришла из района подвода и остановилась среди деревни. С телеги слезла чужая женщина в белой больничной косынке. А потом слез солдат. Он слезал осторожно, на ощупь, хватаясь за руку женщины. Откуда-то быстро собрался народ.

— Кто?

— Кто приехал?

Солдат остановился, поднял голову, глядя куда-то поверх голов, и все увидели, что лицо у него в синих точках ожогов и что он слепой.

Все молчали — догадывались, узнавали.

Вдруг Трофим крикнул:

— Папка!

Солдат вздрогнул, протянул руки в сторону Трофима:

— Сынок!

И сразу зашумели, заговорили бабы. Крикнула и замолкла, будто у нее перехватило дух, Трофимова мать. Трофим подбежал к отцу, обхватил его колени. А солдат поднял его, прижал к себе и заплакал.

— Первый узнал! — повторял он хриплым от слез голосом. — Первый отца узнал! Ах, ты!.. Слепого… слепого отца узнал!

А потом поднял свое незрячее лицо и сказал:

— Ну что ж, здравствуйте, граждане. Вот какой я к вам нынче вернулся. Где тут родня-то моя? Ведите в избу — один ходить не могу.

— Здравствуй, Егор, — сказала Трофимова мать. Она вытерла фартуком слезы и старалась говорить веселым голосом: — Давай руку, вот она — я. Вся родня твоя тут, с тобой!

И радость и слезы одолевали ее. Она крепко обняла мужа, поцеловала его седые виски и слепые глаза.

— А Стенька где?

— И я здесь, папынька! — живо отозвалась Стенька. — Я тоже здесь. Только у нас избы нету, мы в соломенном шалаше живем. А потом всем миром будем избы строить. Тетке Дарье уже строят — плотники пришли!

— Ну что ж, в шалаш так в шалаш. Слыхал я, что тут немцы у нас погуляли… — Дядя Егор грустно покивал головой. — А уж избу мне вам теперь не построить… Отработался. Нахлебником стал.

И побрел к шалашу, куда повели его Трофим и Стенька. А мать шла за ними, утирая фартуком лицо.

С этого дня Трофима освободили от пастбища. Коз пасти послали Федю. Он был побольше, чем Трофим, и посердитее. Его и козы и девчонки-помощницы побаивались — не убегали куда вздумается.

А Трофим стал поводырем у слепого отца. Он всюду водил его за руку и очень гордился: раньше отец водил его за руку, а теперь он отца водит!

Вот они идут по дороге. Только что прошел дождь, солнышко блестит в лужах, теплый пар поднимается от земли. Они идут медленно: отец один шаг делает, а Трофим — три.

— Эй, отец, ты гляди, — кричит Трофим, — тут лужа!

— Это уж, брат, ты гляди, — отвечает отец, — а мне глядеть нечем. Сюда? Или сюда?

— Сюда, сюда! Эх ты, все-таки немножко шлепнул в лужу. Я тебя тяну, а ты не тянешься… Ты держись крепче за руку-то!

— Да уж я и так держусь!.. Трофим, — немного погодя сказал отец, — ты мне получше расскажи, каково наше Городище. Чьи-нибудь стройки стоят? Или уж так совсем и нет ни одной?

Трофим отвечал охотно. И так торопился, что сразу и не поймешь у него, что к чему.

— Ни одной стройки нету, скворец у Касаткиных живет, а в риге тоже живут. А скворец живет в скворечне, только ласточкам негде — они в кузне не живут, и в риге тесно, людей полно, и землянки они не любят…

— Подожди, брат, потише, — остановил его отец, — ты уж очень говоришь-то быстро — без точек, без запятых. И стройки тут и ласточки — все в одну кучу сложил. Дома-то у кого остались или нет?

— Ни у кого не остались. А Касаткины лес возят — только не на свою усадьбу, а на тетки Дарьину…

— Значит, мы идем не по улице? А так, по пустой дороге?

— Как это по пустой? А деревья-то стоят! И палисадники некоторые стоят. А нашего — нет. Порубили.

— А машины остались какие? Косилка? Веялка? Ну, хоть что-нибудь, а?

— Никакие машины не остались. Они были в сараюшке заперты, замок большой — с ведро!

— О?

— Ну да! А немцы не могли никак сшибить. Сшибали, сшибали ломом — и не сшибли. Взяли да под крышу огня сунули. Вот теперь там одни железные шины от колес валяются и всякие железки — гайки там, болтики… А машин нету. Все погорели начисто. Во как!

— А молотилка?

— И молотилка! Все сгорело!

Отец понурил голову и закрыл рукой слепые глаза.

Трофимов отец был слесарь и механик в колхозе, и все колхозные машины были когда-то на его руках: он следил за ними, чистил их, ремонтировал.

Трофим дернул его за руку:

— Ну, чего ты? Опять плачешь, что ли?

— Тут бревнышка нет ли? Посидеть бы… — хрипло сказал отец.

— Есть! Пойдем на новую стройку. Там бревна чистые!

Они долго сидели в холодке. Отец молчал и в ответ на какие-то свои мысли покачивал головой. А Трофим рассказывал обо всем — и о том, как сейчас стрижи просвистели, и о козах, которых он пас недавно, и о лошадях, подаренных колхозу, и о забое, в котором набилась уйма плотвы. И не заботился о том, слышит его отец или нет. Да и как же ему не слышать, если Трофим сидит рядом и говорит!

Отец долго молчал. Потянул ветер с лугов, теплый, густой от медовых запахов. Отец поднял голову, понюхал воздух:

— Трава поспевает. Надо косы бить… — И тут же опять понурился. — Людям — горячая пора. Работы — невпроворот, со всех сторон подпирает. А я вот сижу да на солнышке греюсь… Эх!

Отец горестно и безнадежно махнул рукой.

— Ну, чего ты! — сказал Трофим. — Что, думаешь, без тебя не справимся, что ли? Еще как справимся-то! Вот подрасту еще немножко — и пойдем со Стенькой лес валить. На стройку. Вот и дом будет. А ты все «эх» да «эх»! Во, во — гляди! Коршун планирует! Это он кур высматривает!

— Большой?

— Большой… Чего планируешь? Лети дальше — в Городище кур нету!

ВСАДНИКИ НА ГРАБЛЯХ

Созревал урожай, надвигалась тяжелая страдная пора. А урожай в этом году готовился небывалый. Может, оттого, что весна удалась спорая, может, оттого, что люди крепко потрудились над землей. А может, еще и оттого, что сеяли они в этом году семенами, присланными из района. А семена эти были сортовые.

И в огородах в этом году, кроме обычных овощей, насажали такого, чего сроду не видели и не садили: тыкву, сельдерей, какой-то особый сорт сладких помидоров, крупную сахарную фасоль. Садили все, что было прислано, лишь бы засадить побольше.

И словно в награду за все их страдания, за их неподъемный труд, и в полях и на огородах все так и лезло из земли, так и бушевало.

— Покос-то пора бы начинать, — как-то утром сказала Грунина мать, — погода стоит складная.

Отец только что пришел из лесу. Рубашка у него на спине потемнела от пота и прилипла к плечам.

— Рано еще, — ответил он. — Петрова дня подождать надо.

Но мать хоть и кротким голосом, однако очень настойчиво продолжала свое:

— А что тебе петров день? Скажешь — трава молода? Так пока косим — дозреет. А то гляди — рожь подхватит, а там овес. На наш урожай рук много надо — только поворачивайся! Да что я тебе говорю, Василий! Сам все знаешь.

— Тогда, значит, надо косы бить, — сказал отец.

— Да, видно, что так.

— Косы бить! Косы бить! — пошло по деревне.

К вечеру глухо и звонко застучали молотки по новым, еще не опробованным косам. И, тайно вздохнув, снова приняла свою бригадирскую заботу Груня.

— Давай нам грабли, председатель, — сказала она отцу. — Смотри, чтобы всем хватило.

— Сколько тебе граблей?

Груня подсчитала по пальцам:

— Десять.

— О! Куда столько?

— Ах да, Трофим выбывает! Ну, девять.

— Ступай отбери у кладовщика. Да не ломать — из трудодней вычитать буду. Лесхоз даром грабли не дарит. Слышишь, бригадир?

— Слышу, председатель.

Коротка летняя ночь. Еще не догорела вечерняя заря, еще не замолкли девичьи песни под березками у пруда, а уж на востоке чистым светом засветилась заря утренняя. Вставайте, городищенцы, берите косы, идите на луга!

Поднялись городищенцы, взяли косы и пошли на луга. Зашумела трава под косой, и ряд за рядом полегли на землю белые, лиловые и малиновые цветы.

А утром, когда солнце поднялось над лесом и осушило росу, на луг выехала веселая конница. Только всадники были невелики собой, одни вихрастые, другие с косичками, все босые, а вместо коней у них были грабли.

Впереди отряда скакала озорная Стенька. Она собрала маленьких ребятишек и, чтобы не скучно им было идти, придумала превратить грабли в коней.

А ребятишкам и в самом деле казалось, что это не их босые ноги бегут и скачут по тропке, а что несут их лихие легкие кони. Они размахивали хворостинами, кричали и погоняли коней.

Груня посмеивалась, глядя на Стеньку. Если бы не немцы — им бы теперь уже в пятом классе быть! А она с маленькими ребятишками на граблях скачет.

Всадники доскакали до скошенного и остановились.

— Пусть кони отдохнут, — сказал Ромашка, — а то запалить можно!

А сам подумал:

«Эх! Где-то наши лошади теперь! Вот бы я дал аллюру!»

На лугу далеко-далеко, до самой реки, лежала валами скошенная трава. Ребята перевернули грабли ручками вниз и принялись разбивать густые, чуть привядшие валы.

Груня окинула глазами свою бригаду — опять нет Раисы! Грабли взяла, а на работу не вышла.

«Ну, подожди же, — подумала Груня с досадой, — подожди! Вот как выведу тебя на собрании — так ты тогда узнаешь! Пристыжу тебя при всем народе!»

И не было на покосе Трофима.

Он видел, как веселая конница с криками помчалась по деревне, он долго глядел, как поднималась за ними по дороге невысокая пыль… Как бы он сейчас тоже мчался вместе с ними, как бы нахлестывал хворостиной своего коня!..

Но взглянул на отца, который одиноко сидел у соломенной стены шалаша, тихонько подошел к нему и уселся рядом.

В полдень ребята прямо с покоса убежали на реку. Сохло сено, раскинутое на припеке, сладкий запах травки-душицы плыл над скошенными лугами. А ребятишки плескались в реке, плавали, ныряли, доставали еле распустившиеся желтые кувшинки. Груня и Стенька из длинных стеблей кувшинок сделали себе красивые цепочки. На концах этих цепочек висели кувшинки — прохладные, твердые, как литое золото, цветы.

Анюта и Варюшка приставали к Груне:

— Достань и нам бубенчики! Достань и нам! Сделай цепочку!

Груня не поленилась, поплыла через омут на ту сторону, где среди круглых листьев и осоки покачивались на воде желтые речные цветы.

Очень легко и хорошо плыть через омут. Тело становится легким на глубокой воде. Груня плыла, слегка шевеля руками и ногами, ее светлые волосы тянулись за ней по воде. Ближе к тому берегу вода стала прозрачней, замерцал на дне белый песок, зашевелилась густая водяная трава. Груня опустила ноги и встала. Синие стрекозы стайками взлетали над осокой и белыми цветами стрелолиста. Груня тянулась за кувшинками, хотелось достать их издали — почему-то страшно было ступать в темную шевелящуюся водяную траву. Груня не любила в реке мест, где не видно светлого дна.

А девчонки кричали с берега:

— Вон ту достань! Вон ту, большую!

Груня нарвала кувшинок и поплыла с ними обратно. И снова вода обнимала ее своей прохладой, и несла, и поддерживала, и светлые волосы тянулись за ней по воде.

Целый день не вылезала бы из реки Груня!

Но Груня не вылезет — и девчонки не вылезут. И ребята проловят рыбу да провозятся с костром, пока их не позовут на работу. А кто должен на работу звать? Груня.

Неожиданно у реки появилась Раиса. Она шла и хромала. Нога у нее была завязана тряпкой. И, не дожидаясь, когда Груня спросит ее, она еще издали закричала:

— А как я на покос пойду? Ногу напорола гвоздем. Попробуй-ка с напоротой ногой по колкому походи!

— А вот как на речку — так пришла, — сказала Стенька.

— Да ведь вы на граблях ускакали! А как же я с напоротой ногой?

А Груня будто и не видела Раисы. Ей надоело ссориться с нею, надоело ее уговаривать. Но она твердо решила, что при первом же случае — будет ли собрание, придется ли отчитываться за свою бригаду — она перед всем народом покажет Раисину, наполовину пустую, трудовую книжку.

Ребятишки вернулись в деревню нарядные — в венках, в резных цепочках с желтыми подвесками. Солнце припекало им головы, но косички у девочек были еще мокрые, и желтые бубенчики на их головах и на груди еще были влажные и пахли рекой.

Трофим вышел на дорогу и молча глядел на них. Он вдруг почувствовал неодолимую тоску по реке, по воде, по столбечикам на лугу, по костру, который любят разжигать на берегу Женька и Ромашка… Как бы он побежал сейчас, да сбросил бы на ходу и штаны и рубаху, да прыгнул бы в воду с бугорка, и брызги над ним поднялись бы до облака!..

— Стенька, дай бубенчик! — сказал он.

— Ишь какой! — ответила Стенька. — Слазай да достань!

Но тут вышел из шалаша отец, держась рукой за соломенную стену. Он еще никак не мог привыкнуть ходить один с палкой. Не чувствуя тропочки, он шел прямо в разлатый ракитовый куст; еще немного — и наткнется на жесткие корявые сучья.

Трофим бегом бросился к отцу:

— Постой! Куда идешь-то? Постой! На куст напорешься!

Стенька вдруг покраснела, да так, что слезы проступили на глазах. Она подбежала к Трофиму, когда он уводил отца.

— Думаешь, правда не дам? — сказала она. — Какую хочешь цепочку бери! А хочешь, все бери!

Она сняла и с шеи и с головы все свои речные украшения и отдала Трофиму.

— А ты что все со мной нянчишься? — сказал Трофиму отец. — Шел бы и ты с ребятами купаться!

— Да, шел бы, — ответил Трофим, — а ты тут один забредешь куда-нибудь… Авось река-то не высохнет. Накупаюсь еще.

А потом, помолчав, сказал:

— Да я и в пруду искупаться могу. Только вот пиявки…

РЫЖОНКА ДОМОЙ ПРИШЛА!

Прошел слух, что возвращается колхозное стадо. Кто-то приехал из города, рассказывал, что видели городищенского пастуха Ефима. Будто бы недалеко от станции отдыхало в лесу стадо, а пастух стоял на дороге, ждал, кто пойдет с огоньком — прикурить, потому что спички у него в дороге вышли.

Говорили, что постарел Ефим, почернел, бородой оброс, а борода рыжая! Видно, повидал муки на дальних дорогах.

Но — говорили, поджидали, посматривали на выгон, а стадо все не появлялось. Так и перестали говорить. Может, ошиблись люди? Может, то вовсе и не Ефим был?

Да и некогда было много разговаривать. Покос стоял в самом разгаре. Сначала завернули пасмурные дни, хмурилось, моросило. Косари косили, а сушить негде было. А когда выглянуло солнышко да повеял жаркий ветерок, сырого сена было полным-полно. И на лугу и на лесных покосах. Не управлялись ворошить, не управлялись сгребать сухое. Сено с лугов не возили — и не на чем было возить и некуда было возить. Сарая не осталось ни одного. Складывали прямо на месте высокие крутые стога и торопились сложить их, пока хорошая погода.

В эти дни городищенцы забыли, как отдыхают. Даже ребятишкам некогда было поплескаться в реке. Сбегают, проплывут разок — да обратно. А без купанья не выдержишь — жарко, платье прилипает, сенинки, забившись за ворот, колются и щекочут.

Ребят часто посылали уминать стог. Стог сначала низкий, широкий, а потом он делается все уже, все выше… Становится опасно — того и гляди, сорвешься. А когда кто-нибудь — и чаще всего Женька — срывался и летел со стога вверх ногами, то и луг и лес гремели от смеха.

А Трофим по-прежнему один оставался в деревне. Он купался в пруду, выходил иногда на скошенную усадьбу, где Федя пас коз, сидел с ним на бугорке. Бегал на ближнюю стройку — строились Звонковы, Ромашкина семья. Бегал он туда за чурками для игры, за стружками на растопку. Иногда успевал поссориться или даже подраться с маленькой Анютой, которая все хвасталась, что у нее уже настоящий дом есть, а Трофим так и будет всегда жить в соломе.

Далеко от дома Трофим никогда не убегал. Чуть отец позовет его, а уж он тут, уж он слышит и бежит к нему.

Но случился и с Трофимом грех. Убежал он от отца да и забыл о нем до самого вечера.

Это было в полдень. Тихо и безлюдно было в деревне. Даже топоры не стучали — плотники отдыхали в жаркие часы. Плотно лежала пыль на дороге, неподвижно дремали старые березы. Отец уснул в холодке, свесив на руки свою поседевшую голову, а Трофим, разморенный жарой, сидел у пруда, болтал ногами в воде и смотрел, как от его ног бросаются врассыпную круглые черные головастики.

«А что, рыбы головастиков берут или нет? — лениво думал он. — Наверно, берут. Только как его на крючок наткнуть? Наткнешь, а он, пожалуй, лопнет…»

И вдруг в этой жаркой неподвижной тишине Трофиму послышалось, что где-то промычала корова.

«Что это? — насторожился Трофим. — Откуда-то корова забрела…»

Он прислушался. Но в деревне по-прежнему лежала глубокая тишина. Только жужжал шмель да невидимый жаворонок пел в небе.

«Показалось!» — решил Трофим. И снова начал приглядываться к головастикам: «Вишь, как они тепло любят, так и жмутся к берегу, где сильнее греет. Большие стали, вон и лапочки чуть-чуть показываются».

Тут опять промычала корова, но уже громко, отчетливо, протяжно. А вот и еще одна!.. Трофим встал, оглянулся. Улицу было не видно за шалашом, но Трофим ясно услышал какой-то шум, шелест травы, мягкий топот копыт по заросшей дороге. Трофим выбежал на улицу — и увидел, что в деревню входит стадо.

Впереди шла, покачивая головой, черная корова — рога ухватом, на ребрах клоки бурой, невылинявшей шерсти. За ней, теснясь и толкаясь боками, медленно и тяжело шли коровы и телки — желтые, пестрые, темно-рыжие… Безрогая телочка в белых чулках, пожелтевших и запачканных, все оглядывалась по сторонам, отставала, а потом, словно пугаясь, забивалась в самую середину стада… И вместе с пылью, поднятой копытами, вместе с ревом и мычаньем поплыл над деревней теплый коровий запах…

Трофим не сразу сообразил, чьи это такие исхудалые и запыленные коровы вошли в деревню, и замычали, и заревели на все голоса.

— Дом почуяли, — сказал какой-то мужик, почерневший от загара и заросший бородой. Он шел мимо Трофима, рубаха его была шибко потрепана, одежонка перекинута через плечо, а через другое плечо и через грудь был намотан у него длинный кнут.

«Пастух… — догадался Трофим. — Чей это?»

Но тут перед шалашом остановилась рыжая с белой головой корова и промычала нежно, негромко и каким-то очень знакомым голосом.

— Рыжонка! — вдруг закричал Трофим. — Ой, наша Рыжонка пришла! Наше стадо пришло!

И, не помня себя, Трофим помчался на луг, где бабы ворошили сено.

Он бежал по лугу и кричал:

— Дядя Ефим стадо пригнал! Коровы домой пришли! Наши коровы домой пришли!..

Побросав грабли, бабы сбежались к Трофиму. Все они были красные от загара, осунувшиеся от усталости, но оживленные, обрадованные, с заблестевшими глазами.

Нетерпеливые вопросы со всех сторон посыпались на Трофима:

— Сынок, а моя черная пришла?

— Все пришли или немного?

— А мою комолую не видел, пеструю, безрогую такую?

— А симменталки наши вернулись?

— А телочка там белоногая не бежала?

— А Буян пришел?

Трофим ничего не мог сказать. Он не разглядывал коров. Он и дядю Ефима-то не узнал — такой он стал черный да бородатый.

Молоденькая доярка Паня, Федина сестра, всплескивала руками и все повторяла:

— А я слышу — вроде коровы ревут! Ой, батюшки! Я слышу — вроде коровы! Да так сама себе не верю! Посмотреть бы, моих пригнал или нет!

А подруга ее, Шурка Донцова, дергала за рукав тетю Настасью:

— Пусти сбегать, а? Пусти сбегать!

Трофим оглядывался кругом, отыскивая мать.

— Она в лесу сено стогует, — сказала ему тетка Федосья. — Не бегай, это далеко, в Сече!

Но Трофим знал дорогу в Сечу. Да и как это он не побежит к матери и не скажет ей, что белоголовая Рыжонка домой пришла, что она остановилась возле шалаша и замычала — свое место почуяла, а что дядю Ефима он не узнал, думал: чей это мужик оборванный, обтрепанный да почернелый такой идет по деревне?

Трофим бежал по лесной тропочке, мимо скошенных и убранных полянок. Эти полянки были словно светлые зеленые горенки, окруженные молодым ельником, березками и высокими пушистыми цветами таволги, от которой пахнет медом.

Еще издали услышал Трофим голоса ребят. Что-то кричали, спорили. А потом вдруг засмеялись все сразу, да так дружно, что и Трофима смех пробрал. Он прибавил ходу и выскочил на широкую, затопленную солнцем поляну.

В зеленой тени, под большими елками, на высоком стогу гнездились двое — Ромашка и Стенька; они, видно, укладывали стог, вершили его. А внизу, под стогом, барахтались Женька и Козлик. Смех одолевал их, и они не могли встать. Груня и Раиса стояли, подпираясь граблями, и тоже смеялись.

— Он хотел Козлика спихнуть! — кричала сверху Стенька. — Он хотел Козлика!.. А сам оступился! Ногами по воздуху, как мельница, завертел!..

Женька встал, отряхнулся и увидел Трофима:

— Вот и Белый Гриб пришел!

— Ты зачем пришел? — крикнула Стенька. — А дома кто?

— Стадо пригнали, — сказал Трофим.

Сразу забыли и про Женьку и про Козлика. Стадо пригнали! Коровы домой пришли!

Стенька, словно с горы, скатилась со стога.

— А наша?

Но Трофим не стал больше разговаривать. Он увидел свою мать, которая выгребала из-под кустов траву и расстилала ее на солнышке.

— Мам! — крикнул Трофим. — Наша Рыжонка домой пришла!

Мать даже охапку выпустила из рук.

— Да ну? Да неужто правда? — И плачущим от радости голосом закричала куда-то в кусты: — Бабы! Бабоньки! Коровы домой пришли!

Бабы не знали, что делать. Сердце разрывалось: и домой броситься бы опрометью — и работу оставить нельзя!

— А давайте-ка управимся поскорее, — сказала Грунина мать. — Поскорей управимся — да домой!

Вот уж тут зашумело сено по лесу, замелькали грабли, полетели охапки на стога! Уж очень хотелось поскорее узнать, все ли коровы пришли — и свои и колхозные, дорогие светло-желтые симменталки, хотелось поскорее приласкать их, приветить…

Когда наконец собрались домой, через поляны уже легли густые зеленые тени. Трофим взял у матери грабли и, наверстывая свое, поскакал на них верхом. Давно уж он так не веселился — его лошадь брыкалась, становилась на дыбы, а он охлестывал ее веткой орешины, часто попадая себе по босым ногам.

Вдруг мать окликнула его:

— Трофим! А отца-то ты с кем оставил?

И тут же Трофимова веселость пропала. Он отца ни с кем не оставил и даже забыл ему сказать, что уходит от него. Не отвечая матери, Трофим молча умчался вперед. Бедный слепой отец, как он там один, без Трофима? Не случилось ли с ним какой беды?

ЧТО ДЕЛАТЬ ДЯДЕ ЕГОРУ?

А с Трофимовым отцом и правда случилась беда. Он проснулся, позвал Трофима, Трофим ему не ответил. Вдали он слышал голоса, кто-то громко и оживленно разговаривал, мычали коровы, какое-то движение слышалось в деревне, но ничего не мог понять. Очень хотелось пить, и он ощупью пошел под навес, где всегда стояло ведро с водой. Ощупью, с палочкой, он добрался до ведра, напился. А когда пошел из-под навеса, споткнулся о какой-то чурак, упал и ободрал об сучок руку. Так и сидел один до вечера, зажимая кровь рукавом, пока она не засохла.

Мать испугалась, увидев кровь:

— Егор! Что случилось?

— Да ничего. Поцарапался.

— А ну, покажи! Дай-ка я тебе завяжу. А ты слыхал? Корова наша пришла.

— Слыхал. Трофим сейчас был здесь, сказал.

— Только Буян не вернулся. Вишь, заболел в пути, прирезать пришлось. Жалко, хороший был бык. Да две телочки пропали… А так все пришли… Рыжонка меня все нюхала, нюхала, а потом как лизнет… — У нее дрогнул голос — Как лизнет прямо в лицо! Узнала!.. Ах ты, матушка моя!.. Да что ж ты, Егор, сидишь, голову повесил? Хоть бы порадовался с нами!

Но дядя Егор махнул рукой и прохрипел:

— Что мне радоваться? Сижу, как чурбан, целыми днями, один шагу ступить не могу. Радоваться! Живу, только людям мешаю!

Вечером, когда все угомонились на деревне, Трофимова мать пришла к Груниной матери. Груня чистила картошку на ужин и слышала разговор.

— Что делать с Егором? Посоветуй! — сказала мать Трофима. — Горюет, скучает шибко.

— Да ведь заскучаешь! — ответила Грунина мать. — От всего мира отрезанный. Дело ему найти надо. Работу какую-нибудь.

— А что слепой сделает?

— А вот подумать надо… Подожди, я к нему своего мужика пошлю.

— Да я его сама к твоему мужику направлю. Может, решат что-нибудь.

Дядя Егор и председатель встретились посреди улицы. Трофим держал отца за руку.

— Это ты, Касаткин?

— Я, Егор. Ко мне, что ли?

— К тебе. Давай поговорим. Просьба у меня…

Они все втроем уселись на бревне.

— Вот какое дело-то, Касаткин. Не могу я больше без пользы колхозный хлеб есть. Не могу, совесть мне не позволяет… Не найдется ли мне какой работы?

— Ну что ж! Раз совесть не позволяет, берись за дело. Я уж о тебе думал. А работы — как же нет? Работы сколько хочешь! Корзинки умеешь плести?

— Да плел когда-то. Только бы прутьев нарезать — сплету небось.

— Корзинки нужны. Крошни. А прежде всего веревки нужны… Ты веревки вил когда-нибудь?

— Не вил. Но попробовать можно. Люди вьют — может, и я совью.

— Веревки нужны, вожжи, супони… Лошадей у нас теперь прибавилось — двух из Шатилова прислали да двух из Корешков. Сбруя нужна. Тяжи нужны… А рук не хватает. Вот бы ты нас выручил!

Дядя Егор заметно оживился, приподнял голову, и даже лицо его как-то посветлело:

— Сделаю. Присылай льну.

— Ну вот и ладно. А насчет прутьев — не беспокойся. У нас в колхозе расторопная бригада есть. Скажу бригадиру — так они тебе целый воз прутьев нарежут!

С этого дня у Груни появилась еще одна забота — резать ивовые прутья и таскать их дяде Егору.

За прутьями они пошли в пасмурный день, когда сено разваливать было нельзя.

Груня и Стенька резали вдвоем — одна держала, другая подсекала ножом. Приходилось им лазить в гущу лозняка, с веток им на голову падали крупные холодные капли и проскальзывали за ворот.

Ромашка резал один, в стороне, — резал молча, усердно. Он всегда был молчалив и усерден в работе. А Женька балагурил.

Он кричал, что нашел гнездо с птицей, а никакого гнезда не было. Тогда он уверял, что птица только что улетела и гнездо унесла с собой.

Груня слушала его болтовню, молча собирала прутья, связывала их вязанкой и чуть-чуть улыбалась — ох уж и болтун этот Женька!

У нее было очень хорошо на душе. Сегодня с утра на их усадьбе заложили первый венец стройки…

ПАСМУРНЫЙ ДЕНЕК

Груня рано улеглась спать. На улице было сыро и темно. Она спала на сене в сараюшке, который пристроил дядя Сергей к их жилью. Эта постройка была из кольев и прутьев, а крыша — из еловых веток. Дождь шумел в густой хвое, будто нашептывал что-то… И под этот шепот сами собой смыкались ресницы и набегали теплые сны… Вот идет Груня по дороге, стоят по сторонам высокие малиновые травы и шумят. А где-то далеко слышен голос матери:

— Все льет и льет… Надо бы подождать косить… Трава погниет…

— Пожалуй, завтра народ в лес направлю… — Это отец говорит.

А где они? Голоса все дальше, дальше. А травы шумят, позванивают.

Шумно вздохнула под навесом корова и ударила обо что-то рогом. Легкие сны сразу разлетелись. И голос дяди Сергея, совсем близкий за плетеной стеной, негромко произнес:

— Там у овражка я елку заприметил. Ветром повалило. Аж на ту сторону перекинулась… Как мост над овражком. Вот бы осилить!

— Позови Настасью Звонкову — поможет.

Все затихло. Корова мерно жевала жвачку. Груня поцарапала стенку и шепнула в щелочку:

— Дядя Сергей… ты спишь?

— Сплю.

— Спишь, а разговариваешь?

— А ты чего скребешься?

— Дядя Сергей, я завтра с тобой в лес поеду. Мне хочется эту елку поглядеть… Я тебе помогать буду, сучья буду собирать, лошадь держать буду… Мне хочется эту елку поглядеть, как она — будто мост… Дядя Сергей, ладно?

Ответом был только глубокий сонный вздох.

«Все равно поеду, — подумала Груня и поглубже забилась в сено. — Только бы дождик перестал немножко…»

К утру дождь перестал. Сразу после завтрака дядя Сергей стал запрягать серого корешковского мерина в роспуски. Груня живо оделась в старую материну одежонку.

— Ты куда это? — спросил дядя Сергей. — Уж не в лес ли?

— В лес!

Дядя Сергей крякнул, затягивая супонь.

— Тугой хомут… А на чем поедешь?

— С тобой.

— На колесе?

— Да я уж примощусь!

— Ну мостись.

Дядя Сергей положил дощечку на роспуски, и Груня примостилась сзади. Мерин пошел крупной рысью. Серые комья полетели из-под копыт. Груня пригнулась.

— Эй ты, Серый! Не кидайся!

Но комки и брызги летели над головой, стукали по платку, по спине. Дяде Сергею тоже попадало. Он вытирал лицо ладонью и понукал:

— Но, но, не бойсь! Давай, давай!

Ехали полем. Воздух был влажный и теплый, от земли поднимался пар, сквозь облака мягко просеивалось солнце, и шмели гудели над сладко цветущим клевером.

Колеса мягко вкатились на лесную дорогу. А потом запрыгали по корням и заныряли по ухабам. Комки больше не летели из-под копыт — в лесу Серый шагал медленно и осторожно, разглядывая дорогу.

Груня смотрела по сторонам. Лес то подступал к самой дороге, то отходил, открывая полянки, на которых нежно синели высокие цветы дикого цикория. А под елками на тоненьких невидимых стебельках поднимались тройные листики кислички. И этих тройчаток было так много, что казалось, легкое рябое покрывало стелется и дрожит над самой землей.

Где-то недалеко послышались голоса. Вдруг затрещало, зашумело в древесных вершинах и сразу стихло. Груня поняла — повалили дерево.

— Наши?

— Да.

Впереди густо зазеленел овражек, набитый зарослями калины и бузины.

И Груня увидела елку, поваленную бурей. Она лежала, прямая и ровная, уткнувшись головой в малинник, а ее корневище вывернулось и поднялось над землей, словно огромная ступня.

Дядя Сергей остановил лошадь.

Кто-то мелькнул среди деревьев. Кто-то тащил охапку больших еловых сучьев с побуревшей хвоей, которая волочилась по земле.

— Ромашка! — крикнул дядя Сергей, бросая вожжи на спину лошади. — Эй!

— Эй!

Груня обрадовалась. И правда — Ромашка!

— Ступай скажи матери, что я приехал!

— Сейчас!

Сучья прошумели, и Ромашка исчез. Дядя Сергей достал топор. У Груни над головой запинькала синичка.

Груня похлопала рукой по стволу лежащей елки.

— Дядя Сергей, а мне что делать?

— А вот сейчас будешь сучья подбирать да таскать в кучку.

Дядя Сергей ловкими, точными ударами срубал сучья. Коротко звякал топор, и сук с одного удара падал на землю. Груня обжигалась о крапиву, брала их по два, по три под мышку, волокла наверх из овражка и складывала в кучку. Сучья дыбились, топорщились и все так и норовили то пырнуть Груню, то оцарапать ее жесткой хвоей.

По мягкому моху неслышно подошла тетка Настасья, Ромашкина мать; протяжно прозвенела пила, которой задела она за дерево.

— Давай корень отрежем, — сказал дядя Сергей.

Тетка Настасья молча подняла и поставила пилу на ствол елки. Дядя Сергей принял рукоятку, и пила сначала коротко махнула по стволу раз, другой, словно пробуя голос, а потом загудела ровно, плавно, ритмично. Не глядя, можно было знать, что пилят двое сильных, умелых людей, у которых даже самая тяжелая работа в руках поет.

Они работали молча. Лишь иногда бросали друг другу короткие, отрывистые фразы:

— Сергей, спина-то не болит?

— Ничего, потерпим.

— Может, отдохнешь?

— Распилим — отдохнем.

Груня не спеша перетаскала сучья. Потом подошла к Серому. Лошадь мотала головой и била ногами.

— Что, слепни заели?

Груня сломила густую осиновую ветку и принялась размахивать ею, отгоняя слепней.

— Что же ты только их гоняешь? Ты их бей!

Груня живо обернулась. Из осинника вышел Ромашка. Он был в отцовском пиджаке, карманы висели где-то возле колен, а рукава были завернуты. Мокрая кепка была сдвинута на затылок, и над крутым лбом торчали потемневшие от влаги вихры.

Ромашка подошел к лошади и с размаху хлопнул ладонью по ее груди.

— Смотри, — сказал он Груне, раскрывая ладонь, — во какие припиявились — вся рука в крови!

Огромные, головастые, слепни лежали у него на ладони. Он сбросил их, вытер об траву руку, но уже не отошел от Серого. Он хлопал его то по брюху, то по ногам, то по груди.

— У-у, кровопийцы!.. Гудят, как «мессершмитты» какие!

— Ромашка, — взмахивая хворостиной, кричала Груня, — куда ты под самые ноги-то лезешь? Ударит ведь!

— «Ударит»! Дурак он, что ли?

Чаще-чаще запела, зазвенела пила и примолкла. И в тот же момент с глухим стуком упал в траву отпиленный конец ствола.

— Отдохни, — сказала тетка Настасья.

— Надо, — улыбнулся дядя Сергей и сверкнул зубами. — Порченый конь шибко не бежит!

Он сел на пенек и стал свертывать цигарку. Тетка Настасья взяла топор и принялась счищать с бревен жесткую лиловато-серую кору. Свежий срез, светлый и круглый, глядел сквозь зелень, как луна.

— Во какую распилили! — сказала Груня.

Она присела недалеко от дяди Сергея и уставилась на него, встревоженная своими мыслями.

— Дядя Сергей, а что мне подумалось…

— Что же?

— Дядя Сергей… Вот мы землю копаем… Лес возим… Строимся… А ведь война-то еще не кончилась?

— Ну и что?

— Ну, а вдруг немец обратно придет?

У дяди Сергея слегка сдвинулись брови:

— Никогда!

Дядя старательно притушил окурок, встал и, разминая больное плечо, снова взялся за пилу.

— Что ж я сижу? — спохватилась Груня. — Хоть щепок набрать!

Из лесу шли пешком. Серый, покачивая головой, крепко упираясь ногами, тащил тяжелые бревна. Солнце прорывалось сквозь поредевшие облака, падало желтыми пятнами на ухабистую дорогу, на жесткую лесную траву — там острым огоньком вспыхнула росинка на листке, там засветилась янтарная головка бубенчика… Груня шла с охапкой щепок в фартуке, напевала что-то и весело поглядывала кругом.

ГОСТЬ С МЕДАЛЯМИ

Груня проснулась на рассвете. Пастух хлопнул кнутом против дома, словно из ружья выстрелил.

И тут же услышала разговор — мать разговаривала с соседкой Федосьей.

— У Цветковых парень пришел.

— Виктор?

— Виктор. Сегодня ночью пришел. Сейчас я корову выгоняла — Аннушку видела. Говорит, с медалями.

— Совсем или как?

— Ну, какое «совсем»! Еще война не кончена — как же совсем-то отпустят? Это уж если ранен тяжело, как вот наш Сергей. А этого — либо в отпуск, либо после болезни отдохнуть послали…

— Счастье людям! — вздохнула Федосья. — И живы… и в медалях… А мой лежит где-то в сырой земле — и могилки нет! А тут приходят, руки-ноги целы, да еще с медалями…

— А что же, тебе легче было бы, если бы этот тоже без рук или без ног пришел? — упрекнула ее мать. — Да тут только радоваться надо — пусть хоть кому-нибудь счастье. Да побольше, побольше бы этого счастья! А горя-то мы все и так уж хлебнули — не знаешь, как и сердце вынесло!

Груня открыла глаза. В стенах сараюшки светились лазоревые щели.

«Раисин брат пришел, — сообразила она. — Вот теперь будет Раиса задаваться! Теперь ее и вовсе на работу не пошлешь… А интересно поглядеть, какой он теперь стал, Виктор-то?»

Ласточка повторяла свою милую однообразную песенку. Сквозь щели тянуло свежестью. Рано еще… Груня получше закуталась в свое лоскутное одеяло и закрыла глаза.

Проснулась она лишь к завтраку. Стенька будила ее:

— Груня! Грунька! У Цветковых Виктор приехал!

— Вот так новость! — ответила Груня, не открывая глаз. — Я эту новость давно знаю.

— Откуда?

— Во сне видела.

После завтрака отец сказал Груне:

— Ты сегодня свою бригаду веди на луг. Там сено легкое, да и немного его — убирайте одни. А большая бригада пойдет на клевер.

Груня пошла собирать ребятишек. Ромашка и Федя уже стояли среди деревни с граблями.

Анюта и Поля-Полянка тоже приволокли грабли. Их от пастушни освободили — теперь в деревню вернулись настоящие пастухи.

Трофим тоже пришел. Отец был занят — он вил веревки, и Трофим ему был не нужен.

Вскоре пришел и Женька.

— Ребята, а Раису-то звать или нет? — нерешительно сказала Груня.

— Отчего же не звать? — удивился Ромашка. — Если брат приехал, так и работать не надо? Давай хоть я за ней пойду!

— Да давай хоть и я! — сказал Женька.

— Грунь, давай я сбегаю? — подскочил Козлик. — Я живо!

А Трофим глядел молча: кто пойдет Раису звать, за тем и он увяжется.

— И что это вам всем сегодня Раиса очень понадобилась? — сказала Стенька.

А Груня засмеялась:

— Ой, ребята! Ну и чудаки! Не Раиса им понадобилась — им уж очень хочется Виктора поглядеть. Да не торопитесь, увидите. Авось прятаться в кузне от вас не будет — выйдет на улицу!

И тут же, словно подслушав Грунины слова, в низеньких раскрытых дверях кузни появилась фигура военного.

Молодой сержант Виктор вышел на улицу и огляделся кругом. Солнце золотом и серебром зажглось в медалях, мягко засветилось в начищенных сапогах. Ребята притихли — вот так Виктор Цветков, какой важный стал!

А Виктор мерным шагом подошел к ним:

— Здорово, братва!

— Здравствуй!..

— Чего стоите с граблями? Кого ждете?

Ребята, переглянувшись, молчали. Груня покраснела.

А Виктор смотрел на них, еле сдерживая улыбку на пухлых губах.

— Вот так работнички! И этот тоже с граблями. Как тебя зовут, беляк?

— Трофим.

— А! Егоров сынок! А эти две пичужки чьи? Подросли за войну — никого не узнаешь!

— Это Анюта Дарьина. А это Полянка, Миронова внучка.

— И все на работу собрались? Ну молодцы, ребята!

Виктор, не вынимая рук из карманов, нагибался к маленьким, смеялся, а медали тонко позванивали на его темно-зеленой гимнастерке.

— Так кого же вы ждете? А?

— Вашу Раису ждем, — вдруг решившись, сказал Ромашка. — Всегда канителится.

— Раиса! — закричал Виктор. — Ну, ты что ж там сидишь? Не видишь — люди ждут?

Раиса вышла, не спеша взяла грабли, прислоненные к стене кузни.

— Нехорошо, — сказал Виктор, — очень даже нехорошо. У нас бы тебе за опоздание живо наряд дали.

— Мы сегодня на луг, ребята, — сказала Груня, поднимая грабли на плечо. И, уходя, улыбнулась Виктору, словно это был ее родственник, а не Раисин: — Приходите к нам на луг — покосничать!

— Приду! — весело ответил Виктор. — Обязательно приду! Готовьте грабли!

Дня два покрасовался по деревне молодой сержант, а на третий снял с себя гимнастерку с медалями, вместо нее надел голубую майку, а вместо начищенных сапог — тапочки и пошел с колхозниками косить клевер.

После обеда, когда Виктор отбивал косу, Раиса подошла к нему и стала рядом, прислонившись к березе. Она медленно заплетала волосы и, не глядя на Виктора, ждала, когда он заговорит. Но Виктор, не отрываясь, стучал молотком по краешку лезвия и был этим очень занят.

— Зачем-то гимнастерку с медалями снял, — не глядя на брата, сказала Раиса, — зачем-то косить пошел!

Виктор быстро взглянул на нее:

— Это про кого?

И опять застучал по косе. Раиса вытащила из кармана узенькую синюю ленточку и сердито встряхнула ее.

— Как будто он колхозник! Не пойдешь косить — никто и не заставит. Не имеют права.

Виктор легонько потрогал большим пальцем сверкавшее на солнце лезвие.

— А я сам себя заставлю! Вот ты и то работать ходишь, а я буду дома сидеть?

— А я захочу и не пойду, — проворчала Раиса. Но так тихо, что Виктор ее не расслышал.

И когда он ушел, продолжала:

— Сам себя заставляет! Вот чудной у нас Виктор. Если бы ко мне Грунька не привязывалась, я бы ни за что на работу не пошла. Пошла бы на луг за столбецами, искупалась бы… С маленькими ребятишками поиграла бы. Они смешные: что скажешь — верят, куда пошлешь — всюду бегут… Ну, а потом повязала бы кружева… Ах, хорошо бы кружева связать, но крючка нет и ниток нет… Были бы у меня нитки и крючок — вот бы я сколько кружев навязала! Но вот в поле на работу ходить — ой, да никогда не стала бы!

РАИСЕ СОВЕСТНО

Виктор очень скоро подружился с городищенскими ребятишками. В первый же свободный вечер, когда еще не погасла заря, а уже засветились первые звезды, он пришел к двум подружкам — Груне и Стеньке — на бревнышко под сиренью.

— Ну, девчата, как работали?

— Ничего… — сдержанно ответила Груня.

Груня сидела опустив глаза, а Стенька хихикала и пряталась за ее плечо.

— Небось грабли бросили, а сами за ягодами?

— Да, как же… А сено убирать кто будет?

— Ба! А вам-то что? Ваше дело — в куклы играть!

— Да, как же!.. А скотину чем кормить? Тогда и коровы подохнут…

— Ну и пусть!

Груня сердито подняла голову. Но, взглянув на Виктора, поняла, что он шутит, дразнит ее, и они оба засмеялись.

Женька увидел, что Виктор сидит с девчонками, и тут же присоседился к ним. Откуда-то взялся Козлик. Потом пришел и Ромашка. Раиса тоже хватилась брата, прибежала, оттеснила Груню и села в середочку между ней и Виктором.

Женька стеснялся недолго.

— Ты гвардеец?

— Гвардеец. А ты по чем узнал?

— Как по чем? А значок-то?

— Молодец. Понимаешь.

— А медаль у тебя за что?

— За отвагу. За то, что когда немец на меня пикировал, я от своего орудия не отошел. Он в меня бомбы бросал, а я в него стрелял. Одного сшиб. Другого сшиб. А третий притрафился — и в мою батарею. Как бахнул — так вся батарея и разлетелась. И я сам на воздух поднялся — думал, конец. Да вот отлежался в госпитале, ничего. Поеду скоро опять добивать фашистов!

И едва Виктор умолк, на него, как горох, посыпались вопросы:

— А как же ты взлетел-то?

— А шибко тебя об землю ударило?

— Сам встал или потащили тебя?

— А страшно было?

И Виктор не отмахнулся, как дядя Сергей. Он рассказывал долго, подробно…

Когда завыла над головой бомба, он уж знал, что ударит сейчас в его расчет. Это была страшная минута. Но он все-таки стоял у орудия и стрелял, и его бойцы стреляли.

Когда бомба ударила, его вдруг подхватило, перекинуло через орудие и швырнуло на землю… И показалось ему, что у него нет ног — совсем он их не чувствовал… Приподнялся на руках: хоть и нет ног, а отползать надо. И потащился на руках… Протащился сколько мог да и упал. Тут подбежал санитар:

— Где больно? Куда ударило?

— Не знаю. Посмотри ноги…

Ну, оказалось, ничего. Цел остался. Ноги только онемели. Полежал в госпитале — отошел…

Долго сидели ребятишки, пока не вышла Грунина мать и не позвала ее домой. Тут и Виктор спохватился:

— Ну, я пойду к девчатам, а вы — марш по домам!

— А завтра еще придешь?

— Обязательно!

И когда он, насвистывая песенку, пошел к девушкам на канавку под березами, ребятам казалось, что он от них и не уезжал никогда — свой, городищенский, Виктор Цветков.

Они вспомнили, как Виктор, бывало, водил лошадей в ночное, как он однажды разогнал жеребца да и слетел с него среди деревни. Девчонки тогда совсем его засмеяли!

Вспомнили, как с черной клеенчатой сумкой бегал Витька Цветков в школу… А потом ушел учиться в район, в десятилетку… Тут уж его стали редко видеть, только по воскресеньям. Пробежит по деревне на лыжах — и нет его. Но лишь растает, бывало, снег, лишь обсохнет земля — в первый же праздник с утра появляется Виктор на зеленом выгоне с футбольным мячом. И вот уж тогда крик стоит, вот уж бой идет на выгоне! Азартная команда была!..

И вспомнили они городищенских ребят, ушедших на войну: Кольку Миронова, убитого под Ржевом, старшего Ромашкина брата Ваню, пропавшего без вести… Вспомнили кудрявого Ганю Горелкина, Ваську Жучка, плясуна и забияку, Павлика Лукошкина, румяного и тихого, как самая тихая девушка… Сражаются они на разных фронтах. Изредка то от одного, то от другого залетает в Городище письмецо.

А Виктор, уходя от ребятишек, и сам как-то неясно понимал, где его товарищи: там ли, под березами, или тут, на бревнышке. Ему показалось, что совсем недавно он сам был вот такой же загорелый парнишка в подсученных штанах, с вихром на макушке.

Виктор часто рассказывал ребятам о войне. О тяжких боях, когда орудия грохотали по многу часов подряд и снаряды рвались, как бешеные, и не давали носа высунуть наружу… О том, как иногда суток по десять не видели крыши над головой, спали прямо на снегу и костров не разводили, чтобы не выдать себя врагу…

О дальних переходах рассказывал, о том, как, смертельно усталые, шли они в весеннюю распутицу по колено в снеговой воде.

Рассказал им, как он подорвал два танка у генерала Гудериана. А потом прямо под носом у врагов, замаскированный, пробрался к мосту и взорвал его. Немцы к реке подходят, а мост кверху летит!

Ребята слушали, не сводя с него глаз. Особенно Женька. Военная слава Виктора ошеломляла его.

— Виктор, а воевать страшно?

— Наверное, страшно. Не знаю. Когда бой идет, об этом не думаешь.

— Эх, мне бы пушку! Самую большую бы!

— А почему большую? Ловчее под нее прятаться?

— О, я бы не прятался! Я бы им бабахнул как следует. Вот здорово такая бьет, наверно, а?

— А «катюшу» не хочешь?

У Женьки даже дух захватило:

— О! Кабы мне «катюшу» дали — я бы их засыпал! День и ночь палил бы!

А Раиса гордилась. И так важно держалась, будто не Виктор, а она подбила Гудериановы танки, будто не Виктор, а она стояла у зенитного орудия под вражеским огнем.

И когда Груня звала ее на работу, она не упускала случая, чтобы сказать:

— А что ты хозяйничаешь? Что твой отец председатель? Подумаешь! А мой брат Гудериана победил!

Виктор не обманул ребят — пришел к ним на покос. Было очень жарко, всех разморило, сено было душное и тяжелое — долговязая лесная трава. Но когда увидели, что идет к ним Виктор со своими большими граблями, то сразу подбодрились. Ожили, загомонили, как птичий выводок.

— А ну-ка, дай я охапочку наберу!

Виктор размахнулся граблями, чуть не целую скирдушку пригреб к ноге, поднял охапку выше головы и понес… Сразу четверть лужайки опустела.

— Вот так охапочка! — засмеялась Стенька и присела от смеха. — Вот так охапочка!

— Скорей вал заваливайте, — кричала Груня, торопливо работая граблями, — скорей! А то Виктору набирать нечего!

Ребята все сразу со смехом бросились заваливать сено. А Виктор подошел, взмахнул граблями раз, другой, третий — и опять весь вал загреб и понес в скирдушку.

— Скорей! — снова закричала Груня.

И снова, толкаясь и смеясь, торопились заваливать…

Ребятишки раскраснелись, запыхались, волосы у них взмокли от пота, у Ромашки вихор так и торчал кверху — словно его корова со лба лизнула. Но зато сено убрали так быстро, что и сами удивились.

— Во как! Будто ветром подмело!

— А вы, как я погляжу, работать умеете, — сказал Виктор. — Ничего, проворные!

— А то как же! — отозвалась Стенька. — А то разве не умеем!

— Еще и не такие работы делали, — вытирая лицо подолом рубахи, прогудел Ромашка. — Мы весной поле под овес заступами вскапывали… А это что!.. Гулянки!..

— Заступами под овес, — задумчиво повторил Виктор. — Да… Это, пожалуй, не легче, чем нам на фронте…

Карие глаза его вдруг стали ласковыми.

— Ах, ребятишки, — сказал он, — вы еще и не знаете, какие вы большие герои!

Раиса только фыркнула:

— Герои! С граблями да с лопатами!

Виктор посмотрел на нее неодобрительно:

— А ты думаешь, что герои только с винтовками да с пулеметами и бывают?.. Ну, а что ж тот овес — уродился? — спросил Виктор.

— А пойдемте посмотрим! — живо ответила ему Груня. — Поле недалеко!

Женька подскочил:

— Пойдемте! И то, давно на том поле не были!

— А что там смотреть? — лениво сказала Раиса. — Тащиться туда!.. Ну, овес и овес — чего интересного?

— Тебе, конечно, смотреть неинтересно! — сказал Ромашка. — Ты поле не копала, так чего ж тебе на овес смотреть?

— Как это не копала? — задористо начала Раиса, но слегка покраснела и умолкла.

Виктор с удивлением поглядел на нее.

— Немного, — продолжала она, — но все-таки…

— Ну, пойдемте, пойдемте! — закричала Стенька. — А то скоро сено сгребать.

И все нестройной гурьбой пошли на поле.

Овес был недалеко, на бугре за деревней. Еще издали видно было, как блестит и переливается овсяное поле, как идут по полю медленные серебристые волны. А когда подошли ближе, овес встал перед ними густой синеватой стеной, и тяжелые чеканные кисти его, казалось, погромыхивали под ветром.

— Вот это овес! — закричал Женька. — Вот так богатырский овес! Это все потому, что я копал да разные слова приговаривал: «Уродись ты, овес, чтобы ты высокий рос, чтоб ты рос-перерос, выше елок и берез!..» Вот он и вырос!

— Приговаривал! А что ж мы не слышали?

— А я шепотом!

— Вот теперь и лошади сыты будут, — негромко сказал Ромашка.

— А как руки болели тогда, — вспомнил Козлик, — даже плечи не разогнешь!

Виктор задумчиво поглядел на ребят, на каждого отдельно. И спросил как бы про себя:

— Болели?

— О, еще как! — тихо сказала Груня.

— «О, еще как»! — засмеялся Женька. — А все, бывало, не сознавалась!

Груня засмеялась тоже:

— А мне и нельзя сознаваться — я ведь бригадир!

— Ты бригадир? — удивился Виктор. — Как же я до сих пор этого не знал? А ведь я думал, бригадир — Ромашка. Я даже и не спрашивал!

Виктор глядел на Груню и как-то еще не верил. Эта тихая тоненькая девочка несет такую трудную заботу и справляется.

— Но ведь ты же и сама работаешь?

— А как же! Я еще всех больше работать должна. Ведь на бригадира-то все смотрят!

— У вас, значит, и трудовые книжки есть?

— А как же! Конечно, есть. Вот они, со мной. — Груня легонько хлопнула по своему туго набитому карману. — Я их всегда с собой ношу, чтобы тут же, в поле, записывать. А то забуду еще.

— А ну, покажи мне ваши книжки! — Виктор протянул к ней руку. — Покажи, покажи!

Раиса как-то встрепенулась, словно хотела встать между ним и Груней. Но Груня уже отколола булавку, которой был зашпилен карман, и подала Виктору стопочку маленьких учетных книжек:

— Вот. Все здесь!

Виктор не торопясь просмотрел книжки и особенно внимательно просмотрел Раисину книжку, всю перелистал.

Раиса, отвернувшись, молча перебирала пальцами шуршащую овсяную кисть.

Виктор отдал книжки Груне:

— На, убери. Молодец, бригадир!

А потом повернулся к сестре. И никакой ласки, никакой улыбки не было у него в глазах.

— Эх ты, работница! Книжка-то пустая совсем. Хоть бы ты подруг постыдилась.

Раиса не подняла головы, не подняла глаз. Она покраснела до бровей и, закусив губу, резким движением обрывала овсяные зерна.

«Вот тебе! — подумала Груня. — Это тебе за все!»

Но тут же ей стало жалко Раису.

— Вы ее не ругайте, — сказала Груня, — она теперь лучше работает… Она привыкает…

Но Виктор, не взглянув на Раису, сунул руки в карманы и пошел вперед по узенькой белой дорожке.

— Я бы на ее месте сквозь землю провалилась! — шепнула Груне Стенька. — Прямо сквозь землю провалилась бы!

Ребята в молчании гуськом потянулись за Виктором. Раиса шла сзади всех и ни на кого не глядела.

МЕЧТЫ

Проходили дни, неудержимые, яркие летние дни: солнечные, залитые жарой, полные движения и работы, и тихие, пасмурные, когда отдыхали руки, но осаждали заботы о намокшем сене, о созревающем урожае. А урожай уже стоял у ворот, могучий, веселый и грозный. Хватит ли рук убрать рожь, успеют ли за погоду ухватить яровые, не застигнет ли мороз картошку в поле?

Рук мало, лошадей мало, машин нет — ни жатки, ни веялки.

Но глаза страшат, а руки делают. Хоть и охал от дум по ночам Грунин отец, однако дела шли своим чередом. Побелела рожь — весь колхоз ушел на жниво. Что дороже хлеба в крестьянском хозяйстве!

А сено оставили на ребятишек. Уж не маленькие, грабли в руках держать умеют — уберут, насколько сил хватит!

И ребятишки убирали. Даже небольшие стожки сами складывали. Рано узнали они, как болят руки и плечи после тяжелых охапок, как от граблей больно вздуваются и лопаются пузыри на ладонях… И ссорились они на работе, и мирились, и пели, и радовались… А иногда и плакали от какой-нибудь беды. Напорет кто-нибудь ногу на вилы, или неустойчивый стог ветром опрокинет, или на пчелу наступит какой-нибудь человек — вот и беда!

А главное — крепко дружили. И ни ссоры, ни драки не вредили этой бесхитростной ребячьей дружбе.

Виктора проводили. Он уехал на девятый день — хотя отпустили его на четырнадцать. Мать плакала, не пускала его:

— Куда ты! Ведь начальники велели тебе отдохнуть — ну и отдохни!

— Я уж отдохнул, мама! — отвечал Виктор. — Отдохнул. Все! Не могу больше. Люди воюют, а я, здоровый бугай, буду дома сидеть?

Дед Мирон утешал тетку Анну:

— Чем скорей фашиста прикончат, тем скорее домой вернется!

— Вернется ли? — плакала тетка Анна.

— Вернусь, мама, вернусь! — отвечал Виктор. — И чего ты плачешь? Что ж, по-твоему, мне за горном в кузне схорониться да сидеть, пока мои товарищи немца бьют?

— Да я не говорю! Кто ж это говорит — схорониться!

Виктор много не разговаривал. Собрал свою котомку, обнял мать, простился с колхозниками и пошел. В этот день он был не такой румяный, как всегда, и улыбки не было на пухлых губах. Уходя, он в последний раз оглянулся на свою мать. Она, обливаясь неудержимыми слезами, неподвижно глядела ему вслед. Он понимал: мать не может не плакать, когда сын уходит из дому, может быть, навсегда.

Ребятишки провожали Виктора до самого шоссе, до того места, где когда-то весной, в грязь и холод, сгружали картошку с машины. Всем было грустно.

— Вы там поскорее с немцем-то! — говорил Женька. — Разбивайте его дотла!

— Разобьем, конечно, — отвечал Виктор. — Вы посмотрите, что делается, ребята! На Брянском фронте наши наступают. Слышали? Упорные наступательные бои! Отборные части немецкой армии разгромлены! Орел взят… Белгород взят… А вы говорите! Уж теперь погнали, так назад не пустим!

— Напиши нам письмо, — попросила Груня.

— Обязательно напиши! — твердо сказал Ромашка.

— Обязательно напишу, ребята! Ну, давайте прощаться. Машина!

По шоссе шла грузовая машина. Виктор поднял руку, машина остановилась. Он живо влез в кузов, помахал рукой:

— До будущего года!

И умчался.

Ребята стояли и глядели вслед до тех пор, пока не улеглась пыль на шоссе. А потом, примолкшие, пошли домой.

Раиса плакала. Груне тоже очень хотелось заплакать, в серых глазах ее так и бегали слезинки.

— Давайте, будто мы танкисты, — сказал тогда Женька, — и будто мы едем в танках на фронт! Р-р-р… Смирно!.. Внимание! Враг перед нами!

И все зашумели, будто танки. Палили по врагу из пушек, строчили из пулеметов. И не заметили, как снова смех и веселье вернулись к ним.

День за днем проходил август, красивый, богатый месяц. Кое-где на березах замелькала желтизна, будто солнечные брызги застряли в темной зелени. Уже подрывали понемногу молодую картошку на огородах, уже приносила мать к завтраку и к обеду пучки зеленого лука с грядки и выкладывала из фартука на стол только что собранные, еще мокрые от росы огурцы…

В полях, тихих и жарких, больше не пели жаворонки. Только ходил ветерок по яровым и озимым хлебам да солнце старательно пригревало и золотило колосья. Овес был еще зеленый, почти синий к корню, но кудрявые головки его уже посветлели и начали желтеть… А рожь стояла вся светлая, вся желтая и клонилась книзу и шуршала сухим жестким колосом…

На десятый день августа Груня сказала своей бригаде:

— Ребята! Сегодня сено — последочки. Уберем — и все! А завтра — в поле, снопы подтаскивать.

Сено пышным серо-зеленым лоскутом лежало на лужайке. Груня первая шла в ряду — подхватывала граблями легкие клоки и перебрасывала на другую сторону. За ней шла Стенька. За Стенькой — Раиса. А уж дальше начинался мальчишеский ряд. Ромашка шел последним и ворчал, что ему с граблями повернуться негде, что ему просто ходу не дают.

Зато, когда поворачивали обратно, первым оказывался Ромашка. И тут уже он, раскрасневшись, как клюква, из сил выбивался, чтобы обогнать ребят, и уходил от них вперед шагов на пять.

— Я вас попарю! — бурчал он. — Работать так работать!

Пока сохло поворошенное сено, ребята уселись и улеглись отдыхать в холодке, под большой старой березой, которая одиноко стояла на краю лужайки. Тянуло ветерком, чуть-чуть играли над головой мелкие березовые листья. Груня сидела, прислонившись к стволу, и глядела на светло-желтую дранковую крышу тетки Дарьиной избы, которая уже поднялась над палисадником.

Вот и строится Городище… Вот и не надо разбредаться в разные стороны. И новая изба с малиновыми наличниками не приснилась ей — нет, крепкий сруб из чистых округлых бревен венец за венцом растет на пепелище.

В ту же сторону глядел и Ромашка. Он тоже видел Городище, он видел даже стены своего нового дома. Но мысли его были о другом…

— Вот был бы я председатель, — вдруг сказал он, — я бы…

Все дружно рассмеялись:

— Ох, уж и председатель! Ну и председатель!

— А что ж? Я бы…

— Ты бы сразу весь колхоз и разогнал! — сказал Женька. — Тому — стукушку, тому — колотушку!.. Живо управился бы!..

— Дураки! — беззлобно сказал Ромашка. И, закинув руки за голову, стал глядеть в небо.

Но, помолчав, продолжал:

— Я бы таких лошадей завел! Я бы таких лошадей! Они бы у меня из упряжки рвались. Эх, видел я жеребца в совхозе — Бронзовый зовут. Темный, карий такой, блестит, будто маслом смазанный!.. Голову поднял — не достанешь! А глаза так и сверкают, как молния. А как запрягли — эх, буря мглою небо кроет! Как подхватил с места, только сиди! Вот такого жеребца я завел бы, а рабочих лошадей полный двор наставил бы. Они бы у меня сытые были, крепкие. Никакого воза не боялись бы!

Женька живо приподнялся и сел на старую кротовую кочку.

— А я бы… я бы нет! Я бы сразу всякие машины завел. Я бы сейчас, как весна, на пашню трактора двинул бы, каждый по шесть лемехов, да две бороны сзади… В одну сторону прошел — шесть борозд, в другую — еще шесть борозд. Пошли, загудели — только лемеха посверкивают!

— Тракторам-то бензин нужен!

— А лошадям-то овес! Не все равно? У меня бы дня три-четыре — и все в поле зачернело бы. Сей! Ну уж, а сеять, конечно, тоже не с лукошком бы вышел. Сейчас бы у меня сеялки пошли, они бы у меня семена-то по полю по зернышку разложили бы… Ну, а уж осенью — пустил бы я комбайны по полю, как корабли по морю! Уж душа не дрожала бы, что рожь осыплется, — только мешки подставляй.

— Понимаешь ты! Лошадь — живое существо! Ведь она все соображает, всякую дорогу помнит… Ведь с ней разговаривать можно. Поглядит на тебя глазом — ну, только слова не вымолвит! А машины что? Железо да дерево!

— А ты много понимаешь! А машина разве не соображает? Побольше, чем твоя лошадь, соображает. А еще и побольше, чем человек, и нигде не ошибется. Вот попробуй-ка сделай, что машина сделает!

— Но ведь лошадь ласку чувствует!

— А машина не чувствует? Вот не смажь ее да не походи за ней — она и работать не будет. Эту, брат, тоже не обманешь. Нет, был бы я председатель — у меня все хозяйство на машинах ходило бы, даже воду из колодца у меня ведра сами доставали бы.

Груня сорвала цветок журавельника, который ютился у самого ствола березы.

— А если бы я была председатель, — сказала Груня, разглядывая желтые тычинки в голубом венчике, — я бы и машины завела и лошадей. Пускай бы все работали. Косилка косит, а лошадь ее тащит…

— Может и трактор тащить!

— Нет, не может трактор. — Груня отбросила голубой цветок. — Он своими шипастыми колесами все луга покорежит. И сено из лесу — на чем повезешь? На лошади. А хлеб сдавать на чем везти? Опять на лошади…

— У меня бы хлеб на грузовиках возили.

— На грузовиках-то хорошо, пока сухо. А как грязь — так все твои грузовики на дорогах станут. Нет, была бы я председатель — у меня бы полный сарай всяких машин был и полный двор лошадей.

— И коров, — добавила Стенька.

— Да, и коров. Чтобы молока, сметаны всем сколько хочешь! Полные бидоны, полные бочки!

Стенька оживилась:

— А коров-то не простых надо, надо ярославок, черных с белым — они молочные!

— И потом, — Груня провела рукой вдоль горизонта, — по всей деревне насажала бы всяких цветов, больших цветов, садовых. Чтобы как начиналась весна, так вся наша улица зацветала бы — и голубым, и белым, и красным, и розовым… И до самой осени цвели бы у нас в палисадниках алые цветы — мальвы! Ах, было бы красиво у нас!

— А я бы — нет! — прервала Стенька. — Я бы лучше везде, везде яблонь насажала. Как началась весна, так все белым цветом покрыто. А подошла осень — тут ранеты поспевают, там белый налив, тут коричневые, там антоновка… И даже под ноги падают! Ешь сколько хочешь!

Стенька даже причмокнула, будто яблоки уж у нее в подоле были.

— А что, ребята, — задумчиво сказал Женька, — если бы взяться! Если бы как взяться!

— Да ничего страшного, — своим твердым, спокойным голосом сказал Ромашка. — Ну, скажем, лошадей и машины заводить мы пока еще не доросли, а вот яблони — почему бы нет?

Груня привстала на колени. Мечта вдруг откуда-то из-под облаков спустилась на землю и от этого стала еще пленительнее.

— Ребята! Ромашка! Женька! И правда, давайте подумаем! Давайте, давайте подумаем!

— Цветов насажаете, а колхоз разоренный, — неожиданно сказала Раиса скучным голосом. — Еще сколько домов строить, и скотного двора нет — скотина зимой на улице померзнет…

— Дома построят. И новый двор будет, — ответила Груня.

Она глядела куда-то вдаль — ей вспомнился весенний день, розовый кусочек разбитого блюдца, скворец над пожарищем и незнакомый человек в кителе, важный, спокойный человек с усталыми глазами… Груня снова услышала сказанные тогда слова:

«…Избы будут новенькие… желтые, со смолкой. Засверкают окнами. И стадо пойдет по деревне… И петухи запоют. И скотный двор новый поставим, со стойлами… Только очень крепко работать надо!»

— И новый двор поставим, — повторила Груня вслух, — со стойлами. И школа будет. К осени.

— Говорит, будто она знает! — засмеялась Стенька. — Тебе-то откуда знать?

— Да уж я знаю! — загадочно улыбнулась Груня, — я все знаю.

Протекло несколько светлых, задумчивых минут. Налетел ветерок, зашуршали, зашумели березовые листья над головой…

Груня вскочила, взяла грабли, подняла клок сена, помяла в руках:

— Думается — поспело. Наверно, убирать пора. Ромашка, погляди, ты лучше понимаешь!

Ромашка важно пощупал сено — почти невесомые стебельки ломались в руках.

— Пора, — сказал он.

И взялся за грабли.

1947

Федя и Данилка

ГДЕ ОНИ ЖИВУТ

Федя Бабкин и Данилка Цветиков живут в Крыму, в колхозе.

Колхоз со всех сторон окружен горами. Куда ни посмотришь, всюду горы.

Самая большая гора сверху донизу заросла лесом. Она круглая, будто мохнатая шапка великана. Рядом с ней — другая гора, совсем на нее не похожая. Она поднимается из леса голыми зубцами, — целая гряда острых, каменистых вершин. И вершины эти снизу кажутся то серыми, то синими, то лиловыми. Самый острый и высокий зубец похож на человека. Будто сидит человек, склонив голову, и думает о чем-то.

Но это Данилке кажется, что скала похожа на человека. А Федя говорит, что никакого человека там нет, а просто торчат голые камни над лесом.

За этими горами еще горы. Летом они сухие и желтые. А сейчас, пока весна, всюду зеленеет нежная веселая трава. В долинах, где побольше влаги, цветут дикие тюльпаны. Будто маленькие красные и желтые огоньки разбросаны по склонам. А если поднимешься повыше на горы, то там встретят тебя коротконогие желтые крокусы и лиловые фиалки.

Данилка часто приносит с гор цветы. А Федя цветы собирать не любит. Он как только заберется повыше, то и смотрит, где пасутся лошади. И рад-радешенек, если пастух Иван Никанорыч велит отвести лошадь в колхоз. Сидеть на теплой спине лошади и мчаться по крутой тропинке — это Феде самое веселье!

А Данилка — вот чудной человек! — к лошади даже подойти боится.

Но больше всего оба они любят море. Чуть согреется весной синяя вода, все колхозные ребята уже плавают и ныряют в заливе. И Федя тоже плавает и ныряет, ловит маленьких крабов, гоняется за медузами, борется с волнами, когда немножко разыграются. А Данилка плещется у берега. Или зайдет в море по пояс и глядит в глубину — что там растет на дне морском? Кто живет там в водорослях? Водоросли весной нежные, мягкие, зеленые. Будто зеленый лужок стелется под хрустальной водой.

ХАМСА

Крепко дружили Федя и Данилка. Но как-то раз они поссорились и чуть было совсем не раздружились. Еще с вечера, когда Федя ложился спать, мать сказала:

— Нынче море расходилось, большой прибой. Люблю, когда море шумит!

— А что же хорошего? — ответила ей тетя Фрося, отцова сестра. — Шумит и шумит день и ночь, отдыху ему нет. От этого шума одна скука.

«И вовсе не скука, — хотел сказать Федя, — море шумит весело!..»

Но не успел, уснул.

Утром Федя проснулся и сразу услышал, что море бушует еще сильнее. Он вскочил, вышел на крыльцо. На узкой террасе под черепичным навесом еще дремала прохладная тень. Но в маленький двор уже пробралось солнце.

Дом, где живут Бабкины, низенький, длинный, под черепичной крышей, как и все дома в колхозе. Он отступил от дороги, взобрался повыше на склон горы и посматривает оттуда на деревенскую улицу светлыми промытыми окнами.

Из этого дома далеко видно. Половину деревни видно, колхозные виноградники на склонах. И море видно. Только выйдешь из хаты, ступишь на каменные ступеньки, а в глаза тебе так и сверкнет синяя вода.

Море не очень близко: надо всю улицу пробежать, потом спуститься с горы по крутой тропинке. Но отсюда, с крыльца, оно видно от берега до горизонта, до той тоненькой серебряной черты, где вода доходит до неба, а небо спускается к воде.

Сегодня Федя сговорился с Данилкой идти на гору Теп-Сель. На Теп-Селе давно уже работает камнедробилка. Интересно, что же стало там с горой?

Отец сидел на камне во дворе и точил мотыгу.

— Куда нацелился? — спросил он у Феди.

— Никуда, — ответил Федя, — на море смотрю.

Отец не велит Феде ходить в горы: свалится еще куда-нибудь с кручи, сорвется и не найдешь тогда. Поэтому Федя ничего не сказал ему про Теп-Сель.

Разговор услышала тетя Фрося. Она сидела около глиняной печки, сложенной во дворе, и чистила картошку. А возле нее толклись гуси и все норовили стащить картофелину из миски.

Утро начиналось солнечное, горячее. Но тетя Фрося как встала, так сразу и повязалась своим теплым полушалком с зеленой бахромой. С этим полушалком она никогда не расставалась: ни в холод, ни в жару. И повязывала его как-то по-своему, узлом на макушке, так что концы его покачивались над головой, будто зеленая ботва над брюквой.

— И нечего на море смотреть, — сказала тетя Фрося, отталкивая гусей, — на море волна сегодня.

Тут вышла на крыльцо мать. Она была смуглая, черноглазая, всегда веселая. Федина мать не закрывалась платком от солнца, не боялась жары. И моря не боялась.

— Ну и что ж, что волна! — сказала мать. — Да на волне-то еще веселей плавать! Правда, Федюнь?

Она шлепнула Федю по спине крепкой ладонью и легонько ущипнула его за нос. Федя засмеялся, замотал головой и закрыл руками нос, чтобы мать еще раз не ущипнула.

А тетя Фрося сразу рассердилась.

— Гляди солнце-то где — на работу пора! — сказала она матери.

— Да я, сестрица, свое дело знаю! — ответила мать.

— Кур-то на своей ферме небось заморила совсем!

— Несутся не хуже, чем у других!

Мать засмеялась, блеснула своими крупными белыми зубами и побежала по каменным ступенькам вниз, на дорогу.

— Ох и грубая! — проворчала матери вслед тетя Фрося. — Крымчачка!

Феде стало обидно за мать.

— А если кто в Крыму родился, тот плохой? — сказал он и покосился на тетю Фросю голубым глазом. — Мы с мамой крымчаки, моря не боимся. А вы моря боитесь!

— Да как же его не бояться, моря-то вашего? Оно ведь сразу с ног сбивает!

— Это вас сбивает, а нас с мамой не сбивает.

— Цыть! — прикрикнул на Федю отец. — С кем споришь? С Данилкой, что ли, со своим?

Федя замолчал. Он понимал, что со старшими спорить не годится. Но с тетей Фросей как утерпеть, не заспорить?

Тетя Фрося недавно приехала в Крым из черноземной Орловской области. И все-то ей здесь не нравилось. Ни речки нет, ни лесу, ни грибов… А земля-то! Камень, да щебень, да глина какая-то. А покопай поглубже, то и соль. Вон росли, росли тополя у дороги да и начали засыхать — значит, корни до соли добрались.

Тетя Фрося покачала головой, покивала зеленой бахромой на макушке и обернулась к отцу:

— Ты, братец, пошел бы да картошку окучил.

— А что ее окучивать? — Отец махнул рукой. — Все равно не вырастет.

— Ну и заехал ты! — вздохнула тетя Фрося. — Ну и нашел сторонку — картошка не растет!

— А зато виноград растет, — не вытерпел Федя. — И абрикосы растут. И даже сливы.

— Ох ты! — насмешливо сказала тетя Фрося. — Тоже мне! Абрикосы-маникосы, а простой картошки и той нету!

Федя хотел еще что-то сказать, но встретил сердитый отцовский взгляд и промолчал.

«Когда же он на работу пойдет? — подумал Федя. — Нам бы с Данилкой на Теп-Сель надо. Данилка ждет небось!»

Но отец не спешил на работу. Он закрутил толстую цигарку, закурил. Надо было идти на виноградники окапывать лозы. А ему эта работа очень не нравилась. И солнце палит, и земля жесткая… Уже десять лет живет Федин отец в Крыму, а все будто не дома. Так и ходит всегда будто в раздумье — не уехать ли ему обратно на черноземные орловские земли?

Федя начал прикидывать, как бы ему удрать в горы, чтобы ни отец, ни тетя Фрося не видали.

Но тут он услышал какой-то шум на улице, чьи-то голоса. Федя распахнул калитку.

По улице бежали ребята — с бадейками, с корзинками. И не одни ребята. Вон и дедушка Трифонов задыхается, торопится — и тоже с корзинкой. А вон и соседка Катерина бросила охапку хвороста, которую несла в дом, схватила большой таз и тоже побежала на улицу…

Все бежали к морю. Мимо Феди мчался Васятка Тимаков, без рубашки, в одних трусах, коричневый, как глиняный черепок.

— Что стоишь? — крикнул он Феде. — Хамсу выкинуло!

— Хамсу выкинуло! — повторил Федя.

Он сунулся туда-сюда — ни ведра, ни корзинки. Тогда он схватил бадейку с водой, выплеснул воду под тополь и тоже помчался к морю.

— Где хамса? Какая хамса? — удивилась тетя Фрося, завертела головой во все стороны, и зеленые концы закачались у нее на макушке. Но как увидела, что все бегут к морю с ведрами да с корзинками, засуетилась, схватила кастрюлю, какая попалась под руку, и побежала вслед за Федей. Только отец не тронулся с места, он сидел да курил свою цигарку.

На море стоял шум. Шумел веселый прибой. Кричали над морем чайки, бакланы, нырки… Они сбились густым облаком и, шумя крыльями, повисли над берегом и заливом. Кричали что-то, отгоняя птиц и собак, сбежавшиеся к берегу люди… Кричал и Федя, подбегая со своей бадейкой, а что кричал, он и сам не знал хорошенько.

Море выбросило на отмель хамсу. Хамса шла большим косяком. То ли прибой подхватил ее в заливе, то ли загнали дельфины, только выкинуло хамсу далеко на берег и оставило на песке. Как волна ложится на песок широкими изгибами, так по кромке волны лежала мелкая рыбешка хамса. Она чуть-чуть трепетала, и казалось, что лежит на белом песке темная серебряная бахрома и дрожит и поблескивает под солнцем.

Все, кто еще не ушел на колхозную работу, прибежали на берег подбирать рыбешку. Сгребали в мешки, в ведра, в корзинки… Сверху налетали птицы, хватали рыбу из-под рук. Со всей округи сбежались сюда собаки и кошки — и откуда их взялось столько! Собаки лаяли, дрались. И все старались захватить хамсы побольше, пока ее не унесло в море.

Федя не зевал. Он был крепкий, проворный. Быстрые голубые глаза его издали видели, где рыбешка покрупнее. Он подрался с какой-то задорной чайкой. Эта чайка была смелая, все старалась выхватить рыбу у него из бадейки. Но Федя живо отогнал ее — не такой уж он был растяпа! Правда, пока воевал он с чайкой, черный, длинный, как скамейка, пес Валет успел-таки набить пасть хамсой из его бадейки.

Федя запыхался. Он был весь мокрый, потому что озорные волны набегали и обдавали его с головы до ног. Волны шли издалека, одна, другая, третья… Шли друг за другом, не уставая, не останавливаясь. А у самого берега поднимались на дыбы, прозрачные, будто стеклянные, с белой пеной на гребне, падали на берег, разбивались и осыпали брызгами всех, кто ходил тут, бегал и суетился…

Федя набрал полную бадейку хамсы, выпрямился, оглядел все вокруг. Темно-серебряная бахрома на песке уже исчезла, почти всю хамсу подобрали.

«А где же Данилка? — вдруг вспомнил Федя. — Что же его не видать? Не слыхал он про хамсу, что ли?» А Данилка сидел в это время у горы Теп-Сель на большом сером камне и ждал друга.

НА ГОРЕ ТЕП-СЕЛЬ

Данилке уже надоело сидеть и ковырять оранжевый лишайник, которым оброс камень. Он то ложился на спину и смотрел в небо, то перевертывался на живот и разглядывал, как букашки и муравьи копошатся среди низенькой зеленой травы, то пробовал постоять на руках, подняв ноги вверх. Жара начала донимать его, и Данилка вскарабкался повыше — посмотреть, не идет ли Федя. И оттуда, с горы, увидел, что Федя идет по улице вместе с ребятами и ведра у них полны рыбы. Данилка все понял: он просидел здесь и прозевал такое утро, которое, может быть, за целый год больше не повторится, а Федя убежал один, не позвал его.

Данилка схватил какой-то камень, запустил его что есть силы в расселину горы. Потом запустил туда же еще один камень, побольше, и, сунув руки в карманы, пошел вверх по горе Теп-Сель. У него даже слов не хватало, чтобы высказать свою обиду, горькую как полынь, по которой ступали его ноги.

Гора Теп-Сель не крутая, округлая, будто каравай. Ни одного деревца не растет на этой горе, ни одного кустика. Только невысокая пахучая полынь, да чебрец, да какие-то жесткие колючки.

Дорога кольцом обвивала гору. Вершина ее над дорогой была вся усыпана коричневыми гладкими плитками. Когда взрывали гору, то эти плитки летели вверх, а потом дождем падали на склоны.

Камнедробилка работала под самой вершиной. Она шумела, скрежетала, грызла стальными зубами камень. А соседние горы, тихие, безмолвные, словно прислушивались к ее грохоту и скрежету и словно боялись ее. Может, она и на их склоны влезет и так же будет грызть их каменные бока?

Вдруг Данилку окликнул задорный, звонкий голос:

— Данилка! Куда бредешь?

В холодке под тенью большого камня сидела Тоня Каштанова, румяная и белобрысая, в синем клетчатом платье. Ее брат, Николай Каштанов, работал на камнедробилке.

— Просто посмотреть иду, — сказал Данилка и хотел пройти мимо.

Но Тоня сказала:

— А я воды нашим приносила. Прямо из ключа.

Данилка ничего не ответил и пошел дальше. Тогда Тоня опять остановила его:

— А наши, как взрывали… так вот что нашли! — Тоня что-то держала в ладонях.

Данилке стало интересно. Он остановился:

— Что?

— Подойди да погляди, — ответила Тоня. — Я, что ли, к тебе пойду?

Данилка сбежал к ней с тропочки, сел рядом в холодок на пахучую полынь. Тогда Тоня раскрыла руки, и Данилка увидел две тусклые желтые монеты.

— Деньги? — удивился Данилка.

— Ага… деньги, — неуверенно сказала Тоня. — Старинные какие-то.

— А кто же их потерял?

— Ну, те потеряли, которые жили здесь когда-нибудь.

— На Теп-Селе никто не жил, — сказал Данилка, — я-то знаю.

— Ты знаешь! — засмеялась Тоня. — Ты и на свете-то всего девятый год живешь! А эти люди жили, когда еще и нас с тобой не было, и наших отцов не было.

— И моего отца не было?

Данилка никак не мог себе представить, что было когда-то такое время, когда не было его отца.

— И даже деда твоего не было, — сказала Тоня.

— А твоего?

— И моего тоже. Бестолковый какой-то! — Тоня рассердилась. — И не понимаешь ничего! Вот когда будешь историю учить, тогда поймешь.

Данилка молча смотрел на монеты. Он хотел взять их в руки, но Тоня не дала.

— Мне их самой подержать дали, — сказала она, — чтобы, пока работают, не потерялись.

— А потом?

— Потом наш Николай их к учителю отнесет. А может, что-нибудь очень важное в этих монетах?

— А когда он понесет?

— Вот будет перерыв на обед, так и понесет. — И она крепко зажала монеты в горячих ладонях.

Солнце палило. Большой камень дышал на них зноем. Тени под камнем почти не оставалось.

— Когда же обед… — начал было Данилка.

И тут, будто по его слову, камнедробилка остановилась, и в горах сразу наступила тишина. Данилка вскочил:

— Пошли!

Тоня вскочила тоже, взяла бидончик, который лежал около нее, надела дужку на руку. И снова позвенела монетами в ладонях.

Данилка спросил, стараясь шагать в ногу с Тоней:

— Тоня, они только две нашли? А в земле-то их, если всю Теп-Сель раскопать, может, еще много? Может, и еще что-нибудь? Ну там миски или ведра… Ну раз тут люди жили! А?

Тоня посмотрела на него сверху вниз. Данилка даже до плеча ей не доходил.

— «Миски, ведра»! Скажет тоже! Вот воробей!

Но подумала немножко и сказала:

— Если покопать поглубже, может, и найдется. Вот горшки глиняные находили, я слышала…

Тоня и Данилка подошли к машине. Камнедробилка стояла неподвижная, будто внезапно уснула. Только что шумела, работала, грызла камень, размалывала его в щебень, тащила этот щебень на транспортере, сбрасывала его в кучу… Была такая веселая, шумная, живая, и вдруг все в ней остановилось. Барабан с острыми зубьями не крутился, транспортер замер… Он даже остатки щебня не успел сбросить.

Данилка разглядывал машину, раздумывал и не видел, как подошел Николай.

— Николай, мы с тобой, ладно? — попросила Тоня.

— Ладно, — ответил Николай. — Только я ведь дожидаться вас не буду. Одна нога здесь — другая там. У меня времени мало.

Вот подумаешь, испугал Николай Тоню и Данилку! Они, как козы, припустились с горы. Николай был высокий, шаги у него были длинные, но он все-таки отстал от ребят.

Тоня и Данилка то догоняли, то перегоняли друг друга. Если перегонял Данилка — Тоня смеялась:

— Ах ты, воробей! Думает, и правда шибче бегает!

Но как она ни смеялась, а к учителеву дому все-таки первым прибежал Данилка. Весь красный, запыхавшийся, с мокрым лбом, он вскочил на каменную ступеньку и весело поглядел на Тоню. Ага, воробей?

— Ты ничего не нес, — сказала Тоня, — а я бидон. И еще эти монетки…

Она разжала ладонь и вдруг примолкла. Глаза ее широко раскрылись — в руке была только одна монетка. Тоня растерянно поглядывала под ноги — туда-сюда…

— Потеряла? — испугался Данилка.

— Не знаю… — упавшим голосом ответила Тоня. — Все время в руке держала…

И вдруг по ее загорелым, румяным щекам покатились крупные слезы, прямо дождем хлынули.

— Это все ты, Данилка! Если бы не ты, я бы тихо шла… А сейчас Николай… вон он, уже близко… Ой, где же эта монетка!.. Противный ты, Данилка, из-за тебя все…

Тоня, пристально глядя под ноги, побрела обратно на гору. Искала монету, а сама все плакала и бранила Данилку.

Данилка надулся, нахмурился. Теперь, оказывается, он виноват!

Он постоял, постоял на ступеньке и тоже пошел искать монетку. Шаг за шагом поднимался он следом за Тоней.

«Теперь все равно не найти, — думал он. — Кабы я нес, я бы не потерял… А теперь где же? Камни, полынь…»

И вдруг он увидел монетку. Тоня давно прошла мимо нее. А монетка лежала в пушистом полынном кустике и чуть-чуть светилась под солнцем. У Данилки забилось сердце… Он подбежал и схватил монету. Да, это она, желтая, с какими-то рисунками и нерусскими надписями.

— Тоня! — негромко крикнул Данилка.

Тоня обернулась — заплаканная, с оттопыренными губами:

— Чего тебе еще?

Данилка молча показал ей монету. У Тони слезы на щеках сразу высохли. Она в три прыжка очутилась возле Данилки:

— Нашел? Давай сюда!

— Я сам понесу, — сказал Данилка.

Но Тоня и слышать не хотела:

— Мои монеты! Мне их дали нести, а не тебе!

— Тебе дали, а ты теряешь.

— Из-за тебя теряю!

И Тоня отняла монету у Данилки.

Данилка не стал спорить. Но ему вдруг стало так скучно, что не захотелось и к учителю идти. Он не догонял и не перегонял Тоню, а медленно шел вниз, сшибая камушки по пути, и смотрел, как они катились по дорожке.

Тут с Данилкой поравнялся Николай.

— Давай, давай прибавляй шагу! — сказал он.

Данилка молча потряс головой и шагу не прибавил. Но Николай легонько толкнул его в спину и опять повторил:

— Давай, давай! Вместе шли, вместе и прийти должны.

Тоня уже стояла на белых ступеньках. Бидончик висел у нее на руке, а она, сложив ладони, позвякивала монетами. Но посмотрела на Данилку и перестала звякать. А вдруг он сейчас возьмет да и расскажет Николаю, как она дорогой монету потеряла?

Но Данилка молчал. И Тоня успокоилась, засмеялась:

— Шагай, шагай, воробей! Сам к учителю просился.

Николай поднялся на веранду, всю завитую голубым вьюнком. Хотел постучать в белую учителеву дверь, но дверь открылась сама. Учитель услышал голоса и вышел на терраску.

— Здравствуйте, Федор Савельич, — сказал Николай и снял кепку.

— Здравствуйте, Федор Савельич, — повторила Тоня.

И Данилка прошептал:

— Здравствуйте.

Учитель позвал их в холодок, где вьюнок завился погуще, усадил на скамейки. Николай взял у Тони монеты и протянул учителю:

— Вот взрывали гору и нашли. Стоящее что-нибудь или так себе?

Учитель долго разглядывал монеты сквозь свои большие очки. Вертел их, читал надписи на нерусском языке. И все повторял:

— Интересно… Интересно… Мне кажется, очень стоящие, — сказал он, когда разглядел монеты со всех сторон. — По-моему, это очень древние монеты. Завтра же поеду в Феодосию, покажу их в музее. Может, на этом холме целый город под землей лежит! Молодец, Коля, что ко мне пришел! Очень интересная находка. Особенно вот эта. Тут все надписи отлично сохранились.

И он указал как раз на ту монету, которую Тоня потеряла, а Данилка нашел.

— Это я их несла все время! — живо сказала Тоня. Ей очень хотелось, чтобы учитель ее похвалил. — Это я их все время берегла. Они работали, а мне дали беречь. Это я…

Тоня опять вспомнила про Данилку, быстро взглянула на него и замолчала. Но учитель ничего не заметил.

— Умница, — похвалил он Тоню. — Я так и в Феодосии скажу, что ты их берегла.

От этих слов Тоня стала румяная, как пион.

Николай встал, простился с учителем:

— Мне пора. Перерыв скоро кончится.

— Ступай, Коля, ступай, — сказал учитель. — До свиданья, товарищи!

И всем подал руку — и Николаю, и Тоне. И Данилке подал.

— Ты хоть и не хранил и не нес, но и тебе спасибо, Данилка Цветиков. Сопровождал все-таки.

Данилка ничего не ответил.

Вышли на улицу. Николай ушел на гору. А когда он ушел, Тоня ласково сказала:

— Ты, Данилка, не сердись, что я тебя воробьем называла. Это я так, в шутку.

Она была очень рада, что Данилка ничего не сказал Николаю про монету. И учителю не сказал.

— Знаешь, Данилка, ты хоть и маленький, а молодец. С тобой дружить можно. Давай дружить?

Но Данилка ничего не ответил. Он сунул руки в карманы, повернулся и пошел по мягкой пыльной деревенской улице. Тоня посмотрела ему вслед и нахмурилась. Такому воробью сказала — давай дружить, а он повернулся и пошел. Вот еще!

Тоня сердито забросила косу за плечо. Она запела погромче, чтобы Данилка слышал, и пошла домой. Дом их стоял высоко, на склоне горы. Она шла и оборачивалась и поглядывала сверху на Данилку.

А Данилка уходил все дальше и дальше. Он ни разу не обернулся, будто Тони и вовсе не было.

ДРУГ ОБИДЫ НЕ ПОМНИТ

Цветиковы жили в низинке, под самой горой. Это было хорошее местечко. От северных ветров загораживала гора. От палящего солнца заслоняли деревья. Высокие тополя посажены здесь давно, их еще отцов дедушка посадил. Они сверкали на солнце листвой и зеленели с весны до осени — в этом месте под почвой была вода.

Оттого, что была вода под почвой, хорошо росли в саду сливы, яблоньки и абрикосы. Вот они стоят все в цвету, белые и розовые. И люди, проходя мимо по улице, любуются садом — будто светлое облако спустилось к Цветиковым на участок.

Данилка, не заходя домой, перелез через низенькую, сложенную из желтого камня стенку.

Пролетел ветерок, посыпались с абрикосов розовые лепестки прямо на голову Данилке. Свежая трава дохнула ему в лицо прохладой. Красные маки закивали ему головками из травы. Будто весь садик обрадовался, что Данилка, набегавшись по горам, пришел наконец домой.

И у Данилки стало полегче на сердце. Он забрался на отлогую, заросшую травой крышу погреба и уселся здесь в холодке.

На крыше росли маленькие цветы. Тут и желтый мышиный горошек был, и какие-то лиловые цветочки, и белые… Они подняли свои головки и радостно глядели в небо.

— Вот и буду здесь сидеть, — прошептал Данилка. — Прохладно, ветерок… Пускай он там рыбу таскает… по жаре…

— Ты с кем? — вдруг окликнул Данилку Федя.

Данилка и не видел, как Федя вошел в сад. Он стоял около погреба, глядел на Данилку. А в руках у него была голубая миска, полная свежей хамсы.

Данилка ничего не ответил. Он лег на спину прямо на желтые и лиловые цветы и стал глядеть в небо.

— А я тебе рыбы принес, — сказал Федя.

Данилка молчал. Федя стоял и переминался с ноги на ногу. Он понимал, что Данилка не зря на него обиделся. Но что же теперь? Так им и молчать все время?

— У мамки на птицеферме завтра цыплята начнут вылупляться, — сказал Федя. Он все еще держал голубую миску и легонько потряхивал ее, пошевеливая рыбок. — Хочешь — пойдем утром?

— Как на Теп-Сель? — отозвался Данилка. А сам и не оглянулся на Федю.

— Будешь теперь вспоминать! — сказал Федя. — Куда рыбу-то?

— Куда хочешь.

Тут Федя подумал, что пора и ему рассердиться:

— Куда хочешь? Ну и ладно. Вот отдам коту, и все.

Серый кот уже давно ластился около его ног. Федя опрокинул миску, рыбки выскользнули на траву. Кот бросился к рыбе, а Федя повернулся и убежал со двора.

Данилка вскочил, посмотрел ему вслед. Хотел его окликнуть, но нахмурился и промолчал. Пускай бежит.

На что Данилке такие товарищи?

Так и вечер подошел. Мать пришла с виноградников. Она очень устала. Целый день она со своей бригадой обрезала лозы, подвязывала молодые побеги, чтобы они вверх росли. Как села на ступеньки, уронила на колени свои загорелые руки — так, думалось, и просидит до утра.

Данилка принес холодной воды. Она сняла платок, умылась. И усталости у нее сразу убавилось.

— Спасибо, сынок, — сказала она. — Какие у тебя новости?

— На Теп-Селе был. Камнедробилку смотрел.

— С Федей?

— Нет. Один.

Мать разговаривала, а сама собирала ужин. Накрыла скатеркой стол на терраске, принесла хлеба, положила ложки. Данилкина мать все делала без шума, без суеты. И говорила негромко, словно баюкала.

— А еще куда ты ходил, сынок? — спросила мать.

— В гости ходил.

— Ох ты! Куда же? К кому?

— К цветкам на погребную крышу.

— Вот как? И хорошо тебя там встретили?

— Хорошо. Радовались мне.

Мать поглядывала на Данилку и тихонько улыбалась. Когда она была маленькая, то так же, как и Данилка, любила придумывать всякие сказки.

— Значит, и сидели с Федей, как воробьи на крыше?

— Нет. Один сидел.

Мать положила хлеб, который начала было резать, и внимательно посмотрела на Данилку:

— Это что же значит, сынок? Почему же ты все один да один? А почему не с Федей?

Данилка насупился и принялся ковырять трещинку в беленой стене. И понемногу, не сразу, рассказал матери все — и про хамсу, и про то, как Федя убежал на море, и про то, как рыба досталась коту…

— Ну, это ничего, — успокоила Данилку мать. — Это просто так, тучка налетела. Федя просто ошибся, забыл тебя позвать. А ты ошибся — обиделся на него. Завтра солнышко взойдет и тучка растает.

Данилка задумчиво посмотрел на мать:

— Растает?

И мать повторила тихо и ласково:

— Обязательно растает, сынок. Уж я-то знаю. Разгладь брови, взгляни повеселей — вот и отец наш ужинать идет!

…Ночь была жаркая, душная. И день наступил жаркий. А потом рванул ветер. Зашумел тополь, залепетали абрикосовые деревья в саду. Захлопало на веревке белье. Данилке показалось, что все эти рубашки, простыни, наволочки изо всей силы схватились за веревку, держатся и очень боятся, как бы ветер не сорвал и не унес их куда-нибудь в горы.

«Хорошшшо, хорошшшо бы дожжждичка…» — прошелестел жесткими листьями тополь.

«Это нам нужно дожждичка, — залепетали абрикосовые деревья за стенами дома. — Нам абрикосы соком наливать надо…»

Данилка стоял на крыльце и слушал, как шумят деревья.

Вдруг у калитки закричали:

— Данилка, ты дома?

— Дома! — закричал в ответ Данилка.

Во двор вошла Федина тетка, тетя Фрося.

— А Федюньки у вас нету? — спросила она.

— Нету, — ответил Данилка. — А что?

— Ах, чтоб ты лопнул! — с сердцем пожелала тетя Фрося.

— А зачем это я лопну! — обиделся Данилка.

— Да не ты, а Федюнька, — сказала тетя Фрося. — Неужели опять на пастбище убежал? А в горах-то — гляди что!

Тетя Фрося покачала головой, и зеленые концы платка закачались у нее на макушке.

Данилка посмотрел на горы. Каменный человек закутался в белый туман. На круглое темя Большой горы, будто огромная темная перина, навалилась тяжелая туча. Она зловеще клубилась, наползала на гору и по склонам спускалась в долину. Туча становилась все темнее, чернее, и в густой черноте ее беззвучно прыгали длинные огненные иголки.

— Гроза идет!.. — прошептал Данилка.

Тетя Фрося, вполголоса браня Федю, пошла дальше, по дороге. Может, он с отцом на виноградник увязался? Хорошо, если с отцом. А если один где-нибудь в горах — так пропадет же! Когда дождь да гроза, в горы не суйся — смоет водой.

Данилка стоял на своем дворике и смотрел, как молнии вонзаются в горные вершины. Он весь съежился от страха, даже плечи у него приподнялись. Правда, а где же Федя?

И вдруг Данилка вспомнил. К матери на птицеферму Федя убежал, вот куда. Ведь он же звал вчера Данилку цыплят смотреть!

Данилка снова поглядел на горы. На вершинах сверкало все грознее, и уже далекий глухой грохот доносился оттуда. Данилке-то хорошо, он дома, а вот как Феде сейчас? Может, Федя еще не дошел до птицефермы?

Птицеферма далеко от колхоза, стоит на высокой горной гряде, над тихой большой запрудой. Может, бежит Федя один по горным тропинкам, а гроза уже сверкает кругом!

Данилка незаметно выскользнул за калитку и торопливо зашагал по дороге. Он пошел в горы искать Федю.

Данилка никому не сознался бы, что был трусоват. Он, например, боялся лошадей. Ему так и казалось, что лошадь непременно ударит его копытом. Боялся коров, даже своей Краснушки боялся. Вон у нее какие рога! А для чего же тогда эти рога, как не для того, чтобы бодаться?

И грозы боялся. Сердце замирало у Данилки, когда он, свернув с дороги, бежал по узким тропочкам, протоптанным скотиной. Бока окрестных гор были все разлинованы узкими тропинками. Много таких тропочек тянулось по склонам, беги по какой хочешь. Все потемнело — и небо, и горы, и узкие долины…

И пусто кругом, и тихо. Один только Данилка бежит, и сердце у него колотится от страха. Иногда остановится, покричит:

— Федя! Федюнька! Эй!

Но лишь эхо в горах отвечает ему: «Эй!» И словно подсмеивается над Данилкой.

БУРЯ

А Федя уже давно мчался по склону горы, перескакивал с тропки на тропку и воображал, будто скачет на сером Соколике, на лучшем колхозном коне. Федя погонял коня, торопился. Ему надо было скорей попасть на птицеферму, там, может быть, уже все клушки с цыплятами ходят. Мать еще с вечера ушла туда, на ферме и ночевала сегодня. Когда начинают выводиться цыплята, тут особенно надо следить за ними.

Крепкие Федины ноги с короткими пальцами и загрубевшими пятками так и мелькали по тропке. Иногда Федя натыкался на колючие кустики, которые всюду, словно ежи, сидели по горам, и высоко подпрыгивал от боли. Но не останавливался, а мчался дальше.

За двугорбой горой Федя спустился вниз. Солнце было невысоко, и длинные лучи сбоку, с моря, освещали узкую зеленую долину. На траве, на цветах, на молодых зеленых колючках дикого перца, на пушистых кустиках полыни — всюду дрожала и блестела роса.

Щебетали стрижи и ласточки, пели во весь голос черные дрозды. Они недавно прилетели из-за моря и теперь отдыхали здесь в долинах. От птичьих песен просто звон стоял!

Земля в долине была изрезана глубокими трещинами. Это вешняя вода с гор каждый год роет и углубляет их. Они такие глубокие, что если взрослый человек идет по дну, то его совсем не видно. Колхозный агроном называет эти трещины каньонами.

В одном, самом глубоком каньоне колхозники заперли воду плотиной. И в долине теперь появилась полная до краев река. Только не было волны в этой реке, и течения не было. А вода стояла светлая и зеленая — светлая от солнца, а зеленая оттого, что в ней, как в чистом зеркале, отражались зеленые крутые берега.

Федя, твердо ступая крепкими пятками, прошелся по плотине. Вот это запруда! Вон сколько земли насыпано, да еще камнем забито. Ну что ж, надо коров, лошадей поить. Овец вон огромные стада по горам пасутся — им тоже пить надо. А птицеферма? Тут и гуси и утки — всем вода нужна. В море-то не больно напьешься.

Федя посмотрел туда, где за увалами шумело море. Оно было темное сегодня, волны с белыми гребешками бежали к берегу откуда-то из далекой дали… Что-то тревожное почудилось Феде в этом шуме волн, море будто сердилось и грозило кому-то…

Но Федя тряхнул головой и снова весело запрыгал по плотине. Вон уже и ферма показалась на горе, на той стороне долины. Длинный, низкий дом, множество маленьких окошек, и в каждом из них — пучок солнечных лучей. А вокруг этого дома на зеленой траве будто снег выпал — белые куры и гуси. Вот отошла в сторонку стая гусей, поднялась в воздух, зашумела крыльями, пролетела над долиной и плавно опустилась на воду. Вот уже и плывут белые гуси по тихой воде, разбивают ее в мелкую зыбь. А зыбь эта и зеленая от берегов, и золотая от солнца.

— Здорово летают, — одобрительно сказал Федя.

Если бы Федя перешел плотину и поднялся по белой дороге наверх, на горную гряду, он бы скоро попал на птицеферму. Но ему очень понравилось глядеть на гусей, которые плавали и плескались в запруде, и он шел по берегу тихой воды все дальше и дальше в цветущую долину.

Вдруг Федя заметил, что зыбь на воде сразу погасла — и зеленая и золотая. Мрачная, темная стала вода.

И тут же умолкли птицы, долина потемнела. Далекий гул прозвучал в горах.

«Гром, что ли?» — подумал Федя.

И оглянулся назад, на Большую гору. А Большую уже и не видно было, черные тучи закрывали ее всю, и белые молнии сверкали в них.

Федя мигом сообразил, что надо бежать куда-то: или на птицеферму, или обратно домой.

«На птицеферму ближе», — решил он и пустился через долину.

Вдруг крупный дождь заплясал вокруг него, застучал по голове, по плечам. Федя сразу словно ослеп. Только что зеленели горы, сверкала окнами птицеферма, а сейчас, за дождем, не было ничего: ни горы, ни фермы, ни сверкающих окон. Только издали слышно было, как кричали куры и гуси, которых птичницы загоняли во двор.

Федя растерялся. Ведь если не видишь, куда бежишь, то недолго и в каньон сорваться. А под ногами у него уже хлюпала вода, струились мутные, бурливые ручьи…

Становилось все темнее, а молнии то здесь, то там вонзались в землю.

Голоса на птицеферме затихли, и Федя уже бежал куда-то наугад. Он попробовал кричать: «Мамка! Мама!» — но даже и сам не услышал своего голоса. Он не чувствовал, как дождь хлещет его. Он помнил и понимал только одно: лишь бы выбраться из долины, лишь бы не застигла его здесь большая вода и не утащила в море. Он знал, что там, в горах, в верховьях, уже собираются бурные, кипучие потоки, соединяются вместе и мчатся вниз, в долину, к морю… Только бы успеть проскочить самую низину!

Неожиданно далекий крик остановил Федю. Феде почудился Данилкин голос. Но тут под ноги ему бросилась бурливая пенная вода. В низинку, через которую он хотел пробежать, ворвался широкий коричневый поток. Поток с ревом ринулся в каньон, и берега каньона тут же обвалились в воду вместе с кустиками полыни… Федя отпрянул, затоптался на месте. Он уже не знал, куда ему бежать. Он не видел ничего, кроме дождя. А вода шумела кругом и заливала долину.

И тут снова раздался крик — отчаянный, со слезами. И Федя ясно услышал, что это кричит Данилка:

— Федя-а-а, Федя-а-а!..

Федя повернул назад и побежал в ту сторону, откуда слышался Данилкин голос.

Данилка стоял на склоне горы. Он припал к большому камню, чтобы не соскользнуть вниз, и звал Федю. Он уже охрип от крика, но все звал и звал Федю и кричал и плакал от страха. Данилка сначала смутно видел, как Федя бежал по краю каньона. Потом дождь заслонил его, и Данилка не знал, бежит ли еще Федя, скользя по воде и согнувшись от дождя, или уже унесло его водой в каньон. Но он все кричал и кричал:

— Федя-а!.. Федя-а!.. Федя-а!

И вдруг он увидел Федю внизу. Федя карабкался на глинистый склон, где стоял Данилка. Ноги его скользили и расползались, потому что здесь не было травы, а лежал лесс — почва, намытая с гор. Утром идти по этому лессу было жестко и колко, он весь был сухой, весь в мелких трещинах, будто не земля это была, а глиняные черепки. А сейчас, под дождем, лесс расползался, как тесто, хватал Федю за ноги, не пускал его. Федя скользил, падал, вскакивал и опять падал.

Данилка начал сползать вниз с горы, к Феде. Но Федя уже вцепился в колючий куст боярышника и крепко держался за него.

— Стой там! — крикнул ему Данилка. — Я иду к тебе!

Данилка подобрался к Феде, протянул ему руку. Так, цепляясь за маленькие колючие кусты боярышника и держидерева, вылезли они наверх, на гору. Будто на их счастье выросли здесь эти кусты.

Мокрые дотла, испуганные, исцарапанные, Федя и Данилка выбрались на шоссе. Дрожа и от холода и от пережитого страха, они торопливо и молча шагали по гудрону.

Вдруг Федя поглядел на Данилку:

— А ты откуда на горе взялся?

Данилка повел плечами, обтянутыми мокрой рубашкой:

— Ну, вот и взялся. Пришел, и все.

— И грозы не боялся?

— Ну… боялся. А тебе что?

Федя больше ни о чем не стал спрашивать. Хоть и крепкий он был, а едва-едва удержался, чтобы не заплакать. Еще бы немного — и, пожалуй, будь здоров, нырнул бы в каньон. Если бы не Данилка!

Дождь редел. Небо светлело.

«Хорошшо, хорошшо…» — шептал блестящими жесткими листьями тополь во дворе у Данилки.

И абрикосы лепетали чуть слышно:

«Хорошш дожждичек… хорош… хорош…»

ДАНИЛКА ПРОМАХНУЛСЯ

В этот день мать никуда больше не пустила Данилку. Она дала ему чистую сухую рубашку, чистые штаны с заплаткой на коленке и велела сидеть дома:

— Сиди вот и читай книжку.

Сама она тоже прибежала с виноградников вся мокрая. Дождь прогнал их с работы.

Мать прибиралась во дворе. Разрыхлила землю под олеандрами — скоро зацветут олеандры, — замела мусор, собрала щепки от дров…

Данилка держал книжку в руках, а сам смотрел, как мать прибирает дворик. Он бы и сам подобрал щепки и замел мусор. Но мать закутала его в теплую шаль и велела сидеть и греться. Данилка болел зимой воспалением легких, вот теперь мать все и боится, что он опять заболеет.

— А у нас новости, — начал Данилка.

Он все ждал, когда мать заговорит с ним. Но мать так захлопоталась, что и забыла про Данилку. Однако услышала про новости и тотчас улыбнулась:

— Ну! Какие же это, сынок?

— Вот — ласточки-воронки хотели над самой дверью угнездиться. Я им сказал: «Здесь вам не место, вас кот живо достанет».

— А они что сказали?

— Они сказали: «Ладно. Хорошо, что про кота напомнил». И улетели.

А потом Данилка стал спрашивать:

— А тебе лозы на винограднике что говорили?

— Говорили: «Обрежь скорее ненужные ветки. Они нам мешают. Если они останутся, виноград у нас будет мелкий и совсем никудышный!»

— И тогда ты стала обрезать?

— Конечно. И я. И вся наша бригада. Обрезаем, подвязываем. Обрезаем, подвязываем. А лозы нам спасибо говорят и все поторапливают.

— А им больно, когда обрезают? — спросил Данилка.

— Нет! — Мать легонько махнула рукой. — Они только рады!

Отец, надвинув на лоб большую соломенную шляпу, сидел во дворе под тополями. Он чинил рыболовную сеть, курил трубку и молча слушал. А потом сказал:

— Все чепуху мелете. Кто у вас большой, кто маленький, не разберешь. Ты, парень, лучше учился бы вот сети плести, а ты только языком небылицы плетешь. У всех рыбаков ребята сети плести умеют.

— Все рыбаки берут ребят рыбу ловить, — сказал на это Данилка, — а вы меня, папа, никогда не берете.

— Правильно сказал, сынок, — поддержала Данилку мать.

Отец прищурил свой черный глаз:

— А что ж я тебя на кораблу вместе с топчаном потащу?

— А разве я, папа, к топчану прибитый?

Отец усмехнулся:

— Ладно. В таком случае, разбужу. Но, если сразу не вскочишь, прощай. Один уйду.

Данилка долго не мог уснуть в эту ночь. Все думал — как-то он с отцом пойдет к рыбакам, как-то он сядет с ними в лодку… А вдруг да еще и на кораблу возьмут?

Кораблой рыбаки называли деревянную вышку, которая стояла посреди залива. Если взобраться на эту кораблу да посмотреть вниз, то все морское дно сквозь воду увидишь. И всю рыбу увидишь… У Данилки сердце замирало от волнения, и он все ворочался на своем топчане.

Давно уже затихла деревня. В доме все спали — и отец и мать. И серый кот спал. И поросенок спал во дворе; слышно было, как он похрапывал во сне. И куры спали, забравшись на развесистый кизиловый куст под окнами. Белые, будто комья снега, сидели они среди темных росистых веток и спали, попрятав головы под крыло.

Вышел месяц, заглянул на терраску к Данилке:

«Ты не спишь, Данилка?»

«Не гляди на меня, — прошептал Данилка, — я засну сейчас».

И заснул. Да так крепко, что и не слышал, как его окликнул отец.

И только когда отец тронул его за плечи, Данилка очнулся. Он не сразу понял, что надо отцу. Зачем он будит Данилку? Ведь ночь только сейчас наступила!

— Вижу, к топчану ты все-таки прибитый, — сказал отец. — В таком случае, один ухожу!

Данилка сразу вскочил.

На земле стояла ночь.

Месяц прошел свою дорогу над морем и повис над черным гребнем горы Кок-Кая. И звезды еще мерцали. И деревня еще спала.

Лишь далеко, над засиневшими холмами, брезжила в небе светлая полоска. И так слабо она светилась, что сразу и не понять, заря это начинается или просто так, небо от звезд побледнело…

Данилка торопливо оделся, нашел свою кепку. Теплая постель тянула под одеяло — так бы и бросился, укрылся да как уснул бы! Ох и сладко уснул бы! Трудно вставать на заре. И как это отец каждое утро так рано встает?

— Пальтишко накинь, — сказал отец, — продрогнешь.

— А вы? — спросил Данилка.

— А я так. Я привык.

— Ну, и я так.

Тихая была улица. Пустая. Данилка торопливо шагал за отцом, спросонья ежился от холода и поглядывал по сторонам. Это их деревня? Или чужая чья? Такими незнакомыми казались ему темные, тихие дома.

Прошли мимо Фединого дома. Данилка поглядел наверх, на темные окна. Черный Валет залаял было из-за калитки, но тут же узнал своих и умолк. Вскрикнул гусак спросонок и тоже замолк.

«А Федя спит и не знает ничего», — улыбнулся Данилка. И тут же подумалось Данилке, как все ребята удивятся, как позавидуют, когда узнают, что Данилка с рыбаками рыбу ловил!

Рыбачий домик стоял на самом берегу моря. По берегу лежали разостланные сети. Данилка не разглядел их, сразу запутался и упал.

— Ага, окунек попался, — сказал бригадир дядя Егор. — Куда его — солить или в консервы?

Рыбаки засмеялись. Данилка вскочил, на лбу у него даже пот выступил от смущения. Не успел прийти, уж и на смех людей навел!

— Ничего, ничего, — подбодрил его молодой рыбак Саша, — мы вот с ним сейчас на кораблу отправимся. Дежурить.

— Куда еще — дежурить? — сказал дядя Егор. Он хоть и любил шутку, но был суровый человек. — Что за баловство на работе?

— Приучать надо, — ответил Саша. — А где ж мы смену себе возьмем, если не будем ребят с малолетства приучать?

Рыбаки поспорили. Только отец молчал. А Данилка глядел то на одного, то на другого. И больше всего на Сашу. Отспорит он его или не отспорит?

Саша отспорил. Данилка вприпрыжку побежал за ним к воде, где на мелкой зыби качалась рыбачья лодка.

— Только ни звука! — сказал Саша Данилке. — Сиди, как мышь. А то она живо услышит и уйдет. Или тень твою увидит на дне. Испугается — и конец! Сколько раз так бывало.

— Кто она? — спросил Данилка шепотом.

— Рыба, кто же еще? Как влезем на кораблу, так и замри. Понял?

— Понял.

Яснее стала заря. Виднее стали дальние горы. Чуть заметные розовые блики побежали по морю. Проснулись чайки-мартыны — крупные птицы с черной полосой на крыльях. Они, будто стадо домашних уток, качались на воде около сетей. Мартыны ждали улова. На рассвете рыбаки будут выбирать рыбу из сетей. Крупную рыбу возьмут, а мелюзгу, мальков всяких, выкинут. Вот тут-то у мартынов и пойдет пированье! Наедятся рыбы и опять будут качаться на воде и дремать в голубом заливе.

Тихо подошла лодка к корабле. Тихо, без шума взобрались Саша и Данилка на деревянную вышку.

Саша разостлал свой пиджак, велел Данилке лечь и сам прилег рядом. А то, если рыба пойдет да увидит человека на вышке, так и прощай! Повернется и уйдет обратно в море.

Саша и Данилка тихо-тихо лежали на вышке. Данилка даже вздохнуть боялся — как бы рыбу не спугнуть. Он смотрел и смотрел в темную глубь моря, разглядывая длинные сети, протянутые поперек залива.

Ярче разгоралась заря и светлее становилась тихая морская вода. Тишина стояла такая, что слышно было, как далеко, в деревне, поют петухи. Вдруг Саша легонько тронул за плечо Данилку:

— Слышишь?

Данилка прислушался. Какой-то глухой шум шел по воде. Данилка приподнял голову — море лежало гладкое, светлое, невысокие волны одна за другой шли к берегу…

И вдруг Данилка увидел, что широкие волны стали рябыми, они словно изломались в мелкие кусочки, зашелестели, закипели.

Данилка высунулся с кораблы — в залив, прямо в растянутые сети шла кефаль. И шла она так густо, что терлась боками друг о друга, оттого шум и шорох шел по воде.

Не успел Данилка высунуться, как Саша дернул его назад. Да так дернул, что Данилка чуть не слетел с кораблы. Однако было поздно. Кефаль сразу, словно по команде, повернула и ринулась обратно в море. Еще больше вскипела вода, но вскоре и затихла. Мерные широкие волны тихо пошли к берегу.

Саша, коричневый от загара, в полосатой тельняшке, стоял во весь рост на корабле и, сдвинув брови, мрачно глядел, как уходила кефаль. Мускулы на его руках и на спине лоснились, будто смазанные темным ореховым маслом. Данилка ни жив ни мертв сидел на разостланном пиджаке и ждал, когда Саша обернется к нему. А Саша все стоял и глядел в море, словно даже и взглянуть не мог на Данилку.

— Ну, так, — сказал он наконец, — нарыбачили мы с тобой.

Если бы вдруг подломилась корабла и Данилка полетел вниз, в глубокую воду, ему лучше было бы, чем теперь. Он сидел опустив голову — пускай Саша ругает его, пускай даже наподдаст! Подумать только, что Данилка наделал!

Но Саша не стал ни ругать, ни бить Данилку. Он только крякнул и сказал:

— Собирайся, рыбак, на берег. А как подойдем к берегу, выскакивай и беги. Я уж как-нибудь один с артелью договорюсь.

Данилка только посмотрел на Сашу. Лучше этого человека для него сейчас на свете не было.

Так они и сделали. Спустились в лодку, поплыли к берегу по розовой зоревой воде. А чуть лодка коснулась прибрежного песка, Данилка выскочил на берег и, как заяц, припустился домой.

Мать уже подоила корову и выгоняла ее со двора. Рыжее стадо шло по улице, поднимая невысокую пыль.

Краснушка, такая же рыжая, как все колхозные коровы, пошла вместе со стадом. А мать увидела Данилку и остановилась у калитки.

— Что случилось, сынок? — еще издали спросила она тревожным голосом.

Данилка молча прошел мимо нее во двор.

— Что случилось, Данилка? — У матери даже голос пропал, так она испугалась. — С отцом что?

— Нет, не с отцом… — еле выговорил Данилка и залился слезами.

Мать села на ступеньки под зелеными олеандрами и Данилку посадила рядом. Данилка поплакал, а потом все рассказал матери. Мать с облегчением вздохнула — ничего, никакого несчастья не случилось!

— Зато теперь ты понял, как надо на корабле дежурить, — сказала она, — и то хорошо.

— Да, хорошо, — не то сказал, не то проскрипел Данилка, — а отец-то… А ребята теперь все смеяться будут…

Но мать успокоила Данилку:

— А отец-то разве сразу хорошим рыбаком стал? Тоже сколько раз ошибался, пока научился рыбу ловить. А ребята? Ну что ж, посмеются да перестанут, какое горе! Ты лучше послушай-ка, что ведра говорят…

Данилка улыбнулся:

— «Мы пустые», — это они говорят?

— Угадал, сынок!

Мать пошла топить печку, а Данилка схватил ведра и побежал к источнику.

ВОДА УШЛА

Данилка шел к источнику, а сам все думал: узнали уже или еще не узнали в деревне, как он рыбу спугнул? Если узнали, то сейчас от разных насмешек Данилке и деться будет некуда.

Чем ближе он подходил к источнику, тем медленнее были его шаги. Он шел и все боялся. А ноги все-таки привели его туда, где у самой скалы стояла каменная колонка с большим краном.

«Ух, народу сколько! — с досадой подумал Данилка. — Весь колхоз собрался!»

И правда, возле колонки что-то очень много нынче собралось народу. Все приходили, и никто не уходил. Толпились, кричали — не то бранились, не то жаловались.

«Что-то случилось!» — догадался Данилка и ускорил шаги, забыв о своей беде.

— Воды нет! Воды нет! — вот что кричали в толпе. — Вода ушла! Ах ты горюшко, воды нет! Что же нам делать? Воды нет! Председателя! Зовите председателя — воды нет!

Данилка протолкался сквозь толпу к источнику. Кому-то наступил на ногу, кто-то дал ему подзатыльник, но он даже не заметил этого. Каменная колонка стояла сухая. Из отвернутого крана не падало ни капли. И в большом корыте, куда наливали воду скотине, светилась лишь маленькая длинная лужица.

Пришел председатель, Тихон Иваныч. Невысокий, но широкоплечий, он раздвинул толпу и подошел к колонке. Завернул кран, снова отвернул. Воды не было. Тихон Иваныч задумался, шевеля своими большими свислыми усами.

— Ушла вода, — сказал он. — Где-то в горе водяную жилу перерезало.

— Что ж делать-то? — чуть не с плачем спросила тетя Фрося Бабкина. — Чем же мне теперь свою картошку поливать?

— Нашла о чем говорить! — закричала телятница Анна. — О картошке! Тут вот телята придут из стада — чем я их поить буду? А то картошка!

— А лошади? Где лошади напьются? — закричал и конюх Василий Барабулькин. — Чем я лошадей напою?

— Лошадей можно к водохранилищу сгонять, — заговорили другие колхозники. — А сами мы что пить будем?

— Ох, что ж нам делать-то! Конец пришел! — заголосили колхозницы.

И такой шум подняли, что председатель рассердился.

— Оттого что вы голосите, вода не появится, — сказал он. — Кто свободен — снаряжайтесь за водой в совхоз и в горы — к Лягушачьему источнику. А я сейчас в Феодосию поеду, буровиков вытребую. Дело налаживать надо, землю бурить, воду искать, а не кричать здесь попусту!

Данилка с пустыми ведрами пошел обратно домой. Он шел и думал:

«Вот так дела… А как же мы сегодня без чая, без супу? А умываться — на море бегать?»

Он свернул к Феде. В окнах у Бабкиных ветер трепал желтые занавески — наверху ветру гулять свободнее. Данилка хотел крикнуть, но черный Валет уже увидел Данилку, залаял и завилял хвостом, и сам Федя выскочил на крыльцо. Еще не умытый, с вихрами на макушке, он сбежал, а вернее — скатился вниз по крутой каменной лесенке.

— Что это? — спросил он. — Что кричат?

— Вода из колхоза ушла, — ответил Данилка.

— Как ушла? — не поверил Федя. — Всегда ты выдумываешь!

— А очень просто. — Данилка погремел пустыми ведрами. — Видишь?

Большая беда нагрянула в колхоз: люди, скот, сады, огороды — все осталось без воды.

Завизжали свиньи на свиноферме — они требовали пойла. Пришли в полдень коровы, побежали все к каменной колоде у источника, сунулись, а там пусто, даже лужица высохла. И начали реветь на разные голоса. Жалобно блеяли у пустой колоды овцы и тоже просили: «Воды! Воды!»

Страх, смятение пошли по колхозным дворам. Жалко скотину, а что сделаешь, когда и у самих во рту пересохло.

Солнце уже припекало по-летнему. Оно сушило и сжигало траву на горах, выпивало остатки воды из каньонов и лесных ручьев, вытягивало влагу из листвы деревьев.

А море пригоняло к берегу широкие синие волны, плескалось у песчаной отмели и словно смеялось над людьми: «Вот сколько воды, а вы плачете, что воды нету! Смотрите, какая светлая, прохладная и веселая у меня вода! Только что горьковата да солоновата… а зато вот как ее много!»

ПУТЕШЕСТВИЕ НА БОЛЬШУЮ ГОРУ

Кадки, бочки, ушаты, большие бидоны с молочной фермы — все поехало на подводах за водой в горы, к Лягушачьему источнику. Грузовик с цистерной для воды помчался в соседний совхоз. Федя попытался было залезть в кабину, но шофер его высадил. Федя хмуро посмотрел на белое облачко пыли, которое закрутилось по дороге вслед за машиной.

— На Лягушачий не взяли… В совхоз не берут тоже, — сказал он Данилке, — вон ребята поехали… Тоня Каштанова большая? Подумаешь, какая большая! И Петруша Огородников, если он пионер, так уж очень большой стал! А мы все маленькие да маленькие…

Васятка Тимаков подошел к Феде и Данилке:

— Пошли купаться?

— Люди будут за водой ездить, а мы купаться? — угрюмо ответил Федя.

— Ну, а раз не берут?

Васятка повозил ногой в мягкой дорожной пыли. Вокруг него сразу поднялось пыльное облачко. Васятка чихнул и отбежал подальше.

— Пошли на море? — еще раз позвал он.

— Пошли, — ответил было Данилка.

Но Федя остановил его.

— А давай и мы за водой пойдем, — сказал он, думая о своем.

Данилка посмотрел на него:

— А куда?

— На источник. На Большую гору. Возьмем по ведру и принесем. Пошли?

Раздумывать не стали. Взяли по ведру и пошли на Большую гору. Васятка тоже было пошел с ними, но наступил на колючку, захромал и вернулся домой.

Федя и Данилка шли по узкой, крутой тропочке. Долго-долго крутилась эта тропочка, поднимаясь все выше и выше. Уже недалеко оставалось до перевала, но ребята совсем истомились от жары. И устали, и пить им хотелось. Данилка начал отставать от Феди. Федя останавливался, дожидался его. Так брели они среди гор, как две букашки, а тропинка все бежала и бежала вверх.

Данилка не выдержал, поставил ведро кверху дном и сел на него.

— Федя, посидим! — крикнул он.

Но Федя упрямо шагал к перевалу. И там, где тропинка кончилась, словно уперлась в небо, Федя остановился и закричал:

— Сюда, Данилка! На перевале стою!

Данилка сразу приободрился, схватил ведро и побежал к Феде.

С перевала открылся простор. Горы расступились. Дикие груши и яблони, боярышник и кизил стояли на склоне, словно в саду.

Данилке даже показалось, будто эти кусты и деревья идут потихоньку вниз, по склону…

Тропочка уводила куда-то влево, кусты все гуще стояли по сторонам. А источника никакого не было.

— Может, мы не туда? — сказал Данилка и остановился. — Никакой воды здесь нету.

— Нет, есть, — возразил Федя. — Мать говорила — есть. А уж наша мать знает.

— А может, мы не найдем?

— Нет, найдем.

Федя зашагал вперед. И Данилка пошел за ним. Они шли, поглядывая по сторонам, и оба думали:

«А может, и правда не туда пошли? Никакого источника нету…»

И вдруг за поворотом открылся источник. В каменное корыто лилась из узкой железной трубы вода. Она бежала тоненькой струйкой и звенела тоненьким голоском: «Плюм, плюм, плюм…»

Корыто было полно прозрачной воды, а над ним свисали зеленые ветки деревьев, густой кустарник толпился вокруг, и трава стояла свежая, с цветами.

— Вот и вода! — обрадовался Федя и полез с ведром к корыту.

А Данилка посмотрел на деревья, на кусты, на цветущую траву и сказал:

— Хорошо, где вода есть! Вон как растет все.

Федя и Данилка напились, умылись, зачерпнули ведра и пошли обратно. Ребята шли медленно, чтобы не расплескать воду. То и дело перехватывали ведра из одной руки в другую. Оба кряхтели, вздыхали, но тащили и тащили помаленьку свои ведра. А в ведрах будто звезды играли — светилась прозрачная горная вода.

Потихоньку, шаг за шагом, пришли в деревню. На улице им встречались люди, и все говорили:

— Смотрите, воду несут! Маленькие, а работяги!

Потом встретился председатель. С председателем шел какой-то чужой загорелый длинноногий человек в синей куртке.

— Куда воду, Тихон Иваныч? — спросил Федя. — Хорошая вода, с Большой принесли.

— Видал? — сказал председатель чужому человеку. — Вон откуда, чуть не из-под облаков притащили! Вот какая у нас беда, товарищ Макаров. Ищи нам скорее воду.

Федя и Данилка переглянулись. Это, значит, и есть буровик, которого председатель из Феодосии привез искать воду! Товарищ Макаров посмотрел на них добрыми серыми глазами, покачал головой:

— Издалека тащили?

— Вон с той горы. — Федя показал на Большую.

— Оттуда? Крепкие вы ребята! В помощники вас беру. Согласны?

— Согласны! — в один голос крикнули Федя и Данилка.

— А воду несите-ка, пожалуй, домой, — сказал председатель, — ведь у вас вода и дома нужна.

Данилка поглядел на Федю: как быть? Но Федя не колебался:

— Мы не для дома, мы для колхоза!

— Ах, вот что! — Председатель кивнул головой. — Понимаю! Тогда несите к водопою, там овцы стоят, ждут.

Федя и Данилка подхватили свои ведра и пошли к большому каменному корыту. У корыта тихой толпой стояли овцы. Они уже знали, что в корыте нет воды, и ждали, что же будет дальше. Но увидели Федю и Данилку, почуяли воду, оживились и все двинулись им навстречу. Данилка растолкал овец и вылил свое ведро в корыто. Федя тоже хотел вылить, но как-то зазевался, овцы затолкали его, сбили с ног. Ведро опрокинулось, и чистая, прохладная вода хлынула на пыльную дорогу.

Федя даже не поднялся. Он сидел и ревел во весь голос. Так ему было обидно! А в луже на дороге уже топтались тети Фросины гуси. Они радостно гоготали, месили лапами грязь, садились в лужицу, пробовали купаться. И были очень рады, что Федя пролил воду.

— Не реви, Федя, — сказал другу Данилка, — это все овцы!

— Не овцы, а я! — ответил Федя и заревел еще голосистее. — Нес, нес…

Данилке было очень жалко Федю. Так Феде было досадно, так он бранил сам себя, так горевал!

И Данилка решил его утешить.

— Это что, подумаешь — воду пролил, — собравшись с духом, сказал он, — а вот что я третьего дня наделал, так это да. Натворил!

— А что? — Федя сразу затих и уставился на Данилку.

— Я у рыбаков рыбу распугал.

— О-ей!

— Ага. С кораблы выглянул.

В это время подъехала машина с цистерной, полной воды.

— Подбирай ведра! — крикнул шофер.

Федя и Данилка подхватили свои ведра и пошли домой.

Федя больше не плакал. Вон у Данилки какая беда случилась, а он и то не ревет.

ВОДА ВЕЗДЕ

Оказалось, что товарищ Макаров поселился у Цветиковых. Данилка и Федя этому очень обрадовались.

— Вы сегодня бурить начнете? — спросил Данилка.

— Сначала место определю, — ответил инженер, — найду, где вода есть под землей, а потом будем бурить.

— Воду под землей не найдешь, — сказал Федя.

— Это ты не найдешь, а я найду. Потому что я гидрогеолог.

— А это кто гибро… гидро?.. — Федя никак не мог выговорить этого слова.

— Гидрогеолог — это человек, который знает землю, знает, как земля построена, и знает, где в земле вода.

— А как же вы сквозь землю воду увидите? — удивился Данилка.

— Увижу.

— Ну да! — засмеялся Федя. — Никакой человек сквозь землю не увидит!

— Ты так считаешь?

Инженер достал из портфеля карту, развернул ее. Карта была разлинована какими-то кривыми и волнистыми линиями и вся раскрашена коричневой, желтой и голубой краской. Федя и Данилка оба, с двух сторон, сунулись к этой карте.

— Товарищ гидро… гибро… — начал Федя.

— Меня зовут Сергей Матвеич, — сказал инженер.

— Сергей Матвеич, а что же тут начерчено? — спросил Федя.

— Тут — ваши горы, — ответил Сергей Матвеич. — Если их разрезать, то увидишь там и вот эти пласты, и породы, и пещеры, и воду.

Федя свистнул:

— Воду! Да у нас тут нигде воды нету! Только если на Большой, в источнике.

— Вода есть везде, — ответил Сергей Матвеич.

— Везде! — Федя усмехнулся. — В камне она, что ли?

— И в камне.

Федя и Данилка переглянулись:

— В каком камне?

— Во всяком.

— И в этом? — Данилка похлопал рукой по большому камню, который подпирал терраску.

Сергей Матвеич кивнул головой:

— И в этом. А теперь помолчите, мне кое-что записать надо.

— Мы помолчим, — согласился Данилка.

— Мы помолчим, — сказал Федя, — только в камне воды никакой нету.

— Раз Сергей Матвеич говорит «есть», значит, есть! — сердито ответил ему Данилка.

— А под спор? Давай сейчас молоток принесу, разобьем, и что — будет там вода?

— Будет, — сказал Сергей Матвеич, — только в таких мельчайших трещинках, что простым глазом не увидишь. В микроскоп надо. Вода везде — и на земле, и под землей, и в растениях, и в животном, и в человеке. И в тебе. — Сергей Матвеич ткнул карандашом Федю в толстый живот. — В тебе с полведра воды будет!

— А в вас сколько? — засмеялся Данилка.

— А во мне ведра два.

— Ух ты! — сказали ребята в один голос.

Потом Сергей Матвеич сложил карту и убрал в портфель.

— А теперь ведите меня в правление, — сказал он, — пойду ваши горы смотреть.

Федя и Данилка живо вскочили.

— Пойдемте! Мы вам все покажем. И правление. И горы покажем, мы тут все горы знаем.

Тихон Иваныч сам пошел с геологом в горы. Федя и Данилка увязались за ними. Их увидел Васятка Тимаков и тоже пошел. Потом их догнал Петруша Огородников. Петруша очень любил ходить по горам. Он ищет разные породы, собирает коллекцию. А как соберет большую коллекцию, то отнесет ее в школу, в пионерскую комнату. Пусть школьники смотрят, что есть у них в горах! Тоня Каштанова увидала ребят из окна и тут же прибежала.

— Я все дороги знаю! — сказала она Сергею Матвеичу. — Я все вам покажу! Я…

— Якало-завякало! — сказал Петруша.

Тоня обиделась:

— У, дразнится! А еще пионер!

— А я не дразнюсь, — ответил Петруша, — я тебя воспитываю.

— Якало-завякало! — засмеялся Федя.

— А ты что! — крикнула на него Тоня. — Тоже еще смеется, малявка! Вот я…

Тоня сказала «я», да тут же и примолкла: а то ребята опять подхватят.

Шли по отлогой горе Теп-Сель.

— Это что за канавки такие? — спросил Сергей Матвеич. — Все иду и гляжу: вся гора расчерчена канавками. Дома стояли, что ли?

— А тут когда-то поселение было, — ответил Тихон Иваныч. — Мы еще фундаменты из этих канав выкапывали. Камень в хозяйстве, сами знаете, нужен.

— А здесь наши рабочие монеты нашли! — сказал Данилка. — Мы их…

— Да! Да! — перебила его Тоня. — Я эти монеты несла… Мне их нести дали! Я… — Тоня быстро оглянулась на ребят. — Мы их с Данилкой несли!

Сергей Матвеич задумчиво оглядел всю гору.

— Так и выходит, — сказал он, — было поселение — была и вода. Вот и карта моя то же самое говорит: здесь, внизу, должна быть вода.

Сергей Матвеич и председатель еще долго ходили по горам. А Федя и Данилка, как только солнце припекло макушки, так и сбежали к морю. Хорошо в жару на море! Зато вечером они опять прилепились к Сергею Матвеичу. Сергей Матвеич уселся на ступеньки крыльца, достал свои чертежи и стал что-то помечать карандашом на карте.

— Мы не будем мешать, — сказал Федя, — только вот — что вы на карте помечаете?

— Помечаю, как идет вода среди пластов.

— А куда же она идет по этим пластам, — негромко спросил Данилка, — вода-то?

Сергей Матвеич усмехнулся и покачал головой:

— Ой, помощнички! С вами тут, я вижу, не много наработаешь. — И сложил свою карту.

Да и темно уже было работать. Сумерки в Крыму короткие. Только солнышко село, только запылали облака и красным, и желтым, и оранжевым, как, смотришь, подошла из-за моря ночь и сразу все погасила.

Мать подоила корову. Постлала всем постели. И Сергею Матвеичу устроили постель — на воздухе, под цветущими розовыми олеандрами. И ночь уже зажгла свои звездные фонарики.

Тут и пошел разговор о том, как вода под землей идет, и какие породы в горах лежат, и как вода сквозь разные породы пробирается. Если встретятся ей пески, то ползет она еле-еле, по нескольку сантиметров в день. А встретится воде на пути известняк, так она его размоет и потечет быстрой речкой. А то и озером под землей разольется…

И неизвестно, сколько времени еще сидел бы с ребятами Сергей Матвеич и что еще он рассказал бы им в этот вечер, если бы не пришла тетя Фрося. Заскрипела калитка среди теплой тишины — «к нам иду-у-ут!..» — и раздался сердитый голос тети Фроси:

— Федюньки у вас нету? Ах, чтоб ты лопнул! Ты что же это, дорогу домой забыл? А ну-ка, давай живо! Иди-ка, я тебе эту дорогу покажу!

И Федя и Данилка не сразу заснули в эту ночь. А когда заснули, то все им снились подземные реки — холодные, журчащие, которые мчались куда-то и зря пропадали. На другой день Федя и Данилка приняли решение: вырастут большие — пойдут воду искать. Что же она будет под землей бродить, когда в колхозе воды нету!

ВОДЫ МНОГО, А НИГДЕ ЕЕ НЕ НАЙДЕШЬ

Хоть и сказал Сергей Матвеич, что вода есть везде, однако найти водяную жилу оказалось трудно.

В долину пришел грузовик с оборудованием. Ребята гурьбой прибежали смотреть — ведь никто из них еще никогда не видел, как бурят землю.

С машины спустили трубу с острыми зубьями на конце. Установили ее.

Ребята волновались:

— А как же эта труба в землю полезет? Кабы сверло какое…

— А чем ее будут забивать?..

Больше всех суетился Федя. Он лез почти к самой трубе, под ноги рабочим. Председатель Тихон Иваныч, который тоже был здесь, рассердился:

— Как сейчас сниму ремень!

Но Сергей Матвеич остановил его:

— Интересуется человек.

— Мы тоже интересуемся! — сказала за всех ребят Тоня Каштанова.

— Интересуйтесь, а под ноги не лезьте, — ответил Тихон Иваныч. — Вот пустят колонку, тогда и увидите, как она в землю полезет. Глаза-то есть?

— Есть! — хором ответили ребята.

— Это не труба, это колонка, — пояснил им Федя.

Но Петруша Огородников отмахнулся от него:

— И без тебя догадались!

Колонку установили, где указал Сергей Матвеич. Потом включили движок, который стоял в кузове машины. Движок загудел, и колонка сразу ожила. Она закрутилась, вгрызлась зубьями в землю и быстро пошла в глубину.

— От здорово! — крикнул Федя. — Во работает!

А Данилка молчал. Он только глядел не отрываясь, как труба уходила в землю. Глубже, глубже…

— Метров на пять уйдет!.. — сказал он негромко.

— «На пять»! — усмехнулась Тоня и пожала плечами. — Воробей! На все десять уйдет, а не то что на пять.

— А ты откуда знаешь? — заспорил с ней Петруша.

— Да уж я-то знаю!

Сергей Матвеич посмотрел на Тоню.

— Ты так считаешь? — спросил он.

— А конечно! — сказала Тоня. — Я так считаю! Я…

— Колонка может и на пять метров уйти, и на десять…

— Ага! Я же сказала! — обрадовалась Тоня.

— А может и на сто, и на сто пятьдесят.

— О-ей! — охнули ребята в один голос. — На сто пятьдесят в землю!

— Да, — сказал Сергей Матвеич, — если вода лежит глубоко. А у вас здесь, в известняках, очень глубоко лежит вода!

— А достанем? — забеспокоился Федя.

— Полагаю, что да, — ответил Сергей Матвеич.

Колонка глухо гудела. Видно, трудно ей было пробиваться сквозь камень в глубину. И все ждали — вот-вот она нащупает воду. А как найдет воду, то сейчас поймает ее в трубу и подаст наверх.

Но вместо воды колонка достала гальку, глину, известняк…

Стали бурить другую скважину, рядом. Потом третью. Но сколько ни бурили, воды так и не достали.

Не было воды.

Бурили и на другой день. И на третий. Всю долину продырявили скважинами. А воды все не было.

А дни становились все жарче. Солнце полыхало с утра до вечера. Засохла, пожелтела на склонах трава, исчезли цветы. Только седая полынь росла, не пропадая, да жесткие колючки торчали кругом. Ревела скотина по вечерам, когда приходила с пастбища, — просила воды. Того, что привозили из совхоза и с дальних источников, еле хватало в хозяйстве. А иногда и не хватало. Печально было и в садике. Данилка замечал, как желтеют яблони. Им надо плоды наливать, а влаги не хватает. Завязались на ветках сливы и тут же начали морщиться — негде соку взять. В это время Данилкин отец всегда сад досыта поливал. А нынче нет воды!

— Потерпите как-нибудь! — говорил деревьям Данилка, когда в саду никого не было. — Сергей Матвеич скоро воду найдет!

Яблоки, сливы и абрикосы словно слышали и понимали, что им говорит Данилка, и казалось, что они отвечают ему, лепечут листвой: «Потерпим сколько сможем. Только давай скорее воды!»

А у Феди дома не было ни покоя, ни радости. Тетя Фрося как вставала с утра, так и начинала браниться:

— И что это за край такой — воду, словно золото, ищут! Вон у нас, на Орловщине, и думки такой нет. Где копни — там вода. А реки-то какие — тихие, светлые! А тут? Вон и гуси мои совсем захирели. И картошка пропадает! Что будем делать без картошки?

— Ой, сестрица, не лезьте вы со своей картошкой! — кричала Федина мать. — Вашу картошку и поливать не стоит — все равно не вырастет. Хоть бы в низине где посадили. А то на самой горе — какая вам тут картошка!

— Ну, если так, то надо собираться да и уезжать отсюда! А что тут дожидаться? Пока и сами без воды пропадем?

— Не пропадем: винограду в этом году много родится.

— А куда его, твой виноград! Что это, хлеб, что ли!

Так и бранились, лишь только приходили домой с работы.

А что делать ребятам в такие дни? Лучше всего убежать на море.

ОРАНЖЕВЫЙ КАМУШЕК

Море в этот день слегка играло. Вода стала зеленой, на волнах появились белые гребешки. Они бежали к берегу по всему морю, бросались с разбегу на песок, на гладкую гальку. Белые гребешки разбивались стеклянными брызгами, а волны отходили обратно в глубину и утаскивали с берега камушки.

А камушки были очень красивые. Данилка шел тихонько по берегу и разглядывал их. Тут были и зеленые, и черные с голубыми крапинками, и коричневые, словно загоревшие на солнце. Были и прозрачные, как слезы, и синие, как морская вода, — с поясками, с разводами, с узорами, похожими на пенную воду. Иногда какой-нибудь камушек особенно блестел в воде. Данилка поднимал его. Но камушек сразу высыхал в руке и становился тусклым, словно подернутый солью. Тогда Данилка бросал его обратно в море:

— Ступай, там тебе лучше.

И камень словно радовался — он тотчас снова начинал сверкать и светиться под стеклянной морской волной.

В заливе было полно ребят. Они плавали наперегонки, кричали, смеялись, качались на волнах, боролись с волнами, ныряли под волну или, будто поплавки, подпрыгивали над пенными гребнями. И Федя нырял, кричал и смеялся вместе со всеми.

Сегодня веселое было море, оно шалило с ребятами — обливало их с головой, поднимало на волнах, а то вдруг выталкивало на берег, шутя сбивало с ног и опять утаскивало под волну вместе с галькой… Федя плавал и кувыркался в воде, как дельфин. Но вот удалось ему подняться на гриве самой большой волны, и волна помчала его к берегу.

— Данилка! — закричал Федя. — Эй! Гляди!

Ему хотелось, чтобы Данилка видел, как он бесстрашно мчится на волне, какой он ловкий и отважный, но Данилка уже далеко отошел по берегу. Он слышал, что Федя зовет его, но не обернулся, потому что увидел необыкновенный камушек. Сначала Данилке показалось, что на песке лежит раскаленный уголек. Но это был камушек. Он лежал совсем сухой и все-таки весь сиял и светился. Не светом воды он светился, а своим горячим оранжевым цветом. И даже на песке от него, как от огонька, лежал оранжевый язычок.

Данилка поднял камушек. Он был гладенький и в руке так же светился, даже чуть-чуть освещал Данилкину ладонь.

У Данилки дома была целая коробка красивых камней. Но такого, как этот, прозрачный и оранжевый, он еще никогда не находил. Данилка крепко зажал его в руке и побежал к Феде.

А Федя уже вылез на берег. Он до того накупался, что еле дышал от усталости.

— Не смотрел, когда я кричал! — сказал он Данилке и сердито насупил белесые брови.

— Я не смотрел… — ответил Данилка, — а потому что — гляди-ка, какой камушек!

И раскрыл перед Федей ладонь.

— «Камушек, камушек»! — так же сердито ответил Федя.

И, даже не взглянув на камушек, ударил снизу по Данилкиной руке. Камушек сверкнул огненной искоркой и пропал в набежавшей волне. Волна плеснулась на берег, бросила пену и ушла обратно. И оранжевый камушек унесла с собой.

Данилка бросился в море. Он нырнул под волну, опустился на дно. Данилка боялся нырять, но он даже страх свой забыл в эту минуту. Он старался разглядеть под водой свой камушек, он надеялся, что тот сверкнет ему с пестрого морского дна… Но на дне синела и зеленела гладкая галька, солнечная рябь проходила по белому песку, и все самые простые и тусклые камни под водой сияли и блестели, будто драгоценные… Где ж тут найти среди них маленькую оранжевую искорку?

Данилка был под волной две секунды, а ему показалось, что он там пробыл очень долго. Он испугался, забил руками и ногами, сердце у него замерло: не выплыть! Не выплыть!

Он выплыл. Но лишь увидел небо и край берега, как волна снова накрыла его с головой. Данилка изо всех сил пробивался к берегу, но волна тащила его назад. Он хотел закричать, но тут же хлебнул соленой, горькой воды. Данилка решил, что он погиб, что его уже утащило от берега, что под ним уже темная морская глубина. В голове замелькало, как он утонет, и как прибежит на берег мама и будет кричать и плакать, и как отец бросится в море искать его…

Тут его ноги коснулись песчаного дна, и Данилка, отбиваясь от волны, выбежал на берег. Он кашлял, плакал, дрожал…

Кто-то из ребят, кажется Васятка Тимаков, кричал ему:

— В уши набрал? На одной ножке попрыгай.

Надо было прижать ухо к плечу и прыгать на одной ножке и приговаривать: «Мышка, мышка, вылей воду за дубовую колоду», — тогда вся вода из уха выльется. А еще кто-то из ребят, кажется Петруша Огородников, удивился:

— А говорили, что Данилка не умеет нырять! Еще как ныряет-то!

Федя стоял около Данилки, смотрел, как он дрожит и плачет, и не знал, что делать. И зачем ему надо было наподдать этот камень? Федя знал, что Данилка нырять не умеет и боится волны. А уж если нырнул, значит, и про страх забыл, и про все… Значит, уж очень ему этот камень нравился.

— Ну и что же? — сказал Федя. — Ну, а зато нырять научился!

Федя знал, что Данилка спорить и ссориться не будет. Он сейчас нахмурится, сожмет губы, засунет руки в карманы и молча уйдет. Он всегда так. Уйдет, а потом не знаешь, как с ним и помириться. А они еще собрались с ним сегодня к Сергею Матвеичу в долину идти.

Но Данилка не ушел. Он прокашлялся, протер глаза — тут и вода соленая, и слезы соленые… Сел у самой кромки воды и стал смотреть на дно: а вдруг он все-таки увидит свой оранжевый камушек?

Феде стало очень жаль Данилку. Уж лучше бы он рассердился или обиделся!

— Ну, хочешь, я тебе красивый-раскрасивый камень найду? А? — сказал Федя. — Хочешь, со дна достану?

Данилка покачал головой — мокрые волосы торчали у него на голове, как перья у вороненка.

Тут подсел к ним Петруша Огородников, такой же загорелый, как те коричневые камушки, которые валялись на берегу.

— А какой он был, твой камень-то?

Потом прискакал Васятка Тимаков:

— Светлый, да? Белый такой, с разводами?

Понемногу и все ребята собрались вокруг Феди и Данилки. И всем хотелось узнать, что же это за камушек, из-за которого Данилка под волну прыгнул.

— Он был такой чистый-чистый, — сказал Данилка, — не то розовый, не то желтый. А внутри — будто огонек горит. Даже руку освещает.

Петруша Огородников в камнях понимал.

— Я знаю, что это за камень был, — сказал он. — Это был сердолик. Эх, жалко, что потерял!

— А я знаю, где этих сердоликов хоть граблями греби! — сказал Васятка. — Перейти через перевал, спуститься на ту сторону и идти по берегу до Лисьей бухты. Они там по всему берегу валяются!

— Эй, товарищ, — сказал ему Петруша, — ты ври, да не завирайся.

— Ничего не «ври»! — еще громче закричал Васятка. Он терпеть не мог, когда с ним спорили. — А что, Костя Семенов нам не рассказывал на сборе, что в Карадаге сердоликовая жила есть? Море ее размывает да размывает, помаленьку отламывает по кусочку и на тот берег выкидывает. И ничего особенного тут нету!

— Сергей Матвеич тоже рассказывал, — проворчал Федя.

Правду сказать, Феде было очень не по себе.

Данилка пришел домой, достал свою коробку из-под ягодной пастилы и сел на лавочку под тополем. Он открыл коробку и стал разглядывать камушки, которые в ней лежали. Это были красивые камни, хорошо отшлифованные морем, расписанные разными красками. Вот светло-серый камень, а по нему, словно волны по заливу, кривые полоски — желтая, зеленая, белая. Вот совсем зеленый, блестящий, с желтыми разводами. Вот ярко-черный с голубыми и розовыми крапинками. Вот нежно-лиловый с одного края и розовый с другого, как вечернее небо над морем. А вот горбатенький, как бобок. Бока у него синие, с оранжевыми пятнышками, а по спинке и по брюшку проведены оранжевые полоски. Словно сам царь морской долго сидел и расписывал этот камень кисточкой, а потом бросил на берег Данилке.

Много их. Но такого, который сегодня ушел от него в море, у Данилки не было. И друга не было. Уж теперь-то Данилка ни за что не помирится с Федей. Что это за друг, если он такие камушки из рук выбивает?

Данилка поднял голову и долго глядел на темную Большую гору, на зубчатую Кок-Кая. Кок-Кая стоит над самым морем, и сейчас виден только гребень ее, совсем синий в сумерках. Там, между Большой и Кок-Кая, — южный перевал. Через этот перевал идет дорога в Лисью бухту.

Есть и другой перевал — северный. Тогда надо будет идти мимо каменного человека, который сидит много веков на скале и все думает о чем-то, склонив голову. Он и сейчас виден. Вон он — высоко поднялся к потемневшему небу, а сзади, над его плечом, висит легкое золотое облачко. Но солнце гаснет за дальними горами, и облачко гаснет тоже. Вот оно уже и не золотое, а желтое… Вот уже и не желтое, а чуть-чуть розовое. А вот его уже и нет совсем.

— Данилка, сынок, что же ты не отвечаешь? — вдруг услышал Данилка голос матери.

Мать подоила корову во дворе, пока светилось золотое облачко, а теперь провожала ее в хлев.

— Кричу, кричу тебе! — продолжала мать. — Ступай за теленком, вон он слоняется по улице, а домой не идет.

Данилка загнал теленка. А сердолики все светились у него перед глазами:

«„Хоть граблями греби“… Неужели правда?»

Сергей Матвеич пришел поздно. Но Данилка дождался его.

Сергей Матвеич умылся, сел ужинать, а Данилка примостился около него на низенькой скамеечке.

— Дай человеку поесть спокойно, сынок, — сказала мать. — Сергей Матвеич и так устал.

Данилка тотчас начал отодвигаться от стола со своей скамейкой. Но Сергей Матвеич остановил его:

— Сиди, сиди, Данилка, мне с тобой веселее. Какие новости у тебя?

— Сердолик нашел, — сказал Данилка.

— Ну? Давай сюда, посмотрим!

— А я его… опять потерял. Море унесло.

— Жалко.

Сергей Матвеич съел суп и налил себе молока в большую кружку.

— Ты вот сердолик нашел, — сказал он, — а я воду никак найти не могу.

— Наверно, ушла глубоко, — ответил Данилка.

Электрическая лампочка над столом чуть покачивалась от ветра. Розовые цветы олеандра то появлялись из темноты, то опять скрывались, будто играли с Данилкой в прятки.

— А может, воды у нас в земле совсем больше нету, — добавил Данилка.

— Э, нет, товарищ! — сказал Сергей Матвеич и, как будто рассердившись, строго постучал пальцем по столу. — Это разговор не деловой. А деловой разговор такой: вода есть, и мы ее найдем. Понял?

— Понял.

— Значит, все в порядке. Пойдем спать.

— Ладно, — согласился Данилка, — только вот… а сердолики в Карадаге правда есть?

— Правда.

— А правда, что море сердоликовую жилу размывает и сердолики кидает на берег?

— Правда.

— А почему же их не найдешь никак?

— Потому что упорства у тебя мало…

В ГОРАХ

Утром, после завтрака, Данилка исчез из дому.

Он отправился к перевалу и сейчас поднимался все выше и выше в горы. По гребню идти было жарко, и Данилка скоро устал. Он нашел куст боярышника и уселся в его скупой тени. Уселся и увидел прямо перед собой высокую вершину горы Кок-Кая, похожую на петушиный гребень.

Никогда еще не был Данилка так высоко в этих местах, никогда еще не видел он так близко эту гору Кок-Кая. Но что такое творится на этой горе? Сколько же на ней всяких окаменелых чудовищ!

Огромный ящер — Данилка видел такого в книге — напал на другого ящера, впился зубами ему в загривок. Из-за острого камня выглядывал лев с квадратной головой. Дальше чудились какие-то непонятные фигуры — похожие то на медведя, то на черепаху, то на огромных лягушек. Все они неподвижно сидели и лежали на широкой вершине горы, такие же серые и желтые, как сама гора. А кругом стояла тишина. Ни собаки, ни коровы, ни человека… Только Данилка сидит один на горе под колючим зеленым кустом.

Данилке стало жутко. И чем дальше он глядел на безмолвную вершину Кок-Кая, тем отчетливей видел этих зверей — и головы их, и лапы, и хвосты. Тоска охватила Данилку. Он вскочил и бросился бежать по склону, по жесткой траве, подальше от Кок-Кая.

Данилка шел по белой тропе, среди побелевших от зноя высоких трав. Высоко поднялся. Оглянулся назад — далеко внизу краснеют черепичные крыши колхоза, и домики кажутся совсем маленькими. И совсем синий среди желтых гор лежит круглый залив.

А впереди — ух, какая широкая долина раскрылась перед Данилкой! Узкие овражки бежали вниз по ту сторону перевала. Белые тропинки, как ручейки, тоже бежали вниз… И далеко-далеко в золотистом солнечном мареве увидел Данилка длинную полосу узкого берега, прижатого к морю горами. Это и была Лисья бухта.

Слева, над морем, поднимался Карадаг.

Он тихонько поднялся на вершину, заглянул вниз — и со страху сразу лег на землю. Оттуда глянула Данилке в глаза такая страшная пропасть, что сердце у него захолонуло — ему показалось, что он уже летит туда. Данилка прижался к земле и боялся пошевелиться. А может, он потревожил какие-нибудь камни? А может, кусок скалы, на котором он лежал, уже наклонился и повис над пропастью? Да! Так и есть! Скала уже качается, она уже ползет вниз. И не удержаться, и не убежать!

— Ай, мама! — только и мог крикнуть Данилка.

Но когда утихло немножко Данилкино сердце, то он понял, что Карадаг даже не почувствовал, что кто-то ходит тут по его отрогам и обрывам.

Данилка осмелел и снова заглянул вниз.

Причудливые острые скалы поднимались оттуда — желтые, рыжие, с красными и зелеными пятнами. Обрывистые склоны, зубчатые, как огромная каменная пила. А ниже — опять острые рыжие гребни.

И уже совсем внизу, между каменными обрывами, светилась неподвижная синяя вода. Глубокое здесь море, а каменный кряж уходит в самую темную морскую глубину.

— Вот так пригорочек! — пробормотал Данилка и отполз от страшного обрыва.

Солнце припекало все сильнее, все горячее. Надо бы скорей спуститься в долину и бежать в Лисью бухту, но Данилке было жалко уходить с вершин. Длинная горная гряда поднималась перед ним. Причудливые зубцы ее манили Данилку, едва приметная тропочка звала к этим голым вершинам, еще невиданные чудеса мерещились там Данилке. И шаг за шагом ноги сами увели его в это каменное царство-государство.

Ну чего ж только не придумал и не настроил здесь могучий Карадаг!

Данилка видел среди скал каменный город, окруженный круглыми зубчатыми стенами. Вот и дорога к этому городу. Спуститься бы туда!.. Но дорога падает в пропасть и обрывается.

Видел Данилка огромный камень, выщербленный ветрами. Этот камень был похож на раковину или на ухо великана. Словно ухо это стояло и слушало, как шумит море.

А день становился все жарче, солнце так распылалось, что от зноя слепли глаза. Кривые, изогнутые кустики держидерева вцепились корнями в каменистый склон и замерли… Данилке уже начинало мерещиться, что он тоже превратился в такой вот кустик, жесткий и неподвижный, и так же, как они, вцепился в скалу, чтобы не сдуло его в море…

Данилка встряхнулся, вскочил и сбежал вниз, на тропинку. Лисью бухту отсюда было хорошо видно — вот он, длинный плоский берег с каймой белого прибоя. Но у Данилки была уже только одна мысль: домой! Только бы добраться обратно, к дому, напиться свежей воды, умыться и спрятаться под крышу от этого зноя. Кажется, и недалеко он ушел от перевала. Но идет, идет Данилка, а дорога к дому будто все больше и больше растягивается.

Данилка прибрел домой далеко за полдень, когда солнце уже шло под уклон. Исцарапанные, сбитые о камни ноги шибко болели. И голова болела от жары. Он умылся холодной водой, достал свою коробку с камушками и уселся в холодок под тополь. Ну, и что он ходил? Измучился, а до сердоликов не добрался. И никогда до них не добраться!

И опять горячая досада закипела в Данилкином сердце. Если бы не Федя, лежал бы у него сейчас в коробке оранжевый огонек. Эх, наподдать бы этому Федьке! Пусть этот Федька теперь и к дому не подходит!

В это время заскрипела железная калитка ржавым голосом: «К нам иду-у-т»…

И во двор вошел Федя. Он что-то зажимал в руке, и глаза его весело блестели.

Данилка насупился, опустил голову. А Федя подошел к нему, улыбнулся и сказал:

— На!

И положил Данилке в коробку два розовых камня.

Данилка чуть не рассыпал всю свою коллекцию. Он схватил Федины камни. Два крупных сердолика лежали у него на ладони, два чистых, прозрачных сердолика. Один продолговатый, розовый, с фиолетовым пояском посередине. А другой круглый, темный, почти вишневого цвета.

— Ой! — шепнул Данилка. — Где же ты взял их?

— Важность! — ответил Федя. — Пошел в Лисью бухту и нашел.

— Ты был в Лисьей бухте?

— А что ж такого? Утром влез к одному шоферу в кабину — и прямо до санатория. А там десять шагов — вот тебе и Лисья. Только камни искал долго.

— А Васятка Тимаков говорит: «Граблями греби», — напомнил Данилка.

— Больно храбрый твой Васятка, — ответил Федя. — Пока такой камень найдешь, семь раз намокнешь да семь раз просохнешь.

— Ты купался там?

— А то! Я прямо так — в штанах и в рубашке. А потом хожу по берегу — и ничего, прохладно. Высохну — опять в море. Вот этот прямо на песке лежал. — Федя взял в руки розовый сердолик. — А тот, темный, из волны выхватил.

Данилка задумался, молча разглядывая камни.

— Что же, ты, значит, из-за меня ходил за ними? — спросил он, помолчав.

Федя пожал плечом:

— Ну, а раз ты плачешь? Ревет, как теленок. Ну, а мне что? Сбегал да принес. Важность!

Солнце уже село за дальними горами.

Желтое небо еле светилось над лиловыми вершинами.

— Пойду гусей загоню, — сказал Федя.

И пошел домой.

Данилка вспомнил, что у него тоже дела. Надо теленка загнать — опять убежал куда-то. Надо полыни наломать для веника…

Он еще раз полюбовался сердоликами, спрятал их в коробку, а коробку засунул под крыльцо, под щелястые ступени.

Ну вот, теперь у Данилки есть сердолики. И друг у него тоже есть. И сразу стало очень хорошо жить на свете!

Вскоре пришла мать, принесла ведро воды из цистерны.

— А мне Карадаг два сердолика прислал, — сообщил Данилка, — розовый и вишневый.

— Вот как! — удивилась мать. — Значит, ты с Карадагом подружился?

— Ага. Подружился. И Федя тоже. Карадаг эти сердолики мне с Федей прислал.

— Очень хорошо, сынок. Очень хорошие друзья у тебя.

— А еще ты, мама, не бойся. Сергей Матвеич воду найдет. Он сказал, что в Карадаге сердолики есть, — и вот они, есть! Он сказал, что вода в наших горах есть, — значит, есть вода. Он ее найдет. Только упорство нужно.

САМОЛЕТ ПРИЛЕТЕЛ В КОЛХОЗ

Еще одна неприятная новость объявилась в колхозе: агроном заметил на виноградниках тлю.

— Надо немедленно опрыскивать ядом, — сказал он председателю Тихону Иванычу, — чтобы сразу захватить.

— Шутка сказать — двести гектаров сразу, — покачал головой Тихон Иваныч и взялся за свой сивый ус. Будто если подергает себя за усы, то лучше придумает, как ему быть. — Народу не хватит сразу по всем виноградникам пройти. Может, по участкам можно?

— Нельзя, — сказал агроном, — пока очередь до дальних плантаций дойдет, виноград погибнет.

— Ну что ж, — решил председатель, — значит, надо самолет вызывать. Тревога!

Тихон Иваныч пошел в правление звонить по телефону в совхоз.

Ребята — Федя, Данилка, Васятка Тимаков и Тоня Каштанова — уселись на ступеньках и стали ждать. В правление их не пустили, а узнать очень хотелось, прилетит к ним самолет или не прилетит.

Федин Валет тоже сидел с ними. Он любил сидеть там, где люди сидят, рядышком с ними. Люди на скамейку сядут — и он на скамейку взберется. А теперь люди сели на ступеньку — так и он втиснулся к ним в середку. Втиснулся и начал расталкивать ребят, чтобы самому занять побольше места.

Тоня рассердилась.

— Противный какой! — крикнула она. — Уходи отсюда!

Валет прижался к ступеньке и не шевелился. Он сделал вид, что дремлет и ничего не слышит.

— Пошел, говорят! Чего прижался? — опять закричала Тоня и толкнула Валета.

Но Валет только приоткрыл глаза, словно интересуясь, кого это гонят отсюда.

Тоня вскочила и, отряхиваясь, отошла от крыльца. Ребята засмеялись.

— Собашники! — сказала Тоня.

Тут она заглянула в открытое окно и увидела, что Тихон Иваныч выходит из той комнатки, где в правлении помещается телефон.

— Дозвонились, Тихон Иваныч? — крикнула она и повисла на подоконнике. — Пришлют самолет?

— Завтра к вечеру пришлют, — ответил Тихон Иваныч.

Тоня спрыгнула на землю.

— Ага! — закричала она ребятишкам. — Сидите там со своим Валетом, а я уже все знаю! Я спросила! Я вперед всех узнала, ага! Завтра к вечеру прилетит! Сидят там, а я уже знаю!..

Тут подошел к правлению агроном. Тоня и к нему подбежала похвалиться:

— Завтра к вечеру прилетит, я узнала! Это я первая узнала!

Но ребята ее уже и не слушали.

— Побежим завтра на виноградники? — сказал Федя.

— Конечно, побежим! — подхватил Васятка.

Данилка только кивнул головой, а у самого глаза так и засветились. Неужели дома сидеть, когда настоящий самолет к ним на плантации прилетит!

На другой день, когда солнце только пошло под уклон, ребята уже были на винограднике. Кудрявые виноградные лозы, привязанные к высоким столбикам, стояли рядами. Они заполнили всю долину, поднялись на склоны.

— Может, виноград есть? — сказал Федя и поднялся в виноградник.

Васятка оглянулся вокруг:

— Попадет!

Но никто их не видел. Колхозницы, сторожившие виноград, собрались около шалаша на склоне горы и толковали о чем-то, наверно о самолете. И Васятка, как мышонок, нырнул под высокие лозы.

А Данилка стоял и раздумывал. Если мама узнает, то что скажет? И если отец…

«Но я же рвать не буду!» — тотчас успокоил себя Данилка.

Он перелез через низенькую каменную ограду и вошел под зеленый навес узорчатых листьев.

Лозы заплелись и переплелись и повисли над головой, придерживаясь за подпорки. Данилка шел по меже, а со всех сторон обступили его, окружили, заслонили от него небо густые виноградные ветки. Ни гор не видно, ни неба, только светятся среди листьев молодые виноградные гроздья. Светлые зеленые виноградины, и на каждой виноградине — солнечный глазок.

У Данилки потянулась было рука к винограду. Но тут же он будто услышал голос отца:

«Эх, Данилка, какой же ты хозяин, если свое колхозное добро портишь?»

И Данилка больше не стал заглядываться на виноград. Он шел и шел по меже. Хотелось посмотреть, куда она выйдет. А межа все вела и вела его куда-то… И конца ей не было.

А тут и темнеть стало. Погасли круглые солнечные глазки на крупных виноградинах, и виноградные кисти сразу словно попрятались от Данилки в густой листве.

Данилка затревожился. Да когда же он выберется из этого виноградного леса? Сунулся сквозь лозы влево — а там такая же стена из листьев. Сунулся вправо — и там сплошная листва. Притихла, не шелестит. И все тихо кругом.

И вдруг в этой тишине где-то далеко зарокотал самолет.

— Летит! — крикнул Данилка.

Но тут же и умолк: закричишь, а сторожихи и услышат!

Данилка бросился бежать. Самолет прилетит, а он и не увидит. А то еще хуже: начнут опрыскивать виноградник и Данилку опрыскают, как какого-нибудь червяка!

Данилка бежал, и листья шуршали у него по сторонам. Но он слышал, как все ближе и ближе рокочет над головой самолет. Сюда летит!

Тут Данилка больше не мог терпеть. Он остановился и закричал изо всех сил:

— Федя! Федя-а-а-а!

— Это кто тут кричит? — вдруг отозвался чей-то голос совсем близко.

— Это я! Это я! — крикнул Данилка.

Пробежал еще немножко — а тут и дорога! Данилка выскочил на дорогу и налетел прямо на сторожиху, строгую бабушку Аграфену.

— За виноградом лазил? — спросила она. — Идем в правление!

— Я не лазил, — начал объяснять Данилка, — я не рвал… Я заблудился! Шел и заблудился!

— А что тебе тут за ходьба — по виноградникам? Идем в правление!

— Бабушка Аграфена, я не рвал!.. — захныкал Данилка. — Ну не рвал я!.. Я самолет глядеть! Пусти скорей, вот он летит!

Самолет уже кружил над плантацией.

— А! И в сам-деле летит! — удивилась бабушка Аграфена. — А я думала, так болтают люди, не верила!..

— Вот вы всем не верите! — сказал Данилка с упреком.

— А неужто тебе поверю? — опять накинулась на него бабушка Аграфена. — Идем-ка в пра…

— Садится! — крикнул Данилка.

И, не слушая больше сторожиху, бросился бежать по дороге, в долину, куда пошел на посадку самолет. А что ему с ней в правление идти, если он винограда не рвал?

Данилка бежал с горы, и ему было видно, что в долине уже собрались все колхозные ребятишки — смотрят вверх, машут руками, кричат что-то… Вон и Федина красная рубашка мелькает. Вот и Васятка там крутится…

Данилка свернул с дороги и побежал прямиком по склону.

Он падал, вскакивал, опять падал, опять вскакивал. Вот он и внизу. Вот уже и недалеко бежать — обогнуть горку, проскочить по узкому мосту через овражек, и все!

Но только Данилка подбежал к мостику — из-за горки навстречу ему показалось стадо коров. Коровы шли медленно, покачивали рогатыми головами. Данилка быстро оглянулся вокруг — что делать? Стадо заполнило все тропки, а передние коровы уже и на мост вступили. Данилка вскрикнул тихонько и нырнул под мостик — вот боялся он коров и ничего не мог поделать.

Самолет полетал над колхозом, над виноградниками и спустился в зеленую долинку.

Председатель Тихон Иваныч пришел встретить летчика. И бригадиры пришли. Пришли и сразу заспорили — каждому хотелось, чтобы летчик опрыскивал сначала его участок. Ребята сразу окружили самолет — рассматривали его со всех сторон, пытались потрогать, ложились на землю, чтобы рассмотреть колесики, на которых он стоит, как на ножках.

Только Федя тревожно оглядывался вокруг. Он давно заметил, что Данилки нет. Куда же он делся, этот Данилка? Неужели ушел домой? А почему же он тогда Феде не сказался? Федя кричал ему, свистел, спрашивал у ребят, не видел ли кто Данилку.

А Данилка в это время сидел под мостиком. Он сидел под мостиком и ждал, когда пройдут коровы.

Коровы шли не спеша, они долго топали над его головой, и мостик дрожал под их копытами. Но вот пробежала последняя телочка, и топот затих. Данилка высунул голову из-под моста, огляделся и вылез на дорогу.

Тут его и увидел Федя. Хотел посмеяться над Данилкой, да некогда было. Он только замахал руками изо всех сил и закричал что было голоса:

— Скорей! Заводят!

Данилка прибежал как раз в ту минуту, когда летчик сел в кабинку. Закрутился пропеллер, задрожали крылья, и маленький самолет, слегка разбежавшись, поднялся в воздух. Потом сделал круг, снизился так, что рукой достать можно, и полетел вдоль виноградных шпалер.

Виноградник зашумел, как в бурю. Пропеллер трепал и ворошил виноградную листву, ерошил ее, вывертывал наизнанку. А летчику это и нужно было — вредители прячутся именно на нижней стороне листа. Он открыл баллон с ядовитой жидкостью и начал поливать виноградник.

— И ветер и дождик — все свое собственное, — засмеялся Тихон Иваныч. — Эко ловко придумали!

Данилка стоял и смотрел, как самолет полетел над плантацией. А Федя даже попробовал бежать следом за самолетом. Но сунулся в мокрые лозы и вылез обратно. А тут еще и прикрикнули на него:

— Куда полез? Отравишься!

Самолет с ядовитым дождем долго летал над плантациями. До тех пор летал, пока небо не погасло.

Дома Феде попало за рубашку: вся рубашка у него оказалась в пятнах.

Но Федя и слушал и не слышал. У них с Данилкой только и разговору было что про самолет. Ох и ловкий же этот самолетик! Хоть и маленький, а трудяга!

Пожалуй, им с Данилкой стоит пойти в летчики. Горы копать? Что ж, горы копать — это дело не горит. А здесь вон как: «Тревога! Виноградники погибают!» И летчик тут же прилетел, расшевелил листву, опрыскал чем нужно — и готово! Цветут виноградники, зреет виноград. Собирайте урожай, колхозники!

СМЕЛЬЧАКИ

— А все-таки ты, Данилка, трус, — сказал Федя, — волны ты на море боишься…

Федя и Данилка сидели на большом камне. Море чуть шелестело под ногами. Данилка шлепнул ногой по воде.

— Ну и что же? — ответил он. — А если волна большая? Поди-ка, поборись с ней.

— И поборюсь! — сказал Федя. — Уж я-то поборюсь! А ты и коров боишься — под мост залез. Ты вот даже крабов боишься. Вон какой маленький в камнях пробирается, — ну что, схватишь?

Но Данилка, еще и не видя краба, сразу подобрал ноги на камень. Федя засмеялся:

— Эх, ты! Как бы мне тебя от трусости вылечить?

Но тут Данилка обиделся.

— Никакой я не трус, — сказал он, — я просто на крабов глядеть не могу: противные.

— Ну, а вот если будешь на войне и пошлют тебя в разведку, — пойдешь?

— А то нет? Конечно, пойду.

— А если ночью?

— И ночью пойду.

— Эх, Данилка, — вздохнул Федя, — ты вот ночью даже в наши каньоны и то не пойдешь, а то — в разведку!

— Это ты, может, в каньоны не пойдешь, — сказал Данилка. — Ты и днем туда ходить боишься.

Федя подскочил и чуть не свалился с камня:

— Я? Боюсь? А пойдем сегодня ночью!

— Пойдем, — согласился Данилка.

— Только чтобы прямо в Ведьмину пещеру.

— Ну и что ж? И в Ведьмину пойдем.

Федя посмотрел на Данилку. Неужели он и правда Ведьминой пещеры не боится? Федя уже и не рад был, что поспорил с Данилкой. Он думал, что тот струсит и откажется…

— Прямо в Ведьмину пойдем? — повторил Федя.

— Вот и прямо в Ведьмину, — подтвердил Данилка.

Если кто подумал бы, что Федя очень обрадовался и что ему очень хочется идти в Ведьмину пещеру, тот ошибся бы. Но казак назад не пятится. Наступили сумерки, и ребята, никому не сказавшись, отправились в каньоны.

Тишина стояла в долине. Скатится камушек из-под ноги, а уж окрестные горы прислушиваются — что там такое прошумело? Скажешь слово погромче — тотчас эхо откуда-то отзовется.

Федя и Данилка шли по дорожке, протоптанной скотиной, и почти не разговаривали. Федя ежился, ему хотелось спать. И зачем только он поспорил с Данилкой! Ходи вот теперь ночью по долине, а потом еще в эти канавы лезть надо… С радостью вернулся бы он домой. Но ведь тогда Данилка скажет, что его самого от трусости лечить надо!

А Данилка и думать забыл про сон. Долина при луне казалась ему незнакомой и таинственной. Узкие дорожки стали голубыми. Они, как ручейки, бежали среди голубой полыни. А полынь отдыхала от жаркого дня. Она стояла неподвижно и, расправив ветки, глядела в звездное небо…

И еще казалось Данилке, что земля и небо смотрят друг на друга и неслышно беседуют о чем-то. Иногда звездочка падала сверху. И Данилка тут же решал про себя, что это небо нарочно сбросило звездочку, — ведь там, вверху, их и так слишком много!

— Федь, а Федь, — сказал Данилка, — ты никогда звезду не находил?

— Какую звезду? — удивился Федя.

— А вот что с неба падают.

— Нет, — ответил Федя. — А ты?

— И я нет. А вдруг найдем сегодня?

— Не найдем, — подумав, сказал Федя, — они на земле не горят. Гаснут.

Вскоре показались каньоны. Они, словно темные морщины, легли через лунную долину. Ребята подошли к краю самого глубокого русла, заглянули вниз. Луна освещала одну стену каньона, а дно его и другая стена оставались в тени.

— Что, забоялся? — сказал Федя.

А сам думал: «Хоть бы этот Данилка и вправду забоялся!»

Но Данилка качнул головой:

— Это, может, ты забоялся?

— Я? Это я-то забоюсь? — Федя ткнул пальцем себя в грудь. — Я забоюсь?

— Ну и я не забоюсь!

И Данилка первым полез в каньон.

Они шли по узкому глубокому коридору с земляными стенами. Иногда под ногой хлюпала вода, оставшаяся в ямке. Ноги путались в кустиках жесткой травы, которая успела вырасти на дне.

Ничего не было видно из каньона. Только узкая звездная полоска мерцала над головой. Данилке казалось, что края каньона, косматые от полыни, упираются прямо в небо. И среди сухих кустиков и былинок он увидел большую звезду. Белая звезда лежала на самом краю обрыва, запутавшись в сухой траве. Вот пойди и возьми ее!

Но шагнул Данилка в сторону — и все пропало. Темная трава косматилась над каньоном, а белая звезда сияла высоко на небе.

Скоро глаза привыкли к темноте, и стали видны рытвины, и камни, и гладкая извилистая дорожка, проложенная ручьем на дне каньона. Можно было разглядеть и стены каньона: одна стена темная, другая серая и зеленоватая под луной, с какими-то впадинами, пещерками, с неясными очертаниями каких-то фигур… Тут луна начала колдовать.

— Федь, а Федь, — прошептал Данилка, — смотри-ка, будто верблюд вон там высунулся…

Но Федя не видел верблюда:

— Просто кусок глины торчит.

Данилка с замирающим сердцем прошел мимо неподвижного верблюда — да, это просто кусок глины. Зато на освещенной луной стене каньона Данилка отчетливо увидел фасад какого-то дома. Колонны по всему фасаду, крыльцо со ступеньками — только ступеньки осыпались. Окна с закрытыми ставнями, слепые окна. Подземный, заколдованный дом…

— Федь, а Федь, ты дом видишь?

— Где дом? Никакого дома. Просто водой размыло.

Федя не видел никакого дома. Но впереди за поворотом что-то густо чернело. Федя поднял камень и бросил туда, где чернело. Камень прошуршал по сухой листве. Федя ободрился, прибавил шагу. Это камыши чернели за поворотом.

Совсем примолкли ребята, когда вступили в эти камыши. Высокие пушистые метелки сомкнулись у них над головой. Федя и Данилка уже не дразнили друг друга и не спрашивали: боишься, не боишься, — они молча шагали, касаясь друг друга плечами. Они слушали, как трещат и шелестят у них под ногами жесткие стволы и листва камышей.

— Скоро… пещера будет… — сказал Федя.

Хотел сказать: «Ведьмина» — и не сказал. Раздвинул плечами камыши и пошел дальше. Надо было идти. Не оставаться же здесь! А страх уже мало-помалу забирал его. Но Федя был крепкий, он терпел и еще мог терпеть. И будет терпеть, но перед Данилкой не сознается.

А Данилке давно уже было не по себе. Он тревожно оглядывался по сторонам. Уйти бы отсюда, вскарабкаться по этим выступам наверх, в светлую долину, и бежать домой что есть мочи!

Но тогда, значит, правду сказал Федя, что его лечить нужно…

Снова узкий коридор. Заколдованный город остался позади. Темная стена заслонила проход.

— Пещера, — сказал негромко Федя и замедлил шаг.

Данилка подошел к нему поближе. Замирая от страха, они тихонько шли к темной пещере.

Как-то так случилось, что над трещиной остался холм земли. Поток подмыл этот холм, прорвался сквозь него, и над руслом остался тяжелый темный шатер. Это и была Ведьмина пещера. Кто так назвал ее в давнее время? Может, деревенские ребята, а может, пастухи.

Неслышно ступая, затаив дыхание, ребята вошли в пещеру.

Из пролома сверху падали прямые лунные лучи. Они слегка освещали пещеру, но от этого света пещера казалась почему-то еще страшнее. Что-то шевельнулось в темном углу. Данилка дрогнул и весь напрягся, готовый бежать. У Феди тоже холодок прошел по спине. Он пристально вгляделся в угол. Две крохотные точки, будто бисеринки, светились оттуда.

— Глядит… — шепнул Данилка.

Федя шагнул к этим точкам. Из угла что-то еле слышно зашлепало. Точки передвинулись…

— Ха! — сказал Федя. — Это жаба!

Данилка перевел дух.

Это и в самом деле была жаба. Пробираясь по стеночке, срываясь с уступов, она торопилась убраться подобру-поздорову.

— Ну, вот тебе и Ведьмина пещера! — начал было Федя. — Ну и что? Жабы, и все…

Вдруг Данилка дернул его за рукав. Кто-то, осторожно ступая, подходил с другой стороны к пещере. Мелкими шажками шел кто-то, будто подкрадываясь: туп-туп-туп… И тут ребята не выдержали. Они брызнули обратно по узкому руслу. Ничего не видя и не слыша, они мчались вперед. Иногда пытались выбраться, карабкаясь на стену каньона, срывались, падали и опять бежали.

Наконец нашли подходящее место, выбрались наверх и полетели, чуть касаясь земли, по серебряной полынной долине. Домой!

Там, где кончались каньоны, на дороге окликнул их верховой. Это был старый пастух Иван Никанорыч.

— Эй, ребята, далеко бегали?

Федя и Данилка сразу сбавили свой полет, как бы приземлились, и пошли обыкновенным мальчишеским шагом. Тут уже бояться нечего — живой человек, свой человек с ними!

— А мы тут… по всей долине… — передохнув, сказал Федя.

— И по каньонам… — добавил Данилка.

— А не видали там ягненка? — спросил Иван Никанорыч. — Ягненка подпаски где-то оставили, ищи вот теперь! А где искать? На той ли горе, на этой ли…

Федя и Данилка поглядели друг на друга.

— А! — весело сказал Данилка. — Да это ягненок был!

А Федя принял равнодушный вид.

— Я и так знал, что ягненок, — возразил он Данилке. — Поезжайте, дяденька Иван Никанорыч, к Ведьминой пещере, он там понизу ходит. Мы бы пригнали его, да ведь… да ведь…

Иван Никанорыч не стал ждать, когда Федя объяснит, почему они не пригнали ягненка. Он стегнул прутиком лошадь и рысью поехал к большому каньону. А Федя и Данилка пошли домой.

— Значит, ты знал, что это ягненок? — лукаво спросил Данилка.

— Конечно, знал! — ответил Федя сердито.

Данилка засмеялся, но спорить не стал. И Федя не стал спорить. Только он с тех пор уже никогда больше не лечил Данилку от трусости.

ФЕДИНА ТРЕВОГА

Каждый день в колхозе ждали: вот сегодня найдут воду! Уж невмоготу становилось жить. Скотина похудела, коровы стали давать меньше молока. Гуси и утки ходили встрепанные, запыленные какие-то. Овцы осипшими голосами блеяли у водопоя. Все просили: воды, воды, воды!

Воду привозили, делили по дворам. И коровам наливали, и лошадям, и овцам. Но мало было этой воды, не вволю, не досыта, а так, лишь бы протерпеть тяжелое время.

Сергей Матвеич совсем замучился и почернел. С рассветом уходил он с бригадой в горы. Там бурили, тут бурили. Где-то здесь обязательно должна быть вода. А воды нет и нет.

Как-то вечером Федя прибежал к Данилке.

— Сергей Матвеич пришел? — спросил он.

Данилка тяпкой рыхлил землю вокруг абрикосовых деревьев. Поливки почти никакой, иногда моют что-нибудь да выплеснут под деревья эту воду. А если разрыхлить землю, то все-таки корням полегче.

— Нет еще, — ответил Данилка, продолжая работать.

Федя сел на теплый от солнца камень:

— Тогда подожду.

— А на что он тебе? — спросил Данилка.

— Нужно.

Данилка взглянул на Федю и опустил мотыгу.

— Ты что, заболел?

Федя сидел сумрачный, совсем расстроенный.

— Не заболел. Кабы заболел, то хорошо!

— А что же ты?

— Наши уезжать собираются.

Данилка даже и не понял сразу:

— Как уезжать? Куда? На сколько?

— Ни на сколько. — Федя пожал плечами. — Совсем.

Данилка бросил мотыгу и подошел к Феде:

— Совсем? Как совсем? Куда совсем?

— Ну, «куда, куда»! Известно куда — к отцовой родне. На Орловщину.

— О-ей!..

— Тетя Фрося все зовет и зовет. Тут, говорит, без воды помрем. А там воды много.

— А отец что?

— А отец говорит: «Что ж, соберемся да поедем».

— А мать?

— Только мать не хочет.

— А может, мать переборет?

— Нет. Тетю Фросю разве переборешь?

Федя и Данилка пригорюнились.

«Из дому куда-то ехать… — думал Федя, а слезы так и подступали к самому сердцу. — Тут все ребята… и море… и все».

«Как же без Феди? — думал Данилка. — Все ребята здесь, а Феди не будет… И в доме на горе будут другие люди жить…»

— А вдруг да найдут воду, — сказал Данилка, — тогда что?

— Не знаю. — Федя как будто всхлипнул. — Не найдут, наверно!

Федя и Данилка, занятые горькими думами, тихо вышли из сада и уселись на крыльце.

— Что это вы нахохлились? — спросила Данилкина мать. — Или натворили чего?

— Мы, мама, ничего не натворили, — ответил Данилка. — Мы Сергея Матвеича ждем.

Наступила тьма.

Во всем колхозе загорелись электрические лампочки, будто кто-то сразу бросил пригоршню огней в темную долину.

Тут и пришел Сергей Матвеич.

Ребята бросились ему навстречу:

— Ну что, Сергей Матвеич?

Сергей Матвеич поглядел на них усталыми глазами, приподнял брови, покачал головой:

— Пока ничего хорошего.

— Все, — упавшим голосом сказал Федя.

И, не оборачиваясь, пошел домой.

У Данилки защемило под ложечкой. Он направился было следом за Федей, но мать сейчас же увидела.

— Куда это? — удивилась она. — Ночь на дворе. Неужели вам, ребята, дня не хватило? Иди-ка, Данилка, ужинать, да спать пора. Топчан по тебе скучает.

Медленным шагом шел Федя по деревне. Ему домой даже идти не хотелось. Ну что там? Споры, брань. Мать плачет и тоже бранится.

«А может, отдумают? — прикидывал Федя. — Может, пока я ходил, отец послушался матери: „Зачем хозяйство разорять? Останемся. Пускай сестрица одна едет“. Мать, ведь она тоже… бедовая. Она и отспорить может!»

Тишина стояла в колхозе. Только море шумело и шумело, словно баюкало землю.

«Не хочу уезжать… — всхлипнул Федя. — Не хочу, и все!»

Он вошел в дом и сразу понял, что надежды его не сбылись. Отец не послушался матери, но мать послушалась отца и тети Фроси.

Все трое сидели за пустым столом и разговаривали. И такие у них были разговоры, что, видно, даже про ужин забыли.

— А гусей тоже с собой брать, — спрашивала мать, — или резать?

— Зачем же это резать? — возражала тетя Фрося. — Там река, выгон широкий, зеленый с весны до осени. Пустим — и будут ходить. Гусей довезти нетрудно. В клетку — и все.

— Моря жалко… — вздохнула мать. — Как же без моря? Ведь я здесь родилась. Всю жизнь на море…

— Ну, это пустое! — Отец махнул рукой. — Баловство. Что оно, твое море-то? Утонуть можно, а напиться нельзя.

— Виноградники хороши… — опять вздохнула мать, — и дом у нас устроенный…

— Снова-здорово! — сердита сказала тетя Фрося. — Подумаешь, дом — из глины сбитый!.. Ужинать давайте. А то, пока посидим, еще передумаем.

— А я не поеду, — вдруг заявил Федя.

— А тебя когда спросят, тогда ты ответишь, — сказал ему отец. — Пока еще не спрашивали.

— Наймусь на птичник и буду работать, — проворчал Федя.

Но на него уже никто не обращал внимания. И отец и мать задумались. Только тетя Фрося весело хлопотала, собирая на стол.

— А вам, тетя Фрося, хочется, ну и ехали бы одни! — сказал Федя. — Зачем и приезжали только!

Но тут отец на него прикрикнул и хлопнул ладонью по столу:

— Это еще что? Вишь ты как разговорился со старшими! — И, вздохнув, добавил: — Да. Если б хоть вода была… А то где вот она? Ищут, ищут. Видно, все-таки уходить придется.

С тяжелой душой улегся Федя спать. Ему все представлялось, как связывает мать узлы, как сажают гусей в большую клетку, как выносят из избы разные вещи и грузят в машину… Ребята в это время гурьбой бегут на море, синее море сверкает, плещется, зовет… А он, Федя, стоит у машины! Сейчас сядет и уедет куда-то, и больше не будет его здесь, и не будет их дома. И Данилка выйдет на дорогу и только поглядит им вслед…

Тут у Феди опять закапали слезы. Но он зажмурил глаза покрепче и уткнулся в подушку.

Мать тоже долго не спала. Федя слышал, как она ворочалась на кровати.

— А корову как же?.. — прошептала она. — Продавать?

— Не с собой же везти, — отозвалась тетя Фрося. — Что там, коров нету, что ли? Ведь ее в корзину не посадишь.

— Хорошая коровка-то.

— И там не хуже. Там разве столько молока-то коровы дают? Там по ведру дают. Потому что пастбище там — трава по пояс.

Под этот шепот Федя уснул и увидел во сне, как уводят со двора их маленькую красную коровку Зорьку.

«Не отдам корову! — воевал во сне Федя. — Буду на ферме работать! И Зорька пускай со мной! Не отдам, и все!»

А у самого у сонного текли по щекам слезы и мочили горячую подушку.

ДРУЗЬЯ РАССТАЮТСЯ

Как ни плакал Федя, как ни спорил с родными, по его не вышло.

Что было во сне, все повторилось наяву. Отец съездил в Феодосию, взял билеты на поезд до самого города Орла.

— Собирайтесь, — сказал он матери и тете Фросе и показал им билеты. А когда увидел, что Федя стоит тут же и глядит на него испуганными глазами, отец сказал: — И ты собирайся. Тоже небось какое добришко есть!

Отец уже не ходил на работу. Он разорял свой дом. Снимал электрические провода, вывинчивал лампочки — на новом месте понадобятся. Отрывал замки от дверей и запоры у оконных рам — на новом месте пригодятся. Приглядывался, не содрать ли черепицу с крыши да не увезти ли с собой. Может, там, на новом месте, дорого будет крыши крыть?..

И мать перестала ходить на работу. Она то суетилась, собирала разные вещи, складывала что в ящик, что в чемодан, звонким голосом переговаривалась с тетей Фросей, а то вдруг садилась где попало, и руки у нее опускались. Как бы хорошо ни было там, на Орловщине, а покидать свой дом человеку всегда тяжело…

Зато тетя Фрося будто лет на двадцать помолодела. Она и ящик с посудой сама гвоздями забила. И большую клетку где-то добыла — гусей перевозить. И отцу указывала, что с собой взять, а чего брать не надо. И на мать покрикивала, чтобы не сидела сложа руки да не плакала — здесь в море и так соленой воды много!

А вечером пришел Иван Никанорыч.

— Сами коровку приведете ай мне согнать? — спросил он.

Федя и Данилка в это время спускались с горы. Федя как увидел около своего двора Ивана Никанорыча, так и бросился домой. Сердце у него защемило — пастух за Зорькой пришел.

Мать молча надела Зорьке веревку на рога и вывела ее на дорогу.

— Не отдам Зорьку! — заголосил Федя и начал отнимать у матери веревку.

Но Иван Никанорыч тихонько отстранил Федю, взял веревку, намотал на руку и сказал:

— Не тужи, Федюнька. На новом месте у вас, глядишь, новая корова будет. А твою Зорьку я не обижу. Коровы все на колхозном дворе ей знакомые, вместе пасутся. Не ехать же ей с вами, сам посуди. Она уже привыкла полынь да колючки жевать, ей, пожалуй, на орловских лугах-то и скучно станет…

И повел Зорьку по деревне, на колхозный двор. Федя ревел во весь голос. Данилка тоже хлюпал рядом.

Федина мать молча смотрела вслед своей красной коровке. Мать уже не была веселая и румяная, и глаза у нее не блестели. Она глядела до тех пор, пока Иван Никанорыч и Зорька не скрылись за поворотом. А потом вдруг села на каменную лесенку, которая поднималась к их дому, закрыла лицо руками и закачала головой:

— Ох, что же, что же мы наделали? Весь свой дом разорили!

А на другой день пришла к Бабкиным колхозная грузовая машина. И полчаса не простояла у двора — живо погрузились. Почти никто и не провожал Бабкиных: народ был на работе. Пришла только соседка Катерина да дедушка Трифонов. Да ребятишки со всего колхоза сбежались — и Петруша, и Тоня, и Васятка Тимаков…

Данилка был тут же. Он глядел, как грузят вещи, как ставят большую клетку с гусями, как поднимают в кузов ящики, чемоданы, узлы… Он стоял хмурый, взъерошенный и все поджимал губы и супил черные брови.

Федя стоял у машины. Он уже был какой-то чужой — в белой рубашке, в башмаках, в новой синей кепке. И ни на кого не глядел, только изредка вздыхал.

— Садись с матерью в кабину, — сказал Феде отец. — Прощайся с ребятами!

Но Федя не стал прощаться. Он засопел и полез в кузов, к отцу. Что ему в кабине делать? Оттуда ничего не видно.

Машина сразу тронулась. Федя испуганно вскинул глаза.

— Ребята, прощайте! — крикнул он.

— Прощай! — дружно отозвались ребята.

— Данилка, прощай! — еще раз крикнул Федя.

— Прощай… — еле слышно отозвался Данилка.

Но Федя его уже не слышал. Машина так зарычала, поднимаясь в гору, и подняла такую пыль, что сразу закрыла от него и ребят, и дома, и виноградники на ближних склонах…

Только горы видны были долго. И Теп-Сель, на котором, будто далекая звездочка, поблескивал барабан камнедробилки. И лиловый скалистый утес, который кажется Данилке человеком, сидящим на горе. И дольше всех видна была Феде Большая гора, куда они с Данилкой недавно ходили…

А справа глядело на Федю море, фиолетово-синее среди желтых берегов. Машина повернула — желтые увалы заслонили море. Машина прошла дальше, опять повернула — и еще раз мигнуло море синим глазком. А потом уж и совсем пропало.

Незнакомые горы встали вокруг и заслонили все, что до сих пор знал и любил Федя. Он вздохнул и стал глядеть по сторонам — на кукурузные поля, на виноградники, на колхозы, лежащие у дороги… Но ни одного колхоза не было такого хорошего и красивого, как их колхоз. А что же будет там, где ни гор, ни моря нету?.. И Данилки нет!

А Данилка побрел домой. Достал свои камни. Поглядел на свет сердолики. А он еще злился тогда на Федю, хотел его со двора прогнать. Да если бы Федя сейчас хоть все его камни закинул в море, Данилка бы и слова ему не сказал и сердиться на него не подумал бы!

Данилка пошел было в сад сорвать яблочко. Яблок сколько хочешь, рви, пожалуйста. Вон и сливы почернели. А что одному-то есть — интересно, что ли?

Пришли к обеду отец и мать с работы. Мать поглядела на Данилку и сразу все поняла.

— Не горюй, сынок, — сказала она, — что ж теперь поделать? У нас в колхозе еще хороших ребят немало.

— Это о чем же он горюет? — спросил отец.

— Как же о чем? — ответила ему мать. — Дружок его сегодня уехал.

Отец нахмурился, закурил трубку. Никогда он перед обедом не курит, а сейчас закурил.

— Значит, уехали Бабкины, — сказал он. — Ну что ж, скатертью дорога. Эти люди по всей земле будут бродить, легкой жизни искать. Пускай себе едут — кому такие колхозники нужны?

— Да ведь каждому хочется жить хорошо, — сказала мать. — Вон яблонька и та к солнцу тянется.

— Хорошую жизнь самому делать надо, — сердито ответил отец, — а не искать, где она готовая лежит. Пускай едут!

ВОДА

Утром Данилка проснулся рано, на заре. И сразу вспомнил, что Феди уже нет. Федя уехал.

— Мам, — сказал Данилка, — а пускай бы Федя у нас остался?

— Пускай бы, — ответила мать, — только разве он остался бы без матери? Вот ты без меня остался бы?

Данилка прикинул, подумал. Нет, он без матери не остался бы. И снова пригорюнился. Казалось — как хорошо придумал. Написать бы Феде письмо, пускай бы Федя вернулся и жил у них. А оказывается, нет, плохо придумал.

Захлопал кнутом пастух. Мать выгнала корову. Стадо прошло мимо двора. Прошумела машина.

Данилка вскочил. Может, это машина обратно Бабкиных привезла? Может, Бабкины раздумали ехать, продали билеты и вернулись домой?

Данилка с разбегу распахнул скрипучую калитку и помчался к Бабкиным. Утреннее солнце косыми лучами осветило горы. Длинные тени тополей легли через дорогу, и дорога стала полосатой. Около Бабкиных, конечно, никакой машины не было. А дом их стоял пустой, с закрытыми ставнями. Словно закрыл глаза от печали и больше не хочет смотреть на белый свет. И только черный Валет сиротливо лежал у крыльца. Он, наверно, думал, что хозяева скоро вернутся. Он лишь мельком взглянул на Данилку и тут же снова уставился на дорогу, по которой вчера ушла машина. И все глядел туда, будто боялся, что пропустит машину, на которой вернутся хозяева.

Данилка направился было обратно, домой. Но в это время случилось что-то необыкновенное. Под горой, в долинке, где на высоких деревянных ногах стоял бур, послышался какой-то шум, раздались веселые крики.

И вдруг выше горы, выше колхозных крыш, выше тополей взвилась мощная водяная струя. Она била вверх фонтаном, шумела, сверкала и густо рассыпала кругом крупный дождь.

— Ой! — взвизгнул Данилка. — Вода!

А по деревне уже бежал народ в долину, и все кричали:

— Вода! Вода! Вода!..

— Данилка, пойдем с нами! — крикнула Тоня Каштанова.

— Пойдем с нами, Данилка! — крикнули и другие ребята.

Им было жалко Данилку: ведь они знали, что он расстался со своим лучшим другом.

Данилка подбежал к ребятам, и они все вместе помчались в долину, где шумела вода. По колючкам бежали, по камням, по жесткому щебню горной дороги. Данилка не чувствовал ни колючек, ни щебня и ничего не видел. Он только видел, как бьет в небо веселая сверкающая струя, как рассыпается вокруг нее солнечный дождь и одна за другой вспыхивают маленькие радуги.

С криком и смехом ребята бросились прямо под шумящий фонтан, под этот веселый дождь, и начали плясать, шлепая босыми ногами по лужам. Колхозники смеялись, глядя на них. Да смеялись и просто так, глядя друг на друга, — уж очень большая радость была у них сегодня!

Улыбался и Сергей Матвеич. Наконец-то он добился, нашел воду! Колхозники подходили, жали ему руку, благодарили. Тихон Иваныч от радости не знал, что и сказать, только дергал себя то за правый ус, то за левый. А телятница Анна как прибежала, так и бросилась Сергею Матвеичу на шею и крепко его поцеловала:

— Спасибо тебе, Сергей Матвеич! Спасибо тебе! И за себя и за телят спасибо!

Ребята, мокрые насквозь, плясали под густыми брызгами, скользили, падали, визжали, выбегали из-под дождя и снова лезли под дождь.

Вдруг Данилка остановился, перестал плясать.

— Вот и вода, — сказал он, — а Бабкины уехали…

Он вышел из-под фонтана, отошел в сторонку, губы у него задрожали. Мать увидела его, подошла к нему.

— Что, лягушонок болотный, застыл? — сказала она и вытерла своим фартуком Данилке лицо. — Беги домой, надень сухие штаны.

Но Данилка, ни слова не говоря, уткнулся в материн фартук и горько заплакал.

— Что ты, сынок? — испугалась мать. — Что ты?

— Мама, — еле выговорил Данилка, — вот она, вода-то, а чего же они уехали?

— Поторопились, — сказала мать, — зря уехали. Ну, ты не горюй, сынок. Слышишь, о чем вода шумит? Винограду будет много в колхозе — вот о чем она шумит. Огород большой будет в долине, капуста будет у нас расти, помидоры, картошка!..

— И картошка? — переспросил Данилка.

— И картошка. Когда воды много, все уродится.

Данилка больше ни о чем не стал спрашивать. Если бы тетка Фрося знала, что тут картошка уродится, она бы не стала звать на Орловщину. И Бабкины не уехали бы… А что, если побежать сейчас в Феодосию? Может, Бабкины еще там? Может, сидят на станции да ждут поезда?

Никто не видел, как ушел Данилка. Он долго шел по шоссе, до самого колхоза Вольного. В этот колхоз они с Федей и с Фединой матерью приходили за цыплятами для колхозной птицефермы. У них в колхозе куры простые, а здесь породистые, белые леггорны. А Федина мать ведь заведующая фермой была…

Данилка спустился в долину, полную виноградников и фруктовых садов. Подошел к источнику. Источник окружали высокие серебристые тополя с гладкой зеленоватой корой. Данилка успел уже высохнуть в дороге и вспотеть успел. Он напился, поплескал в лицо и на голову холодной водой и поспешил дальше.

Данилка вспомнил, что из колхоза Вольного через высокую гряду гор проходит тропочка в Феодосию. Федина мать показывала им эту тропочку. Если пойти прямиком через горы, то до Феодосии недалеко, всего километров восемь.

Данилка, остерегаясь чужих мальчишек и злых собак, пробрался по зеленым колхозным улицам к подножию желтой, опаленной солнцем горы. Стоял глядел — где же та самая тропочка, по которой в Феодосию ходят?

И увидел! Вон она вьется по горе, среди серых колючек. Данилка прибавил шагу и полез на гору.

Тишина стояла кругом. Незнакомые горы как бы с удивлением смотрели на Данилку. «Куда ползет этот маленький человек? — словно думали они. — Куда ползет эта козявка? Далека и пустынна дорога, нет на пути ни ручья, ни зеленого деревца. Только солнце палит горячими лучами, припекает нам, горам, каменные лбы…»

А Данилка шел и все думал: «А может, они еще не уехали? Ведь они же не знают, что у нас теперь воды много и картошка тоже будет расти!»

Долго поднимался Данилка в гору. Вышел на вершину. Горячее каменное поле, широкое и пустое, открылось перед ним. Вольный ветер гулял здесь, наверху. Он трепал Данилкины волосы, поднимал вокруг него гремучие, как жесть, желтые колючки и гнал их куда-то… И вдруг, словно стараясь показать свою силу, начинал толкать Данилку то в бок, то в спину, сбивал его с тропки. Как будто очень хотелось ему закружить Данилку вместе с колючками и понести по каменным увалам.

«А я приду и скажу им… — повторял про себя Данилка. — Только бы вот поезд не ушел!»

От мысли, что поезд может уйти и Данилка не успеет задержать Бабкиных, у него вздрагивало сердце. И он еще быстрее шагал по горячей тропинке.

Данилка не знал, сколько он прошел, близко уже Феодосия или еще далеко. Горы заслоняли от него весь мир. Но вот и расступились горы, далекое синее море взглянуло на Данилку. И там, на этом далеком берегу, Данилка увидел большой город…

Феодосия!

По тропочке навстречу Данилке шли две женщины, повязанные яркими платками. За плечами они несли какие-то сумки — видно, ходили в Феодосию купить что-нибудь для хозяйства. Одну из них, смуглую, светлоглазую, в голубом платке, Данилка узнал. Это была птичница Нюша из колхоза Вольного. У нее Федина мать брала цыплят.

— Это куда же направился, парень? — спросила Нюша.

— В Феодосию мне надо, — ответил Данилка и хотел пройти мимо.

Но Нюша задержала его:

— Это зачем же тебе, парень, в Феодосию понадобилось? Неужто мать послала?

— Надо мне, — повторил Данилка, — к поезду.

— К какому поезду? — удивилась Нюша. — Уезжаешь ты, что ли?

— Эка, хватился! — сказала другая женщина, в красном полушалке. — Да поезд в шесть утра ушел.

— Ушел?.. — прошептал Данилка.

Он поглядел ей в лицо. Загорелое, морщинистое было лицо у этой женщины, нос, будто луковица, лупился от солнца, из-под припухших век на Данилку глядели добрые коричневые глаза.

— Ушел, ушел поезд, жавороночек, — повторила женщина. — Ай родной кто уехал?

Данилка промолчал.

— Так что поворачивай обратно, парень, — сказала Нюша. — Пойдем с нами.

И женщины пошли своей дорогой. Они спешили — время летом дорого.

Данилка не пошел с ними. Он долго стоял и глядел на море, на большой город, на белые домики, толпившиеся на берегу… Из этого города проложены рельсы к далекому городу Орлу, по ним сегодня утром ушел туда поезд. Рано утром ушел. В тот самый час, когда в долине из скважины хлынула вода.

Данилка постоял, постоял и побрел обратно. Больше спешить было некуда. Он шел и глядел, как ветер гоняет колючки по склонам гор, как взлетают над тропинкой и бегают по рыжей земле какие-то маленькие рыжие птички… И думал о том, что вот теперь-то он по-настоящему потерял своего друга Федю.

Но прежде чем спуститься с горы, Данилка взобрался на самую высокую вершину и, глядя в прозрачную синюю даль, крикнул:

— Федя! Приезжай обратно!

Рыжая птичка что-то чирикнула ему в ответ. И что-то ветер прогудел, вырвавшись из ущелья. Но на этот раз Данилка не понял их языка и не расслышал, что они ему сказали.

1958

Алтайская повесть

КОСТЯ ПИШЕТ ДОКЛАД

Костя Кандыков сидел над раскрытой тетрадкой с карандашом в руке. В школе шумела большая перемена: ребята бегали по коридору, боролись, пели, смеялись. А Костя, чтобы не терять времени, заперся в тихом физическом кабинете — он готовил доклад, который должен был сделать на кружке юннатов.

Костя морщил брови, ерошил свои короткие светлые волосы, вертел карандаш в руке, начинал писать и тут же зачеркивал. С тех пор как он прочитал «Жизнь растения» Тимирязева, глаза его словно раскрылись. И тот мир, привычный и обыкновенный, в котором он жил, вдруг повернулся к нему новой, невиданной стороной и засиял новыми красками, мыслями, чувствами…

«Во всем — солнце! Подумать только — во всем! — задумчиво повторял он про себя. — И в хлебе, и в мясе… Или вот эти дрова лежат у печки. Это не просто дрова, это скрытая энергия солнца, „консерв солнечных лучей“… И вот на окне бегония: родилась, растет, живет — живет потому, что на нее упал солнечный луч! Удивительно, удивительно все это, однако!..»

И, раскрыв книгу Тимирязева, он еще раз прочитал строчки, которые его особенно поразили:

«…Когда-то… на землю упал луч солнца, но он упал не на бесплодную почву, он упал на зеленую былинку пшеничного ростка, или, лучше сказать, на хлорофилловое зерно. Ударясь о него, он потух, перестал быть светом, но не исчез. Он только затратился на внутреннюю работу… вошел в состав хлеба, который послужил нам пищей. Он преобразился в наши мускулы, в наши нервы… Этот луч солнца согревает нас. Он приводит нас в движение. Быть может, в эту минуту он играет в нашем мозгу…»

Как обо всем этом рассказать юннатам, чтобы им и понятно было и интересно?

Костя в раздумье подошел к окну. Морозные узоры, которые утром тонким серебром застилали стекла, растаяли, оставив лишь по краям несколько сверкающих веточек. Высокий округлый конус большой горы Чейнеш-Кая, поседевший от снега, глядел в окно.

«Пригревает, однако… — подумал Костя, — весна подходит. Вот уж и ручейки на Чейнеш-Кая показались… Как блестят! Залезть бы наверх — звон теперь стоит на вершинах. Весеннее солнце идет!..»

— Эх, что ж это я! — спохватился он вдруг. — Сидел, сидел, а тетрадка пустая… Как бы мне свой доклад назвать? Ладно. «Луч солнца» — вот так и назову.

Костя опять уселся за стол. Но только взялся за карандаш, в дверь постучали:

— Костя! Кандыков!

«Нашли!» — с досадой подумал он, но затаил дух и решил не отвечать. Постучат и уйдут.

За дверью заспорили:

— Отойди, дай я постучу!

— А как будто я без рук!..

Стук раздался громче.

— Костя, открой!

— Чо кричишь? А может, его там нету?

— Мая, ты опять «чокаешь»? Вот Марфа Петровна услышит!.. Пусти-ка, дай я в скважину посмотрю!

— Ага, посмотришь! Уж я смотрела — там ключ торчит!

— Он там, он там, я в окно видела!

Костя встал и открыл дверь. Две девочки из пятого — Мая Вилисова и Эркелей Воробьева — стояли на пороге.

— Что это, однако, даже позаниматься не даете! — нахмурясь, сказал Костя. — Ну, что вам?

— Мы поспорили! — заявила, волнуясь и краснея, Мая Вилисова. — Я говорю, что не надо сразу Анатолю Яковличу, а Репейников сразу хочет к Анатолю Яковличу бежать.

— Ну, поспорили, так и ступайте к Настеньке. Она вожатая, а не я, — возразил Костя. — А я что вам?

— А потому, что Чечек у Лиды сочинение списала, — объяснила Мая. — Вот, чтобы ты ей сказал!

— Чечек очень боится Анатоля Яковлича… — робко добавила Эркелей. — Она очень боится… говорит: «Я тогда из школы убегу!»

— Придумала! — рассердился Костя. — Где она?

— На заднем крыльце сидит.

В коридоре зазвенел звонок, перемена кончилась.

— Костя, ты приди к нам на звено, а? — торопясь и дергая его за рукав, попросила Мая. — Ты ей лучше скажешь, а?

— Ладно. Может, приду, — ответил Костя, запирая кабинет на ключ. — Только и разбирай вас, сами разобраться не могут. Пионеры тоже!

Костя сказал «может, приду», а сам дождаться не мог, когда кончатся уроки. Конечно, он придет, раз дело касается Чечек. И вечно с этой глупой девчонкой случаются какие-то происшествия: то она с кем-нибудь подерется, то что-нибудь разобьет… А то вдруг поймает на деревне колхозную лошадь и умчится на ней в горы, в тайгу, к пасущимся там табунам, и потом объясняет, что очень соскучилась о лошадях… Вот уж оставил Яжнай Торбогошев заботу своему лучшему другу Косте!

Дружба Кости и Яжная началась из-за собаки, из-за желтого белозубого Кобаса. Костя вырастил щенка и уже приучал его охотиться на белок. И вот однажды Яжнай Торбогошев, алтайский мальчик из дальнего колхоза, увидел, что Кобаса тащит на аркане какой-то собачник. Кобас с любым зверем бросался в схватку, а людей боялся. Так он и погиб бы, если бы не Яжнай. Яжнай отнял Кобаса у собачника и, полузадушенного, притащил Косте. С тех пор и началась их дружба. И хотя учились они в разных классах — Яжнай был на год старше, — и хотя очень несхожи были характером — Костя был суров и малоразговорчив, а Яжнай ласков и мягок в обращении, — они отлично ладили.

Но вот наступило такое время, когда друзьям пришлось расстаться. Яжнай кончил седьмой класс и уехал в Барнаул, в техникум. Тогда был ясный, чуть-чуть грустный день. Чейнеш-Кая стояла подрумяненная осенней листвой кустарников, ютившихся у ее лиловых каменных обрывов. Приглушенно бурлила затихающая Катунь. Костя слушал ее шум и думал, что, наверно, устала она бушевать за лето…

В тот день в колхозе убирали последние гектары ржи. Костя тоже был в поле, вязал за жнейкой снопы. Уже вечерняя роса легла на травы, когда был связан последний сноп. Костя шел домой рядом с матерью и смотрел, как солнце заходит за высокую округлую Чейнеш-Кая. Гора стояла темная и тихая под оранжевым, закатным небом. И лес, растущий на ее вершине, казался густым, мохнатым венком, надетым на голову Чейнеш-Кая.

— А у нас кто-то есть, — сказала мать, — кто-то на крыльце сидит.

Костя пригляделся.

— Мама, это, однако, Яжнай! — сказал он, чувствуя, как весь загорается от радости.

Косте хотелось броситься, схватить Яжная, обнять, заплясать. Но, всегда сдержанный в выражении чувств, Костя подошел к нему ровным шагом и протянул руку:

— Здорово, Яжнай!

Яжнай сбежал с крыльца и крепко пожал ему руку:

— Здравствуй, Константин!

И несколько секунд они молча смотрели друг на друга счастливыми глазами.

— А это кто же тут еще? — с улыбкой спросила мать. — Кто же это еще сидит у меня на крыльце, а?

Со ступеньки смущенно поднялась девочка в круглой меховой алтайской шапочке. На шапочке красовалась малиновая лента, и малиновая шелковая кисточка спадала с макушки на плечо. Девочка, опустив ресницы, теребила кончик черной тугой косы.

— А это Чечек, — сказал Яжнай, — моя сестра. Приехала учиться, здесь учиться будет. У нас там ведь пятого класса нет… Вот привез — пусть живет в интернате. А сам я завтра в Барнаул.

— Чечек! — ласково сказала мать. — А по-русски это имя как будет? А?.. Ну, Чечек, скажи, я ведь по-алтайски не все понимаю. — Она обняла девочку за плечи и, наклонившись, заглянула в ее потупленные черные глаза.

— «Чечек» значит «цветок», — тихо ответила девочка.

— Какое хорошее имя! — сказала мать. — Цветок!.. Ну, а что же вы, ребятки, пришли да и сидите на крыльце? Давно ли пришли-то, Яжнай?

— Да часа два было.

— И все тут на крыльце сидели? Экие бессовестные!.. Яжнай, ты же ведь знаешь, где у нас ключ лежит. Ну, вошли, поели бы… Экие вы, право!.. Входи, Чечек, входи! Снимай свою шапочку. Эко шапочка-то у тебя хороша да нарядна!..

Когда мальчики остались на улице одни, Яжнай сказал:

— Константин, у меня к тебе просьба есть. Очень трудная просьба.

— Какая же?

— Только очень трудная.

— Ну, какая?

— Вот я Чечек привез. Оставляю ее тут. А она у нас еще дурочка, нигде не была, кроме тайги. Посмотри тут за ней, Константин! Ну, как бы вот ты был я. Можешь ты такую трудную просьбу принять?

— Могу, — сказал Костя. — А как же еще? Вот о чем спрашивает!

— Она ведь у нас отчаянная! — продолжал Яжнай. — Ты не гляди, что молчит. Это она пока что боится.

— Ничего, как-нибудь справимся, — улыбнулся Костя.

В это время откуда-то прибежал поджарый желтый Кобас и, обнюхав Яжная, начал прыгать и ласкаться к нему.

— Вон, смотри, Кобас и то дружбу помнит, а ты думаешь, что я… — Костя вдруг отвернулся.

— Ну, хватит! — с улыбкой сказал Яжнай. — А теперь скажи: твой крыжовник растет?

Костя встрепенулся:

— Растет. Пойдем, покажу!

Товарищи направились было в огород, но в это время на крыльцо выскочила Чечек и звонко закричала:

— Кенскин! Кенскин! Матушка ужинать зовет!

…На другой день Костя и Чечек провожали Яжная. Они переплывали вместе на пароме через Катунь, и Яжнай, прощаясь с ними, еще раз попросил Костю:

— Посмотри за ней, Константин. Она ведь у нас, знаешь, проказливая, как бурундук!.. — И, обратясь к Чечек, строго сказал: — Слушайся Константина. Он тебе будет как я. А весной приеду — поедем домой. Учись…

Обратно возвращались вдвоем. Чечек, стоя у края парома, роняла слезы в зеленую Катунь. Костя, и сам расстроенный, пытался шутить:

— Довольно тебе, Чечек, а то вода у нас в Катуни станет соленая, вся рыба из реки уйдет. Что хорошего?

…Так вот с тех пор и осталось — ни в радости, ни в беде Чечек не обходилась без Кости.

ВСЕ СПОРЯТ, А ПОТОМ СОГЛАШАЮТСЯ

Как только закончился последний урок, Костя поспешил в пятый класс. Там собрались несколько человек — звено Лиды Корольковой. Пришла и Настенька, старшая вожатая.

— Костя, Костя, иди сюда! — закричала Мая Вилисова. — Ребята, пусть Костя тоже послушает!

— Надо бы и Чечек позвать тоже, — сказала Настенька.

Эркелей побежала звать Чечек.

Чечек, с книгами под мышкой, рассеянно глядя куда-то на вершины гор, медленно спускалась с крыльца.

— Чечек, иди на звено! — позвала Эркелей.

Чечек в недоумении посмотрела на нее:

— Зачем мне идти? Я же не пионерка.

— Ну мало ли что — Настенька велела.

— Настенька?..

Чечек подумала немножко и, молча повернув обратно, пошла за Эркелей.

Первым выступил на собрании звена Алеша Репейников:

— Товарищи! Чечек Торбогошева поступила очень плохо: списала сочинение у Корольковой и говорит, что это она его сочинила. Разве так годится делать? Если мы так будем делать, какие же мы будем ученики!

Алеша волновался, щеки и уши у него покраснели.

— И я считаю, что надо сразу это прекратить и сразу сказать про это Анатолю Яковличу…

— Нет! — вдруг крикнула Чечек. — Нельзя Анатолю Яковличу говорить!.. Кенскин, Кенскин, скажи им, чтобы Анатолю Яковличу не говорили!..

— Ну, мы прежде с тобой поговорим, — дружелюбно сказала всегда приветливая синеглазая Настенька. — Ты зачем же списала у Лиды сочинение?

— Я не списала, — упрямо ответила Чечек, опуская глаза.

— Нет, ты списала, — сказала Лида. — Почему же ты, Чечек, еще и неправду говоришь? И отдала тетрадку Марфе Петровне. Что ж, и ее хочешь обмануть?

— Я хочу обмануть Марфу Петровну? Что ты! — удивленно сказала Чечек. — Я ее не хочу обмануть.

— А вот, однако, обманула! — снова горячо и взволнованно вмешался Алеша. — И опять повторяю, что мы, пионеры, таких нечестных поступков укрывать не должны, а должны сказать Анатолю Яковличу!

Чечек посмотрела на Алешу горящими глазами.

— Туу-Эззи[1]! — прошипела она сквозь зубы. — Репей! — И вдруг, взмахнув своими черными косами, повернулась и стремительно вышла из класса.

— А ты, Лида, с ней по-хорошему не говорила? — спросила Настенька. — Может, она бы лучше поняла…

— Говорила, — ответила Лида. — Я говорю, а она смеется. Говорит: «А что, у тебя строчки от этого убавились, что ли?»

Настенька посмотрела на остальных ребят. Они молчали.

— Ну, а вы что скажете? Павлик? Андрей? Мамин Сияб?

Павлик и Андрей Колосков заговорили почти в один голос:

— Конечно, надо Анатолю Яковличу сказать! Будет списывать да плохо учиться — ей же хуже.

Но Мамин Сияб, оглядев всех своими глубокими, слегка раскосыми глазами, сказал:

— Не знаю… Я думаю, предавать товарища — это са-авсем плохо. Са-авсем плохо!

— А кто предает? Кто предает? — закричал Алеша Репейников. — Разве мы ей чтобы хуже хотим? Мы же ей чтобы лучше хотим!..

— Костя, скажи нам и ты что-нибудь, — попросила Настенька. — Ребята, послушаем, что Костя скажет. Во-первых, он комсомолец. Во-вторых, он-то знает, что для Чечек лучше.

— Он же… — начал было Алеша.

Но Настенька остановила его:

— Мы тебя уже слушали.

— А чего это вы, ребята, однако, так торопитесь скорей Анатолию Яковлевичу сказать? — начал Костя.

— Я так и знал! — опять закричал Алеша.

И опять Настенька остановила его.

— А я так думаю, что у Анатолия Яковлевича и своих забот хватает, — спокойно продолжал Костя. — Что же, мы сами ничего сообразить не можем? Чечек у нас, конечно… беспечная такая. Но ведь и у нее самолюбие есть. И очень большое! Надо ее немного тоже и пощадить…

— Конечно, надо пощадить! — прервала его Мая. — Она знаете как Анатоля Яковлича боится!

— Вот и надо Анатолю Яковличу сказать, раз она боится! — подхватил Алеша. — Сразу и забудет, как списывать!

— Ну, я не буду заступаться за Чечек, — сказал Костя. — Но вот я недавно читал в «Комсомольской правде» такую историю. Городские пионеры приехали в колхоз помогать на прополке. И вот один пионер сразу всех обогнал. Ну, все его хвалят. «Вот, говорят, молодец!» А самый близкий друг этого пионера молчит. Почему же он молчит? А потому, что он увидел, как этот пионер не с корнями сорняки выдергивал, а только сверху срывал. А корни потом землей присыпал, чтобы незаметно было. Ну что — честно ли поступил тот пионер? Нет, нечестно! И даже преступно. И что же сделал тот друг? Побежал он жаловаться вожатому? Или протрубил он про это на весь отряд? Нет. Вечером он поговорил с тем пионером по душам. И тот все понял и еще крепче полюбил своего друга.

Костя замолчал. И молчание не сразу нарушилось в классе; только слышно было, как позванивает за окном серебряная капель.

— Ребята, а может, и мы сделаем как-нибудь так же? — сказала Настенька. — Поговорим с ней, объясним…

— Давайте, давайте! — закричали девочки в один голос: и Мая, и Эркелей, и Лида Королькова. — Зачем сразу учителю? Что мы, сами не можем!..

— Я тоже поговорю с ней, — пообещал Костя. — Она ведь не пионерка, ее же еще воспитывать надо. И мы все это делать обязаны.

— Да, кстати сказать, Анатоля Яковлича еще и дома нет, — с чуть заметной лукавинкой улыбнулся Андрей Колосков, — он еще из Горно-Алтайска не вернулся.

Все звено весело согласилось с Костей и Настенькой. Только Алеша пожал плечами.

— А я что — разве против? — сказал он. — Пожалуйста! Но вот если бы Анатолий Яковлич с ней поговорил, то сразу и воспитал бы!

Девочки тут же побежали искать Чечек.

— Наверно, она уже в интернате.

— Может, сидит да плачет!

— Ой, лучше бы я никому про это сочинение не говорила!

— А как же не говорить? Не говорить — нечестно. Да и все равно Марфа Петровна узнала бы!

— Девочки, а может, она у Кандыковых? Костина мать, Евдокия Ивановна, ее очень любит!..

Костя лучше знал, где искать Чечек. По хрустящей, подтаявшей тропинке он прошел через сад, где старые березы и черемухи позванивали тонкими обледенелыми ветками. По этой тропочке школьные технички ходят за водой к Гремучему. Бурный ручей, бегущий с гор, никогда не замерзающий, шумел и сверкал среди молчаливых берегов. На высоком берегу ручья, на поваленном бурей дереве, сидела Чечек. Костя издали увидел ее шапочку с малиновой кисточкой. Она сидела, съежившись, в своем овчинном полушубке и, насупив тонкие брови, глядела на дальние, голубеющие в небе вершины.

«Как снегирь сидит», — усмехнулся Костя.

Чечек вдруг запела, и Костя остановился. Шумел и бурлил Гремучий, где-то на Чейнеш-Кая звенели ручейки.

Тоненький голосок Чечек тоже звенел, как ручеек из-под снега:

Я над речкой сижу одна,

А речка бежит и шумит,

И шумит наверху большая тайга,

И большая Катунь тоже шумит…

Я пойду в горы, домой,

Матушка встретит меня.

Матушка скажет: «Здравствуй, Чечек!

Что ж ты долго не приходила ко мне?»

Я пойду далеко в тайгу.

Эне[2]! Эне! Я иду домой…

Только плохо — снег на дороге лежит,

Только плохо — волки ходят в тайге…

Услышав про горы и тайгу, Костя подошел и сел на дерево рядом с Чечек. Несколько секунд они молча, без улыбки смотрели друг на друга.

— Кенскин, ты что? — сказала Чечек. И, вспомнив, как Костин отец при каждой встрече спрашивает: «Ну, Чечек, как твои дела?» — она, стараясь быть вежливой, спросила: — Как твои дела, Кенскин?

— Мои дела ничего, — ответил Костя, сурово поглядывая на нее, — а вот твои, однако, никуда не годятся.

Чечек опустила ресницы.

— Уж, кажется, домой собралась? — продолжал Костя. — Вот так: «Матушка, я иду к тебе… Матушка, я уже выучилась, а теперь иду телят пасти… Матушка, все люди учатся, а мне учиться не хочется!..»

Чечек не выдержала — улыбнулась:

— Я не так пела.

— А почему же? Могла бы и так петь — правда была бы.

— Ну, а что я сделала? — закричала Чечек, и смуглые щеки ее густо порозовели. — Ну, а что? Подумаешь — сочинение! Что, я его у Лиды украла, что ли?

— Украла.

— Нет, я ее тетрадку обратно положила.

— Тетрадку положила, а ее труд, ее мысли взяла. И не притворяйся, будто не понимаешь!

— Ее мысли?.. — повторила Чечек.

— Да, ее мысли. А зачем? Разве у тебя своих нет? У тебя и своих хватает. И вот сейчас Марфа Петровна читает — два одинаковых сочинения! Придет в класс, спросит: «Кто у кого списал?» Ну, что ты тогда скажешь? Вот и придется перед всем классом признаваться.

— Признаваться?

— Ну да! И признаешься. А как же? Однако хорошо ли это тебе будет?

— Са-авсем плохо… — прошептала Чечек.

— Конечно, совсем плохо, — сказал Костя. — Но то, что ты сделала, еще хуже. Ну, да ничего. «Умел воровать — умей и ответ держать».

— Если бы никто не знал… — помолчав, сказала Чечек, — тогда бы получше было. Правда, Кенскин?

— Нет, — ответил Костя, — все равно так же плохо. Сочинение-то ведь украденное.

Чечек опустила голову и, оттопырив пухлые губы, молча перебирала шелковую малиновую кисточку, спадающую на плечо.

— Знаешь что, — подумав, сказал Костя, — зайди к Марфе Петровне и все ей объясни. А сейчас беги обедать. И совсем нечего тут сидеть одной да петь про тайгу. Подруги тебя ищут. Вставай, беги!

Костя встал, и Чечек вскочила:

— Кенскин, я к Марфе Петровне пойду и все расскажу! Правда? А потом возьму да новое сочинение напишу — правда, Кенскин?

Костя искоса поглядел на ее повеселевшее лицо и чуть-чуть усмехнулся:

— Эх ты, бурундук!

— Хо! Бурундук! — засмеялась Чечек. — А что, у меня разве на спине полоски есть? Меня медведь не гладил!

Чечек, подпрыгивая, побежала по дорожке. А Костя шел медленно и теплыми голубыми глазами задумчиво глядел кругом — на синие кусочки неба, светящиеся среди облаков, на склоны гор с обнажившимися камнями, на тихие лиственницы, которые, словно творя великую тайну, уже гнали к вершинам живые соки и готовили материал для своих пурпуровых шишечек, чтобы успеть вовремя нарядиться и торжественно встретить весну.

ПОДАРОК ЮННАТАМ

В интернате было тихо. Так тихо в этой большой комнате еще никогда не бывало. Девочки занимались своими делами: кто сидел с книгой за длинным столом, кто штопал чулки, кто готовил постель, собираясь спать. Время было уже позднее. Черная тьма глядела в окна из-за голубых занавесок.

Заняв середину стола, поближе к лампе, Чечек писала сочинение. Напряженно сдвинув брови, она выводила трудные строчки. Чечек хоть и ошибалась иногда, но очень легко говорила по-русски — в их алтайской начальной школе проходили русский язык. Да и, кроме того, на Алтае так много русских, что почти все алтайцы говорят на двух языках: и на алтайском и на русском. Но вот сочинение писать по-русски — это для Чечек было мукой. Тут ведь надо сразу несколько дел делать: и чтобы складно было, и чтобы понятно было, и чтобы русские слова были без ошибок написаны… Потому и стояла в этот вечер в интернате тишина — девочки старались не мешать подруге. Все уже знали, что Чечек ходила к Марфе Петровне и повинилась. И все до слова знали, что ей ответила Марфа Петровна.

«Признать свою вину мало, — сказала она Чечек, — надо ее исправить. Садись-ка да напиши сочинение заново. Но уж смотри, чтобы тебе никто не помогал, а то как же я опять узнаю, кто это написал? Может, ты, а может, Мая, а может, Лида Королькова!.. А мне нужно твое лицо видеть!»

Шелестели страницы, которые, читая книгу, перелистывала Мая Вилисова; чуть позвякивали вязальные спицы Катюши Киргизовой; невнятно шептались о чем-то в дальнем углу, сбившись в кучу, девочки… и шумела во тьме за окнами бурливая Катунь.

Чечек задумалась, покусывая кончик ручки. Мая тотчас обратилась к ней:

— Что? Может, помочь тебе?

Чечек сверкнула на нее глазами:

— Нельзя помогать!

— Ну, а что же ты сидишь, думаешь?

— Не знаю, как слово написать.

— Какое слово?

— Жеребенык! Или надо жеребенук?

— Жеребенок! Нок! Нок! — закричали сразу изо всех углов. — Жеребенок!..

— Жеребенок, — шепотом повторила Чечек и принялась писать дальше.

В одну из самых тихих минут кто-то постучал в дверь. Проворная Эркелей подбежала и откинула крючок. Но пороге появилась Марфа Петровна — высокая, худощавая, укутавшаяся в большой платок.

— Марфа Петровна! — обрадовались девочки и, повскакав со своих мест, окружили ее.

— Марфа Петровна, садитесь сюда!

— Нет, вот сюда, на мою кровать — у меня мягко, мне новый матрац набили!

— Нет, Марфа Петровна, лучше вот сюда, к печке — у нас печка очень теплая. Потрогайте!

— Тише, тише! Что это, как грачи раскричались!.. — сказала Марфа Петровна своим грубоватым голосом. — Ну, как у тебя дела, Чечек?

— Написала!

— Все?

— Нет, еще кончик остался. Са-авсем маленький кончик остался!

— Ну, садись, дописывай.

Марфа Петровна, как она это часто делала, прошлась по интернату, осмотрела постели девочек — чистые ли, проверила, у всех ли есть полотенце, потрогала печку — хорошо ли протоплена, спросила, какой у них сегодня был обед… А потом уселась, прислонясь к печке спиной. Она была уже немолодая, но ее лицо сохраняло свои чистые линии, синие глаза светились, белые зубы блестели, и лишь около глаз да на щеках, там, где в юности были ямочки, залегли тонкие морщинки. Девочки, как цыплята около наседки, уселись вокруг нее.

— Марфа Петровна, вы нам что-нибудь расскажете?

— Марфа Петровна, расскажите!

— Да нечего, нечего мне вам рассказывать, — сказала Марфа Петровна. — Что это, каждый раз «расскажите да расскажите»!.. Чечек, а ты куда вскочила?.. Дайте мне хоть когда-нибудь посидеть да помолчать… Пиши, Чечек, пиши! Я вот посижу тут с вами да подремлю у печки… Что это, уж нельзя старому человеку у вас посидеть да подремать!..

Марфа Петровна уткнулась подбородком в накинутый на плечи теплый платок и закрыла глаза. И снова в интернате наступила тишина, и снова стало слышно, как чуть-чуть поскрипывает перо Чечек и как в глубокой апрельской темноте шумит Катунь…

Девочки на цыпочках ходили вокруг Марфы Петровны и разговоры свои вели только на ухо друг другу: Марфа Петровна устала, пускай отдохнет…

Тихо, одна за другой, бежали минуты. Хоть и молча сидит с ними Марфа Петровна и даже сидя спит, а все-таки так хорошо, что она пришла! Сразу как-то спокойнее стало в интернате, будто кто-то родной, напоминающий маму, присутствует здесь.

Чечек дописала последнюю строчку, положила перо и оглянулась. Несколько голосов зашелестело со всех сторон:

— Чечек, написала, да?

— Чечек, написала?

— Написала, — шепотом ответила Чечек.

Она сказала очень тихо, но Марфа Петровна сразу открыла глаза, будто только и ждала этого слова, чтобы проснуться.

— Вот как меня сон одолел, а? — сказала она, покачивая седеющей головой. — Ну-ну…

Чечек, блестя черными глазами, стояла перед ней:

— Марфа Петровна, а я написала!

— Хорошо, давай сюда тетрадь. — Марфа Петровна встала, спрятала под платок тетрадку и сказала: — Ну вот, а теперь, когда я отдохнула, скажу вам одну новость. Только сейчас вспомнила…

Девочки оживились:

— Какую? Какую новость?!

— А новость такая: Анатолий Яковлевич из Горно-Алтайска привез кроликов. Теперь у наших юннатов свои кролики будут.

Девочки переглянулись:

— Кролики? А какие? А сколько?

— А где они, у Анатоля Яковлича?

Они бросились одеваться, хватали шубы, платки.

— Марфа Петровна, а почему же вы нам раньше не сказали? — спросила Лида Королькова. — Мы бы уже давно сбегали посмотрели!..

— Да вот сама не знаю. Чего-то села и заснула, — ответила учительница. — Совсем старая, видно, становлюсь.

Тогда Чечек, вдруг что-то сообразив, подошла к Марфе Петровне и пытливо заглянула ей в глаза:

— Марфа Петровна, а вы правда спали?

— Ну, а как же? Спала, даже сны видела!..

Но Чечек, поймав какие-то лукавые искорки в глазах учительницы, тихонько покачала головой:

— Ой, нет, Марфа Петровна, вы, наверно, не спали. Это вы, наверно, так, нарочно заснули, чтобы я… чтобы подождать, когда я сочинение напишу.

Марфа Петровна улыбнулась:

— Ну, вот еще выдумала! Буду я тебя дожидаться!

Но Чечек уже уткнулась лицом в ее теплый платок и весело кричала:

— Да, не спали, не спали, меня дожидались! Чтобы я тоже пошла кроликов смотреть. Да, да, да!

У Марфы Петровны был с собой фонарь «летучая мышь». Девочки шли, держась друг за друга, за слабым огоньком, который покачивался впереди. В деревне кое-где светились окошки. Темное небо висело над головой, и еще темнее были конусы гор, громоздящихся по сторонам. Совсем близко, за усадьбами дворов, невидимая Катунь с широким разгоном гнала свои кипящие волны.

— Эх, взбаламутила я вас! — ворчала Марфа Петровна. — Надо бы до утра подождать…

— Да что вы, Марфа Петровна, как же это до утра! — кричали в ответ девочки. — Ребята уж, наверно, там давно, а нам — до утра!..

А ребята и в самом деле уже толпились в просторной кухне директора школы Анатолия Яковлевича. И сам Анатолий Яковлевич, веселый, смуглый человек со смоляными кудрями и узкими смеющимися глазами, сидел на корточках перед клеткой с кроликами. Девочки толпой ворвались в кухню и сразу прибавили шуму, визгу, смеху, восклицаний.

— Ой, какие хорошенькие! Да это просто маленькие зайчики! А они не кусаются? А их можно гладить?..

Анатолий Яковлевич сунул в клетку свою широкую руку и вытащил одного кролика. Кролик, прижав уши, испуганно косился на ребят и вырывался.

— Это шиншилла, — сказал Анатолий Яковлевич. — Видите, совсем темный. Погладьте, не бойтесь. Посмотрите, какой он мягкий!

Несколько рук протянулось к кролику. Ребята отталкивали друг друга, каждому хотелось хоть чуть-чуть коснуться нежной темно-серой шкурки.

В это время хлопнула дверь и вбежал еще один мальчик — Алеша Репейников. Алеша жил на самом дальнем конце деревни и случайно узнал от своего младшего братишки, что Анатолий Яковлевич привез кроликов. Расталкивая ребят, Алеша прорвался к клетке:

— Ну-ка, где они? Ух ты, какие звери! А как мордочками шевелят! Анатолий Яковлевич, дайте подержать, а? Ну, одну минуточку подержать, а? Ну дайте, пожалуйста, а?

Анатолий Яковлевич дал ему кролика. Но, едва кролик очутился у Алеши в руках, он сразу забрыкал задними ногами, рванулся и прыгнул на пол. Ребята с криком и смехом принялись его ловить, но кролик был увертлив и силен: даже когда его поймали, он и то вырвался. Алеша, пока ловил его, упал два раза, причем один раз попал руками в поросячий корм, а другой раз — в чугунок с углями. Но поймал кролика все-таки не Алеша, а Анатолий Яковлевич. Он прижал его своей сильной рукой, взял за загривок и сунул в клетку.

— Ух ты, хороши! — с восхищением повторял Алеша, не сводя с кроликов глаз. — Мне как руки ободрал, до крови!

— Можно их чем-нибудь покормить, а? — спросила Чечек. — Анатолий Яковлич, можно, я покормлю?

— Надо им овса дать, — сказал Анатолий Яковлевич. — Алеша, принеси-ка, там на лавке мешочек с овсом лежит… Ну, вот так… Теперь ты, Чечек, держи мешочек, а Репейников им в кормушку насыплет.

Чечек взялась было за мешочек, но вдруг насупилась и обернулась к Мае Вилисовой:

— Мая, на, подержи, я не буду.

Мая взяла мешочек, а Чечек хмуро отошла в сторону.

На прощание, когда ребята уходили домой, Анатолий Яковлевич сказал:

— Есть у меня к вам, товарищи, важный разговор.

— Какой разговор?

Сразу стало очень интересно.

— Какой разговор, Анатолий Яковлич?

— Но об этом поговорим завтра, когда все ученики будут в школе, — сказал Анатолий Яковлевич. — Я хочу, чтобы в этом важном разговоре участвовали все до одного человека.

И как ни допрашивали его ребята, Анатолий Яковлевич больше ничего не сказал.

ВАЖНЫЙ РАЗГОВОР

На другой день, после занятий, было объявлено общее собрание. Собирались в большом зале, уставленном геранями, фуксиями и тоненькими деревцами воздушных аспарагусов.

— Ребята, скажите мне, кто из вас видел яблоню? — спросил Анатолий Яковлевич. — Живую, растущую яблоню?.. Поднимите руку.

Ребята с любопытством и с улыбками переглядывались. Но руки никто не поднимал.

— А яблоки кто ел?

— Я! — поднял руку Кандыков.

— Мы тоже ели! — отозвалось еще несколько голосов.

— И я!.. Сладкие!

— В нашем колхозе почти все ели, — объяснил Костя. — В прошлом году наш председатель ездил в Горно-Алтайск, целый мешок привез. И всем роздал.

— А я даже и не видала никогда! — раздался тоненький голосок Эркелей.

— Так вот что я вам скажу, ребята: мы с вами отстаем. Уже многие школы начали сажать яблоневые сады.

Собрание оживилось: «Сады!..» Сразу поднялось несколько рук:

— А где взять яблоньки?

— А которые посадили — яблоньки у них прижились?

— А у кого-нибудь яблоки выросли?..

— Вот как вы! — усмехнулся Анатолий Яковлевич. — Сразу как из пулемета! Сейчас все расскажу. Многие из вас, наверно, слышали от отцов или от дедов, что у нас, в Горном Алтае, яблони не растут и яблоки не созревают, что сады не выдерживают наших зим, нашего капризного климата — слишком резкая смена температур губит яблони… Так говорят. А вот я вчера видел в облоно учительницу из Черги, Анастасию Петровну. Так что же, товарищи? Ее саду в этом году десять лет исполнилось. И вот уже несколько лет Чергинская школа снимает урожай. Там теперь и колхозники начали яблони сажать… И вот еще: Аносинская школа посадила большой сад — и яблонь насажали, и вишен, и ягодников. И даже премию за свой сад получили. В Шебалине этой весной посадили саженцы. А Шебалино повыше нас, там это дело потруднее. В Челушманской долине, около Телецкого озера, тоже, говорят, школьники хороший сад вырастили… А мы-то что же? Что же мы-то сидим? Разве у нас земли нет! Есть! Вон какой участок под огородом около Чейнеш-Кая — богатейший чернозем! Да если мало будет, у колхоза попросим, на такое дело нам всегда земли дадут. Ведь сады — это новая радость наша, новое богатство наших колхозов. И это мы, комсомольцы, пионеры, школьники, — в первую очередь мы! — должны их сажать и выращивать и утверждать их всюду, где бы мы ни были, где бы мы ни жили… Комсомольцы, пионеры, хочу слышать ваше слово!

Собрание взволнованно загудело.

Поднялось несколько рук, посыпались вопросы. И самый главный:

— Где саженцы взять?

— Саженцы нам даст наш алтайский Мичурин — Михаил Афанасьевич Лисавенко, — ответил Анатолий Яковлевич. — Я уже был у него вчера… Вот у кого сад, ребята! Покоя не буду знать, пока и у нас — хоть маленький, хоть небогатый — не зацветет яблоневый сад!

Чечек тоже подняла было руку. Она хотела сказать: «Ну, давайте сажать поскорее!» — но тут же опустила руку и закусила губу. Что это она выскакивает? Спрашивают ведь у пионеров… А она-то кто?

Чечек вдруг стало очень обидно, будто ее оттеснили куда-то в последние ряды, отстранили, к ней не обращаются, ее ни о чем не спрашивают… И вот теперь в школе смотрите что задумали — сад посадить! А ее даже и не зовут!

И Чечек, медленно краснея, молча сидела на собрании, опустив глаза и приподняв подбородок.

Собрание долго не расходилось: всем хотелось знать, какие будут сорта. И еще надо было узнать, как какой сорт выглядит и каковы яблоки этого сорта на цвет, на вкус и на запах… Анатолий Яковлевич все это предвидел: он записал все сорта, которые можно взять в питомнике Лисавенко, и привез фотографии отдельных плодов.

Сад решили заложить на большом черноземном участке у подножия Чейнеш-Кая. Ребята, расходясь, загадывали, что они будут сажать, какие сорта яблонь, какие ягодники.

— Я посажу «пурпуровую ранетку»! — повторяла своим звонким голосом Мая. — Я обязательно «пурпуровую ранетку» посажу! Говорят, в Чергинской школе «ранетки» есть — как яблочки созреют, так все дерево стоит совсем красное, ну сверху донизу!

— А я все равно какую посажу, — отвечала Эркелей, — лишь бы только выросла!.. Говорят, они так цветут хорошо!..

Девочки перебивали друг друга, загадывали, что они посадят, и как будут ухаживать, и как будут выращивать, и как зацветут их яблоньки.

— Чечек, а ты что молчишь? — сказала вдруг Лида Королькова. — Молчит, как будто ей и дела нет!

— Конечно, нет, — ответила Чечек.

Подруги с недоумением уставились на нее:

— Как это тебе дела нет? Почему же? Разве ты не будешь яблоньки сажать?

— Я же не пионерка! — сказала Чечек и поджала губы.

Девочки закричали в один голос:

— Но ты же школьница!

— Разве яблони только одни пионеры сажают? Вот еще!

— Настенька, — взволнованно обратилась Лида к старшей вожатой, — а Чечек не хочет яблоньки сажать!

Настенька, положив руку на плечо Чечек, заглянула ей в глаза:

— Неужели тебе, Чечек, и вправду не хочется яблоньку посадить? Разве ты ленивая?

— Я не ленивая! — рассердилась Чечек. — Я хочу сажать яблоньки! Да ведь Анатолий Яковлич сказал — комсомольцы… пионеры…

У Чечек вдруг брызнули слезы. Подруги засмеялись и с улыбкой принялись объяснять Чечек, почему он так сказал: во всякой работе пионеры должны быть впереди! Но разве это значит, что если человек не пионер, то он и яблоньки сажать не должен?

— Чечек, — ласково спросила Настенька, — скажи, а почему же ты не пионерка? Почему ты тоже в отряд не вступаешь?

— А у нас в той школе вожатого не было, — ответила Чечек, утирая слезы. — А потом вожатый приехал… говорит: записывайтесь кто хочет. Я думала: ну, а что там делать? И не записалась. А потом вожатый заболел. А потом, летом, я поехала к бабушке в бригаду. А потом, осенью, — прямо сюда. А я почем знаю, почему так все получилось!

— Девочки, давайте примем ее в отряд, — несмело предложила Эркелей.

Лида Королькова, которая носила на рукаве красную полоску, утверждающую ее звание вожатой звена, строго посмотрела на Эркелей:

— Вот если бы мы в горелки играли, тогда бы ты могла так говорить: «Давайте, девочки, ее примем!» Разве в пионерский отряд так принимают? Надо еще человека проверить — как учится, как работает… Вот давай, Чечек, подтянись до Первого мая — ну, чтобы у тебя все отметки были хорошие. И какую-нибудь работу возьми…

— Да будем яблоньки сажать — вот тебе и работа! — сказала Настенька. — Тогда и покажи всем, как ты работать умеешь! А что? Не сумеешь, что ли?

— Я не знаю… — сказала Чечек. — Я еще никогда не сажала. У нас в тайге яблони не растут.

— О, а мы-то разве сажали! — засмеялась Мая. — Вместе будем!.. Ну, уж скорее бы весна приходила!

А тихая Эркелей, которая смотрела на бегущие по небу веселые розовые облака и слушала звон капели, негромко сказала:

— А весна-то идет уже…

КОСТИНО КОЛДОВСТВО

Костя делал доклад. Он рассказывал юннатам о том, что его самого ошеломило на уроке, — о солнечном луче, который проникает в зеленый росток пшеницы, превращается в крахмал, сахар, клейковину и попадает в хлеб. А люди едят хлеб — и так этот солнечный луч попадает в мускулы, кровь, дает человеку движение, тепло, жизнь… Костя объяснял, как солнце дает жизнь растению. Растение кормит животных. А человек питается и растениями и животными. И получается, что жизнь на земле зависит от хлорофиллового зерна, от этой маленькой зеленой крупинки, лежащей в ткани растения. Эта зеленая крупинка и есть то звено, которое берет от солнца все, что нужно для жизни на земле.

— Вот я и думаю, — говорил Костя, — как надо человеку беречь каждую зеленую ветку. Другой раз взял кто-нибудь да сломал деревце в тайге. Или спалил костром зеленую поляну. Или просто сорвал какой-нибудь цветок да бросил… Ну конечно, в тайге деревьев хватит. И травы хватит. Но я думаю, однако, вот что: нам бы надо помнить, какую работу делает эта зеленая веточка для нас! Это она принимает солнце, заготавливает нам пищу, очищает воздух для нашего дыхания… Ребята, давайте, однако, об этом не забывать, давайте будем людьми сознательными и благодарными!

Чечек слушала Костю, не спуская с него глаз. Сколько досады вызывало в ней это хлорофилловое зерно, когда она учила ботанику! Какие-то там клеточки, какая-то протоплазма, какие-то устьица… И разве думала она когда-нибудь, какую службу оказывает человеку такая вот травинка, какое чудесное, огромное дело она делает!

Ей живо представилось зеленое поле. И каждая былинка в этом поле тянулась к солнцу, и каждой былинке солнце ласково протягивало длинный горячий лучик и кормило ее… И зеленым березам протягивало солнце свои лучи, и зеленой хвое сосен и лиственниц. И все это чудо происходило в большом молчании, в молчании праздничном и торжественном…

И Чечек вдруг подумалось, что нет у человека более сильных и более необходимых друзей на свете, чем эти маленькие зеленые хлорофилловые зернышки, так безмолвно живущие на земле. Живут и живут себе потихоньку, растут и растут, и все время трудятся, и все время запасают пищу, тепло, свежий воздух для всех — и для птицы, и для коровы, и для медведя, и для человека… Так, пожалуй, про каждую травинку даже песню пропеть можно!

Перед Костей на столе стоял микроскоп — Костя попросил его у Анатолия Яковлевича. Ребята давно уже с любопытством поглядывали на эту маленькую таинственную трубу. Чечек перед докладом спросила у Кости: «А что же такое там есть, в этой трубе?» Костя сказал, что там видны клеточки растения. Чечек сморщила свой коротенький нос: «У, а я думала — еще что-нибудь!»

Но после доклада ей хотелось видеть именно эти клетки растения. А какая же она все-таки, эта клетка? И где там сахар, и где там крахмал?..

Костя закончил доклад и сказал:

— Ну, а теперь я превращаюсь в волшебника и буду делать чудеса!

Ребята, и большие и маленькие, сидели очень тихо на докладе. Может, они тоже, как Чечек, видели перед собой необыкновенные картины той незримой работы, которая совершается вокруг нас на земле?.. Но когда Костя взялся за микроскоп, то все зашевелились, заговорили, окружили Костю:

— Теперь можно в микроскоп посмотреть?

— Ну-ка, дай заглянуть!

Все по очереди заглядывали в трубу. Чечек толкалась, пробиваясь вперед:

— Пустите меня! Ну-ка, пустите меня!

Не дождавшись очереди, она сунулась к микроскопу. В это время с другой стороны сунулся Алеша — и две головы крепко стукнулись над трубой.

— Ой! — вскрикнул Алеша, схватившись за лоб.

Чечек тоже схватилась за голову. Ребята дружно расхохотались. И Алеша засмеялся:

— Ох, и голова же у тебя твердая!

Но Чечек не засмеялась и ничего не ответила.

— Ты что надулась? — со смехом сказала ей Мая. — Разве он нарочно?

— Конечно, нарочно! — ответила Чечек, приподнимая подбородок. — Он всегда мне назло делает!

— Ну, Чечек, подходи же! — сказал Костя. — Ты будешь смотреть или нет?

Чечек осторожно наклонилась над микроскопом. Огромные, словно нарочно сделанные клеточки растения лежали под стеклом, бледно-зеленые, с капельками жирного блеска.

— А сейчас я буду колдовать, — сказал Костя.

Настенька, старшая вожатая, засмеялась:

— Колдун, а без бороды! Наверно, еще колдовать не научился — молод!

— А вот посмотрите!

Костя подлил чего-то в воду, где лежал кусочек растения, и сказал:

— Хочу, чтобы мы увидели, есть ли в этой клеточке виноградный сахар. Если есть, пусть он будет розовым!

И все увидели, как протоплазма клеточек окрасилась в розовый цвет.

— Ой! — коротко ахнула Чечек. — Как же это?

— Хочу узнать, есть ли тут крахмал, — продолжал Костя. — Если он есть, пусть сделается голубым! — и добавил еще чего-то в воду.

И тотчас мелкие крупинки, которые таились в клеточках, стали лазоревыми.

— Ой, здорово! — раздалось вокруг.

— Теперь я хочу, чтобы мы видели, где тут клетчатка, — пусть она станет синей!

Костя добавил в воду какой-то прозрачной жидкости — и стенки клеточек стали синими. Каждая клеточка лежала под микроскопом вся раскрашенная — розовая, голубая, синяя, — вся расчлененная на части неизвестным волшебством.

Старшие ученики, Костины одноклассники, посмеивались: они тоже знали это волшебство! Но младшие глядели на Костю изумленными глазами. А больше всех удивлялась Чечек. Она начинала думать: уж не примешалось ли тут и в самом деле какое-то колдовство?

— Дай я тебе помогу! — торопливо сказала она, когда Костя стал собирать свои склянки. — Давай я тоже понесу!

Костя понес микроскоп в физический кабинет. Чечек со склянками в руках пошла за ним следом. Юннаты, очень довольные докладом, расходились, смеясь и переговариваясь.

— Поставь и уходи, — сказал Костя. — Я сам уберу.

Чечек поставила пузырьки на стол, но не ушла. Она молча рассматривала какие-то странные, неизвестные приборы, которые стояли на полках: колбы, воронки, трубочки. В уголке около окна она заметила большую стеклянную банку, прикрытую бумагой. Чечек осторожно приподняла бумагу и вдруг увидела что-то очень красивое: в банке, в воде, висела нитка, укрепленная на деревянной перекладинке, и на этой нитке что-то сверкало, словно крошечные хрустальные бусинки…

— Кенскин, что это?

— А куда ты забралась, однако? — рассердился Костя. — Не трогай! Толкнешь — и все испортишь! Когда надо будет, сам покажу. Уходи отсюда!

Но Чечек не испугалась:

— Кенскин, я не трогаю. Ты только скажи, пожалуйста, что это такое? А? Это тоже колдовство?

— Да.

— Значит, ты правда колдун?

Костя взглянул на Чечек: смеется? Нет, Чечек не смеялась. Ее черные, чуть раскосые глаза глядели на него серьезно и пытливо.

Костя не выдержал.

— Фу, бурундук! — усмехнулся он. — Уж сразу и поверила. Я не колдун, а химик.

— Химик?

В быстром воображении Чечек пронеслись все только что виденные чудеса, которые так легко делал Костя, и то чудо, которое творится у него в банке, и она сказала, заглядывая Косте в глаза:

— Кенскин, научи меня, а? Я тоже хочу быть химиком!

— Ну вот «научи»! — возразил Костя. — Придет время — сама всему научишься. Ведь это же нам в школе преподают!

— А то, что в банке, — тоже в школе?

— Ну, то не в школе. То я сам в книге прочитал, а теперь делаю опыт.

— А что будет?

Костя, наклонившись над банкой, долго смотрел на нитку с прицепившимися к ней искорками.

— Что будет? Будет хрустальное ожерелье.

— Ожерелье? — обрадовалась Чечек. — Ой, как хорошо! Кенскин, а если я как следует поучусь, то буду химиком?

— Если как следует поучишься, то, конечно, будешь. Однако у тебя терпения не хватит.

— Хватит! — крикнула Чечек. — Вот увидишь!

— Хорошо, увижу, — ответил Костя и, почти насильно выпроводив Чечек, закрыл на ключ дверь кабинета.

У ПОДНОЖИЯ ЧЕЙНЕШ-КАЯ

Отгудел, отшумел над молчаливыми горами и долинами сердитый Хиус — северный ветер — и умчался туда, куда текут воды Катуни и Бии, сливаясь в большую реку Обь, — в царство снега и льда, к Ледовитому океану.

Один за другим проходили апрельские дни. Горы сбрасывали надоевшие за долгую зиму снега, и на склонах, на теплом, солнечном припеке, уже мерещилась нежная весенняя зелень. Еще немного — и закачались на выступах гор и в долинах светло-желтые первоцветы, похожие на связку золотых ключей; раскрылись маленькие синие фиалки; ярко-розовым цветом оделись ядовитые кустики волчьего лыка, и на лиственницах, растущих всюду по Алтайским горам, запестрели желтые и пурпуровые шишечки…

Юннаты волновались, приставали к Настеньке, а Настенька и сама волновалась не меньше: уже весна! Уже земля лежит влажная и черная, а саженцев у них еще нет!

Анатолий Яковлевич успокаивает их:

— Не бойтесь! Все будет в свое время. Что хорошего, если мы посадим сад, а наутро мороз ударит? Подождите — выберем денек…

Этот денек наступил в конце апреля. Сразу после занятий ребята вышли копать ямки под саженцы. Запестрели платья и рубашки у подножия молчаливой Чейнеш-Кая, загомонили голоса. Жирный чернозем легко поддавался заступу, и от влажных комков поднимались тонкие испарения.

Чечек, повязав косы вокруг головы, чтобы не мешали, старательно нажимала на заступ ногой. Она знала: ей надо очень хорошо работать. А если она будет работать кое-как, то все скажут: «Ну, какая же из нее будет пионерка? В отряде ленивые не нужны!..»

Чечек копала ямки и разбивала комки. Но солнце, весна, душистый ветерок, прилетающий то с вершины горы, с цветущих лиственниц, то с зеленых холодных волн Катуни, отвлекали ее. Она поглядывала вверх, на лиловые скалы Чейнеш-Кая, среди которых, словно свечки, белели взбирающиеся наверх березы. Вот бы залезть туда, на самую вершину, и поглядеть кругом! Сколько гор можно увидеть оттуда!.. Она прислушивалась к неуемному плеску Катуни, к ее буйному весеннему веселью. Вот бы сесть на плот, отвязать его и помчаться по течению! Куда донесет вода? Может, до самого Бийска!..

А потом, спохватившись, с яростью принималась копать, и комки из-под ее заступа разлетались во все стороны.

Когда стемнело и ребята один за другим положили заступы, староста кружка юннатов Костя Кандыков обошел участок. Анатолий Яковлевич еще с засученными рукавами и с заступом в руке стоял у калитки будущего сада. Руководитель по физкультуре Григорий Трофимович, молодой, щеголеватый, сидел рядом на бревнышке, прислонив свой заступ к ноге. Костя подошел к ним.

— Анатолий Яковлевич, а, однако, неладно будет, — сказал он озабоченно.

Оба учителя посмотрели на него.

— А что же неладно, Кандыков?

— Вода далеко. Если весна сухая, поливать нужно как следует.

Анатолий Яковлевич пожал плечами:

— Ну, что же поделаешь? Можно бы, конечно, из нашего прудика воду брать…

— Нет, нельзя, Анатолий Яковлевич. Пруд у нас очень маленький. А мы же хотели туда мальков пустить…

— Так что же ты, Кандыков, предлагаешь? — вытирая травой свои испачканные землей желтые ботинки, спросил Григорий Трофимович. — То, что ты сказал, и без тебя известно. И раз выхода нет — значит, придется все-таки брать воду из Катуни.

Костя в его голосе почуял чуть заметную насмешку, и легкий румянец появился у него на лице.

— А я думал… Может, не из Катуни…

— Ну, ну! — живо подбодрил его Анатолий Яковлевич. — Ну, продолжай! Я, кажется, уже понимаю тебя. Ох, парень, ну ясная же у тебя голова! Я уже и сам об этом думал. Ну конечно, конечно, не из Катуни надо воду брать, а из Гремучего! Ведь это ты хотел сказать, да?

Узкие черные глаза Анатолия Яковлевича засветились весельем. Он дружески хлопнул по плечу Костю, и Костя улыбнулся:

— Да, Анатолий Яковлевич, это.

— Ну, ну, как же ты думаешь это сделать?

— Я думаю, надо подняться повыше по Гремучему и оттуда отвести к нам ручеек… Арык такой. Чтобы прямо в наш прудик вода бежала…

Григорий Трофимович взглянул на Костю с изумлением:

— Сообразил! Здорово!

Анатолий Яковлевич, веселый и радостный, будто ему только подарили бесценный подарок, воскликнул:

— Да мои дети разве что-нибудь не сообразят! Да с моими детьми горы повернуть можно, не то что ручей!..

А на другой день, к вечеру, из школы отправилась делегация за саженцами в город Горно-Алтайск, в знаменитый питомник ученого-мичуринца Михаила Афанасьевича Лисавенко. Ехали трое: Анатолий Яковлевич, староста кружка юннатов Костя Кандыков и его товарищ юннат Вася Манжин, который не чаял поскорее попасть к Лисавенко и посмотреть, как растут яблони.

Накануне, собирая Костю в дорогу, мать заботливо наказывала:

— Уж раз собрались сад сажать, так смотрите там яблоньки-то с умом выбирайте! А то привезете таких, что у нас и расти не будут, — тогда еще хуже наделаете, народ совсем перестанет верить во все эти затеи. Смотрите не погубите нужного дела! Дело это очень серьезное да не простое… Дело это капризное, тут надо всю душу положить, а не как-нибудь! Это не картошина: сунул в землю — она и растет, ударит мороз по ботве, а она новую ботву даст да и опять растет. Яблоня после мороза новых побегов не дает!

А отец, который, отдыхая после трудной плотничьей работы на постройке колхозного двора, сидел около радиоприемника и с трубкой в зубах слушал тихую музыку, с чуть заметной усмешкой покачал головой.

— Ребят забавляют, — сказал он, — вот и весь от этого дела толк…

Костя поглядел на отца. Костя был очень похож на него: такой же крутой лоб, такие же спокойные голубые глаза с темными ресницами, мягко оттеняющими их голубизну.

— Почему ты так говоришь?

— На опыте знаю, вот и говорю, — ответил отец. — И я сам, и мой батя — твой дед — с этим делом намучились. Тоже все хотелось яблоньки завести. У деда твоего в Орловской губернии когда-то большой сад был… А здесь, как мы ни старались, — ничего! Другой раз уж и приживется, глядишь, и цвет наберет — хвать мороз! И крышка. Снова посадим, снова вырастим, другой раз даже до осени добережем — возьмет да ударит в августе белым инеем, да по завязям!.. Дед твой прямо слезами плакал — вот до чего! Так и бросил. А дед хороший садовод был и то ничего поделать не мог. Ну, а что же вы сможете? Так, только время да деньги потратите — на том и кончится.

Отцовы слова немножко расстроили Костю. Он помнил своего деда, этого неугомонного, терпеливого человека, который всю жизнь воевал с землей и все силы отдал, чтобы покорить ее, но так и не покорил…

Наутро Анатолий Яковлевич успокоил Костю.

— Наши деды не так брались за дело, — сказал он. — Наши деды не знали Мичурина, и Мичурин не знал их. Орловские яблони не смогли расти на Алтае и сейчас не смогут. А мичуринские смогут. А если бы не могли, то и у Лисавенко сады не цвели бы и яблоки не созревали!

Костя выслушал его и сказал:

— Все-таки поглядеть бы…

Анатолий Яковлевич засмеялся:

— Вот это характер! Ничему на слово не верит! — И, похлопав его по плечу, добавил: — Ничего, завтра посмотришь. Тогда, может, поверишь!

…Солнце касалось вершины Чейнеш-Кая, когда они спустились к пристани. Кое-кто из ребят дошел с ними до берега и, простившись, побежал домой делать уроки.

Чечек не ходила их провожать. Она долго стояла на поваленном дереве над Гремучим ключом. Ей было видно оттуда, как отошел от берега плот, как двинулся он, плавно раздвигая зеленые, еще искрящиеся вечерним блеском волны, и как пристал к тому берегу, озаренному жарким светом заката. Синяя тень Чейнеш-Кая уже одела школу и деревню своим вечерним сумраком. Но на том берегу было еще светло и ясно. И Чечек было видно, как по белому полотну шоссе подошла грузовая машина и, забрав школьных делегатов, умчалась и пропала среди лиственниц и березовых зарослей, неподвижно застывших над шумливой и пенистой рекой.

ЮННАТЫ ХОДЯТ ПО ГОРОДУ

Город Горно-Алтайск лежит в долине среди округлых холмов, на самом пороге Горного Алтая.

Косте, нигде не бывавшему дальше своего берега Катуни и тайги окрестных гор, Горно-Алтайск показался очень большим и красивым. Он останавливался перед белыми каменными домами банка и почты. Дом Советов, светлый и праздничный, встал перед ним, как дворец из какой-то хорошей сказки. Ему нравилось, что всюду по улицам настланы дощатые дорожки, так что и в дождь можно пройти, не увязая в грязи. Доски эти качались и прогибались под ногой, и обоих друзей — Костю и Васю Манжина — это очень забавляло.

К Лисавенко пошли не сразу. У Анатолия Яковлевича были дела в облоно, и он отпустил ребят погулять по городу.

Они расстались у Дома Советов, около густого сквера.

— Вот этот сквер, между прочим, Лисавенко сажал, — сказал Анатолий Яковлевич. — А раньше тут была пустая луговина.

— Один? — удивился Манжин.

— Да нет, не один: комсомольцы помогали. Насадили прутиков, а сейчас уже вон какие деревья! Да и по городу пойдете — везде деревья растут. И все они со станции Лисавенко. Вот какой человек живет на свете, ребята! Счастливая судьба у этого человека: пока живет — всем приносит радость, а умрет — его сады будут цвести по всему Алтаю, и люди имя его будут вспоминать с благодарностью. Вот как надо жить, ребята!

— Хоть бы посмотреть на него, однако! — сказал Костя.

— Сегодня посмотрим, — улыбнулся Анатолий Яковлевич. — Сейчас окончу свои дела в облоно — и пойдем. А вы зря времени не теряйте, зайдите пока в Краеведческий музей — это как раз по дороге на станцию.

Костя и Вася Манжин, держась друг за друга, шли по тихим улицам, осененным деревьями. Они удивлялись, что по улицам ходит столько народу: и туда идут, и сюда идут, и когда же, однако, эти люди работают? Они постояли у витрины универмага, полюбовались всякими богатствами, которые были там выставлены, — и обувь, и рубашки, и разная посуда, и всякие портфели, и новенькие, блестящие калоши, и тетради, и краски… Хотели войти в магазин, но не решились, пошли дальше.

Проходя по мосту, остановились, поглядели через перила на извилистую речку, мелкую, но бурливую.

— Эта река как называется? — спросил Костя у малыша, проходившего мимо.

— Улалушка, — ответил мальчик и остановился перед ними. — А вон там — рынок. Летом там мед продают.

— А-а, вот это и есть Улалушка… — задумчиво сказал Костя. — Манжин, ты видишь? Вот от этой речки, значит, и город раньше назывался Улала.

— А тогда это и не город был, — ответил Манжин, — а так просто, деревня. И грязно тут, говорят, было — ног не вытащишь!

Этот же малыш, белокурый, но с алтайским разрезом голубых глаз, проводил их до музея.

Костя улыбнулся ему:

— Пойдем с нами?

Мальчик покачал головой:

— Нет. Я уж ходил. Там страшно.

В музее никого не было. Товарищи несмело двинулись по безмолвным прохладным комнатам. Шаги в этой тишине раздавались так гулко и голоса звучали так странно, что ребята сразу стали ходить на цыпочках и говорить шепотом.

Они поднялись наверх. Манжин, который шел впереди, вдруг остановился, попятился, наступая на ноги Косте. Костя выглянул из-за его плеча, готовый и сам броситься вниз:

— Что там?

— Фу ты! — смущенно улыбнулся Манжин. — Я думал, что живой!

Прямо перед ними, в глубокой нише, стоял шаман. На его плечах висела косматая баранья шуба; на голове, в черных космах, торчали белые перья. Множество полосок из пестрого ситца свешивалось с головы на спину, и на конце каждой полоски висел бубенчик. У ног шамана лежал огромный, обтянутый кожей бубен с изображением какой-то злобной черной рожи.

— Значит, вот они какие были!.. — сказал Костя, разглядывая шамана. — Ну и страшный же!

— И даже какой-то отвратительный, — поморщился Манжин. — Ну, уж я бы такого никогда в свой дом не впустил. Ну его! Пойдем!

Манжин повернулся направо и вдруг отпрянул назад и снова наступил Косте на ногу. В углу сидела женщина в старинном алтайском наряде, в высокой меховой шапке, в длинном чегедеке[3], с черными косами на плечах.

— Что, еще живую увидел? — усмехнулся Костя. — С тобой, оказывается, по музеям ходить нельзя — все ноги отдавишь!

Приятели дружно рассмеялись, но ненадолго: прошлое алтайского народа вставало перед ними — темное, тяжелое, мрачное, бесправное… И все грустнее, все тяжелее становилось на душе. И трудно было поверить, что все это когда-то существовало.

Манжин возбужденно почесывал затылок, черные глаза его горели — Костя никогда не видел у Манжина таких глаз.

— Ты гляди, гляди… — повторял Вася. — Женщину можно было продать, купить… как лошадь или как собаку. Алтайскую женщину, такую же, как моя мать!

Через два шага он снова тянул Костю за рукав:

— Гляди — ойротский хан угоняет алтайских детей. Он им всем веревки на шею надел — смотри: как собакам! Это все его рабы, он их купил или угнал просто. Это вот и меня мог бы так же сейчас на веревке вести!.. Ах, бедный, бедный алтайский народ, какой же ты был беззащитный!

С удивлением стояли они перед странными предметами, которыми алтайцы обрабатывали землю. Вот андазын — деревянный крюк, напоминающий соху. Этот крюк привязывали к седлу верховой лошади и так пахали. А вот сухое дерево с растаращенными сучьями — этими сучьями боронили поле… Мальчики переглядывались, усмехались: на полях в их колхозах они привыкли видеть тракторы с могучими плугами, с боронами и сеялками.

Весь музей обойти не успели — Анатолий Яковлевич пришел за ними. Костя, когда они вышли из музея, не сразу опомнился. Солнце, тихие улицы, белый дворец Дома Советов, видневшийся вдали, нежный дымок зелени на деревьях, машина, идущая по улице, — как это все далеко от того, что они только что видели в этих безмолвных комнатах!

И долго еще Костя и Манжин не могли стряхнуть с себя раздумья, навеянного мрачным и диким прошлым, которое знали и помнили на Алтае только одни уже старые люди…

Они и не заметили, как дошли до окраины города, как свернули на укатанную дорогу, ведущую вверх по отлогому склону. Путь преградили деревянные ворота, но они были открыты. И, войдя в эти ворота, путники наши оказались в каком-то солнечном, чуть тронутом зеленью саду.

Костя живо обернулся к учителю:

— Анатолий Яковлевич, это мы где? Это мы уже у Лисавенко?

— Да, — ответил Анатолий Яковлевич, — это мы у Лисавенко, в Татанаковском логу.

Музей был забыт. Костю захватила нежная радость весеннего сада, теплые испарения земли, солнечная тишина и почти ощутимая, беззвучная жизнь просыпающихся, тронувшихся в рост деревьев, кустов, трав…

ЛЕПЕСТОК ЯБЛОНИ

Вереница стройных тополей убегала высоко вверх по склону, до самого гребня отлогой горы — защита от холодных ветров. Четкие, правильные ряды деревьев далеко засеяли склоны. Бесчисленные кусты стояли пушистыми шпалерами. И всюду, куда хватал глаз, чернели вскопанные приствольные круги и разлинованные грядами плантации с какими-то посадками.

Справа и слева сквозь молодую зелень придорожных кустов поглядывали на дорогу небольшие домики. Костя старался угадать, в который из этих домиков они войдут. Но Анатолий Яковлевич шел мимо них, дальше, к самому большому двухэтажному дому с широким резным балконом.

— Здесь Лисавенко живет? — вполголоса спросил Манжин.

— Нет, — ответил Анатолий Яковлевич, — он живет вон там, в старом домике. Мы мимо шли. Вон из-за кустов крыша видна, темная такая. Это и есть его «воронье гнездо» — так он свой дом называет.

— А здесь что?

— А здесь — читай, что на дощечке.

На дверях большого дома блестела квадратная дощечка. Манжин и Костя прочли в один голос:

— «Горно-Алтайская плодово-ягодная опытная станция М. А. Лисавенко».

— А-а, — догадался Костя, — здесь их научные кабинеты!

Около дома рабочие вскапывали землю и просеивали ее сквозь железные сита. Костя вопросительно поглядел на директора:

— Это для чего же, Анатолий Яковлевич?

— Здесь будут клумбы и цветочные грядки. Я в прошлом году заезжал сюда в июле. Вот бы посмотрели, как все цвело! Здесь, около ступеней, — розы: и белые, и красные, и желтые!.. А там, пониже, — пионы, огромные, густые. Тогда, помню, только что прошел дождь. Шапки пионов огрузли, пригнулись к земле. И вот гляжу — будто огромный розовый венок лежит на газоне!..

У Кости загорелись глаза.

— Вот бы нам, Анатолий Яковлевич, а?

— Посадим и мы, — ответил Анатолий Яковлевич, — все посадим!.. А теперь вы, ребята, подождите, а я зайду к Григорию Ивановичу, к завхозу.

Анатолий Яковлевич, поднявшись по деревянным ступенькам, вошел в дом. Костя и Манжин, стоя у края дороги, с любопытством оглядывались по сторонам.

— Гляди, а это что за дерево? — сказал Костя, трогая тонкие светлые ветки, низко повисшие над его головой.

— Может, ива? — отозвался Манжин.

— Ива? А почему такая белесая?

— А может, на ней плесень?

Один из рабочих, молодой парень, усмехнулся:

— «Плесень»! Выдумают тоже! Конечно, это ива. Только ива курайская. Михаил Афанасьич ее из Курайской степи привез. Из этой ивы очень хорошо корзинки плести — вишь, какие ветки? Тонкие, гибкие — как хочешь, так и согнешь. Даже и узлом завязать можно: они у нас часто вместо шпагата идут. А они — «плесень»! Чудаки!

— Манжин, давай и мы такую посадим, а? — сказал Костя. — Ты подумай, какое дерево!

— Давай посадим, — согласился Манжин, — интересное дерево!

— Если вы по саду походите, так еще немало интересных деревьев увидите, — отозвался другой рабочий. — Пожалуй, глаза разбегутся — неизвестно будет, что и сажать!

Костя и Манжин переглянулись:

— А хорошо бы пройти посмотреть!

В это время на крыльце появился Анатолий Яковлевич. Вместе с ним вышел невысокий худощавый завхоз станции Григорий Иванович.

Анатолий Яковлевич, словно угадав мысли Кости и Манжина, сказал:

— Ребята, я пойду с Григорием Ивановичем подберу саженцы, а вы пока посмотрите сад — Григорий Иванович разрешает.

— Позовите из оранжереи Нину, — добавил Григорий Иванович, — она вас поводит.

— Да не ловите ворон! — наказал, уходя, Анатолий Яковлевич. — Внимательнее слушайте да получше глядите.

Завхоз и Анатолий Яковлевич ушли. Костя и Манжин смущенно оглядывались: «Где оранжерея? Кто такая Нина?»

Молодой рабочий, который рассказал им о курайской иве, засмеялся:

— Ох и чудаки! Стоят, как телята, боятся шагу ступить! Да вон, в кустах, длинная низенькая крыша — ну там и оранжерея. Отворите дверцу да кликните Нину. Это наша цветочница-практикантка. Да вот она и сама бежит… Нина! Нина! — закричал он. — Подойдите сюда, тут вас спрашивают!

Нина, краснощекая, белокурая, в голубой кофточке с засученными рукавами, подошла к ребятам. Она поглядела на них серьезными серыми глазами и, хотя сама была лишь чуть-чуть повыше Кости, спросила с важностью:

— Вам что надо, ребятишки?

Но, когда она услышала, что ребята хотят посмотреть сад, сразу оживилась. Она вытерла о траву выпачканные землей руки и, кивнув головой, сказала:

— Пойдемте. Только уж с чего начинать — прямо не знаю! Ну ладно. Что увидим на пути, про то и буду рассказывать. Пойдемте!

Они все трое тихонько пошли по дорожке, испещренной легкой тенью веток.

— Вот мы идем по долине, а кругом сад, — начала Нина. — И на этом склоне сад, и на том склоне яблони, груши, сливы, ягодники всякие… Весь Татанаковский лог — сплошной сад. А теперь вы, ребятишки, представьте, что в этом Татанаковском логу ни одного деревца нет, что эти склоны покрыты выбитой, опаленной травой, что тут бродит скот, что через весь лог вьется пыльная тропинка… и что только одна радость и есть здесь — журчит чистый ручей… Ну, представили?

— Я — нет! — засмеялся Костя, взглянув на Манжина. — А ты?

Манжин, краснея, покачал головой:

— Как так сада нету? Это нельзя представить!

— Вот вы не можете себе этого представить, — продолжала Нина, — а все это именно так и было. Когда Михаил Афанасьевич приехал на Алтай разводить сады, ему дали здесь четыре гектара земли. Это было в 1933 году. Михаил Афанасьевич пришел сюда — а здесь ни деревца, ни кустика. Голые склоны — и все. А нынче, видите?.. Да, впрочем, сразу-то всего увидеть невозможно. У нас теперь одной площади под разными посадками больше восьмидесяти гектаров занято!

Нина водила Костю и Манжина по всему саду, по всем плантациям. Она рассказывала им, как Лисавенко испытывает разные сорта плодовых деревьев, как он их прививает, как скрещивает, опыляет, воспитывает для сурового и своеобразного климата алтайских долин… Как в течение многих лет он собирал и отыскивал местные ягодники и потом испытывал их и опять скрещивал. И уже самые лучшие сорта плодовых и ягодных, самые устойчивые, надежные и плодоносные, рассылал по Алтайскому краю. Хорошо пошли по горным долинам алтайские яблони: «ранетка», скрещенная с «пепин-шафраном», «бельфлёр-китайка», «Ермак — покоритель Сибири»… и множество других сортов, скрещенных с «ранеткой». Таких гибридов у Лисавенко выращено около тридцати тысяч… И ягодники сейчас тоже приживаются в колхозных и школьных садах, особенно выращенные из местных сортов: малина «вислуха», земляника «абориген алтайский», крыжовник «индустрия алтайская»… А новый сорт крыжовника — «мичуринец» — Лисавенко сам вывел.

За эти годы около двух тысяч видов и сортов плодово-ягодных растений находилось на изучении на опытной станции. Один только вид черной смородины был собран из четырехсот мест — по всему Северному полушарию собирали эту смородину. А сколько вырастили сеянцев и саженцев, сколько разослали их по всему краю садоводам и юннатам — счету нет! Каждую весну и каждую осень просто рук не хватает рассылать — туда саженцы, туда семена. И яблони им нужны, и сливы нужны, и картошка нужна — лисавенковская, алтайская «алый глазок», — и овощи, и цветы!.. Все отсюда берут: здесь дадут надежные сорта и учтут, какой сорт именно для той местности пригоден, и научат, как сажать и как ухаживать, и поддержат при неудаче, и порадуются, если все будет хорошо.

— Вы думаете, кто Михаила Афанасьевича сюда, на Алтай, прислал? — сказала Нина, снова приняв важный вид. — Его сам Мичурин прислал! Мичурин сказал ему: надо победить суровую природу Сибири, надо сделать Алтай жемчужиной сибирского садоводства! Вот Михаил Афанасьевич и заложил здесь нашу станцию. А года через два поехал к Мичурину советоваться. Уж очень ему было трудно тогда — никто не верит, что на Алтае могут расти яблони, денег не дают… Да еще и смеются: «Какое на Алтае яблоко? Картошка — вот наше яблоко!» А Мичурин тогда нашего Михаила Афанасьевича и подбодрил. «Иди напролом, — сказал ему Мичурин, — умей стоять за свое дело!» Тогда Михаил Афанасьевич вернулся в свой Татанаковский лог да и взялся еще крепче за работу. Потом Мичурин о нем писал: «Лисавенко кладет начало истории алтайского садоводства». Вот какой человек наш Михаил Афанасьевич! Поняли?

— Поняли, — кивнул головой Манжин.

А Костя спросил:

— Ведь у него орден есть?

— Конечно, есть! — слегка пожав плечами, ответила Нина. — У него и орден Трудового Красного Знамени, и «Знак Почета», и медаль «За доблестный труд», и еще большая серебряная медаль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки! А ты как думал?

Они бродили по всем склонам, тропкам и дорожкам сада. И еще много необыкновенных деревьев и кустов с неслыханными названиями увидели здесь ошеломленные юннаты: японскую таволгу, пенсильванский ясень, корейский кедр, крымскую сосну, бархатное дерево из дальневосточного Приморья…

— А вот поглядите! — сказала Нина и подозвала ребят к невысоким, но очень густым кустам. — Угадайте, что это?

— Если бы листья были, я бы узнал, — сказал Костя, — а когда одни почки…

— И с листьями не узнал бы! — возразила Нина. — У вас на Катуни таких нет. Это черноплодная рябина!

— Черная? — удивился Манжин.

— Да, черная. Совсем черные ягоды. И очень крупные и сладкие. Только от них немножко во рту вяжет. Но варенье варить очень даже хорошо. А ягод на них бывает — просто ветки гнутся!

Костя и Манжин снова переглянулись:

— Нам бы, а?

— Да, не мешало бы.

Нина засмеялась:

— Вам все не мешало бы! Возьмите да посадите — у нас саженцы есть.

Тут Манжин тихонько толкнул Костю под локоть.

— Кто это?

По склону, между бесчисленными кустами чуть зеленеющей смородины, шел невысокий широкоплечий человек. Он шел не торопясь, приглядываясь к кустам. Около некоторых кустов останавливался, легонько трогая пушистые ветки.

Нина, заметив устремленные на склон взгляды ребят, обернулась тоже и сразу вся как-то подобралась, серые глаза ее блеснули.

— Это он!

Костя перевел дух. Это он, это сам Михаил Афанасьевич Лисавенко идет по своему большому саду!

Михаил Афанасьевич увидел ребят и неторопливо направился к ним. Ребята слегка оробели, Манжин незаметно попятился за спину товарища.

— Гости? — спросил Лисавенко. — Юннаты?

— Юннаты за саженцами приехали, — ответила Нина. — Я им сад показывала.

Костя встретил взгляд Михаила Афанасьевича — молодые, задорные и чуть-чуть лукавые глаза улыбались ему сквозь большие очки. Косте сразу стало весело от этого взгляда. Он поспешно сдернул со своей головы кепку и, краснея, сказал:

— Здравствуйте, Михаил Афанасьевич!

— Здравствуйте, Михаил Афанасьевич! — повторил Манжин из-за Костиного плеча и тоже снял шапку.

— Здравствуйте, — ответил Михаил Афанасьевич. — За саженцами приехали? Что сажать будете?

Манжин подтолкнул сзади Костю: отвечай ты! А Костя, ободренный ласковым голосом и деловым тоном Михаила Афанасьевича, уже без всякой робости ответил:

— Яблони хотим посадить. И вишни надо бы. И вот еще, говорят, «виктория» хорошо приживается.

— А где сажать будете?

— На Катуни. Недалеко от Манжерока.

— Хорошо. Надо сорта вам подобрать. Одни приехали?

— Нет. Директор наш здесь. Он с Григорием Ивановичем пошел. За саженцами.

— Нина, — обратился Михаил Афанасьевич к девушке, — скажите там, чтобы им получше деревца подобрали, посильнее. Юннаты ведь!

Нина кивнула головой:

— Хорошо.

— А вам, юннаты, желаю успеха, — сказал Лисавенко, улыбаясь глазами сквозь очки. — Выращивайте сад. Осенью я к вам приеду, погляжу, как у вас дело идет, как сад растет.

— Правда приедете? — спросил Костя.

— Правда. Обязательно приеду.

Михаил Афанасьевич простился с ребятами и пошел дальше по склону. Костя и Манжин глядели ему вслед, пока нежная зелень кустов и деревьев не заслонила его.

— Ну, вы что окаменели? — засмеялась Нина. — Пойдемте саженцы выбирать!

— Да-а… — протянул Манжин, надевая шапку. — Са-авсем простой человек! Са-авсем хороший!

— Не приедет он к нам, — вздохнул Костя. — Если ко всем ездить…

— Вот увидите — приедет! — возразила Нина. — Он юннатов любит. Кому-кому, а уж юннатам всегда самое лучшее даст. И приедет! Он и в Аносинскую школу ездил, и в Чергу. В Черге даже сам яблоньку посадил, «янтарку»!.. Вот увидите — приедет!

— Манжин, — попросил Костя, — ты иди туда, на пункт, а я еще немножко похожу по саду. Мне хочется, однако, на эти яблони поближе посмотреть. А ты мне тогда покричишь… Ладно?

— Ладно, — согласился Манжин.

Нина и Манжин ушли, а Костя вернулся на тот склон, где длинными и стройными рядами стояли яблони. Птицы пели свои весенние песни. Откуда-то издалека доносились голоса рабочих, девичий смех… Но Косте казалось, что он совсем один в этом светлом, полном солнца и радости саду. Он бродил среди яблонь, еще совсем голых, влажных, с набухающими почками цветов.

«А что здесь будет, однако, когда они зацветут? — подумал он. — Эх, посмотреть бы!»

Вдруг в тихой, защищенной со всех сторон ложбинке, на самом горячем, солнечном припеке, он увидел чудо — раскидистое деревце, все белое, все розовое, благоухающее… Затаив дыхание Костя подошел к нему. Свежие, чистые цветы словно открывались ему навстречу, и среди них, нежно подсвечивая их белизну, топорщились еще не раскрывшиеся розовые бутоны. Деревце стояло торжественное и совсем неподвижное — ни одна веточка его не покачивалась, не дрожала, словно оно боялось уронить хоть один свой снежно-розовый лепесток.

«Вот если бы Чечек увидела!.. — подумал Костя. — Ну и заплясала бы!»

Он долго стоял перед яблоней, глядел на нее, вдыхал ее прохладный аромат…

«У нас тоже будут цвести, — решил он. — Может, не нынче, может, не завтра, но яблони у нас цвести будут!»

Мгновенно волшебное видение примерещилось ему: молчаливые зеленые конусы Алтайских гор и среди них бело-розовые сады, уходящие все дальше и дальше, все выше и выше в глубину высокогорных долин…

И, словно клятву, он повторил сам себе:

— Да. Будут!

Издали долетел голос Манжина. Надо возвращаться!..

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ НА ПЕРЕПРАВЕ

Ночью расшумелась Катунь. Где-то в верховьях прошли сильные дожди, и Катунь разбушевалась.

Утром к переправе раньше всех прибежали Чечек и Мая Вилисова: не едут ли из Горно-Алтайска? Не стоит ли машина на том берегу?

— Чечек… Чечек… — вдруг растерянно сказала Мая, — посмотри-ка, а где же плот?

Чечек живо обернулась:

— Ой! А плота нет!..

Плота не было. Только канат черной полоской висел над кипящей зеленовато-белой водой, и обрывок другого каната, на котором ходил плот, беспомощно качался над волнами.

Из-под горы показался старый плотовщик, алтаец Василий. Чечек бросилась ему навстречу.

— Дядя Василий, а где же плот? — закричала она. — Что такое — плот утонул?

— Сорвало, — ответил Василий, не останавливаясь.

Мая тоже подбежала к нему:

— Как сорвало? Когда?

— Ночью. Катунь разыгралась, плот сорвало.

— А как же теперь, дядя Василий? Ведь сегодня Анатолий Яковлич и наши ребята из Горно-Алтайска приедут! Что ж им теперь — на том берегу жить?

— Зачем на том берегу жить? — флегматично отвечал плотовщик. — Плот у Манжерока застрял, притащим.

— Когда притащите?

— Как придется. Через дня три, четыре, пять притащим.

— А наши все на той стороне жить будут?

— Пусть живут. Много новостей наберут. Будут нам рассказывать…

Когда какой-нибудь пассажир возвращался издалека, плотовщик Василий, не выпуская трубки изо рта и глядя куда-то в сторону, в первую очередь спрашивал:

— Табыш-бар ба?[4]

Старик делал вид, что ему это вовсе не интересно, а спрашивает он только из вежливости, однако все в округе знали, что плотовщик Василий до страсти любит всякие новости.

— Ой, Чечек! — шепнула Мая, волнуясь. — Он, может, нарочно и плот упустил, чтобы они там побольше новостей набрали! А они вот сейчас приедут, сад привезут — что тогда делать?

— Скорей! — крикнула Чечек. — Скорей Марфе Петровне скажем! Ай-яй! Что нам делать? Все яблоньки на том берегу останутся и совсем завянут!

Было воскресенье, но ребята уже сновали около школы, собирались кучками, сидели на крылечке, копались в саду — подравнивали ямки, тесали колышки для саженцев… И то один, то другой взбирались на зеленый выступ Чейнеш-Кая и смотрели на тот берег Катуни — не видать ли там машины? — хотя Марфа Петровна сказала, что раньше полудня из Горно-Алтайска ни за что не приедут.

Марфа Петровна жила в маленькой белой хатке в глубине школьного двора. Чечек и Мая Вилисова, запыхавшись, влетели во двор, и сразу от двух слов — «Плот сорвало!» — исчезло тихое спокойствие ожидания.

Ребята бросили свои дела и гурьбой помчались на переправу. Выбежала из своей хатки Марфа Петровна и, низко покрывшись платком, тоже поспешила на берег. Прибежала Настенька, старшая пионервожатая. Прибежала молоденькая учительница естествознания Анна Михайловна.

И все стояли на берегу, глядели на мокнущий в воде обрывок каната, на искристую, пенистую реку, шумящую перед ними…

— Лодку бы… — сказал кто-то.

— Лодку?.. А где взять?

— Надо бы нам лодку себе сделать…

— Надо бы! Да ведь сразу-то не сделаешь.

— Лодка в Аскате есть! — вспомнила Анна Михайловна.

— А в Бийске даже пароходы есть… — добавил физрук Григорий Трофимович, который стоял на пригорке, засунув руки в карманы.

Анна Михайловна покраснела, но Марфа Петровна вступилась за нее:

— Ну, Аскат немножко поближе, чем Бийск, — сказала она, — но, конечно, тоже далеко — километра три…

К Марфе Петровне подошел Федя Шумилин из седьмого класса — сильный, коренастый парнишка.

— Марфа Петровна, если сбегать в Аскат, нам лодку дадут?

— Попросим, так дадут. Но ведь ее же на плечах нести нужно — разве наша река против течения пустит? Конечно, если ребята какие посильнее соберутся, то и притащить можно. А где мягко — можно волоком…

— Пойдем да и принесем! — сказал Федя. — А что, ребята?

— Конечно, принесем! — отозвалось сразу несколько голосов. — Три километра — да что ж такого? Идем, ребята! Идем скорее, а то вдруг да наши приедут!

За лодкой идти вызвалось сразу человек пятнадцать. Но отобрали шестерых, самых крепких. И они тут же отправились тропочкой по берегу Катуни в Аскат…

Много волнений было в этот день. Школьники то бежали на переправу узнать — не пришла ли машина? То лезли на гору посмотреть — не несут ли лодку из Аската? То снова хватали заступы — кому-то показалось, что ямки неровные. То пересчитывали колышки и тесали новые — а вдруг какой-нибудь сломается!

Солнце поднималось к полудню. Техничка Христина пришла звать интернатских обедать. Никто не хотел идти. Но Марфа Петровна прикрикнула на них, и все интернатские — и ребята и девочки из дальних деревень, живущие при школе, — вынуждены были бежать в интернат.

— А где Чечек? — оглядываясь, спросила Мая. — Девочки, вы не видали Чечек?

— Наверно, вперед убежала, — сказала Королькова.

А Чечек в это время с уступа на уступ карабкалась на каменистую стену Чейнеш-Кая. Если пойти к Гремучему, тогда переправу видно, а тропку из Аската не видно. Но если взобраться на камень за садом, то тропку видно, но переправа скроется за крышами.

Чечек добралась до первой березки, которая приютилась на зеленом выступе огромной скалы, и уселась здесь, обхватив рукой белый ствол. Уселась и улыбнулась: вот отсюда и тропочка видна и переправа!

«Бурундук!» — вспомнилось Чечек. — Вот бы сейчас поглядел на меня — наверно, опять сказал бы: «Эх, бурундук!» Она улыбнулась.

Тоненькие ручейки бежали в каменистых морщинах Чейнеш-Кая. Над головой высоко-высоко, одна над другой, росли березы. Мышиный горошек развевал над камнями свои кружевные листочки. Прямо перед глазами девочки пробивалась из-под камня маленькая стародубка и словно заглядывала ей в лицо своим птичьим глазком. Прижавшись щекой к прохладной атласной коре березы, Чечек тоненько запела:

Я сижу на зеленой траве,

А травка растет на камнях.

Скоро приедет Кенскин,

Яблони нам привезет.

Машина бежит по шоссе,

Бежит, как железный конь.

Машина везет нам сад,

Яблоньки нам везет и везет…

Полный кузов яблонек нам везет,

Машине весело их везти.

Полный кузов яблонек нам везет,

Полный кузов белых цветов!..

Чечек не спускала глаз с шоссе, которое лежало на той стороне реки. На шоссе было пусто и тихо.

Но, взглянув на тропочку из Аската, она уловила какое-то движение среди кустов. Чечек приподнялась и, держась за березу, вся вытянулась в ту сторону. Да, там идут!.. Через минуту она уже, торопливо скользя, срываясь и обдирая коленки, спускалась вниз. Между кустами мелькнул голубой борт аскатской лодки.

Лодку протащили прямо к переправе. Ребята, раскрасневшиеся, веселые, вытирая пот, рассказывали, как они тащили лодку: где мягко — волоком, где каменисто — на плечах. А один раз на подмытом берегу вдруг заскользили да и упали и лодку уронили прямо в реку, но вовремя схватили, а то озорная Катунь ее сразу утащила бы неизвестно куда.

Скоро вся школа была на берегу, у переправы: школьники, учителя, технички. Пришел даже старенький учитель математики Захар Петрович. Алеша Репейников, который, с тех пор как привезли кроликов, только и делал, что сидел перед ними на корточках и разговаривал с ними, кормил, чистил им клетки или, упустив, ловил их, прибежал тоже. Живой и нетерпеливый, он не мог сидеть спокойно: бегал по берегу, влезал на крышу Васильевой будки, чтобы поскорее увидеть машину.

— Идет! Идет! — вдруг крикнул Алеша и кубарем скатился с крыши.

Все вскочили. На шоссе действительно показалась машина, но она не замедлила ход и не остановилась, а прошла дальше своей дорогой. Чужая. Все снова расселись на берегу, и Алеша вновь полез на крышу. И опять сидели, тихо переговаривались и прислушивались, стараясь сквозь плеск реки услышать шум мотора.

На этот раз первой услышала машину Чечек. Она встала и замерла, подняв руку. И тут же закричала:

— Идет! Идет! Идет!

На той стороне снова появилась машина. На этот раз она не промчалась дальше, а остановилась. И снова все вскочили.

Ребята замахали руками, и дружный крик раздался над Катунью:

— Ура-а! Ура-а! Сад приехал!

Коренастый Федя Шумилин тотчас принялся сталкивать на воду лодку. Товарищи помогали ему. Андрей Киргизов и Ваня Петухов взялись за весла, Федя сел к рулю… Лодка завиляла, не слушаясь руля, и Федя напрягал все свои силы, чтобы справиться с нею.

Вдруг с берега раздался сердитый окрик:

— Стойте! Стойте! Разве так управляют? Я сам! — И Григорий Трофимович крупными прыжками сбежал вниз, к воде. — Куда отправились без меня? Почему не позвали? Да вы разве сдержите? С ума сошли!

Он бросился к лодке и, прошлепав прямо по воде в своих желтых ботинках, перевалился через борт и схватился за руль. Лодка сразу выправилась, словно норовистая лошадь, почуявшая руку хозяина, и, качаясь на кипучих волнах, медленно тронулась через реку.

ЭТОТ ДЕНЬ БУДЕТ ПРАЗДНИКОМ!

У подножия Чейнеш-Кая целый день не умолкали голоса:

— Анатолий Яковлевич, а я так сажаю?

— Анатолий Яковлевич, а это какой сорт — «ранетка»?

— Анатолий Яковлевич, а «пепин-шафрановый» — какое яблоко?

— А у моего саженца очень корешки длинные, в ямку не влезают!..

Анатолий Яковлевич, уже успевший загореть под весенним солнцем, с потным лбом и засученными рукавами, носился по всему участку. Показывал, как надо сажать, как расправлять корешки, как привязывать колышки… и тут же объяснял, что «пепин-шафрановый» — яблоко очень красивое, глянцевитое, а что вот эти саженцы — «Ермак — покоритель Сибири» — это яблоко очень хорошее в лежке, а вот эти саженцы — «китайка»: она совсем не боится мороза и крепка на ветках.

Вокруг Настеньки, которая раздавала саженцы, толпились ребята:

— Настенька, мне «пурпуровую ранетку» дай, у нее яблочки красные!

— Мне «пепин-шафрановый»!

— А мне «Ермака», «Ермака»!

— А мне разных — и «Ермака», и «ранетку», и «янтарную»!..

Школьники совсем забыли, что такое усталость. Они бережно разбирали яблоньки, разминали руками землю у корней, привязывали к свежим колышкам тоненькие, шаткие деревца.

Кроме яблонек, Анатолий Яковлевич привез из Горно-Алтайска несколько десятков смородиновых кустов и несколько сотен кустиков клубники «виктория». Все это тоже надо было немедленно сажать, пока не засохли корни…

Вместе со школьниками работали и учителя: и Марфа Петровна, и Анна Михайловна, и старенький учитель математики, и Григорий Трофимович…

Говор и смех весь день не умолкали под горой. И никто не замечал, что Чечек, чем-то очень огорченная, молча и без радости сажает свои яблоньки.

Но Костя заметил это:

— Что, бурундук, устала?

— Вот ишо! — сердито ответила Чечек.

— Не «ишо», а «еще»!

— Ишо!

— Вот так — заупрямилась! Устала, так отдохни. А злиться нечего, однако.

Костя ушел. Чечек проводила его мрачным взглядом и принялась расправлять корешки своей четвертой яблоньки: у каждого ученика было их по четыре. Чечек осторожно присыпала корешки землей, пока Мая держала колышек, и потом долго и ласково своими теплыми руками приминала землю вокруг саженца. Но тонкие черные брови ее по-прежнему хмурились и пухлые губы выражали обиду.

Сумерки застали школьников в саду. Огромная задумчивая Чейнеш-Кая со своим мохнатым венком на вершине словно устала целый день глядеть на эту суету: она погасила на себе все краски — лиловые и оранжевые оттенки камней, зелень трав, белизну берез — и накрыла сад своей голубой тенью. Но это не помогло. Долго еще перекликались голоса, гремели ведра — ребята бегали за водой на Катунь и поливали саженцы.

Ведер в школе оказалось мало — на всех не хватало. Чечек, видя, что ей ведра не дождаться, побежала в деревню, к Костиной матери, и попросила у нее бадеечку. Оттуда она сразу прошла на реку, зачерпнула воды; рассеянно поднимаясь по тропочке к саду, шла и плескала воду, шла и плескала, обливая свое пестрое, с красными цветочками платье.

Чечек подошла к своим яблонькам, приподняла бадейку, чтобы полить их. Вдруг какой-то зверек шмыгнул у нее из-под ног в густой куст боярышника.

— Ай! — крикнула Чечек и с размаху поставила на землю бадейку. — Кто это?

В сад с громким криком неожиданно вбежал сынишка Анатолия Яковлевича, маленький Сашка.

— Алеша! Алеша! — закричал он что есть мочи. — Скорей! Твои кролики убежали!

Алеша Репейников бросился из сада.

— Тише! Тише! — кричали на него со всех сторон. — Яблоньки — гляди! Налетишь — сломаешь!

Алеша ничего не слышал. Он ринулся в сарай, где стояли кроличьи клетки. Одна была приоткрыта: кролик перегрыз веревочку на дверце и убежал. А за ним убежали и еще три.

Алеша в отчаянии оглянулся кругом. Одного он увидел сразу — кролик жевал травку у садовой изгороди и пошевеливал длинными ушами. Он был очень доволен, что может побегать в вечерней прохладе по росистой траве. Алеша подкрался к нему и, с размаху упав на землю, схватил кролика, запер в клетку и побежал в сад:

— Ребята, еще три кролика бегают! Ловить надо!

— Ай, они все наши яблоньки погрызут! — завопили девочки. — Они все яблоньки попортят!

И со всех сторон посыпались на Алешу упреки:

— Вечно у него кролики убегают!

— Кроликовод тоже!

— Только их кормит да гладит, а углядеть не может!..

Кролики шмыгали по саду то тут, то там. Ребята гонялись за ними, кричали и еще больше пугали их. Не обошлось без несчастья: неуклюжий Андрей Колосков упал и сломал яблоньку Катеньки Киргизовой. Катенька старалась поставить сломанную верхушку, но верхушка падала, и Катенька громко плакала:

— Мою самую дорогую, пепиновую-шафрановую, сломали!

Двух кроликов поймали, а третьего нигде не могли найти. Алеша ходил по саду, заглядывал под каждый кустик и у всех спрашивал:

— Тут не пробегал? Не видели?

— А я знаю, где кролик сидит, — тихонько сказала Чечек Мае Вилисовой.

— Где? — живо спросила Мая.

Чечек кивнула на куст боярышника:

— Там притаился.

— Что же ты молчишь? — удивилась Мая и тотчас закричала: — Алешка, сюда! Он здесь притаился!

Куст окружили, и Алеша схватил кролика.

— Теперь все, — сказал он. — Уж попались, так теперь из моих рук не вырвутся!

Ребята вокруг засмеялись:

— Да сколько раз в твои руки попадались, а то и дело по улице бегают!..

Вечер темнел. Небо гасло за спиной Чейнеш-Кая. Ребята медленно, не торопясь пошли из сада, очень усталые и очень веселые. Все было посажено, все было полито — пусть приживается!

— Этот день для нас очень большой, — сказал на прощание Анатолий Яковлевич. — Мы заложили сад, первый сад в нашей округе! Давайте запомним это число — двадцать седьмое апреля!

— И пусть это будет наш юннатский праздник, — подхватила Марфа Петровна, — праздник сада! И в будущем мы каждый год будем праздновать этот день!

— И не учиться? — крикнул Семушка из шестого класса, известный ленивец.

Все засмеялись.

— А Семушке только бы не учиться!

— Нет, учиться все-таки будем, Семушка, — с улыбкой ответил Анатолий Яковлевич, — но будем в этот день делать юннатские доклады, будем отмечать наши юннатские успехи и производить новые посадки… Постепенно и в колхозе сад заложим, и у каждого двора яблонь насажаем, и в полях лесозащитные полосы вырастим… Да, столько еще у нас с вами работы и радостей, ребята, что и жизни нашей, пожалуй, не хватит!

Чечек побежала к Евдокии Ивановне, понесла бадеечку. Желтый Кобас попрыгал вокруг нее, похватал за платье, но Чечек только отмахнулась от него:

— Ну тебя, Кобас! Не лезь ко мне, а то стукну!

— Входи, входи, Чечек! — ласково встретила ее Евдокия Ивановна, принимая бадейку. — Сейчас свет зажгу. Наших-то мужиков еще дома нету.

Чечек молча уселась на лавке.

— Ты что невеселая, или устала? — спросила Евдокия Ивановна.

Она щелкнула выключателем, и мягкий свет озарил ее розовое улыбчивое лицо и светло-русые колечки волос, вьющихся около ушей.

— Я не устала, я же не устала! — ответила Чечек. — И Кенскин думает, что я устала! И еще думает, что я злюсь. А конечно, злюсь, когда обманывают! — У Чечек задрожал голос, и она сердито насупилась.

— Э, вот как? Обманывают? — удивилась Евдокия Ивановна. — А кто же это обманывает тебя, Чечек?

— Все, все! И Анатолий Яковлич и Кенскин!

— И Константин? Ну подожди, мы ему сейчас зададим жару, пускай только придет!

— А я уже пришел, — отозвался Костя из кухни. Он вошел в горницу и чуть-чуть удивленно посмотрел на Чечек. — А за что же это мне жару, однако?

— За что! — крикнула Чечек. — А за то, чтобы не обманывал!

— Чтобы не обманывал?..

— Ну да! А как будто не знает! Притворяются все! Сказали — яблоньки будем сажать, а сами…

Чечек вдруг громко заплакала, облокотившись на стол и закрыв лицо ладонями. Костя поглядел на Чечек, поглядел на мать — и снова на Чечек:

— Ну, что же? Сказали — будем сажать яблоньки, так и посадили!..

— А, посадили! А какие же это яблоньки? Ты думаешь, я не знаю, какие яблоньки бывают. Яблоньки все в белых цветах и в розовых — все в цветах. Я же думала: полная машина белых цветов, а это какие-то прутики. На них даже листьев и то нету! Думаешь, если я из тайги приехала, то и не знаю ничего? А я вот знаю!

Костя усмехнулся:

— Вот так, покричи еще. А я пока пойду руки вымою. — И он пошел в сени к рукомойнику.

Мать засмеялась.

— Ох, Чечек! — сказала она со смехом. — Ох, бедняжка! Да кто же тебе сказал, что яблоньки сразу цветут?

— Все говорили! И девочки наши говорили, что у яблонек розовые и белые цветы. Да я и на картинке видела… А они — вон какие!

— Да у этих тоже будут цветы — не сразу же! Ведь эти прутики еще не яблоньки, они еще яблоневые детки!

Чечек посмотрела на нее мокрыми черными глазами:

— А тогда почем они знают, что это яблоньки? А может, это осины какие-нибудь?

— Так ведь их же у Лисавенко из яблочного зернышка выращивали. А из яблочного зернышка осина вырастет разве?

Евдокия Ивановна рассмеялась, Чечек улыбнулась тоже. А когда Костя, умывшись, вошел в горницу, она соскочила с лавки ему навстречу.

— Кенскин, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — ты скажи — только говори правду! — ты мне скажи: а наши яблоньки все-таки будут цвести белыми цветами? Ну когда-нибудь будут?

— Конечно, будут, — ответил Костя. — А как же? Придет время — и зацветут. Ты этот первый цвет увидишь.

— А ты?

— А я — нет. Меня уже в нашей школе не будет тогда… — И, слегка отстранив Чечек рукой, Костя сказал: — Мама, а что это отец не идет? Ужинать бы…

— Сейчас соберу… — сказала мать. — Садись, Чечек!

Чечек, усевшись за стол, задумчиво глядела на Костю: на будущий год его уже не будет здесь!.. А Костя, подвигая к ней поближе хлеб и масло, сказал:

— Ну что, накричалась? Все выложила? Эх ты, бурундук. Как чуть что, так уж и плакать. А еще тоже — в пионеры собралась!

— А я и не плачу! — досадуя на прорвавшиеся слезы, ответила Чечек. — Я са-авсем и не плакала, это просто слезы выскочили. Буду я плакать, вот еще!

Вскоре пришел отец. Стали ужинать. После ужина Костя долго рассказывал о том, что он увидел в Татанаковском логу: о яблонях, стоящих бессчетными рядами, о склонах, заросших смородиной, о ягодных плантациях… И особенно подробно рассказал он о яблоньке, которую видел в теплой ложбине, о том, какая красивая и нарядная она стояла — вся белая и вся розовая…

Отец внимательно слушал Костю и тихо повторял:

— Да. Видно, время меняется. Время меняется…

ЧЕЧЕК МОГЛА БЫ СПИСАТЬ ЗАДАЧУ, НО…

В это утро Чечек приснился сон. Ей снилось, что она у бабушки Тарынчак в аиле, что она сидит у костра на мягкой шкуре дикого козла, а вверху, над головой, в дымовом отверстии аила, светится голубое небо и празднично, по-весеннему чирикают и щебечут какие-то веселые птицы.

— Вот и весна пришла! — по-алтайски сказала Чечек, улыбаясь во сне. — Бабушка, ты слышишь птиц?..

С этими словами Чечек открыла глаза. Мая Вилисова, которая спала на соседней постели, приподняла с подушки голову. Солнце, прорвавшись сквозь голубые занавески, пронизало теплым сиянием ее светлые спутанные волосы, похожие на пушистый ковыль. Мая засмеялась:

— Что это ты — во сне или наяву?

Чечек, румяная от сна, глядела на Маю и несколько мгновений не могла сообразить, как это ее бабушка Тарынчак со своим коричневым лицом и смоляными косами вдруг превратилась в белокурую Маю.

— Тебе бабушка приснилась? — спросила Мая.

— Да, — улыбнулась Чечек. — И птицы щебетали…

— Да они и сейчас щебечут, — сказала Мая. — Слышишь? Это воробьи веселятся!

Девочки в интернате вставали, убирали постели, умывались. Лида Королькова, строгая дежурная, крикнула:

— Чечек! Мая! Открываю форточку. Долго будете лежать?

Чечек вскочила, быстро оделась, взялась расплетать косы… И вдруг вспомнила:

— Ай-яй! А задачка?

С тех пор как Чечек задумала вступить в пионерский отряд, она очень старалась хорошо учиться. Но вчера ей не повезло — никак не выходила задачка! Лида хотела ей помочь, но Чечек отказалась: она считала, что обязана решить сама. «Встану пораньше — и решу!»

Но пораньше не встала, проспала.

«Ничего. Сейчас сяду, — сказала сама себе Чечек, — сяду и сделаю — вот еще! Пока волосы расплетаю, пойду птиц послушаю!»

Чечек вышла на улицу. Высокое небо сияло над горами. Из тайги, с окрестных долин, с распаханных полей, с черных гряд колхозных огородов — отовсюду веяли свежие запахи зацветающей, потеплевшей земли, и склоны гор звенели птичьими голосами… Чечек, прислушиваясь, узнавала голоса птиц:

«Щегол! А это синичка… А вот и кукушечка закричала!..»

Чечек вспомнилась сказка, которую рассказывала ей бабушка Тарынчак, про бедную девушку, которая стала кукушечкой и улетела в дымовое отверстие из аила…

Вдруг откуда-то, из далекого далека, сквозь тихое цветение, сквозь солнце и нежную музыку птичьих голосов пронеслась суровая, ледяная струя ветра. Чечек почувствовала это холодное дыхание на своих еще горячих от сна щеках и, встревожившись, подняла глаза к дальним вершинам, почти таким же голубым, как небо. И она увидела, что гора Эдиган стоит в белой облачной шапке и над Катунью, цепляясь за верхушки лиственниц, тянется седая облачная борода…

— Э-э! — сказала Чечек. — Ненастье подходит. Завтра дождь пойдет… Ну ничего… если теплый — нам польет землю…

— Чечек, — закричала с крыльца Эркелей, — мы завтракать садимся!

Так Чечек слушала птиц, заплетала косы и пропустила утро. А перед уроками не утерпела — забежала вместе с подругами в сад взглянуть на яблоньки. Тоненькие прутики чуть покачивались над юннатскими грядами, засеянными овощами, — тоненькие, слабые прутики с нежной зеленью на верхушках…

Чечек постояла у своих четырех яблонек. Они все прижились, стояли веселенькие. Но Чечек смотрела на них без любви:

«Белые цветы! Яблоки! Это на таких тощих деревцах? У них и листья такие же, как на всех деревьях… Нет! Белые цветы на дереве все равно никогда не вырастут. Этого не бывает!»

На первом уроке был русский язык. Марфа Петровна задала написать сочинение: «Как я проводила праздник Первое мая», а потом рассказывала о том, как начался и откуда возник этот необычный праздник. У Чечек по сердцу прошла горячая волна: в день первомайского праздника ее будут принимать в пионеры!

И только на второй перемене, перед уроком математики, Чечек вдруг спохватилась, что не сделала задачу:

— Ой, са-авсем плохо! Са-авсем плохо!.. — и побежала в класс.

В классе никого не было. В открытую форточку широко вливался свежий воздух. И опять в этом душистом весеннем дыхании она почувствовала какую-то недобрую, ледяную струйку…

Но задача отвлекла все ее внимание. Она достала задачник, бумагу, карандаш. И тут же увидела, что на парте лежит тетрадь ее соседки — Лиды Корольковой. Тетрадь была раскрыта, а на ее страницах, аккуратно выписанная, лежала перед Чечек решенная задача.

— Хо! — мгновенно обрадовалась Чечек.

Она быстро заглянула в Лидину тетрадку, схватила карандаш… И вдруг, вся покраснев, резко отодвинула ее на край парты и закрыла. Вот так! Чуть не вздумала списать задачу! Послезавтра она будет давать торжественное пионерское обещание, а сегодня снова хотела украсть чужой труд, чужие мысли… «И не стыдно тебе? — сердито корила себя Чечек. — Тьфу, тьфу!»

Чечек задумалась над задачкой. Но только она начала соображать, как за нее приняться, — прозвенел звонок. Чечек нервно написала первый вопрос… Но было уже поздно. Захар Петрович вошел в класс.

— Ты что же, так и не решила задачку? — прошептала ей Лида Королькова.

Чечек покачала головой:

— Нет.

Лида подозрительно посмотрела на свою тетрадь:

— А ты мою тетрадку трогала?

— Трогала.

— А зачем?

— Закрыла и отодвинула. Вот зачем! — И Чечек гордо посмотрела Лиде в глаза.

Лида смутилась: поняла, что зря обидела подругу.

— Ну, а как же теперь? — сочувственно прошептала она. — А вдруг тебя вызовут?

— Чечек Торбогошева, к доске, — сказал Захар Петрович, не поднимая глаз от журнала.

Чечек и Лида обменялись испуганным взглядом. Чечек почувствовала себя так, будто идет по краю обрыва, по каменной тропе, и тропа эта вдруг дрогнула и поползла под ее ногою…

Чуть-чуть побледнев, она вышла к доске.

«Зачем бояться? — убеждала она себя. — Надо еще подумать как следует — и решить. А бояться зачем? Это хуже всего — бояться!»

— Ты решила задачу, Чечек? — спросил Захар Петрович. — Объясни, как ты ее решила.

— Я не решила, Захар Петрович.

Учитель удивленно посмотрел на нее поверх очков:

— Это как же так — не решила?

— Я не решила, но я все-таки ее поняла, Захар Петрович. Вот давайте я сейчас ее на доске решу!

— Нет, почему ты все-таки не решила ее дома? Значит, ты считаешь, что домашние уроки делать необязательно?

Чечек знала, что будет неприятный разговор; знала, что Захар Петрович очень обижается, когда не выполняют домашние задания; знала, что ей придется стоять и краснеть перед всем классом под его язвительными речами… Но что же делать?

Чечек старалась держаться спокойно. Что бы ни было сказано обидного — это все-таки не то, что сказали ей однажды. «Умел воровать — умей и ответ держать!» — вот что однажды пришлось ей выслушать!.. А теперь — нет! Что угодно, а вот этого ей сказать нынче никто не может!

Захар Петрович еще поворчал, голос у него стал очень жалобный. Вот какие у него ученики есть: считают, что хотят — решают задачи, хотят — нет. И еще пожаловался: он, старый человек, из последних своих сил старается научить своих учеников, а они с ним считаться совсем не хотят.

Чечек стояла с опущенными глазами и вертела в руках мел, не замечая, что измазала этим мелом руки и черный фартук и даже на носу оставила белое пятно.

— Ну так, а теперь запиши условие, — сказал наконец Захар Петрович уже другим, своим обычным деловым тоном.

Чечек обрадовалась: кончилось! Теперь только надо как следует решить задачу.

Чечек сосредоточила все свое внимание на том, что диктовал ей Захар Петрович.

И вот стало так: класс, ученики, неясные их шепоты, поскрипывание парт, шелест страниц, пение птиц за окнами — все исчезло. Осталась только большая черная доска — и на ней белые цифры задачи. Чечек с минуту смотрела на эту доску.

— Подумай… подумай… — негромко, предупреждающе повторял Захар Петрович, — не спеши…

— Надо сначала узнать, сколько гектаров было вспахано в первый день…

Захар Петрович весело кивнул головой:

— Так, так. Ну, узнавай!

Чечек решила задачу смело и быстро. После каждого вопроса она взглядывала на учителя и, встретив его приветливые глаза и ободряющий кивок головы, уверенно продолжала дальше. Вот наконец последний вопрос…

И вдруг Чечек сбилась. Нахмурясь, закусив губу, она обежала глазами всю доску и опять почувствовала, как узкая, опасная тропа осыпается у нее под ногами.

Напряженная тишина класса окружала ее. Захар Петрович тоже молчал, лицо его как-то замкнулось. Он ждал.

«Провалилась… Провалилась!..» — в смятении думала Чечек. Это слово без конца повторялось в ее мозгу и мешало хоть что-нибудь сообразить.

— Ну, — негромко сказал Захар Петрович, — в чем же дело? Дописывай!

Чечек почти машинально дописала последний вопрос и поставила последнюю цифру — цифру ответа.

— Правильно! — громко и отчетливо сказал Захар Петрович. — Садись! — и, пряча в глазах улыбку удовольствия, склонился над журналом.

Чечек будто только теперь получила возможность дышать. И сразу вернулось все — и класс, и ученики, и их шепот, и движения, и пение птиц за окнами.

Вытерев тряпкой руки, она прошла на свое место. Смуглый румянец горел на ее щеках, черные глаза блестели. Садясь за парту, она улыбнулась Лиде. И Лида шепнула ей:

— Молодец!

СЛОВО, ДАННОЕ НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Ночью была большая борьба: боролась весна со злым Хиусом — северным ветром. И Хиус одолел. Он нагнал холодных туч, и первомайское утро проглянуло на землю сквозь мелкую, частую дымку холодного дождя, а над Катунью опять тянулись серые волокна…

И все-таки это был праздник! Уже с утра то в одном конце деревни, то в другом слышались песни. Из домов доносились запахи пирогов и жареного мяса. Маленькие ребятишки, несмотря на дождь, бегали друг к другу, из двора во двор, — каждому нужно было показать свои праздничные обновки: у кого платье, у кого лента, у кого новые сапоги.

Евдокия Ивановна тоже встретила праздник — напекла и пирогов и ватрушек. Она постелила на стол новую скатерть с голубой каймой, начистила мелом самовар, и он блестел, как серебряный, отражая и пеструю посуду на столе, и окна, и белые занавески на окнах…

Костя, хотя и любил пироги с печенкой, а еще больше — сладкие ватрушки с творогом, все-таки недолго усидел за столом. Ему не терпелось: надо бежать в школу, там еще не все готово к сегодняшнему праздничному вечеру.

Наскоро позавтракав и запихнув в рот большущий кусок пирога, он встал из-за стола.

— Куда же ты? — огорчилась мать. — Не поел, не попил!..

— «Не поел»! — усмехнулся Костя. — А три пирога где? А две ватрушки?.. А ну-ка, посчитай!..

— Да уж неужели не можешь за столом как следует посидеть?

— Некогда, мама! — сказал Костя, надевая пиджак. — Некогда мне сегодня!

— В будни некогда, в праздник некогда! Да что это за народ такой растет!

— А ведь и нам с тобой рассиживаться некогда, — возразил отец. — Слышишь? Звонят. На собрание зовут!.. Или, может, ты не пойдешь? — Отец незаметно подмигнул Косте.

Мать живо поднялась из-за стола:

— Вот так! Не пойду, как же! Только вам, мужикам, на собрания ходить — ишь ты!.. Ах, батюшки, и правда звонят! А я еще и не одета как следует и не причесана! Все с вашими пирогами да с ватрушками… Уж там небось Анатолий Яковлевич пришел!

Костя забежал к Ване Петухову, который жил дома через два от него, и постучал в окно:

— Петухов, пошли в школу!

— Пошли! — отозвался Ваня.

Петухов выскочил на крыльцо, на ходу надевая курточку.

— Костя, ты подожди-ка — сказал он, — зайди-ка сюда!

— Когда заходить! Там у нас еще гирлянды не все повешены!

— Да на минутку!.. Ты зайди-ка сюда, посоветуй!

Он повел Костю на задворки:

— Видишь участочек? Тут у нас отец табак сажает. А что, если тут яблоньку посадить, как думаешь?

— Яблоньку?..

Костя огляделся, обошел участок кругом:

— Подожди. Где у нас юг и где север?.. Э, нет, Ваня, не очень хорошо — с севера место открытое.

— Может, с этой стороны тополей насажать?

— Можно. Или тополей, или клену. Тоже быстро растет.

— Ладно, посажу, — решил Ваня.

По скользкой от дождя тропочке они выбрались на дорогу.

— Ты молодец, однако, — сказал Костя, — хорошо придумал! Пожалуй, и мне надо около двора местечко подыскать…

Над крышей правления колхоза слабо полоскался красный флаг. На широком резном крыльце и около открытых окон правления толпился народ.

— Гляди, народу-то пришло на собрание! — удивился Ваня. — Даже в правлении не помещаются!

— А что же? — сказал с гордостью Костя. — Ведь доклад-то сегодня наш Анатолий Яковлевич делает!

— Пойдем послушаем!

— Пойдем. Под окно.

Костя и Ваня Петухов подошли к одному из раскрытых окон правления. Они немного оттеснили стоявших тут девушек, и им сразу стало видно Анатолия Яковлевича. Директор школы стоял около стола председателя, слегка опираясь рукой на красное сукно. Голос его был слышен отчетливо:

— …Этот праздник еще раз напоминает нам о том, что мы, трудящиеся люди, — хозяева нашей земли. Так будем же настоящими хозяевами — заботливыми, деятельными, инициативными… Наш народ-кочевник когда-то мечтал о стоянке, где трава не сохнет и не желтеет, где цветы синие и голубые круглый год цветут, откуда птицы не улетают и зверь не бежит. Теперь эта мечта стала явью. Этой счастливой стоянкой является для нас колхозная жизнь!.. Так помните, товарищи, что нам надо крепко беречь эту счастливую жизнь. Эта жизнь завоевана не легко. За нее плачено дорогой ценой — ценой крови наших лучших людей, погибших за Родину, за наш мирный труд…

Когда Анатолий Яковлевич кончил говорить, к ребятам подбежала Ольга Наева:

— Вот и они! Скорее в школу!.. Костя, бери молоток! Мы там над трибуной хвою никак прибить не можем — все сваливается и сваливается!

— А я? — спросил Ваня.

— И ты, и ты! Скорее!

Школьники еще накануне притащили из тайги охапки зеленых веток сосны и лиственницы, украшенных, словно ягодками, пурпуровыми шишечками и желтыми колосками на верхушках побегов. Весь школьный зал зеленел этими ветками. Девочки, несмотря на дождь, сбегали в долину, поднялись по склону и набрали цветов.

Они прибежали вымокшие, продрогшие.

Но зато у знамени в стаканах, вазочках и горшках красовались весенние цветы — желтые и голубые фиалки, розовато-лиловые кисти ятрышника, сквозные, как елочки, белые любки, желтые звездочки лапчатки… Кто-то из смелых забрался высоко на вершину и принес оттуда золотых огоньков, которые горели, будто раскаленные угольки.

Костя прикрепил хвойную гирлянду и прошел по залу, оглядываясь по сторонам. Зал выглядел торжественным и нарядным. На стенах — вырезанные из красной бумаги пятиконечные звезды. Цветочные горшки, принесенные сюда из всех классов, обернуты розовой бумагой. На лампочках резные абажуры из цветной бумаги…

Костя прошел по всей школе, отыскивая Чечек. В классах топились печи. Лиственничные поленья горели жарко, оранжевые отблески весело и уютно играли на бревенчатых стенах и чисто промытых половицах. Около печки в пятом классе Костя нашел Чечек. Она помешивала кочергой дрова и что-то шептала, глядя в огонь.

— Ну, как дела, однако? — спросил Костя, стараясь, как всегда, сохранять суровый вид, хотя спокойные, ясные глаза изобличали его добрый характер.

Чечек посмотрела на него. В ее глубоких зрачках дрожали искорки отраженного пламени.

— Боюсь!.. — прошептала Чечек.

Костя присел на охапку больших поленьев, лежавших возле печки:

— А что у тебя за бумажка такая на коленях?

— Торжественное обещание.

— Выучила?

— Да.

— Ничего, не бойся. Это уж такой день! И боишься и радуешься…

— Кенскин, а ты помнишь, как тебя в пионеры принимали?

— Ну еще бы! Разве это можно не помнить? Такие дни в жизни не забываются.

— Кенскин, а ты тоже боялся?

— Да, Чечек. Только не «боялся», а волновался.

Чечек незаметно улыбнулась. Вот Костя назвал ее Чечек, как настоящего человека. А то все «бурундук» да «бурундук»…

— А знаешь, Кенскин, люди такое обещание на всю жизнь дают!

Костя ответил серьезно и ласково:

— Знаю, Чечек! — и добавил, задумчиво глядя в огонь: — Я тоже его на всю жизнь дал.

…К вечеру усилился дождь. Чейнеш-Кая стояла мрачной, темной стеной, наполовину одевшись туманом. Хиус выл и гудел над крышами. Но сквозь гул ветра из колхоза донеслась тонкая мелодия комыса[5], рассыпались малиновые лады гармошки, прорвалась веселая песня — праздник шел по деревне.

А в школе всюду загорелись огни, и в классах зашумел, загомонил радостный молодой народ. Потом зазвонил школьный звонок, приглашая в зал школьников и гостей. Много народу пришло из деревни — родные, знакомые. Пришла и Костина мать, Евдокия Ивановна. Она уже успела повидать Чечек, приласкала ее, успокоила насколько могла, вплела в ее косы новые розовые атласные ленты… Как же не подбодрить человека в такую важную минуту, если около него нет матери?

Но вот пропел пионерский горн, и звуки его, словно звенящие золотые лучи, заполнили зал, прорвались сквозь окна, сквозь дождь и пролетели над колхозом. Тогда люди приостановили свое гулянье и сказали друг другу с доброй улыбкой: «Сегодня в нашей школе большой пионерский сбор! Сегодня новые пионеры дают торжественное обещание».

И снова пропел пионерский горн, и золотые звуки его сквозь дождь и тьму пролетели над темными горами и долинами. Где-то в глуши отозвались им пробужденная птица, любопытная белка выглянула из дупла, и медведь приподнял рыжую голову. Большая гора Чейнеш-Кая приняла эти звуки и повторила их несколько раз. А пастухам в тайге показалось, что не один горн поет внизу, на берегу Катуни, а много горнов поют и трубят на вершинах гор…

И вот ударили барабаны и рассыпали торжественную маршевую дробь. Барабанщики — оба тонкие, стройные, в красных галстуках, в белых рубашках — легким шагом прошли через весь зал, красиво и важно приподняв локти над барабанами. Лица их были серьезны и торжественны, и тонкие палочки в их руках будто сами собой мелко и ритмично ударяли в тугие барабаны.

Отряд за отрядом со своими вожатыми шли следом, четко отбивая шаг. Подойдя к самой сцене, барабанщики дружно ударили в барабаны еще раз, опустили палочки и стали по сторонам. Отряды построились направо и налево. Старшая вожатая Настенька, в белой атласной кофточке, с новеньким красным галстуком на шее, вся какая-то праздничная и в то же время сосредоточенная, вышла на середину. Ее милое круглое лицо зарумянилось, гладкие светло-русые волосы чуть-чуть взмокли на висках.

Вожатые отрядов, глядя прямо в строгие и взволнованные синие глаза старшей вожатой, отдавали торжественные рапорты. У некоторых от волнения срывался голос: слишком много народу смотрело на них в этот день, слишком много народу их слушало.

Чечек и еще двое — Ваня Михайлов и Нюша Саруева — стояли в стороне. Чечек не слышала своего дыхания. Сейчас, вот сейчас она выйдет на сцену и произнесет необыкновенные слова… Сейчас, сейчас…

На сцену вышел Анатолий Яковлевич. Чечек не могла уловить, что он говорит. И, хотя все время ждала, что ее позовут, все-таки вздрогнула, когда услышала свое имя.

Они вышли все трое. И здесь, у алого знамени, в присутствии всех пионеров, они произнесли свое торжественное пионерское обещание:

— Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю быть верным заветам Ленина.

Зал замер.

Слова эти прозвучали как большая клятва, которой человек изменить не может.

Голос Чечек чуть-чуть звенел и дрожал. Евдокия Ивановна, глядя на ее побледневшее лицо, не вытерпела: слезы подступили у нее к глазам.

— Дети, дети мои! — шептала она, плача и улыбаясь. — Ах, дети, дети!..

Сзади тоже кто-то вздыхал: эти пионерские клятвы растрогали взрослых людей до слез.

Старшая вожатая приняла торжественное обещание и, подойдя к Чечек — она стояла первой, — повязала ей пионерский галстук.

А когда все окончилось и вожатая поздравила их, Чечек в первый раз отдала пионерский салют. И тут ей показалось, что она как-то сразу выросла, сразу стала большая.

Вечер был такой веселый, такой радостный, какого никогда не было в жизни Чечек. Подруги поздравляли ее, обнимали, тормошили. А она все поправляла галстук и все беспокоилась, что его сомнут. Увидев Костю, она подбежала к нему:

— Кенскин!.. — и, еще раз расправив галстук, остановилась перед ним, вся сияющая от радости, и отдала салют.

Костя улыбнулся.

Ему хотелось сказать: «Вот напыжилась! Эх ты, бурундук!» Но он понял, что сейчас так с ней разговаривать нельзя.

— Поздравляю тебя, Чечек! — сказал он. — Вот бы Яжнай был сейчас, а?

— Да, Яжная нету!.. — вздохнула Чечек. — Если бы Яжнай был! Э-э, если бы Яжнай был! И мать была бы! И отец был бы! И бабушка… — Но тут же снова заблестела глазами. — А твоя матушка не ушла, Кенскин?

— Да как же я уйду! В такой-то день да уйду! — Евдокия Ивановна пробиралась к ним из дальнего конца зала.

Чечек бросилась к ней, и они крепко обнялись.

— Сегодня ночевать ко мне пойдешь, — сказала Евдокия Ивановна. — Пускай же и наш отец посмотрит на новую пионерку!

Чечек взглянула ей в лицо своими влажными глазами и снова уткнулась в ее розовую кофточку.

Школьники выходили на сцену, читали стихи, пели, танцевали. Чечек, сидя рядом с Маей и Лидой Корольковой, с удовольствием смотрела и слушала и громче всех хлопала в ладоши. И все-таки та радость, которая томила ее, не находила выхода. Чечек хотелось бы самой петь, плясать или вскочить на лошадь и поскакать куда-нибудь навстречу ветру.

Она встала и тихонько выбралась из зала. Пройдя мимо пустых классов, она вышла на заднее крыльцо постоять под ночным небом, послушать дождь, посмотреть на черные конусы гор. Но когда вышла, то удивилась: дождя не было и, как часто бывает в Горном Алтае, погода внезапно изменилась. Куда-то умчались холодные тучи, с гор тянуло запахом цветущей лиственницы, небо искрилось от звезд. Чистые, омытые дождем звезды переливались, мерцали и словно затевали там, наверху, какую-то таинственную безмолвную игру. Они словно тоже радовались празднику пионерки Чечек.

Чечек счастливо вздохнула и улыбнулась: вот какие дни бывают иногда в жизни человека!

ВСТРЕЧА ВЕСНЫ

Наступал конец учебного года. Приближались экзамены. Школьники на уроках стали более сосредоточенными. Даже самые большие ленивцы и шалуны притихли и призадумались над своими отметками.

Костя занимался очень много и серьезно. Он уже твердо знал, чего хочет в жизни: он хочет сажать сады. И он обдумывал заявление, которое подаст в Барнаульский плодово-ягодный техникум. Все было решено, и все было хорошо.

Но иногда налетали откуда-то минуты волнения и чуть-чуть расстраивали его светлый душевный мир. То вдруг выйдет он в коридор во время перемены и будто в первый раз увидит давно знакомые желтоватые бревенчатые стены с трещинами и сучками, широкие белые рамы, подоконники, уставленные цветами — многие из этих цветов были выращены им самим, — и вдруг что-то слегка схватит за сердце. То зайдет после занятий в сад прополоть траву — и остановится и глядит кругом: на молодые деревца, на крышу школы, осененную кленами, на прекрасную Чейнеш-Кая — и не знает, что такое происходит с ним… А потом понял: «Это все прощается со мной — вот что! И это я сам прощаюсь!..»

Но Костя не давал этим минутам надолго захватывать сердце.

«Ничего, — говорил он сам себе, — ничего. Хватит! Работать надо».

Молодой садик радовал его. Все яблоньки прижились. После экзаменов надо будет взяться за арык, чтобы летом сад не остался без воды. Надо собрать ребят и проследить путь, по которому пройдет арык. К осени надо подготовить еще кусочек земли — придут новые ученики и тоже будут сажать яблоньки. Лишь бы установилась погода! Лишь бы вошла в силу весна!

А весна за силу бралась. После дождей гуще раскинулась зелень по долинам, ярче запестрели горные луговинки, темнее и пушистее стала нежная хвоя на лиственницах, веселее и бурливее зашумела Катунь.

В одно из солнечных воскресений Марфа Петровна вздумала устроить «праздник весны». Марфа Петровна любила придумывать праздники. Она затевала зимой походы в тайгу: пробежаться на лыжах, послушать голоса клестов, когда они, словно красные яблочки, сидят на заснеженных деревьях; поискать следы зверей и разгадать, чей след; набрать сосновых и кедровых шишек…

Такие же праздники бывали и осенью, когда уходили в горы на целый день, обедали у костра и возвращались с охапками разноцветных листьев, а потом записывали в дневниках свои наблюдения и впечатления, а листья расклеивали в гербарии.

Школьники любили эти походы. Заранее никто не знал, куда идут, что будут делать. Все делалось как-то само собой, и, может быть, поэтому всегда было очень весело.

Чечек, когда услышала, что Марфа Петровна собирает ребят праздновать весну, сразу побежала искать Костю. Дома его не было.

«Значит, в саду», — решила Чечек.

С бадейкой в одной руке и с кистью в другой Костя ходил по саду и подмазывал известкой уже побеленные стволы яблонь. Кое-где плохо побелено, кое-где просвечивают стволики, а солнце весной горячее, может обжечь молодую кору. Чечек подошла к нему и, заглядывая в глаза, сказала:

— Кенскин, ты пойдешь с нами?

— Нет, некогда мне, — ответил Костя.

— Ну, а почему, Кенскин?

— Потому что некогда, сказал уже.

— Ну, Кенскин, пойдем! Там, наверху, теперь цветов много, очень-очень много! Ну, Кенскин, а?

Чечек и с одной и с другой стороны заглядывала в лицо Косте, то на одно, то на другое ухо сдвигала свою круглую шапочку с малиновой кисточкой и все просила: «Пойдем, пойдем!»

Костя, как всегда спокойный, шел от яблоньки к яблоньке со своей белой бадейкой и невозмутимо отмахивался от нее:

— Отстань, однако! Что я — маленький, что ли, с вами по горам лазить? Что, у меня работы нет? Дома загородку поправить надо, почитать надо. А я буду с ними ходить цветы собирать!

Но Чечек не отстала.

— Кенскин, — грустно и ласково сказала она наконец, — ведь на будущий год тебя уже в школе не будет… Ведь это в последний раз, Кенскин!..

Костя посмотрел на нее, на ее черные, немножко косые глаза, которые умоляли, на полураскрытые пухлые губы, на круглую шапочку, сдвинутую на левую бровь, — и не выдержал, усмехнулся:

— Ох, и пристанешь же ты, бурундук! Уж скорее бы Яжнай приехал, освободил бы меня от своей сестры!

Чечек засмеялась и побежала к школе, подпрыгивая и прихлопывая в ладоши:

— Пойдет! Пойдет! Пойдет!

…Школьники поднимались по светлой долине. Чистые, яркие травы устилали отлогие склоны гор. Прекрасные лиственницы, одетые шелковой хвоей, стояли в отдалении друг от друга, словно в саду, а сад этот уходил далеко по долине и высоко по склонам на многие километры… Маленькие пестрые цветы ютились на уступах гор, среди кустов бересклета и дикой малины. А по всей долине цвели высокие темно-красные цветы маральника, крупные лепестки их пылали, пронизанные солнцем.

Настенька напомнила о весеннем гербарии. И юннаты принялись старательно собирать цветы и травы. А Марфа Петровна сказала:

— Собирайте больше цветов — венки плести будем!

И сама она, низко надвинув на глаза платок, рвала красные цветы и что-то напевала и чему-то улыбалась. Может, тому, что светит теплое солнце и земля расцветает; может, тому, что вокруг нее по зеленым склонам поют и смеются ее ученики, которым отданы вся любовь ее и все заботы. А может быть, Марфа Петровна еще раз почувствовала, что жизнь человека, любящего свою работу, всегда прекрасна — и на заре молодости, и на закате дней…

То один, то другой подбегал к ней с вопросами:

— Марфа Петровна, что это? Куриная слепота?

— Какая же это «слепота»! Это лапчатка. Цветок маленький, как золотая звездочка, и зелень нарядная, вырезная… А лютик, что куриной слепотой зовут, гораздо крупнее, грубее — приглядитесь как следует! В этой лапчатке есть дубильные вещества.

— Марфа Петровна, а это какая травка? Сверху листья совсем зеленые, а снизу — какие-то синеватые.

— Это травка — горечавка. Это травка добрая, помогает людям при болезнях сердца, желудок лечит… Желтыми цветами зацветет в июле — помните, такие крупные желтые цветы?

Иногда Марфа Петровна и сама срывала какой-нибудь стебелек, еще без цветов и без бутонов:

— А вот что это такое, кто скажет?.. Ну-ка, юннаты?

И заставляла рассказать об этом растении все: и как оно цветет, и когда цветет, и какими особыми свойствами оно обладает.

Когда поднялись высоко по долине, Костя, усмехаясь, сказал Манжину:

— Пока шли, весь учебник ботаники повторили. Ох, однако, хитрая же у нас Марфа Петровна!

Алеша Репейников, забежавший далеко вперед, вдруг появился на вершине зеленого увала.

— Сюда! — закричал он, размахивая шапкой. — Здесь озеро есть!

— Идем!.. — отозвалась Марфа Петровна. — Ребята, к озеру!

На вершине увала, на срезанном конусе, лежало круглое, как чаша, озеро. Оно было полно голубого хрусталя и света. Ни камышей, ни кустиков не росло на его берегах, только травы стояли — чистые, высокие. На берегах этого озера уселись отдыхать — будто пестрый венок лег вокруг голубой воды. Тут же занялись разборкой трав. Мальчики отбирали лучшие экземпляры для гербария, а девочки плели венки. Из самых красивых, из самых ярких цветов сплели венок Марфе Петровне, и она надела его поверх белого платка. Девочки тоже надели венки. И все глядели друг на друга и смеялись.

— Лида, Лида, — сказала подруге Мая Вилисова. — Ты погляди на Чечек! Погляди, как ей красиво в венке!

Чечек вскочила, подбежала к воде и заглянула в нее, как в зеркало. Черные косы ее коснулись воды, и оттуда, из светлой глубины, глянуло ей в глаза яркое отражение — смуглая девочка с красным венком на черных волосах…

Чечек, очень довольная, поглядела на всех блестящими глазами.

— Э! — задорно крикнула она. — А почему наши ребята без венков? Давайте их тоже нарядим!

Поднялся веселый шум.

— Нарядим! Нарядим! — кричали девочки.

— Вот еще! — возражали ребята. — Выдумали тоже!

Но девочки уже плели венки, заплетали зеленью красные, белые и желтые цветы. Настенька первая сплела венок. Она с лукавой улыбкой пошла по бережку и запела:

Со вьюном я хожу,

С золотым я хожу!

Я не знаю, куда вьюн положить!..

И все подхватили эту песню. Костя со страхом смотрел на Настеньку, которая подходила все ближе и ближе. Уж не вздумает ли она этот «вьюн» положить ему на голову?..

Между тем Чечек тоже сплела венок. Она торопливо связывала его зелеными травинками и тревожно поглядывала на Настеньку: зачем это она пошла в Костину сторону?

И все с улыбкой пели и ждали, кому наденет Настенька свой венок. Так и есть: идет к двоим, сидящим в стороне, — к Косте и Манжину. Манжин улыбался, добрые глаза его светились, как щелочки. А Костя уперся руками в землю, готовый вскочить и убежать в тайгу. Вот еще не хватало, чтобы на него, на такого большого парня, надели венок!

Настенька остановилась против Манжина, и Костя успокоился и даже чуть-чуть улыбнулся, искоса поглядывая на Васю. Но с последним словом песни Настенька вдруг повернулась к Косте и надела на него венок. Костя вскочил.

— Ну что это, однако! — проворчал он, весь красный от досады и смущения. — Ну вот еще! Не надо мне!..

Но все кричали, смеялись, хлопали в ладоши. Костя сердито снял венок, но Настенька опять на него надела. И чем больше Костя сердился, тем веселее смеялись все вокруг. Наконец Марфа Петровна сказала:

— Ну, Костя, ты что это дикий какой! Сегодня уж так будет — весну всегда в венках встречают. Раз пошел с нами, так и подчиняйся!.. Девочки, выходите, надевайте мальчикам венки — сегодня такой день!

И ребятам пришлось подчиниться. Кто с досадой, кто со смущением, кто с удовольствием, но все надели венки. И никто не заметил, как Чечек со своим нежным венком из лиловых фиалок подбежала к Косте вслед за Настенькой… и не успела! Она хотела было сдернуть с Костиной головы Настенькин венок из баранчиков и курослепов, но вовремя удержалась и тихонько отошла за спины подруг.

Больше всех был доволен этой затеей Алеша Репейников. Он весело сдвигал свой венок то на одно ухо, то на другое. И до тех пор двигал, пока не разорвал его и желтые цветы не распались на звенья.

— Эх, ну и сплели! — сказал он. — Не могли получше сделать!

Он собирал обрывки венка, пытаясь связать их. Что это: все в венках будут, а он — нет!

— Да вот у Чечек еще венок есть! — крикнула Лида Королькова. — Чечек, надень свой венок Алешке!

Все расступились, пропуская Чечек, и как-то вышло, что Чечек и Алеша стали друг против друга и все глядели на них.

— Ну, надевай скорей! — сказал Алеша, подставляя свою круглую белесую голову.

Но Чечек гордо поглядела на него, поджала губы, бросила лиловый венок на траву и отошла. Алеша, смеясь, поднял его:

— Ох, ты! Бросает!.. Ну и не надо, я и сам возьму!

— Становитесь в хоровод, ребятишки! — сказала Марфа Петровна. — Запевайте дружно!

Весна, весна красная,

Приди, весна, с радостью,

С радостью, с радостью,

С великою милостью!..

Далеко улетела песня по окрестным горам. Ей вторили птицы в тайге. Ей улыбались сквозь сон раскрывающиеся цветы. И, может быть, сама Весна, услышав призывные молодые голоса, ускоряла свой шаг, поднимаясь в Алтайские горы…

Домой возвращались немножко усталые, с большими букетами трав и цветов для гербария. Мальчики теряли по дороге свои венки или вешали их на ветви лиственниц. Алеша Репейников надел шапку, а венок хотел оставить где-нибудь в кустарнике, но поглядел на душистые лиловые фиалки и надел его поверх шапки — уж очень красивый венок сплела Чечек!

Всем было хорошо, все были веселы и голодны, смеялись, подшучивали друг над другом, предвкушали веселый час ужина. И никто не знал, какой серьезный разговор разгорается у трех подруг, идущих сзади.

— Чечек, не отказывайся, — строго сказала Лида Королькова, — ты на Алешку злишься!

Чечек сдвинула черные брови:

— А что мне его — целовать?

— Фу, Чечек! — крикнула Мая. — Не притворяйся! Ты его просто ненавидишь! Я уже давно заметила. Тогда Анатолий Яковлич сказал: «Подержи мешок с овсом, пусть Алеша покормит кроликов», а ты сразу мешок и положила!

— Удивительно! — пожала плечами Лида.

— И еще и еще!.. — продолжала Мая запальчиво. — У него кролик убежал в сад, Алешка ищет, а ты видела, где он, и молчала. Почему это? И сегодня — взяла и бросила венок на землю!

— Ну и что же? — угрюмо сказала Чечек. — Ну, вот взяла и бросила. И не хочу Алешке надевать на голову, а буду всегда бросать!

— О-ей! — удивилась Лида. — Почему это? Он тебя, может, ругал?

Чечек сердито молчала.

— Никогда он ее не ругал, — сказала Мая. — За что это он будет ругаться?

— Это нехорошо, Чечек, — с упреком обратилась к ней Лида. — Он, может, какой-то приставучий и суетливый какой-то… ну, а все-таки он же наш пионер, товарищ наш…

— О! Товарищ! — возмутилась Чечек. — Очень хороший товарищ! А кто про меня хотел Анатолю Яковличу сказать? Все не хотят, а он: «Пойду скажу! Надо сказать!» Только ребята не дали, а то бы побежал. А что ему? Только бы мне назло! Чтобы я обратно домой убежала — вот что он хотел!.. Да, товарищ!

Мая всплеснула руками:

— Ой, что говорит!

А Лида Королькова нахмурилась:

— Ну, Чечек, ты совсем заблудилась. А вот хочешь знать? Если бы я считала, что надо про тебя сказать Анатолю Яковличу… ну если бы считала, что это тебе даст пользу… я бы тоже пошла и сказала.

Чечек остановилась:

— Про меня? Ты?..

— Да, про тебя. Да, я.

— А я думала — ты моя подруга!

Чечек вдруг сорвала с головы свой красный венок, забросила его и хотела бежать. Но Лида схватила ее за руку.

— Что ты, Чечек! Да, конечно, я твоя подруга, — твердо сказала она. — Ну, ты же выслушай меня сначала, а потом убегай! Вот если бы я думала, что если я скажу Анатолю Яковличу, как ты сочинения списываешь, и это тебе поможет, и ты больше не будешь списывать, а будешь хорошо учиться, — я пошла бы и сказала…

Чечек попробовала выдернуть руку, но Лида держала ее крепко:

— Подожди, дослушай… Ну, а я и другие подумали, что ты и так поймешь, и можно Анатолю Яковличу не говорить, — вот и не сказали. Ну, а Алешка считал, что для тебя будет лучше, если Анатолю Яковличу сказать, — ну, он и хотел…

— Чтобы для меня было лучше?

— Ну конечно! — подхватила Мая. — Что же ты думала, что он назло?

— Да, назло!

— Ой, Чечек! — задумчиво сказала Лида Королькова. — Что я думаю… что я думаю! Уж не рано ли мы приняли тебя в пионеры?

Чечек испуганно поглядела на подруг и опустила голову. Мая тотчас обняла ее за плечи:

— Ну, не говори так, Лида, не говори! Чечек подумает немного — и поймет. Мало ли, иногда человек живет, живет и чего-нибудь не понимает. А потом подумает — и поймет. А я вот тоже многого не понимаю. Думаю: почему так? В избе жить лучше, а наш дедушка все равно в аиле живет!.. И почему это: у меня отец алтаец, а волосы у меня белые? У мамы тоже волосы белые, потому что она русская. Но ведь у отца черные? Значит, надо, чтобы у меня половина волос была белая, а половина — черная. А почему же я вся белая?

Лида невольно усмехнулась:

— Да ну тебя, Майка!

А Чечек молчала всю дорогу и думала о чем-то. И подруги не мешали ей.

В ДОМИКЕ МАРФЫ ПЕТРОВНЫ

Прошел май. Прошли трудные, волнующие дни экзаменов.

В эти дни Костя не знал и не видел ничего, кроме книг, учебников, тетрадей, чертежей.

Ваня Петухов, которому Костя помогал готовиться к экзаменам, однажды сказал:

— А ты-то, Кандыков, что сидишь над учебниками не вставая? Ты и так сдашь!

— Как сдать… — ответил Костя. — Можно сдать по-разному. А я хочу — на пятерки.

Костя сдал на пятерки. И лишь на другой день после того, как в последний раз вышел из экзаменационного зала, он вдруг почувствовал, что жизнь хороша и разнообразна. Ему хотелось все: и побежать в сад проверить яблоньки, и взяться за арык, и послушать болтовню Чечек, расспросить о ее делах. Но отец сказал, что в колхозе нужны люди на посадку картошки, и Костя с удовольствием отправился в поле. А самой главной заботой его было — написать заявление и отправить в Барнаульский плодово-ягодный техникум.

Кроме всех этих забот, возникла еще одна: он вдруг, помимо своей воли, стал актером.

Однажды, возвращаясь с колхозного поля чуть-чуть усталый, он зашел в школьный сад. Нежная листва маленьких яблонь смутно зеленела в синеватых сумерках. Деревца стояли тихие, словно удивленные, что они живут, что у них под мягкой корой идут соки, что они, как и взрослые деревья, тоже сумели развернуть листья.

Костя медленно шел по саду и, задумчиво улыбаясь, думал: «Ухожу… И в классе уже кто-то другой будет сидеть на моей парте. И за моими яблоньками будет ухаживать кто-то другой. А меня здесь будто и не было… яблоньки мои и то меня забудут… Ну, это-то ничего. Лишь бы ребята их любили!»

В таком чуть-чуть грустном раздумье он вышел из сада на школьный двор. И тут же несколько голосов окликнуло его:

— А, вот как раз и он… Кандыков! Костя! Иди сюда!

На крыльце беленого домика, в котором жила Марфа Петровна, сидели ученики — и младшие, и старшие, и средние. И сама Марфа Петровна в своем белом, надвинутом на глаза платке сидела на верхней ступеньке. Настенька, Ольга Наева из шестого, Таня Чубукова, Алеша Репейников, Мамин Сияб — все кричали и звали Костю. И звонче всех кричала Чечек:

— Кенскин, иди сюда! Иди скорее! Бежи!

Тут же кто-то поправил ее:

— «Бежи»! Эх, ты, а еще в шестой класс перешла!

Произошел быстрый спор:

— Да, «бежи», потому что — «бежать».

— Нет, «беги», потому что — «бегать».

— Ну и пусть «бегать»! Вот еще! — И Чечек снова закричала: — Кенскин, бегай сюда!

Костя подошел, немножко удивленный:

— Что случилось? — и сразу посмотрел на Чечек: опять что-нибудь натворила?

Чечек поняла его взгляд и, мешая со смехом звонкие слова, зачастила:

— Нет, нет, Кенскин, я ничего! А ты у нас Петр Великий будешь! А Манжин будет арап! А Мая будет невеста! А я буду на пиру танцевать!

Костя растерялся:

— Я — Петр Великий? Манжин — арап?..

Все рассмеялись.

— Сядь, Кандыков, — улыбаясь, сказала Марфа Петровна. — Мы тебе сейчас все расскажем.

Оказалось, что драмкружок, перед тем как ученики уйдут из школы на лето, решил поставить прощальный спектакль. Но задумали ставить пьесу и снова вспомнили, что пьес-то у них нет. Старые, заигранные ставить не хотелось. Решили что-нибудь инсценировать. Так, на Новый год они ставили спектакль по книге Гайдара «Тимур и его команда». В марте разыграли сказку про бабку и деда: как бабка поехала в поле пахать, а старик взялся за домашние дела. Этот спектакль был такой веселый, что смех в зале ни на минуту не умолкал. Неизвестно, как сами артисты терпели, не смеялись. Но что же поставить теперь?

— Скоро Пушкинские дни, — сказала Марфа Петровна. — Может, что-нибудь у Пушкина взять?

Два вечера просидели за Пушкиным: читали вслух стихи, просматривали повести, сказки…

— Вот как нравится мне «Арап Петра Великого»! — сказала Настенька. — Я сегодня ночью прочитала. И прямо так нравится!

— А давайте возьмемся за «Арапа»! — предложила Марфа Петровна. — Петр Великий, ассамблеи, бояре…

Воображение вспыхнуло. Заговорили наперебой: что можно изобразить, как изобразить, кто кого будет играть. В тот же вечер сели писать пьесу. Оказалось, что сделать это нелегко: нужно разбить текст на действия, нужно переложить его на диалоги и монологи… Но труда не жалели — и через неделю пьеса была готова. Может, она получилась не так уж складно — но что за беда! Зато какие интересные слова можно было произносить со сцены и какие необыкновенные костюмы можно было придумать!..

Но когда взялись разучивать роли, Таня Чубукова испугалась:

— Что это мы! Что мы задумали! Да у нас же ничего нет: ни декораций, ни костюмов — ничего… И причесок нет! А откуда мы кринолины возьмем? Ведь тогда кринолины носили.

— Э, не беда! — возразила Марфа Петровна. Она в своем воображении уже видела этот спектакль, он уже пленил ее, в ее уме уже звучали раздумчивые реплики Ибрагима, и твердый голос Петра, и неясные речи плачущей невесты. — Не беда! Сейчас ничего нет, а возьмемся да все сделаем — вот и все будет! Ну, посмотрим: что нам для декораций нужно? Так… Столы. Кресла… Можно на стулья подушки положить да накрыть чем-нибудь — вот и кресла! Кто возьмется?

— Ну, это просто! — отозвалась Ольга Наева. — Это хоть и я могу.

— Ладно, ты делай кресла. Теперь люстру надо. Люстру обязательно! Ну, кто сделает люстру?

Все молчали, поглядывая друг на друга.

— Ну, кто же?

— А мы же не знаем, какая бывает люстра… — робко сказала Мая.

— Ну что такое «не знаем»? Не знаете, так узнаете. Раз охотников нет, то сделай это ты, Настенька.

Настенька слабо замахала рукой, словно отгоняя пчелу:

— Нет, нет, Марфа Петровна, я не сумею. Я даже не знаю, как и взяться! Ведь я никогда ни одной люстры даже не видела!

Но Марфа Петровна не слушала:

— Сделаешь, сделаешь. Отыщи картинку да посмотри, если не видела.

Настенька, совсем растерянная, побежала в библиотеку. Она надеялась, что хоть в какой-нибудь книге найдет картинку с люстрой.

С этого вечера в домике Марфы Петровны словно улей гудел. Марфа Петровна привезла из Элекманара большой кусок марли. Девочки кроили эту марлю, красили, крахмалили, шили бальные платья для ассамблеи. Белые, розовые и голубые, воздушные, словно облака, куски материи пышно лежали на столах, топорщились на лавках, развевались среди комнаты — примеривались, притачивались. Наряжали невесту. Мая стояла среди комнаты, поеживаясь голыми плечами. Девочки из старших классов — Ольга Наева и Таня Чубукова — улаживали на ней белый лиф.

— Сборок побольше, сборок побольше! — говорила Марфа Петровна. — А вокруг шеи надо еще воланчик сделать. А вот сюда — цветок… Надюша, дай цветок покрасивее!

Надюша, румяная, чернокосая, сидела у окошка, словно Весна, окруженная легким ворохом красных и белых цветов. Цветы возникали у нее в руках очень легко и быстро — густые розы, зубчатые гвоздики, пушистые астры. Красные и белые цветы, потому что у Надюши была только красная и белая бумага. Маленькие острые обрезки пестрели у нее под ногами.

— Розу, — спросила Надюша, — или астру?

Марфа Петровна приложила к жестким оборочкам красную розу, потом белую розу, потом красную гвоздику… Мая не смела шевелиться, но изо всех сил косилась в зеркальце, висевшее на стене: как это будет?

— Нет, нет! — сказала Марфа Петровна. — Красные цветы невесте — грубо!

— Если бы розовые… — прошептала Эркелей.

— А что, нужны розовые? — подхватила Лида Королькова. — Давайте сюда, краска осталась!

— Цветы, цветы! А вот что с юбкой делать? — вдруг закричала Ольга Наева, которая прилаживала на Мае юбку. — Ведь она падает, виснет! Ну что это, разве это придворная дама стоит! Просто сосулька какая-то!

— Кринолины надо.

— Вот то-то и дело, что кринолины! А из чего?

— Я знаю из чего! В сарае старая бочка валяется — можно обручи снять.

— Может, лучше из проволоки сделать?

— А где проволока?

— В колхозе у кладовщика попросим! Что ему, жалко?

— Чечек, бежим за проволокой! — крикнула Катя Киргизова.

— Бежим!

На пороге девочки столкнулись с Настенькой. Она была совсем расстроена.

— Марфа Петровна, нигде люстры нет. Ну что делать? А где есть, так нарисовано мелко — не разберешь ничего!

— А ты поищи, придумай, — ответила Марфа Петровна.

— Я не знаю!..

— Что это такое: «Не знаю»! — сказала Марфа Петровна. — Кто это тебя учил отступать? Добиваться надо, а не отступать! У Анатолия Яковлевича была?.. Нет? К нему сходи. К математику сходи. К Анне Михайловне…

Настенька ушла снова.

Вскоре прибежали Нюша Саруева и Алеша Репейников. Они принесли целую охапку мятого льна.

— Алешка, уходи! — взвизгнула Мая.

Но Алеша не слышал.

— Вот, дали! Сам Матвей Петрович дал! — закричал он. — А конюх начал ругаться, говорит: «Тут три пары вожжей выйдет». А мы говорим: «А кто старше — конюх или председатель? Нам же сам председатель Матвей Петрович велел!..»

— Давай, давай сюда! — обрадовалась Марфа Петровна, принимая лен. — Девочки, добывайте щипцы, сейчас парики будем завивать!.. А ты, Алеша, иди отсюда, беги в зал, там ребятам помоги — они декорации делают.

Вскоре явились Чечек и Катя Киргизова. Зазвенела проволока, с грохотом вкатились ржавые обручи с разбитой кадки. Пошли в дело старые материнские юбки, которые ворохом лежали в углу. К этим юбкам решили пришивать каркасы для кринолинов. Обручи не пригодились — они были слишком тяжелые, прорывали материю. А гнутая проволока оказалась хороша.

Первая надела платье с кринолином Мая, и все девочки закричали от восторга:

— Ой, красиво! Придворная дама! Как на картинке — аккурат, аккурат так!

— А мне? А мне? — спрашивала Чечек, теребя Марфу Петровну. — А мне тоже такое платье будет? И с голыми руками? И прическа будет?

— Все будет! — отвечала Марфа Петровна. — Ты у нас самая первая дама будешь. Только побыстрее иголкой шевели!

Потом встал еще один вопрос: как одеть мальчиков? Этот вопрос обсуждали всем миром. Позвали ребят, стали вспоминать, у кого из них какие пиджаки есть, какие курточки…

— А шляпы?

— У нашего конюха шляпа есть, только обвислая…

— Ничего! Треуголку сделаем: поля загнем, белые оборки пришьем…

— У Григория Трофимыча есть шляпа!

— Не даст. Она у него новая.

— Даст! Он с ребятами сцену делает. Даст!

— А кафтан Петру?

— Может, отцов пиджак?

— Не выйдет. Надо, чтобы кафтан длинный был. А Косте отцов пиджак почти впору будет. Вот дылда вырос!

Бегали по деревне, выпрашивали пиджаки, курточки. Манжина одели очень хорошо: черная плисовая жакетка Костиной матери выглядела на нем как отличный кафтан, только рукава подогнули, а белое жабо из марли казалось настоящим кружевом.

— Смотрите, какой Манжин красивый! Смотрите! Только надо его сажей чуть-чуть подмазать — он же арап!

— Не надо! А то скажут, что он ходил трубы чистить.

— Ну, тогда коричневой краской. А какой же арап, если белый?

— Ну, это-то хорошо! А вот Петру, Петру что надевать?.. Вот вырос ты, Кандыков, — ни во что не обрядишь!.. Ты вспомни: может, у вас какой дедушкин армяк завалялся?

— Армяк? Это царю-то? Ему мундир нужен!

— Стойте! Я знаю, где мундир взять, — сказал Ваня Петухов. — У Карповых. У дяди Павла Карпова мундирчик есть — новенький, офицерский!

— Кандыков, ступай проси! — сказала Марфа Петровна.

— Я… боюсь. Как-то неудобно.

— С Петуховым идите. Что тут неудобного? Раз нужно!

…Дядя Павел Карпов только что вернулся с пашни и садился обедать.

— Мой мундир? — удивился он. — Ну, не знаю…

— Что такое «не знаю»! — вмешалась его жена Степанида. — Вот еще что вздумали! Дай им новенький мундир!

— Да ведь мы аккуратно будем, — возражал Ваня, — мы его и не помнем даже! Все будет в порядке.

— Ничего не знаю! — отмахнулась тетка Степанида. — Что хотите говорите, а мундир не дам! Ишь ты, что вздумали — новенький мундир им на баловство дать! Разорвут, пятен насажают…

— Да тетя Степанида, ну мы тебе даем слово!..

— Никакого вашего слова мне не нужно! Куда мне его, ваше слово-то?

Костя, красный от конфуза, потянул Петухова за рукав:

— Пойдем. Раз не дают, значит, нельзя. Хватит тебе!.. — и вышел из избы.

Ваня Петухов попытался еще уверить тетку Степаниду, что мундир им просто необходим, но ничто не помогало. И Ваня ни с чем последовал за Костей…

— Эх вы, простофили! — сказала Марфа Петровна. — Не сумели человека убедить! Федя Шумилин, ступай ты. Ты у нас побойчее. И кто-нибудь из девочек… Лида Королькова, беги!

Но и эти посланцы вернулись ни с чем — тетка Степанида их и слушать не стала.

— Придется самой идти, — вздохнула Марфа Петровна. — Вот ведь народ несознательный! Хоть бы подумали: ну, а в чем же царю Петру прийти на ассамблею? «Новенький»! Так ведь царю и нужен новенький!.. Лида, садись на мое место. Вот тебе иголка. А я пойду.

Марфа Петровна стряхнула с себя нитки и обрезки, повязалась получше своим белым платком и пошла.

Тетка Степанида даже ахнула, когда узнала, что и Марфа Петровна пришла за тем же самым — за самым лучшим Павловым мундиром, который хранился у нее в сундуке, пересыпанный нафталином.

— Да что это вы, однако, Марфа Петровна! — сказала она возмущенно. — То ребят посылаете, то сами… Что это вы так чужим добром распоряжаетесь?

— Ничего твоему добру не сделается, — ответила Марфа Петровна. Ребятам не веришь — мне поверь: вернем в целости! Ну что же ты за человек — не можешь нас выручить! Ведь спектакль-то и ты придешь смотреть.

— Да могу и не смотреть, важность какая!

— Ну, как хочешь, — сказала Марфа Петровна, — а я от тебя не отступлюсь.

От Карповых она прошла прямо в правление. Председатель колхоза Матвей Петрович, суровый сероглазый человек, внимательно выслушал Марфу Петровну. И хотя он торопился в поле, все-таки завернул с ней вместе к Карповым.

Павел Карпов, увидев в окно председателя, смутился:

— Гляди, Матвей Петрович с учительницей идет!.. Дай ты уж ей этот мундир! Ну что ты над ним трясешься?

— Ох, батюшки! — засуетилась тетка Степанида. — Прямо разбой какой-то!

— Ну что это вы какой народ чудной! — сказал, входя, Матвей Петрович. — Уж если Марфа Петровна ручается, неужели вам этого мало? Вы ей детей своих доверяете — не боитесь, а мундир доверить не можете!

— Да мне не жалко, пусть возьмут! — сказал Павел. — Это вот Степанида… И что она в этот мундир вцепилась!

Степанида сдалась. Она взяла ключ из шкафа и с ворчанием пошла отпирать сундук. И тут же, на глазах председателя, отряхивая от нафталина новый, с красными кантами мундир, отдала его Марфе Петровне:

— Только уж вы его поберегите! Уж пожалуйста! Ведь он у нас совсем новенький — ни одного пятнышка!

Марфа Петровна, веселая, спешила домой. Ну вот, теперь и царю Петру в люди показаться не стыдно!

ХРУСТАЛЬНОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ

Смотреть «Арапа» собралась почти вся деревня. Даже с того берега, из-за Катуни, кое-кто прибыл. Это ничего, что день прошел на пашне, что руки еще не отдохнули от плуга, от ведер на поливке огородов, от топоров и пил на постройке колхозного двора. Школьные спектакли всегда были как праздники.

Костя целый день возил навоз. И руки у него дрожали от усталости, когда он за кулисами надевал свой роскошный, с загнутыми полами мундир.

— Что это — кур воровал, что ли? — засмеялась Ольга Наева, помогая ему одеваться. — Ишь как руки трясутся!

Костя улыбнулся:

— Не кур воровал, а навоз нарывал.

— Это кто тут про навоз толкует? — раздался строгий голос Марфы Петровны. — Про всякий навоз сейчас надо забыть. Помни только: ты царь Петр! Слышишь? И мысли у тебя должны быть царские, и слова, и походка… И никакой навоз ты сегодня не нарывал, ты сегодня указы писал, боярам бороды брил, иноземных послов принимал. А потом задумал Ибрагима женить. Понял? Ну-ка, побравее, расправь плечи!.. Хорош!.. Дай-ка я тебе еще брови получше подчерню.

Костя, стараясь ступать потверже и голову держать повыше, подошел к зеркалу… и слегка отшатнулся: незнакомый человек с черными бровями и черными усами глянул на него.

— Глядите, глядите! — приглушая неудержимый смех, еле вымолвила Настенька. — Кандыков сам себя испугался!

— Тише! — сказала Марфа Петровна. — Даю звонок! Начинаем!

Прозвенел третий звонок, прошуршал занавес. Стало тихо-тихо, и среди тишины донесся со сцены голос Манжина-Арапа, произносившего свой задумчивый монолог…

Спектакль развертывался пестро, красочно, неожиданно. По сцене ходили люди в диковинных нарядах, с серебряными пуговицами (серебро — бумажки от конфет), в коротких штанах, в завитых париках, посыпанных тальком. Звучали благородные речи «Ибрагима» и властный голос «Петра» Большая и совсем неведомая жизнь проходила перед глазами удивленных зрителей.

А когда открылась ассамблея, то в зале пронесся приглушенный возглас. Вдруг все захлопали. Что-то удивительное происходило на сцене, что-то веселое, пестрое!

Шкиперские жены в полосатых чулках, в красных юбках и белых чепцах сидели в углу и вязали чулки. Их мужья, неуклюжие голландцы, курили трубки и пили пиво.

И чудо из чудес! — с потолка спускалась круглая люстра с белыми свечками, вся перевитая гирляндами из мелких цветов.

Одна за другой вышли в плавном танце под музыку (баян и гитара) придворные дамы и кавалеры. Прически, локоны, украшенные цветами, кринолины, сверкающие галуны (елочная золотая и серебряная канитель)…

— Это кто же? — шептались в зале. — Вот та, во всем голубом? Королькова? Нет!.. А невеста, невеста! В белых цветах! Неужели Майка Вилисова?.. А Чечек-то, Чечек! Посмотрите — так вся и сверкает!..

Чечек танцевала, еле касаясь пола. Розовые оборки развевались, на голове покачивались красные цветы. Но что-то неверное было в ее танце: она все сбивалась в угол, подальше от «Петра», который сидел за столиком.

— На середину!.. На середину!.. — шипела из-за кулис Марфа Петровна. — Не жмись в угол!..

Чечек услышала этот голос. Она весело вышла на середину, но, встретив пристальный и гневный взгляд «Петра», снова сбилась и ушла в танце подальше от него — на другой конец сцены. А «Петр», позабыв, что он должен разговаривать с гостями, сдвинув брови, следил за Чечек: «Откуда у нее ожерелье? Откуда? Неужели…»

Чечек кончила танец, постояла у стены, закрывшись бумажным веером, и вдруг тихонько юркнула за кулисы. «Петр» встал и, крупно шагая через всю сцену, устремился за ней. Произошло замешательство. Все переглядывались: «Куда же он?»

Все спас «Ибрагим».

— Ваше величество! — сказал он, взяв «Петра» под руку, и незаметно ткнул его кулаком в спину. — Куда же вы? Мы еще не кончили наш приятный разговор!

Костя еле доиграл сцену. Он улыбался «Ибрагиму», шутил с его «невестой», пил пиво, а сам нетерпеливо поглядывал: не вернулась ли Чечек? И, как только закрылся занавес, «Петр» растолкал своих гостей и бросился за кулисы.

Чечек и здесь не было. Костя, гулко топая большими сапогами, пробежал в класс. Чечек стояла у окна, возле высокого аспарагуса, и задумчиво смотрела куда-то во тьму. Одинокая лампа освещала ее — маленькую княжну в розовом кринолине, в цветах и оборках, с бриллиантовым ожерельем на шее. Услышав Костины шаги, она испуганно обернулась.

— Это что у тебя за ожерелье? А ну-ка, покажи! — сказал Костя, сверкая глазами из-под черных намазанных бровей.

Чечек обеими руками закрыла ожерелье:

— А тебе какое дело? Вот ишо!

— Ты где его взяла?

— А тебе что? Может, мне бабушка дала!

— Бабушка? Не выдумывай! Отними руки!

— Да, бабушка!.. А вот не отниму! Не отниму руки!..

Костя решительно схватил руки Чечек и отвел от ее шеи. Чечек рванулась — большой горшок с аспарагусом с грохотом упал на пол, и алмазы, сразу потускневшие от теплоты рук, посыпались под ноги, застревая в крахмальных оборках…

— Ой, весь горшок в куски! — всплеснула руками Чечек.

Но Косте было не до горшка. Он поднял одну из алмазных зерен — маленькую, тающую в руках градинку.

— Так и есть — мои кристаллы схватила! Эх, была бы ты парень… — Костя сжал кулак.

Чечек, шурша оборками, отбежала к двери:

— О, уж кристаллы твои! Чуть-чуть поблестели и все растаяли! Смотри, смотри — ты их сам все растопочил!

Дверь тихонько приотворилась, и Чечек сразу замолкла: в класс вошел Анатолий Яковлевич.

— Это что тут происходит?

Костя и Чечек хмуро молчали. Анатолий Яковлевич еле сдержал смех, взглянув на «его царское величество», у которого одна бровь размазалась по щеке, парик и шляпа сдвинулись на ухо, а черные усы торчали свирепо, как у тигра.

— Что здесь происходит? — повторил он строго. — Кричат… Цветок свалили… Такой цветок был хороший!

Чечек испуганно посмотрела на Костю, потом на директора.

— Это не я! — быстро сказала она. — Это он!

Костя посмотрел на нее, и в глазах его сверкнула такая ярость, что Чечек сразу испугалась, как бы он не забыл, что она не парень.

Анатолия Яковлевича душил смех, он больше не мог сдерживаться при виде этого разъяренного «Петра» и, едва вымолвив: «Уберите все!» — выхватил носовой платок и, уткнувшись в него, быстро вышел из класса.

Костя снял мундир, бережно положил его на парту и стал собирать черепки.

— Давай я тебе помогу, а? — сказала Чечек.

Костя молчал. Чечек подошла поближе, присела на корточки:

— Кенскин, давай я землю сгребу… Не пачкай, не пачкай руки, я сама!

— Не надо, — ответил Костя не глядя.

Чечек погрустнела, притихла.

За дверью раздались приглушенные голоса, отрывистые, тревожные:

— Не видали Кандыкова?.. Костя! Кандыков!.. Где он? Ему сейчас на сцену! Последнее действие, а его нет!

Дверь распахнулась.

— Он здесь! — крикнул Репейников. — Вот он!

— Иду, иду, — сказал Костя, поспешно отряхивая руки и хватая мундир.

Репейников скрылся, крича кому-то:

— Он идет!

— Кенскин… — тонко и жалобно позвала Чечек, — уж ты и рассердился!

— Да, рассердился, — ответил Костя, не оборачиваясь.

— Из-за какого-то цветка!

— Не из-за цветка, а из-за того, что плохо поступаешь.

Чечек вышла вслед за ним из класса.

— Кенскин, ведь я же знаешь как Анатолия Яковлевича боюсь!..

— Значит, свою вину на других надо валить!

— А если бы ты меня за руки не хватал, то я бы и цветок не уронила!

— А если бы ты мои кристаллы не взяла, я бы тебя за руки не хватал…

— Кенскин, Кенскин! Значит, ты теперь со мной и дружить не будешь?

— Нет, — сказал Костя, — таких друзей мне не надо! — и скрылся за кулисами.

Чечек больше не могла выходить на сцену. Ничего не случится, если на балу не будет одной маленькой княжны… Она сняла с себя цветы и кринолин, положила их на ступеньки, ведущие за кулисы, и тихонько ушла из школы.

ХИУС ВЕРНУЛСЯ

Тихо звенит в тайге ручей Кологош. На берегу ручья стоит хижина, маленькая, но крепко сбитая из крупных лиственничных бревен. Здесь, на школьной заимке, живет с весны школьный сторож Романыч, пасет на привольных кормах школьных коров и лошадей. В этот день Романыч, напевая однообразную песню, которую тут же сочинял, подгонял стадо к хижине на полуденный отдых. В эти часы он варил на костре обед, а коровы дремали в густом кустарнике около загона.

Выйдя из леса на открытый склон, Романыч вдруг оборвал свою песню: около его хижины дымился костер!

«Кто же пришел? Охотники, что ли, какие? Или Анатолий Яковлич приехал?»

Костер тихонько дымился, угасал. Над тлеющими углями на камешках стоял чугун.

Недалеко от хижины на отлогом склоне, какие-то люди затевали постройку. Груды лиственничных неотесанных досок лежали под ивами. Гудела пила, стучал топор, и каждый удар, подхваченный эхом, много раз повторялся в горах.

Приглядевшись, Романыч узнал своих школьников: вот Манжин, вот Кандыков, вот Шумилин, Ваня Петухов, Андрей… А вот и Алеша Репейников суетится, бегает, таскает колья, покрикивает.

Романыч подошел поближе:

— Это что строите, ребята?

— Загон для кроликов, — живо ответил Репейников. — Будут прямо на траве жить! А то что же в клетках? В клетках тесно, темно, какая же им жизнь? А тут им будет весело!

— Значит, это вы для кроличьего веселья строите?

— Так им тоже хочется получше жить!

— Не для того, чтобы им получше жить, — возразил Ваня Петухов, — а для того, чтобы на нас колхозники больше не жаловались! Алешка своих кролей так распустил, что никакого сладу не стало. Вчерашнюю ночь штук двадцать в колхозные огороды нагрянули, так целый скандал был! Судить нас хотели.

Романыч покачал головой:

— Ой, плохо! А ваш кроликовод где тогда был?

Алеша молчал. За него ответил Шумилин, улыбаясь и чуть-чуть подмигивая:

— Где был? На сцене. Шкипера голландского изображал, с царем Петром разговаривал!..

— Значит, в тайгу их задумали? — сказал Романыч. — Хорошо. Совсем хорошо! Весело будет… Только вы поплотнее доски ставьте! Дай-ка, Шумилин, топор, я покажу, как надо городить получше…

Анатолий Яковлевич давно уже подумывал о том, чтобы выселить из школы кроличье хозяйство — так эти кролики размножились и так трудно стало удерживать их в тесных клетках! Он уже и горбылей купил для загона, но все не хватало времени взяться за это дело. В тот вечер, когда вся школа была на спектакле, кролики опять вырвались из клеток, и утром по всей деревне слышались жалобы, а за Анатолием Яковлевичем прислали из правления. Директор обязался уплатить штраф, послал ребят переловить кроликов и тут же отправил на заимку подводы с досками.

Костя так и не видел Чечек, после того как ушел от нее за кулисы. И не хотел видеть. У всякого человека есть терпение, и у всякого человека оно может лопнуть. Так вот, у Кости терпение лопнуло. Хватит с него этой девчонки! Скоро приедет Яжнай — может, завтра, может, послезавтра, — вот и пусть забирает ее домой. А с него хватит!

Но совсем не думать о Чечек он не мог. И, заколачивая в землю горбыль, он про себя злился, и возмущался, и спорил сам с собой: «Вот, однако, а? Я как эти кристаллы выращивал! Как долго! А она не спросила ничего — схватила, да и ладно! И всё испортила!»

И тут же какой-то добрый голос в глубине души возражал ему: «Да ведь девчонка же! Захотелось нарядиться, покрасоваться. Ну, что с ними делать! Они все такие! Она ведь не знала, что ожерелье сразу растает!..»

«Ну, пусть не знала! — спорил Костя. — А почему сказала, что цветок я уронил? Это нечестно! Я бы все равно не отказался, я бы все равно Анатолию Яковлевичу сказал, что это я, но она разве должна была на меня все сваливать?!»

И добрый голос опять возражал: «Ну, оставь ты это, Костя! Не сердись на нее… Ведь ей и самой теперь не сладко! Ведь ты же знаешь все-таки, что она… ну, что она у вас как своя и вы ей как свои… Ну, посердился, да и хватит!»

Изгородь быстро росла. Ребята собрались сильные, ловкие, с работой знакомые. На зеленом склоне тесной чередой становились розовато-оранжевые лиственные горбыли…

За ужином Романыч сказал, задумчиво разжигая от костра трубку:

— А все-таки вы, ребята, совсем удивительные люди! Кому строите? Не себе. Для кого стараетесь? Не для себя. Вы совсем забыли, что уже больше не ученики здесь. И забыли, что школа теперь не ваша. А почему так трудитесь?

Ребята переглянулись, засмеялись и даже смутились как-то и не знали, что ответить.

— Потому, что мы нашу школу любим! — сказал наконец Шумилин. — А что, теперь каждый шаг считать? Авось не развалимся!

— Да мы об этом даже и не думаем, — пожал плечами Петухов.

Костя усмехнулся:

— Это какой-то странный вопрос!.. Даже как и ответить — не знаем…

— А ответить так можно, — по-прежнему задумчиво сказал Романыч, — это все потому, что новые люди на землю пришли. Новые люди, вот что! И на таких новых людей старому человеку смотреть удивительно. Удивительно смотреть… и хорошо!

Романыч докурил свою трубку и взял ружье:

— Пойду волков попугаю. А вы ложитесь, там у меня в избушке нары широкие и сена много. Всегда думаю: а вдруг какой человек ночевать придет!

Тихо потрескивал костер. Синяя ночь стояла кругом…

— Чудно это сказал Романыч, — усмехнулся Костя. — Почему это мы не для себя стараемся? Как же не для себя? Я, однако, из Алтайского края уезжать никуда не собираюсь. Выучусь — и вернусь. Сады буду сажать. Раз для своей Родины, значит, для себя… А как же еще?

— А я? — сказал Шумилин. — А я разве куда-нибудь собираюсь? Да тоже никуда дальше Алтая не денусь. А что, тут делать нечего, что ли?.. Вот буду электротехником, буду на гидростанции работать. Сейчас, глядите, как у нас начали колхозы гидростанции строить — в Камлаке строят, в колхозе «Большевик» уже построили. В «Красной заре» исследовательские работы ведут, место для плотины подыскивают… И так по всему краю. Ну что же, разве здесь электротехники не нужны, что ли?

— Ой, ребята, а мне что думается!.. — вздохнул Манжин. — Даже сказать не могу.

— Ну что, что? — заинтересовались ребята. — Говори, чего ты!..

— Мне вот думается: стать бы таким ученым, археологом… чтобы курганы копать. И потом на горах у нас разные надписи есть. И рисунки какие-то… Очень древние всякие надписи и рисунки — вот бы их разбирать научиться! Много бы узнать можно про наш Алтай…

— Да, правда, — сказал Костя, — это интересно, это очень даже интересно! Я тоже очень люблю историю… А вот, ребята, я в одной книге читал, что была когда-то в старину у алтайцев междоусобная война. И один начальник, Чаган-Нараттан, убежал с поля боя и спрятался в пещере. Его потом нашли… Но я не про него хотел. Я про эту пещеру. Она где-то на горе Тарлык. Говорят, в этой пещере всякие кости находили, наверно — жертвенных животных. Однако вот что интересно: стены в этой пещере потеют. Если эту сырость снять, она сразу застывает, темно-серая такая и похожа на селитру. И будто бы в старину люди варили этот порошок в воде с углем и серой и делали порох… Вот интересно бы в ту пещеру сходить! И ведь недалеко, где-то возле Узнези…

— А что, — подхватил Шумилин, — соберемся да сходим!

— Давайте! — согласился Манжин. — И еще на курган съездим — говорят, большой курган сейчас копать начали…

— И я поеду! — послышался голос Репейникова, жадно слушавшего разговор старших товарищей.

— Петухов, а ты что задумался? — легонько толкнув в бок Ваню, сказал Шумилин. — Ты что в огонь уставился, что там увидел?

— У него свои думы, — возразил Костя и подмигнул ребятам. — Вот выучится, станет учителем и поедет куда-нибудь в большие города…

— Почему это? — вскинулся Ваня. — А что, в больших городах без меня учителей не хватает? Или у нас на Алтае учителя не нужны? Ого! Еще как нужны-то!

— Ребята, — сказал долго молчавший Андрей Колосков, — помните, как Анатолий Яковлевич еще давно как-то сказал: «Зашумит наш Алтай — в Москве будет слышно!»? А что? Ведь уже и начинает шуметь! На реках уже турбины вертятся… Скоро и горы откроются, руда пойдет, железная дорога ляжет.

— И сады зацветут, — добавил Костя, — в каждом колхозе — сад! Я думаю, наши альпинисты братья Троновы тоже много помогут садоводам…

— Вот герои! — покачал головой Шумилин. — Подумайте, ребята, ведь каждый год они на Белуху взбираются, на Катунские, на Чуйские белки… Ведь это же неприступные высоты — ледники, снег, мороз… Сколько же сил положить надо на это дело!

— А что они, рекорды берут? — спросил Репейников. — Кто выше влезет, да?

Ребята рассмеялись.

— Ты, однако, Алешка, чудак! — сказал Костя. — Видно, газет совсем не читаешь. Ну, а на что советским людям такие пустые рекорды? Ведь братья Троновы не просто альпинисты, они ученые, изучают ледники, изучают наш алтайский климат… Вот тоже интересная работа — климат изучать, а потом управлять им, а? И как же много у нас всяких интересных работ!

Подняв голову, Костя поглядел на звездное небо, на черные конусы гор, мирно спящих кругом, и вздохнул:

— Нет, ребята, все-таки лучше нашей стороны, наверно, нет на свете!..

Костер медленно догорал. Шорохи и шелесты бродили в тихой долине. Дрема начинала туманить глаза… Федя Шумилин сладко зевнул:

— Пойдемте спать, ребята!

Костя, наработавшись за день, с наслаждением растянулся на свежем сене. Ребята еще попробовали разговаривать, но умолкали один за другим — сон прерывал их на полуслове. Крепкие запахи таежных трав забирались в открытую дверь хижины, где-то недалеко фыркали лошади, и огромная, нерушимая тишина стояла над горами…

Под утро Косте приснился сон: будто вошел в хижину странный седой старик и начал дуть Косте в лицо. Костя отворачивался, а старик смеялся и опять дул на него и трогал его за уши холодными руками.

«Уходи, уходи! — ежился Костя. — Я знаю, кто ты: ты Хиус!..»

«Да, я Хиус, Хиус, Хиус!» — завыл старик, и Косте показалось, что снег сыплется с его белой бороды и летит по всей хижине…

Костя поежился и проснулся. Еще не открывая глаз, он почувствовал, что озяб.

«Вот еще — на дворе июнь месяц, а я мерзну хуже старого!» — подумал он.

И вдруг сердце его заныло, словно почуяв недоброе: «Хиус, Хиус…»

Костя откинул тужурку, которой прикрылся на ночь, и вскочил.

Ясный рассвет сиял над тайгой. А ведь склон, вся трава и деревья были подернуты белым инеем. Злой Хиус не снился Косте, нет, он носился здесь и леденил долину своим дыханием.

— Сад! — криком вырвалось у Кости. — Яблоньки!

— Ты что? — спросил Манжин, приподняв взлохмаченную голову. — Что там?

— Встань, погляди! — ответил Костя.

Манжин вскочил.

— О-о! — протянул он. — Вот так ударило!

Костя торопливо натягивал тужурку. Манжин удивленно смотрел на него:

— Ты куда?

— Домой, в школу.

— Думаешь… сад?

— А кто знает…

— Там пониже. Туда не дойдет!

— Э, не дойдет! Как знать — может, и дойдет!

Манжин тоже принялся одеваться:

— А ребят будить?

— Давай побудим.

Ваня Петухов, как только услышал, что в долине мороз, вскочил не раздумывая. Но остальных ребят трудно было добудиться. Шумилин все повторял, что он на охоту не пойдет, что у него еще лыжи не готовы. Андрей Колосков пробурчал, что нельзя уходить, пока изгородь не достроена. А другие говорили, плотнее закутываясь:

— Это только здесь, наверху, мороз, а внизу мороза нет. Зря проходим… — и снова засыпали.

Костя, Манжин и Ваня Петухов одни ушли из заимки. Тревога гнала их по хрустящей дороге, и сердце сжималось от страха и жалости: «Неужели и листва на деревьях померзнет? Неужели и по хлебам ударило?..»

Тринадцать километров от заимки до школы пробежали часа за два. Спускаясь все ниже и ниже, к берегам Катуни, ребята с надеждой поглядывали по сторонам: может, вот за той горой уже все по-другому — ни мороза, ни инея? Может, если пройти ту долину, там уже спокойно зеленеет трава и цветы раскрываются, пробужденные солнцем.

Но километр за километром пробегали они по узким долинам, через некрутые горы и перевалы — и везде видели следы ночного мороза. Вот почернели и поникли нежные ветлы у ручья, вот еще лежит под лиственницами, под выступом скалы серебряный клочок инея, вот этот иней каплет холодными каплями с густых веток сосны…

На сердце становилось все тяжелее. Утром, выходя с заимки, Костя надеялся, что ребята правы, что мороз ударил только здесь, наверху, но теперь надежды становилось все меньше и меньше.

— Да нет, не может быть! — бормотал Ваня Петухов. — Кандыков, ты что думаешь?

— Я тоже думаю, что не может быть!..

А Манжин молчал. Он от своих — отца и деда — знал, что в Горном Алтае может быть всё: и среди зимы можно остаться без снега, и в летние дни может выпасть снег…

Спустившись к Гремучему — оттуда были видны и деревня и школа, — ребята приумолкли. Больше сомневаться было нельзя: беда их не миновала. Видно было, как в колхозных огородах толпился народ, слышались тревожные голоса. Густой защитный дым от горящего навоза висел над долиной.

— Картошка померзла! — догадался Петухов. — Ребята, я сейчас… Я только домой сбегаю, посмотрю, как там у нас.

Костя молча кивнул — он бежал в школьный сад. Манжин следовал за ним. Над садом тоже тянулись белые волокна дыма. Слабая надежда как искорка тлела у Кости в душе: а может, уберегли, отстояли?..

В саду двигался народ — школьники, учителя. Вот Марфа Петровна стоит, нагнувшись над яблонькой. Вот прошел Анатолий Яковлевич… В углу сада ребятишки из пятого старательно разворачивают горящую кучу старой соломы, чтобы гуще клубился дым. Много народу ходило и суетилось в саду, но ни веселых криков, ни смеха, ни возгласов… Это молчание красноречивее всего говорило о том, что в саду беда.

«Вот так и отец говорил!» — подумал Костя.

Первой увидела Костю Эркелей.

— Гляди — почернели! — сказала она, беспомощно глядя на свои увядшие яблоньки. — Я их всё грею — может, оживут? — И она приложила к маленькой яблоневой вершинке свои теплые ладони и стала дышать на обвисшие листочки.

— Костя, Костя, иди сюда! — закричала Мая Вилисова, увидев его. — Погляди, что сделалось! — И вдруг заплакала, слезы безудержно катились по ее щекам. — Все утро греем их, дышим на них — и ничего… и ничего не помогает!

Костя подошел к Анатолию Яковлевичу.

— Ты что прибежал? — удивился директор.

Его узкие черные глаза сегодня совсем не смеялись, и от этого лицо казалось немножко чужим.

«Когда экзамены были, он так же глядел», — подумал Костя и сказал:

— Я увидел, что мороз, вот и побежали мы. Думали — успеем… поможем как-нибудь.

— Да, — задумчиво произнес Анатолий Яковлевич, — восемнадцатое июня… Кто же мог подумать, что лето еще не наступило!..

Подошел Манжин:

— Анатолий Яковлевич, а что, все погибли или нет?

— Да нет… — ответил директор, — вот этот край только. Открыто здесь! А там, под горой, остались: Чейнеш-Кая заслонила. Пойдемте посмотрим.

Все трое прошли по рядкам саженцев. Подошла Марфа Петровна. Понемножку собрались девочки, младшие ребятишки. Здесь на яблоньках листья были живые, только чуть повисли и опустились.

— Эти, пожалуй, будут жить, а? Что скажете, ребята?

Костя немножко смутился: Анатолий Яковлевич разговаривает с ними, как со взрослыми, советуется. Они уже не школьники!

— По-моему, будут жить, Анатолий Яковлевич! — ответил Костя.

— Не все будут, — покачав головой, сказал Манжин.

Марфа Петровна ниже надвинула белый платок. И так долго стояли они над увядшими яблоньками, и каждый думал свои думы. А думы были у всех одни: «Всё зря: труды, радость, надежды…» И еще думали так: «Вот что будут говорить в деревне? Скажут: „Мы вас предупреждали, чтобы напрасно трудов не тратили… Не послушались! Доказать хотели! Ну вот, доказали“».

— Значит, так? — сказала Марфа Петровна. — Значит, сада у нас не будет?

— Значит, не будет, — грустно подтвердила Ольга Наева, которая стояла тут, подперев рукой подбородок.

— Такая наша сторона, — добавил Манжин, — садов любить не может.

Анатолий Яковлевич молчал, сдвинув черные брови, не спуская с яблонек своих заугрюмевших глаз. И все ждали, что он скажет. Анатолий Яковлевич сказал:

Ну что же, ничего сразу не делается. Видно, надо нам набраться мужества да и взяться за это дело снова!

Костя, посмотрев на всех открытым, твердым взглядом, вдруг достал из нагрудного кармана свой комсомольский билет и раскрыл его. Там, между крышкой и оберткой, лежал атласный розоватый лепесток, тонкий, полупрозрачный.

— Вот Манжин говорит: такая наша сторона! Однако, ото неправда. Наша сторона не такая! — сказал он. И было что-то такое бодрое, такое уверенное в его голосе, что все обернулись к нему.

— Нет, наша сторона не такая! — повторил он. — Наша сторона может любить сады. Вот какие цветы цветут у Михаила Афанасьевича! Видите? Разве вот этот цветок я сам выдумал? Я его в горно-алтайском саду взял.

— Горно-Алтайск намного ниже, — ответил Манжин, — там может…

— Горно-Алтайск ниже, а Телецкое озеро выше. А разве вы не слышали, что даже на Телецком озере и то сад есть?

— Дай руку, Кандыков, — сказал Анатолий Яковлевич. — Ты молодец, парень! Так ты говоришь: будут у нас сады цвести?

— Будут! — ответил Костя и, краснея, пожал широкую руку директора.

Знакомое выражение появилось на лице Анатолия Яковлевича. Узкие глаза засветились, заулыбались.

— Сами виноваты — проворонили! — сказал он. — Надо было настороже быть. Ведь говорили люди, что плохой ветер дует. Надо бы подежурить. А мы доверились: июнь наступил. Вот тебе и июнь! Ну, что делать, на ошибках учимся. Будем крепче помнить, что от алтайского климата всего ожидать можно.

— А что, Анатолий Яковлевич, может, и правда снова посадим? — сказала Марфа Петровна.

— Да, и посадим, — ответил Анатолий Яковлевич, — если еще у нас юннаты на это дело рукой не махнули.

— Мы не махнули! Нет, не махнули! — со всех сторон закричали школьники. — Давайте снова посадим! Мы теперь умеем!

— Разрешите, я с ребятами в Горно-Алтайск съезжу, — попросила Анна Михайловна, которая до сих пор молча стояла в сторонке. — Вам ведь, Анатолий Яковлевич, сейчас некогда.

— Да, вы правы, — озабоченно сдвинув брови, согласился Анатолий Яковлевич, — не время мне сейчас уезжать. Не время! В «Красной заре» еще сев не закончили — туда надо съездить. Может, им помощь придется организовать… Да вот теперь с морозом… Неизвестно, что на огородах останется… надо партийцев собрать, с народом посоветоваться. Как тут уехать?

— Да ведь и я могу съездить, — заявила Марфа Петровна. — Велика ли трудность!

— Разрешите, я поеду! — закричали со всех сторон ребята.

— Я тоже поеду! Я на машине ездить не боюсь!

— А я уже ездил, до самого Чемала ездил!

Только сейчас Костя заметил, что Чечек в саду не было. Он подошел к Лиде Корольковой:

— А где же Чечек?

— Дома сидит, — ответила Лида. И тут же лицо ее приняло обиженное выражение.

— Почему же дома? — удивился Костя. — Что ж, она не знает, что тут случилось?

— Ну да, не знает! Как бы не так! Все кричат: «Сад померз!» А она говорит: «Никакого там сада нет. Одни прутики». И говорит: «Никаких таких яблонь с белыми цветами на свете не бывает, и никакие яблоки на дереве не растут, а на дереве растут только шишки да волчьи ягоды. Вот и всё». И говорит: «Ну и пусть эти прутики мерзнут — вот велика беда! В тайге таких прутиков сколько хочешь растет!»

Костя улучил минутку, когда Марфа Петровна отошла в сторону поглядеть яблоньку, которая ей показалась живой, и сказал ей:

— Марфа Петровна, я с вами в Горно-Алтайск поехать не смогу — ухожу в Кологош. Но вот о чем я вас попрошу: возьмите вы, пожалуйста, с собой этого бурундука… ну, Чечек эту, Чечек Торбогошеву! Пусть она своими глазами на живые яблони посмотрит — они сейчас цветут там… Если она поверит, то хорошая юннатка будет. Она на работу ловкая. И потом, она ведь из тайги. Там люди никогда яблонь не видали. Пускай она будет тем человеком, который в аил принесет яблоко!

— Я тебя понимаю, Костя, — ответила Марфа Петровна. — Жалко… ах жалко мне, дружок, что мы тебя в классе больше не увидим! — И подумала: «Ах, дети, дети, как они быстро растут! Только сроднишься, только привяжешься, а они уже и уходят из твоих рук!»

Марфа Петровна вытерла глаза. Костя растроганно посмотрел на нее. Он хотел сказать, что ведь и ему нелегко расставаться и со школой и с учителями, что ведь и он любит Марфу Петровну, что и ему грустно до смерти… Но он не умел все это высказать своей старой учительнице. А старой учительнице ничего и не надо было говорить — она это и без слов знала.

НА КРОЛИЧЬЕЙ ЗАИМКЕ

В Кологош — присматривать за кроликами — Анатолий Яковлевич решил послать Костю. Он долго думал над этим, колебался: не хотелось ему отсылать Кандыкова, когда такая беда случилась с их садом. Кандыков очень был нужен здесь, да и сам Костя с тяжелой душой оставлял сад.

— Как же я поеду, Анатолий Яковлевич? Недоделано, недосажено. И арык бы начинать надо.

Это так. Но кого послать в тайгу? Интернатские уезжают и уходят в свои дальние деревни — по домам. Можно бы послать Манжина, но Манжин упрям, не поедет. Он уже сказал, что никуда не пойдет, пока сад не зазеленеет. Петухова? Он смелый и работящий, но беспечный человек. Он кроликов не особенно жалует, они у него голодными насидятся. И еще несколько имен прикинул в уме Анатолий Яковлевич, а остановился все-таки на Косте.

«Да, в тайгу не всякого пошлешь. А Кандыков — парень твердый, сообразительный, честный. Сделает все, что надо. И животных любит, и с ружьем умеет обращаться. Возьмет свою собаку. Нет, кроме Кандыкова, никого не пошлю — тут уж я буду спокоен».

Анатолий Яковлевич повидался с Костиным отцом, договорился, чтобы он отпустил Костю. Отец сам вычистил, проверил и зарядил Косте свое охотничье ружье. Рано утром на школьном дворе снарядили возок — все кроличьи клетки поставили друг на друга и связали веревками. С одной стороны в сено уложили ружье, с другой — хорошо отточенную косу-литовку, а в середину — мешок картошки, сумку с крупой, хлебом и маслом и еще чайник и котелок.

Больше всех хлопотал и суетился около возка Алеша Репейников, хотя и был удручен. Услышав, что в тайгу едет Костя, а не он, Алеша побежал к Анатолию Яковлевичу:

— Почему это Кандыков? А почему же не я, Анатолий Яковлевич! Я бы и сам мог! А чо?

— А «чо»? Такого слова в русском языке нет.

— Ну, Анатолий Яковлевич, я не буду «чокать», ладно… Так ведь это и несправедливо!..

У Алеши на глаза навернулись мимолетные слезы, и он с досадой отвернулся.

Анатолию Яковлевичу стало жалко его. Но не посылать же двенадцатилетнего парнишку одного в тайгу!

— Нельзя, Алеша, — мягко сказал он. — Там волки ходят, а ты еще и стрелять не умеешь!

— Умею!

— И кролики тебя не слушаются, разбегаются. Ты их слишком жалеешь. Кто тебя знает — возьмешь да и выпустишь их погулять на лужок. Или вырвутся у тебя… Ну, и что ты так спешишь? Подрасти немножко!

— А уж как будто и не справлюсь! Я же день и ночь буду за ними глядеть!

Но просьбы не помогли: в тайгу все-таки поехал Костя.

Костю отправились провожать товарищи — Вася Манжин и Ваня Петухов. Ребята все трое пошли пешком. А на повозку с кроличьими ящиками уселась Настенька и взяла в руки вожжи. Она хотела посмотреть, как будет жить Костя в избушке: есть ли там постель, не надо ли добавить туда какой посуды, не повесить ли занавески. А то у этих ребят все будет кое-как!

— Алешка! Так ты прибегай кроликов проведать! — сказал Костя Репейникову.

Алеша ответил холодно:

— Чего их проведывать? Авось не заскучают.

— Ну, а хочешь, поедем вместе, поживешь там?

У Алеши дрогнуло сердце, но обида была слишком глубока.

— Нет, — ответил он, — чего уж мне… Какой от меня толк, ты и один справишься! — И, последний раз окинув взглядом кроличьи мордочки, Алеша сунул руки в карманы и ушел со школьного двора.

Желтый Кобас первым выбежал за ворота, когда лошадь тронулась в путь.

— Счастливо! — сказал Анатолий Яковлевич. — Поезжайте. А я пойду другую партию собирать — в Горно-Алтайск. Эх, дела наши!.. — И, чуть-чуть усмехнувшись, махнул рукой. — Горе-садоводы!

…Дорога шла хоть и отлого, но все вверх, все наизволок. Серый школьный меринок Соколик тащил повозку внатяг, а она то проваливалась в ухабы, то подпрыгивала на камнях или на скрюченных древесных корнях. Настенька то и дело ахала от неожиданных встрясок.

А три товарища шли сзади и вели всё один и тот же разговор — о саде, о яблоньках…

— Ребята, что мне показалось… — сказал Петухов. — Я сегодня еще раз посмотрел: не все погибли. Зелененькие сердцевины есть!

— А вы, ребята, заметили? — подхватил Манжин. — Некоторые даже листики приподняли!

— Может, какие и оживут, — неохотно ответил Костя, — но разве в этом дело? Ведь они же мичуринские — как же они могли замерзнуть? Ни одна яблонька не должна была бы замерзнуть, а они вон что… Больше половины погибло. Какая же тогда разница — мичуринские они или не мичуринские, если все-таки замерзнуть могут?

Тихие горы встали по сторонам — и обнаженные, и укрытые зеленью, и заросшие тайгой. Они словно менялись местами, выглядывая друг из-за друга, — островерхие, округлые, отвесные. Придорожные травы становились все гуще и выше. Среди дудников и ромашек замелькали красные головки мытника. Нежно-лимонные лилии засветились на склонах, легкими стайками взбегая куда-то на неизвестную высоту.

Часа через два повозка поднялась на перевал. А потом лошадь приободрилась, зашагала легче, быстрее — дорога пошла под уклон.

— Слышите? — сказал Манжин. — Вот Кологош журчит!

Соколик рвался вперед, Настенька еле сдерживала его:

— На гору — хоть плачь, а с горы — лихач! Ишь ты какой! Учись ровно ходить — и в гору и под гору!

Ребята тоже прибавили шагу.

— Вот и хибара!

— Вот и речка!

— А вот и загон наш стоит!

Настенька остановила лошадь около самой избушки, соскочила с повозки и тут же принялась распрягать Соколика. Она похлопывала его по гладкой спине, приглаживала темную жесткую гриву и разговаривала, как с человеком:

— Ну что, запарился? Ну ничего, сейчас отдохнешь. Что же делать, братец, на то ты и лошадь, чтобы возить возы… Ничего, братец, не поделаешь…

И Соколик вздыхал, словно соглашаясь: да, что же тут поделаешь! Но Настенька, вытирая свежей травой его вспотевшие бока, возражала против этих вздохов:

— Что вздыхаешь? Думаешь — ты один работаешь? Ведь и мы работаем тоже. Да вот не вздыхаем же! А ты поработал да и пойдешь сейчас на всю ночь гулять по травам — плохо ли? Ну, ступай! — и звонко шлепнула его ладонью.

Ребята тем временем таскали кроличьи клетки к загону. Изгородь была высокая, почти в рост человека. Толстые горбыли, крепко вбитые в землю, стояли плотным частоколом. Ваня Петухов взобрался вверх по кривой иве, нагнувшейся внутрь загона, а Костя и Манжин подали ему клетки с кроликами.

— Э-э, ребята! — закричала Настенька. — Не выпускайте без меня! Дайте я их сама выпущу!

Настенька прибежала, живо взобралась на кривую иву и оттуда прыгнула внутрь загона:

— Эх, строители! Не могли калитку сделать!

Но Костя возразил:

— Тут калитку нельзя делать: подкопаются — удерут.

Было весело и занятно смотреть, как кролики вылезали из клеток, как они шевелили мордочками и ушами, как разбегались по загону, прячась в густой траве. Особенно хороши были маленькие. Настя, прежде чем выпустить, брала крольчат в руки, гладила, целовала их атласные ушки. Некоторые были так малы, что помещались в пригоршне. Настенька прижималась к ним лицом, прижимала их к груди, к шее:

— Ну просто съела бы! Ну что это за куколки родятся на свет! Глазки-то, глазки-то — кругленькие бусинки! Ну что с вами сделать, а?

— Выпустить, вот что, — сказал Петухов, — пока ты их всех не передушила!

— Эх, Алешки нету! — пожалел Костя. — Зря, чудак, не поехал. Вот порадовался бы сейчас!

— Совсем обиделся, — улыбнулся Манжин.

— Ну ничего, — сказала Настенька, — я приеду домой — все ему расскажу… Поглядите, ну вы поглядите, как радуются, как бегают! И уж скорей принялись траву жустрить!

— Этой травы скоро не будет, — сказал Петухов, — дотла выгрызут. Вот увидите! Придется тебе, Костя, с утра до вечера по тайге с литовкой ходить. Вот уж скотина прожорливая!

— Ничего, — улыбнулся Костя, — как-нибудь прокормлю.

Пока ребята разводили костер и варили ужин, Настенька прибрала в избушке: наломала веник, вымела пол, протерла окошко, повесила полотенце.

— Ну, а постель сам себе потом устроишь, — сказала она. — Сегодня все равно спать вповалку на нарах будете! Только надо свежего сена постелить. Ты смотри, Костя, не поленись, насуши себе сена да постели.

Ужинали у костра, среди тихой тайги и темнеющих гор. Желтый Кобас тоже сидел в кругу друзей и тоже ужинал: Настенька его не забывала, то и дело подкладывала то мятой масленой картошки, то хлеба.

И еще долго потом сидели под звездным небом, жгли костер, глядели, как летят вверх маленькие веселые искры, и вели разговоры.

О чем? Обо всем, что придет на ум… О том, как поедут в Горно-Алтайск за яблонями и что скажет им Лисавенко. Может, скажет: «Не сумели посадить, так и не дам больше саженцев». Но нет, пожалуй, не скажет. Вот у чергинской учительницы тоже в первый год сад погиб, а он ей ответил: «Наше дело не бывает без жертв, надо снова сажать». И она снова посадила, а за лето яблоньки окрепли, осенних морозов не испугались — может, и у них так будет… Говорили еще о книге, которую только что прочел Петухов. И потянулся длинный рассказ о страшной трагедии индейского племени, замученного белыми. Говорили о Барнауле, куда Костя и Манжин собирались осенью; о том, как они окончат техникум и приедут сюда сажать сады… И снова возвращались к своему маленькому саду у подножия Чейнеш-Кая.

Первой от костра поднялась Настенька:

— А ну вас! Завтра на рассвете вставать надо. Ступайте ложитесь, я там на нарах вам постелила.

Сама она улеглась в повозке, стоявшей под густой ивой.

«Ох, хорошо! — вздохнула она и улыбнулась сама себе от удовольствия, укрываясь теплой кошмой. — Можно всю ночь на звезды глядеть…»

Звезды мерцали и дрожали в перепутанных ветках ив. И скоро Настенька увидела, что они, словно хрустальные капли, проскользнули сквозь ветки, повисли на концах листьев и закачались над самой повозкой.

— Упадут на кошму — кошма сгорит, — прошептала она и уснула.

Костя не сразу лег. Он взял ружье, свистнул Кобаса и обошел весь загон, прислушиваясь к тайге, к ее неясным шелестам и осторожным шорохам. Было тихо. Из-за плеча дальней горы поднялась и осветила долину чистая луна. Костя подошел к загону и заглянул через изгородь. Никого. Неподвижно стояла густая трава. Костя улыбнулся: «Все попрятались!»

Недалеко от избушки, около самого ручья, стоял Соколик. Он наелся и дремал. Костя погладил его:

— Спи, милый!

Дверь избушки была открыта настежь. Сонное дыхание и легкий храп слышались в темноте на широких нарах. Костя подозвал Кобаса.

— Ложись здесь. Сторожи! — приказал он.

Кобас послушно лег у потухшего костра, около избушки. Костя осторожно поставил ружье в уголок и полез на нары.

«А завтра останусь один… Романыч стадо свое угнал в горы, — подумал он, и сердце его чуть-чуть сжалось. — Да, такие дела, однако!.. Не забыть бы им утром сказать, чтобы арык копали, не откладывали. Пусть бы так и вели с того места, где мы тогда наметили. Эх, жалко, что сам не могу!..»

Тихо было в тайге. Тихо было в горах. Весь мир спал. Только луна, поднимаясь все выше, задумчиво брела по небу, рассыпая блестки в траве, отражаясь в быстрой воде ручья, бросая четкие тени гор в долину и четкие тени деревьев на серебряную траву…

Рано утром, когда порозовело небо и потянуло холодком, Настенька проснулась и разбудила ребят. Быстро позавтракали вчерашней картошкой и уехали.

Костя остался в тайге с Кобасом и с кроликами. Но в первую минуту, когда повозка скрылась в лесу на той стороне Кологоша, Косте показалось, что он остался один.

В ТАЙГЕ

Возникало утро на вершинах гор. Разгораясь, с песнями птиц, с шелестом леса входил в долину богатый солнцем день. Иногда из-за горы внезапно появлялась тучка и пролетала над долиной, проливая на своем пути дождь. Молчаливая хвойная тайга гасила острыми верхушками вечерние зори, и знакомые созвездия снова загорались в ночном небе.

Проходили странные, безмолвные таежные дни — один, другой, третий… Костя не скучал. Раз пять или шесть в день он косил для кроликов траву, приносил им огромные вязанки и разбрасывал по загону. В загоне трава быстро исчезала, появились уже прогалины.

Кролики скоро освоились на вольном житье. Крольчихи принялись рыть норы для будущих детей, и Костя замечал, где и какая крольчиха готовит себе дом. Чтобы кроликам было куда спрятаться от полуденного солнца, Костя из сосновых веток устроил им длинные низенькие шалаши. Из толстых поленьев он выдолбил корытца и врыл их в землю в разных местах загона. В эти корытца он наливал кроликам воды — чистой, холодной воды из журчащего Кологоша.

В свободные часы Костя читал. Читал все, что удалось собрать у ребят, у Анатолия Яковлевича, у старого математика. В школьной библиотеке уже не было ничего не прочитанного, но одну уже прочитанную книгу — «Фрегат „Паллада“» Гончарова — он все-таки взял с собой.

Костя подолгу сидел с книгой Мичурина, раздумывал над его опытами, изучал нарисованные там яблоки, груши, вишни, подмечал особенности сортов — их формы, оттенки, характеры, возможности, привычки… Читал книги сибирского садовода Яковлева, читал и перечитывал статьи сотрудников Лисавенко, которые печатались в газете «Звезда Алтая» и были собраны женой Анатолия Яковлевича.

Иногда он подолгу сидел над раскрытой книгой, думал. Какие-то неразрешимые вопросы лезли в голову:

«Вот иногда с весны завернет засуха, а тучи идут мимо, и человек не может их остановить. И почему он не может заслониться от морозов, которые налетают то весной, то осенью и все губят? А из-за этого сколько лежит в долинах черной земли, и лишь берут с этой земли одни покосы… Вот заимка наша — разве не хороша! Склоны отлогие, солнечные. Лес. Вода… Почему бы здесь не цвести большим садам? Вот пришла весна, и все бы здесь зацвело розовым цветом и белым цветом — вся долина, до краев, вдруг так бы вот и засветилась! А пришла бы осень — было бы здесь полно яблок, и груш, и разных ягод… А у нас что? Трава… тайга… Пастбища, трава — и все. А на такой земле и хлеба могли бы родиться невпрокос! Но вот климат… Трудно, трудно расти здесь садам, даже и мичуринским. А что бы в наших долинах было, если бы сюда морозы не налетали!.. И почему ученые об этом не подумают? Если бы подумали как следует, то, уж наверно, что-нибудь придумали бы!..»

Здесь же, около кроличьего загона, под однообразный говор Кологоша он впервые прочел «Занимательную геохимию» Ферсмана. Таблица Менделеева, которую он заучивал в классе без особого интереса, теперь вдруг ожила. Она, как магический ключ, открыла перед его глазами тайны гор. И, отправляясь с литовкой накосить травы, он останавливался и подолгу глядел на горные вершины, заросшие лесом, плотно укрытые травой, замкнутые, молчаливые, не тронутые ни киркой, ни лопатой.

Что там, в их недрах? Может, там скрыты чистые кристаллы аметиста и хрусталя; может, залегает руда, сверкающая крупинками золота; может, там хранятся массивы зеленого малахита и сияющих мраморов, как на Урале или в Кузнецком Алатау? Кто знает, какие еще богатства хранятся здесь, на их школьной заимке у Кологоша… Разузнать бы! Разведать бы!.. Сколько работы на свете, интересной и нужной!

И тут же, по неизменной памяти сердца, мысли его снова возвращались к маленькому саду у подножия Чейнеш-Кая.

Костя лежал в прохладной траве возле загона. Глаза его глядели куда-то поверх книги.

«А что-то сейчас там? Привезли новые яблоньки или нет? Посадили или нет? Может быть, как раз сегодня сажают… Эх, сбегать бы посмотреть!»

И, словно наяву, увидел он свою родную Чейнеш-Кая, огромную и прекрасную, и белый дом у ее подножия, и пестрые платья и цветные рубашки школьников, мелькающие среди зелени… и круглую алтайскую шапочку с малиновой кисточкой, сдвинутую на левую бровь, и узкие лукавые глаза, черные-черные — чернее, чем самый черный чернослив…

«Уехала, наверно, — думал Костя. — Пускай! Жалко, с Яжнаем не повидался. Эх, жалко! А Чечек, однако, даже и проститься не пришла… Ну да пускай! Пускай едет. Ей что? Настоящий бурундук — прыг, скок! Разве с таким человеком можно дружить? Разве на такого человека можно надеяться?.. Да еще и упрямая какая: сама виновата и сама же сердится… Ну да пускай, на доброе здоровье!»

Кобас, который лежал рядом, вдруг приподнял голову и насторожил острые уши.

— Ты что? — спросил Костя. — Кого слышишь?

В тайге было тихо. Только ветер шумел по вершинам так же ровно и глухо, как шумит большая Катунь… Костя положил руку на лобастую голову Кобаса:

— Кобас, а почему у тебя черные пятнышки над глазами? Это у тебя брови, что ли? И нос у тебя черный, а сам весь желтый…

Но Кобас, чуть-чуть улыбнувшись Косте глазами, снова скосился куда-то в сторону Кологоша… И вдруг вскочил, отрывисто залаял сквозь зубы, завертел хвостом, бросился к ручью, через который пролегала дорога.

«Что это он, однако? — удивился Костя. — Надо, пожалуй, ружье взять… — И тут же вспомнил: — Вот дурак! Да сегодня же мне тетя Стеша продукты привезти должна. Это же, наверное, она и едет».

Костя спустился к избушке. Лицо его просияло. Конечно, можно разговаривать и с Кобасом и с кроликами, но без человеческого голоса все-таки долго не проживешь! И главное — он сейчас все узнает: как дома, как в колхозе, что с их школьным садом… Много ли яблонек погибло?.. И ездили ли за саженцами в Горно-Алтайск?.. Тетя Стеша, конечно, все это знает…

Широкие кусты закрывали дорогу, но Костя уже слышал мерный шаг лошади, треск сухих сучьев под колесами. Вот уже и дуга, знакомая школьная темно-красная дуга замелькала среди веток. А вот и Соколик идет, помахивая гривой и упираясь передними ногами, чтобы не раскатить с горы возок… И вдруг тоненький задорный и радостный голос зазвенел над Кологошем:

— Кенскин! Кенскин! Кенскин!..

Костя сбежал к ручью, не веря своим ушам:

— Чечек?

Чечек стояла в повозке, туго натянув вожжи. Увидев Костю, она пустила Соколика рысью. Гремя повозкой, Соколик промчался с горы, пробежал через ручей, поднимая высокие брызги, и, с разбегу вынеся повозку на бугор, остановился около избушки. Чечек спрыгнула с повозки:

— Эзен[6], Кенскин!

У Кости светились глаза, но ответил он сдержанно:

— Здравствуй!

А Чечек не хотела замечать этой сдержанности. Она подбежала к Косте, шаловливо сдвинула на одну бровь свою шапочку и, смеясь, заглянула ему в глаза:

— Якши-якши ба[7], Кенскин?

— Ничего, якши, хорошо живу! — И не выдержал, улыбнулся. — А ну тебя, бурундук!

Чечек рассмеялась, захлопала в ладоши. Потом вприпрыжку, вперегонки с Кобасом подбежала к повозке:

— А гляди, чего я тебе привезла! Вот сало — матушка прислала, вот яйца в кошелке, вот бидончик молока. Хлебушек матушка испекла…

Костя, распрягая лошадь, поглядывал на Чечек. Ну конечно, все забыто: ссоры, разлад, огорчения…

Пока он спутывал лошадь и убирал сбрую, Чечек заглянула в избушку:

— А как ты тут живешь? А это твоя постель? А это печка — ты тут обед варишь? И на костре варишь?.. А в избушке у тебя стола нет, ты, как наша бабушка Тарынчак, без стола живешь!.. А, у тебя стол вот где, на улице! Даже скамейки стоят! Кенскин, давай сейчас картошки с салом нажарим…

— Сейчас нажарим, подожди, — сказал Костя. — Ты, однако, сядь, притихни немножко.

Чечек живо уселась на старый обрубок у костра:

— Сижу, притихла!

Костя сунул горящую кору под сложенные поленья:

— Сейчас картошки нажарим и чай вскипятим. Ты только сначала скажи мне: за яблоньками ездили?

— Ездили, Кенскин. И я ездила… А что я видела! Какие там яблоньки!.. Они цвели, Кенскин. Они все цвели! Ты не веришь? Все, все цвели! Весь сад был розовый, весь сад, Кенскин!

— Ну, подожди, подожди… Саженцев нам дали?

Чечек широко открыла глаза:

— Саженцев? А зачем? Зачем нам саженцы, Кенскин?..

Вдруг она звонко и счастливо рассмеялась:

— Да, ты же еще и не знаешь ничего! Ведь наши-то яблоньки не погибли! Даже ни капельки не погибли!

Костя, боясь поверить, смотрел на Чечек. Чечек, радуясь его изумлению, захлопала в ладоши:

— Да, да, не погибли! Ничуть не погибли! Мы на другой же день поехали в Горно-Алтайск к Лисавенко. Я и самого Лисавенко видела. Он в очках. И добрый: как взглянет сквозь очки, сначала забоишься, а он возьмет и улыбнется. И разговаривал с нами, все рассказывал: как лучше сажать, как белить их надо, как обрезать… Обещал сам к нам приехать: хочет посмотреть наш сад…

— Ну подожди, — прервал ее Костя, — ты скажи: а как же оказалось, что наши яблоньки не погибли? Они тогда и обвисли и почернели даже…

— Ну вот, почернели, а не погибли! Мы все это рассказываем Лисавенко, а самим совестно, что сад не уберегли… И садик жалко — чуть не плачем. А Лисавенко улыбнулся и говорит: «Нет, не погиб ваш сад! Весенние морозы нашу яблоньку погубить не могут. Весной яблонька тогда может погибнуть, если ее зимой мороз погубит. А наши сорта такие, что и зимнего мороза не боятся!» И еще он нам говорит: «Ничего, не горюйте, эти листики завянут, а через недельку новые вырастут. Из запасных почек новые листики зазеленеют, и яблоньки снова будут растет… будут растут…»

— Будут расти!.. Ну и что? И зазеленели?

— Зазеленели! Зазеленели, Кенскин! И мы их поливали, каждый день поливали. А теперь ребята начали проводить арык из Гремучего прямо в наш прудик.

— Начали арык? Вот здорово! Эх, а я тут сижу с этими кролями. А садик-то, значит, снова зазеленел? Вот дела, однако! Вот пускай и народ теперь посмотрит, что это такое — мичуринские сорта!

Костя был счастлив.

— А мои яблоньки тоже зеленеют, — сказала Чечек. — Все четыре, Кенскин!

— Вот и хорошо. Только ты смотри ухаживай за ними как следует. Следи, как бы тля не напала — знаешь? Такие зеленые букашки. Если нападут, сейчас беги к Анатолию Яковлевичу — надо табаком промывать, а то они все побеги пожрут… И за побелкой следи и за подрезкой… Эти яблони — уж очень они капризные, уж очень они нежные! Их знаешь как любить надо!..

— А я их люблю, Кенскин! Я же их люблю!

— Ну да, а потом скажешь: «Прутики, прутики»!

— Какие прутики? Ты знаешь, как они цветут! Меня из сада никак вытащить не могли. А ты говоришь «прутики»!

— Ах, вот что: это, оказывается, я говорю!

— Ну ладно, ну ладно… Ну давай же картошку жарить! Смотри, как огонь разгорелся… Давай сковороду, я сейчас сала нарежу… И картошку давай!

Чечек живо начистила картошки, вымыла ее в ручье и, нарезав кружочками, разложила на сковородке вместе с кусками сала.

— Слушай, Чечек, — сказал Костя, подкладывая в костер сучьев, — а как это ты вдруг приехала? Я думал, ты уже давно дома. Разве Яжнай еще не был? Или он один уехал?

— Нет, он еще не был, — ответила Чечек. — Он еще учится. Прислал письмо — скоро приедет, тогда поедем с ним домой… А твоя матушка сказала: «Чечек, зачем ты будешь одна в интернате жить? Все твои подружки уехали. Одной тебе плохо. Иди ко мне!» А Марфа Петровна сказала: «Пускай Чечек у меня живет, я одна!» А твой батюшка сказал: «Нет, пусть у нас живет, уж она у нас привыкла». Вот я и стала у вас жить. А скоро Яжнай приедет… Кенскин, поедем с нами в наш поселок, а? С Яжнаем рыбу ловили бы, на журавлей бы поглядели…

Костя усмехнулся:

— Вот так! Всё брошу — и поеду! И кролей, и дом, и работу… Что же я, маленький — куда захотел, туда и отправился? Ведь у меня теперь дела…

— Ну да, дела! Просто тебе туда не хочется!

— Ага, не хочется… А когда это ты, Чечек, научишься сначала думать, а потом говорить?

После обеда Костя и Чечек пошли кормить кроликов. Чечек влезла в загон:

— А почему загон на голом месте сделан? Почему тут трава не растет?

— Ну как — не растет! — ответил Костя. — Да это же они всю траву выгрызли!

Чечек тихонько прошла по загону. Кролики не обращали на нее внимания. Они бегали по каким-то своим делам, подбирали привядшую траву, оставшуюся от завтрака, спали, растянувшись во всю длину, или нежились на солнышке, перевернувшись на спину и приподняв лапки над белыми животами.

— А их тут не очень много, Кенскин!

Костя перевалил через изгородь большую вязанку свежей травы:

— Вот сейчас увидишь, как их не много…

Костя и Чечек растащили траву охапками по всем углам загона. И вдруг — откуда только взялись! — в загоне оказалось полно кроликов: и большие, и средние, и маленькие, и совсем крошечные, и голубые, и темные шиншиллы, и рыжие кенгуровые… Они тотчас набросились на траву.

— И вот так раз пять в день или шесть! Всё до травинки подберут!

— Кенскин, а где они спят?

— Сначала в траве прятались. А теперь соберутся все в кучу и спят. Большие с большими — своей кучкой, а маленькие — своей. Прижмутся друг к дружке и спят. А другой раз чего-нибудь испугаются — бурундук прыгнет или какая птица ночная крикнет страшно, — тогда сразу разбегутся и исчезнут. Ну, ни одного не найдешь! А когда убегают, то задними лапами хлопают, как в барабаны. Это они своих врагов пугают!

— Кенскин, а волки приходят?

— Нет. Человека чуют. Иногда слышу — кто-то близко в лесу ходит, крадется… А потом, однако, уходит…

Тихий светлый день медленно брел по тайге. Неподвижно лежало солнце на зеленых склонах долины. Маленькие сквозные облачка светились над горами.

— Чечек, тебе ехать пора.

— Нет, еще не пора, Кенскин. Пускай Соколик погуляет.

— А пойдем водопад смотреть? Ты наш водопад видала?

Чечек вскочила:

— Ай, пойдем, Кенскин! Ай, пойдем, я этот водопад никогда не видала!

Перелезая из загона через изгородь, Костя заметил, что в корытцах мало воды.

— Ну ладно, приду с водопада — тогда налью!

По глухой и сырой тропе вдоль Кологоша Костя и Чечек отправились к водопаду. Ручей часто пересекал тропу, и тогда, сняв тапочки, они вброд переходили по ледяной воде. Березы и лиственницы, разбросанные по склонам, убегали высоко вверх. Среди них, на зеленом бархате трав, ярко белели, словно букеты, большие дудники.

Чем дальше уходила тропа, тем круче становились склоны, сдвигаясь в ущелье. И все выше и гуще поднимались травы над тропой — красноголовый чертополох, синяя луговая герань, медовая кружевная таволга… Костя, оглядываясь, не видел Чечек в этой заросли. Только головки цветов качались там, где она проходила, да слышался звонкий голос вместе с журчаньем ручья.

— Я здесь, Кенскин! Я иду-у-у!

Еще выше поднялась трава. Здесь, на уступах, качались высокие пестрые саранки и кое-где светились яркие желтые огоньки. Ручей становился все бурливее.

Около угрюмой, обнаженной скалы, напоминающей отвесные стены какого-то замка, Костя остановился, подождал Чечек.

Чечек подошла с тапочками в руках и с охапкой цветов:

— Ты что, Кенскин?

Костя поднял руку:

— Чу!.. Слышишь?

Чечек прислушалась:

— Да, слышу. Это водопад шумит.

Водопад был небольшой, но очень красивый. Сильная струя, бьющая прямо из скалы, разливалась по широкому плоскому камню, подернутому зеленью, и оттуда падала прозрачная сверкающими каскадами. Ниже такие же плоские и зеленые камни подхватывали, словно в пригоршни, падающую воду и, не в силах удержать, роняли ее вниз отдельными струями. Эти струи, падая с большой высоты, соединялись внизу и бежали по ущелью гремучим ручьем Кологоша. Водопад звенел и сверкал, он был весь из хрусталя и малахита, весь из блеска и музыки…

— Давай влезем наверх, посмотрим, как вода бьется?

— Давай!

Чечек и Костя живо взобрались на гору, цепляясь за длинную, густую траву. Тут они разглядели, откуда бьет вода — из небольшой круглой пещерки недалеко от вершины. Они уселись около самой воды на мягких, мшистых выступах.

— Кенскин, а здесь рыбы не бывает?

— Не знаю. Не видел.

Костя поглядел вверх, на Чечек, которая сидела на самом высоком выступе:

— Чечек, а почему ты никак не научишься меня как следует называть?

— А как же, Кенскин?

— Ну что это за «Кенскин»? Скажи: Константин. Неужели не выговоришь? Ну, говори «Костя», как все говорят.

— Костя… — повторила Чечек. — Костя, Костя… Слушай, Кенскин, мне так не нравится!

— Ну, зови Константин. Ну: Константин.

— Конн-станн-тиннн-тиннн… Конн-станн-тинн!.. Кенскин, ты слышишь? У тебя имя — как струны! Как струны у Настенькиной гитары: Конн-станн-тинн!.. Тинн!.. Кенскин, правда похоже? Ой, какое у тебя имя хорошее!

Костя не отвечал. Он с улыбкой слушал, как в устах Чечек звучит его имя, и смотрел, как одна маленькая струйка, падая на зеленый камень, разбивается в серебряную пыль. Потом взглянул на солнце и встал:

— Чечек, пора! Тебе надо ехать.

Костя проводил Чечек далеко за Кологош, до самого перевала, где на гребне стоят опаленные молнией лиственницы.

— Якши болсын[8], Кенскин! До осени, — сказала Чечек.

— До осени, Чечек!

Они помахали друг другу рукой. Костя долго стоял около расщепленного молнией дерева, стоял, пока повозка Чечек не скрылась в чаще. И когда уже скрылась, он все еще стоял и ждал чего-то. И уже издалека до него долетел тоненький голосок:

— Якши болсын!..

Тоненький голосок, неясный и далекий, как эхо…

— До осени-и-и! — крикнул Костя.

Темнеющая долина, заросшая лесом, приняла его голос и не ответила больше.

Вдруг Костя хлопнул ладонью себе по лбу: «Эх, что же это я? Пора кролей кормить! И воды у них было мало… Стою тут, как дурак!»

И он бегом помчался на заимку.

КТО БЫЛ?

В этот вечер Костя долго не ложился спать. Он сидел у костра с заряженным ружьем, размышляя о том непонятном, что произошло.

В заимке кто-то был. Когда Костя вернулся, проводив Чечек, кроличьи корытца были полны свежей воды и охапка накошенной травы лежала в загоне там, где он ее не клал. Ему вспомнилось, что так уже было… На второй или на третий день после его переселения на заимку ему показалось, что около загона кто-то был: сломана ветка на иве, набросано сено на крыши кроличьих шалашиков. Но тогда он подумал, что, наверно, ветку на иве он сломал сам и не заметил… А сено?.. Ну, может, ветром надуло или кролики натаскали… Кто мог прийти на заимку? Если Костя отлучался, Кобас сторожил загон. А Кобас ни разу не лаял.

А может, и правда ветку на иве сломал он сам? А может, и правда сено надуло ветром?.. Но вот кто налил сегодня воды в корытца?

— Кобас, а ты что молчишь? Ты кого видел здесь?

Кобас постучал хвостом.

— Ты никуда не уходил? Нет?

Кобас, взглянув на него темными ласковыми глазами, еще постучал хвостом.

— Я знаю, ты никуда не уйдешь…

Костя вдруг засмеялся: «Тоже, сижу думаю? Да это, однако, все она управилась! Пока я за лошадью ходил да пока запрягал… Ну конечно же, она… А я-то тоже…»

Все стало просто и ясно. Костя поужинал, покормил Кобаса и, еще раз обойдя загон, улегся спать. Тихо и спокойно прошла ночь. Костя смеялся во сне — Чечек звала его, и его имя звенело, как струны: «Конн-станн-тиннн-тинн…»

А наутро Костя увидел, что два темно-голубых шиншилла пробежали через полянку и скрылись в зарослях ивняка на берегу Кологоша.

Костя протер глаза. Что это? Может, он еще не проснулся? Может, ему снится?..

Но надежда на то, что это снится, тотчас исчезла. Большой рыжеватый кролик сидел под кустом ивы и усердно обгрызал тонкую веточку. Вот он, к чему-то прислушиваясь, насторожил уши, вот поглядел на Костю, часто двигая мордочкой, и снова принялся за ивовую ветку.

Пот выступил на лбу у Кости: «Вылезли! Разбежались!..»

Не чуя земли под ногами, он бросился к загону и сразу, еще издали, заметил слегка отвернутый горбыль. В щелку, нюхая воздух, просунулась подвижная кроличья мордочка.

Костя поставил на место горбыль. Он сбегал в избушку за лопатой, прикопал этот горбыль. Обошел вокруг всего загона, проверил изгородь. Изгородь была не тронута.

Кто отвернул горбыль? Может, Чечек, когда наливала воду, решила, что через изгородь трудно лазить, и сделала себе щель? Но если сделала, то хоть закрыла бы как следует!.. А теперь вот убежали кролики! Сколько их убежало? Как их поймать теперь?

Костя пошел на берег Кологоша, где прятались его голубые шиншиллы. Он попробовал подманить их овсом — кролики не подходили.

Костя в отчаянии вернулся к избушке.

— Кобас, — сказал он, глядя прямо в глаза своей собаке, — сторожи! Слышишь? Никуда не уходи. Никого не подпускай. Я приду!

Костя спрятал ружье, затушил тлевший костер, дал Кобасу кусок хлеба и побежал домой, в школу — звать ребят на помощь. Одному ведь все равно не поймать кроликов в тайге!..

Школьный двор встретил Костю мирной солнечной тишиной. Из школьных окон глядели яркие цветущие герани и фуксии, но окна были заперты и на белой двери висел замок. Костя заглянул в сад, не утерпел — пробежал к посадкам. Вот они стоят: яблоньки, новые яблоньки!.. Стоят, зеленеют. Земля кругом взрыхлена. Овощные грядки прополоты, и на каждом участке столбик с этикеткой: «Пятый класс. Коля Рукавишников»… «Мая Вилисова, шестой класс»… «Катя Киргизова»… «Алеша Репейников»… Множество имен на деревянных дощечках. Казалось, что ребята только что были здесь, работали, окапывали, пропалывали, бегали, болтали, смеялись… Сад был тих, и ни одного голоса не слышалось. Только по-прежнему шумела Катунь и прекрасная Чейнеш-Кая, украсившая зеленью свои лиловые скалы, стояла так же задумчиво в своем мохнатом зеленом венке.

«Где искать ребят? Наверно, все в поле, на прополке яровых. Хоть бы кого-нибудь встретить!»

Костя побежал к Марфе Петровне, но и на ее дверях висел замок. Около школьного пруда Костя увидел двух ребятишек: Васю Калинкина и Толю Репейникова, младшего братишку Алеши.

— А без тебя хариусов в пруд пустили, — сообщили они Косте. — Пять штук!.. Вон плавают!

— Ребята, — сказал Костя, — бегите зовите Алешу! И если еще кого увидите — зовите сюда. Только скорее! У нас беда случилась!

Ребятишки побежали искать Алешу, а Костя пошел к Анатолию Яковлевичу.

Директор и двое юннатов-пчеловодов возились с ульями.

Анатолий Яковлевич, ни о чем не спрашивая, тут же послал за ребятами — позвать всех, кто не ушел в поле. Ждать пришлось недолго. Один за другим школьники прибегали к крыльцу Анатолия Яковлевича. Был как раз обеденный перерыв.

Все ребята, работавшие на прополке, пришли домой и, услышав, что их срочно зовет Анатолий Яковлевич, бросали все свои дела и бежали к нему — Никита Зверев, Семушка, Нюша Саруева, Алеша Репейников, Андрей Колосков, Катя Киргизова. Прибежала и Чечек, испуганная и встревоженная:

— Что случилось? Что случилось? Ведь вчера все было хорошо, что же случилось?

— Ребята, — сказал Анатолий Яковлевич, — кто свободен, бегите в Кологош. Там кролики убежали, надо облаву сделать.

— Как убежали? — удивился Ваня Петухов, который только что помогал Анатолию Яковлевичу ставить улей. — Да ведь там изгородь с человека ростом! Неужели подкопались? Не может быть!

— Нет, не подкопались, — холодно ответил Костя.

— А хоть бы и подкопались! — сказала Ольга Наева. Она тоже прибежала, бросив белье на ручье. Хоть Ольга уже была и не школьница, школьные дела были по-прежнему близки ей. — А хоть бы и подкопались! А сторож на что? — сказала она. — Значит, плохо глядел!

— Вот, на Алешку говорили — кроликов распускает, — подхватил Зверев. — А сами тоже… Алешка, а ты что молчишь?

— Подождите, — сказал Анатолий Яковлевич. — Ты, Костя, говоришь, что не подкопались? Так как же они могли убежать?

Костя молчал, сдвинув брови.

— Никогда не поверю, что Кандыков плохо глядел, — сказал Ваня Петухов. — Тут что-то не так… Может, к тебе кто из ребят прибегал?

— Вчера к нему Чечек ездила, хлеб возила! — крикнула Нюша Саруева. — Может, она нечаянно выпустила…

Все обернулись к Чечек. Чечек отрицательно затрясла головой:

— Что вы! Я не выпустила! Я их никуда не выпустила, только покормила.

— А Чечек разве сознается?

— Почему не сознаться? Она пионерка!

— Ну, что же ты скажешь, Кандыков, — спросил Анатолий Яковлевич, слегка нахмурясь. — Что ты предполагаешь?

— Не знаю, — не поднимая глаз, ответил Костя, — не могу понять.

— Значит, ты будешь отвечать.

— Да, конечно, я буду отвечать.

— Нет, — вдруг крикнула Чечек, — это я буду отвечать! Это я кроликов выпустила!

Ребята зашумели:

— Ну, так и есть!

— Уж Чечек не утерпит, чтобы не набедокурить!

— Только людей под беду подводит!..

— Зачем же ты это сделала, Чечек? — спросил Анатолий Яковлевич.

— Да я нечаянно… — запинаясь, ответила Чечек. — Ну, ушла, а калитку закрыть забыла…

— Стой! — крикнул Петухов. — Это все неправда! Как это ты, Чечек, забыла калитку закрыть, когда там и калитки-то вовсе нет никакой?

— Чечек, говори, как было, — вмешался Андрей Колосков, — не путай. Это некрасиво. А то придется поставить о тебе вопрос на совете отряда.

Чечек растерянно взглянула на Костю:

— Ну, я… ну, я не знаю тогда… Ну, выпустила — и все! Я выпустила — я буду отвечать!.. Костя совсем не виноват, совсем не виноват!

В голосе ее зазвенели слезы, но Чечек не заплакала, только глаза заблестели еще больше.

— Это я буду отвечать, — вдруг сказал Алеша Репейников, который до сих пор сидел молча и только теребил какую-то травинку да краснел.

Ребята ахнули в один голос:

— Еще один!

— Чудеса творятся!..

Костя вдруг внимательно посмотрел на Алешу:

— А, так, значит, это ты кролей навещал? Значит, это ты?

— Я очень об них соскучился… — начал Алеша, виновато приподняв белесые брови. — Ну вот и бегал…

— Ты два раза был? — спросил Костя.

— Два, — удивившись, подтвердил Алеша. — Один раз — дней пять назад, другой раз — вчера. Ты разве заметил?

— А ты думал — нет?

— Я же их только покормил…

— А зачем горбыль отодвинул?

— Ну, заторопился как-то… Я его закрыл. Да, может быть, плохо… Гляжу — вы с Чечек идете от водопада. Я и убежал.

— Ну и наделал глупостей! — сказал Анатолий Яковлевич. — Надо тебе прятаться было? Зачем это? Глупое самолюбие, и больше ничего. А из-за тебя, видишь, сколько людям неприятностей!

— Надо бы идти! — напомнил Костя. — Пока недалеко убежали…

Ребята повскакали:

— Пошли, ребята! Пошли! Мы их сейчас окружим — и всё!

— Ребята, хлеб берите, проголодаемся!

— И картошку!

— Картошка у Кости есть — сварим!..

Чечек не сразу поняла, что произошло. Алешка бегал на заимку?..

Она незаметно подошла к Косте:

— Ты знал, что Алешка на заимку бегал?

— Нет, я знал, что кто-то был… Но не знал, что Алешка.

— И никто не знал?

— Нет, никто.

— Тогда, значит, он глупый: сам про себя рассказал!

— Значит, и ты глупая: на себя наговорила чего не было!

— Я? Ишь ты! Я-то не глупая. Я хотела, чтобы лучше пусть мне будет плохо, а не тебе… Вот еще! Это только ты говоришь, что я никакой не друг…

— Ну, ты друг, это я вижу. Но и Алешка, значит, тебе тоже друг — не хотел, чтобы ты за его вину отвечала… Понимаешь ты хоть что-нибудь, бурундук?

— Хо! Алешка — мне друг!

— Почему же нет? Значит, друг.

— Это Алешка-то?

— Конечно. И настоящий пионер… Ты вот на свободе обдумай все это хорошенько. А сейчас пошли. Некогда!.. Ребята вон уже побежали.

— А я тоже с вами пойду! — закричала Чечек. — Только к твоей матушке за хлебушком сбегаю.

Но едва Чечек спустилась по школьной лесенке на дорогу, как маленькая соседская Анюта закричала ей, махая рукой:

— Эй, Чечек, Чечек, беги скорее! Там за тобой Яжнай приехал!

ДОРОГА В ГОРЫ

Машина, великолепный пятитонный бензовоз, шла в Усть-Кан. Ровным ходом летела она по тракту, ровным гудом гудел ее мощный и безупречный мотор. Она легко, без малейших усилий брала подъемы, непринужденно огибала выступы скал, осторожно, словно разумное существо, спускалась на крутых поворотах и, вылетев на отлогий склон, мчалась, будто ликуя, будто любуясь своей силой, своим бесшумным ходом.

В широкой кабине, на коричневом кожаном сиденье, рядом с шофером сидели Яжнай и Чечек. Яжнай разговаривал с шофером. Шофер рассказывал о своих поездках, о дорожных приключениях. Яжнай рассказывал о техникуме, о городе Барнауле, о своих занятиях.

Чечек не слушала их разговоров. Счастливая и притихшая, она не отрываясь глядела по сторонам, широко открыв свои черные глаза. Как хорошо мчаться на таком вот железном коне по гладкой дороге! На таком коне, у которого сердце не устает, но кажется, что этот конь летит на могучих крыльях и хоть на край света будет мчаться — не задохнется и не запалится! Как хорошо! Мчишься, а горы огромными, громоздкими вереницами идут тебе навстречу, пропускают тебя и остаются позади. А навстречу — еще горы и еще горы: высокие и крутые, острые и округлые, поросшие сосной и березой…

Дорога шла по берегу Катуни, пробегала по краю обрыва, над кипучей широкой водой. Иногда река вдруг разбегалась на два рукава, а потом сливалась, оставляя посередине островок. И Чечек казалось, что деревья на этом острове дрожат от страха, глядя на стремительно бегущую воду, которая окружает их.

Чечек видела скалы, поднимающиеся прямо из воды, угрюмые, поросшие соснами, и голые скалистые обрывы… Когда шоссе уходило от реки, то река издали казалась совсем белой среди дремучих гор. Потом оно снова подходило к самому берегу, и видно было, как кипит вода вокруг черных огромных камней. И тогда Чечек хватала Яжная за рукав и кричала:

— Яжнай, гляди! Это, наверно, здесь Сартак-Пай мост строил!

— Нет, это не здесь, — каждый раз отвечал Яжнай. — То место ближе к Чемалу.

О Сартак-Пае много рассказывала Чечек ее бабушка Тарынчак. Вот какой богатырь был этот Сартак-Пай! Это он освободил из-под камней все алтайские реки, проложил им дорогу среди крутых, неподатливых гор. А Катунь-реку вывел на свет его сын Адучи. Сартак-Пай послал его на Белуху за Катунью, а сам указательным пальцем вел другую реку — голубую реку Челушман. Пока Сартак-Пай ждал своего сына Адучи, под палец его натекло большое озеро — Алтын-Коль. Потом прибежал Адучи, привел Катунь. А Сартак-Пай повел ей навстречу реку Бию. И слил их вместе и послал далеко на север, к Ледовитому океану…

Ох, и богатырь же был этот Сартак-Пай! Он мог разбить скалу надвое, мог схватить молнию. Но задумал один раз построить мост через Катунь и начал класть камень на камень, камень на камень… Достроил мост до середины, а мост и рухнул! Рассердился Сартак-Пай и бросил все эти камни в Катунь. Так они и сейчас лежат там, черные камни, а вокруг них кружится и бурлит бешеная белая вода…

Длинный светлый деревянный мост показался вдали. Шоссе сворачивало на этот мост.

— Яжнай, а что я думаю… — сказала Чечек. — Сартак-Пай моста не сумел построить, а наши люди построили! Как же так? Разве наши люди сильнее, чем богатыри?

— Наверно, посильнее! — засмеялся Яжнай.

— Э, Яжнай, а Сартак-Пай умел молнии ловить!

— Вот редкость! А мы молнию не ловим? А что же у нас в электрических лампочках горит?

— О! Вот если бы Сартак-Пай встал из могилы, а тут уже и мосты построены!.. А он таких коней, как эта машина, делать не умел — правда, Яжнай?

Но Яжнай не слушал Чечек.

— Вот Усть-Сема, — сказал он, — гляди! Речка Сема впадает в Катунь. Видишь, какая вода темная?

Откуда-то с берега Семы сквозь сосновый лес вдруг долетели звуки пионерского горна. Замелькали белые домики.

Чечек высунулась из кабины:

— Что это там? Пионеры?

— Пионерский лагерь, — сказал шофер. — Пионеры из Горно-Алтайска живут.

Машина пролетела мимо. И снова горы, а за горами еще горы. Только уже не шумела около тракта Катунь — тракт ушел от нее в сторону. Лишь журчала узенькая, синяя с чернью речка Сема, то скрываясь в кустах, то снова сверкая на солнце.

Миновали Камлак — богатый колхоз, славившийся в округе своим крепким хозяйством и большой плантацией хмеля, приносящей тысячные доходы.

Миновали Мыюту, миновали Чергу. Это здесь, в Черге, школьники со своей учительницей Анастасией Петровной вырастили один из первых, один из лучших пришкольных яблоневых садов. Вот она, справа на бугре, эта школа; вот ее невысокая длинная крыша, и над ней, словно густое зеленое облако, широкие кроны сада…

От Черги дорога пошла все на подъем и на подъем. Тракт поднимался плавно и незаметно, но поднимался беспрерывно все выше и выше, сквозь зеленые луга и рощи хвойных деревьев.

Огромные стада овец, словно белые облака, медленно двигались по склонам гор. Иногда овцы спускались к самому тракту. И случалось, что какая-нибудь старая овца, ошеломленная видом машины, бросалась не помня себя через шоссе. И тогда полстада кидалось за ней, и все бежали, толкаясь, теснясь, и невозможно было прервать этот поток ошалевшей баранты. Шофер, ворча, останавливал машину и ждал, когда освободится дорога.

После Шебалина стали часто попадаться алтайские аилы. Чечек задумчиво глядела на них. То тут, то там стоит в долине одинокий шалаш, крытый корой лиственницы. В отверстие наверху идет дым. Иногда дверца приоткрывается, оттуда вылезают маленькие ребятишки и, кутаясь в овчинные шубейки, с любопытством глядят на идущую машину… Чечек становилось грустно: почему они живут еще в аилах, когда уже много людей на Алтае научились строить хорошие дома? Вот так живет и бабушка Тарынчак… Бабушка Тарынчак ни за что не идет жить в избу!

Дорога уходила все вдаль и все на подъем. Десятки километров пролетала машина, десятки и еще десятки… И лишь изредка встречались люди. Проедет верхом на лошади старая алтайка в овчинной шубе и с трубкой в зубах, и снова нет никого. Только стада овец и коров — огромные, бессчетные стада — проходят стороной и скрываются в тайге.

Несколько раз в пути менялась погода: то солнце светило, то брызгал дождь, оставляя на ветровом стекле бисерное покрывало. И чем выше поднимались в горы, тем становилось холоднее.

Яжнай достал из кузова шубейку Чечек и велел одеться. Ледяной ветер тянул с перевала. Моросил дождь. Угрюмо и неприветливо глядела тайга, низко повисло серое небо… Загудел и завыл ветер, посыпалась белая жесткая крупа… И сквозь летящую крупу над шоссе неожиданно поднялась широкая деревянная арка с надписью: «Семинский перевал».

— Вот как высоко забрались… — сказал Яжнай. — Чечек, у тебя в ушах давит?

— Немножко давит, — ответила Чечек, — и как-то все зевать хочется. А тебе?

— И мне тоже.

Из-под арки выехала встречная машина. Обе остановились. Шоферы оказались знакомыми, вышли покурить. Яжнай тоже подошел к ним. А Чечек, кутаясь в шубейку, выскочила из кабины посмотреть, какие цветы растут на Семинском перевале.

Тайга стояла тихая и неподвижная, сумрачно смотрели старые кедрачи. А луг был яркий и пестрый. Желтые и лиловые цветы неясно виднелись сквозь легкую белую метель.

Чечек отошла от дороги и радостно вскрикнула:

— Огоньки!

Это были ее любимые цветы — жаркие оранжевые огоньки. Чечек нарвала букетик и поскорее забралась в теплую кабину.

…После Семинского перевала начали спускаться. Понемногу миновали и снег и дождь. Начались крутые повороты. Шоссе петляло, чтобы смягчить крутой спуск. День понемножку угасал, наступал тихий, ясный холодный вечер. Горы расступились, в широкой долине показались крыши хороших, крепких построек.

Чечек протерла ладонью стекло и улыбнулась:

— Вот и домой приехали!

ДОМА

В стороне от центральных построек конного завода, у самого подножия горной гряды, виднелась длинная крыша большой конюшни: там стояли племенные жеребцы. Немного дальше расположился маленький поселок рабочих конного завода. В этом поселке жили и Торбогошевы.

Новенькие домики со светлыми окнами уютно примостились под высокой горой. Нежные пушистые лиственницы осеняли их крыши. Возле некоторых домиков, где-нибудь сбоку или На задворках, стояли старые аилы — корявые, уродливые шалаши, укрытые грубой корой… Рабочие-алтайцы переехали в новые дома, жили в них, но и аилов не бросали, не решались совсем отказаться от старого жилища. Летом ночевали там в прохладе, а зимой туда складывали какой-нибудь хозяйственный скарб.

Около дома Торбогошевых не было аила. Вместо него стоял новенький сарайчик с большим навесом, срубленный руками хозяина. А под окнами дома цвел палисадник, полный красных цветов марьина корня.

Уже вечерело, когда Чечек и Яжнай подошли к своему дому. Еще издали они услышали быстрый и звонкий говор своей матери.

Несколько женщин стояли у их крыльца, окружив мать, молодую круглолицую Баланку. Баланка держала в руках новенькую рубчатую, будто отлитую из серебра стиральную доску.

— Вот, вчера завхоз Петр Петрович привез из Горно-Алтайска! Ну что?.. Мне Анна Федоровна, наш профорг, говорит: «Ты возьми, Баланка, у меня доску, постирай попробуй!» Я взяла, попробовала — ай, хорошо! Совсем руки не болят. Гляжу, завхоз собирается в Горно-Алтайск. Я говорю своему Василю: «Василь, давай и мы купим доску?» А он говорит: «Давай купим». Вот и купили!

Женщины разглядывали доску, проводили пальцами по ее серебряным рубчикам:

— Ай, хороша!

— А как на ней стирать? — задумчиво сказала одна женщина. — Нам не суметь.

— Как это — не суметь? Вот еще! — возразила Баланка. — Это сначала так кажется, что не суметь! Кто захочет, так сумеет. А кто не захочет, никогда не сумеет. Вот хоть наша Эзе…

Смуглая узкоглазая Эзе лениво взглянула на Баланку:

— А что Эзе?

А вот то Эзе! Опять тебя вчера на собрании бранили. Почему вот у Ольги в избе чисто, у Тайчи чисто, у меня чисто, а у тебя грязно? Почему не моешь? Силы нету? Есть сила, ты молодая, здоровая! Не умеешь? А почему мы умеем? Тоже не в избах родились!..

Эзе слабо отмахнулась:

— А вам-то какая беда?

— «Какая беда»! — возмутилась Тайчи. — Разве нам это слушать каждый раз хорошо? Нам же за тебя совестно!..

— Эзен, эне! — звонко крикнула Чечек.

Все женщины разом обернулись, заулыбались смуглые лица, засветились глаза:

— Гости! Гости!

— Гости дорогие приехали!..

Баланка вся расцвела улыбкой и зарумянилась, как цветок марьина корня:

— Дети мои приехали!.. Сколько ждала! Что ж вы так долго, что так долго?.. — И, сунув на ступеньку крыльца свою новую доску, бросилась навстречу детям и обняла их обоих сразу. — Вот как долго не приезжали!..

Чечек первая вошла в дом.

Пахнуло свежестью чисто промытых полов и вечерней прохлады, льющейся в широко открытые окна.

Мать сейчас же собрала им пообедать. И Чечек, едва усевшись за стол, начала ей рассказывать, как жила в интернате, как сажали яблоньки, как Костина мать ее угощала лепешками, как Костя ее называл «бурундук», как она вступила в пионерский отряд и Костя стал ее звать Чечек и как они ходили с Костей на водопад, а кролики убежали…

Мать в конце концов, смеясь, зажала уши:

— Не могу все сразу слушать! Каждый день понемножку давай!..

А Яжнай сказал, покачав головой:

— Ну уж досталось, видно, Константину хлопот с этой болтуньей!

Яжнай стал расспрашивать мать о домашних делах, а она его — о Барнауле… Чечек посмотрела в окно, не идет ли отец. Включила радио — шла какая-то агротехническая передача. Потрогала цветы на окнах — ну, так и знала: опять поливать забывают! Полила цветы, достала свои куклы… Но тут же бросила их и побежала к отцу в конюшню, где он задавал лошадям корм. Отец очень обрадовался, увидев Чечек:

— Э, дочка приехала!.. И сынок приехал?.. Ученые люди приехали! Здравствуй, здравствуй, дочка!

Чечек принялась помогать отцу. Она таскала сено к денникам, но в денники входить боялась: жеребцы были строгие, беспокойные. Сейчас тут стояли только выездные и такие, которых обучали для бегов и скачек. Остальные ходили в тайге, с косяками маток.

Чечек поглядывала на лошадей сквозь деревянную решетку денника. Она узнавала их:

— А, это Инжир!.. Что, черный? Что, косматый? Как поживаешь?

Инжир глядел на нее огненным глазом из-под черной, как туча, косматой гривы.

— Отец, а ты не боишься? Гляди, он тебя зубом хватит!

— Не хватит, — спокойно отвечал отец, — лошадь никогда зря не хватит!

Чечек шла дальше. Вот темно-гнедой красавец Раскат. Ах, как умеет бегать этот Раскат, как он четко стучит копытами, а голову держит вверх и гриву гордо развевает по ветру!

Вот золотой кабардинец Богдыхан, нервный и тревожный. Он и в стойле не может стоять спокойно — переступает своими тонкими ногами и шевелит золотистыми ушами.

Вот молодой скакун Вальс. У него добрые, ясные глаза, и сам он весь словно бархатный. К нему Чечек, пожалуй, вошла бы, но он пуглив и сразу бьет копытом.

А вот еще одна скаковая лошадка — Кремень, ярко-рыжая, с белыми ножками. Чечек видела не раз, как Кремень берет препятствия и как тренер Николай Андреевич учит его ходить испанским шагом — вытягивая переднюю ногу. Это был шаг торжественный, церемониальный, но Кремень никак не мог научиться. А когда у него получалось, тренер давал ему сахару…

— Отец, а почему ты не боишься к ним входить? — спросила Чечек. — Я вот никаких лошадей не боюсь, а жеребцов боюсь — они злые! Смотри, смотри, как Богдыхан уши прижимает.

— Не боюсь я их потому, что они меня знают и я их знаю. Ведь к лошади тонкий подход нужен. К одной, например, надо войти, крикнуть на нее: «Стоять!» — она и замрет. Чувствует — хозяин пришел. А на другую так вот крикнешь — она повернется да и хватит тебя зубом. Значит, характер такой гордый. Ну, этой, может, надо сахару принести или овсеца. А третья любит ласку. Вот к Раскату войдешь и только скажешь ласково: «Раска-а-ат!» — и погладишь его, а уж он сейчас к тебе морду протянет и начнет тереться об руку или о плечо… Вот когда ты у меня будешь зоотехником или ветеринаром, то прежде каждую лошадь изучи и запомни: у этой такой характер, а у этой другой характер — ведь они у нас всякие бывают!

— Это Яжнай будет изучать… — тихо возразила Чечек.

В это время Яжнай вбежал в конюшню:

— Здравствуй, отец! Уже накормил? Ну, как лошади? Я дам овса Богдыхану… Смирно, Богдыхан! Ну!

Яжнай смело вошел в стойло к Богдыхану, который косился на него, прижав уши. Яжнай, не обращая внимания на его угрожающий взгляд, насыпал овса и положил руку на его крутую шею. Богдыхан затанцевал, но под рукой Яжная скоро притих и потянулся к овсу.

— Вот, дочка, видела?.. Яжнай будет хороший лошадник. Учись!

— Я не буду лошадником, — тихо сказала Чечек, — это Яжнай будет. А я — нет. Я буду совсем другое дело делать.

— О, совсем другое? А какое же это другое дело, дочка?

— Я буду сады сажать.

— Что?

— Я буду сады сажать, отец. Сады, сады! Я буду яблони сажать, чтобы у нас в горах тоже сладкие яблоки росли!..

Чечек в тот же день обежала весь поселок. Навестила соседей, повидалась с подружками, подралась с Петькой — ветеринаровым сыном: Петька щеголял перед ней на гнедом Ветерке и не дал прокатиться.

* * *

Пестрые, полные маленьких событий побежали дни. Чечек бегала вместе с Петькой и Катей, дочкой заведующего свинофермой, в дальние загоны, куда пригоняют на ночь свиней. Они смотрели, как шло по горам огромное стадо: и свиньи, и поросята, и большие свирепые хряки. Свиньи рыли землю, хрюкали, толкали друг друга толстыми боками…

Бегали и на овечью ферму, где в это время стригли овец. Смотрели, как рабочие электрической машинкой снимали с овец их пушистую шубу. После стрижки оголенная овца, жалкая и смешная, вскакивала на ноги и, жалобно блея, убегала в дальний угол загона, а на земле оставалась воздушная кучка белой шерсти.

И всем своим друзьям и всем знакомым Чечек без конца рассказывала о своей новой школе, о белом доме, который стоит у подножия Чейнеш-Кая, на берегу большой реки Катуни. И скоро уже на всем конном заводе знали, какой у них в школе строгий директор — строгий и добрый, и какая хорошая у них Марфа Петровна, и какие подруги у Чечек, и как долго Чечек думала, что Алешка Репейников — злыдня, а он и не злыдня вовсе, а даже хороший пионер…

Рассказывала она и о яблонях, которые цвели белым и розовым цветом, о садах, где созревают яблоки и груши, о своем школьном садике, зазеленевшем на берегу Катуни…

Но о чем бы ни рассказывала Чечек, она не забывала упомянуть о друге своего брата — Кенскине. И если верить словам Чечек, то не было на свете человека лучше, умнее и добрее, чем друг ее брата Кенскин Кандыков!

* * *

Июль уже отсчитал добрую половину своих дней, в Горно-Алтайске доцветали яблони и завязывались плоды, ребятишки гурьбой бегали купаться за город на реку Майму, а в горах люди ходили в овчинных шубах и в домах жарко топились печи. Дули ледяные ветры, и Чечек, плотно запахнув шубейку, долго смотрела, как на дальних вершинах крутилась снежная метель, оставляя среди зелени снежные сугробы.

Чечек стояла под серебристым дранковым навесом конюшни, смотрела, думала… Сколько гор у них на Алтае! Горы со всех сторон окружали поселок, а за горами еще горы — темно-зеленые, темно-синие, лиловые и самые далекие — голубые, тонкие, воздушные очертания голубых вершин — голубой Алтай.

А как будут расти здесь яблоньки, когда и летом по горам снег метет?..

Из конюшни вышел Петькин отец — ветеринар Павел Иванович. А по дороге от зернохранилища показался старый сторож Бадин-Яш.

— Холодно, Бадин-Яш! — сказал Павел Иванович. — Озяб ночью?

— Ничего, — добродушно улыбнулся Бадин-Яш, — еще мала-мала озябну!

— А ты скажи, Бадин-Яш, когда тепло будет? У людей лето, а у нас все ноябрь!

— Ишо мала-мала — и тепло будет. День, два, три — и тепло будет. Лето будет!

Чечек обрадовалась. Бадин-Яш сказал: скоро тепло будет, значит, и правда будет тепло. Бадин-Яш всегда все знает. Знает, когда кедровые орехи уродятся, а когда нет — еще зимой скажет. Все пастбища в тайге знает, тропки, ручьи. Директор конного завода, когда собирает совет насчет пастбищ, всегда и Бадин-Яша зовет. И больше всех слушает Бадин-Яша…

Чечек прибежала домой:

— Матушка, через два дня тепло будет! Поедем с тобою к бабушке Тарынчак!

— А как же я поеду, — сказала мать, — мы еще не кончила овец стричь! А потом на покос пойдем. Надо скоту к весне сена запасать — к весне скотина отощает, подкармливать будем. А то вдруг гололедица случится, снег льдом подернется — скотина снег раскопать не сможет, особенно овцы: у них копытца слабенькие, и будут ходить голодные… Вот тут опять сено нужно. Ну как же я, дочка, в горячую пору могу с фермы уехать? Я не могу, дочка. А ты, если хочешь, поезжай. Вот повезут продукты в бригаду, и ты поезжай.

— Ладно, поеду. Книжки возьму, бабушке читать буду.

— Э, бабушке читать! Бабушка русских книг не понимает.

— А я буду рассказывать!

— Ты будешь рассказывать, бабушка будет рассказывать — кто только у вас слушать будет? Обе рассказывать мастерицы! Ты вот мне почитай, я хоть послушаю, как ты читаешь.

Чечек взяла книгу, но, взглянув нечаянно в окно, вскочила:

— Легковая машина пришла! Вон, вон, около директорова дома остановилась! — и, схватив шубейку, выбежала на улицу.

Но минут через двадцать она вернулась:

— Так себе. Какие-то люди. Говорят — из Новосибирска. Хотели кино снимать, а не стали. Уехали… Давай я тебе почитаю.

Но мать уже собиралась на работу.

— А ты что ж, на них рассердилась? — улыбнулась мать.

— Конечно, — ответила Чечек, надув губы. — А что им у нас не понравилось? Уехали!.. А нам как хотелось посмотреть! Все ребятишки набежали. Мы же никогда не видели, как кино снимают.

— Еще увидишь, — сказала мать, — жизнь велика. Вымой посуду, дочка, а я в загон пойду.

У БАБУШКИ ТАРЫНЧАК

Как сказал Бадин-Яш, так и случилось: два дня дул ледяной ветер, два дня лежали на конусах гор тяжелые облака, а на третий день люди проснулись и увидели ясную, тихую зарю, услышали птичий щебет. Солнце засияло по-летнему и сразу согрело долину.

В этот день Чечек на повозке с продуктами ехала к бабушке Тарынчак. Как давно она не была в этой тихой долине, где стояли старые аилы коннозаводской бригады! Сытые лошади шли не спеша. Молодой рабочий — широкоскулый Антон — напевал тихонько и не погонял лошадей: день хороший, солнце греет — куда торопиться? Дорога шла по большой долине, засеянной рожью. Чуть заметный ветерок волнами проходил по густой, невысокой, еще зеленой ржи.

— Эх, рожь! — прервав монотонную песню, сказал Антон. — Уж пора бы в трубку закручиваться, а она от холода совсем застыла, росту нет…

И снова запел. Как ни застывают поля от холода, а все-таки отогреваются, и хлеба созревают помаленьку. Неровный климат в Горном Алтае, неверный… но борется с ним богатая черная алтайская земля. И борется советский человек! Острыми плугами вспахивает он землю, удобряет ее и навозом и минералами — разные химические удобрения стали применять люди… А сеют тоже не как придется, а лучшими сортовыми семенами засевают поля… И чего теперь только не растет в долинах: и рожь, и овес, и лен, и гречиха!.. Когда это было на Алтае?..

Вечерело. Над долиной сияло большое оранжевое солнце, и синие тени ложились от высоких лиственниц. Окруженные горами и густой хвойной тайгой, в долине стояли аилы — конусообразные шалаши, древние жилища алтайцев. Вот виден аил бабушки Тарынчак.

Чечек взяла вожжи из рук Антона:

— А ну-ка, пошли! Бегите скорей! Вот еще!..

Лошади прибавили шагу, пустились ленивой рысью. У крайнего аила Чечек соскочила с повозки:

— Бабушка, эзен! Как поживаешь?

Из открытой дверцы аила выглянула бабушка Тарынчак. Лицо у нее морщинистое, коричневое, из-под набухших век светятся веселые узкие, как щелочки, глаза. На ее круглой меховой шапке красуется черная кисть, а на плечи свешиваются жесткие черные косы. Бабушка вынула изо рта дымящуюся трубку и широко улыбнулась:

— Эзен, эзен, внучка! Вот как хорошо, что приехала! А я одна и одна… Старый Торбогош в тайге, редко домой приходит… Входи, садись, Чечек, поешь — мясо есть, сырчик есть… Чегень[9] хороший!

Чечек вошла в аил — как давно не была она здесь! — и уселась на полу, на упругой, густой шкуре дикого козла.

Посреди аила, в ямке, вырытой в земляном полу, жарко рдели крупные угли. Бабушка подбросила несколько сухих поленьев — вспыхнул огонь, и фиолетовый дым потянулся к отверстию, которое светилось на верху аила.

Светлое пламя озарило наклонные стены, черные от сажи, построенные из жердей и толстой коры. Чечек оглянулась кругом — все по-прежнему в бабушкином аиле. У одной стены стоит кадочка с кислым чегенем. Рядом висит привязанная к жердям полочка — там лежит хлеб, стоит посуда. Узкий деревянный ларь с мукой, а на ларе овчины, шкуры козлов, подушка — здесь спят гости. А бабушка Тарынчак, закутавшись в шубу, спит на земле около очага.

— Как поживаешь, бабушка? Как твои дела? — весело и ласково сказала Чечек, заглядывая ей в лицо. — Какие у тебя новости?

— Какие там новости! Рыжая корова недавно отелилась. Теперь у меня три коровы да три теленка… Пастухи обещали деду Торбогошу щенка привезти — буду приучать, чтобы коров домой пригонял, я старая становлюсь… Ну какие у нас новости! Вот еще — второй трактор к нам в бригаду пришел. Да еще недавно новую машину привезли: сама сено сгребает, широкий вал берет! Вся голубая, как цветок. А зубья серебром светятся! Красивая машина! И подгребает чисто, не то что волокуши наши…

— А говоришь — новостей нет! — засмеялась Чечек. — Вон сколько сразу наговорила!

— Э! — отмахнулась бабушка Тарынчак. — Ну что это, какие новости!.. Лучше ты расскажи.

— Вот ты как, бабушка! Так уж тебе это все, значит, не новости? Наверно, у тебя раньше здесь больше новостей было?

— Раньше? — Бабушка Тарынчак посмотрела на Чечек. — А что же раньше было? Вот так! Да ничего не было!

— Ага! А теперь уж и тракторы тебе не новости и голубая машина не новости!.. Ишь ты какая, бабушка!

Бабушка Тарынчак с улыбкой покачала головой:

— Да ведь привыкли уже. К хорошему привыкнуть долго ли? Нет, к хорошему привыкнуть недолго. Вот, как будто это уже и не новости! Время другое — и мы другие. Уж как будто все так и быть должно… А ты, внучка, ездила далеко. У тебя-то, наверно, очень интересные новости есть?

— Да, конечно, у меня есть новости! — согласилась Чечек.

И снова — уж в который раз! — пришлось ей рассказать о школе, о подругах, о директоре, и о том, как сажали сад, и о том, как ее принимали в пионеры, и о том, как ставили спектакль… И конечно, хоть чуть-чуть, да пришлось упомянуть и про товарища брата, про самого умного и самого доброго человека, про Кенскина Кандыкова.

— Э, что же мы! — спохватилась бабушка Тарынчак. — Все сидим да все говорим, а гостей не кормим!

— Бабушка, — сказала Чечек, принимаясь за сырчики, — директор хочет избы строить!

— Пускай строит, — ответила бабушка.

— И тебе избу построит.

— А построит — пускай сам живет. На что мне изба? Где родилась, там и помирать буду… Кушай, Чечек!.. Я в избе жить не буду…

Бабушка Тарынчак, прежде чем подать молоко, подошла к толстой жерди, около которой стояла маленькая засаленная берестяная куколка. Чечек сначала даже не разглядела ее.

— Ягочи-Хан, живущий на пятом небе, хранитель кута!.. — пробормотала бабушка и побрызгала на куколку молоком.

— Бабушка, а что такое «кут»? — спросила Чечек.

— Кут — семечко, Чечек. Семечко, из которого растет все: и травы, и цветы, и деревья, и человек…

— А где такое семечко есть?

— Ну, это я не знаю, Чечек. Ты побольше ешь да поменьше говори!

— Бабушка, а ты сегодня еще какую-нибудь сказку расскажешь?

— А разве это сказка? Ягочи-Хан — добрый бог. Не трогай его, он живет тихо. Живет и живет — ну что тебе?.. Вот и стадо идет, слышишь? Коровы мычат. Собаки лают…

Бабушка Тарынчак вышла из аила. Чечек наскоро съела кусок жесткого, пахнущего дымом сырчика и выскочила вслед за ней.

Солнце уже опустилось за горы. Широкие полосы угасающего света лежали в долине. К аилам подошли коровы, медленные, тяжелые. Никаких загонов не было. Коровы подходили, останавливались и флегматично ждали. Около аилов хлопотали хозяйки. Они усаживались доить коров, а маленькие желтые телята лезли сосать вымя.

Бабушка Тарынчак, не выпуская трубки из зубов, вынесла пойло в деревянной бадейке. Большая светлая корова, отяжелевшая от обильных кормов, подошла к бадейке, а за ней подошли еще две. Бабушка подоила одну корову, потом другую, потом третью.

И каждую не додаивала до конца, оставляя молоко телятам. А телята только и ждали, чтобы их подпустили к коровам пососать молока… Негромкий говор, негромкий смех слышался в стане. А кругом, на горах, лежала глубокая тишина…

Маленькая соседская девочка, черноглазая Чоо-Чой, увидела Чечек:

— Чечек приехала!

— Приехала! — весело сказала Чечек. — А где ваша Ардинэ, дома?

— Ардинэ далеко, на покосе. Там ночуют. А Нуклай и Колька Манеев вот тут, недалеко, сено сгребают. Вот они едут домой.

От тайги по долине к аилам шли рабочие с косами на плечах. Верхом на лошадях, впряженных в деревянные волокуши, подъезжали мальчишки. Один, совсем маленький, еле видный из-за лошадиной головы, помахивал кнутом и что-то пел.

— Это Чот, Тызыякова сын! — улыбнулась Чоо-Чой. — Вот лошадей любит — ни за что не стащишь с лошади!

Быстро темнело. Засветились ясные, тихие звезды и повисли над конусами гор. Маленькие ребятишки бегали по луговине, играли с маленькими белыми щенятами. Щенята догоняли их и хватали за пятки, и ребятишки громко смеялись.

— Пойдем и мы с ними побегаем! — сказала Чечек. — Какие щеночки хорошенькие!

Чечек бегала и играла с ребятишками, пока совсем не погасло небо. Тогда она вернулась в бабушкин аил. Коровы уже лежали около аила и дремотно жевали жвачку. А телята, все три привязанные к одному столбику, вбитому в землю, спали, прижавшись друг к другу.

Бабушка Тарынчак вышла, постояла около аила:

— Горы спят. Тайга спит. Люди тожу уснут скоро. Только звезды будут глядеть всю ночь ясными глазами.

— Бабушка, я давно у тебя не была, — сказала Чечек, когда они обе улеглись спать на козлиных шкурах. — Расскажи мне еще что-нибудь. Расскажи про злого Эрлика, про Сартак-Пая расскажи. И как ты молодая была… И как шаманы были… Про все расскажи!

Бабушка Тарынчак только того и ждала. Она многое могла рассказать, лишь бы кто-нибудь слушал. Старик ее, дед Торбогош, всегда в тайге с табунами, а бабушка Тарынчак досыта намолчалась в долгие одинокие ночи…

В аиле теплая, пропахшая дымом и крепкими ароматами трав тишина. Тишина и за черными покатыми стенами аила — во всем мире… Еще жарко тлеют и мерцают угли в очаге, и сонные оранжевые отсветы бродят по стропилам, освещают бабушкино коричневое лицо, и косы ее — черные с сединой, и блестящие белые раковины, вплетенные в эти косы для красоты.

Бабушка поднялась, чтобы зажечь трубку, да так и осталась сидеть у огня.

— Много сразу вопросов задала, — сказала она, — и про то, и про другое… Если про Сартак-Пая, старого богатыря, начать рассказывать… да про других богатырей начать рассказывать, то и ночи не хватит.

А потом подумала немножко и начала:

— Молодые теперь ничего не знают… Ходят по горам и не знают, что многие наши горы — это не горы. Это богатыри алтайские превратились в камень…

— Как это? — удивилась Чечек. — А нам в школе говорили…

— Ну, а раз говорили, тогда что же я расскажу? Ты уже все знаешь!

— Нет, нет, бабушка! — спохватилась Чечек. — Что в школе говорили — знаю, а что ты расскажешь — ничего не знаю! Расскажи, бабушка!

Бабушка Тарынчак помолчала немножко и начала снова:

— Давным-давно был на земле большой потоп, затопил все долины, все горы, всю землю. А после этого потопа земля потеряла свою твердость, мягкая стала и больше не могла держать богатырей на себе. И стали те богатыри горами — стоят на одном месте, землю не тревожат…

— Все наши горы, бабушка? — спросила Чечек с любопытством.

— Нет, не все, — ответила бабушка, — а вот есть горы: Казырган-гора есть, Казере-даг гора есть. Это два брата были, два богатыря — Казырган и Казере-даг. Поссорились эти братья и разошлись. Мать хотела их помирить, просила, уговаривала. Не захотели они помириться! Тогда мать рассердилась и закляла их тяжелым заклятьем. «Будьте же вы горами!» — сказала мать. Богатыри и превратились в горы. И сейчас стоят: Казырган на реке Абакане, а Казере-даг на реке Кемчине. Казырган-гора очень сердитая. Охотнику не надо ночевать на этой горе. Иногда Туу-Эззи Казырган выходит наверх и страшно хохочет ночью. Если человек услышит — скоро помрет…

Бабушка Тарынчак замолчала, попыхивая трубкой. Чечек было и страшно и хорошо.

— Бабушка, еще!.. — попросила она, поближе подвигаясь к огню.

— А еще есть гора Ак-Кая. И это не гора. Это кам[10] стоит. Жили два кама — Ак-Кая-старший и Ак-Кая-младший. Младшего позвали шаманить к больному. Он хорошо шаманил — облегчил болезнь. И за это подарили ему белый суконный халат. А старший Ак-Кая позавидовал. Сильный он был, раскаленное железо без молота ковал: одной рукой держит, а другой рукой кулаком бьет. Вот этот старший Ак-Кая позавидовал младшему и превратил его в гору. Так он и стоит теперь на реке Кондоме — Ак-Кая, Белый камень.

— Бабушка, а еще?..

— Да мало ли их! Вот на реке Мрасе скалы стоят. Все из песчаника да из гальки. Будто столбы стоят. А это не столбы, это тоже богатыри. Зовут эти скалы Улуг-Таг. Одна скала выше всех — Карол-Чук, Караульщик… Вот еще на реке Кыйныг-Зу стоит гора Кылан, а на другой стороне реки, на утесе, — семь гребней. Кылан была вдова, у нее было семь дочерей. Один богатырь посватался, хотел взять у нее одну дочку. А Кылан не отдала. Тогда богатырь всех дочерей забрал себе. Так они и стоят теперь на берегах Кыйныг-Зу и смотрят друг на друга через реку…

И еще о многих горах рассказывала бабушка: о Мус-Таге — Ледяной горе, о горе Абоган, о горе Бобырган… И после каждого рассказа поглядывала на Чечек — не спит ли? Но черные глаза Чечек блестели, как спелая черемуха, облитая дождем.

— Еще, еще, бабушка!

И еще одну историю поведала бабушка Тарынчак — о богатыре горы Катунь:

— …Где-то на берегу Кондомы стоит гора Катунь. Большая гора, а наверху у нее каменный утес. Здесь, под этой горой, родился один алтайский богатырь. Страшная сила была у этого богатыря. Еще мальчиком, как станет играть с ребятишками, за руку схватит — рука прочь, за голову схватит — голова прочь… Медведей руками разрывал! Отец, бывало, велит ему загнать корову, а он ее схватит в охапку и принесет домой. Дров нужно — вырвет огромную сосну с корнями и бежит, несет ее на плече. А было всего ему десять лет.

Сила его год от году возрастала. Но стали и родители и соседи замечать, что ума у него не хватает. А сила без ума — дело страшное. И задумали соседи и родители вместе с ними эту безумную силу порешить. Шесть недель на утесе Катуни калили они на костре большой камень. А потом отец сказал сыну: «Ну, милый сын, пойди встань на берегу реки и смотри на утес: мы оттуда будем гнать красного оленя, а ты его хватай и держи до моего прихода». И вот летит раскаленный камень с горы, а богатырь его хватает. Камень жжет его богатырское сердце, но он говорит: «Пусть всего меня ты изожжешь, а уж я тебя не выпущу, пока не придет батюшка!» И не выпустил. Но сжег свое сердце и умер… Спишь, Чечек?..

Но Чечек поднялась, встала на колени. В глазах ее забегали слезинки, и отблески огня раздробились в зрачках.

— Ой, бабушка, бабушка, — сказала она, — и неужели им было его не жалко?

— Может, и жалко было… — задумчиво ответила бабушка Тарынчак. — Да что же делать: боялись его! Может, потому теперь и воет гора Катунь… Молчит, молчит — да и завоет. А кто говорит, что это она воет перед дождем…

Бабушка Тарынчак докурила трубку, выбила золу и сказала:

— Хватит на сегодня, спать надо. Месяц од-дай[11] — большой месяц. Дни долгие, ночи короткие.

И правда: не успел костер погаснуть как следует, а уже сверху, в дымовое отверстие, засквозила неясная голубизна и птичий голос чирикнул что-то.

Чечек улеглась поудобнее, вытерла глаза и уснула.

НА ПОКОСЕ

Утром Чечек разбудила маленькая веселая Чоо-Чой:

— Ты все спишь? На покос пойдем? Нуклай уже приехал завтракать — с зари косил! Наша Ардинэ пришла!

— Эртэ баскан кижи — эки казан ичер (ранняя птичка клюв прочищает — поздняя глаза продирает), — сказала бабушка Тарынчак.

Она возилась около очага, делала лепешки — сырчики — и клала их в дым, на железную решетку над очагом.

Чечек вскочила:

— Ардинэ пришла!.. Бабушка, где умыться?

— А что, каждый день умываться надо? — сказала бабушка Тарынчак. — Ведь вот вы с дедом какие! Только бы и плескались в воде! Много мыться будешь — счастье свое смоешь. Мы в старину, бывало, никогда не умывались, счастье берегли.

— Значит, ты, бабушка, очень счастливая была?

Бабушка Тарынчак вздохнула и не ответила.

— Нет, ты, бабушка, все-таки скажи: значит, ты очень счастливая была?

Но бабушка только отмахнулась от нее:

— Иди, иди! Вот Чоо-Чой тебе польет.

Вода из родника была чистая и холодная. Чечек умывалась, брызгалась, смеялась. Чоо-Чой плеснула Чечек последний раз в пригоршни, а остаток воды вылила ей на голову. Тогда Чечек мокрыми руками умыла Чоо-Чой. Чоо-Чой вырвалась, побежала. Чечек погналась за ней. Крики, смех поднялись на луговине.

— Подожди, подожди! — кричала Чечек. — Вот я сейчас вытрусь да поймаю тебя!..

— Вытрись сначала! — отвечала Чоо-Чой.

— И ты вытрись.

А пока бегали — обе высохли. От холодной воды, от свежего утра, от беготни и смеха Чечек жарко разрумянилась.

И бабушка Тарынчак сказала про себя, поглядывая на нее: «Цветок! Цветочек! Мы, бывало, в старину боялись умываться, боялись счастье смыть. А где оно было, счастье? Его не было…»

И может, вспомнилась в эту минуту бабушке Тарынчак ее молодость. Что такое была она? Разве человек? Как вышла замуж, как надела чегедек, так ни на один день и не сняла его… Работа, нужда, голод… Муж — у бая пастух, байские стада пас и всегда был в долгу у бая… А когда же было счастье?..

И снова повторила про себя: «Не было его… не было…»

После завтрака Чечек убежала с ребятишками на покос.

Много трав расцвело в июльских долинах. Распушила розовые шапочки душица. Пижма — полевая рябина — подставила солнцу свои желтые плоские цветы-пуговицы. Буковица высоко подняла четырехгранный шерстистый стебель с розовым колосом наверху. Неистовой синевой светились дельфиниумы. И чемерица, жесткая, неласковая трава, красовалась нынче белыми звездочками, собранными в густую кисть.

Щедрая роса лежала на травах по утрам. И тогда выходили в долину косилки, и травы ложились ровными рядами по отлогим склонам. Сначала свежие, зеленые, тяжелые, а потом светлеющие под жарким солнцем, они золотились, становились легкими и ломкими.

Такие вот золотисто-зеленые ряды увидела Чечек, когда прибежала в долину. Эти ряды поднимались высоко-высоко по склонам, они разлиновали все окрестные горы до самого подножия тайги, растущей на вершинах.

Все люди, жившие в стане, пришли на покос. Зашелестели под граблями длинные подсыхающие травы. Женщины и ребятишки уходили все выше и выше, разбивая скощенные ряды.

Старый рабочий Устин готовил место для стога — под крутым увалом, под густыми лиственницами.

Солнце пригревало. Июль вдруг взялся за силу и словно хотел наверстать упущенное: и землю прогреть, и хлеба подрастить, и сено высушить. Чечек давно уже сняла свою шапочку с малиновой кисточкой и повесила на мохнатую лапу лиственницы. Лоб и без шапки был мокрый, и гладкие волосы стали влажными на висках.

Ардинэ, старшая сестра Чоо-Чой, давняя подружка Чечек — они вместе учились в начальной школе, — шла рядом с ней. Они ворошили сено, а разговор у них не умолкал — столько надо было рассказать друг другу!

Ардинэ спрашивала про школу — про ту школу, что стоит на берегу Катуни:

— Чечек, а там все русские?

— Почему же все русские? Нет, не все. И русские и алтайцы!

— А может, они смеются над алтайцами, что мы плохо по-русски говорим?..

Чечек усмехнулась:

— Ой, что ты, Ардинэ! Никогда не смеются! Что, Кенскин будет смеяться надо мной?..

Голубоглазое спокойное и немножко суровое лицо старшего друга возникло перед ней и улыбнулось ей краешком рта… И Чечек словно услышала его голос: «Эх ты, бурундук!»

— И кто еще будет смеяться? Мая?.. Она хоть и белая, как кок-чечек[12], да ведь алтайка тоже. Лида Королькова, подруга моя?.. Что ты! Даже Алешка Репейников, хоть и вредный, а разве будет смеяться? Что ты! Что ты, Ардинэ! Да ведь мы же пионеры — и мы и русские, — все пионеры! Что ты, Ардинэ, что ты!

— Тебе хорошо, — задумчиво сказала Ардинэ, — а у нас маленькие ребятишки дома… Мать мало трудодней заработает, если я уйду…

Чечек даже остановилась с граблями в руках:

— О Ардинэ! А детский сад на что? Что ты! Пускай мать сходит к директору. У нас же детский сад есть.

— Попрошу, — согласилась Ардинэ, — к нашей учительнице схожу. Ты помнишь нашу Аллу Всеволодовну?

— А как же! Алла Всеволодовна добрая.

— К ней схожу — пусть с моей матерью поговорит… А осенью я с тобой на Катунь поеду.

— Ай, было бы хорошо! — закричала Чечек. — Ай, весело было бы! Вместе стали бы яблони выращивать, прививать научились бы и в сортах разбираться… А сажать я уже умею — я уже сажала! Ой, как-то, как-то они там, мои милые яблоньки, мои дорогие, мои тоненькие?..

И Чечек вдруг всеми силами души захотелось очутиться на берегу Катуни, вбежать в школьный сад и посмотреть на свои яблоньки — целы ли? Не сломал ли кто? Не напала ли на них тля? И сколько на них новых листиков распустилось?..

— Их там берегут наши ребята, которые в том колхозе живут, — сказала она. — Они обязательно их берегут… — И, вспомнив «тот колхоз», добавила: — А знаешь, Ардинэ, там все в избах живут. Там все в деревянных избах живут: и русские и алтайцы. А наших аилов даже не строят совсем.

— У нас в бригаде тоже будут избы строить, — сказала Ардинэ, — лес возят… Баню уже построили. А что, Чечек, в избе хорошо жить?

— Никогда не буду в избе жить! — вдруг крикнула Чоо-Чой. — Там пол мыть надо!

— Э, поживешь немножко, так обратно в аил не пойдешь, — ответила Чечек. — И ты, ленивая Чоо-Чойка, березовая чашечка[13], тоже вымоешь пол да скажешь: «Вот как в моем чистом доме хорошо!»

Вольные запахи шли по долинам — пахло сеном, пахло разогретой хвоей, и с соседнего поля вместе с гулом трактора доносился запах бензина и свежевспаханной земли.

Чечек слышала, как соседки спрашивали бабушку Тарынчак:

— Гостья у тебя? Внучка?

— Внучка, — отвечала бабушка, — бедовая внучка! В русской школе учится. Книги читает — какую хочешь русскую книгу прочтет!.. А песни какие знает, послушайте-ка! Да еще хочет по всему нашему Алтаю садовые яблони сажать.

— Какие садовые яблони?

— Не знаю… Говорит, большие яблоки на них растут.

— Ишь ты! Вот бедовая внучка!..

Тихие, знойные, медленные протекали часы. Говор постепенно примолк. Чечек уже набила мозоль на ладони, а смуглая Ардинэ то и дело останавливалась, сдвигала свою шапочку на макушку и вытирала лоб.

— Да сними, сними ты ее! — сказала Чечек. — Что ты, бабушка Тарынчак, что ли? Это она привыкла, а тебе зачем привыкать?..

Ардинэ сняла свою шапочку и тоже повесила на ветку.

Колька Манеев, который не боялся подставлять солнцу свою белую вихрастую голову, остановился передохнуть, поглядел вниз с верхнего уступа и увидел шапки.

— Эй, Чот, Чот, гляди, какие птицы на ветках сидят! Вот одна недалеко, а другая — внизу, с малиновым хвостом. А ну-ка, пойди поймай!

Но маленький Чот, собиравший в кустах ягоды, посмотрел на «птиц» и небрежно усмехнулся:

— Сам поймай. А я пойду лошадей ловить — надо волокушу тянуть… — И закричал куда-то в тайгу: — Эй, Василь! За лошадьми пора!..

Из лесу выбежал маленький, крепкий и загорелый, как кедровый орех, Василь.

— Эй! — отозвался он. — Иду!

И они оба, ловко соскочив с зеленого уступа горы, побежали вниз по долине.

— Куда вы? — закричала Чечек. — Вас лошади затопчут.

Мальчишки даже не оглянулись, а Ардинэ засмеялась:

— «Затопчут»! Да их все лошади знают! У нас ребятишки как сядут на лошадь, так будто прилипнут!

— У нас тоже, — согласилась Чечек, — все мальчишки… тоже как прилипнут!

— Да и я тоже — как прилипну! — крикнула Чоо-Чой.

— Чечек, а ты, может, разучилась?

— О! — ответила Чечек и слегка вспыхнула. — Я-то? Ну вот еще! Я же на конном заводе выросла. Э, что ты говоришь, Ардинэ?

— А помнишь, как падала?

— Конечно, падала… только не очень. Озорные кони бывают… Теперь-то уж меня никакой озорной конь не сбросит. Что ты! Вот еще! Да ведь я-то уж большая, а эти мальчишки… как горошинки!

Ардинэ засмеялась:

— А попробуй-ка их сбрось!

— У меня мозоль болит на ладони, — созналась Чечек, — водяная надулась.

— А у меня две надулись, — сказала Чоо-Чой.

— Не умеете грабли держать, — ответила им Ардинэ. — Ну ничего, потерпите. Немного осталось!

Чечек поглядела вперед: сено маленькими делянками лежало среди лиственниц, а дальше тесно стояли деревья, сомкнув хвойные кроны, и солнечные лучи, словно золотые стрелы, пронизывали то тут, то там зеленый таежный сумрак.

— Ну, вот и все! — с облегчением вздохнула смуглая Ардинэ.

— Как — все? — сказала Чечек. — А на той горе что?

— А на той горе ворошить не надо, там уже высохло!

— Ах, высохло? Ну ладно. А то можно было бы и поворошить, — сказала Чечек, — я и не устала. Ничуть!

Так сказала, а в душе была очень рада, что на той горе сено уже высохло. Она все-таки очень устала!

Женщины шли тихо вниз по склону. Красивая девушка Чейнеш запела протяжную песню про золотое озеро — Алтын-Коль.

А ребятишки побежали наперегонки. Колька Манеев и Чоо-Чой обогнали всех… А потом и Колька Манеев отстал, и красное платье Чоо-Чой уже далеко маячило в долине.

— Эх, искупаться бы! — сказала Чечек, откидывая на спину косы.

— А где, в ключе? Там и колен не замочишь.

— А побежим на озеро.

— На Аранур? — испугалась Ардинэ. — Что ты, Чечек, ты про это озеро и не говори никогда!

— Я знаю… — вдруг притихнув, сказала Чечек, — я слышала… — А через минутку улыбнулась: — А у нас около школы свой пруд есть. Чистая-чистая вода! Пруд был маленький, а ребята взяли да провели арык из Гремучего. Теперь туда день и ночь вода льется. И пять штук хариусов плавает — ребята пустили.

Ардинэ вздохнула:

— Счастливая ты, Чечек!.. — И, вглядевшись в ту сторону, где виднелись островерхие аилы, сказала: — А вот и наши выехали сено сгребать!..

Все ближе и ближе навстречу по дороге идут лошади, тащат деревянные волокуши — такими хорошо сгребать сено со склонов. И еще идут лошади, катятся конные грабли — новенькая голубая машина далеко видна, и приподнятые крутые зубья граблей горят на солнце.

— Бежим к ним, Ардинэ! — крикнула Чечек и, не дожидаясь ответа, побежала.

На первой паре коней с волокушей ехали Чот и Василь. Их головы еле виднелись над головами лошадей.

— Василь, Чот, — попросила Чечек, — дайте я поезжу! А? Эй!

Василь важно смотрел вперед и ничего не отвечал. А Чот ответил, тоже не глядя:

— Ага! Ты поездишь! А норму кто выполнит? Ты норму выполнишь?

И два всадника на толстых гнедых лошадях, не останавливаясь, проехали мимо, таща за собой тяжелую деревянную волокушу.

Чечек нахмурилась: вот ведь упрямые! Тоже работники, подумаешь — норму выполняют!

Но вот еще двое с волокушей. Чечек обратилась было к ним, но эти мальчишки гнали рысью и даже не слышали, что она говорила.

— Дураки! — крикнула им вслед Чечек, зная, что они все равно не услышат. — Подумаешь! А я вот возьму да на конные грабли сяду!

Но и на конные грабли не посадили Чечек. Молодой строгий бригадир Кузьма сдвинул черные брови и сказал:

— Это не игрушка — это машина. Мне в руки машину дали. Разве можно из машины игрушку делать?

Чечек, совсем огорченная, остановилась на дороге. Ардинэ догнала ее:

— Ну ладно, ладно, Чечек! Пойдем лучше искупаемся в ключе…

Неожиданно бригадир Кузьма остановил лошадей и крикнул:

— Девочки, там еще волокуша есть! Бегите запрягайте! Нуклей вам лошадей даст.

Чечек и Ардинэ бросились по дороге наперегонки с ветром. И немного времени прошло, а они уже сидели на лошадях и гнали на покос волокушу. Девочки пели, смеялись, стучали босыми пятками по гладким бокам лошадей. Ветер развевал их длинные черные косы. Э, эй! Хорошо мчаться по мягкой дороге, хорошо, когда у людей много работы, — значит, и добра у людей много и веселья много!

Чечек и Ардинэ остановили лошадей у кромки сухого сена, раскинутого по долине.

— Дед Устин! — закричала Ардинэ. — Откуда заволакивать?

Дед Устин, который помогал молодым рабочим закладывать стог, оперся на вилы и посмотрел на них, прикрыв от солнца глаза:

— Это кто такие? Еще помощники? — И обрадовался: — Ну-ну, давай, давай! Вон с того увала начинайте — и сюда!

Девочки повернули лошадей на округлый увал. Навстречу им шла волокуша Василя и Чота, полная пушистого сена. Чечек загляделась на них и забыла о своей лошади. Лошадь полезла куда-то в сторону, волокуша перекосилась…

— Гляди-ка! — сказал Чот, кивнув на девочек. — Во как едут!

Василь взглянул и насмешливо скривил свое круглое лицо. Чечек смутилась и тотчас выровняла свою лошадь.

Они въехали на увал, повернули лошадей и пустили вниз. Волокуши тащились сзади, сгребая сено. И когда спустились с увала, то сено уже поднималось выше деревянных стен волокуши.

— Правь к стогу, — сказала Ардинэ.

— Не развалим по дороге? — прошептала Чечек.

Но дружные лошади шаг в шаг шли по луговине и бережно тащили полную сена волокушу.

Чечек успокоилась: и что особенного — сгребать сено волокущей! Вот уж эти мальчишки! Воображают, будто трудное дело делают, а сами только и знают, что на лошадях сидят, только и смотрят, как бы с лошадей не свалиться. Подумаешь, труд! А Чечек что смотреть: она может заснуть на лошади и то не свалится!

Вот если бы на конных граблях проехать, вот на тех, которыми Кузьма управляет!.. Вон как плавно идет эта красивая новенькая голубая машина, вон как чисто и широко она загребает сено, как блестят ее крутые серебряные зубья!

И вдруг дрогнула волокуша, затормозила…

— Стой! — крикнула Ардинэ.

Чечек остановила лошадь, но было уже поздно: Чечек загляделась на конные грабли и не видела, как ее край волокуши наехал на большой щербатый камень. Волокуша приподнялась, соскочила с камня и прошла дальше, но большая куча пушистого сена осталась позади, на зеленой скошенной луговине.

— Хо! — сказала Ардинэ. — Куда глядишь?

Чечек растерялась:

— Как же теперь, Ардинэ?

Но Ардинэ уже соскочила с лошади:

— Давай скорей запихнем в волокушу… Скорее, пока ребята не видали!

Чечек тоже спрыгнула с лошади. Девочки хватали охапки сена и закидывали обратно в волокушу. Платья сразу прилипли к плечам от пота, волосы на лбу взмокли, сено забивалось за ворот. Но Ардинэ и Чечек бегом носились с охапками и только глядели по сторонам — не видит ли их кто? Не смеются ли над ними?

Ардинэ подобрала последнюю охапку:

— Все! Садись, Чечек.

Они обе снова влезли на лошадей и тронулись к стогу — ровно, медленно, осторожно. Чечек уже не оглядывалась по сторонам, только глядела лошади под ноги.

Мальчишки промчались навстречу с пустой волокушей — Чечек даже и тут не оглянулась. Но вот наконец и утес с шатром густых лиственниц, вот и стог, вот и старый Устин прищурившись глядит на них:

— Завози сюда! Давай, давай! Ближе, ближе!..

Ардинэ и Чечек подвели волокушу к самому стогу, остановились. Подбежали рабочие, приподняли волокушу. Девочки тронули лошадей — и пушистая, легкая золотисто-зеленая гора сена осталась возле стога.

— Гони, гони! — закричал дед Устин. — Живей, живей, живей! Пока солнце на небе.

Девочки засмеялись, хлестнули лошадей.

— Только не все камни сшибайте! — крикнул им вслед дед Устин.

Чечек и Ардинэ переглянулись: вот старый, увидел все-таки! И, хлестнув еще раз отгулявшихся за весну лошадей и хлопнув их голыми пятками по гладким бокам, снова помчались на увал. Вот и опять круглая вершина увала. И опять, медленно спускаясь, загребает волокуша шуршащее сено. И снова сено, как облако, колышется над стенками волокуши…

— Гляди, Чечек! — повторяет Ардинэ. — Гляди!

— Гляжу, гляжу, — отзывается Чечек, — не бойся!.. — и, не оглядываясь по сторонам, вытирает рукавом вспотевший лоб.

Июльское солнце щедро поливало зноем, золотое марево дрожало над землей. Сладкий, густой и душный запах сена неподвижно висел над долиной.

Ходили по склонам деревянные волокуши, ходили конные грабли. Все меньше и меньше становилось сена в долине, а стога вырастали один за другим около скалы, под навесом лиственниц…

Уже примолкли веселые разговоры и у лошадей потемнели от пота бока, а дед Устин, все такой же расторопный, такой же живой, без устали покрикивал:

— А ну давай, давай! Дружок, дружок, погоняй! Шевели вилами, шевели, шевели! Давай, давай, пока солнце на небе!..

Чечек и не заметила, как все сено перетаскали с увала. Василь и Чот захватили последний прогон, и круглая гора стала вдруг гладкая и зеленая, будто умытая.

— А теперь куда — на тот склон? — спросила Ардинэ.

— Тот склон ребята подбирают, — ответил дед Устин.

— А куда же — на равнину?

— А что на равнине делать?

Ардинэ и Чечек оглянулись на равнину — конные грабли заваливали последние валы.

— А куда ж тогда?

— Тогда домой, — сказал дед Устин. — Время не раннее, живот кушать просит.

Только сейчас заметила Чечек, что полдень давно прошел и жаркое золотое марево в долине погасло.

Какой-то верховой выехал из тайги. Лошадь шла крупной рысью. Старый, коричневый от загара человек подъехал к стогам. Черные усы свешивались у него по углам рта, и жиденькая бородка торчала клином.

— Эзен! — глухо сказал он.

И все разноголосо ответили:

— Эзен! Эзен!

Чечек живо обернулась: чей это такой знакомый голос?

— Дедушка Торбогош! — закричала она и замахала рукой. — Здравствуй, здравствуй, дедушка!

Строгое лицо старого смотрителя табунов Торбогоша сразу засияло и заулыбалось всеми морщинами.

— Эзен, внучка! Эзен!

Торбогош поговорил с дедом Устином, посмотрел стога, спросил, сколько скошено и сколько еще косить…

Вскоре погнали лошадей домой, в стан. Мальчишки скакали впереди, Чечек и Ардинэ — за ними. Только бригадир Кузьма остался далеко позади: он ехал шагом — боялся повредить свою новенькую голубую машину.

Старый смотритель Торбогош сначала держал коня рядом с конем деда Устина, а когда кончил разговор, пустил своего Серого. Серый поднял гривастую голову, раздул ноздри и, еле касаясь земли копытами, полетел вперед по мягкой луговой дороге. Мальчишки пытались его догнать, но мелькнул в засиневшей дали силуэт пригнувшегося к шее коня всадника в острой шапке и исчез за поворотом…

ДЕД ТОРБОГОШ

Чечек вошла в аил усталая, разгоряченная. Бабушка Тарынчак понюхала воздух:

— Не то солнце принесла с собой, не то душистые травы!

— А дедушка где? — быстро спросила Чечек.

Бабушка Тарынчак, помешивая чегень в кожаном мешке, ворчливо ответила:

— Где?.. Везде! Только в аиле никогда нету! Пустил коня, а сам поскакал баню смотреть. Баню там какую-то строят, так ему все надо…

— Поскакал! — засмеялась Чечек. — Уж ты, бабушка, скажешь. Как будто он кабарга[14] какая-нибудь.

— Вот баню строят… Что вздумает народ! Уж теперь люди все время мыться хотят, даже зимой! И в колхозе баня, и в совхозе баня… А теперь уж и в бригаде надо баню строить! Что такое? Совсем народ беспокойный стал. А что — нельзя подождать, когда будет тепло, да помыться в ручье, если хочется?.. И старый Торбогош туда же скачет!

— Да ведь он же смотритель, бабушка! — со смехом возразила Чечек. — Что ты это! Он же должен знать, какую в смотрительстве баню строят! А как же?.. А вот как построят баню, да как натопят, да нагреют полный котел воды! Сколько хочешь лей воду, сколько хочешь мойся!.. А что, бабушка, не пойдешь?

Бабушка Тарынчак вдруг улыбнулась:

— Ну, если построят да воды нагреют, чего же я не пойду? Вот еще! Люди пойдут — и я пойду.

— Да еще как радоваться будешь! А сейчас все ворчишь.

— Да что ж ворчу? Я на деда ворчу. И все бегает и все скачет, а дома его нету и нету. Всю жизнь этого старика дома нету, и обо всем ему забота! Ну, зачем ему обо всем забота, а?

— А как же ему не забота? Вот так! Да ведь он же партийный, бабушка.

Дедушка Торбогош пришел, когда уже совсем стемнело. Бабушка Тарынчак сразу забыла свою воркотню, засуетилась около очага, раздула угли, поставила на огонь чугунок с чаем, подала толкан[15], налила в чашечки молока, нарезала мяса… Дедушка уселся около огня, поджав ноги, закурил трубку. Он глядел сквозь дым на внучку свою Чечек, и суровое лицо его светлело и смягчалось.

— Ну-ка, внучка, расскажи, чему тебя в русской школе учат.

Чечек ответила не сразу. С чего начать?

— Очень много рассказывать надо, дедушка. Вот хочешь, я тебе стихи прочитаю?

Дедушка Торбогош кивнул черной бритой головой.

— Я тебе про пастуха прочитаю. Называется «Встреча».

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы.

Опираясь рукой на палку,

Зорко он осматривал дали.

…Пел пастух, что обильно лето,

Что колхозная жизнь счастлива

И что белыми островками

В поле ходят стада овечьи.

…Я спросил его, как здоровье,

— Хорошо. А твое, товарищ? —

А по бронзовому загару

Пробежала, как луч, улыбка.

А когда я спросил о прошлом,

У него задрожали губы:

— Для чего вспоминать печали,

Если радостны мы сегодня?

Бабушка Тарынчак так заслушалась, что не заметила, как у нее из чугуна убежал чай — бурый отвар побегов шиповника.

— Ай да Чечек! Ай да Чечек. В бабку пошла!..

Дедушка Торбогош слушал и кивал головой, а когда Чечек замолчала, сказал:

— А еще знаешь?

— Знаю, — ответила Чечек.

Она читала стихи и про Золотое озеро — Алтын-Коль, и про Катунь-реку, и про дорогой камень, который добывают в горах Алтая и везут в Москву на постройку больших дворцов…

— Я и русские знаю! — сказала Чечек, когда прочитала все, что знала по-алтайски.

Дед кивнул головой:

— Давай русские!

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том…

Дедушка Торбогош так же покачивал головой. А бабушка Тарынчак почти ничего не понимала, но она улыбалась: то, что читала Чечек, было как песня. А песню, иногда и не понимая, слушать радостно.

После ужина дедушка Торбогош вышел посидеть под звездами, и Чечек примостилась около него.

— Хорошие песни ты знаешь! — сказал дедушка. — А скажи-ка мне еще раз про пастуха.

Чечек снова начала читать:

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы…

И дедушка, шевеля губами, повторял за ней слова. А потом вздохнул и сказал:

— Хороший человек сложил эту песню!

— Это Кучияк сложил, — сказала Чечек.

Дедушка Торбогош взглянул на нее:

— Кучияк? Павел Кучияк — Ийт-Кулак — Собачье ухо?

— Почему Ийт-Кулак?

— А это его настоящее имя. Так звали раньше… Да, я слышал о нем. И отца знал. Шаман у него был отец. Плохой человек. Обманывал бедный народ, бубном гремел. Сколько одних лошадей погубил, самых лучших лошадей!..

Дедушка медленно, словно глядя в далекое прошлое, рассказывал Чечек о страшных и темных делах шаманов. Свадьбу справляют — шамана зовут. Заболел ли кто — шамана зовут. Умер ли кто, родился ли — опять шамана зовут… Идет шаман в аил и тащит за собой всяких богов и духов — добрых и злых. Тут и добрый Ульгень, и злой Эрлик, и небесные управители, и духи гор… И всем богам нужны жертвы: добрым — благодарственные, злым — умилостивительные. Народ алтайский тогда был темный и робкий, природа своими тайнами пугала его, и люди верили шаманьим сказкам. Лучшую лошадь в хозяйстве выбирал шаман для жертвы. И лошадь ту, привязав веревками за ноги, живую раздирали во все стороны и, привязав жердь на спину, ломали ей хребет…

— Ой, дедушка, как страшно! — прервала деда Чечек. — Неужели живую?

— Да, живую. А потом начинал этот шаман бить в бубен, петь, завывать и кружиться. И будто все время с богами говорит, а боги ему его же голосом отвечают: «Ао, кам, ао!..» Ну что ж? Так и больных лечили. Шаман пляшет, с богами перекликается, а болезнь человека сжигает. Умирает больной — шаман не виноват, значит, богам так нужно или жертва была плоха. Так люди и умирали без помощи. Многие умирали. Темное время было. Вспоминать трудно моему сердцу. Но зато, когда вспомнишь и сравнишь, — сразу жить радостнее. По-другому теперь живем. Светлый день наступил для алтайского народа!..

— Дедушка, а неужели Кучияк тоже с отцом шаманил?

— Э, нет! Кучияк отца своего не любил. Он ушел от него к деду своему, к Кучияку, и даже имя его взял. Там и жил. А деда его я, Чечек, хорошо знал. Это был большой человек, умный человек, сказитель. Таких сказителей, как был старый Кучияк, пожалуй, теперь и не найдешь на Алтае. Как возьмет свой топшур[16], как начнет петь какое-нибудь сказание — одну ночь поет, другую ночь поет, третью ночь поет… Мог целую неделю петь — и все будет складно и все умно. А откуда знал? Что от старых людей слышал, а что сам придумывал. Вот у него и Павел научился. А потом и сам большим человеком стал. В русском университете учился. Его в партию приняли. А ну-ка, Чечек, скажи еще раз, как там пастух на горе стоит!

Но Чечек уже надоело читать про пастуха.

— Я тебе завтра прочитаю, ладно, деда?

— Э! Завтра! — повторил дедушка Торбогош. — Завтра мой Серый в тайгу бежать будет.

— Как? Опять в тайгу? — закричала Чечек. — Сразу!

— Надо. В шестой бригаде давно не был.

— Дедушка, — ласково сказала Чечек, отводя рукой его дымящуюся трубку и заглядывая ему в глаза, — возьми и меня в шестую бригаду. Дедушка, э! Я давно табунов не видела. Возьми, дедушка!

Дедушка Торбогош со скрытой усмешкой покосился на нее и сказал:

— Если сама проснешься, поедем. Будить не буду.

Чечек вскочила, захлопала в ладоши:

— Я проснусь, проснусь! Только ты скажи: а какую лошадь взять? Дай порезвее, дедушка, чтобы от твоего Серого не отставала!..

…Еще лежала на траве тяжелая роса, еще волоклись, цепляясь за хвою, туманы, а уж дед Торбогош и Чечек мчались на лошадях по таежной тропе. Прозрачное бледно-зеленое небо сияло над тайгой, и прекрасная, как во сне, белая мерцающая звезда низко висела над острыми конусами гор.

Чечек не погоняла своего рыжего Арслана: он сам бежал за конем деда Торбогоша. Острая лесная свежесть разогнала сон. От быстрой езды захватывало дух и во всем теле возникало горячее ощущение счастья.

Потом начались крутые подъемы по каменистым тропкам, еле заметным, заросшим пушистыми листьями камнеломки. Лошади пошли шагом. Они внимательно глядели под ноги и осторожно выбирали место, куда поставить копыта. Небо розовело, разгоралось. Белая звезда незаметно утонула в розовом океане утренней зари. В тайге начинали позванивать птичьи голоса. И когда всадники поднялись на перевал, навстречу им из-за горы взошло солнце.

Дед обернулся к Чечек:

— Не спишь? С лошади не падаешь?

— Что ты, дедушка? Вот еще!

За перевалом светлее стала тайга, и лошади по брюхо утонули в густой траве. Луговая герань заглядывала прямо в лицо Чечек своими любопытными голубыми цветами. Мощные дудники с корзинами белых соцветий, жесткие ветки отцветших кустов маральника, тонкие пестрые саранки, бархатные красные шапочки мытника — все смешалось и перепуталось в зеленом веселье кустов и трав.

Далеко вниз уходила широкая, раздольная долина. И там, внизу, где солнце уже расстелило по свежим склонам свое сияние, Чечек увидела пасущийся табун.

Серый поднял голову и заржал. Рыжий Арслан заржал тоже. Лошади из табуна сразу откликнулись им. Поджарая желтая собака со свирепым рычанием выскочила на тропу.

На увал поднялся пастух. Заслонившись рукой от солнца, он поглядел вверх, на тропу, и, сразу узнав старого смотрителя, снял овчинную шапку. Смотритель — большой человек в хозяйстве: в каждом смотрительстве — шесть бригад, а в каждой бригаде — человек по пятнадцать пастухов да голов по сто пятьдесят лошадей в каждом табуне. И всем этим смотритель ведает, и за все это смотритель отвечает.

— Эзен, Кине!

— Эзен! Эзен!

— Табыш-бар ба, Кине?

— Дюк[17], Торбогош, никаких новостей нет. Все благополучно.

Пока дед Торбогош разговаривал с пастухом, Чечек подъехала поближе к табуну. Лошади — карие, рыжие, вороные, арабских, донских, кавказских и алтайских кровей — всем табуном медленно, шаг за шагом брели по долине. Длинные гривы падали им на глаза, солнечные блики скользили по их гладким бокам и спинам. Слышались крепкий хруст травы на зубах, мягкое фырканье. Изредка тоненькое ржание жеребенка поднималось над табуном, и невнятное эхо подхватывало этот крик и повторяло где-то в далеких распадках.

Пастух поймал ближайшую лошадь, вскочил на нее и помчался. Дед Торбогош поскакал за ним. Чечек тоже хлестнула своего Арслана. Арслан вздыбился — он терпеть не мог плетки — и, замотав головой, понесся, не разбирая дороги. Чечек покрепче уперлась ногами в стремена. Хорошую лошадь дал ей дед Торбогош — только на такой лошади и ездить человеку!

Около крутой, обрывистой скалы стоял небольшой аил. Перед аилом дымился костер. В тени густого, угрюмого кедра спали пастухи, которые пасли табуны ночью. Сразу две собаки выскочили откуда-то и подняли лай. Пастухи приподнялись, протирая глаза, и никак не могли понять, кто приехал.

— Сейчас бригадира позову, — сказал пастух Кине и, запрокинув голову, пронзительно закричал, словно затрубил в трубу: — Э-ге! Талай!.. Талай!..

Вскоре наверху, в чаще, послышался конский топот, и на луговину вылетел всадник на тонконогом вороном коне. Конь дико косил горячими глазами и слегка дрожал. Всадник соскочил с седла, ласково похлопал коня по лоснящейся шее — иди! — и, сняв шапку, поклонился смотрителю:

— Здравствуй, Торбогош! Давно не был… Слезай со своего Серого, тебе покушать надо!

Но дед Торбогош, не слезая с коня, обратился к Чечек:

— Ты как, внучка? Ступай отдохни.

Чечек взглянула на деда:

— А ты, дедушка?

— Я потом, — ответил дед, — сначала лошадей посмотрю.

Чечек очень проголодалась. Она бы сейчас что хочешь съела — и сырчик, и кусок хлеба, и кусок мяса, и, кажется, целый аркыт[18] чегеня выпила бы… Но она сдержанно поджала губы и сказала:

— И я потом.

Пастухи между тем окружили Чечек:

— Ай, балам![19] В тайгу приехала! Гляди — хорошо на лошади сидит!

— Может, тоже смотрителем будет!

— Лошадей любишь? Молодец! Любит лошадей!..

— Ай, балам! Слезай, покушай!..

Уставшие от своего долгого лесного одиночества, они все улыбались ей: такая радость — новый человек в тайге! Да еще ребенок, девочка. Почти у всех у них в стане или на фермах остались дети и внуки, о которых много думалось в одинокие глухие часы и потихоньку тосковало сердце…

Дедушка Торбогош обратился к Талаю:

— Сколько у тебя в табуне?

— Сто сорок семь маток, тридцать восемь жеребят.

— Верно?

— Да как же! Не первый день в бригаде.

— Прогони!

Бригадир Талай, быстро взглянув в неподвижное, суровое лицо смотрителя, чуть-чуть усмехнулся:

— Ну что ж, прогоним!

Он кивнул пастухам. Пастухи торопливо направились к своим лошадям, которые паслись около аила. А смотритель, бригадир и за ними Чечек спустились на широкую притоптанную луговину. Луговину пересекал забор из тонких жердей. Четкая синяя сквозная тень лежала от него на траве, а посреди забора отчетливо светились небольшие открытые ворота.

Ждали молча, неподвижно. Молчал старый Торбогош. Молчал скуластый бригадир Талай, прищурив свои блестящие, живые глаза. Молчала и Чечек. Солнце пригревало ей спину, размаривало, навевало дрему. Долго ли придется ждать? А вдруг долго? Тогда Чечек просто уснет да и свалится с седла всем на потеху.

Но вот послышался вдали неясный топот множества копыт, лай собак, посвисты пастухов…

Чечек встрепенулась, подняла отяжелевшие ресницы, подбодрилась. Рыжий Арслан вздернул голову и переступил с ноги на ногу.

— Гонят!..

Табун шел из тайги и по светлому склону спускался на луговину. Лошади легко бежали, перегоняя друг друга, слегка толкаясь. Матки ржали, подзывая жеребят; жеребята прижимались к маткам, мешая им бежать, и пугливо косились по сторонам.

Старый Торбогош поправился в седле, вынул изо рта потухшую трубку и засунул ее в сапог. Талай приподнялся на стременах, махнул пастухам рукой:

— Прогоняй!

Пастухи подогнали табун к самому забору. Лошади столпились, закружились на месте, как кружится внезапно запруженная вода; и как вода, нашедшая щель в плотине, просачивается в нее узкой струйкой, так и лошади, заметив открытые ворота, одна за другой сначала проскакивали в них, а потом, подгоняемые сзади, пошли чередой.

Чечек взглянула на деда: он стоял на стременах, устремив зоркие глаза в ворота, и шевелил губами. «Считает! — догадалась Чечек и тихонько улыбнулась. — Вот ведь какой! Что говорят — не слушает, все надо самому проверить».

Табун по одну сторону забора становился все меньше, а по другую сторону — все больше. Вот наконец прошла последняя матка, и жеребенок, боясь отстать, протиснулся вместе с нею. Дед Торбогош, сдвинув брови, обернулся к бригадиру:

— Тридцать восемь жеребят. Сто сорок пять маток. А где еще две?

Талай немножко смутился:

— Да вот… одна на отделение пошла, за хлебом. На другой конюх уехал. А так все целы, Торбогош!

— А почему не докладываешь, как надо? Так должен и доложить: сто сорок пять маток, тридцать восемь жеребят, две матки заняты в хозяйстве. Когда я тебя научу? А если бы директор вдруг наехал, так я бы перед ним дураком оказался! Сколько говорю: точность нужна, точность! Смотри, Талай, последний раз тебе это спускаю!

Всю обратную дорогу к аилу Талай молчал и только слегка пожимал плечами. Дед Торбогош молчал тоже. И только около аила, сойдя наконец с коня, сказал:

— Вот я тут газеты привез… — Он вынул из кожаной сумки пачку аккуратно сложенных свежих газет. — Вот газеты, Талай. Тут о Североатлантическом договоре есть. Опять Америка с Англией сговариваются, как бы весь мир захватить. Вот нет им покоя, а? Ну так вот, Талай: пусть Кыдраш прочтет все это хорошенько и пастухам доклад сделает — вообще о международном положении и об этом договоре… Ну и обо всем, конечно, что в стране делается, какие стройки идут. А вот тут и наша есть, Горно-Алтайская, пускай вслух прочтет.

— А сумеет ли?

— Ничего, сумеет. Он же комсомолец, в партию заявление подавать собирается. Что не сумеет — ты поправь. Молодых учить надо… А теперь говори: какие тут у вас дела в бригаде? Чего не хватает? Что прислать нужно? Больных нет ли?..

Ночные пастухи тоже вернулись к аилу. И вскоре все сидели у костра, около дымящегося котла с жидкой кашей из ячменя, сваренной на кобыльем молоке.

— Эх, что это за еда! — сказал Талай. — Кабы мы знали, что гости будут… Нуклай, — обратился он к старому пастуху, — ты бы взял ружье да сходил за козлом нам на ужин!

— Можно сходить, — отозвался Нуклай.

Чечек досыта наелась каши, досыта напилась кислого молока и почувствовала, что глаза у нее закрываются.

— Ложись поспи, — сказал дед Торбогош.

Талай вынес из аила белую кошму и расстелил в тени под кедром:

— Ложись, Чечек.

Засыпая, Чечек смутно слышала негромкие разговоры у костра:

— Спичек побольше пришли, Торбогош. Мыла не забудь — молодые много мыться стали. Только давай и давай мыла! Чаю хорошо бы. От чая сердце у людей веселеет…

А потом вдруг запела птица какая-то в кедровых ветках.

«Это клест…» — подумала Чечек. И тут же сама стала красноперым клестом, засмеялась и вспорхнула вверх, к небу, к розовому облачку, повисшему над горами.

— Ишь смеется во сне! — сказал бригадир Талай. — Видно, хороший сон снится!

А дед Торбогош, с улыбкой в глазах, кивнул головой:

— Теперь детям и сны хорошие, и жизнь хорошая… А мы-то разве так росли!

Вечером у костра был пир: жарили дикого козла, которого убил старый охотник Нуклай. Хорошо поужинали и развеселились.

— А вот давайте послушаем, как внучка стихи читает, — сказал подобревший дед Торбогош. — Прочти-ка, внучка, про пастуха, который на горе стоял!

— Вот ты, дедушка, опять про пастуха! — сказала Чечек.

Но пастухи стали просить:

— Прочти, Чечек, прочти, пожалуйста!

Чечек встала перед костром так, чтобы ее всем было видно, и начала:

Он стоял на холме высоком,

Словно вылит из смуглой бронзы…

Последние слова стихотворения Чечек выкрикнула звонко и отчетливо, каждое слово прозвенело серебром в тишине тайги:

…Снова песня плыла в долине,

Песне вторили лес и горы.

Шел колхозный пастух по травам,

Словно к новым вершинам счастья!

— Ой, якши, балам! Ай, хорошо! Ай, хорошо!.. — зашелестело вокруг костра.

Улыбающиеся загорелые лица — и молодые и старые — добрыми глазами глядели на Чечек.

— Кто же тебя так научил, дочка? — спросил охотник Нуклай.

— В школе научили, — сказала Чечек. — Я теперь в русской школе учусь. В шестой класс перешла. Меня в пионеры приняли — вот красный галстук ношу!

— О, большим человеком будешь! Учись, дочка!

— А может, еще что знаешь? Расскажи нам!

— Не ленись, Чечек! — сказал дед Торбогош. — Повесели людей: у них гости редко бывают.

Чечек прочитала еще несколько стихотворений по-алтайски, прочитала «У лукоморья…», спела своим тоненьким голоском пионерскую песню, которую они разучивали в школе, рассказала про чудесное дерево — яблоню, — которое цветет розовыми цветами и на котором вырастают сладкие яблоки, и про школьный сад рассказала. Хотела уже и про «самого умного, самого доброго человека» рассказать, но… голубые глаза искоса взглянули на нее, насмешливый голос произнес: «Эх ты, бурундук!» — и Чечек смутилась… и умолкла.

— Ну, а еще, Чечек! — попросил кто-то.

— Нет, — сказала Чечек.

И, усевшись рядом с дедушкой, прижалась к его плечу. Вот если бы Кенскин был сейчас здесь! Как уже давно она его не видела! И как давно Маю не видела, и Эркелей, и Лиду…

Синяя ночь сгущалась вокруг костра. Все пропадало в этой синеве — горы, деревья. Но еще отчетливее видны были лица людей, озаренные жарким, оранжевым пламенем костра, — коричневые, обветренные скуластые лица с набухшими веками и с узкими глазами, задумчиво глядевшими в огонь…

ШАМАН

На другой день, когда спала полуденная жара, дед Торбогош и Чечек подъезжали к стану своей бригады. Вдруг дед Торбогош придержал лошадь, прислушался.

— Ты что, дедушка? — улыбнулась Чечек. — Это трактор гудит, вон он идет по долине! А ты думал — это самолет?

Но дед Торбогош сделал ей знак замолчать. Лицо его вдруг потемнело. Чечек встревожилась и тоже стала слушать. И она услышала: вдалеке, там, где в солнечном мареве виднеются острые конусы аилов, глухо и раскатисто гудит большой бубен.

— Что это, дедушка, а? — спросила Чечек и, взглянув на его лицо, испугалась. — Дедушка, да что такое там?

— Что? — криво улыбнулся дед Торбогош. — Да вот что: шаманит кто-то!

Чечек сказала недоверчиво:

— Шаманит? Что ты, дедушка! А кто у нас будет шаманить?

— А все-таки шаманит, — угрюмо повторил дед Торбогош.

И вдруг, огрев своего Серого камчой, он сорвался и полетел к аилам. Дед Торбогош — партийный человек, разве он может допустить, чтобы к нему в бригаду ходили шаманы!..

Чечек едва поспевала за ним. Недалеко от аилов дед нагнал молодую Чейнеш, которая тоже спешила в стан. Дед Торбогош осадил коня.

— Что там такое? — грозно крикнул он. — Откуда взялось?

Чечек не слышала, что ответила Чейнеш, — Чечек проскакала мимо. У крайнего аила она соскочила с лошади и побежала туда, где глухо и яростно хохотал шаманский бубен.

И остановилась, не веря себе, не веря своим глазам: посреди стана, на широкой зеленой луговине, и в самом деле плясал шаман. Он плясал вокруг горящего костра, а кругом тесно стоял народ и безмолвно смотрел на его пляску. Шаман был страшен. Он бешено кружился у костра, что-то пел и выкрикивал хриплым, отрывистым голосом и косматой колотушкой с бряцающими железками бил в огромный бубен — в толстую, туго натянутую кожу. Косматые овчины разлетались на нем, словно вихрь, крутились и звенели вокруг него длинные ситцевые жгуты с бубенчиками на концах, на голове кивали и раскачивались белые перья орлана.

Чечек с испугом глядела то на шамана, то на людей, окружавших его. Почему сюда пришел шаман? Зачем он здесь пляшет? Почему люди не гонят его прочь, а смотрят спокойно и даже еще улыбаются?.. Старые женщины собрались здесь, девушки, ребятишки… И рабочие, видно, прибежали с покоса: вон около тайги стоят конные грабли и незавершенный стог. А вон и сам бригадир Иван Тызыяков стоит смотрит и тоже улыбается! А вон и бабушка Тарынчак стоит!.. Сколько страшных историй рассказывала она про этих шаманов: как они обманывали людей, как они раздирали лошадей на части — приносили жертвы богам… А боги-то и не могли никому сделать ни добра, ни зла! Пустые деревяшки были те боги!.. А теперь вот пришел этот шаман, и они опять его слушают! И она, Чечек, пионерка, будет тоже его слушать?..

Чечек ворвалась в круг и пронзительно закричала:

— Эй, ты зачем сюда пришел, страшный? Уходи отсюда! Опять явился! Вот еще!.. Дедушка Торбогош, иди скорее, давай гони его отсюда!.. Что же ты стоишь и ничего не говоришь, дедушка?!

Дружный смех покатился по толпе. Шаман весело подмигнул Чечек и запел еще громче. А какой-то незнакомый русский человек крикнул:

— Девочка, отойди, не мешай съемке!..

Чечек, слегка растерявшись, оглянулась по сторонам и, покраснев, как горный пион, со смущенной улыбкой попятилась из круга. Она только сейчас увидела тех самых людей, которые приезжали в поселок на легковой машине. Один из них — худощавый, с косматыми бровями — вертел ручку какого-то аппарата.

«А, так это кино снимают! — догадалась Чечек. — А только… почему шаман им пляшет?..»

Она пробралась к своей бабушке. Бабушка Тарынчак с улыбкой прижала к себе Чечек.

— Эзен, эзен, внучка! — сказала она. — Вот как ты на этого шамана накричала! Так и надо — гони его!

У бабушки Тарынчак смех такой добрый, что и Чечек засмеялась:

— Не смейся, не смейся, бабушка! Я на этих шаманов все равно глядеть не хочу, а их еще в кино снимают!..

Съемка кончилась. Худощавый человек закрыл свой аппарат. А шаман вдруг снял с себя косматую шубу, бубенчики, сдернул с головы черные космы с перьями и стал молодым алтайцем с гладкими блестящими волосами. Он, улыбаясь, вытер платком, вспотевшее лицо и сказал, весело поглядев на людей:

— Ну как, неплохо шаманил?

— Бабушка, это кто такой? — живо спросила Чечек.

А бабушка и сама глядела на него с недоумением: кто это такой?

— Это артист из Горно-Алтайского театра, — шепнула им молодая румяная Катерина, дочка бригадира. — Сюда снимать приехали.

— А почему сюда?

— Им надо старый Алтай в кино показать. А здесь как раз похоже — кругом аилы стоят.

Когда шаман превратился в обыкновенного городского человека, ребятишки, еще немножко посмотрев на него, побежали разглядывать маленькую черную машину с серебряным радиатором. Чечек тоже подошла к машине, потрогала тоненькие трубочки радиатора, погладила рукой ее блестящее крыло. Вот бы на такой прокатиться!

— Чечек, — крикнула маленькая босоногая Чоо-Чой, — гляди, русский к вашей бабушке пошел!

Чечек бросилась к бабушкиному аилу. Бригадир Тызыяков и худощавый русский человек стояли в аиле, и бабушка Тарынчак была тут же.

— Накорми гостя, Тарынчак, — сказал бригадир, — и пусть он у тебя ночует.

Бабушка Тарынчак весело закивала головой:

— Хорошо, хорошо! Чегень есть, сырчики есть… Накормлю, накормлю гостя!

— А я тебе сейчас еще кусок баранины пришлю — накорми получше!

— Ладно, ладно. Накормлю, накормлю!

Бригадир ушел. Русский стоял и оглядывался по сторонам. Он ничего не понимал по-алтайски и никогда не был в алтайском аиле. Чечек подметила, с каким удивлением разглядывал он черные от многолетней сажи стены аила из коры и жердей, шкуру дикого козла, лежащую на земляном полу около огня, высокую кадушку, в которой бабушка квасит чегень. Понемногу лицо его хмурилось, косматые брови все больше сдвигались.

— Как может человек жить здесь? — сказал он сам себе.

— Кто привыкнет, тот может, — сказала Чечек.

— Ты по-русски говоришь? — обрадовался гость. — Вот как чудесно! А я думаю: как же нам с бабушкой объясняться? Она по-русски не понимает, а я ни одного алтайского слова не знаю.

Чечек засмеялась:

— А что ж такого? Я в русской школе учусь.

И пока бабушка хлопотала, собирая ужин, Чечек познакомилась и подружилась с гостем. Приезжий сказал, что он кинооператор, что зовут его Андрей Никитич и что приехал он издалека — из самой Москвы. Чечек, услышав слово «Москва», так вся и загорелась. А какая она, Москва? А какие там дома? А какие улицы? А какой Кремль? А правда, что над Кремлем всегда красные звезды горят?

Андрей Никитич охотно отвечал Чечек, рассказывал о больших домах и широких улицах, о богатых магазинах, о красивых театрах, о ярких фонарях, которые горят всю ночь, о трамваях и троллейбусах, которые движутся электричеством, о прекрасных Дворцах пионеров, где устраиваются для детей вечера, спектакли, лекции, где дети работают в разных кружках — делают модели, вышивают, учатся музыке…

А бабушка Тарынчак тем временем выкладывала на кошму свои запасы. Достала с решетки над очагом свежий кусок сырчика, зачерпнула в кадке чегеня, разрезала кусок баранины, который принесла ей румяная Катерина, наложила в миску толкана. С полочки, привешенной к наклонным жердям, сняла кусок черствого хлеба и тоже подала. Дают бабушке Тарынчак хлеба, а она его и не ест почти. А зачем хлеб? Толкан есть, сырчик есть, чегень есть, молоко есть…

Андрей Никитич поел баранины, выпил кружку кислого чегеня.

— Спасибо, бабушка, — сказал он, — больше не могу.

Но Чечек живо вмешалась:

— Как же так, Андрей Никитич? А сырчик не кушали! И толкан не кушали! У нас так нельзя — бабушка обидеться может!.. — И добавила по-алтайски: — Бабушка, гость не кушает, ты его плохо угощаешь.

Бабушка Тарынчак всполошилась.

— Кушайте, пожалуйста, кушайте! — заговорила она по-алтайски, улыбаясь и кивая головой.

Бабушка крепко держалась древнего алтайского обычая — накормить гостя досыта, подать гостю все, что он захочет, и крепко обижалась, если гость отказывался от ее угощения.

Андрей Никитич съел еще кусок мяса, потом съел кусок сырчика — жесткой творожной лепешки, высушенной над огнем очага. Сырчик он еле проглотил и запил кислым чегенем.

— Спасибо, бабушка, спасибо! — сказал он, кланяясь. — Я больше не хочу.

Бабушка Тарынчак обернулась к Чечек:

— Что он говорит?

У Чечек лукаво блеснули глаза.

— Он говорит: дай еще чего-нибудь!

Бабушка засуетилась. Вот еще есть вяленое мясо…

Андрей Никитич, увидев новый кусок мяса, замахал руками:

— Да я сыт, спасибо!

Но Чечек, пряча улыбку, покачала головой:

— Нельзя, нельзя! Хоть кусочек скушайте, а то бабушка обидится!

Андрей Никитич отведал вяленого мяса, а бабушка все кивала головой и просила еще покушать.

— Чечек! — взмолился Андрей Никитич. — Ну ты скажи бабушке, объясни ей, что я сыт. Понимаешь? Сыт!

— Да она мне не верит, — ответила Чечек.

— Ну, тогда я сам скажу. Как по-алтайски сказать: «Спасибо, я сыт?»

— Это по-алтайски надо так сказать: «Тойбодым!»[20]

— Тойбодым, бабушка, тойбодым! — обратился Андрей Никитич к бабушке Тарынчак.

Та слегка растерянно посмотрела на гостя, а Чечек, задыхаясь от смеха, отскочила в темный угол, к кадушке с чегенем.

— Ну что ж ты, бабушка! — сказала она. — Дай гостю еще чего-нибудь. У тебя в кошелке яйца есть, а ты и забыла.

— А сейчас, сейчас! — обрадовалась бабушка.

И, живо достав кошелку с яйцами, принялась жарить яичницу. Андрей Никитич вскочил:

— Да что же это такое? Да я тойбодым, тойбодым! Ну что мне с нею делать?!

Чечек не выдержала и, взорвавшись смехом, повалилась на разостланную шкуру козла. Бабушка Тарынчак, подозревая какую-то шалость, смотрела на нее. А Андрей Никитич догадался:

— Ты что это придумала, а? Ты, видно, меня не тем словам научила? Ах, разбойница, ну погоди ты у меня! Приедешь в Москву — я тебе припомню, я тебя еще не так накормлю!..

А бабушка уже подавала яичницу, принимаясь снова угощать гостя.

— Да он сыт, бабушка, сыт! — смеясь, объяснила Чечек. — Уж он давно сыт — это я нарочно такие слова ему сказала. Оставь его, бабушка, дай ему отдохнуть!

Бабушка Тарынчак погрозила Чечек желтым от табака пальцем, на котором слабо блеснуло кольцо из красной меди:

— Без озорства у тебя никогда не обходится! — и, постелив гостю постель, села к огню и закурила свою большую черную трубку.

— Нет, вы мне все-таки скажите, — попросил Андрей Никитич, — как же вы живете в таком шалаше зимой?

— Так, — ответила Чечек. — Весь день костер горит. И всю ночь.

— Да ведь ночью все уснут, а костер погаснет.

— Конечно, погаснет.

— Ну и как же? Мороз ведь!

— Я не знаю как, — сказала Чечек, — вон бабушка знает… Бабушка, расскажи, как зимой живут в аиле. Замерзают, наверно?

— Все бывает, — ответила бабушка. — Ну, да старым ничего. А вот маленьким плохо было. Маленьким плохо.

Бабушке Тарынчак вдруг вспомнилось ее детство, далекое-далекое, будто приснившееся во сне.

— Мороз… Мороз… Мать вечером принесет большую охапку топлива, чтобы на всю ночь хватило. Сварит мясо, поужинаем. И тут самый трудный час наступает. Самых маленьких мать укладывает спать возле огня, а я побольше — мне около огня негде. Моя постель подальше от огня, в ямке, выкопанной в земляном полу. Мать берет меня на руки и тащит, а я бы от огня ни за какую сладость не отошла! Уложит меня в эту ямку, укроет овчиной. Теплая овчина, а от земли со всех сторон мороз лезет. Согнешься и дрожишь. Зубы стучат, стучат… Долго не спишь, долго. Лежишь, слушаешь. А за стеной коровы ходят, снег под копытами скрипит… Понемножку обогреешь свою ямку, уснешь… А ночью огонь погаснет. Дети заплачут от холода. И я заплачу. Мать встанет и опять запалит костер. Так опять согреемся… А утром на овчине целый комок инея. Дышишь во сне, а на овчине иней нарастает… Выскочишь из-под овчины да опять к огню… Плохо детям в аилах жить! Плохо!

— И взрослым не лучше, — вздохнул Андрей Никитич, когда Чечек перевела ему бабушкины слова. — Нет, не лучше. Пора людям эти аилы бросать. Пора!

— Да уж теперь народ бросает, — сказала бабушка. — Летом еще живут, а зимой нет. Зимой в избу уходят.

…Утром, после того как приезжие позавтракали и попрощались со всеми, кто жил в бригаде, Андрей Никитич сказал:

— А что, это озеро Аранур, о котором мне в Горно-Алтайске рассказывали, далеко отсюда?

— Где-то здесь, — ответил молодой алтаец-актер, — но где именно — не знаю.

Третий человек — тоже москвич, седой и голубоглазый, которого все называли режиссером, — спросил:

— И что за Аранур?

— Да озеро такое. Про это озеро всякие чудеса рассказывают.

Бригадир Иван Тызыяков, провожавший их, сказал:

— Это совсем недалеко. Километров восемь — вот и будет озеро Аранур. Только близко к нему не подъедете, согра кругом…

— Согра? — удивился Андрей Никитич. — А это что такое — согра?

— Болото, кочки, осока, — объяснил актер.

А седой режиссер сказал:

— Ничего, что согра. Поедем. Хоть издали посмотрим на этот Аранур. Может, годится.

Бригадир стал объяснять, как проехать к озеру. Но Андрей Никитич, который сам сел за руль, сказал:

— Вот мы возьмем с собой ребятишек — они и покажут дорогу… Чечек, ты дорогу знаешь?

— Знаю! — крикнула Чечек и живо забралась в машину.

— А я тоже знаю! — закричала маленькая Чоо-Чой и тоже влезла в машину.

А вслед за ней забрался черноглазый Нуклай, а за Нуклаем — Колька Манеев. А за Колькой полезло было еще пять человек: они все знали дорогу! Но Андрей Никитич сказал:

— Хватит! А то машина всех не повезет, — и захлопнул черную дверцу.

Машина полетела легко, как ласточка. Мягкое сиденье оберегало от толчков. Чечек казалось, что так мчаться она могла бы и день, и ночь, и еще день, и еще ночь… Но ребята, которые ревниво следили за правильной дорогой, закричали в один голос:

— Дядя, поворачивай, поворачивай! Тут потише: кочки… А тут ровно — давай!..

— А вон озеро!

— Останавливай, дядя! Болото!

Машина остановилась. У подножия зеленой горы лежало тихое, неподвижное озеро, синее, как синее небо, задумчиво сиявшее над ним. Ни одна птица не оживляла его, ни одно деревце не шумело над его гладкой, тяжелой водой.

— Это возьмем… — сказал седой режиссер. — Андрей Никитич, ну что скажешь? Разве не красота?

— Это красота… — задумчиво согласился Андрей Никитич. — Но что делать мне с моим сердцем? Грустно мне от этой красоты. Дико здесь, пустынно. И вся природа словно боится обрадоваться, ну вот так, как она радуется в Уссурийской тайге, — роскошно, глубоко, щедро! А тут она всегда словно в раздумье. Словно не верит в счастье, словно вспоминает о чем-то… Улыбнется солнечным лучом и тут же готова закрыться дымкой дождя или тумана, замкнутая, неласковая.

— В этом ты, пожалуй, прав, — согласился седой режиссер, — природа здесь суровая. Но ты попробуй посмотреть с другой стороны на эти безмолвные леса и долины. Ты вспомни, что в этой тайге полно жизни, что тут бродят медведи, лисы, дикие козлы, благородные маралы… что в этих долинах пасутся бесчисленные колхозные стада — тысячи овец, тысячи лошадей, тысячи голов рогатого скота… что всюду, где есть реки, уже шумят гидростанции… что молотилки на токах уже молотят электричеством, что электрические лампочки засветились в горах. И всюду в долинах на черной земле растут хлеба… и что алтайцы, извечные кочевники, нынче пашут колхозные поля, и не той рогулькой, которую мы видели в музее, но плугами и тракторами… Да что говорить — сады разводят! Это здесь-то, где сроду яблони не видели!

— Мы тоже около школы сад посадили, — ввернула словечко Чечек.

— А, видишь? Вот посмотри на эту Чечек. Она уже в аиле жить не будет. Она учиться пойдет, будет одной из тех, которые пробуждают природу всюду, где бы они ни были! Такие и дороги прокладывают, и электростанции строят, и сады сажают! Вот с этой стороны посмотри на Горный Алтай — может, ты и почувствуешь, что не так уж тут дико и пустынно!.. — И добавил, подавая Андрею Никитичу аппарат: — Давай крути! Запечатлевай эти тихие горы и безмолвие. Скоро настанет время, когда ты этого безмолвия даже и в алтайских долинах не найдешь!

Когда засняли все, что хотелось седому режиссеру, то взобрались на гору и оттуда глядели на озеро.

— Так расскажите же, что за чудеса такие знаете вы про это озеро? — спросил режиссер. — Ну, кто знает, ребята?

— Я знаю про озеро! — крикнул черноглазый Нуклай и поднял руку, как в школе.

— А я тоже знаю, — сказала Чечек, — мне бабушка рассказывала.

— Тебе бабушка рассказывала, а я сам видел, — сказал Колька Манеев.

Только маленькая Чоо-Чой молчала. Она тоже знала и видела, но плохо говорила по-русски, потому и не хотела рассказывать.

— Ну, рассказывайте все по очереди, — сказал Андрей Никитич.

А седой режиссер вынул записную книжечку и карандаш. И вот что он записал в своей книжечке.

…Жил здесь когда-то молодой богатырь. Один раз проезжал этот богатырь мимо озера Аранур, захотел напоить коня и влетел на коне прямо в озеро. Влетел, а обратно не выплыл — вода утащила, сразу на дно пошел. Только крикнуть успел. А потом выплыл, но не здесь, а в Телецком озере. А Телецкое озеро очень далеко отсюда…

Озеро Аранур всегда тихое. А однажды вдруг заволновалось. И пастухи увидели, что ворочается в озере рыба не рыба, кит не кит. Ну, что-то огромное! Побежали на коннозавод, рассказали директору. Собрался народ. И все видели: ворочается какая-то зверюга в озере, едва помещается. Захотели поймать. Вбили на берегу два столба. На крепкую рукоятку насадили железную «кошку», а на «кошку» — мясо. Привязали «кошку» тросами к столбам и пустили в воду. Стали ждать. Час ждут, два… пять часов ждут. Ничего. Все тихо. Директор ушел — к нему кто-то из треста приехал. И народ к ночи по домам разошелся. А утром пришли — что такое? Один столб покривился, другой столб вырван, трос оборван… А «кошка» с куском мяса пропала, пропала в неизвестной глубине. И снова стало тихо на озере Аранур. Откуда появилась огромная рыба? Куда ушла?..

И стали люди думать, что у этого озера дна нет. Может, оно под землей соединяется с Телецким озером? А может, и с океаном?.. Были на Арануре и исследователи-геологи. Они решили измерить глубину озера. Спустили лот на тысячу восемьсот метров, но дна так и не достали — лота не хватило.

И еще: есть недалеко от этого озера четыре речки, у которых нет устья. Текут, текут, а потом вдруг исчезают, уходят под землю. И люди думают, что здесь есть подземная пещера.

И еще удивительное явление видели на озере Аранур. Зимой, в сильный мороз, озеро замерзает на целый метр. И вдруг, среди зимы, неизвестно почему озеро взрывается со страшной пальбой, и лед взлетает вверх со столбом воды. А потом лед падает обратно, озеро снова замерзает. И опять все тихо.

Люди не любят это озеро, в нем никто не купается. И рыбу не ловят. И ни одна водяная птица не садится на это озеро…

— А наш учитель купался, его не стащило, — добавил Нуклай ко всем этим рассказам, — только он тоже дна не достал[21].

— Интересно… — задумчиво сказал седой режиссер. Поставил точку и закрыл книжечку.

А Андрей Никитич вынул из кармана горсть конфет и роздал ребятишкам:

— Вот вам! За рассказ.

— Андрей Никитич, а дальше куда поедете? — спросила Чечек, спрятав конфетку в рукав: это бабушке Тарынчак.

— А дальше отвезем вас всех домой и поедем в Улаган. А потом на Телецкое озеро.

Чечек задумалась, глядя на дальние вершины. Вот бы и она поехала, посмотрела бы это озеро… И весь Алтай посмотрела бы! И весь мир посмотрела бы!

— Андрей Никитич, — попросила она, — напишите мне письмо.

— Письмо? — засмеялся Андрей Никитич. — С удовольствием. А что тебя интересует?

— Когда будете в Телецком, посмотрите: правда, что там яблони растут, или нет? И тогда напишите. Пожалуйста!

— Хорошо, — ответил Андрей Никитич, — обязательно посмотрю и обязательно напишу.

СНОВА НА КАТУНИ

Костя Кандыков уже начал скучать в тайге со своим кроличьим стадом. День ото дня становилось тревожнее, беспокойнее от забот и дум. Ему казалось, что сад без него заброшен, что Анатолию Яковлевичу не до яблонек: сейчас горячая пора в колхозе, а он секретарь партийной организации — должен и проверять, и помогать колхозу. Ребята почти все разъехались по своим деревням, а те, кто остался, кажется, не очень болеют за молодой сад. Может, забегут, поглядят, выдернут травинку-другую да и опять забудут про яблоньки… А их, наверно, поливать надо — погода стоит жаркая.

— Ну что я тут с ними сижу? — с нарастающей досадой говорил Костя, глядя на кроликов. В тайге, в одиночестве, он привык вслух разговаривать сам с собой. — Ну какой от меня толк? Подумаешь — накосить охапку травы да бросить за изгородь! Это и Алешка мог бы…

Костя не хотел сознаться даже самому себе, что он не полюбил кроликов. Хоть и заботился о них и даже гладил иногда тех, которые в руки давались, но с тоской чувствовал, что они с каждым днем все больше и больше надоедают ему.

— Дело делать надо, а я тут сижу с ними! Хоть бы уж скорее покос начинался — все-таки работа была бы!..

Иногда, устав от книг и от кроличьей суеты, он начинал бродить по долине Кологоша.

— Вот тут хорошо бы посадить яблони, — прикидывал он, — склон солнечный… А вон там — ягодники… Хорошо! Лес кругом, никаких лесозащитных полос не надо. Может, «персиковую викторию» развести, как у Лисавенко, — она же так легко размножается! А какая ягода — чуть ли не в кулак! Да тут бы ее корзинами собирать можно, возами! Эх, жалко, однако, в Барнаул уезжаю!.. А что жалко? — продолжал рассуждать Костя. — Разве навек? Выучусь, так ведь опять же сюда приеду. Эх, выучусь — что мы тогда вместе с Анатолием Яковлевичем наделаем! И с ребятами!

У Кости даже дух захватывало, когда он заглядывал в будущее. Бродя по тайге со своим острым садовым ножом, он, чтобы набить руку, делал прививки: прививал осину на сосну, березу на лиственницу. Он хотел научиться прививать так, чтобы даже самый опытный садовник не мог привить лучше. И потом все-таки любопытно: а что получится, если береза приживется на лиственнице? Какая ветка вырастет?..

Но вот наконец наступил и покос. В Кологош пришли повозки, приехали все школьные технички с косами-литовками. Приехал старый Романыч. Приехал Толька Курилин — сын школьной уборщицы Анны Курилиной, и Романычева внучка Зина приехала…

Но кого же первым увидел Костя около своего кроличьего загона? Чья белая взъерошенная голова торчала над плотным лиственничным забором?

— Алешка! — обрадованно закричал Костя. — Неужели покосничать приехал?

Алеша Репейников соскочил с изгороди.

— И покосничать, — ответил он, — и вот… тебе помочь… с кроликами.

Костя положил ему руку на плечо.

— Знаешь что, — сказал он, — ты уж возьмись сам за это дело. А я косить пойду. Ты видишь, какие у меня мускулы? — Костя сжал кулак и согнул руку. — Ну, потрогай!

— О! — с уважением протянул Алеша, потрогав Костины мышцы. — Как железные!

— Ну вот! Ну что мне с такими руками — разве с кроликами нянчиться? Уж это скорее твое дело. Ты возьмешься?

У Алеши просветлело лицо.

— Ладно, — сказал он, глядя на Костю благодарными глазами, — я возьмусь, и я справлюсь. Ты, Костя, не беспокойся! — И, взвизгнув от радости, как девчонка, вприпрыжку побежал к иве, по которой можно было перелезть в загон.

— Э-э, подожди! — спохватившись, закричал ему вслед Костя. — А как там наши яблоньки?

Но Алеша даже не остановился.

— Хорошо, — прокричал он, — растут!

— Буйнопомешанный! — проворчал Костя с улыбкой. — Совсем на своих кроликах помешался.

Так и решили: Алеша ухаживал за кроликами, а Костя косил. А когда кончился покос, Костя, договорившись с Анатолием Яковлевичем, уехал из Кологоша, а Репейников остался вместе с Романычем доживать лето на заимке.

А летние месяцы проходили быстро, не оглянешься. Прошел июль — од-дай — с долгими днями… Вот уж и август — бичень-чабаттан-ай — тронулся в путь. День убавился, как говорят алтайцы, на дверную накладку (запор), а работы целая гора. Дожди помешали вовремя закончить покос. А как блеснули погожие дни, то подоспело все сразу: и сено сушить, и хлеб убирать.

Костя не видел дней — все они проходили на колхозных полях. Его уже вместе со взрослыми косцами посылали на луга. Отец его, лучший стоговщик в колхозе, учил сына укладывать стога, и бригадир поговаривал, что Костя — парень смекалистый, надо бы ему жнейку попробовать.

Ну что ж, если доверяют, почему же Косте не поучиться на жнейке работать? И наступил такой день, сухой и палящий, когда он, прислушиваясь к равномерному стрекоту жнейки, вывел ее на ячменное поле.

Дружная работа кипела в колхозе. Все — и маленькие и большие, — все, кто мог хоть чем-нибудь помочь, вышли в поле. Торопились убрать урожай, пока сияют погожие дни.

Тихо и безлюдно в эту пору было в деревне. Только в яслях и в детском саду прибавилось голосов, и шуму, и хлопот. Кто в обычное время дома управлялся с детьми, так нынче и те сдали ребят на руки колхозным нянькам.

Председатель колхоза, запыленный, почерневший, с красными от бессонных ночей глазами, все торопил и поторапливал. Его озабоченные глаза уже видели, как незаметно пробираются из-за гор серые облачка, как тянется легкая дымка над Катунью, цепляясь за темную хвою тайги.

Костя, захваченный веселым круговоротом горячих дней, пропахший мазутом и свежей соломой, помнил только одно: скорей, скорей!.. А когда поздним вечером приходил домой, то не мог даже доужинать — тут же и засыпал, опершись локтями на стол, и почти не слышал, как мать, смеясь и подтрунивая, отводила его на постель.

Ненастье наступило сразу. Костя сквозь сон услышал дробный стук дождя по тесовой крыше, но ему чудилось, что это где-то глухо и легко рокочет трактор. Еще не открыв как следует глаза, он вскочил:

— Что же вы меня не будите?!

Мать, с ухватом в руках, румяная от огня, выглянула из-за печки.

— Эге, проспал! Все проспал! — засмеялась она. — Уж люди давно в поле — ишь погода-то какая! Разве можно в такую погоду спать?

Только тут Костя увидел, что за окном льет мелкий, сплошной дождь.

— Смеешься все!.. — пробормотал он, немножко смутившись, и сам улыбнулся. — А что смеешься? Может, все-таки что-нибудь помогать надо!

— Нет, сынок, — ответила мать, — ничего не надо. Отец сказал, чтобы ты отдохнул немножко… Ведь тебе уезжать скоро. Может, подготовиться нужно. А в колхозе главные дела сделаны. Теперь и без тебя управятся.

Костя уловил легкую грусть в голосе матери. Та же грусть при мысли об отъезде слегка сжала и его сердце. Так уж устроен человек: всякий отъезд, даже и желанный, заставляет с сожалением оглянуться на то, что оставляешь…

— Полежи еще, сынок, — сказала мать, — подремли до завтрака. А после завтрака в баню сходишь.

Костя снова улегся на постель, с наслаждением потянулся и только сейчас почувствовал, как он устал за эти дни. Теплая дремота начала охватывать тело. Но вдруг радостная мысль огнем ударила в сердце.

— Матушка, — спросил он, широко раскрыв глаза, — какое число сегодня?

— Двадцать пятое, сынок. Август кончается.

Костя опять вскочил. И уже никакой дремоты не было.

— Матушка, да ведь скоро Яжнай приедет! Может, завтра… А может, нынче.

— Да, — улыбнулась мать, — я их каждый день поджидаю… — И добавила, потихоньку вздохнув: — Хорошо, хоть Чечек со мной останется! Я вот посмотрю как, а то, может, к себе ее возьму на зиму…

К полудню, когда дождь перемежился, Костя накинул армяк и вышел из дому. Небо чуть-чуть посветлело, но дождевая пыль тепло серебрилась в воздухе.

— Костя, куда? — крикнула с той стороны улицы Ольга Наева. Она с непокрытой головой и в галошах на босу ногу кормила кур около своего крыльца.

— В сад пойду, — ответил Костя. — Давно не был. Пойдем?

Ольга отмахнулась:

— Ну что ты, там теперь из грязи не вылезешь! Да и ты не ходи. Пусть обдует немножко.

— Нет, я пойду, — сказал Костя.

И он торопливо, скользя по мокрой и грязной тропочке, зашагал дальше.

Вот и Гремучий. Вот и школа на горе, смотрит из-за старых черемух и кленов своими большими белыми окнами. И огромная Чейнеш-Кая, словно бисерной дымкой задернутая дождем… А вон там, подальше, невысокая нежная зелень, такая светлая, такая радостная… Яблоньки!

Костя быстро взбежал по деревянной лесенке, потом по другой лесенке… Раньше, когда Костя учился в пятом классе, лесенок не было. Ребята просто карабкались к школе на крутой увал, скользили и падали на грязных тропочках. Устанут, бывало, пока доберутся до школы. А теперь на увале цветут клумбы, зеленеют газоны, а вместо крутых тропочек устроены деревянные ступеньки с белыми перильцами.

На тихом школьном дворе бродили учительские куры. Окна домика Марфы Петровны, заполненные красными геранями, были открыты настежь. Может, зайти?

За палисадником директорского домика послышался голос Анатолия Яковлевича. Может, сбегать к нему повидаться?

«Потом!» — решил Костя и повернул в сад.

Вошел и остановился.

Вот они стоят, тоненькие, маленькие деревца с мокрыми, блестящими листочками, стоят ровными сквозными рядками, ухоженные, береженые. Вот они, прижились, окрепли. Теперь они начнут расти, подниматься, раскидывать ветки все выше, все гуще…

И Костя уже не видел этих маленьких, хрупких саженцев, которые робко зеленели над грядками, — нет, перед ним розовел цветущий сад, он, как розовое облако, поднимался над изгородью и заслонял лиловые уступы Чейнеш-Кая.

В первые дни в Кологоше, когда он кормил кроликов, ему иногда казалось, что это тоже работа. А что ж? Можно богатое кроличье хозяйство развести — и мясо и шкурки… Потом, когда он работал на жнейке, приходило в голову, что машина — тоже вещь интересная. Если быть механиком, много работы найдется механику в колхозе. Но теперь, когда он снова увидел эти нежные деревца с той красотой и радостью, которая таится в них, то понял, что только здесь его настоящая привязанность, его настоящая любовь.

Костя медленно шел вдоль рядков. Он заметил на одном деревце надломленную ветром ветку. Недолго думая он оторвал от носового платка полоску и подвязал ветку. На душе было так хорошо, так полно! И Косте вдруг захотелось, чтобы хоть кто-нибудь из ребят-садоводов заглянул сейчас в сад и разделил его радость.

Но многих ребят-садоводов еще не было: они не вернулись с каникул. А те, которые были здесь, сидели по домам. Кому же охота ходить по саду, когда дождь висит над землей!

И вдруг откуда-то из-за изгороди раздался звонкий голос:

— Кенскин, Кенскин! Э! Здравствуй! Как дела?

— Чечек! — сразу обернувшись, крикнул Костя. И тут же увидел ее.

Чечек стояла по ту сторону изгороди и, раздвинув мокрые кусты шиповника, смеясь, глядела на него — черноглазая и румяная, со своей малиновой кисточкой на шапочке.

Костя, перепрыгивая через грядки, подбежал к изгороди:

— Приехали? А Яжнай где?

— Яжнай — вон, на дороге стоит. Говорит: «Что сразу сад смотреть? Можно и потом». А я думаю: нет! Почему потом? Может, тут мои яблоньки расцвели! Почему это — потом?.. Ну вот он и стоит на дороге, а я прибежала садик посмотреть. А тут и ты… Здравствуй, Кенскин, здравствуй!

В черных глазах Чечек даже слезинки забегали от радости.

— Здравствуй! Только не кричи так, — сдержанно сказал Костя, хотя все лицо его улыбалось и глаза светились. — Ну, что я, глухой?

Но Чечек не могла в такую минуту говорить тихо.

— Какой ты большой стал, Кенскин! Больше Яжная! А черный какой! Лицо коричневое, а волосы белые, и брови белые, а глаза светлые совсем… Только чуть-чуть ресницы почернели. Вот загорел-то!

— В поле работал — вот и загорел… Вы куда с Яжнаем?

— В интернат. Да там с нами еще одна девочка приехала.

— Почему это в интернат? К нам пойдем! Мать ждет не дождется, и отец тоже велел.

— А там с нами Ардинэ!

— Ну так что ж? И Ардинэ пусть идет!

Костя хотел бежать через сад к калитке, но раздумал, вскарабкался на изгородь и спрыгнул на траву рядом с Чечек:

— Пошли! Вот увидишь, как мать обрадуется.

— Пошли! — крикнула Чечек. — А моя матушка вам подарок прислала — такие теплые варежки: и твоей матушке, и отцу, и тебе! Сейчас увидишь! — И побежала вслед за Костей вниз по увалу к дороге, где с рюкзаком за спиной дожидался под деревом Яжнай, а рядом с ним, робко прижавшись к нему, стояла подружка Чечек — смуглая Ардинэ.

НАШ АЛТАЙ

С каждым днем все шумнее и веселее становилось около школы. Приходили ученики из Узнези, из Верхнего Аноса, из Манжерока. Приезжали дальние, занимали места в интернате. В интернатских комнатах заблестели чисто промытые окна, заголубели занавески, и на полу появились дорожки.

Каждое утро Марфа Петровна ходила в интернат. Она встречала новеньких, устраивала их. И прежних своих учеников встречала с радостью и приветом.

Чечек каждую встречу с подругами принимала как праздник. Приехала Мая Вилисова, приехала Лида, приехали Эркелей и Катя Киргизова… Говор и смех не умолкали в интернате. Каждой надо было рассказать свои новости, каждую надо было обо всем расспросить…

— Через три дня — в школу! — еще с порога крикнула Чечек, вбегая в горницу к Евдокии Ивановне. — Сейчас Марфа Петровна сказала.

— Кончилась волюшка! — отозвалась Евдокия Ивановна. — Отгуляли золотые деньки…

Костя сидел у стола и разбирал свои учебники и тетради.

— Ну что ж, — сказал он, — вы через три дня, и мы через три дня…

Чечек вдруг примолкла и посмотрела на Костю:

— И вы…

— Ну да, — усмехнулся Костя. — А ты что думала: мы с Яжнаем к вам в школу сторожами поступим?

— Через три дня…

— Ну да. Завтра уедем, на третий день как раз будем в Барнауле.

Чечек опустила ресницы:

— Завтра…

— Ничего, ничего! — сказала Евдокия Ивановна, складывая в стопочку Костино белье. — Пускай едут. Они там будут учиться, а ты здесь. Что ж теперь, пускай едут… А зато весной опять к нам. Э! Авось никуда не денутся!..

Неизвестно, кого подбадривала Евдокия Ивановна: не то Чечек, не то себя… Все-таки трудно сердцу, когда родной человек уходит из дому, пустое место в доме остается надолго…

После обеда неожиданно засияло солнце. Костя уже сложил свои тетради и учебники. Рюкзак его был готов — хоть сейчас в дорогу.

— Пойдем еще раз походим по саду, — сказал он Яжнаю.

— Пойдем, — согласился Яжнай.

— А я? — вскочила Чечек.

— И ты! Пойдем.

В саду слышались голоса. Юннаты хлопотали около огородных гряд, разглядывали яблони, проверяли весенние свои посадки — смородину и «викторию». Вдали, среди тоненьких яблоневых стволов, Костя увидел светло-голубой платок Настеньки. Она ходила от деревца к деревцу, окруженная стайкой ребят.

«Как наседка с цыплятами!» — весело подумалось Косте.

К Яжнаю и Косте тотчас подошли товарищи — Андрей Колосков, Манжин, Ваня Петухов. Ребята пожимали друг другу руки.

— Здорово, Кандыков!

— Здорово, Манжин!

— Здравствуй, Андрей!.. Как живете, ребята?

— Ничего. Как Барнаул?

— Завтра едем!

Поговорили, посмеялись, вспомнили кое-что…

— Эх, что бы это для вас на прощанье сделать? — вдруг сказал Костя. — Посадить бы что-нибудь еще, что ли!

— А что ж, — подхватил Яжнай, — давай сделаем! Давай залезем на Чейнеш-Кая, там дикого крыжовника много. Насажать в садике можно — может, из него садовый вырастет.

— Правда, правда! — подхватил Манжин. — Я тоже слышал. Дикий крыжовник на хорошей земле крупные ягоды дает.

— Анатолий Яковлевич то же говорил, — поддержал и Андрей Колосков. — Только надо получше кустики отбирать и слабые побеги все срезать, все до одного. Вот и будет хороший крыжовник. Говорят, в Шебалинской школе так делают.

— Да что в Шебалинской школе! — сказал Костя. — У меня у самого дома в огороде посмотрите какой куст вырос! Ягоды на нем каждый год все крупнее и крупнее. Скоро как садовый будет.

— А что ж, полезем, — сказал Яжнай и, подняв голову, посмотрел на вершину Чейнеш-Кая.

— Может, завтра с утра? — предложил Петухов. — А то сегодня день какой-то неверный: то солнце, то дождик… И сыро — там камни скользкие.

— Завтра? — усмехнулся Костя. — А мы с Яжнаем завтра где будем? — И, подтянув покрепче ремень, сказал: — Ну, вы как хотите, а я полезу. У меня завтрашних дней нет, у меня только один сегодняшний остался, да и то половинка!..

Солнце, пробираясь с полудня к закату, жарко озарило Чейнеш-Кая. И снова заиграли все краски огромной горы: лиловые камни с оранжевым подцветом, темная зелень трав, белизна березовых стволов с тонкой позолотой листвы.

Крутыми тропками ребята пробирались на вершину. Они разбрелись по широкому склону, ловко карабкались с уступа на уступ. Костя среди зарослей бересклета и ежевики заметил несколько кустиков крыжовника. Эти маленькие кустики жались на каменистом уступе. Костя осторожно подобрался к ним, уперся ногой в большой камень, чтобы не сорваться, и стал выкапывать кустики. Бережно, стараясь не стряхнуть землю с корней, он откладывал их в сторону. А потом собрал в охапку и, прыгая с камня на камень, выбежал на тропочку.

— Кенскин! — раздалось откуда-то сверху. — Иди сюда!..

Костя поднял голову: на высоком утесе, прижавшись к стволу лиственницы, сидела Чечек. Над ее головой были только зеленая хвоя да синее небо.

— Иди-ка, посмотри!

— А что ты там увидела? — спросил Костя. — Так, выдумки какие-нибудь.

Но все-таки полез. Он вспотел и слегка задохнулся, пока добрался до той лиственницы, под которой сидела Чечек.

— Оглянись! — сказала она.

Костя оглянулся. Горный Алтай лежал перед ним — страна гор и долин, страна безмолвных лесов и шумящей воды… Горные вершины глядели одна из-за другой — округлые, конусообразные, волнистые, отлогие, крутые… И далеко-далеко, над синим силуэтом горного хребта, поднималась величавая снежная вершина горы Адыган, самой высокой горы в округе.

— Видишь? — спросила Чечек.

— Вижу, — отозвался Костя.

И снова замолчали оба. Где-то недалеко распевал клест. Голоса ребят доносились со склона.

— Кенскин, — сказала Чечек, все так же глядя на туманные конусы дальних гор, — вот если бы кто-нибудь меня обижал… ты бы заступился?

— Ну конечно! — ответил Костя. — А как же еще?

— А почему?

— Почему? Ну как это… Во-первых, ты… ну, девчонка. Во-вторых, наша же ты, пионерка. А в-третьих… ну, сестра моего друга, значит, моя сестра. Вот и все.

Чечек, слушая, кивала головой.

— Кенскин, а знаешь, — сказала она, помолчав, — если бы ты вдруг сейчас упал — ну вот когда доставал крыжовник, я ведь видела! — то я бы тоже за тобой прыгнула.

Костя удивленно повернулся к ней:

— А тебе зачем же прыгать?

— Как зачем? Чтобы тебе помочь! Ты же моему брату друг и мне друг — ты, значит, два раза друг. Э, Кенскин! Значит, ты думаешь, что я друга в беде брошу?

Снова наступило молчание. Безмолвные вершины гор, мягкое красноватое сияние заходящего солнца, лиловые волокна облаков, тянувшиеся над Катунью, — все это как-то нежно и неясно волновало сердце…

— Кенскин, ты знаешь, что я думаю? — снова начала Чечек. — Я вот думаю, как все будет… Ты будешь учиться. Потом ты приедешь, будешь сады сажать. А я буду тебе помогать! Я ведь тоже научусь… И мы будем так работать, так работать!.. И пусть весь мой Алтай зацветет, как тот сад у Лисавенко!

Костя поглядел на нее:

— Твой Алтай, Чечек?

Чечек несколько мгновений смотрела ему в глаза. И вдруг поняла.

— Наш Алтай, Кенскин! — улыбнулась она. — Наш Алтай!

1951

Комментарии

Второй том Собрания сочинений Л. Ф. Воронковой включает три ее повести для детей младшего и среднего школьного возраста.

СЕЛО ГОРОДИЩЕ. Первоначально «Село Городище» задумывалось как очерк о восстановлении разоренной войной деревни. Но обширный интересный материал, собранный писательницей, не вмещался в рамки очерка, и была написана повесть, посвященная теме трудового героизма военных лет. Книга сразу же получила признание у читателей и неоднократно переиздавалась.

Впервые она вышла в 1947 году в Детгизе и была переиздана на следующий год в том же издательстве в массовой серии «Школьная библиотека». В 1950 году издавалась в Ленинграде (Лениздат). В 1965 году вновь вышла в издательстве «Детская литература», в массовой серии «Школьная библиотека», в сборнике повестей Л. Ф. Воронковой. Рисунки художника А. Парамонова.

ФЕДЯ И ДАНИЛКА. В этой повести, рассказавшей о настоящей дружбе двух мальчиков, Л. Ф. Воронкова впервые избирает местом действия не русскую деревню с ее полями, лесами, тихими речками, к чему привык ее читатель, а Крым, где море и горы, которые всегда притягивали писательницу своей красотой и величием.

Отдельным изданием книга «Федя и Данилка» впервые вышла в 1958 году в Детгизе, переиздана в том же издательстве в 1960 году. Третье издание повести было в 1965 году в издательстве «Детская литература», в серии «Школьная библиотека», рисунки художника А. Парамонова. В 1966 году «Федя и Данилка» была напечатана в сборнике «Волшебный берег» в издательстве «Детская литература». Рисунки художника А. Парамонова.

АЛТАЙСКАЯ ПОВЕСТЬ. Книга построена на документальной основе. Главная проблема — развитие садоводства на далеком, суровом Алтае.

Отрывок из повести был опубликован в журнале «Дружные ребята» в 1950 году под названием «Чечек» — так зовут главную героиню «Алтайской повести». Отдельным изданием книга впервые вышла в 1951 году в Детгизе. Через год в том же издательстве книга была переиздана. В 1964 году «Алтайская повесть» была напечатана в серии «Школьная библиотека» в издательстве «Детская литература», рисунки художника Л. Коростышевского. Всего насчитывается около десяти изданий «Алтайской повести», не потерявшей и до наших дней своей художественной и познавательной ценности.

Все три книги Л. Ф. Воронковой — «Село Городище», «Федя и Данилка», «Алтайская повесть» — переведены на языки народов СССР и зарубежных стран.

Валентина Путилина

Примечания

1

Туу-Эззи — горный дух в алтайских сказаниях, «Хозяин горы».

2

Эне — мать.

3

Чегедек — одежда замужней женщины, длинная, до земли, без рукавов; надевается поверх шубы. Чегедек как бы означал рабское подчинение женщины мужу.

4

Новости есть?

5

Комыс — музыкальный инструмент.

6

Эзен — здравствуй.

7

Якши-якши ба? — Хорошо ли живешь?

8

Якши болсын — счастливо оставаться.

9

Чегень — квашеное молоко.

10

Кам — шаман.

11

Од-дай — июль.

12

Кок-чечек — белый цветок.

13

Чоо-Чой — по-алтайски маленькая деревянная чашечка.

14

Кабарга — животное из семейства оленей; водится в горах от Южной Сибири до Кашмира.

15

Толкан — мука из поджаренного ячменя, похожая на толокно, подается к чаю.

16

Топшур — алтайский музыкальный инструмент, похожий на скрипку.

17

Дюк — нет.

18

Аркыт — высокая кадушка, в которой заквашивают молоко.

19

Балам — дитя.

20

Тойбодым — не наелся.

21

Рассказы об озере Аранур автор слышал в Ябагане от людей, живущих там. Эти люди сами видели и слышали, как взрывается зимой лед на озере.

Content

Любовь Воронкова
Собрание сочинений в трех томах
Том 2
Повести

Село Городище

Федя и Данилка

Алтайская повесть

Комментарии

Примечания