Диана Удовиченко

Эффект искажения

Благодарю за консультации: по биологии – писателя Галину Ли, по криминалистике – писателя Зинаиду Тагильцеву, по оружию – читателя Евгения Бондаря, по сыскным вопросам – читателя Сергея Михеева, по истории – читателя Александра Тишкова.

Отдельная благодарность моему редактору Виктору Еремину за бесценные советы и любимому писателю Екатерине Лесиной за уроки детективного мастерства и стилистики.

Также большое спасибо писателю Алине Илларионовой за дружескую поддержку и неослабевающий интерес к этой книге.

Автор

Из истории рода делла Торре

Милан, год 1180 от Рождества Христова

Подеста Милана граф Амедео делла Торре чувствовал, что умирает. Болезнь мучительно долго истязала его иссохшее тело, в котором уже не осталось ни сил, ни воли к жизни. Не помогали ни растирания настойкою аспидов, ни мессы об исцелении, ежечасно возносимые фра[1] Никколо, ни утренние кровопускания, назначенные придворным физиком[2] мессэре Чиприано Ротокко. Днем и ночью его светлость терзали боли в животе. Лишь иногда они затихали, и несчастный забывался беспокойным, поверхностным сном. Усиливаясь, боль заставляла графа извиваться на ложе и истошно кричать тонким прерывающимся голосом, из которого страдания изгнали все человеческое.

За окном цвела весна. Под свежим ветром шелестели каштаны в дворцовом парке, впитывая солнечные лучи, распускались цикламены, благоухали гиацинты, смеялись резвившиеся на лужайках дети и племянники Амедео. В покоях графа чадили свечи, царили духота, полумрак, витали запахи испражнений и нездорового тела – мессэре Чиприано распорядился держать ставни наглухо закрытыми, дабы движение воздуха и солнечный свет не повредили больному. Прикрыв глаза, Амедео полулежал на груде подушек – таким образом врач, сторонник гуморальной медицины, добивался того, чтобы флегма[3] отливала от легких и сердца, не смешиваясь с остальными тремя соками организма. Страдальчески запрокинутое, осунувшееся лицо желтизною соперничало с камизой[4], пропитанной шафраном для убиения болезни. По предписанию физика прислуга каждое утро после кровопускания переодевала Амедео в свежую, смоченную драгоценным составом рубаху, избавляя таким образом от грязи и пота, вызванных недугом. Мессэре Чиприано настрого запретил смывать пот с тела графа, сказав: «Медицинская наука гласит, что вода расширяет поры, в которые может проникнуть новая болезнь».

Граф тихо постанывал – рези в животе немного отпустили. Вокруг суетились слуги, готовя Амедео к новому кровопусканию. Пришел толстый неопрятный цирюльник с хирургическим инструментом, молоденькая рабыня принесла серебряный – для очищения «грязной» крови больного – таз. Ждали мессэре Чиприано, физик задерживался у придворного астролога, с которым всегда согласовывал проведение лечения в зависимости от стояния небесных светил.

В дверь проскользнула старая дурочка Челестина, любимица графа, в лучшие дни частенько развлекавшая его своими глупыми выходками. Маленькая, сухонькая, вся какая-то неприметная, пробралась к кровати и встала в изголовье, обегая комнату острым взглядом хитрых черных глазок. При дворе Челестину не любили – слишком часто она с бессмысленным видом высказывала неприкрытую, неприятную правду. Детям и блаженным позволительно многое. Только слуги и рабы перешептывались о том, что никакая Челестина не дурочка и не шутиха и что она якобы доносит графу обо всем, что делается и говорится в его доме.

– Твоя светлость, а твоя светлость, – позвала старушка.

Амедео вздрогнул, приоткрыл затуманенные страданием глаза, еле слышно спросил:

– Чего тебе?

– Сказать хочу… – Челестина склонилась к уху господина и что-то горячо, быстро зашептала.

Граф приподнялся с подушек, хрипло выдохнул:

– Я понял… ступай… – и снова упал с искаженным от боли лицом.

Дурочка выбежала из покоев, удостоившись неодобрительного взгляда мессэре Чиприано, который неспешно шествовал к больному, держа свиток нового гороскопа. Повелительно кивнув цирюльнику, чтобы был наготове, врач обратился к Амедео:

– Начинаем, ваша светлость.

Так он говорил и вчера, и позавчера, и месяц назад, ни разу не получив ответа. Слова эти были лишь данью вежливости, и физик вздрогнул, когда потрескавшиеся губы графа вытолкнули:

– Не нужно… кровопускания…

– Но, ваша светлость…

В голосе Амедео зазвучали нотки былой властности:

– Все вон. Мессэре Чиприано, останьтесь…

Перепуганные слуги покинули покои, оставив растерявшего важность лекаря наедине с высокородным пациентом. Физик сделал робкую попытку воззвать к благоразумию графа:

– Ваша светлость, но больная кровь…

– Молчите, – оборвал Амедео, – у меня мало времени. Я знаю, что сегодня умру.

– Этого не может знать никто, кроме Всевышнего! – воскликнул мессэре Чиприано.

– И он послал мне сон, – задумчиво проговорил граф. – Но я не о том… Скажите, мессэре, в чем вы видите причину моего недуга?

– В вашем желудке образовался избыток черной желчи. Распространяясь по телу, она отравляет кровь, делая ее черною, что вызывает воспаление во всем организме, – ответил врач. – Поэтому я вижу в кровопускании единственное средство от постигшей вас болезни.

– Оставьте свой ученый бред. Мне не интересны последствия. Я спросил о причине.

Мессэре Чиприано замялся. И дело было не в том, что он не знал, откуда взялся странный недуг, поразивший графа. Напротив, он был уверен, что понял его причину верно. Но как сказать об этом пациенту?

Амедео с трудом усмехнулся, прищурив тусклые от болезни карие глаза. Горбатый нос, который придворный поэт в своих виршах называл орлиным, казался непомерно огромным на исхудавшем лице.

– Меня отравили, верно?

Врач снова содрогнулся. Да, тысячу раз да! Он был убежден, что кто-то убивает несчастного графа. Но будь он проклят, если мог понять, каким образом яд попадает в желудок его пациента! Перед подачей на стол все блюда давали попробовать сначала кухонным рабам, затем собакам. Посуду, с которой ел граф и его семейство, проверяли надежные слуги, а в кубок, из которого пил его светлость, был вделан рог единорога, предохранявший вино от отравления. Отчаявшись, физик сам принялся следить за всеми работами на кухне. Тщетно: неведомый яд медленно, но верно убивал Амедео делла Торре.

– Значит, я прав, – тихо проговорил граф, внимательно наблюдавший за изменениями в лице лекаря. – Ступайте, мессэре, позовите ко мне фра Никколо.

Боль возвращалась, а с нею и неимоверная слабость, сковывавшая тело, и осознание близости смерти. Следовало торопиться. Фра Никколо, высокий широкоплечий монах с округлым румяным лицом и чувственными губами тайного сластолюбца, облаченный в серую рясу из дорогого сукна, подошел к кровати, благословил умирающего.

– Я хочу исповедаться, святой отец, – прошептал граф и вдруг, не дав фра Никколо произнести положенную в таких случаях фразу, спросил: – Что произойдет с душой человека, не сумевшего перед смертью простить своих врагов?

– Все в руках Господа, сын мой, – монах озадаченно нахмурил густые брови, – но гнев – один из семи смертных грехов. Лишь Господь наш может решать, кому простится, а кому нет. Отказывая врагу в прощении, ты возносишь себя выше Господа, впадая в самый страшный грех – гордыню.

– Что же станется со мною за это?

– Грешник будет ввергнут в геенну огненную, где ему вечно гореть в адском пламени, – строго произнес священник.

– Геенна… – тихо рассмеялся больной. – Есть ли муки страшнее тех, что я испытываю сейчас? Я готов… – И, словно не было этого странного разговора, повторил: – Я хочу исповедаться, святой отец.

Боль все крепче сжимала графа в безжалостных объятиях, не дав ему закончить покаяние в грехах. Во время соборования и елеосвящения он жалобно кричал, заглушая слова мессы. Наконец фра Никколо вышел из покоев.

Под дверью собралась вся семья делла Торре, узнавшая от лекаря о том, что умирающий потребовал священника.

– Можете проститься, – сурово произнес фра Никколо.

Тихо, гуськом они вошли в комнату и встали вокруг ложа страдальца. Младший брат графа Паоло, красивый крепкий мужчина тридцати пяти лет, его сыновья – похожий на отца пятнадцатилетний Паоло-Джачинто и тринадцатилетний весельчак Лучано. Супруга Паоло, мадонна Ортензия, хмурая полноватая женщина. Некрасивая и немолодая, в прошлом месяце отметившая свое тридцатилетие, она безмерно ревновала своего все еще полного мужской силы супруга к каждой хорошенькой служанке. Ревность и зависть к чужой юности прорезали глубокие складки вокруг рта, брюзгливо опустили уголки губ. Глаза навыкате делали мадонну Ортензию похожей на большую рыбу…

Чуть поодаль от остальных родственников стояла юная мадонна Анджелика – жена умирающего. Высокий выпуклый лоб, золотистые кудри, выбившиеся из-под светлого покрывала, широко раскрытые ореховые глаза, в которых дрожали беспомощные слезы, аккуратный носик, детски припухлые губы… мадонне Анджелике было восемнадцать лет. За юбку ярко-голубого платья цеплялись двое мальчиков – сыновья, близнецы Витторио и Алессандро, одинаковые как две виноградины с одной кисти. Господь не благословил первый брак Амедео детьми. Овдовев, граф выдержал положенный срок траура и женился на тринадцатилетней Анджелике из небогатого рода ди Грассио. Разница между супругами составляла четверть века. Амедео, без памяти любивший юную жену, молил Бога лишь об одном – о наследниках. Его мечта осуществилась вдвойне, и спустя год Анджелика подарила мужу близнецов.

Боль скручивала внутренности, мешала дышать. Граф слабо махнул рукою, подзывая жену. Та склонилась над умирающим, поцеловала горячие сухие губы. Сдерживая рыдания, подняла детей, чтобы Амедео смог проститься с ними.

– Ступай… Андже, – с трудом проговорил его светлость, не желая делать юную супругу свидетельницей своих мучений, а самое главное, того, что должно было произойти сейчас…

Схватив мальчиков за руки, плачущая мадонна Анджелика вышла. Как же плохо будет ей одной, с детьми, без мужа и отца, без опоры. Не успел, не защитил… все в руках Господа… Амедео хватал воздух, словно рыба, выброшенная на сушу. Словно рыба…

Следующими к смертному одру подошли племянники, затем мадонна Ортензия. И их больной выпроводил прочь. Когда над постелью склонился Паоло, боль стала невыносимой. Будто зверь, рвущийся на свободу, она когтила внутренности, раздирала их, наполняла рот кровью. И Амедео уступил ей. Издал жалобный крик, выплюнув на грудь кровавый сгусток, содрогнулся в последней агонии и замер с широко распахнутыми глазами.

Паоло прикоснулся ко лбу покойного поцелуем. Прикрыл веки.

– Прощай, брат…

Богатство и власть – великое искушение. Неудовлетворенное желание и страсть, которую невозможно разделить, рождают в душе злобу и зависть. Амедео был силен и крепок и мог прожить еще много лет. Если бы Паоло не помог смерти найти свою жертву. Недаром вот уже десять лет он с помощью алхимика тайно изучал яды. В его лаборатории стояли наполненные морской водою резервуары, в которых плавала разная рыба. На ней Паоло испытывал действие ядов. Однажды ему пришла удивительная мысль о том, что человек, съев рыбу, накормленную отравою, будет отравлен и сам. Паоло блестяще доказал эту гипотезу, ежедневно подкармливая кефаль ядом.

Амедео любил острый паштет из кефали. Больше никто из домочадцев не притрагивался к этому кушанью. Верный слуга Паоло осторожно прокрадывался в большую кладовую, где в чане плескалась живая рыба, и подменял кефаль. Напрасно мессэре Чиприано пытался поймать убийцу, отравляющего блюда. Напрасно с паштета снималась двойная проба. У собак и рабов крепкие желудки, и маленький кусочек паштета не мог им повредить. Зато его ежедневное употребление медленно убивало Амедео, который даже на смертном одре не мог отказаться от любимой еды. К тому же физик, сам того не желая, ускорил гибель пациента, рекомендовав ему острую пищу «для выжигания черной желчи».

Паоло прикрыл лицо ладонью, словно скрывая от покойника торжествующую улыбку. Теперь его непременно изберут подестой Милана! Теперь ему принадлежат все состояние и вся власть семьи делла Торре. И мадонна Анджелика…

Стон, раздавшийся в покоях, заставил его вскрикнуть. Амедео распахнул глаза и устремил на брата горящий взгляд:

– Подойди…

Содрогнувшись в душе, Паоло вновь склонился над графом, так упорно цеплявшимся за уходящую жизнь…

Иссохшая рука дернулась, провела по окровавленному рту. Собравшись с последними силами, Амедео ударил брата по губам. Шутиха Челестина слишком поздно сумела узнать, кто и как убивает его. Он не смог сохранить жизнь, зато за ним осталось право мести.

– Убийца… будь проклят проклятием каиновым…

Последняя судорога была короткой и страшной: спустя мгновение все кончилось. Теперь граф делла Торре был мертв.

Паоло попятился от кровати, ощущая на губах вкус крови своего родного брата…

Глава 1

«Du hast! – заорало под ухом. – Du hast mich!»[5]

Владивосток, ноябрь 2009 года

Шепотом чертыхаясь, Сергей нащупал мобильный, лежавший рядом с подушкой, отключил будильник, в который раз пообещав себе сменить его мелодию. Он любил «Раммштайн», но просыпаться предпочитал подо что-то более… симпатичное. Звонок установила Алиса. Пошутила, называется.

Сергей еще немного полежал: вставать не хотелось. Понедельник… Ощутив, что вот-вот снова провалится в сон, решительно отшвырнул одеяло, скатился с дивана, несколько раз отжался, разогревая затекшие мышцы.

С портрета, висевшего на стене, – работа младшей сестренки – на Сергея смотрел его двойник. Коротко стриженные русые волосы, худощавое лицо с твердым подбородком, спокойный взгляд близко посаженных серых глаз, прямой нос с горбинкой, упрямо сжатые губы. Сейчас оригинал отличался от изображения не в лучшую сторону: подбородок украшен двухдневной щетиной – в выходные было лень бриться, волосы всклокочены, глаза смотрят хмуро и недружелюбно. Сергей не любил первые минуты утра, вырывавшие его из сна.

После бритья, контрастного душа и чашки кофе утро уже не казалось мрачным, а новая неделя – бесконечной. Сергей заглянул в комнату сестры. Дашка спала, уютно закутавшись в одеяло до самой макушки, в ногах у нее дремал, свернувшись в клубок, толстый серый кот. Полоса света из коридора падала на стол, заваленный рисунками. Стены маленькой комнатки были заклеены постерами с фотографиями персонажей знаменитой вампирской саги. В полумраке бледные лица кровососов и их подружек выглядели угрюмыми и недовольными, словно вторжение Сергея не вовремя пробудило героев от их упыриного сна. Рядом с кроватью валялась книжка в глянцевой обложке, с которой смотрели все те же или очень похожие бледные физиономии. Сергей добродушно усмехнулся: сестренка в семнадцать лет все еще увлекалась сказками. Сам он не мог понять прелести романтических отношений с ожившим покойником, полагая, что труп, даже ходячий, должен быть холодным и вонючим. Поэтому фанатизм поклонниц вампирских саг объяснял для себя красотой и особой харизмой актеров, сыгравших главные роли. Впрочем, в харизме Сергей, наверное, тоже не разбирался – ничего необычного и прекрасного в лицах актеров он не усматривал.

Кот бесшумно соскользнул с кровати и, доброжелательно затарахтев, принялся тереться об ноги хозяина, требуя ласки и еды.

– Даш, – позвал Сергей, – тебя на учебу подвезти?

Девушка подняла заспанное лицо, несколько секунд непонимающе смотрела на брата, потом, окончательно вернувшись к реальности, пробормотала:

– Нет, мне сегодня ко второй паре…

– Тогда Мурзу покормишь, – распорядился, уходя, Сергей.

В подъезде он достал из кармана мобильник, ткнул клавишу «3», прослушал какую-то незамысловатую мелодию. Алискин телефон был отключен. Неужели еще дуется? Не похоже на нее. В пятницу, в обеденный перерыв, они повздорили, и девушка обиделась. Причина ссоры была банальна и проста: Алисе давно уже хотелось услышать от любимого официальное предложение руки и сердца, а Сергей все тянул. Не то чтобы его пугала перспектива семейной жизни – нет, тут как раз их желания совпадали. Но Дашка… как оставить семнадцатилетнюю сестру? Алиса была не против того, чтобы жить одной семьей, но Сергей сомневался. Это на словах просто, а на деле девчонки у него обе с характером.

Он привык ставить интересы Даши превыше своих. Так уж получилось, что шесть лет назад, после гибели родителей в автокатастрофе, ему пришлось взять на себя ответственность за сестру. Тогда Сергей, выпускник Высшей школы милиции, только начинал работать опером, а Дашке исполнилось одиннадцать. Близких родственников в Приморском крае у Кругловых не имелось, помочь было некому. Приехала, правда, из Красноярска двоюродная сестра мамы, рассказывала о том, как трудно ей приходится с двумя детьми, да тут еще и муж бросил… Тетка явно надеялась, что Сергей сделает из ее рассказа правильные выводы. Он сделал. После похорон, когда от нее и соседей прозвучало: «О девочке надо позаботиться. Давай подберем хороший интернат или детский дом», – парень молча выставил всех за дверь.

Сергей никогда не был особенно дружен с сестрой – сказывалась большая разница в возрасте. Он всегда относился к Даше снисходительно-покровительственно, не более того. Но тогда, в день похорон, глядя в ее испуганное, опухшее от слез лицо, вдруг отчетливо осознал: ближе и роднее сестренки у него никого не осталось, и ни в какой интернат он ее не отдаст. Просто не сможет предать этого домашнего, доверчивого ребенка.

Сначала было очень трудно. Дашка все время плакала, а он не знал, как ее успокоить, как вернуть их маленькую семью к нормальной жизни. Не хватало всего: денег, времени, умения вести хозяйство… Потом как-то постепенно наладилось. Правда, спустя три года пришлось бросить службу в милиции, променяв ее на гораздо более спокойную и денежную работу в отделе безопасности банка. Там он и встретил Алису…

Улицу окутывал густой туман. Белесое, солено пахнущее покрывало тянулось из бухты, стелилось по земле, льнуло к домам и деревьям, делало силуэты прохожих размытыми, нечеткими. В этом плотном облаке обычный спальный район становился загадочным, похожим на декорацию к фильму ужасов. Погода для Владивостока нередкая, хотя для ноября и не совсем типичная.

По дороге на стоянку Сергей еще раз позвонил Алисе. Снова прозвучала бравурная песенка, следом до противности вежливый женский голос сообщил: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Если Алиса отключила трубку, значит, явно не желала идти на примирение. Сергей недоуменно пожал плечами. Неужели до сих пор обижена? Вряд ли, скорее всего, просто села батарея. При всей своей вспыльчивости девушка была не злопамятна и ни разу еще не сумела выдержать в ссоре дольше одного дня.

Серый «субару-форестер» послушно заурчал, подмигнул противотуманными фарами, мягко тронулся с места и покатился по ухабистой дороге, больше напоминающей горную тропу.

– Не проскочил, – пробормотал Сергей, выруливая на трассу.

Вскоре субарик завяз в медленном, ленивом потоке машин. А потом этот поток и вовсе замер. Машин во Владивостоке было непомерно много, а дорог – неоправданно мало, что наглядно подтверждало наличие обеих вечных общероссийских бед. Но зато имелись две достопримечательности, которыми горожане заслуженно гордились. О них хорошо сказал солист легендарной немецкой рок-группы, приезжавшей во Владивосток на гастроли. На вопрос журналистов «Что вам больше всего понравилось в нашем городе?» мастер рок-баллады ответил: «Огромное количество дорогих машин и красивых женщин».

Действительно, по Светланской и Океанскому проспекту – «Сити» Владивостока – несся непрекращающийся поток роскошных «лексусов», солидных «лендкрузеров», хищных спортивных «лансеров» и «целик». В дорогих автомобилях, на водительском сиденье или рядом, сидели красивые девушки. Такие же красотки, ничуть не хуже, нарядной пестрой толпой заполняли вымощенные брусчаткой тротуары, спеша в офисы, магазины, университеты…

Стоя в пробке, Сергей еще несколько раз звонил Алисе – безрезультатно.

В центре светило по-зимнему холодное солнце, делая стоящие вдоль дороги старинные дома, выкрашенные желтой и розовой краской, празднично яркими. Каждый район Владивостока отличался своим собственным микроклиматом, и, проехав из конца в конец города, можно было поочередно окунуться в туман, попасть под дождь и увидеть солнце. Портовый город, сложный ландшафт – обычное дело.

До банка на Алеутской Сергей все же добрался вовремя, ровно в девять – минута в минуту – вошел в кабинет службы безопасности: Михаил Александрович, начальник, терпеть не мог опозданий.

Первым делом Сергей позвонил по телефону внутренней связи в отдел кредитования, где работала Алиса.

– А ее нет, – кокетливо пропела одна из менеджеров, – не волнуйтесь, Сергей Владимирович, приедет.

Служебные романы руководством не приветствовались, поэтому Сергей с Алисой всегда делали вид, что они как бы не вместе, а остальные сотрудники притворялись, что как бы в это верят.

Но Алиса не появилась ни через час, ни через два, по-прежнему пребывая «вне зоны действия сети». В одиннадцать Сергей набрал ее домашний телефон. Трубку сняли сразу же, как будто ждали звонка.

– Алло! – Даже по телефону в голосе Алисиной матери отчетливо слышались надежда и страх.

– Здравствуйте, Елена Сергеевна…

– Сереженька! – перебила женщина, – Слава богу! А я уже собиралась на работу звонить, вашего-то номера не знаю… Алиса с вами?

– Нет… – растерянно ответил он, ощущая, как в сердце холодной змеей заползает тревога.

– Как же так? – Елена Сергеевна всхлипнула.

– Успокойтесь, расскажите все по порядку, – твердо произнес Сергей, стараясь голосом не выдать своего беспокойства.

Но женщина расплакалась и уже не могла выговорить ни слова. Трубку взял Антон Петрович, отец Алисы, заговорил медленно, борясь с одышкой, какая бывает у сердечников. В пятницу вечером Алиса ушла с подругами в ночной клуб, сказав родителям, что все выходные проведет у Сергея.

– Мы думали, она с вами, поэтому сначала не беспокоились, – говорил Антон Петрович.

– Нет. Я не видел ее с пятницы, – ответил Сергей.

– Она не позвонила в субботу. Мы не хотели вам мешать, но в воскресенье не выдержали, позвонили сами. Алисин телефон отключен. Мы уже с ума сходим. Понимаете, такого никогда раньше не было. Она старается нас не волновать. У меня больное сердце…

Сергей знал, как бережно Алиса относится к родителям. Действительно, она ни при каких условиях не могла оставить их в неведении. Да они ведь многого и не просили: просто раз в день позвонить, сказать, что все в порядке. Значит, с нею произошло что-то очень серьезное… По спине пробежал холодок.

– В каком клубе они были? – быстро спросил Сергей.

– Кажется, «Колизей»… Да-да, она так его назвала.

– Подругам звонили?

– Да… только они что-то непонятное несут. Говорят, что не знают, куда Алиса делась из клуба. И вообще, мне показалось, они обе пьяные.

– Хорошо, я сейчас сам с ними поговорю. Дайте мне их телефоны.

– А нам что делать? – потерянно спросил Антон Петрович, продиктовав номера.

– Пока ничего. Ждите. И постарайтесь не волноваться.

Сергей положил трубку. Он знал, что полагается делать в таких случаях, но просто не мог предложить напуганным, измученным ожиданием пожилым людям обзванивать морги и больницы. Лучше он сделает это сам. Но сначала встретится с подругами Алисы. Девушкам вполне может быть известно больше, чем они сказали родителям.

– Михаил Александрович…

– Да, можете ехать, – тут же отозвался начальник, широкоплечий бритоголовый мужчина, внимательно прислушивавшийся к его телефонному разговору. – Считайте это своим служебным заданием.

Сергей благодарно кивнул. Михаил Александрович мог расценить внезапное исчезновение менеджера кредитного отдела как чрезвычайное происшествие и угрозу безопасности банка. Но будь это действительно так, он не поручил бы расследование ему, любовнику Алисы.

– С вами едет Андрей, – тут же перестраховался начальник.

Из-за соседнего стола поднялся невысокий смуглый парень и, бросив:

– Жду у твоей машины, – вышел.

Сергей созвонился с подругами Алисы. Он был знаком с обеими девушками, пару раз был с ними в одной компании, так что они сразу согласились на встречу.

Встреча с одной из подруг была назначена в маленьком кафе «Розовая жемчужина», которое располагалось на первом этаже монументального дома дореволюционной постройки. Леночка, пухленькая миловидная блондинка лет двадцати пяти, уже сидела за покрытым розовой скатертью столиком, с аппетитом уписывая чизкейк.

– Привет! – весело поздоровалась она. – Я здесь работаю неподалеку. У меня как раз обед.

Андрей, впечатленный Леночкиной белокуростью и богатыми формами, широко улыбнулся и завел ни к чему не обязывающий разговор о местной кухне. Сергей заказал два кофе, незаметно присматриваясь к девушке, охотно болтавшей с его напарником. Судя по поведению, она не была ни напугана, ни взволнована.

– Лена, – вклинился он в беседу. – Извини, но у нас мало времени. Я по поводу Алисы.

– А что Алиска? – беззаботно откликнулась девушка.

– Ты сказала ее родителям, что не знаешь, где она.

– Родителям? – Аккуратные бровки Леночки приподнялись, большие карие глаза округлились, выражая искреннее удивление. – Я с ними не разговаривала.

– Вчера тебе звонил Антон Петрович, Алисин отец. Спрашивал, не знаешь ли ты, где она.

– Н-не помню, – как-то неуверенно отозвалась девушка.

– Ладно, неважно. – Сергей решил не настаивать, хотя поведение Леночки выглядело, мягко говоря, странно. Как можно было позабыть о вчерашнем звонке? Она же не старушка со склерозом. Даже если девушка и пыталась что-то скрыть, то какой смысл отрицать известный факт? – Расскажи мне, куда после клуба поехала Алиса.

Во взгляде Лены изумление сменилось непонятной отрешенностью. Закусив пухлые губы, она теребила прядку светлых волос, выбившихся у виска из аккуратной гладкой прически, и словно пыталась что-то вспомнить, но не могла. Так и не дождавшись ответа, Сергей мягко проговорил:

– В пятницу вы пошли в «Колизей», правильно?

– В «Колизей», – послушно подтвердила Леночка.

– Вас было трое: ты, Ирина и Алиса, так?

– Так…

– Хорошо. Расскажи, что вы там делали.

Леночка оживилась, голос зазвучал более уверенно:

– Как обычно. Сидели, выпили по паре коктейлей, слушали музыку, танцевали…

– Долго вы пробыли в клубе? – Сергей старался говорить как можно спокойнее, чтобы не спугнуть девушку.

– Где-то до четырех, наверное. Потом Иришка захотела спать, мы заказали такси и уехали.

– Алиса уехала с вами?

Снова непонятная рассеянность во взгляде, словно имя Алисы воздвигало в сознании Леночки стену, сквозь которую не могли пробиться воспоминания.

– Сосредоточься, Лена, – сказал Сергей, подавляя желание схватить девушку за плечи и как следует встряхнуть. – Вы поехали по домам. Где была Алиса? С вами?

– Нет… по-моему. Нет, ее не было…

– Она осталась в клубе? Ушла раньше? С кем? Вспоминай!

Андрей толкнул напарника в бок, отрицательно покачал головой: не перегибай… Карие глаза Леночки наполнились слезами.

– Не помню, не помню… Ребята, я понимаю, это очень странно, но поверьте, пожалуйста: я правда не помню!

– Сколько ты выпила? – сочувственно спросил Андрей.

– Всего два коктейля!

Больше от нее ничего добиться не удалось. Мужчины провели в кафе еще час, успокаивая, а потом снова расспрашивая Лену. Картина складывалась непонятная: девушка вполне внятно описывала времяпровождение в клубе, вспоминала мельчайшие подробности, но как только речь заходила об Алисе, вдруг замирала, сбивалась и впадала в прострацию. Так ничего и не узнав, Сергей с напарником вынуждены были с нею распрощаться.

– Ничего не понимаю, – угрюмо проговорил Андрей уже в машине, – запугал ее кто-то, что ли?

– Не похоже. Согласись, если бы она что-то скрывала, придумала бы версию поубедительней.

– Наркота?

– Ты ее видел? – хмыкнул Сергей. – Девчонка пышет здоровьем.

– Ну, может, попробовала впервые. Экстази, допустим. В сочетании со спиртным эффект убойный.

– Тогда бы ее просто вырубило до утра, она бы не вспомнила даже, как блевала на собственные пятки, изогнувшись в лихом пируэте! А она подробно описывает, как рассталась с Ириной и что в подъезде на ее этаже кто-то выкрутил лампочку.

Сергей вел машину, отвечал напарнику, но делал все это машинально, занятый мыслями об Алисе. За три года службы в милиции он наслушался баек об особой интуиции оперативников, но не особо верил в эти россказни, считая, что чутье на самом деле – не что иное, как опыт, помноженный на аналитические способности. А тут не требовались ни опыт, ни интуиция, чтобы понять: случилось что-то очень паршивое.

Субарик выехал из центра и покатился к бухте Тихой. Здесь, на сопке, между типовыми серыми девятиэтажками гулял холодный пронизывающий ветер, перекатывая унылые клубы тумана.

Ирина была в отпуске, поэтому назначила встречу у себя дома. Сергей очень надеялся на беседу с нею. Но надежды не оправдались: разговор, состоявшийся в маленькой уютной квартирке, почти в точности повторил диалог в кафе. С той только разницей, что теперь запиналась и плакала хорошенькая хрупкая брюнетка.

– Не понимаю, – говорил на обратном пути Андрей, – они обе словно зомбированы. Если не наркотики, то что? Гипноз?

– Возможно, – мрачно ответил Сергей.

– А ты в него веришь?

– Верю – не верю… Гипноз, НЛП, секта… у меня пока нет более убедительных версий. С девчонками кто-то поработал, это точно.

– Думаешь, Алису похитили?

– Возможно…

Вернувшись на работу, Сергей коротко отчитался перед начальником и отыскал в телефонной базе номер «Колизея». Трубку никто не взял – понедельник, в клубе наверняка выходной. Он снова позвонил Алисе: безрезультатно. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – вещал механический голос. Сергей откинулся в мягком крутящемся кресле, с минуту бездумно смотрел в белые пористые плиты подвесного потолка. Потом выдохнул, решительно нажал клавишу «4» на своей трубке. Пора.

С Вовкой Пермяковым они дружили с самого детства. Выросли в одном дворе, пошли в одну школу, сидели за одной партой. Потом вместе поступили в Высшую школу милиции, вместе начинали службу в Пушкинском РОВД. Только через три года Сергей ушел в банк, а Вовка так и остался. Сколько Сергей ни звал друга на новую работу, тот неизменно отвечал: «Да ладно, потом как-нибудь», – и продолжал тянуть оперативную лямку. И хоть при встрече Вовка любил жаловаться на то, что зарплата маленькая, премии зажимают, а вокруг – сплошная коррупция с показухой, бросать «весь этот бордель», как он называл место службы, не торопился. То ли любил свою работу, то ли работа его любила. Везде, где бы Пермяков ни появлялся, он заводил друзей. Такой у него был талант. Он умудрялся находить общий язык с девушками, таксистами, зрелыми дамами, злоехидными бабульками на лавочках и матерыми уголовниками – незаменимое качество для опера.

Длинный, тощий, сутуловатый и нескладный на вид, Вовка обладал удивительными гибкостью и артистизмом, а его по-обезьяньи подвижное лицо, чем-то напоминавшее портреты Пушкина, в зависимости от желания хозяина могло выражать то искреннее сочувствие, то непримиримую ярость, то мировую скорбь. Еще со школы к нему намертво приклеилось прозвище Факофф. У Вовки не было никаких способностей к языкам, и английский он еле-еле тянул на троечку, но ругательство, почерпнутое из американских боевиков, он к месту и не к месту выговаривал красиво и с шиком, поражая воображение слушателей истинно суперменским произношением. Вот такой вроде бы несерьезный парень. Но в нужные моменты все клоунские замашки слезали с Вовки, словно шелуха, обнажая острый ум и железную хватку.

Капитан милиции Пермяков ответил не сразу. Сергей терпеливо ждал: мало ли где может находиться оперативник. Наконец в трубке что-то зашуршало, брякнуло, потом голос Вовки радостно воскликнул:

– Серега, факофф! Привет!

– Володя, нужна помощь, – проговорил Сергей.

Он быстро рассказал об исчезновении Алисы. Друг был знаком с девушкой, хорошо к ней относился и при встрече утверждал в своей обычной полушутовской манере, что не понимает, чем Круглов заслужил такое сокровище.

– Ясно… – отрывисто произнес Вовка, – «Колизей» – наш район. Пусть родители завтра с утра приходят, пишут заявление.

– Вов, ты сможешь пробить по базе?..

– Хорошо, сделаю. – Друг отключился.

Остаток дня Сергей провел за работой. Так ему было легче переносить ожидание и бороться с самыми страшными подозрениями. Три года – невесть какой срок службы в милиции, но и за это время он успел неплохо узнать изнанку Владивостока. В портовом многонациональном городе, богатом, шумном, не отличавшемся порядком, живущем автомобильной торговлей с Японией и морскими перевозками, было чем поживиться. Сюда стекались преступники всех мастей – от мелких шулеров до грабителей-рецидивистов. Воры, убийцы, мошенники, держатели притонов, драгдилеры – на кого он только не насмотрелся.

А еще во Владивостоке часто пропадали люди, как правило, молодые, не старше тридцати пяти. В каждом отделении милиции пылились сотни нераскрытых дел на тех, кто «ушел из дома и не вернулся». Обезумевшие от горя родители, рыдающие жены и растерянные мужья давно уже стали рутиной, чуть ли не ежедневными посетителями. Конечно, процентов десять так называемых «пропаданцев» на самом деле таковыми не были. Кто-то сбегал из дома, кто-то в погоне за романтикой пускался в путешествие автостопом, великовозрастные чада уходили от надоевшей материнской опеки, жены бросали мужей, а мужья – жен, иной раз забывая предупредить о разрыве. В таких случаях правда рано или поздно выяснялась. А вот остальные девяносто… Чаще так и оставались пропавшими без вести. Иногда они находились. Всплывали в заливе, прибитые волной к берегу, по весне в лесу жуткими «подснежниками» показывались из-под стаявшего снега, обнаруживались в подвалах домов и под завалами мусора на городской свалке…

Сергей изо всей силы гнал от себя воспоминания о страшных находках, пытаясь думать только о работе. На какое-то время это ему удавалось, но потом он снова застывал за компьютером, бессмысленно пялясь в экран монитора. Тревога усугублялась зудящим чувством вины. Если бы Алиска не разозлилась на него, они провели бы выходные вместе. И не было бы ни клуба, ни последующего кошмара. И всего-то нужно было согласиться с абстрактным утверждением, что в двадцать семь мужчина готов к семейной жизни! А он как-то замялся… «Да женюсь я на тебе, дурочка! Ведь люблю же тебя! – мысленно уговаривал он Алису, как будто это могло что-то изменить. – Ты только найдись, вернись целая и невредимая. И я сразу же сделаю предложение. Только сначала отшлепаю как следует!»

Рабочий день кончился. Сергей вышел из банка, немного постоял на улице, вдыхая свежий прохладный воздух. Домой не тянуло. Там Дашка, не хотелось пугать сестренку траурной физиономией. Подумав, он решил поехать на тренировку. Правда, по понедельникам занималась другая группа, но не выгонят же его! Сергей увлекался кудо уже восемь лет, имел второй дан, дважды выходил в серебряные призеры чемпионата по Приморскому краю и три раза побеждал в профессиональных боях по версии «драка». С последними он завязал, когда погибли родители, решив, что теперь не может рисковать здоровьем – нужно еще сестру поднимать.

«Поеду, – подумал он, – пар выпущу хотя бы». Благо сумка с доги, макиварами, шлемом и прочей экипировкой всегда лежала в багажнике его автомобиля.

Сергей уселся в машину, но не успел повернуть ключ в замке зажигания, как мобильник разразился песней «Арии». Звонил Вовка. Голос друга был сдавленным и хрипловатым, каким-то нерешительным.

– Серега, я пробил. Это пока неточно, но есть свежий труп. Вчера нашли. Похожий… – Вовка, словно не желая произносить имя Алисы вслед за словом «труп», не закончил фразу, только добавил: – Приезжай.

Даша любила туман. Он создавал чувство защищенности и приятного одиночества, скрывал от чужих взглядов. Она словно плыла в ласковом пуховом коконе, незаметная и не замечающая никого вокруг. Туман был холодным и в то же время нежным, румянил щеки, бриллиантовой пылью оседал на ресницах и волосах, придавал глазам влажный загадочный блеск. Но Даша не догадывалась об удивительном преображении, которое дарила ей белая дымка, а сказать было некому: ведь туман тем и хорош, что никто тебя не видит.

Долго стоять на остановке не пришлось, и спустя час с лишним Даша уже была в универе.

Учиться во Владивостокском экономическом университете было престижно и не очень комфортно. Четыре больших корпуса – два старых и два недавно построенных – связанные сложной системой переходов и коридоров, представляли собой настоящий лабиринт, в котором с непривычки можно было заблудиться. В перерывах между парами студентам приходилось преодолевать множество лестниц.

– Быстро-быстро! – Томочка, лаборантка кафедры, остановилась перед Дашей, укоризненно взглянула сквозь толстые стекла очков. – На занятия опоздаешь!

Девушка кивнула и осторожно обошла лаборантку. Томочка была в универе кем-то вроде местной юродивой. Толстая, неуклюжая, рыжая, в неизменном потертом сером костюмчике, она всегда находилась в состоянии душевного трепыхания. Никто, конечно, не уполномочивал лаборантку следить за посещаемостью, но и возражать ей было чревато: Томочка могла разрыдаться или, чего доброго, вообще впасть в истерику – реакции она выдавала непредсказуемые. Поэтому студенты просто старались избегать странноватую даму.

Томочка проводила девушку укоризненным взглядом и ходко потрусила дальше, потряхивая выпирающим из-под короткого пиджачка задом. Казавшиеся из-за очков огромными, как у коровы, глаза влажно блестели.

Аудитория, в которой проходила лекция по истории Приморского края, была самой обычной. Три ряда столов, расставленных как в школьном классе, только каждый стол рассчитан на четырех человек. Даша вошла, уселась на свое постоянное место у окна, достала тетрадь.

Группа была почти в полном составе: первокурсники, еще не научившиеся прогуливать занятия, рассаживались за столы, наполняя аудиторию шумом, смехом и болтовней. В центре второго ряда несколько девушек что-то увлеченно обсуждали, в углу громко хохотали трое парней, за первым столом шушукались «ботаники».

За пять минут до начала лекции в кабинет впорхнула Женечка Войченко. Яркая, белокурая, вызывающе одетая, она напоминала героиню анекдотов про блондинок. Войченко любила короткие юбки, подчеркивающие длину и стройность ее ног, откровенные декольте, отдавая предпочтение розовым тонам, что делало ее похожей на ожившую куклу Барби. Многие одногрупницы считали это дурновкусием, но Женечку не смущала скрытая насмешка в их взглядах. Она считала, что лучшие друзья девушки – это бриллианты, и продолжала демонстрировать материальные возможности своего отца, владельца крупной рыболовецкой компании на Сахалине. Вот и сейчас, несмотря на теплую для ноября погоду, на Женечке была короткая норковая шубка, а в ушах и на пальчиках посверкивали драгоценные камешки – в ее семье так понимали богатство.

Вошедшая в аудиторию вслед за Женей девушка небрежно скинула белоснежную куртку, с дружелюбной улыбкой кивнула, поздоровавшись со всеми сразу. Персонального приветствия удостоились девчонки во втором ряду, встретившие подругу веселым щебетанием и дружескими поцелуйчиками в щечку. Яна Драгомилова – невысокая, гибкая, стройная шатенка, обладала прирожденной грацией движений, а за тонкие черты лица и большие глаза глубокого синего цвета ее можно было назвать настоящей красавицей. Она всегда была дорого и стильно одета. Даша совершенно не разбиралась в подобных вещах, но даже она понимала, что Яна умеет сочетать хороший вкус и моду. При всех своих несомненных внешних достоинствах Драгомилова не была высокомерной. Умненькая, веселая и общительная, она хорошо училась и даже в университет поступила сама, не воспользовавшись деньгами и связями своей семьи.

Один из парней, хохотавших за последним столом, оставил компанию и подошел к Яне, провожаемый заинтересованными девичьими взглядами. Им трудно было не любоваться – смуглый, высокий, атлетически сложенный и одновременно изящный. Черные волнистые волосы красивыми локонами ложились на плечи, бархатные карие глаза, окруженные длинными ресницами, завораживали мягким сиянием. Все это могло сразить любое женское сердце. И надо сказать, сражало.

Осторожно приобняв Яну за плечи, парень поцеловал ее в щеку – слишком нежно для обычного приветствия. Яна кокетливо откинула от лица прядь блестящих, идеально гладких волос цвета палисандра, что-то шепнула молодому человеку на ухо. Тот рассмеялся, кивнул и вернулся на свое место.

В группе было всего восемь парней, девушек – вдвое больше. Но, разумеется, Яна не могла остаться без внимания. И разумеется, таким, как она, всегда доставалось самое лучшее. С начала учебы все почему-то прониклись уверенностью, что между нею и Денисом Ладимирским обязательно случится роман. Яркие, красивые, умные, оба из семей высокопоставленных чиновников, они были словно созданы друг для друга. Так и случилось. Пока отношения Яны и Дениса напоминали игру – каждый из них был слишком самодостаточен и словно испытывал партнера: достоин ли, как покажет себя? Впрочем, оба игрока получали от состязания немалое удовольствие, и все чаще Денис подвозил Яну к универу на ярко-синей, сверкающей «тойоте целика». Ни у кого из первокурсников еще не было своей машины, хотя родители большинства из них могли себе это позволить. Но многим студентам еще не исполнилось восемнадцати, Ладимирский же уже полгода как отметил совершеннолетие.

Поначалу вся группа с интересом наблюдала за развитием этой красивой, какой-то киношной любви. Потом всем надоело. И так ясно, что они будут вместе. Даша вот точно это знала. Это только в американских фильмах капитан футбольной команды бросает капитана команды черлидеров ради самой скучной и некрасивой девочки, тем самым превращая ее из тусклой неудачницы в сияющую принцессу. В жизни все по-другому, в жизни капитан и капитанша женятся, делают карьеры, становятся богатыми и производят на свет детишек, таких же красивых и популярных, как они сами. А неудачница… Даше искренне хотелось верить, что и неудачницы могут чего-то добиться. Нужно только много работать, не надеясь на чудо.

И все же почему у нее так замирало сердце, когда она смотрела на Дениса? Она изо всех сил старалась не думать о нем, твердила себе, что это просто смешно. Куда ей? С самого детства она знала о своей некрасивости и уже привыкла, сжилась с нею. Серые волосы, серые глаза, обычное невыразительное лицо, как будто Творец, создавая Дашу, поленился придать чертам законченность, оставив их смазанными. В общем, серая мышка.

Пара началась, но преподаватель как всегда задерживался. Вместо него в аудиторию вошел какой-то молодой человек, что-то коротко спросил у сидевших за первым столом.

– Новенький? Иван Тарков, да? Правильно, это сто одиннадцатая эф, – громко проговорила староста, на мгновение прервав болтовню с подругами.

Тот двинулся между рядами в поисках свободного места. Парни не обратили на его появление особого внимания, а вот девушки проявили гораздо больше интереса. Женечка Войченко, втайне до сих пор уязвленная тем, что Денис выбрал не ее, приободрилась и одарила Ивана томным взглядом. Остальные были не столь откровенны, но рассматривали новенького с любопытством. Он выглядел немного старше других первокурсников, на вид ему было около двадцати. Среднего роста, широкоплечий, жилистый, белобрысые волосы коротко остриженны. Лицом Иван напоминал актера Дольфа Лундгрена: холодный прямой взгляд, светлые брови и ресницы, кривоватый, наверняка когда-то сломанный в драке нос, тонкие губы и твердый подбородок – настоящий арийский воин. Одет он был соответствующим образом: кожаная куртка, потертые джинсы и тяжелые солдатские ботинки-берцы.

«Интересный типаж», – подумала Даша, отстраненно разглядывая новенького. Тот, словно услышав ее мысли, вдруг повернулся и посмотрел прямо на нее. По спине пробежал нехороший холодок: взгляд по-звериному желтых глаз был острым, пронизывающим, одновременно настороженным и уверенным. Наверное, так смотрит тигр, перед тем как прыгнуть на добычу, а может быть, змея перед броском… Даша испугалась, что он усядется на свободное место рядом с нею, но парень недобро усмехнулся и прошел мимо. И ничего удивительного, что прошел. В группе ее не замечали, как будто она приносила с собою кусочек уличного тумана и продолжала в нем прятаться. Так ей было комфортнее. Наверное, Иван сел с Женечкой, но оглянуться и посмотреть Даша побоялась.

Наконец в аудиторию вошел преподаватель, шум утих, началась нудноватая лекция. Записывать было нечего, и Даша рассеянно водила ручкой по тетрадному листу, набрасывая небрежный рисунок. Она умела и любила рисовать, в детстве даже мечтала стать художником. Особенно девушке удавались портреты.

Постепенно работа увлекала ее, размытые штрихи складывались в четкие контуры, на бумаге появлялось красивое лицо. Миндалевидные глаза, прямой нос с небольшой горбинкой, капризные чувственные губы, правильная линия высоких скул…

Даша была так поглощена своим занятием, что не уследила за временем. Очнулась, только когда вокруг послышался звук отодвигаемых стульев и голоса одногруппников. Она хотела было закрыть тетрадь, как вдруг нежный голосок произнес:

– Ой, какой красивый портрет! Можно посмотреть?

Маленькая ручка с аккуратным розовым маникюром ловко сцапала тетрадь. Даша подняла глаза: рядом стояла улыбающаяся Настя Кравцова, подруга Яны. «Отдай!» – хотела сказать Даша, но не успела.

– Янчик, смотри, какой портрет нарисовала Круглова!

Настя подбежала к девчонкам, и тетрадь пошла из рук в руки. Рисунок разглядывали все, кто не успел выйти из аудитории. Девушки ахали и восхищались сходством, но у всех при этом на лицах читалось… понимание. У кого-то снисходительное и даже сочувственное, у кого-то насмешливое, у кого-то – откровенно злорадное. Парни, проходя мимо, тоже не поленились бросить взгляд на тетрадь.

Яна доброжелательно улыбнулась:

– Хороший рисунок.

Она никогда не унизилась бы до подозрений, неприязни или ревности, ей бы такое даже в голову не пришло. Да и к кому ревновать? Королевы не состязаются с замарашками. И от этой мысли Даше стало еще хуже.

– Забавная рожица, – одобрительно произнес анимешник Артур, в волосах которого иссиня-черные пряди перемежались с ярко-фиолетовыми. – А ты мангу рисовать не пробовала?

– Остынь, отаку! – рассмеялся Костя Левин, мажор и заядлый прогульщик, каким-то чудом появившийся сегодня на занятиях. – Зачем ей твои комиксы? Круглова, а чего ж ты так долго свои таланты скрывала? Меня нарисовать сможешь?

– Тебя не получится, – ухмыльнулся его приятель Макс, – ты рожей не вышел, никого вдохновить не можешь, поэтому пошли лучше пожрем. А в этом шедевре видно высокое чувство. – Уходя, он хлопнул по плечу стоявшего рядом с Яной Дениса.

Парни, не придавшие этим словам никакого значения, отправились по своим делам, зато девушки поддержали шутку веселым смехом. Слишком веселым. Даша почувствовала, как к щекам жаркой волной приливает кровь. Кусочек тумана, прятавший ее ото всех, рассеялся, и теперь она стояла под обстрелом взглядов – открытая, незащищенная. Она знала, что лицо и шея сейчас покрылись некрасивыми красными пятнами, и было вдвойне стыдно, что ее такую видит Денис. Девчонки постепенно расходились, и только три подруги Яны все еще продолжали щебетать над рисунком. Денис мягко отнял у них тетрадь, закрыл, протянул Даше. Взгляд лучистых карих глаз был ласковым и немного удивленным, словно он только сейчас рассмотрел в девушке что-то особенное и теперь недоумевал, как раньше не видел этого.

– Ты хорошо рисуешь. Правда, мне очень нравится.

Улыбнувшись Даше на прощание, он вышел из аудитории вместе с Яной.

Следующей парой была высшая математика, затем – английский. Сидя на занятиях, Даша пыталась справиться со стыдом, но у нее не получалось. Все давно уже забыли о ее рисунке, да и не было в нем ничего ужасного, но в воображении девушки случай обрастал неприятными последствиями. Теперь ей отовсюду чудились насмешливые взгляды и ехидные улыбочки. Поэтому конец занятий Даша восприняла с радостью и поспешила покинуть аудиторию.

Дома стало немного легче. Она постаралась выкинуть из головы терзавшие ее мысли и занялась домашними делами. В последние четыре года Даша взяла на себя все хозяйственные хлопоты, чтобы хоть немного облегчить брату жизнь. Обедать не хотелось, и девушка решила дождаться Сергея, чтобы вместе поужинать.

За окном сгущались сумерки, окрашивали туман в серые тона. Вот уже и окончательно стемнело. Семь часов, восемь, девять… брата все не было. Обычно она старалась не беспокоить Сергея по вечерам – мало ли, может быть, он с Алиcой, а она тут ворвется со своим звонком… Но Даша ужасно проголодалась и решила позвонить.

Брат взял трубку не сразу, пришлось подождать. Голос у него был усталый, измученный какой-то:

– Даш, ты не жди меня. Дела…

«Наверное, опять какого-нибудь должника разыскивают, – решила девушка. – Придется ужинать в компании Мурзы».

Поев, она устроилась за столом в своей комнате и включила компьютер. Немного побродила по форумам фанатов вампирских саг, ответила на пару комментариев, проверила, нет ли новостей на сайтах любителей изобразительного искусства. Даша любила общаться в сети – это гораздо проще, ведь там тебя никто не видит, а фото можно и не выкладывать…

Задвинув в стол клавиатуру, она занялась новым рисунком. В детстве Даша ходила в художественную школу, где делала большие успехи – ее работы даже отсылались на международные выставки. Родители гордились ею, и в семье как-то само собой решилось, что дочь, когда вырастет, поступит в Институт искусств, будет учиться на художника. Но потом случилась эта страшная авария, и привычный уютный мирок Кругловых развалился, перестал существовать… Художественную школу Даша все же окончила, но когда пришло время выбирать будущую профессию, решила поступать в Экономический университет, благо по баллам проходила на любую специальность. Искусство теперь казалось ей чем-то эфемерным, ненадежным, доступным только людям из обеспеченных семей. Где взять денег молодому художнику? Как пробиться, начать зарабатывать? Висеть на шее у брата не хотелось. А экономическая специальность давала возможность неплохо устроиться в жизни. Тем более что Сергей одобрил выбор сестры, сказав, что после выпуска сумеет помочь с работой.

Так что теперь рисование перешло в разряд хобби, занятия для души по вечерам. Это было любимое Дашино время. Все дела переделаны, на столе горит лампа, на кровати довольно мурлычет кот, и можно погрузиться в выдуманный мир, забыть обо всем, что случилось за день.

Больше всего ей нравилось рисовать карандашом – портреты, сценки из фильмов. Стол был завален листами, с которых смотрели лица героев вампирских саг. Если бы Дашу спросили, что именно ее привлекает в этих незамысловатых историях, она бы ответила: любовь. Именно это главное. Красивый, таинственный незнакомец, который обращает внимание на самую обычную, ничем не выделяющуюся из толпы девушку, и их чувства, которые будут длиться вечно. Вечная молодость и любовь – разве это не прекрасно? Ради них стоит принять дар бессмертия.

Но почему-то в последнее время все чаще под ее карандашом вместо совершенных бледных лиц появлялось живое, улыбающееся лицо Дениса…

Перевалило за полночь, а брат все не возвращался, но Даша, увлеченная работой, не обращала внимания на время. Мурза, проснувшись, потянулся, немного подумал, потом требовательно мяукнул. Хозяйка не спешила оборачиваться. Недовольный тем, что она не проявляет к нему должного внимания, кот стек с кровати, вальяжно подошел к столу, потерся о ножки кресла – Даша не реагировала. Попятившись назад, Мурза переступил с лапы на лапу, примериваясь, как прыгун перед взятием новой высоты, и одним легким движением вознесся на столешницу. Хозяйка, оторвавшись от непонятного занятия, вздрогнула и рассмеялась. Удовлетворенный произведенным эффектом, кот важно прогулялся от края до края стола, помахивая воинственно поднятым хвостом, затем плюхнулся прямо на рисунок. Мол, прекращай дурью маяться, лучше почеши за ушком. Даша почесала. Мурза усиленно затарахтел, прикрыл хитрые глаза и задремал.

Рассеянно поглаживая кота, она бросила взгляд на стену, где висели круглые часы. Половина первого. Странно…

– Загулял наш Сережка, – сказала она коту, – ну, пора спать, малыш…

Мурза прищурился, недовольный тем, что его потревожили, и не пошевелился. Даша выключила верхний свет и настольную лампу, оставив гореть слабый ночничок над кроватью, принялась расстилать постель.

Сильный порыв ветра ударил в окно. Задребезжал металлический козырек над балконом, жалобно заскулило где-то в стене, в вентиляционных трубах. Зашумели деревья в скверике у дома. Кот вскочил, выгнулся, вздыбил шерсть, прижал уши и, неотрывно глядя на занавешенное плотными шторами окно, зашипел.

– Чего ты, дурачок? – улыбнулась Даша.

Но Мурза не успокаивался. Шипение перешло в утробный воинственный вой, в котором явственно слышался первобытный ужас и обещание отстаивать свою жизнь, каким бы страшным ни был враг. Даше сделалось не по себе. Она понимала, что бояться нечего: третий этаж, ни один грабитель забраться не сумеет. И все же ей было жутко.

– Прекрати, – строго сказала она, – ты же знаешь: это просто ветер…

С этими словами девушка подошла к окну, отдернула штору и замерла, не в силах даже отпрянуть. Ноги подкосились, руки словно онемели. Дикий крик, родившийся где-то в самом сердце, поднялся к горлу и встал сухим комом, мешая дышать.

Под тусклым светом пробивавшейся сквозь туман луны она увидела большую размытую темную тень, прильнувшую снаружи к стеклу. Темный силуэт шевелился, ворочался на козырьке, и казалось, он колышется, преображается, меняет форму. Неподвижными, яркими, были только звериные глаза, смотревшие прямо на Дашу.

Одноэтажный, выкрашенный веселой лимонно-желтой краской особнячок дореволюционной постройки выглядел симпатично и уютно. Он был обнесен аккуратным заборчиком и окружен деревьями. Летом дом утопал в зелени, а сейчас выплывал из вечернего синеватого тумана, ярким праздничным пятном выделяясь на фоне черных стволов.

Оставив машину за оградой, Сергей вошел в ворота, которые почему-то были гостеприимно распахнуты, пересек посыпанную гравием парковую дорожку и остановился перед дверью с неприметной табличкой «Морг».

– Привет. – Откуда-то из тумана возник хмурый Вовка, протянул руку. – Готов?

Сергей ответил на рукопожатие, молча кивнул. Разве можно быть готовым к такому? Он приехал один, родителям девушки звонить не стал: люди пожилые, у Антона Петровича больное сердце. Алиса у них – поздний и единственный ребенок. Сергей решил не беспокоить их, пока сам не увидит тело. Ведь это же еще неточно… Вовка сказал: «Похожа». Мало ли на свете девушек, похожих на Алису. Смерть меняет людей иной раз до неузнаваемости. Зачастую труп находится в таком состоянии, что его трудно опознать, к тому же друг видел только фотографию.

Вовка нажал на кнопку звонка, вскоре дверь распахнулась: на пороге стоял здоровенный мрачный мужик в темно-синем хирургическом костюме. «Интересно, а бывают улыбчивые санитары морга?» – вдруг невесть откуда всплыла идиотская мысль.

Мельком взглянув на Вовкино удостоверение, санитар молча развернулся и быстро пошел по тускло освещенному, пахнущему формалином белому коридору. Мужчины двинулись за ним. «Бог… или боги… кто там есть? Только бы не Алиска, – твердил про себя Сергей. Монотонно, в такт шагам, гулко отдававшимся в пустоте коридора, молил неизвестно кого: – Только бы не Алиска…»

«Там, высоко – нет никого, там так же одиноко, как и здесь…»[6] – издевкой над его мыслями прозвучал телефонный звонок.

– Трупохранилище, – бросил санитар, отпирая металлическую, словно ведущую в бункер дверь.

– Даш, ты не жди меня… Дела, – торопливо буркнул в трубку Сергей.

В помещении царил холод. Пол и стены до самого потолка покрывала старая, видно оставшаяся еще с советских времен белая плитка. Поблескивающий под тусклым светом боками из нержавейки новенький «сейф» с ячейками странно диссонировал с растрескавшимся кафелем. У противоположной стены стояли обшарпанные каталки, накрытые ветхими простынями, под которыми угадывались очертания тел.

Санитар посмотрел поданные Вовкой документы, буркнул:

– Там она. Мест не хватает… – Подвел посетителей к одной из каталок и взялся за край простыни.

Но Сергей смотрел не на лицо. Сероватая ткань съехала в сторону, открыв ноги покойницы. Узкие лодыжки, на левой – тонкая ниточка шрама, алый лак на ногтях… Алиска любила все яркое, но современная мода диктовала естественность, да и дресс-код банка не приветствовал броские тона. Вот она и сделала яркий педикюр, смеялась: «Все равно, кроме нас с тобой, никто не увидит»…

Не помогла молитва. Мир вокруг замер, время остановилось, куда-то исчезли люди, и не осталось ничего, кроме этой убогой комнаты и тела под старенькой простыней. И сил не было поверить. Казалось, это происходит не с ним – настолько замедленно-отстраненно виделось все вокруг.

– Опознавать будете? – равнодушный голос санитара.

Вовкина рука тяжело легла на плечо. Сделав над собою чудовищное усилие, Сергей повернул голову.

Первое, что он увидел – золотистые Алисины волосы, спутанные, утратившие обычный блеск, на концах слипшиеся грязными бурыми сосульками. Он смотрел, силился понять и все равно не понимал: «Что у нее с шеей?» Голова девушки была неестественно вывернута под странным углом, шея превратилась в окруженное лоскутами кожи кровавое месиво, из которого торчали сероватые хрящи вырванной гортани.

Странно, дико, но выражение окровавленного лица было умиротворенным. Глаза закрыты, словно Алиса не умерла, а уснула, на губах застыла слабая улыбка.

– Пойдем, Серега… – Вовкина рука сжала плечо.

– Вещи смотреть будете? – поинтересовался санитар, по-хозяйски прикрывая Алисино лицо. – А то они на складе…

– Нет, – с болезненным хрипом вырвалось из пересохшего горла.

– Может, воды или спирта? – с неожиданным сочувствием спросил санитар.

Сергей отрицательно помотал головой. Этот незамысловатый жест снова запустил движение мира вокруг него…

Дальнейшее не то чтобы стерлось из памяти, но слилось в сплошную серую полосу. Вовка, спрашивавший: «Ты как? Может, с тобой поехать?» Его собственный отказ. Бумаги, которые ему пришлось подписать. Потом поездка к Алисиным родителям – он не мог допустить, чтобы о случившемся они узнали из звонка чужого человека. Антон Петрович, схватившийся за сердце, тихий, беспомощный, детский какой-то плач Елены Сергеевны. Ему пришлось вызывать «скорую», подождать, пока подействует укол, потом долго сидеть с Алисиной матерью, боясь взглянуть в ее горестные глаза, ощущая иррациональное чувство вины. Ведь если бы не та ссора, ничего не случилось бы. Не уберег…

Домой Сергей вернулся около четырех. Открыл дверь своим ключом, сразу прошел в ванную, скинул одежду и встал под душ. Смыв с себя едкий формалиновый запах, который, чудилось, пропитал его всего, тихо, чтобы не разбудить Дашу, пробрался на кухню. Достав из холодильника бутылку водки, стоявшую там с незапамятных времен, взял с полки чайную чашку, набулькал половину, потом подумал и долил до верха. Резко выдохнув, опустошил посудину в три больших глотка, посидел немного, ожидая, когда теплая волна разольется по телу, ударит в голову, затуманивая разум, растопит ком в горле. Тепло ощутил, а вот шума в голове – нет. Мысли оставались ясными, и глотать все так же было больно.

– Не берет… – пробормотал Сергей, нюхая водку: не выдохлась ли? – Повторим…

Но, повертев бутылку в руках, убрал обратно в холодильник, поняв: бесполезно. Бесполезно. Нельзя пить с горя. Не поможет.

Почему-то стало очень важно посмотреть на Дашку. Вот прямо сейчас, сию минуту, просто так. Увидеть взлохмаченные прядки русых волос, торчащие из-под одеяла, услышать ее мирное сопение и мурлыканье кота. Убедиться, что с нею все в порядке, хоть на мгновение погрузиться в спокойный, благополучный мирок.

Тихо отворив дверь, Сергей заглянул в комнату сестры. Уютно горел ночничок, отбрасывая бледный круг оранжевого света. В этом круге на полу, раскинув руки, лежала Даша. Глаза девушки были закрыты, грудь едва заметно вздымалась в ровном дыхании. Рядом, нахохлившись и распушив шерсть, поджав под себя лапы, дремал Мурза.

На губах Даши блуждала слабая улыбка, вдруг ошпарившая Сергея ужасом: так она напомнила выражение другого, мертвого, лица…

Шепотом выругавшись, он бросился к сестре.

Из истории рода делла Торре

Милан, год 1180 от Рождества Христова

Дом графа делла Торре снова был погружен в уныние. Снова фра Никколо служил мессы во исцеление, мессэре Чиприано хмурился и советовался с астрологом, пытаясь поставить диагноз больному, а слуги и рабы пугливыми стайками собирались в коридорах замка, шепотом передавая друг другу: в семье делла Торре завелся убийца. И только двое не повторяли этих сплетен: верный слуга Луиджи, тот самый, который подменял рыбу для Амедео, и чернокнижник Руджеро, работавший у герцога в лаборатории. Их обоих Паоло когда-то откупил от костра, и душегубы были по-собачьи преданы своему спасителю.

Лекарь и сам заподозрил бы, что неведомый злодей, убивший Амедео, теперь принялся за Паоло. Если бы симптомы у больных не были настолько разными.

Его светлость заболел в день похорон старшего брата: вдруг сделался вялым, бледным, перестал проявлять интерес к жизни и целыми днями дремал. Потом граф отказался от еды. А если, поддавшись уговорам, он все же с трудом проглатывал какую-нибудь пищу, то тут же извергал ее обратно. Он худел, истаивал прямо на глазах. Щеки ввалились, губы сделались белыми, склеры глаз, напротив, покрылись красными прожилками лопнувших сосудов. Руки и ноги на ощупь были ледяными, как у покойника. За неделю сильный, пышущий здоровьем мужчина превратился в беспомощного старика.

Странно, но, видимо, у его светлости ничего не болело. Он просто ослабевал и сох. Кровопускание больной делать отказался, сославшись на головокружение, глотать лекарства тоже не мог: от них его рвало. Растерянный врач уже не знал, как лечить графа. Астролог тоже ничего не мог посоветовать, звезды вставали в самые причудливые сочетания, и гороскоп Паоло делла Торре через день то пророчил скорую смерть, то сулил непомерно долгую жизнь.

Паоло и сам чувствовал, что умирает, и ждал этого – безразличный, безучастный. Он алкал власти, но она прошла мимо. Из-за болезни Паоло подестой Милана был избран Маттео Висконти из рода извечных соперников делла Торре. Паоло хотел богатства, но даже за все золото мира не мог купить себе жизнь. Он вожделел мадонну Анджелику, но теперь, когда она оказалась беззащитна перед его страстью – загнанная лань, трепещущая перед охотником – у него не осталось ни сил, ни желаний. Лишь любовь все еще жила в его сердце – больная, уродливая, вскормленная кровосмесительным плотским желанием, но неистребимая. И как же удивился бы его светлость, узнай он, что мадонна Анджелика в своих покоях день и ночь проливает слезы, моля Бога об исцелении убийцы своего мужа, потому что страсть Паоло дала робкие ростки и в ее душе.

Оставалась надежда лишь на Божье чудо, ежечасно вымаливаемое фра Никколо. Целыми днями больной спал и просыпался только во время месс, слабым стоном извещая о своем пробуждении. Священник, вдохновленный этим свидетельством действенности его молитв, готов был служить мессы не только днем, но и ночью. Однако его светлость тайком попросил мессэре Чиприано уговорить фра Никколо не делать этого. Физик согласился с тем, что больному необходимо отдыхать по ночам, сумел договориться со священником и распорядился, чтобы слуги не беспокоили графа без его на то желания.

Близился вечер. Паоло лежал на постели, сложив на груди иссохшие бледные руки, погрузившись в дрему. Во сне перед его взором мелькали странные образы, гримасничали уродливые лики, слышались дикие звериные завывания. Граф хотел проснуться, но не сумел. Эти видения преследовали его каждый день, мучили страхом и непонятными, темными желаниями. А потом истаивали во тьме, и вдруг перед ним словно оживали древние языческие мифы. И тогда мнилось ему широкое распаханное поле, залитое светом полной луны. И на нем били в тимпаны, играли на свирелях козлоногие сатиры, и прекрасные обнаженные вакханки кружились в бешеном танце, славя своего безумного бога. Поражая себя кинжалами в сосцы, подносили к упругим грудям золотые чаши, и кровь, в жемчужном свете похожая на молодое вино, текла тонкими струями, пенилась, издавая пряный, дурманящий аромат. И кто-то – то ли звери, то ли люди – припадали к чашам, глотая кровь, как божественный нектар. Вакханки, полные страсти и желания, хохоча, обвивали руками зверолюдей, прижимали к груди, чтобы те вкусили живой крови, и сами впивались зубами в их шеи, одновременно насыщаясь и насыщая. И десятки, сотни, тысячи обнаженных пар сплетались на жирной, мягкой, словно постель, земле. Яростные, животные крики мужчин сливались со сладкими женскими стонами, рождая музыку экстаза. И кровь стекала с тел на землю, питая ее, принося самую древнюю, самую прекрасную жертву…

Паоло дрожал во сне, не понимая, что происходит, страшась увиденных картин, но испытывая непреодолимую тягу к вакханкам, которые манили его, звали за собою… Но тут в сон врывался голос фра Никколо, возносившего христианскую молитву, и видения рассыпались пылью, истаивали в темноте. Граф просыпался, но не мог выйти из странного оцепенения. Месса кончалась, священник тихо выходил, и все начиналось сначала.

Но сегодня мягкий голос, произносивший молитвы, почему-то причинял боль, словно острою раскаленною иглою вонзаясь в мозг. И вакханки не испугались, не ушли из сна. Разъяренные вмешательством в ритуал, обнаженные женщины скалились, показывая острые клыки. Из окровавленных ртов вырывалось злобное шипение. Ноги вакханок обрастали чешуей, превращались в мощные змеиные хвосты, и вот уже не прекрасные жрицы древнего бога стояли перед Паоло, но жуткие ламии, гипнотически раскачиваясь, завораживали жертву…

– Benedicat tuae omnipotens Deus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus. Amen[7], – произнес фра Никколо, и эти слова невыносимой мукою отдались в теле, обдали душу ужасом.

Из последних сил он сдерживал стон, почему-то зная, что не должен показывать эту боль. Вскоре священник вышел, и Паоло наконец сумел пошевелиться. Он впился зубами в подушку, сдерживая рвущийся наружу дикий крик. Первая волна боли схлынула, и граф долго еще лежал, впившись скрюченными пальцами в одеяло, пытаясь прийти в себя.

Наступила ночь. Плотно занавешенные окна и днем не пропускали ни лучика света, в комнате всегда царил полумрак, освещенный огоньками свечей. Но Паоло откуда-то точно знал: наступила ночь.

Ночью ему легче дышалось, исчезали слабость и безразличие. Ночь даровала облегчение, возвращала силы и гибкость измученному телу, приносила свежесть и ощущение какого-то незримого полета. И тот, кто увидел бы графа со стороны, удивился бы его бодрому виду. Но вместе с ночью приходило и странное чувство то ли голода, то ли жажды.

Сегодня это было особенно сильно. Паоло поднялся с постели, подошел к столу, на котором стояла позолоченная ваза, полная винограда разных сортов. Тугие кисти с прозрачными бледно-зелеными, красно-фиолетовыми, почти черными матовыми ягодами, уложенные красивою башней, способны были пробудить аппетит у любого. Отщипнув ягоду, граф положил ее в рот, раздавил на языке, и тут же согнулся в приступе рвоты. Между тем голод усиливался, скручивая внутренности, перехватывая пересохшее горло судорогой и вызывая неясное, томительное возбуждение. Паоло содрогнулся и глухо застонал в предвкушении какого-то запретного, извращенного наслаждения.

Скрипнула дверь. Граф вздрогнул, отступил в тень, заслонив рукою лицо, понимая, что его выражение способно привести в ужас кого угодно. В покои вошла мадонна Анджелика. Остановилась в шаге от порога, огляделась и, увидев Паоло, робко улыбнулась:

– Вам лучше, ваша светлость! Господь услышал мои молитвы…

Граф не опустил руки, пряча дьявольскую ухмылку, искривившую его губы при упоминании имени Божьего. Он сам не понимал, что происходит, лишь ощущал, как в душе нарастает непонятное волнение.

– Ваша светлость… – тихо прошептала мадонна Анджелика, – ваша светлость… Паоло…

Амедео был добрым и справедливым мужем, и она была счастлива с ним, как счастлива дочь рядом с заботливым отцом. Но молодая супруга никогда не ощущала себя женщиной. Ласки Амедео лишь дразнили ее, но не удовлетворяли, оставляя мучиться смутными желаниями. А в последние три года Амедео и вовсе утратил мужскую силу. Мадонне Анджелике, вошедшей в пору женского цветения, по ночам оставалось лишь метаться на горячей постели, грезя о крепких объятиях. И как же обжигали ее днем безумные, полные страсти взгляды Паоло! Потом она раскаивалась, бросаясь на колени, молила Бога о прощении. Но сладкий яд желания продолжал проникать в ее жилы, отравляя кровь и разум.

Медленно, на подгибающихся от страха ногах она подходила к тому, о котором так мечтала долгими ночами. Как она боялась, что Паоло умрет, как плакала, моля Господа о его спасении!

– Паоло… – лепетала она, чувствуя радость уже от одного звука его имени.

– Уйди… – хрипло проговорил граф, не открывая лица.

Мадонна Анджелика, словно наткнувшись на каменную стену, остановилась, пораженная не словом, но мукой, звучавшей в его голосе. Уйти? Но почему? Разве он не желал ее, разве не провожал пожирающим взглядом каждое ее движение? И вдруг молнией женщину поразила мысль: великодушный граф заботится о ее чести! Мадонна Анджелика решилась: пусть случится то, чего она так жаждала. Пусть одна ночь, пусть потом – позор, презрение, забвение… Но Паоло должен узнать о ее любви и подарить ей страсть. Пусть позволит ей узнать женское наслаждение…

Шаг, всего один шаг – и граф делла Торре, не в силах больше сдерживать снедающее его желание, прыгнул вперед, схватил мадонну Анджелику, крепко сжал в объятиях и повалил на пол. Выгибаясь в его руках, юная женщина ликующе закричала, почувствовав, как холодные губы впиваются поцелуем в ее шею…

Паоло обезумел от блаженства, полностью растворился в нем, забыв о времени, и очнулся, лишь ощутив, как под ним содрогнулось прекрасное тело возлюбленной. Его переполняли силы, чувство непонятного голода немного отступило, а на губах остался терпкий, солоноватый, восхитительный вкус. Осторожно отпустив мадонну Анджелику, граф любовался ее милым, умиротворенным лицом, на котором застыла счастливая улыбка. Глаза женщины были закрыты, она словно крепко уснула. Паоло скользнул взглядом ниже и отпрянул: на белой шее красавицы багровели две округлые ранки, из которых сочилась алая кровь. Только теперь он заметил, что мадонна Анджелика не дышит…

– Она мертва, – произнес гулкий, низкий голос.

Затрепетав в безотчетном ужасе, граф оглянулся, но никого не увидел.

– Она мертва, – повторило невидимое существо. – Ты принял первое причастие.

Паоло медленно вытер губы, поднес руку к лицу: на ладони алели полосы свежей крови. Он сам только что остановил любящее сердце, сам оборвал единственную ниточку, связывавшую его с прошлой жизнью. Не сводя взгляда с мадонны Анджелики, граф тихо завыл.

– Так ступай и доверши начатое, чтобы возродиться для новой, вечной жизни. – Холодный голос пронзал душу ледяными иглами, превращая ее в камень.

Голод усиливался, нарастал, и скоро терпеть его уже стало невозможно. Паоло жадно слизнул с ладони кровь мадонны Анджелики, наслаждаясь острым медным ароматом. Пальцы рук хищно скрючились, ногти удлинились и почернели, глаза налились кровью, верхняя губа вздернулась в зверином оскале, обнажая заострившиеся белоснежные клыки. Издав яростный рык, то, что еще недавно было графом делла Торре, одним прыжком преодолело расстояние до двери и выскочило из покоев.

На четвереньках, словно странное, страшное животное, он стремительно несся по коридорам, ведомый нюхом, безошибочно подсказывавшим, где находятся люди. Он забыл прошлую жизнь, не помнил ни привязанностей, ни вражды. Он даже не помнил лиц тех, кто когда-то был его семьей. Остались только голод… жажда… ставшие единственным смыслом существования. Сладкий запах человеческих тел, в которых текла драгоценная влага, дарившая насыщение, манил его, дразнил, приводил в неистовство. Тварь вышла на охоту.

Первой жертвой стала мадонна Ортензия. Когда существо появилось в дверях супружеской опочивальни, несчастная крепко спала. Она не успела даже вскрикнуть – острые когти впились в податливую плоть, длинные клыки вспороли шею, перервав артерию. Жадно чавкая и постанывая от нетерпения, тварь припала к ране, высасывая кровь. Спустя несколько мгновений все было кончено: оставив истерзанный труп, ночной зверь понесся дальше. Кровь немного утолила жажду, прибавила сил, но охотничий инстинкт требовал новых жертв.

Младший сын Паоло делла Торре, тринадцатилетний Лучано сумел увернуться от первого нападения и попытался выбежать из своих покоев, звал на помощь, но чудовище настигло его у самых дверей. Старший сын – красавец Джачинто – успел выхватить меч и даже смог какое-то время держать неведомого врага на расстоянии. Но тварь взвилась в невозможно высоком прыжке и одним ударом лапы оторвала юноше голову, подставив пасть под поток крови, упиваясь, купаясь в ней…

Зверь несся к следующим покоям, из которых до его чуткого носа доносился запах человечины. Он разбежался было, чтобы выбить дверь, но вдруг она распахнулась сама. На пороге стоял фра Никколо, в длинной белой рубахе и ночном колпаке. Он держал перед собою распятие.

– Изыди! – громко произнес священник. – Изыди, порождение Сатаны!

Тварь ответила грозным ревом и прыгнула на человека. Распятие вдруг окуталось ярким синим свечением, от которого отделилась молния и ударила в чудовище. Жалобно завывая, обессиленное существо покатилось по каменному полу. Фра Никколо, нараспев произнося слова молитвы, вновь поднял распятие. Зверь заскулил, предчувствуя скорую смерть. Ослепленный, он не видел, как из темноты выступила громадная фигура. Мощный кулак ударил священника в лицо, раскровенил рот, оборвав молитву. Тяжелая рука вырвала распятие, толкнула фра Никколо обратно в покои и наложила на дверь крепкий засов. Неожиданный спаситель твари снова отступил в тень, и вскоре в коридоре раздалось гулкое эхо его удаляющихся шагов.

Медленно, с трудом, существо приходило в себя. Так и не осознав, что произошло, ползло по полу на запах людей. Одержимое одним желанием – вернуть утраченные силы – оно искало самую легкую, самую беззащитную жертву…

Маленьким близнецам Витторио и Алессандро больше не суждено было проснуться. На полу рядом с их кроватками остались лежать искалеченные трупы нянек.

Существо выло и рычало, торжествуя удачную охоту, опять чувствуя себя всесильным, бесновалось в темных коридорах дворца. Оно убивало снова и снова. Слуги и рабы, шуты и шутихи, повара и поварята, многочисленные приживалки, придворный астролог и физик мессэре Чиприано – все стали его добычей. Этой участи избежали только фра Никколо, запертый в своих покоях, – к нему зверь пойти побоялся, и Луиджи с Руджеро, которые вовремя убежали и спрятались в кладовой с припасами. Подвешенные к потолку свиные и коровьи туши издавали тяжелый мясной дух, сквозь который тварь не сумела учуять запах людей.

Под утро, насытившись, раздувшись от крови словно пиявка, существо поползло в покои Паоло, как хищник после охоты возвращается в свое логово. Сыто отрыгивая, улеглось рядом с телом мадонны Анджелики и забылось сном…

Широко стелилось распаханное поле под жемчужным светом луны. Только теперь уже не плясали здесь прекрасные вакханки. Вместо них извивались, переплетясь толстыми змеиными хвостами, омерзительные ламии. Вдруг они пали ниц, смиренным шипением приветствуя своего господина, соткавшегося из тьмы. Он был черен и безлик, но его леденящий голос Паоло узнал бы из тысячи:

– Ты принял причастие Мое и прошел посвящение Мое. Теперь умри и встань возрожденным. Живи вечно и славь Мое имя. На гибель роду человеческому да пребудет с тобою дар искушения и право преображения. И да не остановят тебя ни мрак ночи, ни свет дня. Отныне соблазняй и изменяй, идя по миру под знаменем Зверя.

Паоло вздрогнул, пробуждаясь ото сна. Взглянул на свои руки, покрытые коркой засохшей крови. Память сохранила и момент превращения в нечто ужасное, и все подробности ночного пиршества. Сейчас руки снова сделались человеческими, и жажда больше не терзала его. Вскочив на ноги, граф подошел к лежавшему на столе зеркалу из отполированного серебра. Попытался поднять его, но отпрянул, зашипев от боли. Сияющий металл пошел волнами, исказился, и Паоло увидел свое отражение.

Над мертвым дворцом, гулко отдаваясь от каменных стен, разнесся его дикий, тоскливый, похожий на завывание зверя хохот.

Глава 2

Владивосток, ноябрь 2009 года

– Так… – Вовка раскрыл меню и принялся деловито перечислять: – Мне креветочный супчик, жареный кальмар в кляре и набор… вот этот. – Он ткнул пальцем в цветную книжицу, где рядом с названиями были фотографии самих блюд. – Тебе что?

Сергей неподвижным взглядом смотрел на расписанную под японские гравюры перегородку.

– Серега, – осторожно позвал Вовка, – Серега.

Не добившись ответа, перегнулся через стол, похлопал друга по плечу, и тут же чуть не отпрянул – такая злая тоска была во взгляде Сергея. Глаза, окруженные синевой, как будто ввалились, и без того худощавое лицо еще осунулось, вокруг рта обозначились жесткие носогубные складки…

– Ему то же самое, – сказал Вовка, отпуская официанта.

Алису похоронили два дня назад. Антон Петрович попал-таки в больницу с сердечным приступом, Елена Сергеевна, похоже, была не в себе: часто замолкала посреди разговора, удивленно глядя на собеседника, будто не понимая, где она находится, или отвечала невпопад. Сергей написал на работе заявление об отпуске и сам занялся организацией похорон. Хотя бы это он должен был сделать для Алисы.

Как положено по обычаю, девушку хоронили в белом платье и фате. На этом особенно настаивала Елена Сергеевна. И Сергею пришлось ехать в свадебный салон, покупать наряд под изумленными взглядами продавщиц и будущих невест – ведь это дурная примета, когда жених видит платье до свадьбы… Но не замечая, как смотрят на него девушки, он ходил вдоль длинного ряда манекенов и кронштейнов с вешалками, мучительно соображая, какое из платьев понравилось бы Алисе. Почему-то он хотел, чтобы подвенечный наряд был непременно в ее вкусе. Ведь она так мечтала стать невестой… И Сергей, остановившись у очередного каскада шелка, кружев и цветов, пытался представить любимую в этом произведении портновского искусства. Получалось плохо: он ни черта не смыслил в женских тряпках. И еще: вместо живой Алиски в белом платье перед мысленным взглядом возникало истерзанное тело…

«Красавица-то какая, невеста, как живая…» – шептались, утирая искренние слезы, женщины на похоронах. Волосы девушки отмыли от крови и украсили фатой, страшную рану на шее прикрыли чем-то воздушным, бледное лицо нарумянили. Сергею казалось, что в гробу лежит кукла. Фарфоровая, завитая и накрашенная, улыбающаяся.

Дашка все эти дни старалась поддержать его, но не умела найти слов. А на кладбище он сестру не взял. После того странного обморока берег ее нервы. И еще: почему-то Сергею в голову втемяшилось, что убийца Алисы может прийти на ее похороны. Даже думать не хотелось, что этот урод может находиться рядом с сестренкой. На кладбище Сергей незаметно оглядывался, но никого подозрительного не заметил. А потом, сидя на поминках, все соображал: зачем нужен обычай есть и пить после похорон, когда близкие покойного и сами едва живы от горя? И только позже, когда все разошлись, понял: наверное, для близких и нужен. Чтобы не сразу оставались наедине со своей болью. Потому что дальше стало только хуже. Заторможенность, со стороны похожую на безразличие, сменили острое ощущение потери, чувство вины, выворачивающая душу жалость к Алисе, которая лежит теперь в сырой, каменистой земле Морского кладбища… Спустя пару дней к этой мешанине мыслей, образов и чувств прибавились ярость и ненависть к убийце. И желание знать правду. Тогда Сергей снова позвонил Вовке.

Японский ресторанчик «Сакура», располагавшийся неподалеку от Дашиного универа, как нельзя лучше подходил для встречи с другом. Во-первых, Сергей по опыту знал, что после работы измученный, голодный опер мечтает о трех вещах: тарелке чего-нибудь горячего, бутылке пива и удобном диване. Здесь все это имелось. Во-вторых, заведение было дороговато для людей с бюджетной зарплатой, что исключало появление в нем Вовкиных коллег. А сегодня это было важно, ведь то, на что Сергей собирался уговорить друга, было незаконно и могло стоить тому карьеры.

Он старался загнать горе в самую глубину души, не дать ему завладеть разумом. Сосредоточиться на скорби сейчас было бы непозволительной роскошью. Нужна была холодная ясность мыслей. И Сергей стискивал зубы, гнал от себя воспоминания, боль и растерянность, свойственную тем, кто потерял любимого человека. У него получалось, во всяком случае, он вполне сносно сосредоточился на плане действий. Лишь иногда горе прорывалось – резким словом, неожиданным жестом или, как сейчас, пустым взглядом.

– Как дела? – спросил Сергей, когда Вовка, утолив первый голод, откинулся в ожидании следующего блюда.

– Да так… – неопределенно протянул тот.

Друг был одним из тех, кто работал по делу об убийстве Алисы. Как бывший опер, Сергей отлично понимал, что Вовка не имеет права рассказывать о ходе следствия. Статья триста десятая Уголовного кодекса. И точно так же он понимал, что Вовка не откажет в помощи.

Кое-что Сергей уже узнал сам, когда его вызвали на допрос в Пушкинский РОВД. Следователь Александра Михайловна Свириденко, имевшая репутацию жесткой и въедливой, но неподкупной стервы, задала положенный в таких случаях вопрос о том, где он провел ночь с пятницы на субботу, отобрала подписку о невыезде и отпустила.

Тело Алисы нашли на Маяке. Так горожане называли окраину Владивостока, юго-западную часть полуострова Шкота, от которого почти до середины пролива Босфор Восточный тянулась длинная тонкая коса – Токаревская кошка. На самом ее конце стоял маленький белый маячок – точка, где заканчивался материк. Дальше лежало только море, с которого начинался Тихий океан.

Пляж Маяка был одним из любимых мест отдыха владивостокцев, и в солнечные летние дни весь берег был занят загорающими и веселящимися компаниями. Зимой со всего города к замерзшему проливу собирались любители подледного лова – здесь отлично клевала корюшка.

А вот в ноябре на Маяке было малолюдно. Прогуливаться по берегу, обдуваемому стылым морским ветром, желающих не имелось. Только жители нескольких дорогих коттеджей, построенных прямо у моря, выводили здесь собак.

Вдоль береговой линии на запад полуострова змеилась ухабистая дорога, упиравшаяся в крошечную автозаправку. Чуть выше к склону сопки прилепился одинокий заброшенный дом, полуразрушенный, стоявший здесь неизвестно с каких времен. Вот рядом с этим домом и лежала Алиса. Ранним утром в воскресенье ее нашел собачник из коттеджа, решивший побаловать своего стаффа долгой пробежкой. Сам хозяин ехал в машине на малой скорости, а пес на длинном поводке радостно бежал рядом. Вдруг стафф рванулся в сторону, едва не придушив себя ошейником. Выйдя из автомобиля, мужчина увидел распростертое на каменистой земле тело девушки и тут же позвонил в милицию.

При Алисе не нашли ни сумочки, ни телефона. К тому же кто-то снял с нее все золотые украшения.

Сергей прекрасно понимал, что следователи и опера загружены, и на каждом из них висят десятки дел, но хотел сам услышать, как идет расследование, что предпринимается для поиска убийцы. И как профессионал, он желал знать подробности.

– Возможных свидетелей опросили?

Ловко поддев палочками ролл, Вовка пожал плечами:

– Опросили… толку-то. Никто ничего не видел и не слышал. И неудивительно: место глухое, коттеджи далековато, а на заправке у дежурного день и ночь музон орет как сумасшедший.

– А дом?

– Дом… было там, видать, бомжовское логово. Но сейчас пустой.

– Персонал «Колизея»?

– Девушек они помнят. Подруги Алисы вообще частые гостьи. Но вот когда и с кем они ушли – ни официанты, ни бармен, ни охрана не видели.

– Что, никаких новостей? – настойчиво переспросил Сергей.

Друг помялся, потом сообщил:

– Знаешь, дело ведь закрыть хотели…

– Как это?

– А так. По заключению судмедэксперта, рана на шее нанесена не оружием, а зубами животного. Похоже, собака ее загрызла.

Сергей не поверил своим ушам. Какая собака могла такое сделать? Разве что…

– Там все чисто, – опередил его вопрос Вовка, – коттеджи проверили, у всех жителей железное алиби. И у псов, кстати, тоже.

– А сумку тоже собака украла? И золото?

– Тело могли потом обобрать. Бомжи или подростки…

– Но ран на руках и ногах нет.

Даже если бы на Алису напала собака, девушка не стала бы стоять и покорно ждать, пока ее загрызут! Непременно закрывалась бы руками, пыталась отбиться, убежать. Но он же видел в морге: никаких укусов, ссадин, царапин на теле Алисы не было!

– И одежда, факофф, целая, – мрачно подтвердил Вовка. – И обувь.

– А следы от падения: гематомы, ушибы?

– Нет.

– Такого просто не бывает!

– Может, и бывает, – сделав глоток пива, вздохнул друг, – если, к примеру, натравили на связанную. И если собака была натаскана прямо в горло впиваться. Только вряд ли. Следов от веревки или наручников на запястьях нет.

– Может, наркотики? – предположил Сергей, вспомнив странное поведение Леночки и Ирины.

– Анализы из лаборатории еще не пришли, – недовольно ответил Вовка, рассеянно помешивая палочкой соевый соус. – И неизвестно, когда придут. Сам знаешь, какие там завалы…

Сергей кивнул, соглашаясь.

– Ну а наш бардак ты сам помнишь, – продолжил друг. – Скинуть с плеч хоть одно дело – да все только счастливы будут! Опять же статистика раскрываемости…

– Ну и почему не скидываете? – Чувствовалось, что Вовка что-то недоговаривает.

– Факофф! – злобно выдал тот. – Это не первое такое убийство. Серия у нас.

Сергей молчал, стиснув зубы, глядя в одну точку, и ждал продолжения. В самом факте нападения собак на человека, как это ни прискорбно признавать, не было ничего удивительного. Во Владивостоке бродячих псов водилось в избытке. Власти это почему-то ничуть не волновало. Иногда величина собачьей популяции переходила все мыслимые границы, животные сбивались в стаи и в буквальном смысле слова охотились в ночном городе. Случались и нападения на людей. В таких случаях отцы города спохватывались, выступали по телевидению, объявляли очередную кампанию по борьбе… Отлавливалась парочка стай, и на этом шумиха затухала до следующего несчастья.

Только вот не похоже это было на нападение собачьей стаи. Сергей один раз видел фото бродяжки, загрызенного псами на городской свалке. Его изодранное тело превратилось в бесформенную окровавленную кучу, а руки и лицо были объедены до кости – собаки убивали не для развлечения, а ради пищи. Хорошо, предположим, не стая. Бегает по Владивостоку одинокий бойцовый пес – то ли больной бешенством, то ли просто чокнутый, что иногда случается с этой породой. Но все равно, даже напади он неожиданно, Алиса успела бы оказать хоть слабое сопротивление, а значит, были бы и ссадины.

– Сколько трупов? – быстро спросил Сергей.

Вовка посмурнел еще больше:

– Еще два. Один в августе, другой в октябре. Молодые девчонки.

– И где нашли?

– А вот это самое, факофф, хреновое. Одну в Первомайке, в заброшенном доме. Вторую – на Эгершельде, в лесополосе. Обе уже полуразложившиеся. Дела еще не объединили. Но раз два трупа в нашем районе, то скорее всего на нас и повесят.

Бешеная собака, которая вот уже полгода бегает из района в район и нападает исключительно на молодых девушек? Бред какой-то, трэш. Сергей в это ни на секунду не поверил. Скорее всего, собаку натравили. И еще: как могла Алиса оказаться на Маяке, в нежилой зоне, в стороне, противоположной от ее дома? Вывод напрашивался сам собой: скорее всего, девушку убили в другом месте, а на Маяк привезли ее труп. Возможно, хотели спрятать в развалинах, но почему-то не сделали этого. Сергей поделился с другом своим предположением.

– Отпадает, – произнес Вовка. – Она сама шла. Следы каблуков остались. В пятницу сыро было, тепло, а потом приморозило, так что впадины в земле хорошо видно.

– Что-нибудь еще?

Друг помялся. Чувствовалось, что ему не хотелось это говорить.

– Давай, не тяни, – поторопил Сергей.

– Да там странное что-то. Свириденко даже звонила экспертам, переспрашивала. В общем, крови в девчонках почти нету.

– Не понял…

– Да и мы не совсем поняли. И эксперты тоже. Они там как-то определяют по цвету мышц и сосудов. Такое впечатление, говорят, что кровь из тел слили. Знаешь… – Вовка запнулся, потом решительно закончил: – Когда свиней или там баранов режут, из них кровь спускают. Чтоб не свернулась. Вот похоже, кто-то так же с девчонками сделал. Если с предыдущими это было под вопросом – тела несвежие, долго лежали, и все такое – то… в последнем случае факт налицо. А под телом крови почти нет. Ну и теперь дело уже не прикроешь.

Сергея замутило.

– Это все? – резче, чем собирался, спросил он, подзывая официанта.

– Вроде бы…

Расплатившись, Сергей поднялся:

– Поехали, подвезу тебя домой.

– Угу, угу… – пробубнил Вовка.

Но в машине он вдруг заявил:

– Не надо домой. Я с тобой поеду.

– Куда это? – делано удивился Сергей.

– Ну, ты ж на Маяк собрался, правильно?

Сергей молча завел субарик. Вовка знал друга как облупленного.

С пролива дул промозглый ветер, покрывал знобкими мурашками поверхность моря, шевелил облетевшие кусты вокруг дороги. На чистом холодном небе россыпью крошечных льдинок сияли звезды. Взблескивал красный огонек маяка, бросая на воду волнистую розовую дорожку. Как-то не верилось, что это место – часть большого шумного города. Здесь было пусто, безлюдно, и казалось, этот мыс и это море под высоким небом – бесконечны и можно ехать по неровной дороге долго-долго, но ничего вокруг не изменится. Уютный свет из окон далеких коттеджей лишь подчеркивал ощущение одиночества.

Справа возник темный контур старого двухэтажного дома, уродливой развалиной возвышавшегося над дорогой. Сергей остановил машину, достал из бардачка фонарик, который всегда возил с собою, – в спальных районах с уличным освещением была просто беда: вроде оно и имелось, но зажигалось и гасло по собственному желанию. Осмотревшись, Сергей принялся подниматься по склону, покрытому высохшей травой. Шепотом чертыхаясь и зябко застегивая куртку, Вовка последовал за другом.

Небольшой – примерно три на три шага – пятачок перед входом в дом имел вид проплешины. На глинистой почве не росла трава. Сергей остановился, присел, разглядывая вмятины в замерзшей земле. Последние следы, оставленные каблучками Алиски…

– Здесь, – тихо подтвердил Вовка, – тут она и лежала…

Сергей вдруг резко поднял руку, призывая друга к молчанию. Потом выключил фонарь. Ему показалось, что в одном из окон второго этажа горит слабый, неровный свет, какой бывает от колышущегося пламени свечи. Присмотревшись, он убедился: так и есть. Сергей поднялся, подошел сбоку к черному провалу входа, лишенному двери, прислушался. Вовка замер с другой стороны.

– Пошли, – шепотом скомандовал Сергей и осторожно шагнул за порог.

Первый этаж встретил запахом сырости, звериной норы и абсолютной темнотой. Гнилые половицы ненадежно прогибались под ногами. Пришлось включить фонарь: здесь можно было запросто сломать шею. Но за мгновение до того, как Сергей нажал на кнопку, из ближайшего к нему угла донеслось низкое, хриплое рычание, и какое-то крупное животное стремительно метнулось к выходу. Выругавшись, Сергей направил луч фонарика на дверной проем. Поздно: зверь уже успел раствориться в ночной темноте.

– В кусты побежал, – едва слышно прошептал Вовка. – Здоровый…

На всякий случай осмотрели первый этаж, но больше никого не обнаружили. Отыскав лестницу, Сергей принялся подниматься по кривым ступеням, грозившим в любой момент осыпаться гнилой трухой. Вовка шел позади, отстав на пару шагов.

Через второй этаж тянулся коридор, из которого выходило несколько дверей. Прикинув примерно, в каком из помещений могло находиться окно, в котором горел свет, Сергей снова выключил фонарь и на ощупь двинулся по узкой затхлой кишке. Он честно старался ступать бесшумно, но это плохо удавалось: половицы предательски постанывали под ногами.

В одном из проемов забрезжило слабое мерцание свечи. Подкравшись к входу, Сергей прислушался, потом, включив фонарь, с воплем: «Никому не двигаться! Милиция!» – влетел в комнату.

Здесь стояла неимоверная вонь застарелой мочи, дерьма, пота и псины. Ко всему этому примешивался явственный душок разложения. Существо, сидевшее прислонившись к стене, и не думало двигаться. Тощее, изможденное, одетое в отрепье, потерявшее от грязи свой цвет, при виде Сергея оно мелко задрожало. Засаленные космы седых волос упали на ввалившиеся, подплывшие гноем глаза. Существо выставило перед собою руку, словно защищаясь от удара. В покрытых язвами, заскорузлых от въевшейся грязи пальцах вдруг что-то блеснуло.

– Ну что тут? – В помещение заглянул Вовка, приблизился к другу. – Фу-у-у, ну и амбре…

Сергей не ответил, всматриваясь в крошечный предмет, так чисто сиявший в уродливой руке обитателя дома.

– Факофф, – выговорил Вовка, сумев одним этим словом выразить всю гамму нахлынувших на него чувств, и толкнул друга в бок.

В дверном проеме, злобно ощерившись, воинственно вздыбив шерсть на холке, стоял огромный кудлатый пес и тихо, угрожающе рычал.

В ответ существо распялило беззубый рот и зашлось в истерическом беззвучном вопле.

Все шло как обычно. Земля не провалилась под ногами, и со стыда Даша не сгорела, и одногруппники на следующий день уже не вспоминали историю с портретом. Денис, кстати, тоже. Его улыбка, ласковый взгляд и несколько слов, произнесенных мягким голосом, – вот и все, что ей оставалось лелеять в памяти. И она бы лелеяла. Если б не странные и ужасные события последних дней.

Гибель Алисы заставила Сергея жестоко страдать. Он пытался скрывать это, но Даша видела. Брат, и раньше бывший немногословным, теперь совершенно замкнулся, пытаясь преодолеть боль в одиночку. Он все время чем-то занимался, полностью взвалил на себя организацию похорон, старался контролировать расследование. Не останавливался ни на миг. Это был его способ борьбы, способ обретения равновесия. Даше очень хотелось как-то помочь брату, поддержать, выразить сочувствие. Но она не знала как. Просто не могла себя заставить подойти, обнять, произнести простые, искренние слова. Ей казалось, что тогда Сергей вдруг потеряет это самое, с трудом достигнутое равновесие и с ним случится что-нибудь пугающее: он сорвется, закричит, может, даже заплачет… И Даша продолжала соболезновать молча. Старалась быть хоть чем-то полезной, но ей плохо удавалось.

Она не то чтобы забыла о Денисе – это было невозможно, он всегда жил в ее мыслях – но его образ как будто отступил на задний план, сделался чуть расплывчатым. Даша слишком сильно боялась за брата – ведь Сергей был единственным ее близким человеком.

К тому же этот странный обморок… Девушка пыталась вспомнить, что произошло, но безуспешно. Вот она вернулась из университета, вот приготовила ужин. Ждала брата, села рисовать. Мурза… кот, улегшийся на рисунок, был ее последним внятным воспоминанием. Дальше – провал, темнота… Она проснулась глубокой ночью из-за того, что ее немилосердно тряс Сергей. Оказалось, брат, вернувшись домой, нашел ее лежащей на полу. В конце концов она решила не обращать внимания на этот случай, списав его на переутомление, недосыпание, нервы… Только вот почему ее теперь так страшила темнота? И почему под утро во сне она часто видела густое облако тумана, из которого вырастал и стремительно начинал приближаться темный, неясный и оттого еще более жуткий силуэт? Даша просыпалась, долго лежала, пытаясь унять сердцебиение, потом снова задремывала. Но непонятное существо из сна нет-нет, да и вспоминалось даже днем.

Вот и сегодня, сидя на занятиях, она вздрогнула, когда с улицы раздался какой-то шум. А больше ничего интересного и не случилось. Дни пролетали мимо, похожие один на другой, умеренно скучные, не несущие ничего нового и яркого. У других кипела жизнь, бурлили страсти и страстишки. Новенький, похоже, очень сблизился с Женечкой. Они вместе приходили на пары, вместе уходили, да и во время учебы не разлучались. А какими глазами девушка смотрела на Ивана! В ее взгляде читалась не просто любовь, а какая-то собачья преданность. Парень же скорее принимал поклонение, как должное, относясь к Женечке с легким снисходительным пренебрежением. Но в то же время каждое движение, каждая усмешка его словно бы говорили о чем-то тайном, запретном. В этом было много… секса? Возможно. Но Даша старалась не смотреть в их сторону – почему-то при виде этой парочки ей делалось не по себе.

У Дениса с Яной, наверное, тоже все было хорошо. Они по-прежнему сидели вместе, при встрече обменивались поцелуями, а в их глазах зажигались радостные огоньки.

Сегодня Яны не было, и Денис, похоже, немного заскучал. А с четвертой пары – английского – так и вовсе ушел. В общем-то им с Яной было простительно: язык оба знали в совершенстве, и преподававшая его сердитая бабушка-старушка не могла дать им ничего нового.

Наконец пары закончились. Даша зашла в библиотеку. После, спустившись в просторный холл первого этажа, остановилась у большого, во всю стену, зеркала – излюбленного места университетских девушек. Обычно здесь всегда стояли две-три группки, весело болтающие, расчесывающиеся и подправляющие блеск на губах. Тогда Даша проходила мимо. Но сейчас в холле уже было пусто, и ей почему-то захотелось взглянуть на себя.

Отражение, как всегда, разочаровало, и от этого Даше стало совсем скучно и грустно.

– А ты кого ожидала увидеть? – пробурчала она под нос, поправляя шарф. – Неповторимую Анджелину?

Сбоку откуда-то вынырнула Томочка, встала рядом, вытащила из сумочки губную помаду.

– Попробуй муа-муа, попробуй джага-джага… – игриво напевала она, слой за слоем накладывая на губы жутковатую фиолетовую краску.

Не желая связываться с экстравагантной дамой, Даша сделала шажок в сторону. Томочка, не заметив этого маневра, улыбнулась, показав испачканные фиолетовым зубы, взлохматила и без того растрепанные рыжие волосы и радостно сообщила девушке:

– На свидание иду!

Вежливо кивнув, Даша попыталась застегнуть куртку, но собачку замка заело. Она опустила глаза, борясь с непослушной вещицей, а когда подняла, вдруг обнаружила, что у их с Томочкой отражений появилась компания. Перед зеркалом, с улыбкой наблюдая за ее возней, стоял Денис.

– Какие у тебя планы на сегодня? – поинтересовался он так непринужденно, словно для него это было самым обычным делом – спрашивать о Дашиных планах.

– Домой собираюсь, – промямлила Даша, поворачиваясь к нему и от души надеясь, что щеки не заливаются предательской краской.

– Попробуй ум-м… ум-м… – промурлыкала Томочка, загадочно поглядывая на Дениса.

– Но ты не торопишься? – Парень снова обезоруживающе улыбнулся, доставая из внутреннего кармана куртки два белых картонных прямоугольника, и продемонстрировал их Даше. – Я хотел пригласить тебя на выставку в художественную галерею. Вот даже билеты купил.

– В галерею?..

– Ну да. На выставку картин Леонардо да Винчи. Конечно, там будут только репродукции, но очень хорошие. Мне нравится Леонардо. А тебе?

– Леонардо…

Даша кляла себя в душе за то, что как идиотка повторяет слова Дениса. И вид у нее, наверное, сейчас соответствующий! Но приглашение так поразило ее, что она только и могла блеять что-то невразумительное. Конечно, ей нравился да Винчи! А с Денисом она готова была разглядывать не только картины великого флорентийца, но вообще что угодно. Хоть мазню пациентов сумасшедшего дома, созданную исключительно с терапевтическими целями.

Денис терпеливо ждал ответа.

– А Яна? – выдавила девушка, тут же мысленно обозвав себя дурой. Ну ей-то какая разница, что там Яна?

Парень пожал плечами:

– Она равнодушна к живописи. А мне хотелось бы сходить на выставку с человеком, который разделяет мои увлечения. Ты хорошо рисуешь, вот я и подумал…

– Да. – Наконец Даша пришла в себя. – Да, конечно. Я очень люблю живопись, и я люблю Леонардо да Винчи. Поехали.

– Свидание… – пропела лаборантка, подмигивая девушке и с неуклюжим кокетством поводя могучим плечом в сторону Дениса.

Надо отдать должное парню, он не рассмеялся над этим выпадом. Только слегка улыбнулся и отвел взгляд, не желая раздражать Томочку.

Ярко-синий автомобиль Дениса выделялся на университетской стоянке, как беркут в утиной стае. По сравнению с ним остальные машины, даже солидные и дорогие, казались простоватыми и неуклюжими. Все в нем – изящный, устремленный вперед корпус, агрессивная форма капота, треугольные, словно прищуренные глаза, фары – было создано для скорости, для сопротивления ветру. Денис галантно распахнул перед Дашей дверь, усадил в машину. В белоснежном, с кожаными чехлами, салоне, ненавязчиво пахло каким-то приятным парфюмом. Когда машина отъезжала, Даша успела заметить Ивана Таркова с Женечкой, выходивших из здания универа. Проводив машину Дениса внимательным взглядом, Иван двинулся к стоянке, где его ждал тяжелый черный джип «паджеро».

Жаль, что поездка оказалась такой короткой – художественная галерея находилась на соседней улице. Даша мечтала о том, чтобы вот так ехать с Денисом далеко-далеко, на край света. Просто сидеть рядом, слушать тихую музыку и смотреть на его сосредоточенное лицо. Но машина остановилась возле галереи, и у Даши появилась новая забота: как открыть эту сложную дверь и красиво выбраться из низкого автомобиля, сохранив изящество и независимый вид. Денис не дал опасениям развиться: он вышел, сам открыл дверь и подал девушке руку.

В галерее было почти безлюдно – видимо, владивостокцев не очень трогало творчество Леонардо. Даша остановилась у одной из картин. На камне, у поросшей лесом скалы, сидел полуобнаженный юноша. Левая рука его опиралась на посох, правая указывала на что-то, невидимое зрителю. Лицо юноши было отрешенным, взгляд больших глаз – спокойным и, пожалуй, слишком холодным.

– О чем ты думаешь? – наклонившись к уху девушки, шепотом спросил Денис.

– Да так… Странно, – проговорила Даша.

– Что именно?

– Лица на картинах. С точки зрения современного человека они совсем некрасивые. И все равно…

– Все равно картины волнуют? – подхватил Денис. – Да, понятие о красоте изменилось. Но с «Вакхом» не все так просто. До сих пор точно неизвестно, принадлежит ли картина кисти самого Леонардо. Некоторые искусствоведы и историки утверждают, что это работа одного из его учеников. И опять же непонятно, писал ученик сам или просто копировал работу мастера, которая потом исчезла. Если копировал, то мог неудачно выписать лицо.

Но Дашу волновала уже не красота античного бога, а дыхание Дениса, нежно щекотавшее щеку. Больше не в силах бороться с чувствами, девушка перешла к следующей картине.

Они долго бродили по галерее, в которой было выставлено всего шесть репродукций картин Леонардо. Разговаривали и не могли наговориться. Оказалось, что Денис действительно отлично разбирается в живописи. Он умел видеть в картинах тонкую красоту, знал множество интересных фактов из истории искусства, забавных случаев из жизни знаменитых художников.

– Я неплохо рисую, – пояснил он, заметив удивление девушки, – когда-то даже хотел стать художником, брал уроки живописи.

– А потом?

– Потом решил, что профессия финансиста надежнее, – рассмеялся парень, – а рисовать можно и для себя.

Даша не уставала поражаться, сколько, оказывается, между ними общего. Они понимали друг друга с полуслова, и им было очень интересно вдвоем. Наверное, поэтому, не желая расставаться с девушкой, Денис предложил:

– А давай поедем куда-нибудь, поужинаем? Я голодный. А ты?

– Я тоже, – улыбнулась Даша. Первая неловкость прошла, и теперь ей казалось, что она знает Дениса всю жизнь.

Но в стильном уютном кафе-погребке девушке снова стало не по себе. Здесь светил приятный приглушенный свет, играла тихая музыка, витал легкий аромат хорошего кофе, незаметно скользили вежливые официанты. Даша никогда раньше не бывала в таких местах. «Хотя, – призналась она себе, – я и вообще нигде не бывала». Вроде бы никто не обращал на них с Денисом внимания, но девушке вдруг показалось, что взгляды солидной публики то и дело останавливаются на ней. И в этих взглядах был невысказанный вопрос: «Что такая замарашка делает рядом с таким красивым молодым человеком?» Даша хотелось провалиться сквозь паркетный пол, так стыдно вдруг стало и за простенькие до банальности дешевые джинсы, и за непритязательный серый свитерок…

Когда она уже готова была вскочить и выбежать из кафе, Денис вдруг прикоснулся к ее руке, успокаивающе сжал прохладными пальцами.

– Я давно хотел тебе сказать, – мягко и очень серьезно произнес он, – ты красивая. И такая… настоящая.

Сердце ухнуло куда-то в область живота, потом подскочило к горлу и затрепыхалось маленьким, обезумевшим от счастья комочком. А потом на душе снова стало спокойно и радостно. Что ей за дело до окружающих? Нужно наслаждаться сегодняшним днем, вот этим моментом. Вкусным ужином, теплом, уютом. И ласковыми глазами человека, который сидит напротив.

Вскоре ее счастье вновь омрачилось: Даше нужно было выйти в туалет, но она не знала, как сказать об этом Денису. В конце концов, пробормотав что-то вроде: «я сейчас», – она вышла из зала, стараясь двигаться как можно более грациозно. Наверное, это у нее плохо получалось: сознание того, что Денис смотрит вслед, тревожило и одновременно опьяняло.

Туалеты располагались в маленьком коридорчике слева от холла. Заходя, Даша порадовалась тому, что здесь никого нет, а выйдя из дамской комнаты, столкнулась со странными людьми. Дорогу ей заступили два молодых китайца. Высокие, худощавые и гибкие, как опасные хищники, с длинными иссиня-черными сверкающими волосами, одетые в одинаковые, распахнутые на груди кожаные плащи, они словно вышли из кадра какого-то гангстерского боевика. Из-под ворота черных футболок на шеи выползали цветные татуировки в виде щупалец осьминогов, в ушах переливались крупные бриллианты. Китайцы были похожи, словно близнецы или, скорее, как зеркальные отражения. Даже пирсинг у одного красовался в левой брови, у другого – в правой.

Один из азиатов быстро осмотрелся, заглянул за двери и, убедившись, что рядом никого нет, встал у выхода в холл. Второй двинулся к Даше. Ближе, ближе… пока наконец не подошел вплотную. Отступать было некуда, и девушка оказалась прижатой к стене. Она хотела закричать, но горло стиснул болезненный спазм, дыхание перехватило. Она встретилась с колючим ледяным взглядом раскосых глаз и ощутила, как от ужаса подкашиваются ноги: зрачки, окруженные ядовито-желтой радужкой, были вертикальными, как у змеи. Не сводя с Даши неподвижного взгляда, китаец сделал глубокий вдох. Ноздри приплюснутого носа расширились, втягивая запах тела девушки, словно аромат редкого цветка или дорогого вина. На губах азиата заиграла довольная улыбка. Стоявший у выхода человек что-то непонятно спросил, и его напарник кивнул, бросив всего одно короткое слово. Потом медленно, с пугающей нежностью провел рукой по Дашиным волосам… щеке… шее… Девушка задрожала, ощутив мертвенный холод, исходящий от его ладони… Тонкие, неестественно длинные пальцы с выкрашенными черным лаком длинными ногтями легли на горло…

– Отойди от девчонки, тварь косоглазая, – вдруг произнес густой, тяжелый бас.

Даша и сама скосила глаза, пытаясь разглядеть своего нежданного защитника. Широкоплечий, бритый наголо мужчина в кожаной куртке и темных очках, оттерев плечом стоявшего на карауле китайца, вдвинулся в коридорчик, так что в нем сразу стало тесно. За спиной гиганта маячили двое парней поменьше, но тоже внушительных габаритов.

– Убери грабли, дерьмо, – почти ласково сказал лысый, ловким, отработанным движением отодвигая левую полу куртки и демонстрируя висящую на боку кобуру.

Ледяная рука неохотно оставила Дашину шею и поползла к карману плаща.

– Не стоит, – угрожающе протянул гигант, снимая очки и сдвигая суровые брежневские брови. Его спутники подтянулись ближе.

Несколько мгновений азиат и бритоголовый буравили друг друга настороженными взглядами. Потом китаец растянул тонкие бледные губы в улыбке, больше похожей на звериный оскал, и стремительно выскользнул из коридора.

– А ю о’кей, беби? – озабоченно спросил дядька. – Он вас не обидел? Может, проводить?

Пробормотав что-то вроде благодарного отказа, Даша на дрожащих ногах двинулась в зал.

Остаток вечера прошел сумбурно и бездарно. Едва сдерживая слезы испуга, Даша сказала Денису, что ей пора возвращаться, и на все уговоры посидеть еще отвечала отказом. Ей и правда хотелось домой, под защиту надежных родных стен, поближе к брату. И еще она боялась, что странные азиаты снова попытаются напасть на нее, и тогда может пострадать Денис. Так и не выяснив причины быстрой смены настроения и, кажется, испугавшись за ее рассудок, парень отвез Дашу домой. Невзирая на протест, проводил до самой квартиры, дождался, пока девушка откроет дверь своим ключом, и только тогда ушел.

Сергея дома не было. Мурза с радостным мявом ринулся к хозяйке и принялся вить петли вокруг ее ног. Даша включила свет во всей квартире, скинула куртку и уселась в углу кровати, прижав к себе теплое пушистое тельце мурлычущего от удовольствия кота. Пока еще она не в состоянии была анализировать произошедшее. Только мысленно повторяла: «Все кончилось, все кончилось. Ты в безопасности, все хорошо…»

Звонок мобильника заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Превозмогая снова нахлынувший страх, Даша потянулась к сумке и достала трубку. На экране высветился незнакомый номер. Немного поколебавшись, девушка все же ответила.

– Даш, ты как? – немного встревоженно прозвучал голос Дениса.

– Нормально, – ответила она, рассмеявшись от облегчения. – А откуда ты знаешь мой номер?

– Ты же мне сама его в кафе продиктовала, – после короткого удивленного молчания сказал парень. – Забыла? Не знаю, что тебя так напугало. Но надеюсь, не я.

– Не ты…

– Тогда выгляни в окно.

Отодвинув штору, Даша взглянула вниз. Возле подъезда, прямо под тусклым фонарем, стояла машина Дениса. Сам он, прислонившись к дверце и прижав к уху трубку, вглядывался в окна дома.

– Я решил подождать и перезвонить тебе. Мало ли…

Девушку растрогала искренняя забота, звучавшая в теплом голосе.

– Спасибо. Я уже успокоилась.

– Тогда до встречи в универе, – повеселел Денис. – И еще… – немного помявшись, добавил он, – хотелось бы как-нибудь повторить наш поход.

В трубке раздались гудки отбоя. Денис помахал рукой и уселся в машину. Даша проводила взглядом отъезжающий автомобиль и отошла от окна. На сердце стало тепло. Все хорошо. О странных азиатах она подумает завтра, а сегодня будет вспоминать лицо, улыбку и слова Дениса…

И ни Даша, ни Денис не могли видеть тяжелые, словно катафалки, черные джипы, подъезжающие по объездной дороге к дому на тихой сонной улице.

– Хорошая собачка, – мягко и убедительно произнес Вовка, шаря по карманам. – Хороший, факофф, песик. Хочешь конфетку? Где-то тут у меня завалялась…

Отыскав наконец дешевую карамельку, он развернул ее и продемонстрировал собаке в знак своих дружелюбных намерений:

– Вот, возьми. Хороший пес. Умный. Красивый…

Казалось, и тут Вовке не изменила способность находить со всеми общий язык: склонив набок здоровую лобастую башку, собака спокойно прислушивалась к его голосу.

– Голодный небось? На, угощайся! – Карамелька полетела псу под лапы.

Зверь отскочил назад, рыкнул для острастки, потом принялся осторожно принюхиваться к конфете. Воспользовавшись коротким перемирием, Вовка достал мобильный:

– Алло, дежурный! Капитан Пермяков. Пришли наряд на задержание. Маяк. Знаешь, дом заброшенный? У меня тут подозреваемый по делу. Да. Да. Собака еще…

Сергей едва слышал, что творится за спиной. Плевать ему было и на пса и на задержание. Он не сводил взгляда с крошечного крестика из белого золота, на тонкой цепочке, поблескивавшего в заскорузлой руке бомжа. Не обращая внимания на омерзительную вонь и судорогу, сотрясавшую тело уродливого человека, Сергей наклонился, чтобы ближе рассмотреть вещицу. Ошибки быть не могло: этот крестик год назад он сам подарил Алисе. В голову ударил тупой, нерассуждающий гнев. В глазах потемнело. Не помня себя от ярости, Сергей схватил дрожащее, воющее существо за шиворот, рывком поставил на ноги и занес руку для удара. Злобно зарычала собака, припала к полу, изготовившись к прыжку.

Тут бы и пришел бомжу конец: суторето-дзедан в исполнении Сергея вряд ли выдержал бы даже здоровый мужик. Но Вовка с воплем: «Не надо, Серега!» – повис на локте друга.

– Не тронь, Серега! Сейчас наряд приедет, что я им скажу?!

Старик снова сполз по стене на пол, забившись то ли в истерике, то ли в эпилептическом приступе. Сергей молча стряхнул Вовку с руки и опять потянулся к бомжу, ощущая единственное желание: уничтожить убийцу Алисы. Своими руками. Задавить гниду, размазать по стене… Он задыхался от бешенства. Ради золотых побрякушек… Алиску… Кажется, он зарычал. Кажется, оскалился, словно этот бродячий пес перед прыжком. Убить. Убить…

– Серега, ну прекрати! Надо следствие… – Вовка зашел сзади и попытался взять друга в захват.

Сергей резко ударил головой. Друг пошатнулся, схватился за разбитый нос, пытаясь остановить кровотечение.

– Твою мать! Ты чего творишь-то, придурок? – беспомощно прогнусил он.

Сергей опять занес кулак, и опять Вовка, обливавшийся кровью, схватил его за руку…

Снова и снова он отшвыривал друга, толком даже не понимая, что делает. Но Вовка с упорством самоубийцы становился на его пути, заслонял собою старика, подставлялся под удар. Наконец Сергей устал от бессмысленной борьбы. В голове немного прояснилось. Не сводя взгляда с бомжа, он отошел в сторону и присел возле стены.

– Ну слава богу, – пробубнил Вовка, усаживаясь рядом. – Всего меня, факофф, искалечил…

Так они просидели с четверть часа. Вовка, запрокинув лицо к потолку, Сергей – уставившись на бомжа. Дождавшись, когда друг совершенно уверится в его спокойствии, Сергей вдруг резко вскочил на ноги и ринулся к старику. Душа ликовала: сейчас он расправится с уродом! Вовка, не успевший отреагировать на его стремительное движение, злобно выматерился.

Собака, наблюдавшая за людьми, поняла, что хозяина больше никто не защитит, и присела, готовясь в следующую секунду взвиться в высоком прыжке…

Сухо ударила автоматная очередь. Издав короткий, полный боли взвизг, пес дернулся и упал на бок, заливая пол кровью. Сергея с двух сторон схватили сильные руки, швырнули к стене.

– Милиция! Стоять! Руки, руки выше!

Еще два милиционера держали Вовку. В комнату вошел невысокий коренастый парень. Мягко выговаривая букву «г», произнес:

– Лейтенант Горипечко. Что тут у вас?

– Капитан Пермяков, Пушкинский РОВД, – прокряхтел, захлебываясь кровью, Вовка. – Это я вас вызывал. Задержание подозреваемого. В нагрудном кармане удостоверение, лейтенант.

Вовку отпустили, и он быстро объяснил происходящее. Его слов Сергей не слышал. Он смотрел на бомжа, которого все словно бы забыли. А тот вдруг пришел в себя и обрел способность к человеческой речи.

– Федька-а-а… Феденька-а-а-а… – страшно завыл он и на четвереньках пополз к собаке. Из беззубого рта по подбородку стекала дорожка слюны, безумные глаза наполнились слезами.

Агонизируя, пес перебирал лапами, словно пытался добежать до бомжа. Ему, псу, неважно было, во что одет хозяин и как от него пахнет. Ведь это был его человек, даривший любовь и ласку, такие нужные каждой собаке. И сейчас пес ждал помощи и защиты, поэтому из последних сил отталкивался от пола, полз навстречу хозяину, на его голос, и все дергал тяжелой головой, косил мутнеющие глаза, стараясь хотя бы увидеть бомжа. Может быть, так ему легче было умирать…

– Добей, – поморщился Горипечко, кивая милиционеру.

Тот равнодушно поднял автомат, но пес дернулся в последний раз и замер.

– Фе-е-едя-а-а-а… собачка моя… – шепеляво причитал бездомный, оплакивая единственного друга, – за что, за что, с-с-с-уки?..

Милиционер пинком остановил его передвижение.

– Этого в машину, – скомандовал лейтенант и уточнил у Вовки: – Пса тоже?

– Нет. – Капитан Пермяков взялся за телефон. – Это по нашему делу… Сейчас экспертов вызову. Вы только крестик отберите. Улика.

– Давай сюда, дед, – сказал молодой милиционер, наклоняясь и протягивая руку за крестиком.

– Не дам! – взвизгнул бомж, становясь на колени. – Не дам ангелочка моего! Изыди, сатана! Отче наш, иже еси на небеси… Богородице, дево, радуйся…

Обливаясь слезами, он прижал крест к груди и понес несообразное. Из беззубого рта сыпались проклятия, стоны, неясные жалобы, перемешанные с обрывками молитв. Милиционеры, матерясь, принялись разжимать руки бомжа, оказавшиеся неожиданно сильными.

– Чокнутый, – брезгливо сплюнул лейтенант Горипечко. – Как бы машину нам не облевал… И чего ему этот крест сдался?

Старик поднял голову, взглянул на лейтенанта и светло, как-то по-детски, улыбнулся:

– Он миленький… хорошенький… защитник… Я все сдал, а его не сдал… – И вдруг доверчиво раскрыл ладонь, поднося на ней крест: – На, мент, бери. Спастись хочешь? Не спасет… ЕЁ не спас, ангела… И тебя не спасет. – Голос его становился все тоньше, слова набегали друг на друга, сталкивались, делаясь невнятными. Бомж захлебывался, раскачиваясь в каком-то трансе, словно дервиш на молитве, затянул на одной ноте: – Ангел светлый… убили ангела… Зверь убил… пес дьявольский… зубы в крови, глаза как у змеи… а скоро он и за вами придет… за всеми придет… и за мной придет. А я не скажу ничего! – визгливо выкрикнул он и, переходя на страшный шепот, добавил: – Я убил! Я! Пусть лучше я… спаси, Господи…

– С такими клиентами и в кино ходить не надо, – резюмировал Горипечко, – ведите, ребята.

Отобрав крест, два милиционера подхватили бомжа под руки и потащили наружу.

– Пошли, Серега, – устало произнес Вовка, прижимая к носу платок. – Эк ты меня отделал-то…

– Прости…

На Сергея снова накатило равнодушие. Все происходящее воспринималось как дурной сон, сливалось в единую расплывчатую полосу. Он как-то в один момент вдруг устал, от ярости, гнева и ненависти перейдя к серенькому, жидкому спокойствию. Мозг защищался от стресса, погружая сознание в яму безразличия. Он вышел вслед за Вовкой, который по дороге быстро говорил:

– Ты сейчас езжай домой, Серега, а я экспертов дождусь. Завтра тебя повесткой вызовут или позвонят. Скажу, ты рванул на место преступления, а оттуда уже позвонил мне. Я и прилетел на помощь. Если что, нос я на лестнице расквасил, в таком бардаке неудивительно. Понял?

– Понял, – послушно согласился Сергей. – На лестнице…

Друг внимательно вгляделся в его лицо, покачал головой:

– Н-да, мощно тебя плющит… сам доедешь?

– Со мной все в порядке, – твердо ответил Сергей.

– Ну вот и лады! – обрадовался Вовка, хлопнул на прощание по плечу и уселся в милицейскую машину.

Дружба дружбой, а служба службой. Капитану Пермякову нужно было грамотно объяснить свое появление на Маяке.

Сергей вел субарик по опустевшим улицам ночного города, а в душе просыпалась тревога за Дашу. Только сейчас он вспомнил, что за день сестренка ни разу не позвонила ему. Вообще-то Даша всегда была молчуньей, не любила много болтать по телефону и старалась лишний раз не тревожить брата звонками. Но чувство беспокойства не отпускало, и Сергей схватился за мобильник.

– Алло, – почти сразу ответил звонкий голосок.

– Ты где, Даш?

– Дома, конечно…

С души словно камень свалился. С сестрой все хорошо…

Оставив машину на стоянке возле дома, он чуть ли не бегом ринулся к подъезду – так захотелось увидеть Дашку, просто поздороваться с нею, взглянуть в ласковые, немного наивные серые глаза, приобнять, поговорить… Вдруг подумалось: они очень мало разговаривают в последнее время, и он не знает, чем живет сестра, что ее радует, а что огорчает. А ведь она – единственный близкий человек, оставшийся у Сергея. Не слишком ли он увлекся расследованием? Не слишком ли погрузился в собственное горе? Ведь как бы банально это ни звучало, Алису не вернешь. А Дашка – вот она, рядом. И он не простит себе, если с нею что-нибудь случится…

Сергей удивился своим мыслям. Почему, собственно, с сестрой должно что-то произойти? Никаких предпосылок к этому не было, а в предчувствия он не верил, поэтому в который раз уже диагностировал у себя паранойю и постарался отбросить неясную тревогу. Напрасно: ведь дай Сергей волю своей подозрительности, смог бы заметить неясные тени, при его появлении отпрянувшие от подъезда и скрывшиеся в темноте.

– Как дела? – спросил он у Даши, когда девушка открыла дверь.

Она пожала плечами:

– Хорошо…

На этом беседа скисла. Поставив перед Сергеем ужин, сестренка поспешила удалиться в свою комнату. А на него снова навалились тоска, острая боль, ненависть и отвратительное чувство собственной беспомощности. И еще стыд перед Вовкой. Избил друга, и за что? За то, что тот не дал руки замарать убийством.

– Истеричка… – шепотом выругал он сам себя.

Есть не хотелось. Вяло поковыряв вилкой в котлете, Сергей отодвинул тарелку, встал из-за стола и вышел на балкон. Впереди чернела поросшая лесом сопка, у подножия которой светились огоньки прятавшихся между деревьями домов. Где-то далеко завыла бродячая собака, ее тоскливый голос тонкой иглой вонзился в чистый холодный воздух ночи. Вскоре сразу со всех сторон откликнулись еще несколько псов, а потом в песню собачьего одиночества начали вплетаться новые и новые голоса.

Сергей постепенно приходил в себя. Глядя на огоньки, мерцающие над бухтой, он глубоко задумался. Убийца пойман. Только убийца ли? Вроде бы все логично: бомж натравил на Алису своего пса, тот загрыз девушку. А старик потом спокойно обобрал труп. И улика – крестик – налицо. По опыту Сергей знал: милиция с восторгом ухватится за эту версию. Но слишком уж много в ней нестыковок. Если бомж – убийца, какого, спрашивается, черта он так скоро вернулся на место преступления? Ладно, положим, он совершенно безумен и не соображает, что творит. Но как Алиса оказалась на Маяке? Этот вопрос мучил Сергея больше всего. Нечего ей было делать возле заброшенного дома. Опять же невозможно объяснить отсутствие царапин на теле девушки. А уж рана на шее и слитая из тела кровь…

Его передернуло. Вдруг пришла уверенность: тварь, убившая Алису, разделавшая ее, как… мясник, не поймана. Она ходит где-то там, в ночном городе. Ходит и ищет новую жертву. И он, Сергей, не сможет жить спокойно, пока не поймает урода. Пока не отомстит. Он сам найдет убийцу. И когда это случится, маньяку не поможет никто. Потому что не будет никакой милиции, задержания и следствия. Будет только суд. Суд Линча. Месть. Жизнь за жизнь…

Вдруг собачий вой стих – одновременно, словно повинуясь чьему-то приказу, псы замолкли. На улице воцарилась полная тишина. Опершись на перила балкона, Сергей рассеянно взглянул вниз и увидел большую группу людей, подходивших к дому. Тусклый свет фонаря не позволял разглядеть их в подробностях, но Сергею они показались странно одинаковыми. Облаченные в длинные темные одеяния, они двигались стремительно и бесшумно, в полном молчании, и вскоре оказались прямо под балконом. Невольно заинтересовавшись, Сергей присмотрелся: это были мужчины, все, насколько он мог видеть, черноволосые и худощавые. Он насчитал около двадцати человек. Навстречу им из подъезда вышла еще одна группа, приблизительно такой же численности. Эти были широкоплечие, в спортивных куртках. Отряды – это, пожалуй, было самое точное название – остановились в десятке метров друг от друга, замерли почти неподвижно. Люди стояли плечом к плечу, никто не произносил ни слова, но Сергей почти физически ощущал исходящую от них угрозу. Вдруг стоявший впереди всех «спортсмен» вскинул руку, и ночную тишину разорвал звук выстрела. Один из черноволосых упал, остальные рассыпались в разные стороны. Сразу за узкой полосой дороги, напротив дома находился маленький скверик, в нем и поспешили укрыться мужчины в темной одежде. Но сдаваться они не собирались, и из-за деревьев загремели ответные выстрелы.

– Твою мать! – шепотом взвыл Сергей и, пригнувшись, нырнул в комнату.

Случалось, что в городе постреливали, но таких масштабных бандитских разборок, да еще и в спальном районе, он не помнил.

Сергей вбежал в комнату Даши. Сестра сидела за столом, прямо напротив окна.

– Ложись! – выкрикнул он, хватая девушку в охапку и бросаясь на пол.

Вместе с разбуженным и спрыгнувшим с кровати Мурзой они выбрались в коридор и уселись под стеной. Сергей вытянул из кармана телефон:

– Перестрелка на улице Морских Героев! Возле четырнадцатого дома!

Перепуганная Даша, дрожа, схватила кота в охапку и прижалась щекой к плечу брата. Она не понимала, что происходит на улице, и ей казалось, что от неизвестности становится еще страшнее. Однако сумей она увидеть перестрелку и разглядеть ее участников, это повергло бы ее в ужас.

Люди в спортивных куртках растянулись цепью, сосредоточенно обстреливая сквер и даже не пытаясь как-то обезопасить себя от пуль противника. В середине стоял добродушный гигант, выручивший Дашу этим вечером. Только теперь, с обрезом в руках, он утратил все свое добродушие, и выглядел слегка располневшим Терминатором. Темные непрозрачные очки, неизвестно зачем водруженные на лицо посреди ночи, лишь усиливали сходство. По обе стороны от него застыли парни, сопровождавшие богатыря в кафе. Эти были вооружены автоматами. Троица хладнокровно поливала огнем кусты, огрызавшиеся одиночными выстрелами.

Казалось, «спортсмены» могут торжествовать победу, но вдруг из-за трансформаторной будки в полусотне метров от дома выскочили люди в черных плащах. Пока несколько человек отвлекали противника, принимая огонь на себя, основные силы отряда пошли в обход. Извиваясь, совершая невероятные прыжки и сальто, с нечеловеческой ловкостью уклоняясь от пуль и одновременно умудряясь стрелять, «черные» неслись к дому. Длинные распахнутые одеяния хлопали под осенним ветром, развеваясь за спиной, словно кожистые крылья. Последними бежали два похожих, как близнецы, китайца, так напугавшие Дашу этим вечером.

Маленький, юркий, длинноволосый азиат, подскочив к гиганту, вооруженному винчестером, почти в упор выстрелил ему в грудь. Бронежилет принял пулю, мужик, несмотря на мощный удар, даже не покачнулся и ответил выстрелом. Китаец совершил текучее движение, выгнулся так, словно у него не было костей, и увернулся от пули. Потом остановился, замер, раскинув руки, будто собирался взлететь, вдруг напружинился и чудесным образом прямо с места взвился ввысь, подпрыгнув выше головы противника. Перебирая ногами, он как будто отталкивался от воздуха и пытался перелететь через гиганта. Богатырь стремительно вскинул обрез и, не целясь, выстрелил. Череп китайца взорвался фонтаном мозга, крови и осколков кости, обезглавленное тело, слабо подергиваясь, кулем свалилось на асфальт.

Бритая голова здоровяка, словно париком, украсилась свалившимся сверху куском черепа, с которого свисали черные волосы, лицо покрыли красно-белые ошметки. Сдернув волосы и отбросив прочь заляпанные мозгом очки, гигант развернулся на сто восемьдесят градусов и выстрелил.

Воспользовавшись неразберихой, один из азиатов пробрался к дому и с разгону взбежал по стене до второго этажа. Как когтями вцепляясь длинными пальцами в щели между кирпичами, распластался по стене и быстро пополз вверх, забирая вправо, к Дашиному окну. Издали китаец напоминал то ли огромную белку, то ли невероятных размеров жука. Выстрел остановил его, когда до окна оставалось не больше метра. Продырявленное насквозь тело еще немного повисело, отчаянно цепляясь за стену, и рухнуло на козырек подъезда. На белом кирпиче осталась живописная кровяная клякса.

Между тем остальные китайцы, пытавшиеся прорваться к подъезду, падали один за другим. Среди русских тоже имелись потери: на асфальте лежали четыре трупа с простреленными головами. Вдали засветились огни фар. Заметив их, близнецы тихо свистнули, и азиаты отступили к скверу, не забыв прихватить с собою изуродованные тела собратьев. Оставили только того, который упал на карниз. Внизу заурчали моторы, и череда черных джипов выкатилась на объездную дорогу.

По знаку бритоголового бойцы быстро подобрали трупы, не поленившись снять с карниза застреленного китайца, и вместе с телами погибших скрылись в подъезде.

Из истории рода делла Торре

Милан, год 1180 от Рождества Христова

Едва не охрипнув от безумного смеха, Паоло с трудом оторвался от созерцания своего отражения, подошел к окну, за которым занимался яркий летний рассвет. Теперь солнечные лучи больше не причиняли боли, и дневное недомогание ушло. Более того, он никогда не чувствовал себя таким… здоровым, полным сил, как сейчас. «Оказывается, чтобы жить без страданий, нужно было умереть», – с горькой усмешкой подумал Паоло. В том, что он мертв, в общепринятом понимании этого слова, мертв с человеческой точки зрения, граф не сомневался.

Мертв и одинок… Он сам этой ночью убил всех своих близких: детей, племянников, любимую женщину… Но почему-то его ничуть не терзало раскаяние, при взгляде на окоченевшее тело мадонны Анджелики в сердце не возникало ни капли боли, а в душе не находилось сожаления о совершенном. В душе? А есть ли у него теперь душа? Быть может, в нем нет свойственных людям чувств потому, что нет и души – так сбывается братнино проклятие? Но кто он тогда? Ходячий мертвец?

– Не похоже, – прошептал Паоло.

Ведь он ощущает грусть одиночества, а вернее, страх перед тем, что ждет его впереди – без верных слуг, без поддержки и помощи. Он обладает разумом и памятью, способностью страдать. Это ли не свойства души? Что же тогда с ним происходит? И как выжить теперь, избежать человеческого возмездия за жестокие убийства? Ведь когда в Милане узнают, во что он превратился, – сюда придет весь город во главе со святыми отцами, чтобы сжечь живого мертвеца.

В дверь робко постучали. Паоло вздрогнул и отпрянул к окну, решив, что сбываются его предчувствия. Сейчас в опочивальню ворвется толпа: солдаты с пиками, чернь, вооруженная дрекольем, а впереди – люди в черных рясах. Его схватят и потащат на костер, а быть может, сожгут вместе с домом, сочтя проклятым само обиталище злодея.

Граф, охваченный ужасом, оглядывался в поисках путей к отступлению. Скрипнула дверь, но вместо разгневанных горожан в комнату на цыпочках вошли Руджеро и Луиджи. Робко помявшись у двери, отыскали взглядами прижавшегося к стене Паоло. Толкнув Луиджи локтем в бок, худощавый чернокнижник опустился на колени. Слуга тяжеловесно рухнул рядом.

– Наш господин… – благоговейно произнес колдун, – мы пришли, чтобы служить вам, господин…

Еще не до конца оправившись от пережитого страха и не понимая, что происходит, Паоло молчал. Медленно текли минуты, безмолвие затягивалось. Луиджи ссутулил широкие плечи, всем своим видом выражая покорность, Руджеро с обожанием взирал на графа. Оба они словно чего-то ожидали. Наконец чернокнижник робко заговорил:

– Мы позволили себе прибрать в замке, господин. Простите, что без вашего повеления. Но нам показалось, что так будет лучше…

– Спрятали мертвяков в подвале, – без обиняков пояснил простоватый Луиджи. – Позже зароем потихоньку. А кровь со стен и пола мы смыли.

Граф приводил мысли в порядок. Выходило, он не одинок. У него осталось двое верных слуг. Но теперь перед ними уродливое чудовище. Что же заставило этих людей не убежать в ужасе, взывая о помощи, а вернуться, рискуя жизнями? Преданность? Да, оба были преданы своему спасителю, как дворовые псы. Того графа делла Торре, которому они служили, уже нет: изменилась не только внешняя оболочка, но и сама сущность. И если Луиджи, в силу своей тупости, мог этого не понять, то хитроумный Руджеро наверняка все просчитал. Тогда что же? Насколько Паоло знал этих душегубов, они сейчас блюли свою выгоду.

– Почему вы хотите мне служить? – прямо спросил он.

– Мы желаем бессмертия, господин, – низко склонив голову, ответил чернокнижник.

– Бессмертия, – подтвердил слуга, тараща маленькие глазки и выразительно шевеля широкими кустистыми бровями.

– Но разве я могу дать вам его?

Худощавое, тонкое лицо Руджеро осветила счастливая улыбка, в больших черных глазах появился фанатичный блеск:

– Это в вашей власти, господин. Вы обладаете огромным могуществом.

– Но кто я? – вдруг разозлившись на слуг, говоривших непонятные вещи, бешено выкрикнул Паоло. – Кто я или что? Скажи, если знаешь!

Луиджи в страхе съежился и прикрыл голову огромными волосатыми ручищами. Чернокнижник не испугался и мягко проговорил:

– Простите меня, господин. Но я думал, что вы уже догадались. Без сомнения, вы – стрикс. Высший стрикс.

Руджеро высказал вслух то, что ускользающей, еще не оформившейся идеей пряталось в разуме Паоло. Он, который интересовался чернокнижием, алхимией, науками о ядах, читал запрещенные церковью трактаты о нежити и нечисти и мечтал вызвать демона, не сумел распознать в себе проклятое существо. Ничего удивительного: истории и легенды о детях ночи были расплывчатыми, неясными, часто противоречили друг другу, к тому же Паоло никогда не ставил перед собою цель изучать именно стриксов.

Стрикс. Стрикс… граф мысленно повторял это слово, привыкая к своей новой ипостаси, пытаясь осознать, что несет с собою такая перемена сущности. Пока ясно было одно: ему предстоит долгий путь, полный опасностей, труда и отчаянной борьбы за выживание. И начать следует прямо сейчас, обезопасив свой дом.

– Где фра Никколо?

– А в своей комнате, – зачастил обрадованный переменой хозяйского настроения Луиджи, – я ж его еще ночью там запер.

– Так это благодаря тебе я не погиб там, в коридоре…

Широкая, с грубыми чертами физиономия слуги расплылась в довольной ухмылке:

– Да, господин…

– Это я послал его, – торопливо вставил Руджеро, – когда увидел, что вашей светлости нужна помощь.

– Эх, и трусил же я! – воскликнул слуга. – А он и говорит, мол, такой случай не каждому выпадает, чтобы бессмертными стать. Надо господину помочь. Иди, говорит, и выбей дурь из святоши.

– Мы не решились убить фра Никколо без вашего приказа, господин, – перебил чернокнижник, – но потом, когда вы отдыхали, мы зашли к священнику и вынесли из комнаты все, что так или иначе могло бы вам повредить.

– Хорошо. Я доволен. Встаньте, – медленно проговорил Паоло. – А теперь, Луиджи, убери здесь, – он кивнул на труп мадонны Анджелики.

– Слушаюсь, господин!

Слуга поднялся с колен, ухватил покойницу за ноги и поволок к двери. Юбки непристойно задрались почти до пояса, обнажая покрытое трупными пятнами тело. Граф брезгливо поморщился и отвернулся. Заметив на лице хозяина недовольство, Руджеро шикнул на слугу. Тот, оправив на мадонне Анджелике платье, легко поднял покойницу, закинул ее на плечо и вышел из комнаты.

Паоло проницательно взглянул на чернокнижника:

– Благодарю тебя за верную службу.

– Могу ли я надеяться, господин? – снова упав на колени и молитвенно сложив ладони, прошептал тот.

Граф отлично понимал, почему колдун так жаждет бессмертия. Руджеро страдал тяжелой болезнью сердца, и только эликсиры из редких лечебных трав, которые он составлял в лаборатории Паоло, поддерживали в нем жизнь. Но случались дни, когда лекарства не помогали, и тогда чернокнижник, с посиневшими губами, одолеваемый слабостью и болями в груди, лежал, стараясь не шевелиться, чтобы не давать сердцу лишней работы. Руджеро было всего двадцать пять лет, но он успел натворить много зла: продавал яды женам, желавшим избавиться от надоевших мужей, и мужьям, решившим извести опостылевших жен. Помогал жидам-ростовщикам расправляться с недобросовестными должниками, а по заказу должников наводил порчу на излишне навязчивых ростовщиков. На его совести было множество загубленных жизней и судеб. Как все грешники, колдун боялся смерти, а как все ученые, стремился к вечному познанию. Таков был Руджеро.

Луиджи, обычный грабитель-душегуб, имел свои резоны добиваться бессмертия. Глупый, темный крестьянин, неспособный к философскому взгляду на вещи, мнил бесконечную жизнь самым великим благом.

Только почему эти двое считают, что Паоло способен даровать им желаемое? Легенды гласят: стрикс укусом превращает жертву в свое подобие. Но все, чью кровь он выпил этой ночью, мертвы. Паоло вспомнил страшный голос из своего видения: «На гибель роду человеческому да пребудет с тобою дар и право преображения». Значит ли это, что он действительно может обратить человека в стрикса? Даже если и так, граф не имел понятия о том, как это делается. Хотя и признаваться в неведении не собирался: ему как никогда нужны были эти люди. Так пусть питают надежды, пусть служат ему в ожидании награды.

– Я подарю тебе бессмертие, – произнес он, твердо глядя в лихорадочно блестящие глаза Руджеро, – Но ты должен заработать его.

– Что нужно сделать, господин? – Чернокнижник подполз на коленях, прижался губами к забрызганному кровью башмаку, сомнамбулически пробормотал: – Приказывай! Я стану твоим слугой, рабом, верным псом…

– Для начала ступай в библиотеку и подготовь для меня все имеющиеся книги о стриксах, – решил Паоло. – Да по дороге прикажи Луиджи согреть воды и подать чистую одежду. Мне надо… привести себя в порядок. И пусть покормит фра Никколо.

Паоло не собирался убивать священника, во всяком случае, пока.

– Слушаюсь, господин! Быть может, вам пригодятся и мои скромные познания? Я очень много читал о стриксах и счастлив быть вам полезным.

– Посмотрим, – милостиво кивнул граф. – Ты старательный помощник.

Руджеро встал и, пятясь, беспрестанно кланяясь, вышел из опочивальни. Вскоре силач Луиджи притащил в комнату деревянную бадью и принялся наполнять ее теплой водою.

Скинув жесткую от засохшей крови одежду, Паоло блаженно погрузился в воду, которая тут же помутнела и приобрела темно-красный цвет. К удивлению графа, он слабо ощущал прикосновение влаги к коже, наслаждаясь скорее самим осознанием того, что тело очищается от грязи. Луиджи суетился вокруг бадьи, желая угодить хозяину, смотрел заискивающе и преданно. Паоло снова задался вопросом: почему его новый облик не вызывает у слуг ужаса? Ведь его лицо поистине отвратительно. Или же…

– Луиджи, – вкрадчиво спросил он, – скажи, как я, по-твоему, выгляжу? Только отвечай правду! Помни: я всегда распознаю ложь.

Здоровяк остановился как вкопанный, долго моргал, протирая глаза, потом пригляделся графу и совершенно искренне проговорил:

– Как по мне, господин, вы ничуть не изменились. Как были красавцем, орлом, так и остались, только побледнели чуток. Но я человек простой, мог чего и не приметить. Уж тогда простите великодушно, милостивый мой господин…

– И мое лицо не кажется тебе странным?

– Лицо как лицо, – откликнулся Луиджи, – глаза такие… цветом вроде как кожура спелой лещины. Нос великоват да горбат, уж не обессудьте, господин. Губы…

– Достаточно, – прервал его Паоло, – теперь подай мне зеркало.

Слуга с поклоном поднес серебряный круг, граф бросил на него один мимолетный взгляд, приказал:

– Убрать.

Отражение в зеркале не изменилось. Паоло по-прежнему видел чудовище. Но и Луиджи не лгал, не посмел бы. Как такое может быть?

– Унеси в кладовую, – произнес Паоло, – и убери зеркала из всех комнат. Нет… одно оставь и спрячь в лаборатории.

У него появилась интересная идея.

Луиджи вышел. Погрузившись по шею в воду, граф прикрыл глаза и предался размышлениям. Итак, он стрикс. Слуга Зверя, богопротивная тварь, дитя ночи, гнусная нежить, враг рода людского… и могущественное, бессмертное существо. Так стоит ли, получив такой великолепный дар, сокрушаться о потере человеческой сущности? Перед ним – целая вечность. Наслаждения и победы, путешествия и бесконечное познание мира.

Паоло рассмеялся. Это лишь мечты. Сейчас он не знает возможностей своей новой ипостаси, не понимает сути происходящих с ним изменений, а значит, пока уязвим. Наука – вот что даст ответ на все вопросы. Недаром, пока Амедео воевал и занимался политикой, Паоло корпел над книгами. И где сейчас старший брат? Пожалуй, подеста Милана проклятием оказал своему убийце хорошую услугу.

Но для занятий наукой нужны время и спокойствие, а значит, следует сделать так, чтобы окружающий мир не тревожил его. Церковь и стража не должны заметить произошедшего в доме делла Торре. А как волку спрятаться от собак в стае овец? Только натянув овечью шкуру. Он, Паоло, должен вести себя как человек, жить как человек и выглядеть как человек.

Для начала необходимо объяснить исчезновение всей семьи и слуг. Это нетрудно. Богатый и знатный господин сумеет скрыть то, что не предназначено для чужих любопытных глаз. Нужно лишь правильно распустить слухи, проверять их никто не станет. Чернь боится знати, а власти и церковь вмешиваются, только когда у них появляются серьезные подозрения.

Что дальше? Верные люди. Как можно больше верных людей, которые станут слугами, помощниками, опорой и в случае необходимости защитой. Нужен клан. Семья – вот главная сила каждого миланца. Он создаст новую семью, многочисленную, крепкую, покорную его воле, построенную на взаимной выгоде, и станет ее главой, патриархом…

В комнату вошел Луиджи, почтительно неся на вытянутых руках белоснежную шелковую камизу, пурпурную котту[8] с широкими рукавами, красные башмаки и расшитый золотом пояс.

Одевшись, Паоло прошел в библиотеку, которою по праву гордился. Собрание книг семьи делла Торре считалось одним из самых богатых не только в Милане, но и во всей Италии. В основу его легла знаменитая библиотека Карла Великого – покровителя наук и ученых. Увы, внуки императора Запада не обладали ни тягой к знаниям, ни стремлением к миру и развалили созданное им государство. Все начинания Карла были заброшены, а любовно собранная библиотека пылилась в дворцовых подвалах. Спустя двести лет предок Паоло, граф Федерико делла Торре, выкупил собрание за огромные деньги. В каждом поколении семьи делла Торре был хотя бы один рыцарь, предпочитавший книгу мечу, поэтому библиотека бережно сохранялась и приумножалась. Здесь были труды великих греческих и римских философов, пространные трактаты ученых и множество богословских фолиантов. А за потайной дверцей прятались запрещенные книги пера демонологов, колдунов и чернокнижников.

Сейчас несколько толстых пыльных томов аккуратной стопкой высились на широком массивном столе. Стоявший рядом Руджеро при появлении графа снова переломился в низком поклоне. «Надо сказать ему, чтобы не выказывал подобострастие так явно, – поморщившись, подумал Паоло. – Когда-нибудь он станет частью семьи делла Торре».

Когда-нибудь, но не теперь. Даже если он узнает, как обращать людей в стриксов, с изменением придется погодить. Во время собственной инициации он убил двадцать пять человек. Страшно подумать, что может натворить терзаемый голодом гигант Луиджи. Нет, прежде чем плодить детей ночи, нужно понять, как обуздывать их жажду крови.

Паоло уселся за стол, чернокнижник услужливо подвинул фолиант, заранее раскрытый на нужной странице.

– «Сочинение аббата Джакомо Рилло о нежити кровососущей – носферату и о средствах убиения ее», – пояснил Руджеро.

Граф углубился в чтение. В этом труде подробно описывались виды стриксов, их повадки, места обитания. Автор утверждал, что принимал участие в охоте на них, и рассказывал о ритуалах, помогающих убить или изгнать стрикса. Чем дальше читал Паоло, тем большее изумление вызывал у него этот трактат.

– Хм. Скажи, Руджеро, а что, дикие розы и шиповник в самом деле могут остановить стрикса?

– Пока я знаком лишь с теорией, мой господин, – тонко усмехнулся колдун, – но это утверждение представляется мне спорным. Не думаю, что обычные цветы могут как-то навредить слуге самого Зверя. Разве что уколют палец?

– А чеснок? Почему именно он?

– Автор предполагает, что дело в обостренном нюхе, коим обладают стриксы. Якобы запах чеснока слишком ядрен для их чувствительных носов, потому и вызывает гибель. Но мне кажется, это просто миф, придуманный для успокоения черни. Мол, обвешивайте жилище чесноком, и стриксы вам не страшны. Впрочем, если мой господин желает сам удостовериться в безвредности или вреде всех этих растений, стоит только обратить меня. И я согласен испытать их действие на себе.

– Позже, – бросил Паоло, возвращаясь к трактату. – А это что за нелепость? Лошади, рассыпанное просо, девственницы… при чем здесь они? Зачем ты дал мне эту глупую книгу?

– Но аббат Рилло считается одним из основоположников современной науки о стриксах.

Пожав плечами, граф перелистнул несколько страниц и вслух прочел:

– «Самый надежный способ убиения живущих во тьме. Если в селении или городе завелся стрикс, следует отыскать его убежище. Днем носферату спят в своих гробах, а гробы сии прячут в местах укромных. Идти в берлогу стрикса следует только днем, ибо свет божий губителен для тварей ночи. Открыв гроб, пронзи острым осиновым колом самое сердце носферату, затем, отрубив голову, набей рот ее чесноком и брось в текучую воду. Тело же разрежь на мелкие куски и зарой в разных местах, на освященной земле. На каждом захоронении посади дикие розы или шиповник, политые святой водой»… Руджеро, но это чудовищно! Поистине самый страшный монстр – человек. Кстати, что скажешь об осине?

– Не думаю, что это дерево отличается особыми свойствами. Осина знаменита лишь тем, что на ней якобы повесился Иуда. Не вижу, как сие обстоятельство может влиять на стриксов.

– Что же тогда для них смертельно? Разумеется, кроме распятия, молитвы, действие которых я ощутил на себе, и описанного многомудрым аббатом способа? Хотел бы я посмотреть на того, кто выживет после такого глумления…

– Я могу только предполагать, господин. Но склоняюсь в пользу серебра. Как ученый, вы знаете, что этот удивительный металл обладает чудесными свойствами – к примеру, предохраняет воду от загнивания и делает ее целебною для ран. Потому во все времена и у всех народов серебро считалось священным. Скорее всего, именно оно способно нанести стриксу вред.

– Допустим. Какие еще труды достойны внимания?

– Вот писание какого-то безымянного монаха – «Причины становления стриксом».

Паоло пробежался взглядом по ровным строкам, выведенным мелким, бисерным почерком. Чем дальше он читал, тем недоуменнее становилось выражение его лица.

«Есть много причин становления стриксом, уместно же поделить их на три вида: действия и события, произошедшие при жизни, действия и события, произошедшие после смерти и врожденные предрасположения. Вид первый. Кто грешно живет, не соблюдая заповеди Божьи, тот может стать стриксом. Священники, изменившие вере, тоже превращаются в ночную нежить. Стриксизм может одолеть человека, словно порча, если он наслан колдуном или чернокнижником. Нельзя есть мясо животных, коих зарезал волк, – сие кратчайший путь к обращению в тварь ночную…»

– Что за несуразица? – бормотал Паоло.

«… Вид второй. Убивший себя, тем самым презревший запрет Господа, прощен не будет во веки веков и непременно станет стриксом. Также может восстать и сосать кровь людей утопленник или убитый душегубом. Неотмщенное убийство – частая причина того, что покойник, жаждущий мести, становится носферату и бродит по земле в поисках обидчика. Если кто обкрадет мертвеца, то мертвец тот тоже не упокоится, а превратится в тварь ночную. Становятся стриксами те, чье тело не захоронено подобающим образом, по христианскому обычаю и в освященной земле. А если через гроб с покойником перепрыгнет животное или упадет на него тень, то обращение неизбежно. Главная же причина становления кровососущей нежитью – смерть от клыков стрикса…»

Усмехнувшись, Паоло пролистал чуть дальше.

«Вид третий. Предрасположения врожденные или приобретенные в материнской утробе. Есть младенцы, уже во чреве матери ставшие оскверненными, обреченные быть стриксами. Если зачаты в святой праздник, когда благочестивым христианам положено молиться и славить Господа, а не предаваться плотскому греху. Если рождены в святой праздник, тем самым оскверняя его грязью женского лона. Также опасности стать носферату подвержен седьмой сын седьмого сына отца своего… – Граф даже крякнул, пытаясь понять логику витиеватой фразы. – Если младенец умер, не будучи окрещенным, он превратится в нежить. Подвержены стриксизму дети, слишком рано отнятые от материнской груди или вскормленные чужою женщиною. Следует помнить, что плод в утробе беззащитен и уязвим для воздействия нечисти. Посему женщина во время беременности не должна выходить из дома, блюдя себя и свое дитя от дурного глаза, и кушать как можно больше соленой пищи. Соль не любезна нечисти. А если, будучи на сносях, увидит мать стрикса, то и младенец родится стриксом. Отличить обычное дитя от носферату трудно, иной раз невозможно. Но случается, что сущность проявляет себя с рождения, и тогда на свет появляются поистине ужасные уродцы. Хвост, зубы, лишние соски, волосы на теле, красные родинки, заячья губа – суть приметы стрикса. Младенцев с такими признаками следует сразу после рождения нести к священнику, дабы провел обряд крещения. В храме Божьем отродье умрет в корчах, не выдержав силы креста. Тело такого ребенка надлежит сжечь, а пепел бросить в текучую воду…»

Паоло с досадой отбросил книгу, придвинул новую. Но и из нее не сумел почерпнуть ничего полезного. Некий Антонио Бенцони, священник из Генуи, утверждал, что у стриксов нет души, что они – потомки Иуды и что у них мертвое сердце. Граф приложил руку к груди, ощутил биение, более медленное, чем при жизни, но ровное и уверенное. Сердце работало. Бросив последний взгляд на пергаментную страницу, Паоло ощутил прилив бешенства. «Стрикса легко узнать по главному признаку: он не отражается в зеркале», – гласила книга.

– В этой писанине есть хоть слово правды? – отшвырнув фолиант, спросил Паоло. – К чему все эти трактаты, если они не дают мне знаний?

Руджеро виновато склонил голову в знак сожаления, как бы подчеркивая свое раскаяние. Но граф успел заметить сверкнувшие в его глазах огоньки торжества. Мгновенно поняв его замысел, Паоло стремительно вскочил и схватил чернокнижника за горло. Неотрывно глядя в перепуганное побледневшее лицо, прошипел:

– Ты нарочно подобрал самые глупые книги?

– Нет… нет… – проблеял объятый ужасом колдун. – Это и правда все книги, которые были в библиотеке…

– Но ты все равно был рад, что в них собраны лишь никчемные мифы? Почему не предупредил меня сразу? Зачем отнял мое время? Для того чтобы дать мне возможность сравнить книжные сказки с твоими познаниями? – Паоло улыбнулся, и зубы его удлинились, превращаясь в острые клыки.

– Простите, господин! – Руджеро не мог оторвать глаз от хищного оскала. – Я должен был сразу сказать: ответы на ваши вопросы следует искать не в трактатах о стриксах, а в богословских и философских книгах…

– Никогда. Не пытайся. Обмануть меня, – произнес граф. – Не пробуй даже немного схитрить. Не забыл ли ты, кто твой господин? Я читаю в твоей душе, как в этих книгах.

Колдун лишь трясся, не в силах ничего ответить. По щекам его текли слезы, из горла рвался полузадушенный хрип. Паоло разжал пальцы:

– Я прощаю тебя. В первый и последний раз.

– Как вы великодушны, мой господин! – возопил обретший голос Руджеро, потирая худую шею, на которой багровели ровные полосы.

– Но ты должен понести наказание, – добавил граф. – Где зеркало, которое я приказывал принести в библиотеку?

Чернокнижник бросился в угол и вернулся с отполированным до блеска серебряным кругом, поднес Паоло. Тот взглянул в сияющие чистотой глубины:

– Встань рядом со мною. Смотри!

Вопреки его ожиданиям, Руджеро не закричал и не упал без чувств. Трепеща от восторга, он жадно впился взглядом в зеркало. Тонкие губы растянулись в бессознательной улыбке восхищения, ноздри нервно трепетали, а в глазах стояли слезы.

– Что ты видишь? – спросил Паоло, несколько удивленный восторгом колдуна.

– Я вижу… отражение вашей души, господин, – прошептал Руджеро. – Души, посвященной Зверю…

Позже, отправив прощенного чернокнижника прочь, граф сидел в библиотеке, предаваясь размышлениям. Он сразу поверил словам Руджеро и удивлялся только тому, что сам не догадался, кто смотрит на него из серебряного круга. Ведь всем известно: зеркала связаны с потусторонним миром и могут отражать призраков, порождать странные видения. Так почему бы им не показать душу стрикса? Снова и снова Паоло подходил к зеркалу и вглядывался в искаженную поверхность, отражавшую жуткое существо. Так вот какова теперь его душа…

А книги – книги врут. Ни один из тех, кто брался писать о стриксах, не встречался с детьми ночи. Паоло рассеянно погладил чистый лист пергамента, ощущая приятную шероховатость. Он сам напишет трактат, настоящий, исследующий суть явления. Окунув перо в чернильницу, он вывел: «Дети ночи. Труд графа Паоло делла Торре, стрикса, обращенного каиновым проклятием. При переходе от сущности человеческой к сущности стрикса в человеке неизбежно свершаются перемены. Тело становится сильнее, крепче, делается неподверженным болезни и смерти. Но главная метаморфоза происходит с душой. Лишенная искры Божьей, посвященная Зверю, душа претерпевает необратимое изменение».

Еще раз взглянув в зеркало, Паоло написал: «Первый закон детей ночи: суть обращения есть искажение души».

Глава 3

Владивосток, ноябрь 2009 года

– Подпишите, – следователь подвинула Сергею бумаги. – А теперь не для протокола. Что вы делали ночью на месте преступления? Зачем вообще туда отправились?

День выдался не самый удачный. Как, впрочем, и ночь. После той дикой перестрелки Сергей долго отвечал на вопросы милиционеров, которые к самой разборке не успели, приехали, когда все затихло. Наутро его вызвали к следователю, в Первомайский РОВД.

Едва рассвело, Сергей вышел на улицу, чтобы самому осмотреть место происшествия. Походил туда-сюда, заглянул за угол дома. На асфальте, перед самым подъездом, расплылись темные пятна, сейчас выглядевшие вполне безобидно. Патроны и стреляные гильзы, конечно, подобрали милиционеры. Сергей и сам не знал, что хочет найти. Остановившись, он задумался, бросил случайный взгляд на окна своей квартиры и увидел на стене ржавое пятно. Кровь? Но откуда? Неряшливая клякса находилась чуть ниже Дашиного окна. Залезть на стену физически невозможно. Разве что кто-то спускался с крыши на веревке или тросе. Сергей так и не смог объяснить себе происхождение пятна, но на сердце почему-то стало еще тяжелей.

Потом он провел пару часов в Первомайском РОВД. А вечером Сергея «порадовали» вызовом в Пушкинский, где Свириденко долго и дотошно допрашивала его как свидетеля. И конечно, она не могла не поинтересоваться, с какой целью он приехал на место преступления.

Сергей открыл было рот, но Александра Михайловна перебила:

– Вопрос, конечно, риторический. Можете сколько угодно утверждать, что отправились туда под влиянием момента, хотели почтить память погибшей. Сочувствую вашему горю, Сергей Владимирович. Но хочу предупредить: не нужно вмешиваться в ход следствия. Вы больше здесь не работаете, и ваши действия можно квалифицировать как воспрепятствование производству расследования. – Поправив очки, Свириденко неохотно добавила: – Тем более что дело скоро будет передано в суд.

Сергей кивнул. Он и не сомневался.

– Так или иначе благодарю за помощь в поимке преступника. До…

В коридоре раздались раздраженные голоса, потом дверь с грохотом распахнулась и в кабинет ворвался очень сердитый человек. На вид ему было лет шестьдесят. Невысокий, коренастый, мощный, он, несмотря на солидный возраст, двигался легко и энергично. Коротко остриженные, абсолютно седые волосы были воинственно вздыблены, водянисто-голубые глаза смотрели негодующе. Грубоватое лицо выражало крайнюю степень недовольства. Правую бровь и скулу мужчины рассекал широкий кривоватый шрам, начинавшийся с середины лба. Человек был одет в утепленный камуфляжный костюм, на ногах – тяжелые, плотно зашнурованные солдатские ботинки. Два милиционера, маячившие за его спиной, тщетно пытались ухватить пришельца за куртку. Он досадливо отмахнулся и громко протопал к столу следователя, при ходьбе заметно припадая на левую ногу.

Решив, что перед ним то ли разозленный уголовник, то ли просто скандалист, Сергей привстал и приготовился дать отпор. Но Свириденко осталась спокойной, лишь мученически закатила глаза и тяжело вздохнула:

– Кто его впустил?

– Что, Саша, – ничуть не смутившись таким приемом, пробасил седой, – все не веришь? Очевидного не признаешь?

– Николай Григорьевич, мне некогда. Вы шли бы домой, – неожиданно мягко проговорила Свириденко.

– Зна-а-а-ю! – Мужчина погрозил пальцем. – По телевизору видел! Он снова убивает! Они убивают! А вы бумажки пишете да разговоры разговариваете! На кого в этот раз убийства повесите?

Следователь кивнула милиционерам, нерешительно топтавшимся у двери. Те подошли, мягко взяли Николая Григорьевича под локти:

– Пройдемте. Не надо шуметь!

– А, – мужчина резко дернул плечами, освобождаясь, – бесполезно! Ладно, черт с вами. Оставайтесь. Больше ни слова не скажу.

Раздраженно оттолкнув милиционеров, которые даже не ответили на такую грубость, седой похромал к выходу.

Заметив изумленный взгляд Сергея, Александра Михайловна сочла возможным пояснить:

– Бывший сотрудник, Харитонов. Вы его не помните. Это в конце девяностых было. Хороший был опер. Но сошел с ума.

Безумие седого ничуть не трогало Сергея, но на всякий случай он изобразил сочувствие. Однако следующие слова Свириденко сбили с него равнодушие:

– У него убили жену и дочь. Ну, психика и не выдержала. Вообразил, что ищет какое-то сверхъестественное существо, ударился в мистику. В общем, попросили его из органов. Долго он не появлялся, а в последние два месяца зачастил. Наши его жалеют. Вот сегодня опять пропустили. – Александра Михайловна поднялась из-за стола, по-мужски протянула руку: – До свидания, Сергей Владимирович. Надеюсь, вы меня поняли.

Сергей молча пожал сухую горячую ладонь и вышел.

На улице совсем стемнело. Под фонарем, нервно покуривая, топтался Харитонов. Сергей хотел пройти мимо, но его словно кто-то подтолкнул к этому странному человеку.

– Вас подвезти? – спросил он.

– Что? А, нет, я на колесах, – рассеянно ответил мужчина, указывая на стоявшую на противоположной стороне улицы машину.

Это действительно были колеса – огромные, высоченные, как у КамАЗа. Харитонов ездил на тюнингованном внедорожнике «ниссан сафари», из тех, что используются в гонках по пересеченной местности.

Пора было идти, но Сергей почему-то медлил. Дело в том, что не похож был этот человек на сумасшедшего. Хотя бы автомобиль этот… кто даст права шизофренику? Ему хотелось спросить напрямик: «Вы знаете, кто убивает девушек?» Но он медлил, не зная, как отреагирует Харитонов на такой вопрос от незнакомого человека.

– Вампиры, – вдруг произнес тот, словно подслушав его мысли. – Всех убивают вампиры.

Он поднял глаза, и Сергей увидел: взгляд Николая Григорьевича пуст, тосклив и безумен. Захотелось распрощаться и уйти, пока у несчастного не начался новый приступ. Свириденко была права.

– Ты ведь тоже по этому делу? – спросил Харитонов. – Что ж молчишь? Не веришь? Ну молчи. Но если вдруг невмоготу станет… – Он достал из кармана блокнот и ручку, вырвал листок, быстро нацарапал номер телефона. – Звони, в общем.

Хлопнув Сергея на прощание по плечу, Николай Григорьевич не спеша побрел к машине.

Сергей медленно вел субарик по Океанскому проспекту. Не доезжая до автобусной остановки, притормозил, и в машину плюхнулся недовольный Вовка.

– Холодно, – пожаловался друг, зябко дыша на замерзшие ладони.

– Рассказывай, – вместо сочувствия мрачно потребовал Сергей.

– Анализы из лаборатории пришли, – неохотно отозвался Вовка.

– И что там?

– Короче, Серега, дело и правда скоро в суд передадут. Там все ясно. Следы на шее – от клыков животного, предположительно очень крупной собаки – это еще в заключении эксперта было. На коже обнаружены следы собачьей слюны. Так что все логично.

– А кровь? Слитая кровь?

– Ну мало ли зачем бомж это сделал? Он же псих конченный. Весь изолятор заколебал, факофф, своими молитвами. На допросах дурью мается: то убивал он, то не убивал.

– А ты сам как думаешь? – напрямую спросил Сергей.

– Не знаю. Чего ты от меня хочешь, Серега? Были там некоторые странности, в заключении экспертов. – Немного помявшись, Вовка достал из кармана сложенные вчетверо листки. – Черт с тобой, на вот. Откопировал полностью, вместе с результатами анализов – знал, что попросишь.

Сергей подвез друга домой, развернулся и поехал обратно. Он собирался найти убийцу, а для этого – повторить путь следствия с самого начала.

Поставив машину так, чтобы видеть вход в клуб и парковку возле него, Сергей взглянул на часы. Семь тридцать восемь. «Колизей» открывается в девять, времени еще много.

Он развернул бледненькие копии, принялся продираться сквозь нагромождение медицинских и биологических терминов. В крови Алисы эксперты не обнаружили никаких наркотических веществ. Содержание алкоголя было незначительным. На коже и мышечных волокнах обнаружена слюна плотоядного животного. Эксперты сделали осторожную оговорку: «предположительно собаки». Так, а вот и первая странность: говоря попросту, выходило, что в слюне содержится вещество со сложным названием, понижающее свертываемость крови (эксперты упомянули, что подобное, только в меньшей концентрации, имеется в слюне некоторых видов южноамериканских летучих мышей), а также аналог кетамина.

– Кетамин, кетамин… – пробормотал Сергей. – Что-то знакомое…

Он вспомнил, что в бытность свою оперативником как-то выезжал на задержание парня, устроившего резню на дискотеке. Потом выяснилось, что мальчишка сидел на калипсоле – сильном анестетике с галлюциногенным действием. Химическое название – кетамин.

– И что же это получается? – вслух сказал Сергей. – Пес, накачанный наркотой? Пес – летучая мышь?

Вроде бы кетамин применялся в ветеринарии. Но разве станет бомж водить свою собаку по врачам? А уж наличие второго вещества вообще никаким объяснениям не поддавалось. Подумав, Сергей вытянул из кармана телефон:

– Володь, а труп собаки эксперты уже осмотрели? В лабораторию передали?

– Нет еще, – сонно ответил друг, – в общем-то это уже пустая формальность. Все равно убийства на деда повесят. Есть подозреваемый, есть мотив, орудие убийства и вещественное доказательство. Чего еще надо? На какие-то анализы никто и не посмотрит.

Заручившись обещанием Вовки скопировать новый отчет экспертов, Сергей отключил телефон. Площадка перед клубом оставалась пустой. Внутрь он заходить не рискнул: в таких местах трепетно заботятся о репутации заведения и на вопросы человека «с улицы» отвечать не станут. Так что Сергей рассчитывал перехватить кого-нибудь на входе – желательно фейсконтрольщика.

Без четверти девять к «Колизею» подъехала машина. Сергей вышел из субарика, перебежал улицу и успел перехватить у самого входа в клуб белобрысого парня лет двадцати пяти.

– Вы работаете на фейсконтроле?

– Да, – коротко ответил парень, делая попытку обойти Сергея.

Но тот заступил дорогу, предъявляя раскрытое удостоверение:

– Милиция. У меня к вам несколько вопросов.

– Просроченное, – едва взглянув, равнодушно буркнул парень.

Действительно, корочки были устаревшими, да еще и числились утерянными.

– А если так? – Сергей сунул руку в карман за бумажником.

Пухлощекое лицо презрительно скривилось, в голосе прозвучала агрессия:

– Даже не думай. Охрану вызову.

Сергей покосился на вход: над дверью располагалась камера слежения.

– Не знаю, откуда ты, – бросил фейсконтрольщик, – но вали, пока цел.

– Послушай. Это моя девушка, – глухо произнес Сергей, достав из кармана фото Алисы. – Мы собирались пожениться.

Лицо парня немного смягчилось:

– Понятно… Сочувствую. Но я действительно ничем не могу помочь, так и милиции сказал.

– То есть ты вообще ее не помнишь?

– Помню. Красивая девушка. Пришла с подругами.

– А ушла?

– Не по… – начал было фейсконтрольщик, но осекся, немного помолчал и вдруг произнес: – С парнем ушла.

Сказал – и удивленно вытаращился на собеседника, словно сам не понимал, что за шутки откалывает его память.

– Что за парень? Как выглядел? – быстро спросил Сергей, ощущая, как гулко забилось сердце.

– Я обходил зал, – медленно, видимо с трудом заставляя себя вспомнить, заговорил фейсконтрольщик. – И видел твою девушку. Она сидела с ним… – И опять замолчал.

– Что было дальше? – мягко проговорил Сергей.

– Когда основной поток гостей спадает, я на входе не стою. Если кто-то приходит, охранник вызывает меня по рации. Вот он и вызвал. Я пропустил двух человек… И как раз тогда девушка вышла с ним…

– С кем?

Выражение лица фейсконтрольщика вдруг из сосредоточенного сделалось рассеянным, напомнив Сергею о Леночке и Ирине. Он уже догадывался, что услышит.

– Не знаю, – фейсконтрольщик даже потряс головой, будто надеясь таким образом привести в порядок мысли. – Это очень странно… но я не помню. Девушку помню, ее подруг, последних гостей. А его… как будто стерлось из головы. Я даже не помнил, что он был. Неожиданно всплыло. Извини… – Он развел руками. – Мне пора.

Сергей даже не попытался войти в клуб, чтобы побеседовать с официантами или барменом. Ясно было, что разговаривать с ним никто не станет. И еще появилась уверенность: кто-то очень тщательно поработал со свидетелями, чудесным образом вызвав у них избирательную амнезию. И все же слова фейсконтрольщика подтвердили его догадку: Алиса ушла из «Колизея» не одна. И теперь становилось понятно, как девушка оказалась на Маяке. Ее туда привезли. Чтобы убить. Почему она согласилась уйти из клуба? Может быть, была знакома с этим человеком? А возможно, находилась под влиянием то ли гипноза, то ли еще какого-то воздействия на сознание. В любом случае корни истории нужно было искать в клубе.

Сергей снова набрал номер Вовки.

– Ну что еще? – простонал друг. – Сколько можно меня будить?

– Володь, а записи камер наблюдения в «Колизее» изъяли?

– Нет, факофф, тебя ждали, – огрызнулся Вовка.

– И что?

– Да жесткий у них удачно погорел. Буквально за день до того, как наши пришли. Восстановлению не подлежал, администрация его списала и выкинула.

– Ясно…

Сергей повернул ключ в замке зажигания. Возможно, и не сгорел жесткий диск. Даже наверняка не сгорел. Тут снова сработала забота о репутации. Мало ли что могли бы разглядеть на записи оперативники? Например, пушеров, продающих посетителям амфетамины, или какого-нибудь депутата в непотребном виде.

Он вел машину по вечернему городу, размышляя о том, что еще можно предпринять. Возможно, парень, упомянутый фейсконтрольщиком – и есть убийца. Хотя он может оказаться и обычным искателем эротических приключений. Познакомился с девчонкой, завез ее на Маяк, получил отказ, высадил из машины и уехал. Дальше – все согласно милицейской версии. Бомж увидел одинокую девушку, натравил на нее своего пса, потом обобрал труп. Похоже на правду, если бы не странное поведение свидетелей и исчезновение записей камер наблюдения. Кто-то очень старался сбить с толку следствие. Кстати, и бомж ведь упоминал о каком-то звере… конечно, это похоже на проявление белой горячки. Но если он и вправду видел убийцу и испугался? Или его запугали, чтобы взял вину на себя?

Чем дальше Сергей думал, тем больше утверждался в мысли: ему необходимо поговорить с бомжом. Только вот как это устроить, если тот сидит в изоляторе?

Поставив машину на стоянку, Сергей зашел в домик охранников: пришло время заплатить за следующий месяц. В тесной комнатке было тепло, пахло чаем и колбасой. В углу ненавязчиво бубнил маленький телевизор, приткнувшийся на обшарпанной тумбочке. Шли местные новости. Охранник – молодой парень в камуфляже – взял деньги, присел к столу, чтобы заполнить квитанцию.

– А сейчас криминальные новости, – произнес голос диктора. – Экстренное сообщение. Час назад в самом центре Владивостока, на печально известной Миллионке, был обнаружен труп девушки. Наши корреспонденты выехали на место происшествия…

Сергей уставился в маленький экран, на котором мелькали жуткие кадры: обшарпанные трущобы, запутанные переходы, переулок шириной не больше полуметра, заканчивающийся тупиком. И распростертое в нем тело – совсем юная черноволосая девушка в темной одежде. Мертвые глаза широко раскрыты, на лице застыла гримаса ужаса, кровавое месиво вместо шеи…

– Наш источник в органах заявил, что девушка, возможно, стала жертвой серийного убийцы, – проговорил голос за кадром.

Над городом вставал тусклый рассвет, лучи холодного солнца с трудом пробивали себе дорогу сквозь густой туман и падали на землю обесцвеченными. Все вокруг было серым: замусоренный асфальт, подернутые тонким ледком лужи, клочья грязноватой дымки, будничная немаркая одежда спешащих на работу людей. Даже лица прохожих в льющемся с неба бледном свете тоже казались мрачными и нездоровыми. На этом унылом фоне маленькая девочка-китаянка в нежно-голубом пальтишке и алом берете выглядела, как единственный цветной кадр в черно-белом кино.

На вид малышке было лет восемь. Улыбаясь чему-то своему, она шла по улице Морских Героев навстречу потоку людей, направлявшихся к стоянкам и автобусным остановкам. Две тонкие черные косички, торчавшие из-под берета, смешно подпрыгивали при каждом шаге. За плечами девочки висел украшенный пестрой картинкой темный рюкзак, слишком большой и громоздкий. Но судя по легкости движений ребенка, вес ноши был невелик.

Китаянка подошла к длинной пятиэтажке и скрылась за дверью первого подъезда. Если бы в этот момент ее увидел кто-нибудь из прохожих, он очень удивился бы разительным переменам, произошедшим в малышке. Рассеянная добродушная улыбка сменилась выражением холодной сосредоточенности, движения сделались точными и стремительными. Оглядевшись, девочка побежала вверх по лестнице со скоростью, которой мог позавидовать олимпийский чемпион по легкой атлетике. В считаные секунды добравшись до площадки верхнего этажа, ребенок ловко вскарабкался по металлической лестнице, ведущей на чердак. На люке висел амбарный замок. Осмотрев его, малышка усмехнулась, с силой сжала в ладони – дужка треснула и развалилась пополам. Бесшумно сняв сломанный замок, китаянка откинула крышку люка, зашвырнула наверх рюкзак и одним прыжком взметнулась на чердак. Оказавшись в крошечной будке, тихо опустила крышку. Сбросила пальто, оставшись в тонком черном костюме, раскрыла рюкзак и извлекла снайперскую винтовку «немезис» и пистолет «вальтер».

Быстро собрав винтовку, девочка выбралась из будки, прошлась, выбирая удобное место, и улеглась на самый край промерзшей, обдуваемой ледяным ноябрьским ветром крыши, положив возле руки пистолет. Отсюда отлично просматривалась вся дорога, по которой должен был двигаться объект. Замерев в абсолютной неподвижности, девочка разглядывала в перекрестье прицела проходящих внизу людей. Она приготовилась к долгому ожиданию: приказ мастера должен быть выполнен любой ценой.

Прошло десять минут… полчаса… час… Китаянка не шевелилась, неотрывно глядя на дорогу. Эта сосредоточенность и сыграла с нею злую шутку, когда из чердачной будки бесшумно выбрался высокий парень в спортивной одежде. Он вскинул пистолет: раздался щелчок выстрела. Малышка покатилась по крыше, но ее реакция запоздала на какие-то доли секунды. Девочка гортанно вскрикнула: пуля ударила в бедро, засев в кости и причиняя невыносимую муку. Несмотря на боль, китаянка совершала чудеса акробатики, уходя от выстрелов противника, одновременно умудряясь отстреливаться из «вальтера». Парень, напротив, стоял на одном месте, лишь поворачиваясь за метавшейся китаянкой. Боль обнажила ее истинную суть: черты лица поплыли, изменяясь, приобретая все большее сходство с мордой какого-то зверька. Нос задрался пятачком, рот растянулся и превратился в оскаленную пасть, из которой торчали мелкие, но острые желтоватые зубы. Из глаз излилось желтое свечение, постепенно охватившее всю фигуру ребенка. Мерзко заверещав, существо отшвырнуло пистолет и прыгнуло на парня, выставив перед собой руки со стремительно вырастающими черными когтями. Выстрел прервал этот длинный звериный прыжок. Китаянка сложилась пополам, словно переломилась в поясе, и рухнула под ноги противнику. Тот немного посмотрел на извивающееся червем худенькое тельце, расстегнул куртку, под которой оказались прикрепленные к поясу ножны. Вытащив из них тяжелый, серебристо посверкивающий мачете, одним движением отрубил девочке голову. Поднял за косички, полюбовался гримасами звериной морды, потом сунул голову в рюкзак и коснулся кончиками пальцев висевшей на ухе гарнитуры:

– Объект восемь. Препятствие устранено. И передайте шефу: киан-ши используют «кукол».

Выслушав ответ, принялся за уборку. Спустя час разобранная снайперская винтовка, одежда и расчлененное тело китаянки тоже отправились в раздувшийся баул. На крыше остались лишь лужи бледной крови.

Закрыв рюкзак, парень огляделся, удовлетворенно кивнул, подхватил его и полез на чердак.

Даша проспала и опоздала на первую пару. Вчерашние события оказались для нее серьезным испытанием: сначала незамутненная радость от внимания Дениса, потом странные китайцы в кафе, следом перестрелка на улице, которую она даже не слышала. Бледное лицо брата, когда он схватил ее в охапку, то, как они прятались в коридоре… Это было очень страшно. На какое-то мгновение Даше показалось, что началась война, и теперь они все время будут прятаться, скрываться, защищать свои жизни от неведомого врага. Потом приезд милиции, Сергей, сосредоточенный, сердитый, отвечающий на вопросы…

Девушке казалось, что в эту ночь она ни за что не уснет. Но едва голова ее коснулась подушки, она забылась глубоким сном без сновидений. С утра Сергей почему-то не разбудил ее, а будильник на телефоне она установить забыла.

Посмотрев на часы, Даша решила, что еще успеет ко второй паре. Быстро собралась и выбежала из дома. К ее изумлению, у подъезда стояла знакомая синяя «целика».

– Привет, – просто сказал Денис, выходя из автомобиля и распахивая перед Дашей дверцу, – долго же ты спишь! Я уже звонить тебе собирался.

«Что ты здесь делаешь?» – хотела спросить девушка, усевшись в машину. Но постеснялась. Ей показалось вдруг, это прозвучит грубо и нарушит то невидимое, неосязаемое, трепетное, что, она чувствовала, зарождается между ними. Денис сам ответил на невысказанный вопрос:

– Мы вчера как-то сумбурно расстались, ты была чем-то напугана. Вот я и решил: лучше будет тебя довезти до универа. Заодно и узнаю, что с тобой случилось.

Даша упрямо мотнула головой, вспоминать происшедшее не хотелось. Тем более она и не знала, что рассказывать, подозревая: повествование о сумасшедших китайцах прозвучит… неубедительно. Вдруг Денис подумает, она все сочиняет, чтобы заинтересовать его своей персоной? Или решит: азиаты просто хотели познакомиться, а она повела себя как истеричка? Мало ли, вдруг так оно и было? Даша не имела опыта случайных знакомств, но не хотела выглядеть совсем уж несведущей. А про перестрелку и вовсе говорить не стоило: получился бы пересказ дешевого боевика.

– Ну как хочешь, – произнес Денис, правильно истолковав ее молчание. – Может быть, потом…

Он включил магнитолу, и салон заполнили звуки «Маленькой ночной серенады».

– Люблю классику. А ты?

Даша кивнула, поражаясь сходству их вкусов. Моцарт был ее любимым композитором. Правда, она никогда об этом не говорила своим одногруппникам, по горькому опыту, вынесенному из школы, зная, что ее сочтут «ботаником» или «выпендрежницей». А вот Денис не стеснялся заявлять о своих предпочтениях. Он вообще был сильным, уверенным и необыкновенным. Самым лучшим.

В молчании они доехали до универа. Денис припарковал машину. Даша дернула дверь и выскочила первой.

– Ты куда? – удивился Денис. – Подожди меня.

Девушка замялась, не зная, как объяснить: не нужно им появляться вместе.

– Погоди. – Денис обошел машину, остановился напротив Даши, заглянул в глаза. – Ты что, стесняешься меня?

Девушка едва не расплакалась. Стесняться его? Да она себя стеснялась! При мысли о том, как взглянет на нее Яна, становилось не по себе. А что дальше? Денис поцелует Яну и тут же забудет о Дашином существовании. И она будет обречена на притворно-сочувственные взгляды и скрытые насмешки. Поделом: замарашкам не стоит зариться на капитанов, это вам не кино. Нет уж, лучше войти одной, сделать вид, что ничего не было. Сесть в уголке и постараться не замечать самую популярную парочку курса.

– Даша. – Денис осторожно прикоснулся к ее щеке, отвел в сторону прядь русых волос. – Посмотри на меня. Ну пожалуйста!

Она подняла глаза, с трудом сдерживая слезы, и встретилась с бархатным, теплым взглядом Дениса.

– Запомни. Ты не должна ничего стесняться. Не должна обращать внимания на окружающих. Слушайся только себя, делай то, что считаешь нужным. Ты умная, красивая, необыкновенная девушка. Поняла?

Такие вроде бы простые, незамысловатые слова. Но от них стало тепло на сердце, а в душе поселилось спокойствие. Даша улыбнулась и кивнула.

– Ну вот и хорошо. А теперь пойдем. Вместе.

Держась за руки, они вошли в университет. Оба так заняты были друг другом, что не заметили, как у обочины припарковался черный «паджеро». Сидевший за рулем Иван не спешил выходить из машины, внимательно наблюдая за каждым движением парочки, ловя каждый взгляд. И лишь когда Денис с Дашей скрылись в здании, Иван распахнул дверцу…

Второй парой была практика по математике, группа уже собралась в небольшой аудитории. Появление Даши и Дениса произвело ожидаемый эффект: все взгляды устремились на них.

Разойдись они каждый к своему месту – и внимание группы тут же переключилось бы на что-нибудь другое. Но Денис, не выпуская Дашиной руки, прошел к ее столу и уселся рядом с нею. Это обеспечило парочке всеобщий интерес. Парни глазели на них, мысленно гадая, что нашел Денис в такой неяркой, незаметной девчонке, и тут же весьма цинично отвечая себе на этот вопрос. Девушки же все как одна смотрели на Яну: им было интересно, как отреагирует она.

Яна сумела выдержать удар – ни жестом, ни взглядом не выказала изумления и горечи. Постепенно взгляды переместились с нее на Дашу, которая опускала глаза, краснела, бледнела и мечтала превратиться в невидимку. Но одновременно в душе девушки зрело чувство гордости и протеста: Денис – с нею, вот что главное. И считает ее умной, красивой, необыкновенной. Так что ей за дело до остальных? Пусть идут к черту со своим любопытством. Да, именно так. К черту всех! Даша подняла глаза и обвела аудиторию вызывающим взглядом.

– Молодец, – защекотал ухо шепот Дениса.

Он приобнял Дашу и легко коснулся губами виска. Этот нежный, почти невесомый поцелуй словно обжег кожу, бросил в жар, огненной струйкой побежал по позвоночнику, вызывая сладкую истому во всем теле.

И вдруг – резкий, как боль, укол страха. Даша встретилась взглядом с Иваном, который только вошел и, стоя у двери, наблюдал за нею и Денисом. В его желтых глазах горела настоящая ненависть, тонкие губы кривились в презрительной усмешке. Заметив, что девушка смотрит на него, Иван отвел взгляд и двинулся между рядами к своему месту, рядом с Женечкой.

– Котенок мой! – завопила она и, выскочив из-за стола, бросилась парню на шею.

Иван, поморщившись, без охоты чмокнул девушку и почти силой оторвал ее от себя. В этот момент слегка растянутый ворот свитера грубой вязки сдвинулся, открыв странной формы шрам на шее. Бросив вокруг подозрительный взгляд, словно желая понять – видел ли кто-нибудь, Иван быстро поправил свитер. Он давно уже прошел мимо, а Даша все не могла справиться с приступом страха и каким-то недобрым предчувствием.

Но скоро все прошло. Сидящий рядом Денис, его внимание, ласковый взгляд, мягкая улыбка заставили забыть о неприятном моменте. Захваченная новыми чувствами и ощущениями, она не услышала ни слова из того, что говорил преподаватель, и не заметила, как кончилась пара. Спроси потом кто-нибудь у Даши, по какому предмету было занятие, она вряд ли сумела бы ответить.

Перемена в обществе Дениса вообще пролетела, как одно мгновение. Кажется, они о чем-то говорили и даже смеялись. А потом сидели рядом на лекции в поточной аудитории и шептались, и это было так волнительно… Никогда в жизни Даше не было настолько хорошо, спокойно и радостно. Она словно пребывала в удивительном сне, плыла на облаке мечты. И очнулась, только когда в радужный хрупкий мирок грубо ворвалась жестокая реальность. В середине пары у преподавателя зазвонил сотовый. Извинившись, она взяла трубку. Разговор длился всего несколько секунд.

– Уважаемые студенты, занятие окончено, – произнесла преподаватель. – Сейчас прошу всю группу спокойно, без шума встать, покинуть аудиторию, спуститься по боковой лестнице и выйти на улицу. Еще раз напоминаю: соблюдайте спокойствие. На ближайшие два дня учеба отменяется. Потом старосты будут оповещены о начале занятий.

Несмотря на собственный призыв, преподаватель заметно нервничала, то и дело прикладывая руку к горлу, как будто задыхалась.

– Не бойся, я с тобой, – шепнул Денис, поднимаясь и подавая Даше руку.

– А я и не боюсь, – беспечно ответила она, тем не менее ощущая, как где-то в глубине души просыпается неясное беспокойство.

Они подождали, пока передние ряды покинут аудиторию, и двинулись к выходу. Студенты, обрадованные отменой занятий, оживленно переговаривались, гадая, что же произошло. И только в коридоре Даша осознала, что ее тревожило: она нигде не видела Ивана. Почему ее вдруг это взволновало, девушка понять не могла. Но вид Женечки, которая шла в одиночестве, вызывал смутный страх.

По узкой лестнице двигался плотный поток. Не было ни паники, ни давки: студенты и преподаватели спокойно покидали корпус. Тем не менее народу было много. Денис крепко держал Дашу за руку, следя, чтобы ее никто не толкнул.

– Надоело уже, – пренебрежительно фыркнула шедшая за ними старшекурсница. – Каждый год одни и те же звонки: в здании заложено взрывное устройство…

– На этот раз не устройство, а ртуть, – поправила ее подруга.

– Какая разница?

– Большая вообще-то. Бомбы еще ни разу не нашли. А ртуть действительно есть. Я сама видела. На лестнице шарики рассыпаны…

– Надо же быть такими идио… ай, не толкайся! – взвизгнула старшекурсница.

В толпе произошло волнение. Раздались недовольные возгласы и ругань. Какой-то парень в свободной мешковатой куртке с капюшоном, низко надвинутым так, что не видно было лица, быстро бежал вниз по лестнице, бесцеремонно распихивая студентов. Пробегая мимо Дениса, он на секунду замешкался, потом рванулся дальше, с удвоенной силой работая локтями. Денис дернулся, глухо вскрикнул и прислонился к стене. Его колотила дрожь, лицо стремительно бледнело, губы сделались белыми.

– Что с тобой? – испуганно спрашивала Даша, стараясь поддержать его.

Денис только стонал, зажимая рукой левый бок, и медленно съезжая по стене. «Сердечный приступ», – решила девушка, судорожно роясь в сумке в поисках телефона.

– Сейчас, сейчас, потерпи, я «скорую»…

– Не надо… «скорой»… – с трудом проговорил Денис, – долго…

– Ой, что это с ним? – Рядом остановилась Томочка. – Отравился? Надо на воздух…

– Возьми… мой телефон… – Голос Дениса становился все тише. Он скосил глаза, показывая на нагрудный карман куртки. – Отец… отцу позвони… он все сделает… клавиша два…

Даша дрожащей рукой выудила дорогую трубку, нажала быстрый набор.

– Алло, – ответил холодный голос.

Девушка, стараясь не паниковать, вкратце рассказала, что у Дениса какой-то приступ, и объяснила, где их найти.

– Оставайтесь на месте. – Голос Ладимирского-старшего был по-прежнему холоден и спокоен. – Сейчас буду.

– Помоги спуститься, – прошептал Денис.

Вдвоем с Томочкой они подхватили парня под руки и свели на площадку. Денис опустился на пол, привалился к стене и закрыл глаза. Дыхание его стало неровным и прерывистым, в уголке губ показалась капелька крови. Обессилев, он оторвал руку от левого бока, и Даша увидела, что его ладонь окрашена красным. Денис был ранен!

– Убили!!! – заверещала Томочка, вцепившись обеими руками в пухлые щеки. – Ой-ой, убили!!!

Опустившись на колени, Даша неотрывно смотрела в его лицо, искаженное болью, но все равно красивое и уже родное. Закусив губы, чтобы не плакать, повторяла про себя: «Пусть с ним все будет хорошо! Ну пожалуйста, пусть все будет хорошо! Я не могу его потерять…» Страх потери, живший в ее подсознании с самого детства, вырвался из плена, мутными волнами заливая душу.

Томочка металась рядом, не зная, чем помочь, но и не решаясь оставить студентов. Она так громко завывала, что Даше пришлось на нее прикрикнуть. В ответ лаборантка икнула, хрюкнула и лишилась чувств, упав прямо на лестнице. Даше ничуть не было ее жалко. Напротив, девушка даже ощутила облегчение оттого, что над головой больше никто не орал.

Все студенты покинули корпус, и лестница опустела. Когда на ней появился худощавый черноволосый человек в сером кашемировом пальто, Даше казалось, прошла уже целая вечность. Но взглянув на часы, она поняла, что ожидание длилось всего двадцать минут. Ладимирский-старший, пачкая дорогой костюм, опустился на колени рядом с сыном. Томочка, не приходя в себя, приняла на лестнице более эффектную позу. Но, поняв, что никто не обращает на нее внимания, встала и принялась отряхивать юбку.

– Он ранен, – сказала Даша. – Вы привезли врача?

– Я сам врач, – ответил отец, осторожно ощупывая левый бок Дениса. – Ребята, поднимайте.

Только сейчас девушка заметила стоящих чуть ниже по лестнице двух мужчин с носилками. Они быстро поднялись, ловко переложили Дениса и понесли. Даша двинулась следом.

– Все будет в порядке, – отрывисто произнес Ладимирский-старший, похлопав ее по плечу. – Спасибо, девушка. Езжайте домой. И вам спасибо, – кивнул он Томочке. Вопреки ожиданиям Даши, лаборантка, ничего не сказав, послушно начала спускаться по лестнице.

– Папа… – едва слышно прошептал Денис, – это Даша…

Мужчина остановился, посмотрел Даше в глаза. У него был острый, словно испытующий взгляд. На мгновение ей стало неуютно, но тут отец Дениса улыбнулся и сказал:

– Спасибо вам.

На этот раз благодарность прозвучала более тепло и искренне.

– Вы можете поехать с нами, Даша. Если вам так будет спокойней, – добавил мужчина.

– Да. Да, конечно. – Она просто не в силах была оставить Дениса. Страшно представить, что придется ехать домой и сидеть там, мучаясь неизвестностью. Ей необходимо было находиться рядом, точно знать, что он спасен.

На улице стоял большой японский микроавтобус. Шофер распахнул заднюю дверь, медбратья ловко вкатили носилки в машину. Даша заметила, что внутри микроавтобус оборудован под реанимобиль.

– Вы поезжайте с моим водителем, – коротко распорядился отец Дениса, усаживаясь рядом с сыном.

Микроавтобус сорвался с места и полетел по Океанскому проспекту, лавируя в потоке машин. А к Даше мягко подкатился белый «лексус».

– Прошу, – вежливо произнес водитель, выходя из машины и открывая перед девушкой дверцу.

Даша уселась и всю дорогу смотрела в одну точку, нервно тиская сумку и продолжая молиться о том, чтобы Дениса спасли. Оглянись она назад, может быть, сумела бы заметить, что припаркованные неподалеку два черных джипа медленно тронулись и на почтительном расстоянии последовали за «лексусом». Впрочем, вряд ли девушка придала бы этому значение.

Машина выехала за город, свернула с трассы на узкую дорогу, проходящую через сосновый парк и наконец остановилась перед белоснежным двухэтажным зданием современной постройки.

Вывеска над широким крыльцом гласила: «В ладу с миром. Семейная клиника».

– Сюда, – сказал водитель.

Даша вслед за ним взбежала по мраморным ступеням и вошла в просторный холл. Здесь водитель сдал ее с рук на руки симпатичной приветливой медсестре в кокетливом розовом халатике.

– Вы не волнуйтесь, – сразу заговорила та, ведя Дашу по широкому светлому коридору, – Рэм Петрович – высококлассный хирург, профессор медицины. Правда, он сейчас отошел от дел клиники, занимается политикой. Но сына будет оперировать сам. Дениса уже готовят к операции. А вам придется подождать здесь…

Она провела девушку в роскошно обставленное помещение, в котором ничто не напоминало о больнице. Широкий письменный стол у панорамного окна, тяжелые книжные шкафы, белые кожаные диваны, шелковый ковер на полу, вазоны с деревьями в углах, на стене – картины и необычные часы в переливающемся хрустальном корпусе. Пахло свежестью, зеленым чаем и – совсем чуть-чуть – мужским парфюмом.

– Кабинет Рэма Петровича, – пояснила медсестра. – Устраивайтесь. Чай, кофе? Может быть, хотите перекусить? У нас пекут очень вкусные булочки.

Даша отрицательно помотала головой: о еде и думать не хотелось. Улыбнувшись на прощание, медсестра ушла.

Наступило время тягостного ожидания. Девушка посидела на диване, потом встала и принялась мерить шагами кабинет, то и дело взглядывая на циферблат настенных часов. Минуты текли невыносимо медленно. Ей казалось, что минула целая вечность, а стрелки будто застыли на месте. В таких метаниях прошел час, другой. Даша подошла к сияющему чистотой окну, взглянула вниз, на окружающий клинику парк, ровные, посыпанные песком тропинки, по которым неспешно прогуливались люди – то ли пациенты, то ли просто отдыхающие.

– Прекрасный вид, правда?

Даша вздрогнула от неожиданности и обернулась: в дверях стоял Рэм Петрович – усталый, но спокойный и улыбающийся. На нем был хирургический костюм, на шее болталась маска – видно, профессор прошел в кабинет прямо из операционной.

– Все хорошо, Дашенька, – произнес он, встретив молящий, полный надежды взгляд девушки. – Операция прошла успешно.

– Можно к нему?

Даша почувствовала, как глаза наполняются слезами, но уже ничего не могла с этим поделать: накопившееся напряжение требовало выхода.

– Он сейчас спит. – Рэм Петрович взял девушку под руку, усадил на диван. – Ну хватит, хватит, милая. Все закончилось.

Даша судорожно рылась в сумке в поисках салфеток. Профессор галантно подал ей белоснежный шелковый носовой платок.

– Успокаивайтесь, а я пока схожу переоденусь.

Он вышел и вскоре вернулся уже в безупречном деловом костюме.

– А не перекусить ли нам, а, Дашенька? Обязательно надо перекусить!

Он подошел к столу, нажал на кнопку селектора.

– Оля, сообрази нам что-нибудь… – Рэм Петрович выразительно помахал рукой, словно неведомая Оля могла увидеть его жест.

Очевидно, служащие клиники привыкли понимать не только жесты, но и интонации профессора: спустя несколько минут в кабинет впорхнула уже знакомая Даше медсестра с подносом в руках и принялась расставлять на столе кофейник, чашки и тарелки с закусками.

– Угощайтесь, – радушно предложил Рэм Петрович. – И, пожалуй, нам с вами сейчас это необходимо…

Он достал из шкафа изящный хрустальный графин и два широких бокала. Увидев коньяк, Даша попыталась было отказаться.

– Не считайте меня чудовищем, способным спаивать ребенка, – рассмеялся профессор, плеснув на дно бокала совсем немного. – Это Реми Мартен, Луи Тринадцатый – божественный напиток. Он успокоит вас и придаст сил.

Даша поднесла к губам бокал, вдохнула насыщенный аромат, пригубила, и ей действительно показалось, что медленно разливающееся по телу приятное тепло освежает и успокаивает.

– А ведь я заочно знаком с вами, Дашенька, – говорил между тем Рэм Петрович, придвигая девушке тарелки с сыром, икрой и пирожными. – Да-да, наслышан…

Стараясь разрядить напряжение, профессор нарочно не упоминал о случившемся, развлекая девушку беседой:

– Денис о вас на днях рассказывал. Нет, ничего такого, не подумайте… Но у него нет секретов от нас с матерью. Он воспитан в доверии. Единственный ребенок, знаете ли. Нас немного беспокоила эта его дружба с Яной.

– А почему? – искренне удивилась Даша.

– Нет, мы с женой ничего не имеем против Яны. Она часто бывала у нас. Очаровательная, очень милая девушка. Дело в самом Денисе: он как-то легкомысленно относился к Яне. Мне это не нравилось. Возможно, я излишне требователен к сыну, но считаю, что мужчина должен отвечать за свои поступки. И за женщину, которая рядом с ним. А вот о вас он говорил совершенно по-другому, Даша. Восхищался вашими рисунками, познаниями в искусстве… Он искренне увлечен, поверьте…

Тепло коньяка, уют кабинета, мягкий баритон Рэма Петровича и его доброжелательный взгляд словно стирали из души все переживания этого сумасшедшего дня, утешали, убаюкивали… Борясь с дремотой, девушка слушала профессора:

– …операция прошла удачно. Кстати, это наша семейная клиника. Я открыл ее десять лет назад, и здесь работают лучшие врачи города. Но за эти годы многое изменилось. Я занялся государственной службой. Сейчас клиникой управляет моя жена. Вы скоро с нею познакомитесь. Я еще не сообщил ей о случившемся с Денисом. Даже не знаю, как об этом сказать. Анастасия – разумная женщина, но только не тогда, когда речь идет о ее ребенке…

Голос профессора обволакивал, звучал плавно и успокаивающе. Вдруг Рэм Петрович подался вперед, требовательно заглянул ей в глаза и жестко произнес:

– Вы видели того, кто это сделал?

– Нет, – вздрогнув от неожиданности, ответила Даша, – на нем был капюшон, и я не разглядела лица.

Еще несколько мгновений профессор продолжал сверлить ее взглядом, будто пытался по глазам определить правдивость ответа. Потом устало потер ладонями лицо, вздохнул:

– Простите, Дашенька. Сорвался. Дениса ранили заточкой. Знаете, что это такое? Оружие бандитов. Тот человек воткнул ему в левый бок шило и обломал рукоять, оставив кусок металла в ране.

– Как это? – поразилась девушка.

– Очевидно, она была заранее подпилена. Денису несказанно повезло: ударь убийца сантиметром выше, и спасти его было бы невозможно. Понимаете, я – не последний человек в городе, и у меня немало врагов. Возможно, кто-то решил таким образом со мной поквитаться. Конечно, я разберусь в этом, но мне требуется время. Поэтому прошу вас: не говорите никому о случившемся. И не будем впутывать сюда милицию.

Девушку несколько задели эти слова: что же получается, репутация ему важнее, чем единственный сын? Но Рэм Петрович пояснил:

– Прежде всего я забочусь о безопасности Дениса. Поверьте, Даша: так будет лучше.

Голос его звучал столь убедительно, что Даша согласилась, пообещав никому ничего не рассказывать.

– А теперь езжайте домой, Дашенька. Время позднее, Денис все равно еще долго будет приходить в себя, а вам надо отдохнуть, – сказал профессор. – Я отправлю с вами водителя.

Девушка взглянула на часы и удивилась: десять часов. Теперь время летело стремительным потоком, и она не заметила, как наступил вечер.

Сидя в машине, Даша вспоминала разговор с отцом Дениса. Ей было немного совестно, как будто она слукавила, обманула профессора. Но девушка отдавала себе отчет: лучше промолчать, чем высказаться необдуманно, тем самым рискуя подставить под удар невиновного. Ведь она и правда не видела лица преступника. Она снова и снова прокручивала в памяти момент нападения, пыталась припомнить все детали: стремительные и одновременно плавные движения убийцы, его рост, телосложение, поворот головы… Этот человек был очень похож на новичка, Ивана Таркова.

Длинной стрелой тянется через Владивосток главная улица Светланская, по обеим сторонам которой ровными рядами стоят дорогие магазины, уютные кафе и ресторанчики, отреставрированные здания постройки начала прошлого века. Но свернув в арку одного из нарядных домов, можно открыть для себя другой центр города, его изнанку. Сергею это всегда напоминало переход в другой мир. Здесь время застыло, и ничего никогда не меняется, здесь начинается Миллионка, с ее обшарпанными приземистыми домами из коричневого и серого кирпича, деревянными гнилыми лестницами, последними коммуналками и странной, неповторимой атмосферой старости.

Когда-то тут был китайский квартал – крошечные квартирки-соты, разделенные тонкими перегородками. Опиекурильни, публичные дома, лавки скупщиков краденого и подпольные игорные заведения. Не каждый рисковал заходить сюда после наступления темноты – можно было и не вернуться. В тридцать седьмом китайцев выселили, а Миллионка осталась. И существует до сих пор. Трехэтажные дома, опоясанные наружными галереями с проржавевшими коваными перилами, двухэтажные – с разнокалиберными балкончиками и деревянными надстройками на крышах. Соединяющие все это переулки-переходы, узкие, как тропинки, то ныряющие вниз, то вдруг выводящие на крышу следующего дома. Лестнички, карнизы, неожиданные тупики – все это образует настоящий лабиринт, в котором, кажется, заблудилось само время…

Здесь до сих пор живут люди. На галереях полощется под ветром белье, скрипят, грозя развалиться под ногами обитателей, старые лестницы. Теперь на Миллионке, рядом с доживающими свой век стариками, селится богема. В дряхлых домишках устраивают мастерские молодые художники, открывают студии фотографы. А еще тут почему-то очень много кошек – наверное, им нравятся укромные уголки старого квартала. Они шныряют по бесконечным закоулкам, греются на солнце и орут по весне на полуразрушенных крышах, чувствуя себя полноправными хозяевами этого странного мирка.

И все же, все же… Сергей никому не рекомендовал бы заходить ночью на кривые улочки Миллионки.

Эта девочка на свою беду зашла. А скорее всего, ее привезли, чтобы убить вот здесь, в узком проулке между двумя глухими стенами домов… Сергей приехал сюда утром, едва рассвело. Сам ни за что не отыскал бы нужный угол в хитросплетении переходов, поэтому взял с собой Вовку. Друг поворчал для приличия, но к месту преступления провел. В проулке милиция уже прошерстила каждый квадратный сантиметр, глупо было бы надеяться после них найти что-нибудь важное. Но Сергей все равно стоял и смотрел на мерзлую землю и представлял себе лежащую на ней девушку.

– Что ты хочешь увидеть? – в который раз уже спросил Вовка.

Сергей неопределенно помотал головой:

– Володь, что там вообще, по этой девчонке?

– Оссеяну Марика, восемнадцать лет. Ушла в клуб и не вернулась.

– Какой клуб?

– «DSB». Девочка была готкой, пошла с друзьями на вечеринку готик-металл. Несмотря на дурацкий прикид, она из небедной семьи, да и родители со связями. Тревогу подняли с самого утра. А вечером ее нашли художники граффити. Они тут неподалеку стену размалевывали, провозились дотемна, потом посидели у друга в студии, попили пивка. Стали выбираться, ну и наткнулись…

– Получается…

– Ни хрена, факофф, не получается! – злобно рявкнул Вовка. – То есть хрень как раз и получается. Пока мы с бомжом воевали, девчонка была еще жива.

Сергей ничуть не удивился: он давно уже не верил, что старик – убийца.

– Как со свидетелями?

– Такая же, факофф, безнадега, как и в прошлый раз. Никто ничего не помнит, а в клубном компе очень вовремя жесткий диск загнулся. Такие дела. – Вовка набычился и с горечью признался: – Начальство рвет и мечет, весь отдел на ковер таскали. Журналюги панику разводят, а сверху давят. Говорят, из Москвы уже звонили, вдули по первое число. Приказано бросить все силы на раскрытие преступления. Как будто у нас этих сил немерено!

– А художников проверили?

– Проверили. У всех, как назло, алиби. В Уссурийске они все были в ту ночь. И есть, кому подтвердить. И местные, факофф, конечно, ничего не слышали и не видели. Окна-то сюда не выходят! – Вовка досадливо пнул обшарпанную стену.

– Опять ни одной зацепки…

– Есть одна, – оживился друг. – На пальце у девчонки огромная серебряная печатка. Череп, такой… с зубами. Видать, она сопротивлялась, дралась. И преступника поранила. На кольце осталась кровь и фрагменты кожи. Хотя бы будет, по чему идентифицировать, если поймаем урода.

Девушка сопротивлялась маньяку. И выражение лица… вот что не давало Сергею покоя. У Алисы лицо было умиротворенное, улыбающееся. А у этой девчонки – искаженное ужасом.

– Пора мне, Серега, – сказал друг. – Сейчас на летучке люлей получу, и вперед, к новым свершениям, факофф.

Вдвоем они выбрались из трущоб на Светланскую. Но Вовка наотрез отказался от предложения Сергея подвезти:

– Мне еще зайти кое-куда нужно, в магазин забежать, и все такое…

Сергей кивнул. Друг не хотел, чтобы их видели вместе. Наверное, Свириденко уже провела с ним предупредительную беседу.

Вовка торопливо попрощался и быстро ушел. Сергей постоял немного возле субарика – садиться в машину не хотелось. Его тянуло назад, на улочки Миллионки, как будто там осталось что-то важное, чего он не заметил, но обязательно должен найти. Он не стал бороться с собой и вернулся к месту преступления.

В который раз осмотревшись, удивился шуткам подсознания: ничего странного или необычного. Проулок как проулок – холодный, грязный и пустой. Мерзлая лысая земля без единой травинки, зато покрытая давним, слипшимся в плотный слой мусором, растрескавшийся, некогда рыжий, а сейчас черный то ли от старости, то ли от копоти давнего пожара, кирпич стен. Сергей задрал голову, всмотрелся в ветхие деревянные надстройки на крышах домов и огибающие их ржавые водосточные трубы. И там ничего не увидел. Прошагал из конца в конец проулка, развернулся, пошел обратно. Остановился на середине. Ничего и никого. Кроме черной кошки, которая, совершенно не боясь человека, медленно и вальяжно прогуливалась вдоль стены дома. Немного понаблюдав за нею, Сергей отвернулся. «Пора идти, – подумал он, – нет здесь ничего».

– Смертью пахнет… – прошептали за спиной.

Он резко обернулся. Кошки уже не было. А была сгорбленная старуха, такая дряхлая, что выглядела ровесницей Миллионки. Седые непокрытые космы паклей свисали вокруг худого лица. Крупный крючковатый нос, маленькие, глубоко посаженные тусклые глазки и склоненная набок голова делали бабку похожей на старую больную ворону. Наряжена она была на манер капусты: несколько выглядывающих одна из-под другой разноцветных юбок, спортивная куртка, поверх нее – щегольская жилетка, отороченная по вороту облезлым мехом. На плечах лежала цветастая шаль. На скрюченных артритом руках красовались водительские кожаные перчатки без пальцев.

– Смертью пахнет, – громко повторила старуха неожиданно сильным, басовитым голосом. – Умерла девка-то…

– Вы что-то видели, бабушка? – осторожно спросил Сергей.

Он боялся поверить такой удаче: нашлась свидетельница преступления! Правильно боялся.

– Почему видела? Я и сейчас ее вижу, – заявила бабка, подходя ближе.

От нее пахло пряными специями, плесенью и тленом.

– Вот же она лежит. – Старуха ткнула корявым пальцем себе под ноги. – Че-о-о-о-рная… и одежа на ней черная. И волосы черные, и кожа смуглая. Только душа светлая, ходит вокруг, плачет, мается. А девка лежит. Голова закинута, горло разорвано. Лицо-то скривила… в страхе померла. Видела она, видела. Другие тоже видели, да не поняли. А эта сильная была, наша… Потому и поняла, и дралась даже. Да поздно. Не сразу освободилась душенька, а когда освободилась, уж поздно было.

Опять сумасшедшая. Не много ли их вокруг этого дела? Тем не менее Сергей внимательно слушал старуху. Может, та и была не в себе, но совершенно точно описывала жертву. Значит, свидетельница. Но как такую опрашивать? Слово правды – три слова бреда. Он честно пытался вычленить из потока бессмыслицы крупицы информации.

– Много смертей. Еще больше будет. Он во вкус вошел, Зверь-то. А ты его не ищи. Все равно не найдешь. Ты вон какой: плечи широкие, лицо доброе, глаза светлые. Красивый… другую встретишь. А ту отпусти, красивый. Беду накликаешь.

– Какую беду?

– Охо-хо… – вздохнула бабка, и ее глаза вдруг молодо блеснули. – Что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится… Пойду я, красивый. Пойду себе потихоньку.

Шагнула назад – и растворилась в облаке невесть откуда набежавшего серого тумана. А на ее месте материализовалась черная кошка. Сидела, прищурив на Сергея наглые зеленые зенки. Все это напоминало сон – не кошмарный, но неприятный, вязкий, из которого хочется вырваться, да никак: затягивает, точно в болото.

– Ну бабка, фокусница… – пробормотал Сергей, изо всех сил борясь с ирреальностью происходящего. – Погоди…

Он шагнул туда, где исчезла старуха. Кошка подскочила, выгнула спину, хищно раззявила пасть и зашипела, показывая маленькие острые зубы.

– Пошла вон! Я тебя!

Сергей замахнулся, кошка вдруг успокоилась, развернулась и грациозно пошла впереди, время от времени оглядываясь, будто желала удостовериться, что он идет следом. Решив принять правила этой непонятной игры, Сергей спокойно шагал за животным.

Поплутав по переулкам, кошка шмыгнула в распахнутую неказистую дверь, над которой висела потертая вывеска: «Гадания по руке, кофейной гуще, предсказание будущего, снятие порчи». Сергей тоже вошел и оказался в небольшом коридорчике, заваленном горами пыльного хлама. Отсюда вела только одна дверь, обитая подранным дерматином. Она была приоткрыта. Сергей толкнул и остановился на пороге небольшой комнаты.

Плотно задернутые шторы почти не пропускали дневной свет. Здесь царил полумрак, в котором загадочно светились желтые, зеленые, серые кошачьи глаза. Кошки были повсюду: восседали на продавленной кровати, на покрытом вязаной скатертью круглом столе, выглядывали из-за шкафа, наблюдали за Сергеем с высокого комода. В спертом воздухе смешалось множество запахов: острая кошачья вонь, пыль, плесень, специи. К этому букету добавлялся аромат благовоний, горевших в курильнице на столе. Но ни перец, ни сандал, ни даже кошачья моча не могли заглушить сладковатого душка тления.

Старуха сидела в кресле-качалке лицом к занавешенному окну. Поверх высокой гнутой спинки был виден только пучок седых волос.

– Зачем пришел, красивый? – не оборачиваясь, спросила она. – Или хочешь, чтоб старая Глаша тебе погадала?

Сергей молчал, надеясь, что на бабку снова нападет говорливость и она скажет что-то такое, за что можно будет уцепиться и начать расспросы. Но Глаша не торопилась поддерживать беседу, тихо напевала себе под нос. Сергей продолжал разглядывать комнату. На стенах, оклеенных даже не выцветшими, а уже пожелтевшими обоями, висели дешевые бледные репродукции, засиженные мухами, обтрепанный коврик с вышитыми лебедями у пруда. Потертая, некогда черная растрескавшаяся гитара на широкой ленте. Старинное зеркало с помутневшей амальгамой в бронзовой раме. И – ярким всполохом – большая картина: на фоне темного неба, подсвеченного заревом костров, пляшет красивая молодая женщина в алом платье. Развевается широкая юбка, перехваченная вместо пояса пестрой шалью, длинные черные кудри выбиваются из-под алой косынки, поблескивают многочисленные браслеты на гибких руках. Алое на черном, черное на алом… в лице девушки, во всем портрете – первобытная, звериная страсть и сила.

– Нравится, красивый? – Старуха безошибочно угадала, чем занято внимание Сергея. – Когда-то и баба Глаша была молодой, когда-то ходила с табором по миру, у костра плясала, песни пела.

– Это… вы? – изумился Сергей, в сознании которого образ юной красавицы никак не хотел монтироваться с действительностью в лице старухи.

– Я. Много покочевала. Потом ушла, осела. Не хотела больше ИМ служить.

– Кому им, бабушка?

– Им… все цыгане им служат. Только многие о том и не догадываются. Не все их видят, только посвященные, малые дети и блаженные. А знают бароны да подручные. Я была женой барона, потому тоже знала.

– И как вы служили? – спросил Сергей, отчаявшись узнать, кто такие загадочные «они».

– Как положено, так и служила. В том беда нашего народа. Проклятие Сары Кали. Это мы привели ИХ к людям и за это обречены вечно служить ИМ.

Старуха все глубже погружалась в непонятные легенды, и Сергей попытался вернуть ее к реальности:

– Скажите, бабушка Глафира, вы видели, как убивали ту девушку?

– Видела, красивый. Я видела много убитых девушек. Тебе про какую рассказать?

Сергей глубоко вдохнул, призывая себя к терпению:

– Про ту, которую позапрошлой ночью убили. На Миллионке. Помните?

– Помню. Наша девочка, сильная. Видела, да не сумела спастись…

Цыганка вернулась к тому, с чего начала, слово в слово повторяя уже сказанный бред. Сергей попытался зайти с другого конца, разомкнуть круг:

– Бабушка Глафира, погадайте мне. Я вам хорошо заплачу.

– Не-э-эт, – хрипло рассмеялась она. – Как ни золоти гадалке ручку, судьбу не купишь. Уходи, красивый. Уходи и забудь обо всем, пока не поздно.

– Но…

Тихо приговаривая, старуха принялась раскачиваться в кресле, которое вторило ей мерным скрипом:

– По ночам приходит страх… – скрип-скрип… – Что-то бродит в зеркалах… – скрип-скрип… – Дети ночи, дети тьмы… – скрип-скрип… – Вам до гроба служим мы… – скрип-скрип…

Монотонное бормотание, незамысловатые слова, похожие на детскую считалку и стон рассохшегося дерева опять погружали сознание в подобие сна, одновременно навевая безотчетный ужас. Казалось, с каждым словом стишка приближается что-то неотвратимое, непонятное и оттого еще более жуткое. Разозлившись в первую очередь на себя, Сергей с силой вырвался из холодной полудремы, решительно подошел к бабке и развернул кресло:

– Хватит! Расскажите, что видели!

Старуха, ничуть не возмутившись такой бесцеремонностью, уставилась ему в лицо. Черные бусины птичьих глаз потускнели, нижняя челюсть мелко затряслась, и без того морщинистое лицо съежилось в испуганной гримасе. Дрожа, бабка размахивала руками, указывая на что-то, видимое ей одной:

– Мертвые… мертвые вокруг тебя… они идут… близко уже… спаси и сохрани, Сара Кали!

Глафира резво, как молодая, соскочила с кресла, подбежала к комоду и принялась рыться в ящиках. Вскоре вернулась, сунула в руки Сергею небольшой узкий сверток из черного бархата:

– Вот! Возьми. Только уходи и не приходи больше. Не хочу, чтобы мулло нашли меня через тебя. Уходи.

Она снова опустилась в кресло, отвернулась и застыла, неотрывно глядя в занавешенное окно.

«Черт, придется оставить бабку в покое. А то еще кондратий хватит», – подумал Сергей, машинально опуская сверток в карман. Громко поблагодарил за подарок и, не дождавшись ответа, двинулся к двери.

– В доме обязательно должна жить кошка. Она чувствует приближение мулло. Следи за кошкой! – донеслось до него на прощание.

«Сюр какой-то, – думал Сергей, выбираясь из узких переулков, – хватит с меня на сегодня чудес Миллионки». Усевшись в машину, он достал из кармана сверток, откинул ткань: на черном бархате покоился небольшой кинжал. «Нет, – поправил сам себя Сергей, – скорее, это стилет». Длиной не более тридцати сантиметров, с прямой крестовиной, тонким трехгранным клинком, он выглядел одновременно изящно и угрожающе. Судя по черноте, покрывавшей резную рукоять, и тусклому клинку, стилет был серебряным. Хотя Сергей мог и ошибаться. Но вещь явно была старинная и, наверное, стоила немалых денег. «Получается, ограбил старушку, – расстроился Сергей, – она ж не в себе была, когда отдавала». Но при мысли о том, что придется вернуться в странный дом и снова выслушивать бредни сумасшедшей, его передернуло. «Завтра приеду и отдам, – решил он, опуская стилет в карман куртки. – К тому времени, может, и бабка в себя придет, получится ее разговорить».

Он и не подумал сообщить о новой свидетельнице в милицию. Старуха могла испугаться и вообще отказаться разговаривать. Сергей не хотел в этом признаваться даже себе, но та мистическая чушь, которую несла цыганка, оставила на душе неприятный осадок. Было тревожно и тоскливо, как будто одолевали неясные предчувствия. Он мысленно приказал себе не раскисать и не поддаваться мистической атмосфере, сгущавшейся вокруг этого дела. Старуха, бомж, отставной опер Николай Григорьевич – все они утверждали, что убийства совершены каким-то сверхъестественным существом или существами. «А еще все они чокнутые», – зло усмехнулся Сергей. И бомж ведь тоже предполагаемый свидетель убийства! Вовка говорил, его так и не смогли толком допросить.

Сергей позвонил другу. Ему повезло: Вовка был «в поле», поэтому мог говорить.

– Отпустили бомжа, – угрюмо произнес он, приправив заявление заковыристым матерком. – Сегодня утром отпустили. И не спрашивай меня почему! Высокое начальство приехало и разоралось. Мол, у вас по подозрению сидят невиновные, а в это время настоящий маньяк продолжает убивать. Выпустили сразу же.

– Но он же свидетель!

– А чем это подтверждается? Старик невменяемый, показаний от него не дождешься. Молится да про чертей рассказывает.

– Хорошо, но у него был крестик Алисы.

– Говорит, что нашел рядом с трупом. Что взять с сумасшедшего? Остальные вещи нам отыскать не удалось. Доказательств о том, что он обобрал тело и сдал краденое, нет.

– А экспертиза на невменяемость?

– Кому она, факофф, нужна, если он уже не подозреваемый? В общем, турнули его из изолятора.

Плохо. Очень плохо. Или… нет? Теперь можно будет разыскать бомжа и потолковать с ним. Денег предложить, бутылку. Вдруг да расскажет чего. Сергей был почти уверен, что старик вернется в тот же заброшенный дом на Маяке. Зима на носу, с жильем у бездомных плохо, все теплые местечки заняты. А там у него вещи какие-то остались. Так что днем бомж, возможно, походит по городу, а к вечеру отправится на ночлег в свое логово.

– Ты представляешь, – говорил между тем Вовка, – наш экспертный отдел на ушах стоит. Сказано же бросить все силы. Вот они и бросили. Всем составом корпели над анализами крови и кожи с кольца девчонки. Сделали заключение. И вот какая штука: выяснилось, что кровь принадлежит животному.

– Опять?

– Ага. Только на этот раз эксперты мнутся. Говорят, ни фига не собака это. А что за зверь – не могут определить. Да, а кожа с того же кольца вроде человеческая.

Это уже не укладывалось ни в какие рамки.

– Напортачили что-то твои эксперты.

– Может быть, – легко согласился Вовка. – Теперь повторный анализ делают. Ладно, я уже на месте. Будут новости – перезвоню.

Несмотря на то что до конца отпуска оставалось еще три недели, Сергей поехал на работу. Возникла у него одна идея…

Проходя мимо отдела кредитования, он увидел за столом Алисы незнакомую молодую женщину. Сердце болезненно сжалось. Сидевшая рядом с новым менеджером сотрудница, поймав его взгляд, кивнула в знак приветствия и виновато улыбнулась.

Сергей зашел в отдел безопасности, поздоровался.

– Решили выйти пораньше? – спросил начальник. – Можем устроить. Работы много, ребята зашиваются. А вам, возможно, на пользу пойдет.

– Нет, я так, проведать, – отговорился Сергей.

Он немного посидел с ребятами, попил кофе, поговорил. Дождавшись момента, когда Михаил Александрович выйдет, включил компьютер, быстро отыскал папку с нужным личным делом, взглянул на указанные в ней телефоны.

Спустя час Сергей вышел из банка и отправился домой. Мурза пушистым комком подкатился к ногам, жалобно заорал. Даша еще не пришла с учебы. Сергей позвонил сестре.

– Я в библиотеке, – сказала она, – буду ближе к вечеру.

– Дашка, только вернись дотемна.

Происходящее в городе заставляло нервничать за сестру. Сергей изо всех сил старался не показывать этого, сдерживался, чтобы не контролировать каждый шаг Даши. На самом деле больше всего ему хотелось запереть сестренку дома и никуда не выпускать, ну или хотя бы ежедневно возить ее в универ и обратно. Но такое пристальное внимание вряд ли понравилось бы самостоятельной и несколько замкнутой девушке. Скорее, она могла расценить его как недоверие со стороны брата. Вот Сергей и ограничивался периодическими звонками по телефону и превентивными мерами в виде лекций о криминальной обстановке в городе.

Даша вернулась, как и обещала, до темноты. Как всегда, при виде сестры на сердце отлегло.

Под вечер позвонил Вовка:

– Из лаборатории пришли результаты повторного анализа. Все то же. Кожа человека, кровь – неизвестного науке животного.

– Вов, а если независимых экспертов подключить? Во Владивостоке есть серьезные ученые.

– Как ты это себе, факофф, представляешь? – фыркнул друг. – Такие анализы серьезных денег стоят. Кто их выделит, бюджет, что ли? Да и потом, результаты независимой экспертизы не считаются доказательством в суде, если помнишь.

– Зато будете знать, куда двигаться и какого зверя искать.

– Все равно денег никто не даст, так что и говорить не о чем, – обрубил Вовка.

– А если я договорюсь с генетиками, чтобы сделали экспертизу бесплатно?

– Серега! Ты перестал бы уже лезть в это дело, а? Я все понимаю, но это уже перебор. Как я должен со Свириденко объясняться?

– Скажешь, что это твои знакомые.

Вовка замолчал и сердито сопел в трубку, очевидно, прикидывая, поверит ему следователь или нет. Наконец пробурчал:

– Ладно, договаривайся со своими генетиками. Там посмотрим. – И бросил трубку.

Сергей набрал номер, ради которого и ездил сегодня на работу.

Два года назад в банк обратился за кредитом ученый-генетик. Тридцатилетний доктор наук, устав получать копейки в разваливающемся НИИ, собрал группу молодых амбициозных ученых и врачей и открыл клинику под названием «Доктор Силантьев. Центр здоровья и красоты». Денег у доктора не было, зато имелось умение работать и способность рисковать. Он явился в банк с готовым бизнес-планом, предложил в качестве обеспечения свою квартиру и квартиры персонала. Проверкой его благонадежности занимался Сергей. Кредит Силантьеву все же дали и не ошиблись. У генетика оказалась недюжинная деловая хватка. Он сделал ставку на новомодные течения в медицине. Главным направлением центра было составление индивидуальных диет по геному человека. Еще здесь определяли отцовство, генетическую совместимость супружеских пар, склонность к наследственным заболеваниям. Услуги были дорогими, но пользовались спросом. Постепенно дела клиники пошли в гору. Теперь уже в центре могли себе позволить не только составлять диеты, но и вести научные разработки. Силантьев выплатил кредит и взял новый, на развитие. Приезжая в банк, он не уставал повторять: «Если понадобятся какие-нибудь исследования по нашей части, обращайтесь. Для ваших работников проведем бесплатно».

Вот к нему-то и обратился Сергей. Изложил проблему в общих чертах, не вдаваясь в подробности.

– Пусть привозят материал, – тут же заинтересовался Силантьев. – Сделаю все, что могу. А могу я многое.

Сергей поблагодарил, перезвонил Вовке, сказать, что договорился с экспертом.

– Я тоже со Свириденко перетер, – сообщил друг. – Она покочевряжилась, но согласилась. Сверху слишком давят, сейчас не до политесов.

Сергей продиктовал Вовке телефон Силантьева и посмотрел на часы. Девять. Пора было наведаться на Маяк. Наверняка бомж уже вернулся и устроился на ночлег. Ноябрьская погода не располагает к долгим прогулкам под открытым небом.

Желтый свет фар взрезал ночную темноту и увязал в густой дымке. «Откуда только вылезает? – досадливо думал Сергей. – Вроде бы уже холодно, а все туман…»

Маяк тонул в кисельном облаке, которое не в силах был разогнать даже дувший с моря ветер. Дымка клубилась над водой, выползала на мыс, делая его загадочным и неузнаваемым, скрывая и старый дом и тропинку к нему. В прошлый раз берег казался огромным, уводящим в бесконечность, сейчас почему-то создавалось впечатление закрытого пространства и липкой, опасной тесноты. Сергей вышел из машины, включил фонарик и окунулся в туман.

А вот дом не изменился, как и в прошлый раз, встретил его мусорной вонью, крысиным шуршанием и скрипом половиц. Только собаки не было. Сергей поднялся на второй этаж и прислушался: из комнаты, где жил бомж, раздавался тихий храп. Хозяин был на месте.

Свет фонарика выхватил из темноты кучу тряпья в углу и скрюченного старика. Он сидел с закрытыми глазами, облокотившись на стену и схватившись за живот. На коленях у него лежал какой-то странный поблескивающий клубок. К запахам испражнений и помойки примешивался еще один – протухшего мяса. Сергей подошел ближе, вгляделся: между пальцами бомжа сочилась кровь. То, что издали казалось непонятным клубком, было кишками, вывалившимися из разверстой раны на животе. Нож, которым его изуродовали, лежал тут же.

Бомж с трудом открыл глаза, страдающие, мутные, как у больного животного. Сергей достал мобильник:

– Потерпи, дед. Сейчас «скорую» вызову.

– Не… надо… – едва слышно проговорил старик. – Поздно… мне… Ты слушай… это я… золото у нее взял…

– Кто тебя так? – спросил Сергей, наклоняясь над ним и стараясь не вдыхать тяжелую вонь.

Из беззубого рта вырвался мучительный предсмертный хрип. Собравшись с силами, бомж прошептал:

– Сам я… сам себя… – И, дернувшись, почти беззвучно добавил: – Он пришел за мной… зверь…

Агония была короткой. Спустя несколько секунд старик умер.

Из истории рода делла Торре

Милан, год 1180 от Рождества Христова

В маленькой таверне пахло дешевым прокисшим вином, подтухшей рыбьей требухой и немытыми телами. Как и всегда по вечерам, здесь было людно: обмывали выручку мелкие торговцы, судачили за стаканом усталые ремесленники и слуги из близлежащих домов, отдыхали сдавшие караул стражники. В одном углу тихо сидела компания пропивающих заработанную мелочь нищих, в другом хихикала стайка вышедших на ночной промысел блудниц.

Над очагом жарился свиной окорок. Янтарные капли стекали по подпаленной шкуре, падали в огонь, добавляя к душному воздуху таверны запах горящего жира. Толстый неопрятный хозяин поворачивал вертел, успевая разливать вино для посетителей, но все внимание его было поглощено беседой с Луиджи, который устроился возле стойки, покрытой многолетним слоем грязи.

– Ох-ох, беда за бедой на дом делла Торре рушится, – хитро прищурившись, причитал хозяин. – Или проклял кто?..

– Ну как сказать… – Луиджи, довольный таким вниманием, сделал большой глоток из глиняной кружки, солидно отрыгнул и продолжил: – Что до мадонны Ортензии, так она давно водянкой страдала.

– Говорят, раздуло ее так, что не узнать? – наклонившись к гостю, прошептал хозяин.

– Истинная правда, синьор Горголло, с трудом в гроб поместилась болезная, – кивнул Луиджи.

Хозяин осенил себя крестным знамением:

– А граф делла Торре что? Он, говорят, и сам недужен?

– Так и зашелся в рыданиях наш бедный господин, – простодушно ответствовал Луиджи, – так и залился слезами. Думали, все – уйдет следом за госпожой. Но пока, милостью Божьей, еще жив, хотя и очень слаб.

К стойке подходили все новые гости, жадно вслушивались, желая во всех подробностях знать о чужом горе.

– Все придворные разбежались, все слуги, – жаловался Луиджи. – Только мы с Руджеро не покинули несчастного господина. Все на наших плечах: и дом и больной… целый-то день в заботах… вот нынче новых слуг наняли. Может, полегче станет.

– Ай-ай-ай, – вторил синьор Горголло, – времена нынче худые, неспокойные, всюду беда. А слыхали, в городе убийца завелся: то ли разбойник, то ли зверь дикий…

– Нечисть! – припечатывая монету к стойке, твердо произнес худощавый монах в истрепанной, подпоясанной вервием рясе. – Наказание за грехи!

– Так оно и есть, фра Томмазо, так и есть, – поддакнул хозяин, почтительно подвигая монаху большую кружку, доверху налитую вином. – Эй, трава придорожная! – окликнул он блудниц. – Зверь вам, случаем, не встречался? Не страшно промышлять-то?

– Если встретится, мы тебе уж ничего не расскажем, – пьяненько захихикала хорошенькая девушка, совсем еще юная.

– Молчи, Джина, дурная ты девка! – одернула ее полная женщина с бледным, увядающим лицом. – Не приманивай беду… А вам стыдно смеяться, синьор Горголло. Вчера зверь убил Носатую Розину. Истерзал бедняжку так, что взглянуть страшно было. А ведь у нее трое голодных ртов осталось…

– Врата похоти, – икнул монах, – семя вавилонской блудницы. Это за ваши грехи платит Милан…

Захмелев, фра Томмазо разошелся и принялся клеймить погрязших в грехах миланцев. Луиджи, поджав губы, согласно кивал в такт его словам.

– А что достойнейшая мадонна Анджелика? – улучив момент, когда монах, утомившись, припал к кружке, спросил кто-то из гостей. – Как она переносит свое раннее вдовство?

– Заперлась в доме вместе с детьми. Молится, мужа оплакивает, даже в сад не выходит. Уж боимся, как бы и она не слегла, – погрустнел Луиджи.

– Времена, времена… – шептал растроганный синьор Горголло…

В храм Сан-Милан к вечерней мессе стекались горожане. Шли медленно, останавливаясь, чтобы поздороваться с соседями, переговаривались, делились новостями.

– Добрый вечер, синьор Руджеро, – проговорила маленькая опрятная старушка. – Как здоровье графа делла Торре?

– И вам добрый вечер, мона Оттавия, – степенно поклонившись, отвечал чернокнижник. – Милостью Божьей еще жив…

– А что его бедные сыновья?

– Ах, мона Оттавия, – вздохнул Руджеро и, наклонившись к старушке, прошептал: – Только вам, почтенная мона Оттавия, только вам, по секрету… Джачинто и Лучано сбежали из дома и записались в Ломбардскую лигу.

– Как же так? – ужаснулась старушка. – Ведь они еще дети! Какой удар для графа!

– Мой господин – верный сын своей республики, – утирая глаза, произнес колдун, – он гордится сыновьями и сожалеет лишь о том, что не может быть рядом с ними в эти трудные для Милана дни.

– Какое сердце! – прослезилась набожная женщина. – Я буду молить Господа о том, чтобы не оставил своею милостью семью делла Торре. Наверное, и фра Никколо день и ночь молится о том же?

– Молится, мона Оттавия, но не здесь. Горе семьи так тронуло его, что он отправился в паломничество по святым местам…

– Прекрасные люди, храни их Господь, – пробормотала старушка и заторопилась к товаркам, чтобы поделиться свежими новостями о семье делла Торре…

Молитвы моны Оттавии и остальных миланцев были услышаны: граф Паоло делла Торре все же выжил, нашел в себе силы справиться и с болезнью, и со столькими несчастьями. Он возвращался к жизни медленно и мучительно. Спустя несколько месяцев граф начал появляться на улицах Милана и в домах знатных горожан. При виде этого бледного после недуга человека окружающие преисполнялись сочувствия к его горю и уважения к его стойкости…

Убедившись, что стараниями Руджеро с Луиджи никто не догадывается об истинной подоплеке случившегося в его доме, Паоло совершенно успокоился. Днем он приводил в порядок дела, едва не пришедшие в упадок за время его болезни, заодно присматривая тех, кто когда-нибудь станет его семьею, вечерами сидел в библиотеке и лаборатории, ночью же потайным ходом выскальзывал на улицу в поисках пищи. Луиджи или Руджеро запирали за графом дверь и терпеливо ожидали, когда он, испачканный кровью, вернется домой. Остальные слуги в это время спокойно спали, не догадываясь о сущности своего господина. И лишь фра Никколо, запертый в подвальной комнате, больше похожей на каменный мешок, чем на человеческое жилище, неустанно молился о том, чтобы Господь остановил стрикса, обрушив на него кары небесные.

Всепоглощающий голод больше не мучил его, для насыщения вполне хватало одного человека за ночь. И Паоло начал находить прелесть в самом процессе охоты. Ловкий, точно зверь, он бесшумно кружил по ночному Милану, долго подыскивал подходящую жертву, выслеживал ее. Выбрав удобный момент, набрасывался сзади, впивался зубами в беззащитную шею и с наслаждением высасывал горячую, дарящую жизнь и силу, кровь.

Так было, пока Паоло не обнаружил в себе удивительную способность. Как-то, привлеченный хорошеньким личиком блудницы, граф, сам не зная зачем, решил заговорить с нею. Едва взглянув в его глаза, услышав его голос, девушка сделалась тихою и покорною. Глядя на Паоло влюбленными глазами, словно грезя во сне, блудница послушно шагнула в узкий переулок, где и нашла свою гибель. С тех пор граф не утруждал себя нападением на жертву, находя особое удовольствие в том, чтобы зачаровать ее взглядом и голосом. Женщины шли за ним, смотрели так, словно ждали неземного блаженства, не замечали чудовищного преображения человека в зверя и сладко стонали, когда клыки пронзали их плоть. Сначала Паоло это даже удивляло, и он обратился за разъяснениями к Руджеро.

– Я полагаю, дело в магическом обаянии, свойственном взгляду стрикса. Дети ночи умеют зачаровывать жертв. И еще в особых жидкостях, которые содержатся в слюне стрикса, – сказал чернокнижник после долгого раздумья. – Ведь человеческая кровь имеет свойство загустевать и засыхать на ране, иначе каждая царапина была бы смертельною. Значит, слюна стрикса должна разжижать кровь. А еще опьянять жертву, дабы она своими криками не привлекла ненужного внимания. Скорее всего, именно опьяняющая жидкость и заставляет женщин грезить перед смертью. Кто знает, может быть, они воображают себя в объятиях любимого.

Второй закон детей ночи: стриксы обладают способностью зачаровывать жертву взглядом, делая ее покорною. Но не все люди поддаются этому магнетизму.

Вскоре Паоло осознал, что мог бы обойтись без охоты ночь, две… даже три. Потребность в крови уменьшалась. Но он не желал отказываться от неповторимого ощущения всемогущества, хищного азарта, которые испытывал, выслеживая и зачаровывая людей. Теперь граф обладал огромною силой, невероятною для человеческого тела, и звериной ловкостью. Он мог взбираться на любые, самые высокие стены, бежать ночь напролет и потом даже не ощутить усталости. Зрение, слух и обоняние обострились: он хорошо видел в темноте, а находясь в доме, мог слышать звук шагов и запах шедшего по улице человека. Осязание, напротив, притупилось, и теперь Паоло почти не ощущал ни жары, ни холода.

Все эти чувства, новые способности, открытия и догадки он описывал в своем трактате. Но как обращать людей в стриксов, Паоло по-прежнему не знал, и это тревожило его. Ведь он должен был преображать род людской во славу Зверя, а заодно и создавать крепкую семью.

Все решил случай. Однажды, пробудившись утром, Паоло послал Луиджи за чернокнижником, желая обсудить с ним предстоящий день. Руджеро за короткое время умудрился стать для графа незаменимым помощником. Он вел списки дел, кропотливо записывал расходы и доходы, подбирал нужные книги, искал хороших слуг, покупал ингредиенты для зелий и просто был интересным, внимательным собеседником. Колдун больше не пытался ни обмануть своего господина, ни просить о превращении в стрикса. И его полезность тоже была одною из причин, по которой граф желал как можно скорее освоить науку обращения. Ведь очередной приступ сердечной болезни мог убить чернокнижника.

– Господин, Руджеро не может подняться к вам, – вернувшись, сказал Луиджи. – Беда, мой господин! Заболел он…

Паоло отправился в комнату колдуна. Едва увидев лицо Руджеро, граф понял: сбылись его опасения. Чернокнижник, лежавший на кровати, даже не нашел сил, чтобы приветствовать своего господина. Лицо его было еще бледнее, чем у самого Паоло, глаза болезненно блестели.

– Руджеро, скажи, где стоит твой лечебный эликсир, – произнес граф, – Луиджи тотчас принесет его тебе.

Из синюшных губ вырвался слабый хрип, и колдун медленно, с трудом проговорил:

– Это не поможет. Я уже выпил столько эликсира, что, боюсь, меня убьет если не болезнь, то лекарство от нее.

– Добрый наш господин! – возопил Луиджи, который был очень привязан к чернокнижнику, считая его своим единственным другом, – Спасите Руджеро! Ведь вы обещали, господин!

– Ступай, – твердо сказал ему Паоло. – Ты не должен этого видеть.

Успокоенный слуга удалился, а граф присел на край кровати и задумался. У самого колдуна уже не было сил молить о спасении: его дыхание становилось все прерывистее, а синюшность медленно расползалась от губ по всему лицу. Паоло не испытывал ни жалости, ни сострадания – эти чувства и при человеческой-то жизни были ему чужды. Но он отчетливо понимал, что может лишиться нужного и верного слуги. Граф высоко ценил пытливый ум Руджеро, его преданность и способность много трудиться для достижения цели.

«Что же делать? – билось в сознании. – Как обратить его?» Колдун захрипел и широко раскрыл глаза, в которых читалась мольба о спасении. Паоло вдруг показалось, что тело чернокнижника окутано едва заметной дымкой. Он протер глаза, но облако не исчезло, напротив, еще сгустилось, приобретая неприятный цвет. Грязно-зеленые клубы смешивались с черными, расплывались причудливым узором, напоминавшим пятна лишайника на сырой земле. Дымка льнула к груди Руджеро, колыхалась при каждом вздохе. Ноздри графа нервно раздулись: загадочный туман обрел запах – вернее, тень запаха, едва ощутимую, но оттого не менее отталкивающую. В ней сплетались слабые оттенки плесени и прелых листьев, отдаленные нотки старости и лежалой рыбной требухи. Облако вызывало в Паоло омерзение и одновременно притягивало его, вызывая уверенность: так и должно быть. Он способен видеть то, что недоступно смертным.

Граф вышел из комнаты, остановился в длинном коридоре, огляделся. Возле двери переминался с ноги на ногу растерянный Луиджи, вокруг которого висел пованивающий козлом и мочой коричневый туман. Пробегавшую мимо молоденькую служанку окутывало голубоватое облачко, издававшее нежный аромат ириса. Вторая девушка, несшая поднос с питьем для чернокнижника, была окружена бледно-розовой дымкой с притягательным запахом ванили. Обеих служанок наняли совсем недавно. А вот третья, появившаяся на лестнице, выглядела далеко не так привлекательно в объятиях болотно-зеленого марева, распространявшего гнилостное амбре. Эта девица была похотлива, неразборчива и жадна. Паоло вытянул перед собой руку: его облако было тревожного алого цвета и пахло кровью. Внезапно пришло понимание: он видит и обоняет человеческую сущность. Отголоски души, цвет и запах грехов и добродетели. Граф улыбнулся: это обстоятельство было как нельзя кстати.

Вернувшись в комнату, он увидел, что у колдуна начинается агония. Паоло решился: припал к шее Руджеро и впился в нее зубами, всей темной душою желая, чтобы свершилось преображение. Кровь чернокнижника была невкусной, отдававшей разложением, и граф сумел сделать всего один глоток. Но при этом он вдруг ощутил, как рот наполняется сладким ядом, который стекает с клыков, проникая в кровь Руджеро, превращая его, убивая и даруя новую, бесконечную жизнь…

Чернокнижник в последний раз дернулся и замер, закрыв глаза. Лицо его было счастливым и умиротворенным. Утерев губы, Паоло вышел из комнаты.

Луиджи с надеждой спросил:

– Вы спасли его, господин?

– Будем надеяться, – устало кивнул граф. – На всякий случай перенеси его в подвал, надежно запри и проверяй несколько раз в сутки. Неизвестно, как скоро произойдет обращение.

К вечеру счастливый Луиджи сообщил:

– Проснулся Руджеро. Только вот злой как сам дьявол: рычит и на дверь бросается.

Граф остался спокоен, но в душе ликовал: обращение свершилось! Теперь у него будет клан, а у Хозяина – новые слуги.

– Вот тебе деньги, – сказал Паоло, протягивая слуге позвякивающий мешочек. – Как совсем стемнеет, иди на улицу. Найми трех блудниц и приведи их в подвал. Да только сам не заходи и не забудь быстро захлопнуть за ними двери.

«Трех должно хватить, – рассуждал он про себя, – Руджеро всегда был хил и слабосилен».

Луиджи выполнил приказ. Вернулся из подвала напуганный и трясущийся:

– Уж больно он там лютует, господин!

Под утро Паоло сам отправился навестить чернокнижника. Тот мирно дремал в углу, неподалеку лежали изуродованные трупы женщин. Граф вывел новообращенного стрикса наверх. На следующую ночь Луиджи, вооружившись заступом, закопал в саду тела жертв.

Теперь Паоло охотился не один, его сопровождал Руджеро. Внешность колдуна не изменилась, он лишь сделался чуть бледнее, да на шее с левой стороны остались два округлых белесых шрама от клыков графа. Теперь его окружала красноватая дымка, хотя и не такая яркая, как у самого Паоло. Наблюдая за чернокнижником, Паоло пришел к выводу: несмотря на множество перемен, произошедших в результате обращения, ум Руджеро остался таким же острым и пытливым. Колдун по-прежнему был склонен к науке и даже больше, чем прежде, стремился к познанию. То же Паоло мог сказать и о себе. Приобретя бессмертие, они оба сохранили способности и умения из прошлой жизни. Это облегчало поиск тех, кто должен был присоединиться к новой семье делла Торре.

Граф решил начать с охраны. Важнее всего было обезопасить себя. Что требовалось от тех, кто станет его защищать? Бесстрашие, а еще безоговорочная преданность и способность пожертвовать собою ради господина. Конечно, придется проверять людей, на это уйдет время. Всех, кто охранял его раньше, он убил в ночь перерождения, а новые рыцари еще не заслужили доверия. Он мог полностью доверять лишь Руджеро и Луиджи. Но колдун никогда не был способен к воинскому делу, не разбирался в оружии и был немного трусоват. А вот Луиджи обладал недюжинной физической силой, поистине львиной смелостью и любил подраться. К тому же как-то в порыве откровенности он рассказал графу, что в юности поступил на военную службу, но спустя два года в пылу ссоры зарезал своего товарища, сбежал и прибился к шайке разбойников.

Призвав слугу в богатую оружейную залу, где хранились великолепные доспехи, мечи, щиты, кинжалы, луки и даже цагры, повидавшие Крестовый поход, Паоло спросил его:

– Ты все еще хочешь быть стриксом, мой верный Луиджи?

– Да, господин!

– Хорошо. Но прежде хочу предложить тебе новую службу. Ты возглавишь мою охрану.

– О мой господин! – В порыве благодарности Луиджи опустился на колени.

– Тогда возьми. – Паоло протянул ему меч мавританской работы.

Граф заранее выбрал его в оружейной, для чего пришлось долго перебирать клинки. Меч был средней длины, с рукоятью и полукруглой крестовиной из слоновой кости, искусная резьба на которых изображала переплетенные растения.

– Но, господин! – вскричал слуга, приняв клинок и держа его на вытянутых руках. – Я простолюдин, и мне не позволено владеть оружием знати!

– Скоро твоей родовитости сможет позавидовать любой дворянин, – усмехнулся Паоло, поднимая церемониальный меч, передававшийся из поколения в поколение, и касаясь клинком плеча Луиджи. – Потому что ты станешь членом самой великой семьи. Посвящаю тебя в рыцари клана делла Торре. Будь храбр.

Слуга благоговейно поцеловал подаренный ему меч:

– Я клянусь, мой господин! Благодарю вас! Я всю жизнь мечтал о таком…

– Выбери себе щит и доспех, – сказал граф. – Ты будешь носить цвета семьи делла Торре и повсюду следовать за мною.

Луиджи коротко выдохнул, не веря своему счастью.

Он смотрел на меч так, словно это было самое прекрасное зрелище на свете. В глазах горел восторг, и Паоло понял: он сделал правильный выбор. Этот человек – воин по духу, он любит оружие, как обычные люди любят жизнь. И в благодарность за щедрые дары и доверие Луиджи будет верно служить своему господину.

– Ты должен набрать охрану, – произнес граф.

– Только вот рыцари-то со мною говорить не захотят…

– Ничего, рыцари были и останутся при мне. Позже я займусь ими сам. А ты найди мне головорезов из народа, которые не остановятся ни перед чем и ради бессмертия не побоятся служить самому Зверю. Только пока никто из них не должен знать, что я стрикс.

Луиджи почесал в затылке:

– Добро, господин. Я знаю места, где можно найти таких людей. Проведаю старых друзей…

– Пусть они будут не только сильными, ловкими, но и не самыми уродливыми, – полушутя заметил Паоло. – Возможно, мне придется смотреть на них целую вечность…

Спустя три дня в замок делла Торре стали приходить первые наемники. Граф сам беседовал с каждым из них, уделяя большое внимание их дымке, выбирая тех, у кого она имела как можно более отталкивающий вид и запах, а после отправлял под начало Луиджи. Бывший слуга сжился со своей новой ролью, проникся важностью дела и принялся безжалостно муштровать свежеиспеченных охранников, устраивая им учения и проверки. Прирожденный воин, он был счастлив уже тем, что может просто выполнять свое предназначение.

Между тем по Милану ползли недобрые слухи.

– Мой господин, я считаю, разумнее будет прекратить охоту, – сказал однажды Руджеро, вернувшись с рынка. – Народ начал поговаривать о нечисти, нежити и даже о стриксах. Подеста распорядился усилить ночные дозоры, а начиная с сегодняшней ночи в каждый караул будет входить священник или монах.

Паоло согласился. Он уже знал, что никакая сила детей ночи не справится с молитвой священника. Следовало затаиться хотя бы на время, переждать, пока город успокоится и забудет страшные происшествия.

В тот же день граф купил шесть молодых рабынь, каждую из которых окружал аппетитный флер юности и невинности, провел их в дом потайным ходом и поселил в подвале, приковав каждую цепью к стене. Девушек хорошо кормили, поили дорогим вином, содержали в чистоте. Спали они на теплых подстилках, одеты были в добротные рубахи. Еду и воду для мытья носили в подвал только Луиджи и Руджеро, остальные обитатели замка даже не догадывались о существовании несчастных. Рабыни служили двум стриксам живыми сосудами для крови. Еженощно Паоло со своим помощником спускались в подвал, брали каждый по девушке и насыщались, стараясь не обескровливать их настолько, чтобы это привело к смерти. На следующую ночь брали другую пару, потом – третью. По расчетам стриксов, двое суток были достаточным сроком для восстановления крови. Но спустя месяц – то ли от истощения, то ли от ужаса – все рабыни умерли. Граф тут же купил новых. Это было не так уж дорого и вполне безопасно.

Однажды жарким августовским днем миланцы могли видеть, как мадонна Анджелика, прервав свое добровольное затворничество, покинула унылый дом и отправилась прочь из скованного страхом города в Турин к своему брату Умберто ди Грассио. Юная вдова в траурном одеянии уселась с детьми в паланкин. Четверо сильных рабов подхватили носилки и в окружении шести охранников двинулись прочь от дома делла Торре, чтобы присоединиться в пути к торговому каравану. «Кто же захочет оставаться в таком унынии? Ведь горе гуляет по замку, – нашептывала торговкам молодая служанка. – Да и непристойно это, – ханжески поджав хорошенькие губки, добавляла она, – вдове с вдовцом жить под одной крышей. Пусть наш бедный господин и слаб еще после болезни, но все же он мужчина… Так что улетела кроткая голубка, храни ее Пречистая Дева, и голубят с собою забрала…»

Спустя две недели город потрясла страшная весть: на караван, с которым ехала мадонна Анджелика, напали разбойники. Душегубы не пощадили никого – ни женщин, ни детей…

Постепенно в городе забылись слухи о чудовище, и Милан зажил своей обычной жизнью.

Граф не торопился с созданием клана, памятуя, что впереди у него бесконечная жизнь. Пока он лишь составлял список возможных соратников, изучая их силу и слабости.

Все шло именно так, как задумал Паоло, и лишь одно обстоятельство омрачало его существование. Часто стены дома делла Торре словно давили на него, и сам воздух сгущался вокруг, охватывая графа коконом ужаса. И тогда на душу наваливалась тоска, сердце сжимал страх. Этого не чувствовал никто, кроме самого Паоло и Руджеро. Только стриксы ощущали действие молитвы фра Никколо. Священник по-прежнему оставался пленником в подвале, где его держали на хлебе и воде. Изможденный, прикованный цепями, с кляпом во рту, он не сдавался и молился мысленно. Даже этого хватало, чтобы стриксы ощущали приступы ужаса. Много раз чернокнижник предлагал разделаться с фра Никколо, но граф отказывался. Он считал, что смерть была бы слишком легким исходом для докучливого священника. Паоло задумал обратить упрямца, восторжествовав тем самым над его Богом.

Он не желал признаваться даже самому себе, что его пугает бесконечная вера священника, и, памятуя, как однажды чуть не погиб от молитвы, все откладывал момент обращения. Но когда атмосфера в доме сделалась невыносимой, граф решил действовать. Глубокой ночью, сопровождаемый Луиджи и Руджеро, он спустился в подвал. Фра Никколо, сидевший в углу, даже не пошевелился при их появлении. Он был худ и истощен, истлевшая ряса болталась на нем, подобно мешку, зато его окутывал шлейф, нежно светящийся в темноте, пахнущий дождем и свежескошенной травой. Взглянув в изможденное лицо, Паоло увидел, что глаза священника, полуослепшие от темноты, сохранили фанатичный блеск. Графу сделалось дурно: фра Никколо принялся молиться с удвоенным жаром. Сейчас священник находился под защитой своей веры, и стрикс не мог даже приблизиться к нему.

– Мой господин, позвольте, я отрублю ему голову! – воскликнул Луиджи, заметив, как болезненно искривилось лицо Паоло.

– Нет, не нужно. Просто ударь его так, чтобы он потерял сознание, – ответил граф. – Да смотри не переусердствуй! Он нужен мне живым.

– Тоже мне, ценное добро, жизнь-то его, – едва слышно пробурчал охранник, но приказание выполнил в точности.

Удар могучего кулака свалил фра Никколо с ног. Паоло сразу почувствовал облегчение. Он с опаской подошел к неподвижному телу, склонился над ним и прислушался: сердце билось. Граф вонзил зубы в шею священника, почувствовал, как яд обращения стекает по клыкам, проникая в рану. Кровь показалась ему удивительно вкусной, но он сплюнул, боясь, что она может принести ему вред. Поднявшись в комнаты, тщательно прополоскал рот.

На следующую ночь Паоло со слугами снова пришел в подвал. Фра Никколо по-прежнему неподвижно лежал на полу.

– Луиджи, посмотри, – приказал граф.

Охранник подошел к священнику, приложил руку к его груди:

– Он мертв.

Лицо фра Никколо было искажено агонией, пальцы скрючены, словно от жуткого напряжения. Рана на шее, нанесенная клыками, исчезла без следа, пропала и светящаяся дымка. Священник, боровшийся до последнего вздоха, умер, но даже в смерти сумел победить стрикса.

Мрачнее тучи поднялся граф в свои покои. Всю ночь метался по комнате, как зверь в клетке, под утро же позвал Луиджи и приказал:

– Приведи новую рабыню.

Вскоре охранник втолкнул в опочивальню юную девушку, купленную накануне. Еще не ведавшая, что за судьба ее ждет, но дрожащая от страха перед тем, кто звался ее господином, она жалась к холодной стене, глядя на Паоло полными слез глазами. Она была вывезена из северных земель, где зимы долгие и ледяные, а солнце скупо даже летом, где лижет каменистые берега злое свинцовое море и всегда уныло поет ветер. Торговцы сберегли рабыню для покупателя, сохранив ее девственность и необычную, холодную красоту. Кожа, нетронутая солнцем юга, была бела, как снега ее родины, волосы мягкостью и цветом напоминали степной ковыль, а в глазах словно отражалось серое небо, под которым она выросла.

Граф молча поманил девушку пальцем, и она двинулась вперед. Шла медленно, запинаясь, до боли прикусив бледные губы. Ее окружало облако, легкое и неуловимое, как дымка, что стелется поутру над мокрой от росы травой. Рабыня приблизилась, и Паоло вдохнул ее запах. Ноздри чувственно затрепетали: аромат, исходящий от девушки, был великолепен: родниковая вода, трава и слабый оттенок полыни.

– Ты понимаешь меня? – спросил он.

Беловолосая сжалась, словно ожидая удара, что-то тихо проговорила на своем языке – тягучем, медленном.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул граф. – Это позволит соблюсти чистоту эксперимента.

Подойдя к девушке вплотную, он обнял ее, с силой прижал к себе. Несчастная слабо вскрикнула, думая, что этот худощавый черноволосый человек с пресыщенным взглядом собирается надругаться над нею. Но Паоло хотел скверны не для ее плоти, а для ее души.

Медленно, наслаждаясь каждым мгновением, он провел языком по белой шее. Упиваясь ароматом чистой девичьей души, длил предвкушение, оттягивал неизбежное. Верхняя губа задралась, оголяя огромные клыки, на руках выросли острые когти, впились в трепещущее тело рабыни. Терпение давалось ему с трудом, желание выпить девушку до последней капли становилось все сильнее. И все же граф сдержался, напомнил себе, что должен провести опыт. Мысленно призвав способность к обращению, почувствовал, как по клыкам стекает яд – не тот, который заставляет жертву вампира перед смертью испытать наслаждение, а тот, что за день делает из раненой добычи яростного охотника.

Впившись в шею рабыни, Паоло сделал глоток восхитительно чистой, благоухающей, с приятной горчинкой крови. Снова сдержавшись, неохотно оторвался от девушки. Та без чувств опустилась на пол. Вызвав Луиджи, граф отрывисто проговорил:

– В подвал. Да запри отдельно от остальных. – И, не в силах бороться с распаленной страстью, добавил: – Приведи мне другую…

С этой он уже не стал сдерживаться. Набросился, едва она появилась на пороге. Захлебываясь, жадно глотал кровь, терзал зубами податливое тело. Опомнился, лишь поняв, что сжимает в объятиях похолодевший труп.

Минул день. Спустившись в подвал, Паоло нашел обращенную мертвой. Он приказал привести новую девушку и опять попытался прибегнуть к помощи своего дара. Но и эта рабыня умерла. И снова и снова… все они погибали, отравленные ядом обращения.

Убив пятерых, граф смирился с неудачей и погрузился в работу над трактатом. «Обращение принимается душою, – писал он, торопливо скрипя пером по пергаменту. – Лишь тот, кто желает его как жизни, стремится к нему всеми силами ума и сердца, может быть принят в легион Зверя. Душа человека, который не знает о том, что его хотят обратить, или же душа, отторгающая сущность стрикса, не подвержена искажению. Отсюда следует третий закон детей ночи: обратить человека против его воли невозможно».

Глава 4

Владивосток, ноябрь 2009 года

Четыре дня прошли почти впустую. Сергей пытался повторить путь официального следствия. Родственников и знакомых убитой тревожить, конечно, не стал. Съездил в клуб «DSB», познакомился с официанткой, обслуживавшей столик, за которым сидела Марика с друзьями. Когда он осторожно заговорил о происшествии, девушка выдала ту же реакцию, что и свидетели по делу об убийстве Алисы. Она довольно подробно описала всю компанию, даже рассказала, что они заказывали, но не вспомнила абсолютно ничего, что было бы связано с Марикой. Жертва маньяка как будто перестала существовать в прошлом времени. Убийца старательно подчищал все следы, включая следы в человеческом сознании. Или подчищали за ним. Это было невероятно и слишком уж фантастично. Сергей не мог найти ни одного сколько-нибудь приемлемого объяснения охватившей свидетелей амнезии. Первое, что приходило в голову – их подкупили или запугали. Но тогда хоть кто-нибудь из них прокололся бы, выдал себя страхом или неловкостью. Нет, свидетели не лгали, это было заметно. На них будто нападал морок, когда речь заходила о жертве.

Сергей снова съездил на Миллионку, разыскал мастерскую, где собирались граффити. Художники оказались общительными ребятами, отмалчиваться не стали, документов тоже не потребовали. Только пива попросили купить. А потом, прихлебывая пенный напиток, в красках рассказали, как нашли труп. Ничего нового Сергей не услышал, все это он уже знал от Вовки.

Наведался он и к бабке Глафире, чтобы вернуть нечаянный подарок. Но дверь под обшарпанной вывеской оказалась заперта, окна – занавешены. Сергей немного подождал, но старуха так и не появилась. Пришла только черная кошка, уселась на крылечке, уставилась в глаза, словно угрожала. То ли это она в прошлый раз привела его к гадалке, то ли другая, похожая – Сергей не понял. С четверть часа полюбовался на кошку, потом ушел, решив вернуться позже.

Сергей по два раза в день звонил Силантьеву, чтобы узнать новости из первых рук, но тот все время отвечал: «Еще не готово, очень трудный материал. Проверяю тут одну гипотезу…» Голос у генетика при этом был озадаченный, будто он и сам толком не верил в собственные слова.

Наконец на пятый день, ближе к вечеру, Сергей, дозвонившись, услышал долгожданное:

– Результаты готовы…

После этого Силантьев надолго замолчал.

– И что? – поторопил Сергей.

– Я в некотором затруднении, – произнес ученый. – Если хотите разъяснений, вам лучше приехать в клинику. Не по телефону. Жду вас. – И положил трубку.

Спустя час Сергей подъехал к «Центру здоровья и красоты», который располагался на первом этаже двухэтажного особняка старой постройки. Силантьев ждал его в своем кабинете. Холеный, аккуратно подстриженный, одетый в хороший костюм, он походил на преуспевающего управленца. Усадив Сергея в мягкое кресло, генетик нерешительно побарабанил пальцами по столу.

– Владимир сказал, что вы имеете право на доступ к этой информации. Поэтому попытаюсь пояснить… – начал было ученый рассудительным тоном, но потом эмоции взяли верх, и он выкрикнул: – Это невероятно! Невозможно это, понимаете? – От волнения Силантьев даже немного заикался. – С-с-огласно отчету милицейских экспертов, кровь принадлежит животному, а к-к-ожа человеку, так?

– Так.

– А вот фигу! – азартно выкрикнул Силантьев. – И кровь и кожа принадлежат одному и тому же существу. Человеку!

Он подскочил и пробежался по кабинету, растеряв всю солидность и ероша черные волосы, так что они встали дыбом, придавая ему вид классического «сумасшедшего профессора».

– Ясно, – подтвердил Сергей, недоумевая, что именно привело ученого в такое возбуждение.

– Но в его ДНК присутствуют фрагменты ДНК животного! – взревел Силантьев, останавливаясь. – Понимаете, что это значит?

– Нет, – честно признался Сергей, который был не силен в биологии.

– Это мутант, если можно так выразиться! Человек-зверь! – Генетик нервно расхохотался и снова уселся за стол. – Вроде женщины-кошки или Бэтмена.

– Вы… шутите?

– Если б мне кто-нибудь о таком рассказал, я посмеялся бы в ответ. Но я видел это собственными глазами! Понимаете, Сергей? А, да ни черта вы не понимаете, – тут же спохватился Силантьев, – Очевидно, мы имеем дело с лабораторным существом. Искусственно созданным!

Сергей не верил своим ушам. Их диалог подозрительно напоминал сцену из голливудского фильма, причем снятого по дешевому комиксу. Если бы он не знал ученого как человека рассудительного, делового и даже респектабельного, подумал бы, что тот издевается или просто в одночасье сошел с ума. Хотя… появилось у него такое подозрение.

– Я полагаю, он… оно… – продукт секретных лабораторий, – говорил между тем Силантьев. – Вряд ли природа способна создать нечто подобное.

– Ладно. Допустим…

– Не допустим, уже не допустим! Это уже не гипотеза, а доказанный факт. – Силантьев схватил со стола какие-то бумаги и потряс ими в воздухе, очевидно, в подтверждение этого самого факта.

– Хорошо. Но о каком животном идет речь?

– А вот это самое потрясающее! Судя по фрагментам ДНК, это Сrocuta crocuta. – Генетик откинулся на спинку кресла и торжествующе взглянул на собеседника.

– А по-русски можно? – робко попросил Сергей.

– Простите. Пятнистая гиена, вот что это такое. Кровь и кожа принадлежат гибриду человека и гиены, – пояснил Силантьев, успокаиваясь.

Сказанное не укладывалось в голове. То есть совершенно. Зато все больше верилось в сумасшествие Силантьева.

– И как этот… это выглядит? – недоверчиво спросил Сергей.

Ученый задумался:

– Да откуда мне знать? Это уже к фантастам… Может, как человек. А может, как гиена. Но я предположил бы нечто среднее. Человек с видовыми признаками гиены. Или гиена с видовыми признаками человека…

Сергею почему-то представился египетский бог Анубис, статуэтка которого, привезенная знакомым из Египта, стояла дома на книжной полке. Только у того голова шакалья… Мысленно заменив ее на ухмыляющуюся морду гиены, Сергей едва не содрогнулся. Если допустить, что Силантьев ничего не путает, то по ночному Владивостоку бродит ужасающее существо. Как же страшно было бедной Алисе, когда на нее напала такая омерзительная тварь! Но как быть с показаниями фейсконтрольщика? Тот ясно сказал: Алиса ушла с парнем. Не с Анубисом и не с гиеной. С парнем! А такое уродливое существо должно скрываться от людских глаз. С гиеньей-то башкой на плечах по городу не пройдешься и в клуб не явишься… «Да тьфу, – одернул он себя. – О чем я думаю? Полный идиотизм! Даже если анализы не врут, скорее всего, маньяк – обычный человек, просто у него какой-то сбой в ДНК».

– А вы знаете, это серьезное научное открытие, – медленно проговорил Силантьев. – Настоящий прорыв в генетике!

– Поймать бы это… открытие, – сквозь зубы процедил Сергей.

– Его обязательно нужно оставить в живых, – взволновался Силантьев. – В научных целях! Это уникальное существо, поймите!

Сергей неопределенно кивнул.

– Следователь уже в курсе?

– Владимир приезжал днем, и я передал ему заключение. Весь вечер мне названивают из экспертной лаборатории. Они там на ушах стоят, никак не хотят верить. Я их понимаю… Обещал проделать анализы еще раз. Хотя… я и без того повторял их неоднократно.

– И все же я позвоню завтра, хорошо? Может быть, какая-то ошибка.

Распрощавшись с Силантьевым, Сергей поехал домой. К тому времени как он поставил машину на стоянку, окончательно стемнело. На стоянке ярко светил прожектор, на улицах зажглись редкие фонари, разлив на асфальте лужицы жидкого синеватого света.

Но до пустыря, через который Сергей шел к своему дому, не доходили ни лучи прожектора, ни тем более свет фонарей. Другой дороги не было. С одной стороны стояла сплошная стена гаражей, с другой – топорщился сухой травой обрывистый склон.

Они возникли словно ниоткуда, вынырнули из тумана. Четверо молодых парней. Двигались настолько бесшумно, что Сергей не заметил их приближения. А когда заметил, было поздно – парни взяли его в кольцо.

Сначала он принял их за местных наркоманов, ищущих деньги на дозу. Но для полудохлых от героина гопников парни вели себя слишком уверенно: не оглядывались, боясь появления патруля, не переговаривались, подбадривая друг друга.

Молчаливое кольцо стягивалось. По опыту зная, что в подобных случаях все решает натиск и быстрота, Сергей стремительно шагнул вперед и ударил первым. Стоя на месте, парень сделал плавное и одновременно неуловимо быстрое движение, отклонившись назад. Его тело неестественно выгнулось, как будто у человека не было позвоночника. Кулак Сергея, который должен был свернуть ему нос, лишь безобидно вспорол насыщенный туманом воздух. Остальные нападающие невозмутимо наблюдали за происходящим. Сергей попытался достать другого, но тот скользнул в сторону, и снова удар не достиг цели. Парни закружили вокруг Сергея, не нападая, но и не давая ему возможности выйти из кольца. Они совершали невероятные прыжки, изгибались, словно гуттаперчевые, уходя от ударов, подскакивали совсем близко и тут же исчезали. Этот шутовской танец все ускорялся, сливаясь в безумный вихрь. Странные существа как будто издевались, демонстрируя свои возможности, наслаждались превосходством над сильным, но все же обычным человеком. Их движения были настолько быстры, что Сергей уже не мог их уловить, замечая вокруг себя только мельтешение желтых огоньков. В какой-то момент он понял, что это светятся в темноте их глаза, горят, как у диких зверей. С этой секунды происходящее казалось страшным сном – настолько дико было то, что Сергей видел перед собой.

Вдруг одна из тварей, отделившись от вихря, прыгнула на Сергея, сбила с ног. Он упал навзничь и оказался прижатым к земле. Попробовал освободиться, но существо, только что порхавшее как бабочка, оказалось поразительно тяжелым. Придавив грудь Сергея коленом и положив ему на шею холодную руку, оно начало медленно сжимать пальцы. Демоническая пляска прекратилась. Остальные трое остановились рядом, с интересом наблюдая за расправой. Растопырив пальцы, Сергей попытался ударить существо по глазам, но оно легко уклонилось.

Перед взором замелькали разноцветные круги, мир вокруг расплывался. Из последних сил борясь с удушьем, Сергей зашарил по земле в поисках камня. Как назло, ничего не подворачивалось под руку. Сознание медленно покидало его, и только вспыхнувшая в душе ненависть заставляла держаться. Ногти – нет, когти, длинные, острые когти твари впивались в кожу. Существо склонилось к Сергею, словно собираясь поцеловать. Совсем близко он увидел его горящие глаза и ощутил сладковатый запах разложения, исходивший из глумливо ухмыляющегося рта.

– Не ле-с-с-сь в это дело, – прошипела тварь, – не лес-с-сь, не копай, хуже будет…

Захрипев то ли от удушья, то ли от бессильной ярости, Сергей дернулся, неловко ударив рукой по собственному боку, и почувствовал боль. Есть! Он сунул руку в карман, выдернул стилет, который не сумел вернуть бабке Глаше, и изо всей силы всадил его в живот существа.

В этот момент он не думал ни о чем, движимый лишь жаждой мести. Но результат превзошел все ожидания. Стилет вонзился в туловище по самую крестовину, вошел так легко, словно под острием была не живая плоть, а кисель. Рука не ощутила сопротивления. Сергея оглушил истошный крик, перешедший в визг. Пальцы твари разомкнулись, отпуская истерзанное горло. Сергей сделал судорожный вдох и замер, парализованный ужасом: лицо существа пошло волнами, сделалось бесформенным, будто мягкая глина под руками невидимого скульптора. Из-под обычной, в общем-то незапоминающейся человеческой физиономии проступали черты зверя. Лицо удлинялось, делаясь похожим на хищную морду, губы вздернулись, показывая крупные клыки. Казалось, вот-вот – и парень окончательно перекинется в животное. Но метаморфозы прекратились, а на лице существа застыла уродливая до нелепости маска, совмещающая в себе черты человека и зверя.

Тварь задергалась и повалилась на Сергея. Провернув стилет в ране, чем вызвал новый вопль боли, Сергей с трудом скинул противника и дернул оружие на себя. Он вскочил на ноги и приготовился отражать новые атаки. Но существа не спешили нападать. Они осторожно обошли Сергея, подхватили под руки своего товарища, нырнули в сгустившийся туман и словно бы растворились в нем.

Сергей побрел к своему дому. Сколько он ни смотрел по сторонам, сколько ни оборачивался – никого не заметил. Твари пропали, будто их и не было. Только стилет, окрашенный кровью, да саднящая боль в горле доказывали, что нападение – не плод больного воображения.

Он вошел во вкус. Хотел остановиться, да не мог. Его снедала не жажда, но память о ней – о тех днях, когда он, задыхающийся, захлебывающийся собственной злобой, метался по тесному подвалу, бросался на стены, оставляя на осклизлых камнях глубокие следы когтей.

Когда-то он любил женщин, но одна из них жестоко обманула, предала. Только он понял это слишком поздно, когда ничего уже нельзя было изменить. Правду говорят, что от любви до ненависти один шаг. И вся его ярость обратилась на Евино племя – мягкое, нежное, соблазнительное и бесконечно лживое. Лукавые глаза, плавная походка, легкое дыхание, тонкий аромат, исходящий от волос – пудра, духи и что-то еще, неуловимое, чувственное, делающее женщину женщиной… Когда-то все они – от первой красавицы двора до самой последней дурнушки-служанки казались удивительной тайной, требующей немедленной разгадки. Он бросался очертя голову, словно в омут, словно в бездну… И только потом, после обращения, понял: никакой загадки нет. Есть ложь, червоточиной в спелом яблоке прячущаяся за прелестным обликом. Женщины слабы, глупы и уязвимы, у них нет ни крепких мышц, ни знаний, ни твердости духа. Они вынуждены мимикрировать, притворяться, подстраиваться. И за многие века достигли в этом искусстве таких высот, что маски срослись с их лицами.

Очарование ушло, зато остались ненависть и охотничий азарт – то, что придавало смысл существованию.

Семья, клан… они тоже лгали, притворялись не теми, кем были на самом деле. Веками носили маски: негоциант, аристократ, целитель, воин, строитель, верная жена, добродетельная мать, невинная дева, учитель, писатель, менеджер, ученый… Жили среди людей, ходили, почти незаметные в толпе. Только звериное, кровавое поднималось изнутри, окутывая их алой аурой – испражнениями души.

Они говорили, нужно скрывать свою суть. Они говорили, нельзя идти на поводу у инстинктов. Говорили, право на охоту надо заслужить верностью и работой на благо семьи. Пили кровь беспомощных, дрожащих рабов, адептов, покорно сцеживавших драгоценную влагу в стакан. Это всегда напоминало ему дойку коров. А сейчас они довольствуются донорской кровью, безликой, упакованной в пошлые пакеты, словно обычная колбаса. Она пресна и не дает главного, что требуется вампиру, – духовной энергии. И лишь изредка дети ночи выходят на охоту, давая волю своей сущности. Охота – вознаграждение, приз за службу клану. Не чаще одного раза в месяц на вампира, и только тем, кто достоин. Они говорят, это очень хорошо. В Европе столько убийств привлекло бы внимание.

И он жил по их правилам. Стискивая зубы от жажды убийства и ненависти, терпел, был как все. Старался выслужиться, но получалось редко. А сейчас все изменилось. Оказалось, он нужен семье. Ему поручили важнейшую миссию, и он мгновенно стал вторым по значимости в клане. И теперь можно дать себе волю. Убивать, бесчинствовать, купаться в крови, наслаждаясь агонией жертвы, не особенно заботясь о сокрытии своих деяний. Потому что клан все сделает сам. Потому что у них нет выбора. Потому что теперь им никак нельзя его потерять…

А ее он давно хотел убить. Она раздражала невыносимо. Легкомыслием своим, навязчивым вниманием, непоколебимой уверенностью в собственной красоте, а главное, глупостью. В ней глупо было все: наивно-порочный взгляд круглых голубых глаз, выбеленные волосы, взбитая челочка, вызывающие одежки. Кукла Барби из прошлого благополучного века. Символ искусственности, воплощение вышедшего из моды гламура. Аура скучного поросячье-розового цвета, такая же игрушечная, как и хозяйка. Тонкими арабесками по ней – багровые разводы, признак похоти. Ищущий взгляд, который она по глупости своей считала призывным, суетливые движения, постоянная готовность повиснуть на шее… да, ее давно следовало убить.

На этот раз не нужно было даже тащиться в клуб. Он позвонил, предложил встретиться, чем вызвал неприкрытый восторг. Дурочка даже не удивилась позднему звонку, подумала, ему не терпится…

Ему и правда не терпелось, но только хотел он не того, чего от него ожидали. Впрочем, почему не того? Кровь и желание, боль и наслаждение всегда были соседями. Не поэтому ли женщины так мечтают о вампире, млеют даже от тех, киношных? Романтика смерти, соблазн декаданса… Страх как предвкушение, укус в шею – как жадный поцелуй. Наслаждение – маленькая смерть, а смерть – большое наслаждение. Последнее.

Он взглянул ей в глаза, проговорил несколько ничего не значащих слов, дал мысленный посыл – и она, зачарованная, покорно уселась в машину. Не было вопросов, обычных в этом случае, не было натужного кокетства, неискреннего смеха. Была лишь любовь – внушенная, а потому абсолютная.

Он долго колесил по спальному району, выбирая удобный двор. Чтобы не было ни ночных магазинов, возле которых толкутся алкаши, ни лавочек, где даже в эту осеннюю пору сидит местная гопота. Нашел – тихий, будто вымерший в этот поздний час, с трех сторон огороженный пятиэтажными домами. Равнодушные темные окна, ржавый фонарь, единственный, мужественно продолжающий светить, несмотря на разбитое стекло. Голые тополя, покачивающие ветками под порывами ноябрьского ветра. И в середине двора песочница под наивным деревянным грибком, облупленным и словно озябшим.

Вышел из машины, подал руку, повел ее туда – к воняющему кошатиной, засеянному бычками, серому квадрату. По слипшимся прелым листьям, которые никто не озаботился убрать. Девушка была послушна, непривычно молчалива. Остановилась возле гриба, смотрела в глаза, ждала чего-то. Он усмехнулся, медленно, растягивая сладкое ожидание, протянул руку, отвел в сторону прядь белокурых волос, на ощупь будто ненастоящих, кукольных. Нежно погладил шею, вызвав полный неги стон. Он любил этот момент – балансирование на грани, переход к истинной сущности. Когда все тело охватывает тягучая, томительная боль, а душа заходится в немом ликующем вопле. Пальцы удлинились, выпуская кинжалы когтей, рот растянулся в хищном оскале. Он знал, что сейчас лицо его изменилось, превратилось в подобие звериной морды.

Она не видела. Не каждому дано видеть истинный лик Зверя, отражение искаженной души. Для нее, очарованной обаянием стрикса, он так и остался прекрасным принцем. Все девушки – добрые и злые, алчные и бескорыстные, невинные и не очень – мечтают о принце. Потому и носят маски, потому и лгут, желая поймать добычу в ласковые сети. Но сами становятся добычей.

Процесс завершился, жажда стала невыносимой. Он в последний раз взглянул в глупые голубые глаза, мечтая о серых, внимательных, желая, чтобы на месте этой была другая – окруженная прозрачной голубоватой дымкой, пахнущая лесными цветами, скромная, русоволосая, простая и естественная, как сама жизнь. Но нет, она недоступна. И никогда не будет принадлежать ему. Никогда он не узнает вкуса ее крови…

Белоснежные острые клыки вонзились в девичью шею, в то заветное местечко, где билась под кожей голубоватая жилка. Он жадно сделал первый глоток крови, свежей, пряно пахнущей. Кровь пьянила, дарила ощущение бесконечного счастья, наполняла безумием. Он упивался ею, утоляя жажду тела и души, пожирал энергию жертвы, ее жизнь.

Потом, когда она содрогнулась и обмякла, он глубже погрузил клыки в плоть, рванул на себя, выдирая гортань, скрывая следы вампирского укуса. И отпустил. Мертвое тело нелепым кулем упало на промерзлую землю.

Утром дом проснется, захлопают двери, и люди найдут ее, куклу Барби в пушистом полушубке и короткой юбочке – сломанную, но все еще красивую, с выражением блаженства на бледном фарфоровом лице.

Он достал из кармана пачку влажных салфеток и двинулся к машине, на ходу утирая окровавленные губы. На прощание обернулся и взглянул: мертвая, она выглядела лучше. Не так глупо.

«Привет, малыш. Рано ты встаешь».

«Привет. Собираюсь в универ. А ты почему не спишь?»

«Перевязка, – печальный смайлик, утирающий слезы платочком. – Ску-у-учно. Я скучаю по тебе».

«Я тоже».

«Приедешь сегодня?»

«Конечно. Как обычно. А сейчас мне уже пора. Пока!»

«Жду, жду, жду…» – и ряд сердечек.

Даша закрыла окошко мейл-агента, выключила компьютер. Придет ли сегодня? Денис еще спрашивает! Да она готова была проводить в клинике дни и ночи напролет, забросив учебу и забыв о брате. Сидела бы рядом, держа в руках прохладную ладонь, смотрела в волшебные глаза, слушала бархатный голос. Или сторожила бы сон Дениса, когда он, утомившись, задремывал посреди разговора. Он был еще очень слаб. И Денис постоянно нуждался в ее присутствии. При виде Даши его взгляд сиял искренним счастьем, и казалось, у него даже улучшалось самочувствие, переставали мучить боли. Как хорошо было, когда из-за пролитой в корпусе ртути отменили занятия! Но корпус вот уже три дня как очистили, учеба возобновилась. Даша с Денисом попробовали было соврать, говорили, что пар еще нет, но Рэм Петрович, довольный тем, что сын идет на поправку, мягко пресек их попытки не разлучаться.

– Молодежь, я все понимаю, – говорил он с добродушной улыбкой, – и очень хорошо помню себя в вашем возрасте. Но и вы меня поймите: не могу я допустить, чтобы Даша пропускала занятия. И ночевать здесь я вам, Дашенька, тоже не разрешаю. Не то чтобы мне жалко было места или я не доверял вам, друзья мои. Но что подумает Дашин брат? Не стоит волновать человека понапрасну. Знаю я, какими ревнивыми и подозрительными бывают мужчины, когда речь заходит о дочерях и младших сестрах.

Ребята пытались возражать, но профессор, пряча усмешку, безапелляционным тоном заявлял:

– Часы посещения – с трех до восьми. И ни минутой больше!

Также он настоял, чтобы в клинику и из клиники девушку возил его личный водитель.

– Поскольку вы навещаете моего оболтуса, которому от этого явная польза, я должен хоть как-то вас отблагодарить, – сказал Рэм Петрович, когда Даша попыталась отказаться. – К тому же я здесь старший, значит, отвечаю за вас обоих. И не спорьте, Дашенька, Саша будет каждый вечер в вашем распоряжении.

В этом был весь профессор. Подтянутый, худощавый, чисто выбритый, он кипел энергией и, казалось, умудрялся находиться в нескольких местах одновременно. Иногда он казался суховатым, но забота его была деятельной. Он привык брать на себя ответственность: за клинику, пациентов, за сына. И так же спокойно, без лишних эмоций, принял ответственность за Дашу.

Профессор появлялся дважды в день, осматривал сына и снова возвращался в свой офис, на основную работу.

Денис поправлялся, но очень медленно. Он много спал, почти ничего не ел, и видно было, что ему трудно говорить.

– Рана серьезная, – пояснял Рэм Петрович, – задето легкое. Но вы не волнуйтесь, Даша. Все самое плохое позади. Обещаю: он скоро встанет на ноги. Динамика хорошая, процесс заживления стабильный.

Вчера профессор разрешил сыну пользоваться ноутбуком. Правда, не больше пятнадцати минут – утром и вечером. Все отпущенное время Денис тратил на переписку с Дашей. И как же коротки для обоих были эти драгоценные минутки…

С сожалением взглянув на темный экран монитора, Даша быстро собралась и спустилась на улицу, где ее уже ждал в машине Сергей. Вчера брат все же настоял на том, чтобы отвозить ее на учебу. Он порывался и забирать Дашу из универа, но она решительно воспротивилась, сказав, что пишет курсовую и проводит много времени в библиотеке. И ей, мол, будет стыдно перед подругами, что ее чрезмерно опекают. Сергей, не вникавший в дела сестры, поверил. Неохотно отказавшись от своей идеи, попросил Дашу возвращаться домой дотемна. Но самого его по вечерам частенько не было дома, а Саша, водитель Рэма Петровича, исправно доставлял ее до подъезда, так что причин для беспокойства Даша не видела. Она не захотела рассказывать брату о Денисе, понимая, что случай с его ранением обязательно напугает Сергея. В свою очередь, брат тоже не торопился делиться тем, где пропадает целыми днями. Обоих это устраивало. Они оба немножко лгали из любви друг к другу, при этом каждый верил преподнесенной лжи…

Первой парой был семинар по истории России. Даша подошла к аудитории, собралась было открыть дверь, но рука замерла в воздухе.

– Кто вам сказал? – донеслись из аудитории слова, произнесенные хорошо поставленным, спокойным голосом. – Во-первых, это было мое решение – расстаться. Денис обиделся, хотел досадить, отсюда и странный выбор… пассии.

Красивый голос принадлежал Яне. В ответ раздался многоголосый девичий щебет, и суть всех высказываний сводилась к одному: разумеется, так оно и есть. Кто же поверит, что красавицу Яну можно променять на эту, как ее… никакую, неяркую – в общем, серую мышь?

Даша сделала глубокий вдох и дернула дверь. Вошла, отчаянно стараясь выглядеть независимо и гордо, а на деле чувствуя себя отщепенкой. Девчонки, только что горячо обсуждавшие ее персону, смотрели насмешливо. Яна не снизошла даже до того, чтобы бросить мимолетный взгляд.

Отношения с Денисом не сделали Дашу более популярной. Скорее наоборот: теперь девушки стали сторониться ее – то ли из зависти, то ли из-за нежелания обижать Яну. Парни же, как и прежде, не обращали особого внимания.

Сама Яна держалась молодцом: казалось, ее ничуть не задел поступок Дениса, который любая девушка сочла бы предательством и оскорблением. Но черноволосая красавица оставалась улыбчивой и невозмутимой. Она не бросила сопернице ни одного упрека, не позволила себе даже косо посмотреть в ее сторону.

Даша уселась на свое место, не зная, что и думать. Кто кого первым бросил? Есть ли разница? А вдруг Денис и вправду стал встречаться с нею от безысходности и обиды на свою бывшую девушку? По неопытности она не предположила, что обида и уязвленная гордость могут двигать самой Яной.

Занятие началось. Молодая преподавательница Алена Игоревна опрашивала студентов по очереди, вызывая каждого, кому были заданы доклады, к небольшой кафедре.

– Итак, тема нашего семинара – реформы Петра Великого. Первый вопрос – предпосылки реформирования. Кто его готовил? – Преподавательница взглянула на лежавший перед нею список. – Круглова, пожалуйста.

Даша вышла к кафедре, как всегда ощущая неловкость из-за того, что вынуждена выступать перед группой. Впрочем, большинству не было до нее никакого дела. Студенты лишь делали вид, что слушают, сами же потихоньку занимались своими делами.

Рассказав о предпосылках Петровских реформ, девушка вернулась на место. Алена Игоревна, одобрительно кивнув и сделав себе пометку в тетради, проговорила:

– А об изменении в сословиях нам расскажет… Ладимирский.

– Он болен, – отозвалась староста.

– Значит, переходим к следующему вопросу. Экономические реформы Петра Великого. Войченко.

– Ее сегодня нет. – Староста пожала плечами.

– Очень жаль. Передайте Войченко, что она осложняет себе получение допуска. Но вопрос большой, разбит на две части, так что мы все же услышим сегодня об экономических реформах Петра Первого. И поведает нам о них Тарков.

Староста очень постаралась, чтобы ее голос звучал расстроенно:

– Он тоже отсутствует.

– Замечательно! – Алена Игоревна недовольно нахмурила светлые брови. – Что, они тоже болеют?

– Ага. И как правило, вместе, – подтвердил Костя Левин.

– Видно, что-то очень заразное, – притворно посочувствовал его приятель Макс.

Не успели друзья посмеяться над незамысловатой шуткой, дверь открылась, и в аудиторию вошла декан института. Всегда строгая и невозмутимая дама сегодня явно была взволнована. Вслед за нею вошел полноватый мужчина в милицейской форме.

– Вот сто одиннадцать эф, – хрипловато проговорила декан. – Студенты, с вами хочет поговорить работник милиции. Прошу отвечать на вопросы максимально точно и правдиво.

Она вышла, а мужчина расположился за кафедрой, неторопливо раскрыл черную папку, достал из кармана ручку, оглядел аудиторию, представился:

– Капитан Ряднов, Степан Викторович, оперативный сотрудник Пушкинского отдела милиции. Кто из вас дружил с Евгенией Михайловной Войченко?

Студенты настороженно переглядывались, мысленно гадая, что случилось. Неплотно затворенная деканом дверь с тихим скрипом приоткрылась. К образовавшейся щели приникла рыжая голова: вездесущая Томочка подслушивала беседу.

Милиционеру никто не ответил. Женечка, как и Даша, ни с кем не была особо дружна. Только в отличие от Даши, которая не сумела найти общий язык ни с кем из девушек, Женечка не нуждалась в подругах. Она предпочитала мужское общество.

«Дружил. Он сказал – дружил, – вдруг подумала Даша. – Почему в прошедшем времени?» Ей стало страшно, будто надвигалось что-то очень плохое, и от этого плохого всех собравшихся отделяли всего несколько слов капитана. Вот сейчас эти слова будут произнесены, и страшное войдет в их жизнь, и ничего уже нельзя будет изменить.

– А что случилось? – Староста задала вопрос, который крутился на языке у всех.

Ряднов немного пошелестел бумагами в папке, откашлялся, потом произнес:

– Евгения Войченко была сегодня ночью убита. Предположительно, стала жертвой маньяка.

У него было усталое, одутловатое лицо – бледная кожа, уныло опущенные уголки губ, намечающийся второй подбородок. Но взгляд, внимательный, острый, перебегал с лица на лицо, отмечая реакцию каждого студента на шокирующую новость.

На минуту в группе повисло тяжелое молчание. Потом вдруг заговорили все разом, зашумели. Алена Игоревна сделала попытку навести порядок, но милиционер предостерегающе покачал головой, продолжая присматриваться и вслушиваться в тревожный гомон. Наконец, когда гул начал постепенно затихать, Ряднов повторил вопрос:

– Так все-таки кто дружил с Войченко?

Один за другим студенты замолкали, опускали глаза, не желая встречаться с тяжелым взглядом капитана. Староста, помявшись, робко проговорила:

– Тарков Ваня…

– Отлично, – оживился оперативник, – и кто у нас Тарков?

– Его сегодня нет.

– А почему?

Девушка развела руками.

– Угу, угу… – пробурчал Ряднов, что-то черкая в бумагах, – Тогда еще вопрос: кто дружит с Тарковым?

– Женя… дружила. А больше никто.

– Интересная у вас группа, – хмыкнул капитан, захлопывая папку, – главное, сплоченная, м-да. Ну ладно. На этом пока все. Возможно, будете вызваны в отделение для дачи показаний. До свидания.

Ряднов вышел. Алена Игоревна возобновила занятие, но семинар не заладился. Вызванные к кафедре студенты что-то мямлили, путались в докладах, отвечали невпопад. Да и сама преподавательница вела занятие скорее для галочки.

Всех мучил один вопрос: неужели это Тарков убил Женечку? Студенты перешептывались, строя и отвергая гипотезы, выдвигая предположения и даже не пытаясь изображать интерес к Петровским реформам.

– Нет, ну он странный, конечно, но чтобы маньяк… – донесся до Даши громкий шепот Насти Кравцовой.

– А почему нет? Почему нет? Ты глаза его видела? – горячо возражала Аня Литвинова. – У него же взгляд убийцы!

– Знаешь, если только по взгляду человека в убийцы записывать, то наш Артурчик первый кандидат, – захихикала Кравцова, кивая на черноглазого анимешника.

– Девчонки, прекратите! – вмешалась Яна. – Человек погиб, а вы цирк устраиваете. Лучше о другом подумайте: в городе появился маньяк. Страшно…

– Да, ужас как страшно, – согласилась Кравцова. – Только не Ваня это, девочки. Нормальный он парень.

Слушая все эти разговоры, Даша пыталась понять, как должна поступить. В отличие от Кравцовой, которая, кажется, питала симпатию к белобрысому парню, она не была полностью уверена в невиновности Ивана. В мыслях четко запечатлелся образ человека, едва не убившего Дениса. Она помнила все до малейших деталей. И сейчас перед мысленным взором снова и снова, будто замедленными кадрами, прокручивался момент нападения. Лестница, заполненная студентами. Разговор девушек за спиной. Человек, растолкавший толпу, на мгновение остановившийся рядом с Денисом. Широкие плечи, стремительные и уверенные, как у хищного зверя, движения… Чем дольше Даша вспоминала, тем больше проникалась уверенностью: это был Иван.

И что теперь делать с этой уверенностью? Рассказать обо всем в милиции? Но вдруг она ошибается? А самое главное, как отнесется к этому семья Дениса? Ведь Рэм Петрович говорил, что не хотел бы связываться с официальными органами.

– Поднимется шум, меня атакуют газетчики, – объяснял он. – Нам не нужна такая реклама. И потом, Даша, самое главное – жизнь и здоровье Дениса. Предать дело огласке значит подвергнуть его опасности. Журналисты наверняка разнюхают, где он находится. А значит, убийца может явиться, чтобы завершить начатое.

Но если ее вызовут в отделение? Можно ли умолчать о своих подозрениях? А вдруг она навредит следствию?

Посоветоваться с Сергеем? Он ведь бывший милиционер, он знает, что положено делать. Но тогда брат точно станет следить за каждым ее шагом, и она не сможет видеться с Денисом. Познакомить Сергея с Ладимирскими? Насколько она знала брата, результат был бы тот же.

Наконец Даша решила поделиться подозрениями с Рэмом Петровичем. Едва дождалась конца занятий, выбежала из аудитории и возле двери едва не столкнулась с Томочкой. Лаборантка плакала и утирала глаза огромным, не очень чистым клетчатым платком, шепча:

– За что, за что?

Студенты обходили ее, стараясь не обращать внимания. Томочка трубно высморкалась, сняла очки, отчего стала похожа на подслеповатого крота, и возвестила:

– Будьте осторожны, дети! Не гуляйте одни по безлюдным улицам! Насильник может подстерегать везде… – Она ненадолго задумалась, потом произнесла: – Пойду, прогуляюсь. Может быть, отвлекусь немного.

Даша вышла из универа и как всегда уселась в поджидающую ее машину. Приехав в клинику, первым делом отправилась не к Денису, а в кабинет профессора.

К ее облегчению, Рэм Петрович оказался на месте. Отложил все дела, усадил взволнованную девушку в кресло:

– Успокойтесь, Дашенька. Вот выпейте воды, отдышитесь и расскажите, что вас так встревожило.

Слушая сбивчивый рассказ, профессор хмурился, взгляд его становился все более мрачным.

– Это уже более чем серьезно, Дашенька, – медленно, взвешивая каждое слово, произнес он, когда девушка замолчала. – Сейчас речь идет не только о Денисе, но и о той несчастной девочке, которая была убита. А возможно, и еще о многих жертвах маньяка. Одно дело скрыть факт нападения, совсем другое – не поделиться информацией, которая поможет поймать преступника. Я больше не могу просить вас о молчании. Более того, настаиваю на том, чтобы вы дали показания следствию… – Рэм Петрович взял Дашу за руку, взглянул прямо в глаза. – И будьте очень осторожны. Возможно, вам тоже угрожает опасность. Предсказать поведение маньяка очень сложно, и неизвестно, кого он выбрал следующей жертвой…

Душу окатила волна страха. Стало знобко и неуютно. Даша торопливо закивала:

– Хорошо, я обязательно завтра пойду в милицию.

– А брату вы рассказали? – не сводя с девушки внимательного взгляда, спросил профессор.

– Нет еще…

– Обязательно поговорите с ним. Он имеет право знать и защищать вас. Отнеситесь к этому серьезно, Дашенька.

Заверив Рэма Петровича, что последует всем его советам, девушка пообедала и пошла к Денису.

Он спал, лежа на спине, закинув руки за голову. Возле кровати стояла, глядя на юношу, светловолосая женщина. Даша сразу поняла, что это мама Дениса – Анастасия Станиславовна. Она обернулась, и девушка была поражена ее невероятной красотой. Высокая, изящная, с царственной осанкой и безупречными манерами, женщина выглядела настоящей аристократкой. Большие синие глаза, тонкий нос, правильные очертания губ, высокие скулы – прекрасное, холеное лицо, на котором почти не было морщинок. Даша не очень разбиралась в одежде, но у нее не возникло никаких сомнений, что видневшийся из-под распахнутого медицинского халата простой элегантный костюм стоит больших денег. Девушка даже ощутила приступ неуверенности в себе: все они, Ладимирские, так красивы, так богаты и благополучны – примут ли ее, обычную и незаметную? Яна смотрелась бы рядом с ними гораздо лучше…

Анастасия Станиславовна молча смотрела на Дашу, и девушке было неуютно под этим изучающим холодноватым взглядом. Она чувствовала себя жалкой и ненужной – маленькая Герда в покоях прекрасной Снежной королевы.

– Здравствуйте, Даша. – В нежном голосе звучал хрустальный перезвон льдинок. – Наконец мы с вами познакомились.

Анастасия Станиславовна улыбнулась, и случилось маленькое чудо. Растаял лед в глазах, растаял лед в голосе. Снежная королева исчезла, уступив место любящей матери.

– Спасибо вам за все, Дашенька. – Нежная рука прикоснулась к плечу девушки, осторожно погладила. – Спасибо, что были рядом, и теперь не оставляете Дениса. Ну я должна бежать – дела. Еще увидимся.

Анастасия Станиславовна вышла, а Даша тихо, на цыпочках, прокралась к кровати, уселась на стул и залюбовалась Денисом. Все тяжелые мысли куда-то исчезли, забылся Иван, несчастная Женечка, больше не пугал предстоящий поход в милицию… Ничего этого не было. Были только светлая палата, сегодняшний день и это лицо – смуглое, осунувшееся от болезни, длинные ресницы, рассыпавшиеся по подушке смоляные кудри. Одна тонкая непослушная прядка упала со лба на глаза. Даша протянула руку, чтобы отвести ее, да так и застыла, не решаясь потревожить сон Дениса. Вдруг он улыбнулся, ресницы задрожали.

– Я уже давно не сплю, за тобой подсматриваю, – рассмеялся парень, открывая глаза. – Ты такая красивая!

Он осторожно взял ее ладонь, поднес к губам.

– Как ты? – спросила Даша.

– Хорошо. Мне всегда хорошо, когда ты рядом.

Денис сел, облокотившись на подушки, потянул девушку за руку:

– Иди сюда, поближе…

Даша опустилась на краешек кровати. Сердце учащенно билось, дыхание перехватывало от волнения. Появилось предчувствие, что сейчас случится что-то необыкновенно важное, может быть, самое важное на свете. Что-то, после чего весь мир, вся ее жизнь изменятся и сама она тоже станет другой.

Денис ласково, едва касаясь, провел пальцами по щеке девушки, тихо шепнул, глядя в глаза:

– Еще ближе…

Даша придвинулась так, что ощутила на губах дыхание Дениса, и замерла, ожидая поцелуя. Все тело охватила сладкая истома, хотелось закрыть глаза, полностью погрузиться в новое для нее ощущение, но сияющий взгляд, глубокий, манящий, не отпускал Дашу.

– Я люблю тебя, – чуть слышно произнес Денис.

– Я… тоже, – задыхаясь от волнения, почти беззвучно ответила девушка.

Потом был поцелуй – долгий, бесконечно нежный. Они не могли и не хотели прерывать его, хоть на мгновение перестать чувствовать друг друга. А когда наконец Денис все же выпустил ее из объятий, Даша ощутила невероятное счастье. Хотелось прыгать и кричать от радости, рассказать всем о том чуде, которое с нею произошло. Сейчас она любила не только Дениса, но и вместе с ним и весь мир, подаривший ей этого человека.

Денис неловко повернулся и не смог сдержать стона.

– Больно? – всполошилась Даша. – Погоди, я сейчас доктора…

– Нет-нет, не надо. Все в порядке. Это просто я неуклюжий.

– Ложись. Вот так. – Даша заботливо поправила подушки. – Тебе нельзя делать резких движений, Рэм Петрович говорил…

– Не буду больше, – улыбнулся парень. – Ты не уходи, побудь со мной.

– Не уйду…

Даша долго сидела возле Дениса. Они почти не разговаривали, молчали, взявшись за руки – после того как самые главные слова были сказаны, остальные казались ненужными. Часы пролетели незаметно, и Даша удивилась, когда заглянувшая в палату медсестра строго сказала:

– Уже восемь. Время посещений закончено, больному надо отдыхать.

Девушка распрощалась с Денисом и вышла, чувствуя на себе его влюбленный взгляд.

Даша быстро шла по коридору клиники, улыбаясь встречным врачам, сестрам и пациентам, которые все как один были очень симпатичными людьми. На улице ее уже ждал водитель, тоже сегодня особенно милый. Одарив Сашу такой лучезарной улыбкой, что тот невольно усмехнулся в ответ, девушка уселась в машину.

Она смотрела в окно, а видела глаза Дениса, слышала его бархатистый голос, шепчущий: «Я люблю тебя», и понимала, что, едва расставшись, уже считает минуты до новой встречи.

Даша очнулась от сладких грез, когда машина свернула на ее родную улицу. Вдруг, шепотом выругавшись, водитель надавил на газ. «Лексус» рванулся и понесся по ухабистой, кривой дороге. Оглянувшись, Даша увидела позади большой черный «сурф». Не успела она удивиться странной реакции Саши на обычную вроде бы машину, как в джипе со стороны пассажира опустилось стекло, из окна высунулась рука с пистолетом.

– На пол! – прокричал водитель, выворачивая руль так, что «лексус» едва не свалился со склона сопки, вокруг которой петляла узкая дорога.

Даша послушно сползла с сиденья, вжалась в пол, онемев от ужаса. Ее трясло, бросало то в жар, то в холод, панический крик застрял в горле сухим комом, мешая дышать.

«Лексус» кружил между домами, нырял в переулки, пытаясь оторваться от погони. «Сурф» следовал за ним как приклеенный, но стрелку никак не удавалось попасть в цель. Бросались врассыпную группки гуляющих подростков, жались к стенам домов перепуганные прохожие. Стайка алкашей возле обшарпанного павильона проводила мчащиеся автомобили восхищенным матом.

Распахнув на полном ходу дверь, стрелок ловко, словно змея, выполз на крышу и встал во весь рост. Черные волосы и полы длинного плаща развевались на ветру. Без всякого усилия сохраняя равновесие, человек весело смеялся, как будто все происходящее было захватывающим, но совершенно не опасным развлечением. Прицелившись, он снова выстрелил. «Лексус» вильнул, пуля ушла в сторону. Стрелок топнул по крыше, «сурф» прибавил скорости. Человек в плаще подобрался, совершил длинный прыжок и приземлился на крыше «лексуса».

Машина содрогнулась от удара. Даша подняла голову и увидела прижавшееся к стеклу лицо в ореоле летящих по ветру черных волос. Кто-то, свесившись с крыши, смотрел на нее и улыбался. Перевернутый хищный оскал, раскосые глаза, в которых горели желтые огоньки, заставили ее содрогнуться. Этот человек уже один раз пытался убить ее, тогда, в кафе… Китаец наставил на Дашу пистолет. Девушка наконец сумела проглотить колючий комок и отчаянно закричала.

Саша ударил по тормозам. Машина резко остановилась. Кривые когти в тщетной попытке удержаться прочертили глубокие царапины на сияющей полировке, китаец свалился и покатился по земле. Удар. Сзади в «лексус» врезался «сурф», заставив его совершить скачок. Водитель надавил на газ, машина рванулась вперед. Сделав невероятное сальто, китаец чудом спасся из-под колес и на ходу заскочил в джип.

Помятый «лексус» снова понесся по ночной улице. Казалось, он сумеет уйти от погони, но из темной арки длинного дома ему наперерез вылетел «хаммер» и остановился посреди дороги.

Водитель не успел затормозить, машина на полной скорости врезалась в квадратный бок «хаммера». Треснуло и рассыпалось лобовое стекло, шофер дернулся, упал на руль и замер.

От встряски у Даши закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Девушка со стоном приподнялась, позвала:

– Александр Ильич!

Водитель не ответил. Подвывая от страха, Даша пролезла между креслами, схватила Сашу за плечи:

– Александр Ильич, что с вами?!

Она с трудом прислонила тяжелое тело к спинке кресла, взглянула в лицо и зажала рот рукой, подавляя истерический вопль. В первое мгновение ей показалось, что у водителя вдруг появился третий глаз – большой, налитый кровью. Спустя секунду Даша поняла, что во лбу Саши зияет отверстие от пули, из которого медленно сочатся черные капли.

Задняя дверь «хаммера» распахнулась, и наружу стали один за другим выскакивать люди в черных одеяниях. В свете фар Даша рассмотрела того, кто вышел последним. Это был второй из китайцев-близнецов. Обернувшись, девушка увидела и первого, выходящего из «сурфа».

Стремительно и бесшумно передвигаясь, азиаты окружали разбитый «лексус», словно стая шакалов – мертвое тело крупного хищника. Даша втянула голову в плечи, закрылась руками, сжалась на сиденье в комочек, словно молитву повторяя: «Это не со мной, не со мной. Это происходит не со мной…»

Из-за домов донесся шум, быстро превратившийся в яростный грохот. На верхнем склоне сопки показался «харлей», ринулся вниз, подлетел к джипу, на огромной скорости развернулся боком, обдав китайцев фонтаном земли из-под колес. Сидевший на нем лысый широкоплечий мужик, легко удержав мощный мотоцикл, выдернул из-за плеча обрез и выстрелил. Один из китайцев упал с размозженной головой, остальные ответили огнем. Тишину вечерней улицы вспорол оглушительный рев, сверху и снизу по отвесным склонам сыпались десятки мотоциклистов.

Отстреливаясь, китайцы отступили, погрузились в «хаммер». Взвизгнули шины, автомобиль рванулся с дороги, покатился вниз по сопке, подмяв под колеса одного из мотоциклистов. Близнецы, высунувшись из окон и азартно вопя, продолжали стрелять.

– За ними! – рыкнул мужик на «харлее», чудесным образом перекрыв криком гул моторов.

Мотоциклисты устремились вслед за джипом, напоминая то ли обезумевший президентский кортеж, то ли группу каскадеров на съемке.

Проводив взглядом удаляющуюся вереницу, мужик закинул за спину обрез, поправил на носу темные очки, слез с мотоцикла и, тяжело чеканя шаг, обошел вокруг «лексуса». Крошево лобового стекла жалобно пищало под его огромными берцами. Подойдя к машине со стороны пассажира, лысый потянул за ручку. Но дверь заклинило от удара. Дернув еще раз, мужчина вырвал ее с мясом, немного подержал на весу, изучая, потом небрежно отшвырнул в сторону. Протянул обтянутую мотоциклетной перчаткой ладонь дрожащей зажмурившейся Даше, произнес басом:

– Сара Коннор… То есть выходите, девушка.

Даша открыла глаза, взглянула на громилу, бритая голова которого игриво поблескивала под уличным фонарем, и задрожала еще сильнее. Пытаясь выглядеть дружелюбным, мужик растянул рот в широкой улыбке, отчего из-под верхней губы показались длинные белоснежные клыки. Тихо взвизгнув, Даша зажмурилась.

– Нервные все пошли, – недовольно пробасил «Терминатор», осторожно похлопав ее по щеке.

Голова Даши мотнулась из стороны в сторону, девушка опасливо открыла глаза. Мужик вытащил ее из машины, поставил на ноги, критически осмотрел и поинтересовался:

– Вы не ранены? Нигде не болит?

– Н-нет, – проблеяла Даша.

– Тогда садитесь, подвезу. – Здоровяк кивком указал на «харлей».

Рассудив, что хуже уже не будет, да и выхода нет, Даша послушно уселась на мотоцикл позади своего спасителя и обеими руками вцепилась в его кожаную куртку.

До дому домчались в считаные минуты. Девушка неловко сползла с «харлея», на негнущихся ногах двинулась к подъезду. Мужик отправился следом, проводил ее до самой квартиры и проследил за тем, как она отпирает дверь.

– Спасибо, до свидания… – прошептала Даша, опасаясь, что громила на этом не остановится и проследует за нею домой.

– Айл би бэк. – Гигант отсалютовал обрезом и, грохоча берцами, низвергся по лестнице.

Даша вбежала в квартиру, захлопнула за собою дверь, быстро-быстро заперла на все замки и в изнеможении привалилась к стене. Сердце бешено колотилось, ноги подгибались, девушка мысленно благодарила судьбу и всех богов за то, что ей было позволено сегодня остаться в живых. Из комнаты выбежал Мурза и, словно понимая состояние хозяйки, уселся перед нею, сочувственно глядя в лицо.

Немного постояв, Даша сбросила куртку и достала из сумки телефон. Отыскала нужный номер, дождалась ответа и заплетающимся языком выговорила:

– Рэм Петрович, там Саша, водитель… его убили. Возле моего дома…

– Дашенька, с тобой все в порядке? – встревоженно воскликнул профессор. – Прислать тебе доктора? Или давай я сам приеду!

– Нет… Я цела. А вот Саша… – Девушка всхлипнула и нажала на отбой.

Она поплелась в комнату и рухнула на кровать, вдруг ощутив невероятную сонливость. Ей хотелось обдумать все, что произошло, но организм, защищаясь от стресса, отключал мечущиеся мысли. Мурза улегся рядом, прижался к боку, убаюкивающе замурлыкал.

Даша все глубже погружалась в сладкую дрему. Еще секунда-другая, и она окончательно провалилась бы в сон. Но звук открывающейся двери, а следом – возня в коридоре вырвали ее из блаженного состояния. Девушка вышла из комнаты и увидела Сергея. Брат, точно так же, как и она недавно, стоял, прислонившись к стене. Изодранную, измятую одежду покрывали пятна грязи и пыли, в волосах застряли сухие травинки. На скуле наливался желвак. На шее виднелись багровые кровоподтеки и глубокие царапины.

– Сережа! Что слу…

Девушка кинулась к брату и замерла, осеклась на полуслове, увидев узкий окровавленный кинжал в его руке.

– Все в порядке, Даш, – проследив за взглядом сестры, хрипло выдавил Сергей. – Это… не моя кровь.

– А чья? – со слезами выкрикнула Даша. – Ты кого-то убил?!

– Я вляпался в нехорошую историю, – произнес брат. – Тебе нужно уехать. Срочно. Происходит что-то странное…

Эти слова будто прорвали плотину ее сдержанности. Усевшись на пол прямо перед дверью, захлебываясь слезами, Даша рассказала брату все.

Сергей долго стоял под душем, то делая воду горячей, такой, что едва можно было терпеть, то холодной до ломоты в зубах. Но это незамысловатое средство, неоднократно проверенное, помогавшее и от усталости, и от недосыпа, и даже от похмелья, сегодня не работало. Сознание упорно отказывалось найти рациональное или хоть сколько-нибудь приемлемое объяснение случившемуся.

То, что произошло с сестрой, не укладывалось в рамки здравого смысла. Перестрелка, прыгающие по машинам китайцы, байкеры с пистолетами, спасший Дашу клыкастый Терминатор… Еще недавно, услышав настолько невероятную историю, Сергей заподозрил бы, что у Даши не в порядке психика. Но теперь, после недавней стычки с загадочными существами, он был готов поверить в любой бред. Если бы не стилет, забытый в кармане и вовремя подвернувшийся под руку… А ведь лицо нападавшего изменилось сразу после того, как он получил рану в живот. Совпадение? Или действие старинного оружия?

Он почти поверил в гипотезу Силантьева о том, что по Владивостоку бродит искусственно созданное существо – гибрид человека и гиены. Это подтверждалось анализами, против фактов не попрешь. Но если существование одного мутанта он еще мог принять, то четверых было многовато. И пусть он видел звериные черты только в одном лице – остальные парни тоже вряд ли были людьми в полном смысле этого слова. Их физические возможности явно превосходили человеческие. Вспомнив невероятную гибкость нападавших, их звериные прыжки, удивительную скорость передвижения, Сергей шепотом выругался. Целая стая зверолюдей, разгуливающих по городу? Невозможно. Но он же видел, видел своими глазами!

Единственное, в чем он был уверен – в первую очередь следовало обезопасить Дашу. Самый простой способ заставить замолчать свидетеля или укротить пыл излишне дотошного сыщика – ударить по самому больному, шантажировать родными, близкими людьми. По опыту работы в милиции Сергей знал, что такие случаи совсем не редкость. А теперь, после рассказа Даши, выходило, что она и сама, возможно, важный свидетель, и на нее тоже идет охота.

Дашку надо спрятать. Сначала он решил было отправить сестру к двоюродной тетке в Красноярск. Но связи с родственницей Сергей не поддерживал. Шесть лет прошло, она могла сменить номер телефона или вообще уехать. Даже если тетка живет на прежнем месте, вряд ли она обрадуется звонку племянника, который когда-то выставил ее из дома.

Если не к тетке, то куда? Других родственников у Кругловых не было. Отправить сестру в дом отдыха или на курорт? Слишком опасно, она будет еще уязвимее, чем дома.

«Надо посоветоваться с Вовкой, – решил Сергей. – Может, что подыщет». У капитана Пермякова имелось огромное количество родных, друзей, знакомых и просто тех, кто был ему обязан за какую-нибудь помощь.

Сергей вышел из душа, так и не получив желанной ясности мыслей, оделся и заглянул к Даше. Сестренка спала, свернувшись трогательным клубочком, и даже во сне выглядела испуганной и несчастной. Ночничок бросал желтые блики на заплаканное лицо. Мурза, устроившийся на подушке возле ее головы, смотрел недовольно-укоризненно, словно хотел сказать: «Не шуми. Я ее с трудом успокоил…» Сергей так и не сумел добиться внятного согласия сестры на отъезд. Но уступать не собирался, решив, что, если понадобится, просто возьмет Дашу в охапку и увезет.

Он выключил ночник, тихо прикрыл дверь и прошел в свою комнату. Спать не хотелось, из головы не шел рассказ Даши. Похоже, они столкнулись с целой преступной организацией. Кто же такой этот Иван, если за ним подчищает следы такая орава? И кто те люди, которые защитили Дашу от этой оравы?

После разговора с Дашей Сергей обернул окровавленный клинок чистым пакетом, решив утром отвезти его Силантьеву, чтобы сделать анализ. Сейчас оружие лежало в ящике стола. Сергей достал стилет и осторожно, не касаясь клинка, принялся разглядывать рукоять, покрытую сложной резьбой. В рисунке переплетались неясные фигуры: люди, странные звери, стебли растений… «Надо бы почистить», – рассеянно подумал Сергей, и тут взгляд его зацепился за мелкие буквы, выгравированные на крестовине. Поднеся стилет ближе к настольной лампе, он долго разбирал замысловатую вязь и наконец сумел прочесть: «In pulverem reverteris». Это было похоже на латынь. Он включил ноутбук, порылся в Интернете, отыскал сайт с латинским словарем и ввел фразу в поисковик. «В прах возвратишься» – послушно выдал словарь.

– Что-то библейское, – пробормотал Сергей.

Скрипнула дверь, в образовавшуюся щель просочился Мурза. Прошелся по комнате, довольно мурлыча, потерся о ноги Сергея и вдруг замер, уставившись на стилет и настороженно нюхая воздух.

– Ты чего? Кровь учуял?

Сергей потянулся, чтобы погладить кота, но тот отпрянул, выгнул спину дугой, вздыбил шерсть и зашипел. «Кошка чувствует приближение мулло. Следи за кошкой!» – вдруг всплыли в памяти слова бабки Глафиры. Кто такие мулло? А ведь, достав из комода стилет, старуха тоже о них толковала.

Мурза порскнул за дверь. Пожав плечами, Сергей снова полез в Интернет. «Одна из форм вампира в цыганском фольклоре называется мулло (mullo – тот, кто мертв), – сообщила «Википедия». – Цыгане верили, что вампиры невидимы для большинства людей…» Далее следовало огромное количество легенд о мулло – разнообразных и часто противоречащих друг другу. В одних говорилось, что вампиры способны превращаться в волков, собак и других животных, в других – что это убитые животные превращаются в вампиров, третьи вообще утверждали, что звериное обличье принимают жертвы мулло.

Вампиры? Конечно, Сергей ни на минуту не поверил в подобную чушь. Но вот какая штука: как только он – в порядке бреда, конечно, – допустил возможность существования вампиров, события последних месяцев выстроились в логичную цепочку. Кровь, слитая у жертв, неуловимость убийцы, эпидемия амнезии у свидетелей, клыки тех, кто преследовал Дашу, странные существа, напавшие на самого Сергея, подарок Глафиры и даже предсмертные слова бомжа, как кусочки пазла, сложились в единую картину, которая тут же рассыпалась, стоило ему отказаться от безумного предположения.

«Ладно, пускай не вампиры, – думал он, – пускай искусственно выведенные существа, которые обладают способностями к гипнозу и пьют человеческую кровь. Но тогда это… и есть вампиры?» Нелепая мысль не давала покоя, снова и снова возвращалась, вторгалась во все версии, билась в сознании, как навязчивая мелодия. Сергей уже отчаялся от нее избавиться, когда звонок сотового отвлек его от размышлений. Он взял трубку, мельком взглянув на экран: три часа ночи.

Звонил Силантьев.

– Нет, это черт знает что такое! – заорал ученый, даже не подумав извиниться за неурочный звонок.

– Что, результаты не подтвердились? – спросил Сергей.

Он ощутил смесь разочарования, облегчения и тревоги: с одной стороны, очень уж трудно было свыкнуться с мыслью о существовании мутантов, с другой – если версия Силантьева оказалась неверна, выходило, что и у Даши и у самого Сергея была галлюцинация. А это его устраивало еще меньше, чем вампиры или гиеноподобные существа.

– С образцами что-то происходит, – то ли пожаловался, то ли похвастался генетик, – кровь меняется. И это удивительно!

– Так что показывают анализы? – нетерпеливо переспросил Сергей. – Что именно происходит с образцами?

– Происходит… – Силантьев надолго замолчал, потом медленно проговорил: – Я не знаю. Сейчас проделаю еще несколько тестов, потом, возможно, сумею сказать что-то определенное. Но все же потрясающе! До середины дня я в лаборатории, приезжайте, покажу…

В трубке раздались гудки. Так ничего толком и не поняв, Сергей мысленно обругал Силантьева с его «священной одержимостью» наукой, выключил ноутбук и рухнул на диван. Если результаты предыдущих анализов не подтвердились, значит, никакого мутанта нет. Кого тогда он видел? Людей. А все их невероятные прыжки и звериная морда раненого – просто видения. Выходит, он сошел с ума? И Дашка тоже? «Нет, – тут же отозвалось сознание, не желая соглашаться с диагнозом. – Скорее всего, это результат гипнотического воздействия. Ведь сумели же преступники стереть у свидетелей кусочек памяти. Может, пытались проделать подобное с тобой, а может, и просто запугивали».

Сергей зевнул. Нет мутанта, нет… А кто тогда есть? Банда гипнотизеров? Неожиданно для самого себя он фыркнул от смеха. «В любом случае для новой версии слишком мало вводных, – решил Сергей. – Вот завтра узнаю, что еще накопал Силантьев, поговорю с Вовкой, тогда можно будет строить предположения. Главное, надо спрятать Дашку…» С этой мыслью он уснул.

До самого утра Сергею снились звероподобные существа, охотившиеся за сестрой. Он все пытался спрятать от них Дашу, но твари догоняли, окружали, злобно скалились в лицо, показывая окровавленные клыки. Сергей бил в уродливые морды, но кулак проваливался в туман, а существа ускользали, возникали в другом месте и тянули к сестре жадные когтистые лапы.

«Du hast!» – сказочным петухом завопил будильник, и мутанты, повиновавшись этим звукам, исчезли. Сергей проснулся и долго сидел, потирая лицо ладонями, будто стараясь стереть воспоминания о кошмаре. Семь утра. Нужно ехать к Силантьеву, пока ученый не отправился отсыпаться после ночного бдения за анализами. Потом серьезно поговорить с Вовкой. Придумать, куда отвезти Дашу. О том, чтобы выполнить требования вчерашних монстров и прекратить расследование, у него и мысли не возникло. Раз угрожают – значит, он что-то раскопал, приблизился к разгадке.

Сергей решительно поднялся. Надо действовать. Только вот как быть с Дашкой? Оставлять дома опасно: наверняка преступники знают его адрес. Взять с собой? Не хотелось впутывать сестру в эту историю. Чем меньше она знает, тем лучше для нее же. Поразмыслив, Сергей решил, что безопаснее всего Даше будет в милиции. Все равно она должна дать показания. И уж там-то на нее никакие мутанты не нападут. А пока он разбирается с делами, можно будет не волноваться за сестру.

Сидя за завтраком, он давал сестре наставления: не выходить из здания РОВД, не оставаться одной, после разговора со следователем дождаться его.

– Ты главное не бойся, Даш, – говорил Сергей. – Если что, сразу звони мне.

Прихлебывая чай, девушка безразлично кивала в ответ на каждую фразу. Выглядела она усталой и расстроенной: лицо было бледным, а глаза покраснели то ли от слез, то ли от недосыпания.

– Ну не переживай так. – Сергей обнял сестренку, погладил по волосам. – Это все ненадолго.

– Я знаю, – тихо произнесла девушка.

Сергей вздохнул, призывая на помощь все свое терпение. Снова повторялся вчерашний бесконечный разговор: сестра вроде бы и не возражала, и признавала справедливость его аргументов. Но на ее несчастное личико смотреть было невозможно.

Бросив мимолетный взгляд на посуровевшее лицо брата, упрямо выставленный вперед подбородок, девушка молча встала из-за стола. Когда на лице Сергея появлялось такое выражение, упираться было бесполезно.

В машине они оба молчали. Даша отвернулась и смотрела в окно. Взгляд Сергея то и дело возвращался к зеркалу заднего вида: он проверял, нет ли «хвоста». Вскоре убедился, что есть: от самого дома за субариком как привязанный следовал черный «паджеро».

В узких коридорах Пушкинского РОВД, как и всегда в середине дня, было людно. Вдоль крашенных синей краской стен смиренно стояли, ожидая вызова к следователю, свидетели и потерпевшие, конвойные вели на допрос подследственных, мимо них быстрым шагом проходили сотрудники.

– Подожди здесь, – сказал Сергей, подведя сестру к кабинету Свириденко.

Он взялся за ручку, но тут дверь распахнулась и навстречу выскочил Вовка.

– Ты что тут, факофф, делаешь? – сердито прошептал друг, оттесняя Сергея от двери. – И еще Дашку притащил…

– Поговорить пришел.

– Поговори-и-и-ть, – протянул Вовка. – Двинули тогда.

– Даша, я сейчас приду. Никуда не уходи, – напутствовал Сергей, шагая за другом.

Они прошли длинный коридор, спустились по запасной лестнице на цокольный этаж, немного попетляли по тускло освещенным переходам и остановились в узком грязноватом помещении, где некогда был архив. Теперь здесь валялись ржавые трубы и батареи, обломки старых деревянных рам, а в углу стояли швабра и ведро с тряпкой, от которой исходил запах сырости.

– Здесь никто не услышит, – с облегчением выдохнул Вовка, – можно и поговорить. Послушай… – Он пробежался по комнате, выругался, споткнувшись о трубу, остановился напротив Сергея и спросил: – Ну чего тебе неймется, а? Нет, я все понимаю: Алиска погибла, тебе тяжело, убийства продолжаются. Ты хочешь поймать урода. И я тебе в помощи не отказываю, ты видишь. Вздумалось самому за маньяком гоняться – пожалуйста! Но зачем ты к Свириденко поперся? Ты ж меня подставляешь, Серега! – Вовка замолчал, достал из кармана пачку сигарет, закурил и уже спокойнее продолжил: – Со мной для начала переговорить не мог?

– У меня появились новые сведения, – упрямо ответил Сергей, разгоняя ладонью облачко табачного дыма, которое друг выдохнул прямо на него. – Свириденко необходимо о них знать.

Вовка скорчил недовольную рожу:

– Благородненько… А мне будет позволено узнать об этих важных, факофф, сведениях? Или я должностью не вышел?

Сергей кивнул, признавая правоту друга:

– Извини, Володь. Действительно, нужно было сначала тебе…

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, потом принялся рассказывать – коротко, по существу. Вовка внимательно слушал, вертя в пальцах потухший окурок, изредка задавал уточняющие вопросы. Его лицо, обычно подвижное, делалось все более холодным, а к концу рассказа и вовсе превратилось в непроницаемую маску. Сергей замолчал. Вовка бросил бычок на пол, тщательно притоптал, закурил новую сигарету и только потом медленно произнес, не глядя в глаза, с преувеличенной сосредоточенностью наблюдая за струйками дыма:

– Человек-гиена, чокнутый ученый, мертвый бомж, придурковатая цыганка, Терминатор, сумасшедшие китайцы, вампиры, старинный кинжал, хулиганы со зверскими… пардон, факофф, звериными мордами… Я ничего не пропустил? И с этим ты хотел идти к Свириденко? Серега, ты в своем уме?

– Я похож на психа? – нахмурился Сергей.

– Похож! – взорвался друг. – Совсем себя не контролируешь! – Он сорвался с места, пробежался, пнул попавшуюся под ноги деревяшку, яростно растоптал очередной окурок. – Я мент, Серега! Может, не такой хороший и честный, как в кино показывают, но мент, а не экстрасенс из шоу! А ты мне предлагаешь поверить в страшную сказочку про организацию оборотней, да еще и к Свириденко с нею тащишься.

– Я все это своими глазами видел, – упрямо ответил Сергей.

Вовка неожиданно быстро утихомирился, хмыкнул, присел на корточки, отчего сразу стал похож на задумчивую обезьяну, и, глядя на друга снизу вверх, успокаивающе проговорил:

– В это я верю. Ты что-то видел, на тебя кто-то напал, и на Дашку тоже. Да, странностей в деле много, но сам знаешь, все дела маньяков странные. На то они и маньяки.

– А бомж?

– Бомж был в белой горячке, ты сам видел.

– Убита Дашина одногруппница, ранен одногруппник. А Даша, скорее всего, важный свидетель.

– Серега, не пыли. У нас есть еще одна свидетельница. Вчера маньяк, факофф, снова напал на девчонку. Но той удалось убежать. Сейчас наши ребята с нею работают, составляют фоторобот.

– И что, она запомнила нападавшего? – недоверчиво спросил Сергей.

– Да, представь себе, на этот раз без амнезии… – Вовка почесал в затылке и добавил: – Так что никакой это не оборотень, обычный человеческий ублюдок… Но кое в чем ты прав, Серега. Видать, ты по-серьезному вляпался, раз тебе угрожали, а на Дашку вообще покушались. Может, эта мразь – какая-нибудь местная шишка или сыночек этой самой шишки. Так что за Дашкой надо присматривать. Сейчас отведем ее к Свириденко, даст показания. Но только, умоляю, пусть обойдется без вампиров и прочей нечисти! Ну бред же! А ты со своей историей вообще у Свириденко не появляйся.

– Но перестрелка была, – упорно возразил Сергей.

Вовка вынул из кармана мобильник, ткнул кнопку:

– Капитан Пермяков. Привет. Дай сводочку происшествий за ночь. Первомайка меня интересует… Так… так… ага. И что там? Понятно… Спасибо! – Он нажал на отбой и сказал, обращаясь к Сергею: – И впрямь, вечером был вызов на Морских Героев. Перестрелка. Но ни разбитых машин, ни тем более трупов там не обнаружили. Так, несколько гильз, факофф, осколки стекла – и все. Обычное дело. Сам понимаешь, вы никак не сможете доказать свой рассказ. Так что, если Даша не сумеет достоверно описать, что видела, пусть лучше о перестрелке промолчит.

В глазах друга Сергей видел искреннее сочувствие, к которому примешивалось… непонимание? Жалость? Опасение? Вовка как будто хотел сказать: «Эк вас угораздило-то с ума спрыгнуть!» Да, пожалуй, с таким выражением смотрят на чудаков, людей со странностями или на тех, с кем случился нервный срыв. Смотрят и разговаривают, изо всех сил стараясь делать вид, что ничего не произошло, что собеседник вполне нормален, но на деле не верят ни одному его слову. Или верят, но далеко не всему.

В душе вспыхнула злость. Первым побуждением Сергея было схватить Вовку за шиворот, встряхнуть как следует и прокричать в лицо: «Очнись, это я, твой друг! И я не сошел с ума, я говорю правду!» Но он тут же подавил этот порыв, четко осознавая: не поможет. Вовка не поверит и будет прав. В такое невозможно поверить, пока не увидишь собственными глазами. А любой необдуманной выходкой Сергей только подтвердит свою неадекватность. Нельзя рисковать. Он должен думать о Даше. Для того чтобы защитить ее, нужна помощь Вовки.

А ведь он сам недавно удивлялся, что вокруг этого дела слишком много сумасшедших! И только теперь понял: бомж, Силантьев и бабка Глаша – не безумны. Возможно, вполне нормален и бывший следователь Николай Григорьевич, утверждавший, что во всем виноваты вампиры. Это просто эффект от столкновения с чем-то необычным, не поддающимся рациональному объяснению. Человек, который пытается доказать существование сверхъестественного, выглядит в глазах окружающих сумасшедшим. И слава богу, что Вовка верит хотя бы в половину его рассказа, списывая вторую половину на нервное потрясение. Пусть так и остается.

– Сейчас портрет получим, покажем Дашке, – говорил между тем Вовка, пряча трубку в карман. – Потом отработаем с остальными студентами. Так что не волнуйся, Серега: если все подтвердится, поймаем мы этого урода. Никуда не денется.

– Володь, – перебил Сергей. – Дашу надо спрятать. Есть варианты?

Друг осекся на полуслове, осторожно переспросил:

– Думаешь? – И тут же сам себе ответил: – Пожалуй, лучше перестраховаться… Есть у меня один человечек. У него дом в такой глухой деревне, что ни одна падла не найдет. И сам он нелюдимый, ни с кем не общается. Так что Дашку там не вычислят. Сейчас я с ним созвонюсь…

– Ты сможешь прямо сейчас?

– Без заезда домой? – Вовка поймал мысль на лету. – Может, оно и лучше. Сейчас позвоню…

Пока друг договаривался со своим знакомым, Сергей поднялся к кабинету Свириденко и поговорил с Дашей.

– Про Ивана рассказывать, про вампиров не рассказывать, – вяло согласилась сестра.

Похоже, Даше было решительно все равно, что происходит вокруг. Она пребывала в каком-то ступоре.

– Все в порядке. – К ним подошел Вовка, подмигнул Сергею. – Дашутка, пойдем, я тебя отведу…

Вернувшись из кабинета, друг сообщил:

– Все, Дашка дает показания. Сразу после этого можем ехать. Я договорился, нас ждут.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Сергей. – Только вот мне машину сменить надо.

Вовка пару секунд задумчиво смотрел на него, потом рассмеялся:

– Параноик ты старый!

В этих словах не было ни осуждения, ни издевки. Скорее, наоборот, друг произнес это с долей восхищения. В их кругу паранойя не считалась чем-то предосудительным или глупым. Слишком часто она помогала выжить.

– Может, ты и прав, – протянул Вовка. – Ладно, гони бабки и паспорт. Через пару часов сделаем. Трубку тоже?

Сергей кивнул, доставая бумажник.

– И Дашке?

– Нет, одну.

Вовка хлопнул его по плечу:

– Перестраховщик, факофф! – и убежал.

Сергей остался ждать в коридоре, без особого интереса изучая подпирающих стенки людей. Может, он и перестраховщик, но первой связной мыслью после нападения непонятных тварей была: «Откуда они узнали, что я веду собственное расследование?» Догадаться об этом можно было, только отслеживая его передвижения и контакты. Выходило, за ним велось наблюдение.

Сергей вышел из коридора на лестницу, спустился на площадку, взглянул в окно: «паджеро» стоял у соседнего дома, приткнувшись к обочине.

Только вот серьезная преступная организация вряд ли могла ограничиться одним лишь «хвостом». Вполне могли прослушивать телефонные разговоры, установить в машине подслушивающие устройства. В конце концов, для тех, у кого есть нужное оборудование и программы, и обычный сотовый, даже отключенный, служит «маячком». Поэтому он и решил поменять мобильник и взять машину напрокат.

Спустя час из кабинета вышла Даша – бледненькая, уставшая, молча встала рядом. Еще через полчаса вернулся Вовка, с большим пакетом в руках, торжественно протянул ключи и документы:

– «Камри» девяносто третьего, скромненько и со вкусом. Поставил возле запасного выхода. И вот еще. – Он достал из кармана недорогой «ноккиа».

Сергей вынул свой мобильник, передал другу:

– Пристрой куда-нибудь. И присмотри за Дашкой, ладно? Мне еще в одно место надо сгонять.

Вовка понятливо кивнул:

– Пойдем, Дашутка, чайку врежем.

Сергей выбрался через черный ход, уселся в старенькую незаметную «камри» серого цвета и отправился на встречу с Силантьевым.

Поднимающиеся над городом клубы жирного черного дыма он заметил еще издали. В душе поселилось тревожное предчувствие, и, подъезжая к «Центру здоровья и красоты», Сергей уже знал, что увидит. Особнячок пылал. С треском лопались стекла, из окон вырывались рыжие языки, а внутри гудела сплошная огненная стена. Вокруг дома стояли пожарные машины и одна «скорая». Люди в зеленых комбинезонах заливали огонь с трех сторон, но пламя не сдавалось, шипело, отплевываясь едким дымом, и продолжало выжирать особняк изнутри. Поодаль, на безопасном расстоянии, собрались группки людей. Охали и обменивались впечатлениями любопытные бабушки, возбужденно переговаривались дети, решившие, что смотреть на пожар гораздо интереснее, чем сидеть на занятиях в школе, между ними сновала парочка корреспондентов с камерами. Те, кто пришел в этот дом на работу, держались в стороне. Их сразу можно было отличить от досужих зевак по испуганным или расстроенным лицам, тихим голосам и растерянным взглядам.

Припарковав машину на противоположной стороне улицы, Сергей подошел к людям, ища взглядом Силантьева. Ученого нигде не было. Он осмотрелся и направился к одной из компаний. Тревога в душе нарастала, ворочалась колючим комом. Сергей услышал, как солидный мужчина в черном пальто, обращаясь к хорошенькой блондинке, произнес:

– Антону Владимировичу звонили?

– Звоню, без конца звоню! – воскликнула девушка, потрясая мобильником. – Недоступен!

Антон Владимирович – так звали Силантьева.

– Ах, мать твою!..

У обочины притормозил серебристый джип, из него выскочила холеная дама лет сорока пяти, бросилась к дому, мешая жалобные причитания с отборным матом.

– Ку-у-у-да?! – заорал чумазый пожарный, хватая даму за рукав светлого норкового манто. – Жить надоело?!

– Твою мать! – орала дама, трясущейся рукой указывая на окна второго этажа, в которых буйствовал огонь. – Да что же это? Да… салон! Салон мой… а-а-а-а-а…

– Мирра Яковлевна! – К женщине испуганной стайкой ринулись три девушки, обступили, уговаривая, утешая: – Мирра Яковлевна, успокойтесь, вот, водички… – Кто-то сунул ей в руку бутылку минералки.

– Ой, девки… нам… – Женщина сделала большой глоток, поперхнулась, закашлялась. Вода потекла по подбородку, ухоженной шее, мелкие капельки заблестели на мехе воротника. – Трындец нам, девки, – сдавленно выговорила дама. – Накрылся салон… одного оборудования хрен знает на сколько, новый солярий…

– Вы только не волнуйтесь… – защебетали девушки. – Главное, все живы…

– Ну да, – вдруг почти спокойно произнесла хозяйка, доставая из сумочки пачку сигарет. – Ладно… наши-то хоть все здесь? Не успели открыться?

– Ключи же только у вас и у Зиночки. А она опаздывает…

– Слава богу, – вздохнула Мирра Яковлевна. – А я ведь как чувствовала. Вчера вечером в курилке говорю Антону… погодите… – Она огляделась, отшвырнула сигарету, выматерилась и снова бросилась к дому с криком: – Человек! Там человек, на первом этаже! Там Силантьев! Он в клинике ночевал!..

– Я вчера в курилке с ним встретилась, – рассказывала она чуть позже, когда ее обступили встревоженные сотрудники клиники. – Он сказал, мол, интересное исследование начал. И, наверное, задержится, а потом в своем кабинете приляжет, на диване. Мол, он так часто делает, чего мотаться туда-сюда…

Пожарные пытались прорваться внутрь, но отступали перед яростью огня. Два часа спустя им все же удалось справиться с пламенем. От особняка остались только стены, покрытые жирной копотью. Из ослепших окон, обрамленных потеками расплавившегося пластика, вились тонкие струйки дыма, из раззявленного, лишенного двери входа ядовитой отрыжкой вытекала черная жижа. Двое пожарных вошли внутрь. Люди напряженно всматривались в пожарище, пытаясь разглядеть, что происходит в затянутом чадом нутре дома. Вскоре пожарные вышли и остановились у крыльца.

Толпа понемногу редела, зеваки расходились по своим делам. Как-то незаметно ускользнули девушки из салона красоты, разбрелись клерки из мелких офисов, уехали две пожарные машины. Мирра Яковлевна уселась в свой джип, нервно курила, без конца с кем-то созванивалась. Работники клиники топтались возле дома, тихо переговаривались, словно не решались расстаться. Сергей тоже не торопился уходить.

Через полчаса подъехала милицейская машина, вслед за нею – невзрачная старенькая «газель».

– Ох! – в наступившей вдруг тишине громко произнесла выбравшаяся из джипа хозяйка салона. – Труповозка приехала!

Некоторое время спустя опергруппа закончила свою работу, и двое мужчин вытащили из дома носилки. Тоненько взвизгнула и лишилась чувств хорошенькая блондинка, ее успел подхватить мужчина в черном пальто. Остальные молча смотрели на то, что работники морга, не удосужившись даже прикрыть, споро запихивали в «газель». В этом обугленном, жалко скрюченном трупе невозможно было узнать доктора Силантьева.

Больше ждать было нечего. Сергей достал телефон, набрал номер друга, отрывисто проговорил:

– Володь, скоро буду.

– Ага, давай. Мы в восемнадцатом, чаи гоняем, – ответил Вовка.

Сергей развернулся и поехал обратно в Пушкинский РОВД. В душе поднималась горькая злоба. Он сомневался, что пожар случился из-за неосторожности ученого. Уж больно вовремя была уничтожена лаборатория. Вместе с Силантьевым погибла и надежда узнать, что за твари преследуют его и Дашку.

Он вернулся в отделение, прошел в восемнадцатый кабинет. В маленьком помещении пахло пылью и яблоками. Вовка сидел за столом, попивая ароматизированный чай, и грыз сушки. Напротив него пристроилась русоволосая девушка в милицейской форме с сержантскими погонами. Отвернувшись, она внимательно смотрела в окно, так что Сергею виден был лишь ее профиль.

– А где Дашка? – тут же спросил он.

– Во дает! – захохотал друг. – Вот же она!

Девушка обернулась, и Сергей с изумлением понял, что это его сестра. Форма изменила ее почти до неузнаваемости: Даша выглядела в ней строже и как будто старше.

– Я подумал, что даже паранойя должна быть логичной, – фыркнул Вовка. – Раз ты поменял машину и сотовый, надо и внешность Дашки изменить, чтобы уж точно не засекли.

– Правильно, – одобрил Сергей. – Даш, дай мне твой сотовый.

– Зачем? – нахмурилась сестра.

– Пожалуйста. – В голосе Сергея звучал металл.

Девушка неохотно протянула брату трубку. Вовка раскрыл старенький сейф:

– Давай сюда, Серега. Твой тоже тут лежит. Пока поваляются, а завтра я их пристрою в машину опергруппы, и тогда ищи-свищи… Наружка ваша замучается по городу мотаться.

– Ты купишь мне новый телефон? – не поняла Даша.

Сергей вздохнул, понимая, что сейчас причинит ей боль. Ему очень не хотелось быть жестоким с сестрой, но он не видел другого выхода.

– Нет, Даша. У тебя пока не будет мобильного.

Девушка прикусила губу, сдерживая слезы. В больших серых глазах застыла такая безысходная тоска, такое отчаяние, что мужчины наперебой принялись утешать ее:

– Дашутка, ну ты что? Это ж ненадолго!

– Даша, пойми, это для твоей же пользы…

Губы девушки задрожали, в глазах появились слезы.

– Так, хватит! – гаркнул Сергей, чувствуя себя чудовищем. – Речь идет о твоей жизни! Может быть, за тобой маньяк охотится. Я не могу рисковать! Одевайся и идем.

Вовка галантно подал Даше форменную шинель. Серая одежина была великовата, отчего девушка выглядела особенно несчастной и беззащитной. Нахлобучив милицейскую шапку, она молча шагнула к выходу. У Сергея сжалось сердце.

– Здесь ее одежда, – буркнул Вовка, передавая другу спортивную сумку. – Вы идите, я сейчас.

Сергей вывел сестру, усадил в машину на заднее сиденье. Вскоре прибежал Вовка, плюхнулся вперед, с довольным видом помахал каким-то листком:

– Вот фоторобот маньяка нашего.

С отпечатанной на принтере картинки смотрел молодой мужчина. Прямой взгляд с недобрым прищуром, кривоватый нос, тонкие губы и твердый подбородок. «Среднего роста, худощавый, волосы и брови белые. Был одет в кожаную куртку черного цвета, джинсы и высокие ботинки», – гласила подпись внизу.

– Дашутка, глянь, может, узнаешь, – сказал Вовка.

Девушка взяла портрет, взглянула, тихо произнесла:

– Очень похож на Ивана Таркова.

Из истории рода делла Торре

Милан, 1185 год от Рождества Христова

Эта зима была холодной и слякотной. В небесах словно бы образовалось множество прорех, через которые на город падали ледяные иглы дождей. Ливни шли, не переставая, целыми неделями, а стоило им прекратиться – на землю опускался густой тяжелый туман.

Вот уже месяц миланцы не видели солнца, а лихорадка и простуда стали постоянными спутницами горожан. Зато стриксы благоденствовали: им, не боявшимся болезней, холода были нипочем, а одинокие прохожие на пустынных вечерних улицах представляли собою легкую добычу. Стражники, не желавшие надрываться на службе в такую непогоду, смотрели за улицами вполглаза, предпочитая прятаться от сырости по тавернам. Туман уютно окутывал стриксов плотным покрывалом, делая их невидимыми человеческому взгляду.

В кабинете царил леденящий холод, но Паоло, нечувствительный к нему, запрещал топить печь. Глядя в окно, за которым стелилась белая промозглая дымка, он размышлял о том, что было сделано за эти пять лет: теперь их уже много, детей ночи, или, как они сами себя называли, детей гиены. Оторвавшись от созерцания, он приказал Руджеро:

– Зови.

В кабинет вошли трое – богатые купцы, недавно обращенные стриксы, в обмен на бессмертие согласившиеся служить графу делла Торре, преумножая богатства клана. Паоло считал, что этим они заключили самую выгодную сделку в своей жизни.

– Господин… – низко поклонившись, начал старший из мужчин, широкоплечий, с простоватым лицом, Умберто Джатти. – Мы пришли, чтобы дать вам отчет о делах.

Руджеро принял от купца свитки с записями, между тем двое младших поставили возле стола многозначительно звякнувший кожаный мешок.

– Выручка, господин…

Чаще всего купцы в других городах рассчитывались серебром. Поэтому стриксам, не терпевшим прикосновения к этому металлу, приходилось все время носить тончайшие перчатки из человеческой кожи. Только этот материал полностью гасил действие серебра. Торговцы обменивали выручку на золото, затем ее привозили Паоло.

Чернокнижник развязал шнур, стягивавший горло мешка, запустил в его объемистое нутро обе руки, вытащил пригоршню золотых монет. Попробовал несколько из них на зуб, ссыпал обратно. Проследив за сверкающим ручейком, Паоло благосклонно кивнул:

– Я доволен.

Дела и в самом деле шли отлично. Дети гиены торговали с соседними и дальними странами: продавали дорогое сукно, взамен привозили белый мрамор из Каррара, соль из Венеции, ароматные пряности и сахар, шелк и рис с Востока, зерно из Сицилии, рабов с жаркого юга и даже меха для знатных дам из холодных северных земель.

Клан делла Торре занимался не только торговлей. На имя своих подданных граф скупал плодородные земли в окрестностях Милана, давал деньги в рост, открывал ремесленные мастерские. И во главе каждого дела стоял верный вассал из стриксов.

– Думаю, вы и себя не обидели, – усмехнулся Паоло.

– Господин… – обиженно заморгал Умберто.

– Знаю, – граф махнул рукой в знак того, что отпускает купцов, – вы не можете меня обмануть. Но ведь и я не запрещаю вам наживаться. Богатство каждого сына гиены лишь укрепляет клан. Ступайте. Приглашаю вас на большую охоту. Вы это честно заслужили.

Осчастливленные торговцы вышли.

– Одеваться, – приказал Паоло.

Охотиться за человеческой кровью он будет потом, сейчас граф собирался на охоту за душой.

Руджеро выскочил за дверь, и вскоре в кабинет потянулась вереница слуг, несущих роскошные одежды для важного выхода. Белоснежная камиза тончайшего шелка, шерстяная котта цвета весенней листвы, отделанная золотой каймой, красные шоссы[9], пурпурный блио[10], на вороте и рукавах которого сверкали рубины с изумрудами. Двое слуг держали широкий длинный плащ из зеленой шерсти с большой золотой застежкой, опушенный драгоценными соболями. Шествие замыкал сам Руджеро, в руках которого сиял широкий золотой пояс[11].

Сегодня – никакой сдержанности, он должен был демонстрировать свое богатство, ведь алчность фра Этторе вошла у миланцев в поговорку. Для священника маленькой церкви Сан-Алферио звон монет звучал слаще ангельского пения, а сияние золота затмевало свет божий. Фра Этторе умудрялся выжимать деньги чуть ли не из воздуха: выпрашивал, а иной раз и требовал, угрожая геенной огненной, пожертвования у богатых прихожан, за умеренную плату отпускал любые грехи, приторговывал потихоньку святыми мощами, коих у него имелось великое множество. Злые языки даже поговаривали, что священник изготавливал их сам, выкапывая кости на заброшенном кладбище. Разумеется, эти слухи были лживы: фра Этторе по сдельной цене и под великим секретом покупал мощи у купцов клана делла Торре, не рискуя задаваться вопросом ни о происхождении священных реликвий, ни о странностях поведения торговцев.

Этого достойнейшего человека и ждал в гости Паоло, вот уже пять лет мечтавший взять реванш за неудачу с фра Никколо. К тому же пытливый ум графа занимал вопрос: возможно ли, чтобы стрикс был священником? Паоло очень хорошо помнил, как фра Никколо едва не убил его своей молитвой. А что произойдет, если молитву произнесет сам обращенный? Сможет ли он войти в церковь или будет испепелен еще на пороге? Экспериментировать на себе или своих подданных Паоло, разумеется, не собирался. «Если фра Этторе погибнет, это по крайней мере разрешит мои сомнения, – думал граф, – если же выживет, у клана будет собственный, ручной священник».

Паоло вышел в большую залу, уселся в высокое кресло, повелительно кивнул. Руджеро ввел священника. Малорослый, жирный фра Этторе вкатился в залу в сопровождении двух рыцарей-стриксов, пристально следивших за каждым движением священника. Его окружало болотно-зеленое облако, пахнущее гнилью.

– Приветствую вас, святой отец, – насмешливо проговорил Паоло, – как идут дела? Хороша ли торговля фальшивыми мощами?

Круглое, безволосое, как у скопца, лицо фра Этторе выразило праведное негодование, однако в тонком голосе явственно угадывалась тревога:

– Ты забываешься, сын мой. Оскорбляешь Господа нашего, выказывая неуважение его смиренному служителю.

Скрыв усмешку, граф продолжил, словно не слышал возражения:

– Почтенный фра Этторе, если подсчитать, сколько вы продали костей Амвросия Медиоланского, выйдет, что у святого имелось пять ног, две головы и не менее сорока пальцев на руках. Конечно, если учесть, что плечевых костей продано четыре, все сходится. Но я не уверен, что достойнейший покровитель Милана выглядел подобно пауку.

– Чудеса Господни не знают границ, – нерешительно возразил священник. – Пожалуй, у нас не выйдет беседы, сын мой. Я пойду…

– Нет-нет, куда же вы, святой отец! – воскликнул граф, а рыцари, повинуясь его знаку, подхватили фра Этторе под мышки, слегка приподняв над полом. – Я еще не рассказал вам, откуда берутся эти мощи.

– Не нужно! – Священник побледнел, щеки затряслись от ужаса, обволакивавшее его облако потемнело.

– Но ведь вы не брезговали продавать их зажиточным прихожанам, – вкрадчиво произнес Паоло. – Почему же не хотите услышать, как мои тайных дел мастера выкапывают из земли разложившиеся трупы, как очищают кости от гнилой плоти, опускают их в едкие составы для придания древнего вида?

В горле фра Этторе что-то забулькало. Священник с трудом сдерживал позывы к рвоте.

– Полно, святой отец. – Граф махнул рукой. – Не стану больше тревожить вашу чувствительную душу неаппетитными рассказами. Кстати, о душе. Она у вас отягощена столькими грехами, что не минует геенны огненной.

– Господь милостив… – пролепетал священник.

– Откуда вы можете это знать, святой отец? Простит ли ваш Господь то, что его именем вы брали деньги за отпущение грехов? Простит ли он девицу, соблазненную вами третьего дня прямо в храме? Помнится, вы назвали это действо епитимьей…

Фра Этторе дрожал, словно в лихорадке, по лицу текли слезы.

– Что тебе нужно, сын мой? Зачем твои люди следят за мной? Зачем ты позвал меня?

– Чтобы сделать вам подарок, святой отец, – мягко улыбнулся Паоло. – Много подарков…

По его знаку Руджеро внес два больших кожаных кошеля, протянул священнику. Тот с опаской принял подношение, заглянул внутрь. Несмотря на обуявший фра Этторе ужас, глаза его заблестели: один кошель был полон золота, в другом сверкали драгоценные камни.

– Чего ты хочешь, сын мой? – внезапно охрипнув, спросил толстяк. – За что такая щедрая плата?

– За вашу душу, святой отец.

Издав полный муки стон, фра Этторе разрыдался и обессиленно упал на колени, не забыв, однако, крепко прижать к груди кошели.

– Не нужно бояться, – увещевал граф. – Я не собираюсь вас убивать. Напротив, хочу предложить вам вечную жизнь. Но, однако не стану забегать вперед. Вы любите золото – у вас его будет сколько угодно. Вы будете купаться в нем, святой отец. Вы любите женщин…

Паоло хлопнул в ладоши, в зал вошли музыканты и заиграли веселую мелодию. Следом вбежали три юные рабыни-танцовщицы, закружились возле священника, извиваясь и соблазнительно подрагивая бедрами. Несмотря на страх, обуявший фра Этторе, по его дымке пробежали багровые всполохи похоти.

– К вашим ногам, стоит только пожелать, упадет любая красавица, – продолжал граф. – Деньги, власть, женщины, вечная молодость и здоровье – это ли не счастье, это ли не все, что требуется человеку? Нужно всего лишь отречься от одного повелителя и принять в душу другого.

– Стать слугой дьявола?! – взвизгнул фра Этторе.

– Вы и так ему служите, – прошептал Паоло. – Так не страшитесь это признать.

Он поднялся, выпрямился во весь рост и плавно, словно ступал по воздуху, приблизился к онемевшему священнику.

– Ваш повелитель говорит: «Не греши», мой говорит: «Позволено все». Ваш повелитель призывает к умеренности и сдержанности, мой – к наслаждениям. Ваш повелитель пугает карами небесными, мой – дарует вечную жизнь. Так кому выгоднее служить, святой отец?

Паоло поманил одну из танцовщиц, взглянул ей в глаза, и девушка приблизилась, остановилась в шаге от него, покорно склонив голову. Граф схватил красавицу в объятия, рывком приблизил к себе, оскалил клыки. Рабыня затрепетала, тихо вздохнула, подставляя под укус беззащитную белую шею. Паоло припал к трепещущей жилке, прокусил нежную кожу. В то время как стрикс насыщался, две другие девушки продолжали как ни в чем не бывало танцевать вокруг съежившегося жалким комком священника.

Рабыня дернулась и обмякла, граф подхватил ее на руки, закружил в странном, ломаном танце. Потом резко остановился и небрежно выпустил девушку из объятий, уронил, словно ненужную вещь, перешагнул через распростертое тело и склонился над фра Этторе.

– Человеческая кровь – вот плата за нашу вечную жизнь и молодость. Цена невелика, не правда ли?

От него пахло кровью, алые капли дрожали в уголках губ, скатывались по подбородку, оставляя тонкие, шелково блестящие дорожки. Паоло смотрел в глаза священнику и видел, как в них страх уступает место возбуждению, жадности и… пониманию.

– Я… я хочу подумать… – выдавил фра Этторе, на этот раз не прибавив свое вечное «сын мой».

– Подумай, – кивнул граф.

Обращения нужно пожелать всею душою, лишь тогда оно свершится. Здесь не годится умение стриксов зачаровывать. Четвертый закон детей ночи: соблазн – единственный путь к перерождению.

– Подумай, – повторил Паоло. – А чтобы легче думалось, красавицы составят тебе компанию. Они твои.

– Я пойду? – просительно вымолвил священник.

– Проводите святого отца в его покои, – приказал граф. – Я не могу выпустить тебя, Этторе. Но у тебя будет все, что тебе захочется. Мои рыцари будут охранять твою комнату. Я вернусь через три дня и выслушаю твой ответ.

– У меня нет выбора? – задрожал толстяк.

– Выбор есть всегда, – улыбнулся граф. – Знавал я одного священника, который предпочел смерть служению Зверю…

Фра Этторе увели.

– На охоту! – произнес Паоло, утирая кровь с подбородка.

Вечером из Милана выехала длинная кавалькада – граф делла Торре с гостями в сопровождении верных рыцарей отбыл в свои загородные владения. Всадники неслись всю ночь, но остановились в поместье лишь для того, чтобы сменить загнанных лошадей, и поскакали дальше.

Большая охота… Эти два слова способны были взбудоражить любого из детей гиены. На большой графской охоте мечтал оказаться каждый стрикс. Ведь это было совсем не то, что выслеживать на улочках города зазевавшегося прохожего или, опутав чарами, выпить в подворотне смазливую блудницу. Большая охота – это большая кровь, азарт, упоение погоней и собственной силой, звериный инстинкт, выпущенный на свободу, и счастье полного насыщения.

К следующему вечеру всадники встали лагерем в поле, дав отдых усталым лошадям. Дождавшись наступления ночи, Паоло отправил двоих рыцарей на разведку в ближайшее селение. Приняв истинный облик, стриксы неслышно растворились во мраке.

Дождь, моросивший уже сутки, прекратился. Стих порывистый ветер, воздух потеплел. Черная мгла рассеялась, дав Паоло возможность любоваться звездным небом. Он поднял голову, завороженно глядя в бесконечную алмазную россыпь, накануне пиршества смерти особенно остро ощущая ледяную красоту бесконечности. «Все вечное должно быть прекрасно, – размышлял он, – а все прекрасное увековечено. Иначе какой смысл в бессмертии?»

Ночными тенями из темноты вынырнули рыцари:

– Господин, мы нашли большое селение, в нем два десятка домов. Это совсем недалеко.

Паоло улыбнулся, все еще глядя на звезды и ощущая, как удлиняются клыки, рот наполняется слюной, в теле бродит томительная, ищущая выхода сила. Он сладострастно выгнулся и, расхохотавшись, прорычал в небеса:

– Большая графская охота началась!

Стриксы стремительно, как хищные звери, всей стаей понеслись к селению. Впереди мчался Паоло, наслаждаясь уже самим безудержным бегом в ночи. Добравшись до цели, существа бесшумно заскользили между убогими крестьянскими домами, жадно вдыхая запахи человеческого жилья. Вожак выбирал первым. Облюбовав самый большой дом, подобрался к двери, постучал.

– Кто там? – раздался грубоватый мужской голос.

– Открой бедному путнику, хозяин. – В голосе Паоло зазвучали вкрадчивые нотки.

Дверь отворилась. На пороге, сжимая в руке топор и настороженно вглядываясь в темноту, стоял крепкий молодой мужчина. Из мрака на него сверкнули желтые огни звериных глаз.

– Впусти переночевать, – попросил мягкий, чарующий голос.

Пальцы крестьянина разжались, топор выскользнул из обессилевшей руки.

– Входи, добрый человек, – покорно проговорил он, широко распахивая дверь.

Пятый закон детей ночи: стрикс не может войти в жилье без разрешения хозяина. Но в его силах получить приглашение. Паоло ворвался в дом, схватил крестьянина за горло, легко приподнял над землей. Человек захрипел и обмяк. Отшвырнув бесчувственное тело, граф шагнул к широкой лавке, на которой сидела испуганная, дрожащая молодая женщина. Скорее не увидев, а угадав в темноте приближающегося зверя, она хрипло вскрикнула и бросилась в угол, где на куче соломы и тряпья спали дети. Их было четверо: старшей девочке не более десяти лет, самому младшему едва минул год.

Охота есть охота. Не утруждая себя применением чар, Паоло одним прыжком настиг несчастную, которая, обезумев от ужаса, все пыталась заслонить детей своим телом. От шума проснулась старшая дочь, приподнялась на соломе, всмотрелась в темноту.

– Беги, Роза! – отчаянно крикнула мать.

Женщина вцепилась в плащ Паоло, словно надеясь удержать стрикса, не дать ему подойти к детям. Девочка тем временем подхватила на руки сонного годовалого малыша и побежала к двери. Граф не остановил добычу. Тем слаще будет погоня. Рванув зубами шею крестьянки, подставил лицо под тугую струю крови. Заплакали проснувшиеся дети, но вскоре крики оборвались: расправившись с матерью, Паоло полакомился малышами. Кровь невинных особенно вкусна и целительна для стрикса, жаль только, ее мало в детском теле…

С сомнением оглядев неподвижно лежащего хозяина дома, граф прошел мимо. Он не любил охотиться на мужчин, используя их кровь только в случае крайней необходимости насыщения. В молодых женщинах и детях было гораздо больше чистоты, нежности и трепета, что делало их самой желанной добычей. К тому же Паоло обладал любовью к прекрасному, остро чувствовал хрупкую, преходящую прелесть юности. Вино кажется вкуснее, если оно подано в красивом сосуде, а жареное мясо особенно аппетитно выглядит на золотом блюде.

Граф распахнул дверь, вслушиваясь в музыку ночной охоты. Над селением раздавались азартные вопли и хохот стриксов, звенели жалобные крики жертв. Ноздри щекотал густой запах крови. Темнота полнилась мелькающими тенями. Мимо промчался Руджеро, загоняющий добычу. Возле дома три существа, в облике которых с трудом угадывались черты почтенных купцов, упоенно терзали тело девушки.

Девочка с ребенком на руках металась от дома к дому в поисках спасения. Стриксы, звериным чутьем ощущая добычу вожака, не трогали ее. Паоло не спеша двинулся к детям, но тут из-за дальней хижины выскочил опьяненный азартом охоты стрикс из новообращенных и бросился наперерез девочке.

Граф длинным скачком преодолел оставшееся расстояние, встал над замершей дичью и грозно зарычал. В ответ раздался утробный вой: зарвавшийся наглец не желал уступать. Над селением повисла тишина, нарушаемая лишь стонами умирающих. Дети ночи, страшась гнева господина, замерли, позабыв даже о своих жертвах.

Паоло снова взревел. Мятежный стрикс оскалился и рванулся вперед, намереваясь вцепиться в горло вожака. Граф даже не попытался ни отстраниться, ни атаковать в ответ. Когтистые лапы царапнули воздух, наткнувшись на невидимую преграду, бунтарь рухнул, будто кто-то сбил его с ног, и покатился по земле, визжа от невыносимой боли.

Некоторое время Паоло наблюдал за мучениями подданного, потом подошел к нему, прорычал:

– Встань!

С трудом, превозмогая боль, стрикс поднялся на ноги. Один удар – и голова мятежника покатилась по земле. Граф обвел испытующим взглядом съежившихся, припавших на лапы чудовищ. Опуская головы, боясь взглянуть в глаза вожака, те ответили тихим смиренным повизгиванием и скулежем.

«Это станет уроком для всех», – думал Паоло, возвращаясь с охоты. Шестой закон детей ночи: тварь бессильна против своего творца.

Довольные и сытые, стриксы не торопились в Милан, не гнали лошадей. Остановились по пути возле маленького озерца, выкупались, чтобы смыть кровь с лиц и одежды. Дорога домой заняла двое суток.

В городе пахло дымом, откуда-то несся раздраженный гул толпы. Пришпорив коня, Паоло поскакал к своему дому.

Замок, окруженный людьми, подвергался настоящему штурму. К стенам были прислонены лестницы, под которыми переминалась вооруженная факелами чернь. Верные рыцари делла Торре, которых Паоло оставил охранять дом, замерли между зубцами, готовясь оборонять стены. Городские стражники, вооружившись тараном, мерно ударяли в ворота. Чуть поодаль, на пригорке, стояли священники во главе с самим Чезаре Афольетти, епископом Милана. Вокруг них крутился тощий клирик из церкви Сан-Алферио. Завидев подъезжающего графа, он завопил:

– Вот, вот нечестивец, колдун, заманивший в плен фра Этторе, этого святого человека!

Толпа загомонила, качнулась в сторону кавалькады, но отшатнулась, когда мрачные рыцари обнажили мечи.

– Плохо дело, мой господин, – тихо проговорил Руджеро. – Видно, жирный святоша заподозрил неладное и перед уходом предупредил клирика, чтобы поднимал шум, если он не вернется вовремя.

– Попробуем договориться, – ответил Паоло, все еще надеясь уладить дело миром.

Он пробился через толпу, подъехал к священникам, которые вели себя сдержанно: не призывая народ к штурму, но и не пытаясь его остановить, отстраненно наблюдали за происходящим. Обвинение в колдовстве одного из самых богатых и знатных горожан было делом серьезным, и церковники не торопились с выводами.

– Приветствую вас, святые отцы. – Паоло склонил голову. – Чем обязан чести видеть вас возле своего дома?

Внутренне холодея, он надеялся лишь на то, что никому из священников не вздумается помолиться. Поэтому граф держался сдержанно, не попросил благословения, предпочитая нарушить традиции, чем выдать свою сущность.

Епископ Афольетти взглянул на Паоло. Его маленькие выцветшие глазки, окруженные паутиной морщин, смотрели цепко и проницательно, старческое лицо было спокойно и невозмутимо.

– Этот достойный человек, – епископ кивнул на клирика, – обвиняет вас в колдовстве и чернокнижии. Он утверждает, что вы насильно удерживаете в своем замке священника фра Этторе. Мы приехали сюда, чтобы осмотреть замок, но ваши вассалы заперли ворота и никого не пускают.

– Они всего лишь честно выполняют свой долг, – кивнул Паоло, – ибо присягали мне в верности. В отсутствие хозяина никто не должен входить в дом. Но теперь я здесь и приглашаю вас, святые отцы, осмотреть замок, дабы удостовериться в отсутствии злонамеренности. Я не сделал фра Этторе ничего дурного. – Осенив себя крестным знамением, он продолжил: – В чем клянусь перед Господом.

Церковники переглянулись: слова и, главное, жест Паоло произвели благоприятное впечатление. Между тем Руджеро, поняв мысль господина, направил коня к воротам. Перед ним двинулись два рыцаря, расчищая чернокнижнику дорогу, где грозными окриками, а где и ударами меча плашмя заставляя народ отступать.

– Прикажите остановить штурм, – сказал граф. – Я сам, своими руками распахну перед вами ворота.

Епископ кивнул, и один из сопровождающих его священников спустился с пригорка, выкрикивая:

– Именем Господа, прекратить штурм!

Стражники отошли от ворот, остановились в стороне, готовые в любой момент снова ринуться в атаку. Горожане тоже не спешили расходиться, настороженно ожидая, чем кончится дело. Провожаемый недобрыми взглядами и шепотками, граф поехал к замку.

Епископ двинулся вперед, следом потянулись остальные церковники и сотня стражников с обнаженными мечами. Замыкающими ехали рыцари делла Торре. Толпа почтительно расступалась.

Ворота открылись, и процессия вошла в замковый двор. Самые любопытные и смелые из горожан попытались было проникнуть вслед за власть имущими, но, увидев Луиджи, за спиной которого стоял отряд вооруженных наемников, передумали. Рявкнув для острастки короткое ругательство, охранник затворил ворота.

Паоло спешился, кинул слуге поводья и взбежал по ступеням, мысленно гадая, успел ли чернокнижник навести в доме порядок. Он заставил себя шагать уверенно, нарочито неторопливо, всею кожей ощущая подозрительный взгляд епископа, каждое мгновение ожидая слов молитвы, которые убили бы его на месте. Руджеро не подвел. Выступив навстречу гостям, поклонился и почтительно произнес:

– Фра Этторе ожидает в библиотеке, святые отцы.

Епископ вопросительно взглянул на графа.

– Почтенный фра Этторе, известный всему Милану праведностью и ученостью, пожелал прочесть труды святого Амвросия Медиоланского, кои хранятся в библиотеке нашей семьи. Разумеется, я дал согласие.

– Святой отец читает днями и ночами, позабыв о сне и еде, прерываясь лишь для молитвы, – ханжески поджав губы, добавил чернокнижник.

– Веди, мой славный Руджеро, – закатив глаза, проговорил граф, – веди нас к этому столпу учености…

Церковники направились в дом, их сопровождали два десятка стражников. Остальные служители закона вместе с рыцарями остались во дворе.

Фра Этторе действительно нашелся в библиотеке. Он восседал за широким дубовым столом, подслеповато щурясь, пялился в ветхий свиток. Несмотря на серьезность момента, Паоло, рассмотревший в полумраке помятую физиономию и красные глаза, с трудом сдержал смешок: видно, гость вправду позабыл о сне, вот только занятия его были далеки от святости… Лысина фра Этторе маслено поблескивала, в библиотеке пахло сандалом. Руджеро, стремясь отбить нечестивые запахи, щедро умастил голову священника благовониями. Острый нюх стрикса различил под этой ароматной волной явственную вонь прокисшего вина и сладковатый запах женского пота.

Паоло переглянулся с чернокнижником, и тот снова понял господина без слов: пятясь, вышел и тихо прикрыл за собою двери. Церковники не заметили этого маневра, все их внимание было занято лежавшими на столе свитками. Стражники, напротив, напряглись, готовые принять бой.

– Не обманывают ли меня глаза? – потрясенно пробормотал епископ. – Неужели и вправду перед нами труды самого Амвросия Медиолана?

– Извольте убедиться, ваше преосвященство.

Паоло взял свиток и с поклоном поднес его епископу. Тот благоговейно принял реликвию, пробежал взглядом по мелким строчкам, выдохнул:

– «De sacramentis»[12] … Но граф, зачем же вы скрываете от мира такую драгоценность?..

Напряжение начинало спадать. Паоло мягко ответил:

– Я собирался передать свиток в дар церкви, именно об этом и советовался с фра Этторе, большим знатоком священных реликвий.

Услышав свое имя, плохо соображавший толстяк побагровел и громко икнул. В воздухе разлился густой винный дух.

– Это весьма великодушно, сын мой, – улыбнулся епископ, пропустив неблагозвучность мимо ушей, – поступок, достойный истинного христианина. Мы приурочим церемонию передачи к празднованию Дня святого Амвросия и отслужим мессу за ваше здравие.

– Я – всего лишь скромный хранитель реликвии, ваше преосвященство, – поклонился Паоло. – Думаю, справедливо будет, если честь открытия трудов, считавшихся утраченными, будет принадлежать вам. Возьмите свиток сейчас, я же счастлив уже тем, что передал его в ваши руки.

Епископ растроганно закивал, очевидно перебирая в уме все выгоды от столь щедрого подарка. Граф мысленно готовился к благословению, всей душой надеясь, что сумеет устоять на ногах и не выдать своей сущности.

Казалось, дело разрешится к взаимному удовольствию сторон, но тут вмешался фра Этторе. Во время разговора он переводил взгляд с одного собеседника на другого. То ли священник возомнил, что епископ вот-вот разоблачит графа, и решил отречься от него, то ли и вправду не желал обращения, то ли просто с пьяных глаз не соображал, что творит, – неизвестно, что происходило в его одурманенной вином голове. Но фра Этторе резво выбежал из-за стола и бухнулся в ноги епископу с громким воплем:

– Пощады, ваше преосвященство! Пощады и защиты! Он – стрикс, кровопийца, губитель душ человеческих! Он удерживал меня насильно, искушая греховными удовольствиями! А когда я отринул соблазны, приказал пытать!

Стражники подняли мечи. Епископ, с неожиданной для старика стремительностью передав свиток помощникам, выставил вперед руку:

– Выходи же, нечестивый, выходи, преступный, выходи со всеми твоими обманами…

Почувствовав, как силы покидают его, Паоло упал на колени. Слова экзорцистского заклинания, по иронии судьбы принадлежавшие перу Амвросия Медиоланского, причиняли нестерпимую боль, мириадами раскаленных игл пронзая тело и душу.

– …ибо Бог пожелал, чтобы человек был его храмом…

Из рук старика вырывались лучи, видимые лишь стриксу, слепили, вязали крепкими путами. Он задыхался, умирал, корчась в муках, и не заметил, как распахнулись от удара тяжелые двери библиотеки.

– Почитай Бога О…

Молитва вдруг оборвалась, епископ захлебнулся булькающим хрипом и рухнул рядом с тем, кого собирался уничтожить. Из шеи торчала прошедшая навылет стрела.

В библиотеку ворвались наемники во главе с Луиджи, следом вбежал Руджеро. Как только епископ замолк, Паоло тут же ощутил облегчение и вскочил на ноги. Перед церковниками стоял злобный дикий зверь, готовый сражаться за свою жизнь.

– Первыми бейте святош! – выкрикнул он.

«Как хорошо, что я не обратил наемников», – пронеслось в сознании. Головорезы заработали мечами, и каменный пол библиотеки окрасился багрянцем. Стражники попытались было встать на защиту священников, но Паоло и Руджеро не дали им такой возможности. Стриксы ринулись на людей настолько стремительно, что человеческий взгляд не в силах был уловить их движений. Вырвав у одного из стражников меч, граф яростно врубился в разрозненный строй, уложив троих подряд. Но вскоре оружие наскучило ему, и Паоло отшвырнул меч. Убивать без клинка было слаще. Злоба и ненависть делали стрикса еще могущественнее, и он рвал железный доспех голыми руками, будто тонкую ткань, добираясь до слабой человеческой плоти. Рассекал когтями глотки, топтал и крушил, мстя за испытанные боль и страх, наслаждаясь каждым мигом схватки, которая больше походила на избиение. Каждая отнятая жизнь добавляла ему силы, каждый крик боли отдавался в душе волшебной музыкой. Лицо и руки были покрыты кровью, пропитавшаяся алой влагой одежда липла к телу. Тяжелый аромат дурманил голову, сводил с ума, заставлял искать новую добычу.

Вскоре все кончилось, последний противник упал к ногам графа. Паоло оглянулся: пол библиотеки, скользкий от крови, был завален изуродованными трупами.

– Все мертвы, мой господин, – с сожалением произнес Руджеро.

Из горла Паоло, еще не пришедшего в себя после схватки, рвался низкий рык:

– Где жирная мразь?

Чернокнижник медленно двинулся между трупами, остановился возле изрубленных священников. Пинками перевернул тех, что лежали лицом вниз.

– Его здесь нет, мой господин.

– Найти!

Голос графа был так грозен, что наемники отшатнулись, а колдун подскочил на месте. Принюхавшись, словно собака, Руджеро осклабился, неслышно подкрался к столу и вытащил из-под него фра Этторе. Поднял за шиворот, задумчиво спросил:

– Что с ним делать?

– Оставь мне! – рявкнул граф.

– Слушаюсь, мой господин.

Колдун швырнул священника к ногам Паоло. Фра Этторе прокатился по полу клубком, плюхнулся в лужу крови, перевернулся и, подвывая от страха, ловко побежал на четвереньках к телу епископа. Разглядывая его, словно забавное животное, наемники перебрасывались шуточками и посмеивались с добродушием палачей. Граф с чернокнижником тоже проявили интерес к перемещениям фра Этторе и не торопились с расправой.

Священник же выдернул откуда-то из складок епископского одеяния распятие, выставил перед собой и крикнул срывающимся голосом:

– Выходи же, нечестивый…

– Ах ты, гнида, – укоризненно прогудел Луиджи. – Позвольте, я отрублю ему голову, мой господин!

Но Паоло прижал палец к губам, призывая к молчанию.

– …выходи, преступный…

Не ощущая ни боли, ни страха, граф шагнул к фра Этторе.

– … выходи со всеми твоими обманами…

Не было той могучей силы, способной перекрутить его тело, выжать душу.

Шаг.

– Ибо Бог пожелал… – Голос священника сорвался на истошный визг.

Не было ничего.

Еще шаг.

– … чтобы человек…

Острые когти вонзились в грудь фра Этторе. Одним резким движением Паоло выдернул еще бьющееся сердце.

Седьмой закон детей ночи: символы церкви обретают божественную силу и несут смерть лишь в руках истинно верующих.

В библиотеку вбежал встревоженный рыцарь:

– Горожане волнуются, мой господин. Стража требует выхода священников.

– Нам не справиться со всем городом, господин, – шепнул Руджеро.

Паоло обвел взглядом своих подданных. Чернокнижник прав: их слишком мало. Как бы ни были сильны стриксы и храбры наемники, обезумевшая толпа просто затопчет их всех.

– Будем прорываться, – решил он. – Убейте стражу. И вот что: больше нет нужды скрываться.

Рыцарь оскалился, показав удлиняющиеся клыки, кивнул и выбежал во двор. Вскоре оттуда раздались крики и звон оружия. Граф обернулся к наемникам:

– Сегодня многие умрут. Но выжившим я подарю обращение. Слово делла Торре.

Головорезы ответили нестройным гулом и ринулись прочь из библиотеки.

«Увы, ими придется пожертвовать, – философски подумал граф. – Жаль, конечно. Их души восхитительно грязны и готовы к обращению». Но приходилось думать прежде всего о собственной безопасности.

– Пойдем, Руджеро. И постарайся не погибнуть, – напутствовал он напоследок. – Нынче трудно найти хорошего помощника.

Когда они вышли в замковый двор, все уже было кончено: повсюду бесформенными грудами железа валялись тела городских стражников. Рыцари и наемники уже гарцевали на лошадях, готовые сорваться с места. Слуга подвел Паоло и Руджеро коней.

За стеной нарастал ропот. Толпа, утомленная ожиданием, медленно наливалась злобой.

– Слыхали, слыхали крики за стенами? – визгливо спрашивала старая торговка.

– Ей-богу, там что-то со святыми отцами сделали! – ярился коренастый ремесленник в засаленном кожаном фартуке.

– А стража? Там стражи целое войско!

– Да чего ждать? Выноси ворота, ребята!

Но вдруг створки распахнулись сами. Отшатнувшись от неожиданности, толпа хмуро наблюдала за кавалькадой, выехавшей из замка. Горячие кони грудью пробивали дорогу в волнующемся людском море, всадники поднимали оружие, бросая на миланцев грозные взгляды. В середине кавалькады ехал сам граф делла Торре, и каждый, кто встречался с ним глазами, ощущал слабость и оторопь, замирал от непонятного страха.

Но вскоре оцепенение, охватившее людей, спало, в толпе зародился недовольный ропот. Прыткий смуглый мальчишка, нырнув в ворота замка, тут же выбежал с криком:

– Там мертвые! Все стражники мертвые! И священники!

– Бей, братцы! Бей душегубов! – взвился над городом чей-то истеричный вопль.

Это послужило сигналом к действию: горожане бросились на всадников. Никакой магнетизм не в состоянии был усмирить огромную толпу, которая, как единый организм, одержима была одним порывом, одним желанием – убить ненавистных чужаков. Люди прыгали прямо под копыта коней, висли на поводьях, не боясь мечей, пытались стащить рыцарей и наемников на землю. Толпа сомкнулась перед отрядом. Паоло поморщился: больше не было пути вперед, его следовало проложить сквозь плотную шевелящуюся массу тел, воняющих дешевым вином, старостью, испражнениями, потом и страхом.

– Бей! – взревел он, поднимая меч.

Рыцари и наемники не нуждались в понукании. Они рубили головы легче, чем огородник – капустные кочаны, полосовали людей мечами, давили их копытами лошадей. Но всей мощи графской охраны не хватало, чтобы справиться с целым Миланом. То здесь, то там кони падали с распоротым брюхом или от удара пылающим факелом вставали на дыбы, сбрасывая всадника, и очередной слуга Паоло оказывался погребенным под беснующейся толпой. Стриксы принимали истинный облик, отпугивая народ оскаленными звериными мордами, обретая огромную силу, и продолжали прорываться прочь из города. Необращенным наемникам приходилось хуже: упав с коней, они уже не могли подняться, становясь добычей озлобленных горожан.

Конь под графом пал, и Паоло, издав воинственный рык, прыгнул с его спины прямо на головы вопящих миланцев. Рванул зубами чье-то горло, впился когтями в чье-то испуганное лицо, торжествующе взвыл, почувствовав запах крови. Вид его был так ужасен, что толпа расступалась: никто не желал вступать в противоборство с чудовищем.

Паоло давно уже отшвырнул меч, убивал и калечил голыми руками. Вокруг сражались верные стриксы, но ни один из них яростью и силою не мог сравниться с самим вожаком. Неподалеку дрался Руджеро, из хлипкого ученого превратившийся в гибкого, ловкого зверя. Оглянувшись, граф с сожалением отметил, что все наемники погибли.

В толпе зародился страх, пополз во все стороны, заражая все новых горожан. Люди, находившиеся поблизости от убийц, не желая умирать, заработали локтями, рванулись прочь.

– Стриксы, стриксы! – кричали они.

Это слово, подхваченное десятками, сотнями глоток, летело над городом, превращалось в многоголосый, полный ужаса вопль. Паника так же заразна, как и злоба. И вот уже те, кто лишь недавно горел праведным гневом, давили себе подобных, спеша убраться из опасного места. Ступали по головам, отшвыривали стоявших на пути, бежали под защиту домов, прятались, запирая двери на засовы.

Паоло несся вслед за убегающими людьми, хватал, грыз, упиваясь кровью и мстя за разрушенную жизнь. Вдруг чутким звериным слухом среди воплей и визга он различил знакомый голос, со стоном повторявший его имя. «Луиджи!» – пронеслась стремительная мысль. Командир наемников, с его искренней привязанностью и фанатичной преданностью, был слишком ценным воином. Паоло уже не раз пожалел, что не обратил верного слугу. Он считал Луиджи мертвым, но оказалось, того еще рано сбрасывать со счетов.

Пробравшись туда, откуда доносился стон, граф увидел валяющееся под стеной дома скрюченное тело. Одежда Луиджи была изорвана и покрыта запекшейся кровью, переломанные руки и ноги согнуты под странными углами, отчего слуга походил на небрежно брошенную деревянную куклу. Из груди, с левой стороны, торчал окровавленный кол, каким-то чудом не пронзивший сердце. Лица у Луиджи не было – оно превратилось в ужасную маску из волдырей и оголенной плоти: кто-то факелом поджег ему голову.

И, несмотря ни на что, гигант все еще жил и звал своего господина. Паоло схватил исковерканное тело, рывком перекинул за спину:

– Терпи, Луиджи!

Он стремительно несся по улицам Милана, с обеих сторон от него, поддерживая раненого, скакали два стрикса. Остальные окружали вожака, разрывая всех, кто попадался на пути.

У городских ворот стражники попытались загородить стае путь. Схватка была короткой и жестокой: оставив позади груду искалеченных тел, стриксы вырвались из города.

Преодолев несколько селений, жавшихся к Милану, словно цыплята к курице, твари оказались в лесу.

Бережно опустив бесчувственного Луиджи на сухую траву, Паоло приник ухом к его груди и услышал прерывистое, слабое дыхание. Несмотря на все перенесенные страдания, слуга все еще цеплялся за жизнь.

Граф вонзил зубы в шею Луиджи, стараясь не обращать внимания на исходящий от него запах горелого мяса. Дождавшись, когда стекающий по клыкам яд проникнет в рану, поднял голову и сплюнул – кровь охранника имела отвратительный привкус.

– Вы думаете, еще не поздно, господин? – прошептал Руджеро, наблюдавший за этим действом с любопытством истинного ученого.

– Будем надеяться, – мрачно ответил Паоло.

Он приказал разбить лагерь в лесу: Луиджи требовался покой. Стриксы, довольные и сытые после устроенной в Милане резни, с удовольствием предались сладкому безделью.

Несколько дней Паоло и Руджеро не сводили глаз со слуги. Обращение свершалось медленно. Поначалу даже казалось, что ничего не происходит. Луиджи оставался бесчувственным и изуродованным – он словно завис между жизнью и смертью. Но к вечеру второго дня чернокнижник, внимательно осмотрев его, сказал:

– Процесс пошел, господин. Кожные покровы на лице начали восстанавливаться.

Взглянув туда, куда указывал палец колдуна, граф увидел, что на правой щеке Луиджи образовалась тонкая розовая пленка молодой кожи.

Дальше процесс заживления ускорился. Быстро восстанавливалась кожа, и через пару дней лицо слуги если не обрело прежний вид, то сделалось узнаваемым. Срослись кости рук и ног, заросли ужасные раны на груди. Спустя пять дней чернокнижник по приказу Паоло извлек из тела Луиджи кол. За сутки рана зажила.

Но слуга все не приходил в сознание.

– Это странно, мой господин, – в который раз уже говорил колдун. – Он как овощ на грядке: такой же здоровый и такой же бессмысленный.

– Подождем, – возражал Паоло.

Но и его самого начинало тревожить состояние новообращенного. Не то чтобы граф испытывал к Луиджи привязанность или благодарность – просто не хотел лишаться идеального слуги, да и жалел потраченных на него сил и времени. Устав наблюдать за бесчувственным телом, Паоло послал двоих стриксов на поиски ближайшего селения, наказав привести в лес молодую женщину.

– И не смейте сами приложиться, – напутствовал он, многозначительно скаля клыки. – Больному нужна свежая, сочная пища.

Дождавшись ночи, твари отправились на охоту. Вернулись к утру, ведя за собою напуганную юную крестьянку. Ее грубоватое, но красивое лицо было заплакано, длинные черные волосы растрепались и рассыпались по плечам. Высокая пышная грудь с виноградинами крупных сосков тяжело подрагивала под тонкой рубахой – несмотря на промозглую сырость, другой одежды на девушке не было.

– Хороша, – сглотнув слюну, сказал Руджеро, успевший проголодаться за неделю.

– Остынь, – оборвал Паоло.

Он жестом приказал подвести девушку ближе и усадить возле Луиджи. Сам придвинулся, взял ее двумя пальцами за подбородок, заглянул в глаза – миндалевидные, цвета переспелой вишни, полные слез. Под взглядом графа крестьянка задрожала, с губ сорвался страдальческий стон. Усмехнувшись, Паоло щелкнул пальцами, вытянул перед собою руку, наблюдая за тем, как на ней вытягиваются кинжальные когти. Повернул голову девушки так, чтобы видеть голубую линию жилы на шее, полоснул когтем по смуглой коже. Наклонил крестьянку, и бьющая из ранки струйка крови попала на лицо Луиджи. Слуга задышал глубже и повел носом. А спустя секунду облизнулся, открыл глаза и, схватив девушку в объятия, прижался лицом к ее шее.

– Жив, бродяга, – расхохотался Руджеро.

– Кровь – самый сильный живительный эликсир, – улыбнулся Паоло.

Кровь не только насыщает стрикса, она дает ему нечто большее – жизненную силу, силу души. И чем чище душа человеческая, чем она добрее и светлее, тем больше силы черпает стрикс из крови.

Восьмой закон детей ночи: кровь – источник и цена вечной жизни и молодости стрикса.

Глава 5

Владивосток, ноябрь 2009 года

Дорога до рыбачьего поселка заняла почти пять часов. Сергей с Вовкой вели машину по очереди. Как ни проверялись, никаких признаков слежки заметно не было.

Наконец, когда уже стемнело, Вовка, сидевший за рулем, кивнул на знак с надписью «Любшино»:

– Приехали.

Свернув под знаком, еще минут двадцать тряслись по разбитой гравийной дороге, пока не въехали в поселок. Глядя на проплывающие мимо убогие деревянные хибарки, Сергей начал сомневаться в правильности принятого решения. Может быть, стоило поискать для сестренки более комфортабельное убежище? Каково будет Дашке в такой вот развалюхе?

Но Вовка проехал через весь поселок, за которым вдруг началась вполне приличная асфальтированная дорога, приведшая к добротному кирпичному коттеджу, обнесенному кованой оградой. Остановив машину, друг посигналил.

Несколько минут спустя во дворе зажегся фонарь и из дома вышел мужчина. Всмотрелся в темноту, сбежал с крыльца. Автомобиль въехал во двор.

– Андрюха, привет! – Вовка выскочил, дружески обнялся с хозяином.

– Заходите, заходите. Давно уже вас ждем. Анюта ужин два раза разогревала.

Андрей был невысок и широкоплеч. Круглое простоватое лицо лучилось приветливой улыбкой. Он провел гостей в дом, где их встретила милая женщина – кудрявая, пухленькая, вся какая-то уютная.

– Идемте скорее за стол, – засуетилась она. – С дороги проголодались, наверное. А я свои фирменные пирожки испекла…

В просторной чистой кухне пахло корицей, борщом и свежей выпечкой. Сергей с Вовкой уписывали все, что подала хозяйка. Даша, не притронувшись к пирожкам, неохотно ковыряла вилкой в своей тарелке.

– Ну, за встречу? – Андрей жестом фокусника достал из шкафчика фигурную бутылку, наполненную рубиновой жидкостью. – Наша домашняя, «андреевка». Сами на бруснике настаиваем.

Вовка отрицательно покачал головой:

– Нам ехать надо.

– Что, так-таки прямо сейчас? – изумилась Анна.

– Завтра на службу…

Даша бросила на брата испуганный взгляд, губы ее задрожали. Ей было страшно и тоскливо. Пока Сергей был рядом, она еще как-то держалась, но, представив, что сейчас останется в незнакомом доме, с чужими людьми, девушка едва сдерживала слезы.

– Ну что ты, милая. – Анна, чутко отреагировав на состояние гостьи, обняла ее за плечи, приговаривая: – Это же ненадолго. А тебе у нас будет хорошо.

Даша выглядела такой испуганной и несчастной, что у Сергея заныло сердце.

– Ты не переживай, – произнес Андрей. – Присмотрим за твоей сестренкой, как за родной. Я для капитана наизнанку вывернусь. Должок у меня перед ним…

– Пора прощаться, – сказал Вовка, взглянув на часы и вставая.

Сергей расцеловал Дашу, шепнул на ухо:

– Держись. Все будет хорошо. Я скоро за тобой приеду.

Девушка не выдержала и расплакалась.

– Ты осторожнее там, – сквозь слезы выговорила она. – Береги себя.

– Ну долгие проводы – лишние слезы. – Хозяйка потянула Дашу за руку. – Пойдем, я тебе комнату покажу. Она большая, с видом на море. Там и телевизор есть и компьютер…

Ощущая искреннюю благодарность Анне за поддержку, Сергей вышел вслед за хозяином.

– У вас Интернет есть? – спросил он уже на улице.

– В Дашиной комнате комп к сети не подключен, – ответил хозяин.

– Это хорошо…

По дороге сюда Сергей не раз повторил сестре: она не должна ни с кем связываться. Ни по телефону, ни по Интернету. Дашка была разумной девчонкой, но все же перестраховаться не мешало. Вдруг не выдержит разлуки с любимым и решит перемолвиться словечком? Мало ли кто услышит их разговор… Лучше уж не искушать ее.

В том, что сестра влюблена, Сергей после ее рассказа не сомневался. Нет, он не подозревал Дашиного парня – вернее, подозревал не больше, чем всех остальных. Вроде бы выходило, что Денис тоже стал жертвой маньяка. Но в этом Сергею еще предстояло разобраться.

Над дорогой клубился густой туман, растекался по ночи, словно молочный кисель по черничному варенью. Лип к фарам, бесформенными комками катился под колеса. Вскоре к туману добавился еще мокрый снег. Крупные, напитанные влагой хлопья не желали опускаться по-новогоднему мягко, торжественно и с размаху шлепались на стекло. Дорога быстро покрылась тонким слоем ледяной каши, а видимость стала почти нулевой.

Ехали медленно, часто сменяя друг друга за рулем. Под утро Вовка задремал на пассажирском кресле и проспал свою очередь. Сергей не стал его будить, дал другу возможность отдохнуть перед работой.

К восьми утра «камри» въехала во Владивосток и медленно поползла в пробке к центру. На это ушло еще два часа. Наконец Сергей остановил машину возле входа в Пушкинский РОВД.

– Вов, просыпайся, прибыли…

Друг яростно всхрапнул, дернулся и открыл глаза. Ошалело покрутил головой, поскреб в затылке:

– Ой-ё! Опоздал…

Он выбрался из машины.

– Спасибо, Володя, – произнес Сергей в его ссутуленную спину.

– Да не за что, – хрипловато ответил друг. – Звони!

Скользя ботинками по ледяной каше на тротуаре, капитан Пермяков направился, как он часто выражался, «службу служить». Навстречу ему из здания вышла молодая блондинка в белой шубке и зашагала по обочине, неуверенно балансируя на тонких каблуках. «Сейчас домой, посплю пару часиков, – подумал Сергей, рассеянно наблюдая за девушкой, – и созвонюсь с отцом Дашкиного распрекрасного Дениса. Надо познакомиться».

Он развернулся и медленно двинулся в сторону главной дороги. Девушка в белой шубке, видимо, решила остановиться, чтобы пропустить машину, но вдруг поскользнулась и, нелепо замахав руками, упала в какой-то паре метров от капота.

Сергей ударил по тормозам, молясь, чтобы машину не занесло на мокром асфальте. «Камри», молодец, справилась. Выскочил, внутренне холодея, склонился над лежащей навзничь посреди лужи девушкой:

– Цела?

Та, не открывая зажмуренных от страха глаз, молча кивнула. Сергей поднял ее, оглядел, не нашел видимых повреждений и спросил:

– Двигаться можешь? Нигде не болит?

Девушка распахнула огромные голубые глазищи и уставилась на него. Потом неуверенно пошевелилась, оперлась на асфальт и села.

– Все в порядке… наверное.

Сергей подал ей руку, помог подняться. Мех шубки, пропитавшийся талой водой, сделался серым и клочковатым, кокетливый лиловый шарф, накинутый на плечи, уныло обвис. На колготках расползались дыры, каблук на правом сапоге сломался пополам. Оценив потери, блондинка горестно вздохнула, глаза ее налились слезами.

– Садитесь, я вас отвезу, – сказал Сергей, переходя на «вы», и распахнул дверцу. – Куда вам?

– На Тополиную аллею, здесь недалеко…

Потрясенная девушка опустилась на переднее сиденье, зябко съежилась, пытаясь крошечным носовым платочком вытереть изуродованную шубу.

– Вы лучше не трогайте, – посоветовал Сергей. – Давайте сейчас поедем к вам домой, вы переоденетесь, а потом отвезем шубу в химчистку. Я оплачу.

Блондинка хотела что-то ответить, но сумела издать только гортанный стон. Схватившись за горло, вдруг разразилась отчаянными рыданиями.

– Ну не плачьте! – принялся утешать Сергей. – Сейчас, говорят, химчистки хорошие, что угодно в порядок приводят! Да и вообще, черт с нею, с шубой, – главное, все обошлось!

– Я… не из-за этого… – захлебываясь слезами, выдавила блондинка. – Просто… все и так плохо… а тут еще и это вот…

– Успокойтесь, – талдычил Сергей, не зная, что сказать. Он всегда терялся при виде женских слез. – Как вас зовут?

– Инга…

– Все будет хорошо, Инга, вот увидите!

До Тополиной аллеи добрались быстро. Девушка немного успокоилась, показала дом, к которому нужно подъехать.

– Я вас здесь подожду, – сказал Сергей. – Вы не торопитесь, приведите себя в порядок, успокойтесь…

– Нет! – неожиданно громко выкрикнула Инга. – Не хочу одна! Пойдемте со мной!

В ее голосе прозвучали истерические нотки. Не желая раздражать ее, Сергей согласился. Вместе они вошли в подъезд, поднялись на четвертый этаж. Инга долго возилась, не могла попасть ключом в замочную скважину – то ли от холода, то ли из-за нервного потрясения руки девушки дрожали. Наконец дверь открылась, обдав Сергея домашним теплом, запахом кофе и тонким ароматом духов.

В просторной прихожей Инга скинула шубу прямо на пол, махнула рукой и тихо проговорила:

– Я в душ. А вы проходите, располагайтесь.

Двинувшись в указанном направлении, Сергей оказался в большой комнате, оформленной как студия. Здесь было мало мебели и много воздуха. Низкая широкая тахта, застеленная серебристым мехом, пара удобных кресел, журнальный столик, шкаф-купе во всю стену. Никаких статуэток, мягких игрушек и прочих милых вещичек, которые так любят девушки. Белые стены, а на них большие фотографии: Инга в пышном бальном платье, Инга в кожаной комиссарской куртке и красной косынке, Инга в средневековом одеянии, Инга в наряде невесты… Танцующая, смеющаяся, плачущая, потрясающая наганом, что-то вдохновенно говорящая…

– Нравится?

Чуть не вздрогнув от неожиданности, Сергей обернулся. Девушка стояла у него за спиной. В длинном просторном махровом халате, без косметики, с рассыпанными по плечам мокрыми волосами, она выглядела совсем юной и хрупкой. Казалось, вода смыла с нее все страхи с тревогами. Девушка была абсолютно спокойна.

– Вы извините, что я так расклеилась. Я не истеричка, не подумайте. Просто очень испугалась.

– Ну что вы, – галантно возразил Сергей. – Это вы меня простите.

Он представился.

Девушка обезоруживающе улыбнулась:

– Очень приятно. А вот моя визитка. – Она принесла сумочку, порылась в ней и подала белый глянцевый прямоугольник.

«Инга Петкявичуте, актриса театра и кино», – прочел Сергей. Дальше шли телефоны: домашний, рабочий и мобильный.

– Я работаю в театре Горького, – пояснила девушка, кивнув на фотографии. – Это роли в спектаклях.

– Значит, я, возможно, едва не погубил будущую Сару Бернар, – грустно пошутил Сергей.

– Предпочитаю быть Мерилин Монро, – рассмеялась девушка. – А сейчас давайте пить чай.

– Подождите, а как же химчистка?

– Потом, – легкомысленно отмахнулась Инга. – Я устала, не хочу никуда ехать.

Они сидели у журнального столика, прихлебывая крепкий чай и беседуя о каких-то незначительных мелочах. Свернувшись клубочком в кресле и грея руки о большую керамическую кружку, девушка вдруг произнесла:

– Неделя выдалась какая-то безумная. Сначала это нападение, теперь под машину чуть не попала…

– Нападение? – насторожился Сергей.

– Да. Я ведь второй день в милиции провожу, показания даю. Вчера вот фоторобот составляли. – Инга грустно усмехнулась. – На меня маньяк напал. Говорят, он уже нескольких девушек убил. А мне вот повезло…

Сергей едва не поперхнулся чаем. Выходит, это та самая девчонка, о которой говорил Вовка? Единственная, кто выжил после нападения? Именно вчера с нею работали над составлением фоторобота.

Он осторожно попросил:

– А вы не могли бы вкратце рассказать об этом? Понимаю, вам тяжело снова вспоминать. Но… – Он откашлялся и тихо закончил: – Мою девушку убил маньяк. И я думаю, это был тот же человек, что напал на вас.

В обращенном на него взгляде голубых глаз светилось искреннее сочувствие.

– Хорошо, – сказала Инга. – Спрашивайте.

Они проговорили почти два часа. Девушка рассказала, что после спектакля поехала с труппой в ночной клуб. Там ее и заметил убийца.

– Он все время подходил ко мне, пытался познакомиться, – говорила она. – Но он мне сразу не понравился. Неприятное лицо. Губы тонкие, бледная кожа, глаза такие… – Инга зябко передернула плечами, – звериные глаза, желтые.

– Он называл свое имя?

– Если честно, не помню. – Девушка смущенно улыбнулась. – Я довольно много выпила. А после того как это чудовище на меня набросилось, все из головы вылетело.

Из слов Инги выходило, что Иван (уж больно убийца по описанию походил на Ивана), не сумев познакомиться с нею, куда-то исчез из клуба. Девушка тут же забыла о его существовании. Но вот маньяк ее не забыл и появился снова.

– Мы с друзьями вызвали такси, – рассказывала Инга, нервно теребя в пальцах прядку серебристых волос. – Ехали вчетвером: два парня и две девушки. Сначала завезли одну парочку, потом поехали к моему дому. Приятель все напрашивался в гости, он давно за мной ухаживает, тут решил, что случай удобный: выпили и все такое… А я ему ответила, что устала, что завтра репетиция, надо выспаться… Знаете, Сергей, – полушепотом произнесла девушка, – когда маньяк на меня набросился, я только об одном успела подумать: если бы Андрею не отказала, ничего этого не было бы…

Видно было, что Инге тяжело даются воспоминания: девушка побледнела так, что губы казались белыми, а под глазами стало видно легкую синеву. Она все стискивала ворот халата, тянула к горлу, словно хотела спрятаться за махровой тканью, отгородиться уютным теплом от мучивших ее видений.

– Что было дальше? – спросил Сергей, чувствуя себя садистом.

– Он прыгнул на меня, прижал к стене. И… – Голос девушки задрожал. – Он принялся облизывать мне шею. Как собака. И все говорил, что съест. Что я вкусная… Потом стал слегка покусывать. Я закричала, выбежали соседи с первого этажа. Маньяк бросил меня и выскочил из подъезда. Все.

Ингу била дрожь, глаза снова наполнились слезами.

– Простите. – Сергей, сам того не желая, поднялся, пересел на подлокотник кресла девушки, осторожно приобнял хрупкие плечики. – Извините меня, ради бога. Но мне правда нужно было узнать.

Она была такой трогательной, юной, что ее сразу хотелось защищать и оберегать.

– Ничего! – Инга, ощутив его прикосновение, гордо выпрямилась, чем-то напомнив Дашку. Та тоже все стремилась к независимости. – Я справлюсь, я сильная.

Сильная… А может, она права? Сергей покосился на белокурую макушку, нежную тонкую шею и пересел в свое кресло, не желая обижать девушку. Вдруг еще не так поймет.

Может, она действительно сильная? Ведь не случилось же у нее амнезии, как у всех остальных. Или преступник изменил обычному сценарию? Раньше он знакомился с девушками в клубах, увозил их в безлюдные места – причем, судя по трем последним случаям, предпочитал где погрязнее – и убивал. Что произошло в этот раз? Жертва оказалась нечувствительна к гипнозу? Тогда зачем вернулся? Очень приглянулась девушка? Да, бесспорно, хороша. Но зачем маньяк так рисковал? Сознательно решил попробовать что-то новенькое? А может быть, не маньяк это был вовсе? Подражатель? Или?..

Вопросов было много. «Нужно уточнить у Вовки, что дал опрос свидетелей», – подумал Сергей и вслух спросил:

– Анализ слюны делали?

– Какой слюны? – растерялась Инга.

– Вы говорили, преступник облизывал вам шею. Делали анализ его слюны?

Девушка виновато развела руками:

– Хотели сделать… Но ничего не осталось. Пока соседи вызывали милицию, я поднялась домой. И… понимаете, я чувствовала себя грязной. Очень грязной.

– И приняли душ, – уныло кивнул Сергей.

Обычное дело. Распространенная реакция жертв насилия.

– Да… – Тонкие пальчики Инги вцепились в ворот халата с такой силой, что побелели суставы. – Я терла шею мочалкой, терла… а мне все казалось, что она не отмывается. – Девушка всхлипнула. – Милиция уже приехала, звонила в дверь. А я не могла остановиться, терла… Хотелось даже обработать кожу «Доместосом». Знаете, такой, с хлоркой…

– Все, все, Инга, успокойтесь, – проговорил Сергей. – Больше не буду вас расспрашивать. Скажите только: вам есть куда уехать?

В голубых глазах отразилось искреннее недоумение:

– Зачем уезжать? Ведь не станет же преступник меня разыскивать. Я уже дала показания, какой смысл? Или… – Инга едва не задохнулась от ужаса и хрипло закончила: – Он правда может начать меня преследовать?

Ее испуг был так искренен, а личико сделалось таким бледным, что Сергею очень не хотелось пугать девушку еще больше. Но выхода не было. Предупрежден – значит, вооружен.

– Кто-то начал избавляться от свидетелей убийств, – произнес он. – Вы должны быть осторожны. Лучше всего уехать и спрятаться на какое-то время.

– Я не могу, – твердо сказала Инга.

Она очень быстро взяла себя в руки, и Сергей во второй раз подумал об удивительной силе духа, таящейся в ее хрупком теле. Девушка подобралась, утерла слезы. Сухие глаза яростно сверкнули, губы сжались в упрямую линию:

– У меня спектакли, репетиции. Я не могу подвести труппу. Не могу рисковать карьерой.

– Лучше рискнуть карьерой, чем жизнью, – возразил Сергей.

– Со мною все будет в порядке, – повторила Инга. – А сейчас извините, я устала и очень хочу прилечь.

В душе поднялась волна раздражения. Поведение девчонки граничило с идиотизмом. Кому, спрашивается, нужна карьера на том свете? «Что ты еще можешь сделать? – сказал он себе. – Предупредил, а дальше уж пусть делает выводы сама. Тебе надо о сестре позаботиться».

– Да, конечно. – Сергей поднялся и двинулся к выходу. И уже стоя в двери, сказал: – Постарайтесь не оставаться одна. Не ходите по улицам без сопровождения. И попросите хотя бы подругу пожить у вас.

Инга молча кивнула. Сергей вышел, очень надеясь, что сумел ее убедить. Хоть и дура, а жалко ее. На прощанье он сказал:

– Я вам позвоню. И если что… Всегда помогу.

Ему очень не хотелось оставлять эту красивую и такую беззащитную, несмотря на решимость выстоять, девушку. Ершистостью, подростковым упрямством Инга была похожа на Дашу. И в то же время женственность, спокойная уверенность в своей красоте, проскальзывавшая в каждом движении, в каждом слове, заставляли вспомнить Алису.

Однако свой телефон он Инге не оставил. Хрупкость хрупкостью, а паранойю еще никто не отменял. И едва Сергей оказался в машине, как эта самая паранойя накрыла его душным одеялом, навалилась десятком вопросов и сомнений.

– Как-то все это… – пробормотал он, доставая из кармана мобильный и нажимая на клавишу «4». – Володь, это опять я.

– Вижу уж, – обреченно отозвался Вовка. – Чего, факофф, надо?

– Вов, подозреваемого задержали?

– Нет, слинял наш подозреваемый. Ни в университете, ни на квартире, которую он снимает, не показывался. Так что объявлен в розыск.

– Ясно. А скажи, что там со свидетелями по делу о нападении на Ингу Петкявичуте?

В трубке воцарилось негодующее молчание, минуту спустя капитан Пермяков сердито воскликнул:

– Ты-то откуда ее имя знаешь? Как умудрился разнюхать?

– Оперативное чутье, – отшутился Сергей. – Так что свидетели?

– Не помнят ничего, – неохотно проговорил Вовка. – А в клубе жесткий погорел, так что записи с камер не отсмотришь. Все как обычно.

– Спасибо, Володь!

Не дожидаясь новых расспросов, Сергей нажал на отбой. Куда теперь? Он планировал сегодня написать заявление о нападении и отдать стилет на экспертизу. Но передумал после того, как даже Вовка отказался поверить в историю с вампирами. Сергей твердо осознал: в этом расследовании он может полагаться только на себя. Конечно, Вовка поможет, поддержит и подставит плечо. Но только пока речь не зайдет о сверхъестественном. Капитан Пермяков – убежденный реалист. Тем более что подозреваемый по этому делу уже имеется. Иван Тарков. Вполне себе человек, ничего необычного в нем нет. «Ничего, выкручусь, – подумал Сергей. – Даша в безопасности – это главное».

Он повернул ключ в замке зажигания. Миллионка. Вот куда нужно наведаться. Поговорить с бабкой Глашей. Уж старая-то цыганка верит в вампиров, мулло и прочую нечисть. Может быть, удастся разузнать у нее что-нибудь о стилете и понять, что означала туманная фраза «Девочка наша, она видела». Убитая Марика была молдаванкой. Может быть, старуха приняла ее за цыганку? И откуда бабка вообще могла знать, как выглядела Марика? Значит, Глаша все же была свидетельницей происшествия или видела труп. «Необязательно», – вдруг пришла странная мысль. Еще два дня назад Сергей безжалостно прогнал бы ее. Но не сейчас.

А вдруг старуха действительно обладает мистическими способностями? Может быть, она экстрасенс или… как там?.. Медиум.

Миллионка встретила все тем же запахом сырости и отбросов, унылой серостью каменных стен, звуком чавкающей под ногами грязи. Только кошек на этот раз не было. Наверное, попрятались от первого снега. Здесь, в тени подворотен, под стенами, на нехоженых тропках снег не растаял – лежал водянистыми рыхлыми кусками, похожими на слипшуюся манную кашу.

Побродив по переулкам, Сергей вышел к дому бабки Глафиры. Дверь в подъезд, как и в прошлый раз, была приоткрыта. На пороге сидела черная кошка, недовольно смотрела на гостя.

– Привет, – сказал ей Сергей.

Кошка выгнула спину и зашипела, оскалив маленькие острые зубы. Потом порскнула в подъезд. Сергей двинулся следом, толкнул дверь в комнату и вошел.

Запах тлена, в прошлый раз едва различимый, теперь стелился по комнате густым покрывалом. Его не перебивала даже вонь кошачьей мочи. От жутких ароматов Сергей закашлялся, на глазах выступили слезы.

Кошек стало еще больше. Они сидели на кровати, на подоконнике, на комоде, выглядывали из шкафа, бродили по полу. Рыжие, черные, серые, полосатые – десятки гибких грациозных зверьков. При виде Сергея они все как одна напружинились, воинственно распушили шерсть и задрали хвосты дыбом. Из пастей рвалось злобное урчание.

Ощущая некоторую оторопь и даже холодок страха, Сергей все же шагнул вперед. Кошачьи вопли становились все громче.

Глафира сидела спиной к гостю в любимом кресле-качалке у окна. При появлении Сергея она даже не потрудилась обернуться.

– Здравствуйте, – произнес он.

Ответа не последовало. Сергей сделал еще шаг. Под ногами захрустело. Опустив взгляд, он увидел свое изломанное отражение в осколках старинного зеркала. Ослепшая бронзовая рама выглядела на стене заколоченным окном в зазеркалье. Картина, в прошлый раз привлекшая внимание, странным образом изменилась: из нее исчезла пляшущая цыганка. Присмотревшись, Сергей понял, что фигура красавицы просто замазана темной краской цвета крови. «Это не краска», – тут же подумал он. Кто-то провел по картине окровавленной ладонью, оставив широкий след.

– Глафира! – снова позвал Сергей.

Кошки уже не просто орали. Они выли не хуже, чем стая волков.

Уже догадываясь, что он увидит, Сергей подошел к старухе и развернул кресло. Цыганка сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях ладонями вверх. Невидящими глазами она смотрела как будто сквозь гостя и спокойно улыбалась. Сначала Сергею показалось, что старуха жива, просто задумалась. Он взял ее за плечо и осторожно встряхнул. В следующее мгновение голова Глафиры дернулась, покатилась вниз и остановилась, зацепившись за руки.

Сергей издал хриплый стон и замер, не в силах отвести взгляд от старухи, сидевшей в кресле и державшей на ладонях собственную голову, мертвые глаза которой продолжали смотреть прямо на гостя.

Она исчезла. Не было волшебного аромата, не было сопровождавшего ее голубоватого светящегося шлейфа. Стоя рядом с ее домом, он ощущал: девушки там нет. По-звериному потянул носом, пытаясь уловить ее присутствие: он мог чувствовать девушку даже на таком расстоянии, сквозь кирпичные стены. Нет, исчезла. Следы ауры на вещах, сохранивших прикосновение ее рук, манили затихающим эхом, испарялись серебристою росой. Даже эти, едва ощутимые следы заставляли его ноздри чувственно трепетать, а тело вздрагивать в приступах запоздалого охотничьего азарта.

Нет, нет ее… Куда могла исчезнуть в такой поздний час? Он приходил сюда каждую ночь, караулил ее, дышал ею, а надышавшись, бежал в поисках жертвы, чтобы хоть ненадолго унять сжигающую страсть.

Он заволновался, метнулся в одну сторону, в другую, на мгновение замер в нерешительности, покрутил головой и сорвался с места, распластавшись в стремительном беге. Кружил по узким переулкам, оскальзываясь на ледяной корке, по-щенячьи обиженно повизгивая, бессмысленно заглядывал в подъезды, петлял вокруг домов.

Незаметно для себя обежав всю улицу, свернул на соседнюю и снова принялся обследовать подворотни. Потерял, потерял… Не оправдал доверия клана, не выполнил задания. Что теперь будет? Едва успев почувствовать свою нужность, значимость, снова опуститься до положения самого слабого.

А как же его маленькие шалости? Теперь за них последует жестокое наказание. Он похолодел, вспомнив ледяную сырость подвала, склизкую, в коросте ржавчины, решетку, мучительный, снедающий тело и скручивающий разум голод. От голода в нем и поселилась ненависть – всепоглощающая, настолько глубокая, что терпеть ее не было сил. Единственным лекарством было убийство. Разрывая горло очередной жертве, упиваясь мигом агонии, он представлял лицо той, из-за которой стал вампиром. Та, прекрасная, сладкоголосая, некогда нашептала соблазнительное, пообещала вечное наслаждение. Он поверил, и вот к чему привела его наивность!

Эта – другая. В ней нет лжи, двуличия, кокетства. Она проста и бесхитростна, а взгляд ее чист. Впервые за всю свою длинную не-жизнь он вдруг ощутил желание остановиться. Провести ладонью по шелковистым волосам, заглянуть в серые глаза. Обнять, прижать к себе, таять в голубоватой дымке, в запахе полевых цветов. Потом он все равно бы убил ее, конечно. Другой способ выражения чувств был ему недоступен. Но быть может, вдыхая ее душу в момент смерти, он хоть на мгновение обрел бы способность любить, вспомнил, как это – быть человеком.

Это были только мечты. Он никогда не осмелился бы причинить девушке вред. Но что теперь делать? Скоро светила встанут в нужную комбинацию. Искать другую нет времени. Значит… подвал? Или, быть может, его вообще приговорят к казни?

Запрокинув голову, он взглянул в низкое небо, подернутое грязноватой мглой, сквозь которую не видно было ни луны, ни звезд. Горло свела болезненная судорога. Прерывисто вздохнув, он тоскливо завыл.

Сергей выскочил из переполненной вонью, страхом и кошачьим ором комнаты, осторожно, словно боясь разбудить старуху, прикрыл за собою дверь. Прислонившись к стене, постоял несколько секунд, приводя в порядок мысли и чувства. В милицию сообщать бесполезно и даже опасно. Он и так слишком уж часто оказывался рядом с местами убийства. Свириденко может арестовать его как подозреваемого хотя бы для того, чтобы не путался больше под ногами. Лучше потом позвонить Вовке и сообщить о своей находке. Пусть друг сам решает, как с нею поступить.

Выбравшись из лабиринта Миллионки, Сергей уселся в машину и задумался. Они убирают свидетелей, это очевидно. Уничтожают всех, кто хоть что-нибудь знает об убийствах девушек. Сначала бомж, видевший маньяка, потом ученый, докопавшийся до каких-то странностей в анализе его крови, старуха, описавшая убийство. Скорее всего, нападение на Дашку тоже было попыткой убрать свидетеля. Ведь узнала того, кто ранил Дениса. Наверное, в эту же цепочку надо включить и самого Дашкиного ухажера. Быть может, он догадывался о том, чем занимается Иван? Или видел что-то, не предназначенное для его глаз? Вполне возможно, парнишка и сам этого не понимал, но его сочли опасным.

Мысль, вот уже несколько дней неотступно преследовавшая Сергея, снова обожгла сознание: «Почему не тронули меня?» Почему звероподобные существа ограничились только угрозами? Ведь тогда, на пустыре, они вполне могли расправиться с ним. Это было нелогично, не вписывалось ни в одну, даже самую фантастическую версию.

И еще. На Дашку, судя по тому, что она рассказывала, тоже охотились не люди.

Но и те, кто защитил ее от сумасшедших китайцев, не похожи были на людей. Достаточно вспомнить Терминатора, вырвавшего с мясом дверь автомобиля. Что же получается? Во Владивостоке действуют две враждебные группировки мутантов?

– Не люди – нелюди… – рассеянно пробормотал Сергей. – Нелюди множатся в геометрической прогрессии…

Он позвонил в Любшино. Трубку взял Андрей.

– Все в порядке, не волнуйся, – сказал он. – Ночь прошла без приключений. Даша сейчас в своей комнате

На душе немного полегчало. Дашка в безопасности, это хорошо. А он должен найти тех, кто охотится за сестрой. Найти, пока они не нашли Дашку. Кем бы они ни были – людьми, мутантами, вампирами… Невесту он не сумел защитить, но сестру им не отдаст. И еще: если он все правильно просчитал, на очереди Инга.

Сергей порылся в карманах, откопал измятый клочок бумажки с коряво выведенными цифрами. Набрал номер, молясь, чтобы человек, которому принадлежал этот номер, был еще жив. Ведь его имя наверняка есть в списке свидетелей, которых необходимо уничтожить.

– Але, – ответил низкий хрипловатый голос.

– Николай Григорьевич, здравствуйте. Меня зовут Сергей. Мы с вами познакомились в Пушкинке, и вы оставили свой номер. Может, помните?

– А как же, – добродушно прохрипело в трубке. – У Свириденко ты сидел, белобрысый такой парнишка. Чего надо-то?

– Мне бы с вами увидеться…

– Что, клюнул все-таки жареный петух? – рассмеялся Харитонов. – Давай, приезжай прямо сейчас. – И назвал адрес.

Николай Григорьевич жил за городом, в поселке с оптимистичным названием Радово. Дорога туда заняла час. Место явно дороговатое для милиционера в отставке – санаторно-курортная зона, охраняемая территория, дорогие коттеджи.

Въезд в поселок был перегорожен шлагбаумом. Сергей остановился, открыл окно.

– Вы к кому? – спросил молодой охранник.

– Харитонов, тридцать пятый дом.

– А, к дядь Коле… – улыбнулся парень. – Так это вам туда надо. – Он указал на дорогу, ответвляющуюся от главной. – Он на отшибе построился. Вроде бы и не Радово, но адрес ему такой приписали.

Поблагодарив, Сергей свернул и вскоре подъехал к большому двухэтажному дому, окруженному глухим каменным забором. Поверх камня торчали острые металлические пики, между которыми густо, как новогодняя мишура, была протянута колючая проволока. Присмотревшись, Сергей увидел еще и спрятавшиеся за проволокой нити, которые он определил как провода под напряжением.

Возле стальных огнеупорных ворот, больше напоминавших вход в бункер, висела новенькая табличка: «Радово, 35». Сверху на гостя таращились две камеры наружного наблюдения. Сергей ткнул кнопку домофона на воротах, ощущая, что обитатель странного дома изучает его, словно инфузорию под микроскопом.

– Здоров, – проговорил слегка измененный динамиком голос, и ворота бесшумно отъехали.

Больше голос ничего не сказал. Сергей немного постоял, потом, не дождавшись приглашения, шагнул во двор. Тут его ждало новое потрясение. Вдоль забора тянулся забранный рабицей широкий вольер, калитки которого были распахнуты настежь. Из них выскочили три питбуля – два ярко-рыжих и серый. Не издав ни звука, псы обошли гостя и взяли его в кольцо. Уселись, не сводя с него взглядов. Сергей любил собак, но сейчас ему стало не по себе. Тусклые, словно пуговицы, глаза, обведенные черной каймой, смотрели невыразительно, мертво. Литые мускулы под короткой шерстью были напряжены. Одно неловкое движение – и псы прыгнут, сомкнут мощные челюсти на слабом человеческом горле…

– Ван Хельсинг!

Сергей скосил глаза на крик и увидел широкоплечего седого человека в распахнутой камуфляжной куртке. Прихрамывая, он шел от дома по кирпичной дорожке, держал в правой руке направленное на гостя ружье, в левой – что-то вроде телевизионного пульта. С пояса свисали двое ножен, по-ковбойски закрепленных на ногах кожаными шнурками. Питбули, сразу же потеряв интерес к Сергею, рванулись к хозяину и заплясали вокруг, умиленно вывалив языки, улыбаясь чудовищными пастями. Харитонов потрепал каждого по загривку:

– Ай, молодцы, хорошие собаки! Место, ребята, место!

Питбули, обежав Сергея, вернулись в вольер. Николай Григорьевич запер калитки, протянул гостю широкую ладонь:

– Ну, здравствуй.

Сергей молча ответил на крепкое рукопожатие, не зная, как лучше себя вести. Судя по антуражу жилища и странному приветственному кличу, хозяин таки был не в себе.

– Загоняй машину в гараж, – скомандовал Харитонов, указывая на кирпичное строение в углу двора.

Сергей выполнил указание. Николай Григорьевич, закрыв ворота, ждал его на дорожке.

– Что, – улыбнулся он, – напугался Ван Хельсинга? – и, заметив недоуменный взгляд гостя, пояснил: – Мои питбули. Их зовут Ван, Хель и Синг.

– Странные клички для собак…

– Подходящие! – гоготнул Харитонов. – Ты их не бойся, они живых не трогают, – загадочно произнес он. И, не дав гостю времени осмыслить сказанное и представить страшные картины, добавил: – Собаки нежить чуют. Пошли. – И двинулся по дорожке к дому.

– Так вроде считается, что животные должны бояться нежити? – сказал Сергей в широкую спину.

– Боятся. Но только собак и лошадей приучить можно, – охотно пояснил хозяин. – Если с детства воспитывать. Можно выработать привычку к вампирам, а можно, наоборот, охотников на нежить вырастить. Вот мои питбули на мертвяков натасканы. Если б ты был вампиром, они бы тебя уже разодрали в клочья. Так что, считай, первый этап проверки ты прошел.

Во избежание неаппетитных подробностей Сергей не стал уточнять, какими способами натаскивались собаки. Он с изумлением разглядывал дом Харитонова.

Наверное, Николай Григорьевич слишком буквально понимал поговорку «Мой дом – моя крепость». Строение, высившееся перед Сергеем, поражало воображение. Это была неприступная твердыня, современная цитадель. Двухэтажное здание из серого камня, мрачное и тяжелое, словно средневековый замок. Крохотные окна-бойницы, забранные блестящими решетками.

– Гальваническое серебрение, пуленепробиваемое стекло, – довольно пояснил Харитонов, поднимаясь на широкое крыльцо.

Он остановился, направил пульт на дорожку, нажал кнопку. Сергей ожидал каких-нибудь интересных явлений. Например, что в земле откроется люк, и оттуда поднимется станковый пулемет. Но никаких видимых изменений во дворе не произошло. Николай Григорьевич отпер дверь, хвастливо сказал:

– Огнеупорная! – И шагнул внутрь дома, забыв пригласить гостя.

Сергей вошел следом, отметив, что в дверном проеме мигнули и тут же погасли синие огоньки.

– Сюда встроены датчики температур, – пояснил Харитонов. – Тело вампира обычно холоднее человеческого. Будь у тебя температура ниже тридцати пяти, устройство подало бы звуковой сигнал.

– Почему именно ниже тридцати пяти?

– Обычно у них температура выше не поднимается, – произнес Николай Григорьевич. – Даже когда нажрутся. Энергии крови не хватает, чтобы дохлятину прогреть до тридцати шести хотя бы.

Сергей, устав удивляться причудам хозяина, лишь молча кивнул и остановился посреди просторного круглого холла, который напоминал то ли балетный зал, то ли декорацию к фильму ужасов. Здесь было пусто: никакой мебели, ковровых дорожек или украшений. Лишь по всему периметру на уровне человеческого роста тянулась широкая зеркальная панель.

– Натуральная серебряная амальгама, – похвалился Харитонов, внимательно рассматривая отражение гостя. – В обычной, заводской, они не определяются. Ну поздравляю, мужик: ты точно не вампир!

Иронизировать по поводу этого заявления Сергей не стал, хотя грубоватые шутки так и просились на язык. В конце концов, он сам пришел сюда за объяснениями. Никто его не звал. А в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Поэтому он лишь спросил:

– А нужна ли такая многоступенчатая система проверки?

– Нужна, – твердо ответил Харитонов. – С ними никогда не знаешь, что они в следующий раз выдумают. Хи-и-итрые, с-суки! Вот вроде бы достаточно одного простого теста. Вампир не может войти в жилище без приглашения. Я тебе нарочно не сказал «проходи» или там «добро пожаловать». Если бы ты не сумел порог переступить, все было бы понятно. Но ведь эти твари могут зачаровать.

– Как это?

– Ну морок навести. Загипнотизировать, если тебе так понятнее будет. Задурит голову одним взглядом так, что сам его пригласишь.

«Я пришел хоть что-то узнать о преступниках, – в который раз напомнил себе Сергей. – Значит, готов поверить в вампиров. С рациональной точки зрения объяснить происходящее с нами невозможно. Следовательно, нужно ее отбросить. Не удивляться, не паниковать, не считать собеседника сумасшедшим. Попытаться принять существование сверхъестественного как данность. Сделать допущение. А уж потом разобраться, где правда, где ложь».

– Значит, вампиры умеют воздействовать на сознание человека? – переспросил он.

– Еще как! – воскликнул Харитонов. – Могут внушить что угодно, толкнуть на любой поступок, стереть память…

Да, с памятью свидетелей кто-то здорово поработал… Сергей приготовился слушать и задавать вопросы, но хозяин вдруг осекся, а взгляд голубых водянистых глаз сделался недоверчивым. В доме стояла абсолютная тишина, и это почему-то создавало впечатление надежности, защищенности.

– В чем дело, Николай Григорьевич? – полушутя поинтересовался Сергей. – Я же прошел проверку.

– Так это только на вампиризм. – Харитонов потер шрам, пересекавший скулу. – А ведь у них еще имеются и адепты, и слуги, и просто шпионы за интерес.

– Вы мне все еще не доверяете? И как мне доказать, что я не шпион?

– Не нужно. – Хозяин досадливо махнул рукой. – После твоего звонка я навел кое-какие справки. Думаю, ты им не служишь. Ты мне другое скажи: зачем пришел?

– Я же уже сказал…

Тишина сделалась звенящей, напряженной. Харитонов недоверчиво насупил седые брови:

– Вот ты позвонил – и я обрадовался. Думаю, наконец мне кто-то поверил. Хоть кто-то понял: вампиры в городе хозяйничают! А сейчас опомнился: ну с чего бы это вдруг? Сдуру тебе выбалтываю все подряд, откровенничаю. А ты небось меня чокнутым считаешь?

На скулах его набухли желваки, из глубины взгляда поднялась недобрая муть, склеры покрылись красными ниточками проступивших капилляров.

– Считаешь? – хрипло переспросил Харитонов.

– Да нет же! – искренне ответил Сергей. – Или я тоже сумасшедший… Мне нужна ваша помощь.

Николай Григорьевич долго вглядывался в его лицо, потом, тяжело вздохнув, сказал:

– Ладно. Пошли в мой кабинет, поговорим.

И тяжело ступая, будто постарев на добрый десяток лет, принялся подниматься по лестнице на второй этаж.

– Кстати, я не увидел у вас ни икон, ни распятий, – проговорил Сергей. – А говорят, вампиров больше всего отпугивают церковные символы.

– Если я сам на помощь Бога не надеюсь, с какой стати в его силу должны верить вампиры? – грубовато ответил Николай Григорьевич.

Кабинет тоже был обставлен по-спартански. Потертый кожаный диван, хороший компьютер на столе, рядом – груды бумаг, папок, чертежей. Все просто. Внимание привлекало лишь старинное овальное зеркало в человеческий рост, заключенное в резную палисандровую раму.

Света из крохотного оконца было недостаточно. Николай Григорьевич нажал на выключатель, и комнату залил яркий холодный свет люминесцентной лампы.

– Раздевайся. – Харитонов скинул куртку, швырнул ее на диван. Уселся за стол и потребовал: – Рассказывай.

Сергей рассказал. Все, с самого начала. Говорил медленно, останавливаясь на мельчайших подробностях, не торопясь, стараясь не упустить ни одной детали. Николай Григорьевич слушал внимательно, иногда что-то переспрашивал, уточнял. Его взгляд, сделавшийся рассеянным, был устремлен на компьютерный монитор. Время от времени Харитонов щелкал мышью, что-то выводил на экран, читал, кивал, соглашаясь то ли с прочитанным, то ли с рассказом гостя, то ли вообще со своими мыслями. Всякий раз, когда речь заходила об убитых девушках, Николай Григорьевич невольно принимался тереть шрам на лице.

– Вроде бы все…

Сергей замолчал и перевел дыхание. Рассказ получился длинным и утомительным. Но – странное дело – не получив ни сочувствия, ни совета, ни помощи, он уже чувствовал, как полегчало на душе. Оказывается, это очень важно – возможность поделиться с человеком, который верит каждому твоему слову. Не косится подозрительно, не крутит пальцем у виска, не пытается переубедить, не говорит: «Мужик, да у тебя глюки!» Сергей понял, что испытывал Харитонов, которого все вокруг считали сумасшедшим.

– Да мы и вправду не совсем того… – проговорил Николай Григорьевич, словно подслушав мысли собеседника. – Кто с ними столкнулся, тот уже абсолютно нормальным не будет. Еще поэтому нам надо вместе держаться. – Он встал, прошелся по комнате, остановился напротив Сергея. – Ты уж извини, я сверил твой рассказ с информацией, которую на тебя собрал. Может, я еще не полностью сумасшедший, но параноик точно.

– Ничего, я понимаю. – Сергей горько усмехнулся.

Харитонов тихо сказал:

– А пойдем на кухню. Выпьем, помянем девчонок наших…

– Я же за рулем.

– Беседа нам, Серега, предстоит долгая, – крякнул Николай Григорьевич. – Много нужно обсудить. Так что лучше тебе здесь заночевать. Ну а говорить о некоторых вещах всухую сложно…

На кухне было чисто и неуютно, как в операционной. Поблескивал в свете ламп белый кафель, стояли, выстроившись по ранжиру, электроприборы, которыми, чувствовалось, никто не пользовался. В углу серебристым айсбергом высился огромный холодильник. Распахнув его, Харитонов принялся вынимать из просторного нутра нехитрую закуску: колбасную нарезку, консервы, черный хлеб. Крупно напластал соленое, в розоватых прожилках сало, зачерпнул из миски пятерней квашеную капусту, вывалил в тарелку, щедро полил постным маслом. Увенчав стол запотевшей бутылкой, достал из буфета рюмки. Разлил водку:

– Не чокаясь. Помянем Алису твою. И моих – Таню с Юлечкой…

Выпили. Николай Степанович занюхал коркой хлеба, немного посидел, собираясь с мыслями, потом проговорил:

– Смотрю, ты оглядываешься. Думаешь, откуда, мол, у мента в отставке такой домина? Видать, хорошо брал, пока служил… Угадал?

Сергей уклончиво пожал плечами.

– Угадал… – Хозяин снова разлил водку. – Взял я, Серега. Не буду врать. Когда с семьей моей случилось, тогда и взял. А надо было раньше. Может, тогда Танюша с Юлечкой живы бы остались. – Он резко опрокинул рюмку в рот, не морщась, проглотил, захрустел капустой. – История эта давняя. С девяностых тянулась. Ну ты еще тогда малой был, откуда тебе знать… А я уже служил…

Он говорил тяжело, рублеными фразами, натужно выталкивая слова, словно преодолевая в себе какой-то барьер. Сергей молчал, боясь сбить его с мысли.

– Первую жертву хорошо помню. Поздней осенью дело было. В Покровском парке нашли парня. Обескровленный. Пацан совсем, лет шестнадцати. По осмотру места происшествия видно было: гоняли мальчишку, прежде чем убить. Кусты поломаны, следы на земле. Ну завели дело. Не нашли никого, конечно. Пацан нормальный был, из обычной семьи. Вечером ушел к приятелю и не вернулся. Родители под утро всполошились. Они его и нашли…

Харитонов вытащил из кармана пачку «Мальборо», протянул Сергею. Тот покачал головой.

– Не куришь? Молодец. А я подымлю. Мне себя уже беречь не для кого… – И, жадно затянувшись, продолжил: – Через месяц та же картина. Только в другом парке. Женщина лет тридцати. Красивая. И снова: следы каблуков на земле, разорванная одежда – сквозь кусты продиралась. Опять обескровленная. Потом еще, еще… В разных районах. Женщины, подростки, дети… И главное, не наркоманы, не алкаши, не бомжи какие-нибудь. И раз в месяц, как по расписанию.

Николай Григорьевич замолчал, с силой вдавил окурок в пепельницу.

– Дела объединили? – спросил Сергей.

– Да куда там! Кому оно надо было? Девяностые, мать их… Бандитские разборки, передел территории и бизнеса. Предпринимателей отстреливают, депутатов отстреливают, бандитов отстреливают. Прокуроров с ментами – и тех отстреливают. И никто никого поймать не может, да и не хочет. И потом, ни одному отделу не надо было такого счастья: несколько десятков трупов на себя повесить. В общем, глухари и висяки.

– Следствие по некоторым из них вы вели?

– Я, – поморщился Харитонов. – Меня даже на ковер не таскали: всем плевать было. Ну а потом вдруг комиссия из Москвы, начальство клич кинуло: повысить раскрываемость, особенно по тяжким. Тут новое убийство, опять в Покровском парке. Девушка. И что ты думаешь: быстренько нашли преступника. Спал тут же неподалеку на лавочке. Обычный парень вроде. Возвращался с гулянки, перебрал и прилег. На него все и решили повесить. А парень в несознанку. Не убивал, мол, и все тут. Рыдает, клянется… На допросе рассказал: видел, как за той девчонкой женщина по парку гонялась. Красивая, говорит, как в кино. А когда девушку поймала, враз в зверя перекинулась и стала кровь у нее из шеи пить.

– Поверили? – усмехнулся Сергей.

– Да кто ж в такое поверит? Отправили на психиатрическую. Признали вменяемым. А потом он вдруг показания изменил, во всем признался – мол, убивать люблю, и баста. Только все это было шито белыми нитками. На следственных экспериментах ничего толком не пояснил, в показаниях путался. Не верил я, что он убийца. И глаза у него были такие… испуганные, жалобные, как будто защиты просил, но не надеялся. Все молился в КПЗ. Ни разу не перекрестившись…

– Знакомо, – процедил Сергей, вспоминая бомжа. – До суда хоть дожил?

– Нет. Ночью в КПЗ откусил себе язык и собственной кровью захлебнулся.

– Убийства не прекратились. – Сергей не спрашивал, скорее, утверждал.

Однако услышал не то, что ожидал.

– Прекратились, – протянул Николай Григорьевич. – И я начал думать, что ошибся, что парень этот и был маньяком. Хрен их разберет, психов! Только вот взгляд его загнанный мне иногда вспоминался.

Он потянул сигарету из пачки. Молчал, сосредоточенно курил.

– Что было потом? – поторопил Сергей.

– Через год все сначала. Точно такие же убийства. Каждый месяц. И опять нашли крайнего, мля. Наркомана какого-то. Но тут я уже начал копать по-серьезному. Настоял на повторной экспертизе тела, обшаривал парки, говорил с молодежью, которая там отдыхает. Свидетелей искал. И вроде бы ничего не нарыл, но начальству моя деятельность не понравилась. Меня раз предупредили, два. А потом…

Харитонов взял пустую рюмку, повертел в пальцах, отставил. Достал с полки стакан. Налил полный. Выдохнул, выпил в несколько глотков, запрокинув голову. Кадык на толстой шее болезненно дернулся.

– До сих пор не знаю, наказали меня за любопытство или это был просто случайный охотник. Задержался на службе допоздна. Пришел домой, а они там… в прихожей… Жена и дочка. У обеих горло разорвано.

Николай Григорьевич тяжело поднялся, опираясь ладонями на стол. Пошатнулся.

– Я в порядке, – остановил Сергея, попытавшегося помочь. – Сейчас приду.

Он вышел из кухни и вскоре вернулся с ружьем и охотничьей сумкой через плечо.

– Пошли, покажу кое-что.

В подвале было чисто и сухо. Щелкнул выключатель. Голубоватый холодный свет прильнул к шероховатым стенам, убил тени в углах, сделал лица мертвенными, выхолостил цвета, уравнивая их с серостью подвала. Сергей огляделся: похоже на образцовую тюрьму – прямой короткий коридор, несколько гладких металлических дверей. Харитонов подошел к одной из них, сунул ключ в замок. Коротко спросил:

– Готов? – и распахнул дверь.

Волна зловония ударила в лицо, заставила задержать дыхание. Пахло сыростью и падалью. Взгляду Сергея открылось маленькое помещение – не комната и не камера даже, а так, глухая коробка два на два метра, отгороженная новенькой блестящей решеткой. В углу этого каменного колодца, скорчившись и закрыв ладонью лицо, прямо на полу сидел человек. Голый по пояс и босой, он сотрясался в мелкой дрожи. В глаза бросалась его болезненная худоба: тонкие, почти прозрачные пальцы, острые локти, выпирающие на плечах кости, пергаментная старческая кожа. Длинные волосы свисали вокруг лица грязными сосульками.

«Он точно сошел с ума! – стремительно пронеслось в мозгу. – Человека похитил!»

– Кто это? – спросил Сергей, стараясь не делать резких движений и не сводя взгляда с ружья на плече Харитонова.

Он медленно шагнул в сторону, выжидая удобный момент для нападения. При звуке его голоса обитатель камеры сжался в комочек и жалобно захныкал.

– Спокойно, Серега, – ответил Николай Григорьевич. – Только в драку не кидайся. Не человек это. Вампир. Эй, Гюльчатай! – окликнул он пленника. – Открой личико!

Тот в ужасе затрясся, тихо поскуливая, но руки не опустил.

– Открой рыло, тварь. А то лапу отрублю, – угрожающе проговорил Харитонов. – Вот так… встань, развернись. Покажись нам…

Лицо существа не было человеческим. Вытянутое, со скошенным назад низким лбом и глубоко посаженными глазами, оно походило на звериную морду и напоминало Сергею о тварях, напавших на него на пустыре. Поймав взгляд пленника, он внутренне содрогнулся: в желтых, с вертикальным зрачком глазах горела бешеная ненависть. Существо оскалилось, показывая длинные клыки, оборвало жалкий скулеж. Из пасти его рвалось яростное шипение, зарождавшееся где-то в груди и то и дело срывающееся на вой.

Из истории рода делла Торре

Флоренция, год 1494 от Рождества Христова

Легкий ветерок играл в ветвях цветущих апельсиновых деревьев, подхватывал их тонкий свежий запах, смешивал с тяжелым ароматом роз, вплетал мельчайшие брызги от фонтана и развеивал над увитой плющом беседкой. Мужчины, сидевшие в беседке, обращали мало внимания на красоту и предрассветную свежесть сада. Чернокнижник Руджеро и молодой алхимик Джьякопо Марлиани, недавно обращенный в стрикса, были заняты интересным разговором. Перед каждым стоял золотой кубок, до краев наполненный кровью. С удовольствием прихлебывая свежий напиток, Руджеро рассказывал новичку об истории рода. Джьякопо, любознательный, как все ученые, задавал огромное количество вопросов.

– Больше трех веков в скитаниях… На что же вы жили?

– О, изгнание главы клана не отразилось на богатстве делла Торре, – пояснил чернокнижник. – Купцы продолжали торговать, ремесленные мастерские и плодородные земли давали постоянный доход.

– Но ведь все это было куплено на имя других людей?

– Стриксов, – поправил Руджеро. – Да. И ни один из них не предал господина. Это было бы… весьма опрометчиво с их стороны.

– И по каким же землям путешествовал синьор? – поинтересовался алхимик.

– По разным… – Чернокнижник задумчиво теребил в пальцах цветок апельсинового дерева. – Воевал. Даже участвовал в Четвертом крестовом походе. Вместе с крестоносцами мы брали Константинополь, грабили соборы схизматиков, стояли у истоков Латинской империи.

– Ты тоже был там?

Руджеро лишь мечтательно улыбнулся:

– Забавное было время. Столько свежей крови…

– А сейчас я решил, что пришло время осесть, – произнес красивый низкий голос.

Стриксы вздрогнули, обернулись и, поспешно вскочив, поклонились. Паоло делла Торре подошел так тихо, что даже звериный слух стриксов не уловил звука его шагов.

– И вот уже десять лет как живу в прекрасной Флоренции, – с улыбкой сказал он, поводя рукою вокруг. – Не правда ли, чудесно? Этот сад – точная, хоть и уменьшенная копия сада Парадизо, что подле виллы Сфорцеска в Милане. Это напоминает мне о родине.

Ветер гулял в миртовых аллеях, путался в искусно выстриженных лабиринтах из живой зелени, ласково касался цветов на пышных клумбах. Вдруг к сладким ароматам, окружавшим стриксов, примешался горьковатый запах дыма. Сначала он был едва заметен, потом делался все сильнее, и вот уже воздух утратил нежность и свежесть. Ветер усилился и, словно взбесившись, швырял в сад едкую вонь горелого тряпья и волоса.

Стриксы переглянулись.

– Опять… – нахмурился Паоло. – Видно, недолго нам осталось наслаждаться тишиною…

– Не нужно мрачных мыслей, мой господин, – успокаивающе проговорил Руджеро. – Не думаю, что есть повод для беспокойства. Уверен, во Флоренции нам обеспечен как минимум век благоденствия. Подумайте лучше о вашей прелестной невесте…

Граф рассмеялся:

– Ты прав, Руджеро. Нужно идти. Моя… как ты сказал? Прелестная невеста ждет. Прощай, холостяцкая жизнь, здравствуй, вечность в супружестве…

Оседлое существование и высокое положение в человеческом обществе предполагали соблюдение неких негласных правил. Не так давно Пьеро Медичи, прогуливаясь с Паоло по саду, как будто между делом спросил:

– Друг мой, скажите, почему вы одиноки?

– Много лет назад я потерял возлюбленную, – ответил граф.

– Знаю, – отмахнулся Пьеро, – вы уже рассказывали мне печальную историю гибели вашей невесты. Но вы молоды и полны сил. Однако я никогда не замечал, чтобы ваш взгляд загорался при виде первых красавиц двора. Ни разу вас не видели тискающим хорошенькую служанку в гардеробной. Вы всегда уходите с мужских пирушек, едва лишь в залу вводят блудниц. Знаете, граф, злые языки поговаривают, что вы неравнодушны к юношам. Но я не замечал за вами и тяги к хорошеньким пажам. Быть может, вы больны? Только скажите: лучшие лекари двора к вашим услугам.

Паоло заверил Медичи в том, что вполне здоров и не нуждается в целителях.

– Но тогда вы просто обязаны жениться! – воскликнул правитель. – Я сам сосватаю для вас лучшую невесту Флоренции!

Пришлось согласиться – граф не хотел, чтобы его отшельнический образ жизни вызывал подозрения у окружающих. Пьеро, словно ребенок обрадовавшись новой забаве, с упоением принялся подбирать графу достойную супругу. Каждый день он предлагал Паоло по нескольку невест.

– Взгляните на донзеллу Джемму, – шептал он на балу, – не правда ли, очаровательна?

Граф вежливо кивал, не проявляя, впрочем, особого интереса.

– А как вам мадонна Диана? – спрашивал Медичи во время застолья. – Мила, весела – просто пташка божья! К тому же свежа – ей едва минуло тринадцать.

Паоло неопределенно улыбался.

– Мадонна Изабелла – белокурый ангел, первая красавица Флоренции, – рекомендовал Пьеро.

Делла Торре благодарил покровителя за заботу, но со сватовством не торопился. Все эти девицы были, вне всяких сомнений, прекрасны. Но предлагая их другу, Медичи преследовал собственные цели: и томная донзелла Джемма, и белокурая мадонна Изабелла, и веселая мадонна Диана были его любовницами, весьма надоевшими неугомонному правителю. К тому же мадонна Диана носила под сердцем дитя от Пьеро.

Но Паоло смущало вовсе не это обстоятельство. Он не гнался за невинностью будущей невесты. В конце концов, ему требовалась жена, а не пища. Просто все эти девицы были слишком… чисты для него. Не считать же, в самом деле, серьезным грехом любовь к нарядам и то, что они не сумели устоять перед знаменитым сердцеедом Медичи? Души красавиц еще не успели наполниться скверной, о чем явственно говорил окружавший их светлый туман с нежным запахом цветов. Нет, Паоло желал видеть рядом с собою по-настоящему грешную женщину, которую можно было бы обратить в сильного стрикса. К тому же она должна была происходить из знатной фамилии, иметь как можно меньше родственников и как можно больше денег. И конечно, она обязательно должна была быть красива, умна и молода – тогда с нею можно провести остаток вечности. Ну или ее часть – пока жена не наскучит.

Паоло продолжал поиски, присматривался к придворным дамам, а верный Руджеро выяснял для господина все подробности их жизни. Наконец выбор был сделан. Однажды, когда Медичи в очередной раз поинтересовался, не выбрал ли друг невесту, граф ответил:

– Я собираюсь свататься к мадонне Лукреции Палавиччини.

Некоторое время правитель изумленно вглядывался в лицо Паоло, потом воскликнул:

– Золотая вдова?! Полно, уж не шутите ли вы?

– Разве я могу лгать вам? – с поклоном отвечал граф.

– Но… Паоло, ходят слухи о том, что двойное вдовство – дело ее же рук. К тому же она старовата – двадцать пять, вот-вот начнется увядание. Зачем вам старуха?

Делла Торре отлично был осведомлен о прошлом Лукреции – когда дело касалось чужих тайн, Руджеро демонстрировал замечательную пронырливость, а золото, исчезавшее в ладонях слуг, действовало убедительнее всяких уговоров.

Лукреция действительно сама позаботилась о своем вдовстве: первого супруга она отравила спустя два года после свадьбы, второго – всего через неделю. Неизвестно, чем не угодили мужья неистовой аристократке, но их смерть сделала ее богатой. И лишь покровительство Медичи, в постели у которого Лукреция, как и все придворные красавицы, успела побывать, спасло вдову от разбирательства и позорной казни. Паоло предполагал, что здесь дело не только в прелестях дамы, но и в части земель из ее наследства, перешедших во владения Медичи. Мадонна Лукреция, хитрая как лиса, смелая как лев и прекрасная как райская птица, могла бы стать идеальной супругой стрикса. К тому же она была почти круглою сиротой. Десятилетний сын Итало от первого брака – вот и вся ее семья.

– Надеюсь, я сумею угодить мадонне Лукреции и избежать печальной участи, – с мягкой усмешкой произнес граф. – А если не получится угодить, я постараюсь укротить строптивицу.

Пьеро молча взглянул на него, красивое глуповатое лицо его сделалось задумчивым. Паоло мог поклясться: сейчас правитель размышляет, какие богатства может получить в случае смерти советника. Спустя несколько мгновений алчность перевесила приятельские чувства, и Медичи проговорил:

– Что ж, я предостерег вас, не буду далее настаивать. Вы сильный человек, граф. Мне угодно, чтобы Лукреция приняла ваше предложение.

Она приняла, и сегодня должна была состояться их свадьба.

Венчание проходило в часовне виллы делла Торре. Светлая, беломраморная, словно стремящаяся ввысь, она была построена год назад по проекту знаменитого мастера Леонардо да Винчи. К празднеству слуги украсили часовню снаружи и изнутри живыми цветами, увили венками огромное распятие на стене и постамент со статуей Богоматери, усыпали пол розовыми лепестками. Солнечные лучи, пронизывая окна из цветной мозаики, окрашивали алтарь во все цвета радуги. Красиво, светло, благостно…

Никому и в голову не могло бы прийти, что часовня стояла на костях невинно убиенных младенцев. Что на фундаменте проведен был дьявольский ритуал, а в стены замурованы заживо юные служанки. Что ночами, перевернув распятие вверх ногами, граф с подданными устраивал здесь черные мессы, а каждый угол часовни окроплен был христианской кровью.

К вилле делла Торре подъезжали гости. Вся знать Флоренции собралась, чтобы присутствовать на свадьбе одного из самых богатых и родовитых людей города. Толпа, благоухающая духами, сверкающая парчой и драгоценностями, ожидала главного гостя. Явился и сам Пьеро Медичи. Его наряд был изукрашен драгоценными каменьями не хуже, чем платья придворных красавиц.

Последним в сопровождении многочисленной свиты приехал миланский герцог Лодовико Моро Сфорца с супругой. Лодовико, в простом, но изящном одеянии из серого шелка, расшитого серебром, вел под руку жену, юную мадонну Беатриче. Рядом с царственно великолепным супругом некрасивая молодая женщина выглядела как невзрачная уточка возле павлина.

Зато как же прекрасна была невеста! Мадонна Лукреция предстала перед гостями во всем сиянии зрелой красоты и всепобеждающей женственности. Плотная фата, закрепленная диадемой, в которой сверкали сто тридцать пять крупных бриллиантов, закрывала лицо. Но даже она не могла скрыть блеска черных глаз, о которых поэтами Флоренции было сложено немало стихов и песен.

Церемонию венчания проводил священник-стрикс, обращенный Паоло во время Четвертого крестового похода. Слова молитвы в его устах оставались лишь словами, не причиняя никакого вреда. Граф почтительно внимал священнику. Когда церемония закончилась, откинул с лица невесты фату и взглянул в прелестное лицо, на котором не отразилось ни малейшего волнения, ни оттенка чувств… Лукреция холодно улыбнулась, подставила тонкие губы.

– Надеюсь, мы будем жить долго и счастливо, дорогая, – едва слышно шепнул Паоло, прикасаясь к ее губам поцелуем, в котором страсти было не больше, чем во взгляде невесты.

– Я сделаю для этого все возможное, – так же тихо ответила Лукреция.

Потом был праздничный ужин в большом зале виллы. Длинный стол, накрытый на триста персон, ломился от яств. Вся посуда была золотою – по известным причинам Паоло не жаловал серебро. Но ни запеченные фазаны, ни заливное из карпа, ни огромный кабан, зажаренный целиком и нафаршированный артишоками, не произвели на гостей такого впечатления, как поданный каждому невиданный столовый прибор – золотые двузубые вилки с черенками из агата. Такой роскоши не видали даже при дворе самого Лодовико Моро – флорентийские и миланские аристократы, привыкшие есть руками, долго крутили вилки и сочли их неудобными, хоть и изящными безделицами. То один, то другой потихоньку откладывал прибор, чтобы не остаться голодным.

На хорах играли музыканты, вокруг стола носились карлики и дурачки. Любимец графа, шут по прозвищу Наглец, с шутихою Розой разыграли целый спектакль, изображая свадьбу Паоло и Лукреции. Осоловевшие от еды и возлияний, гости встречали каждую шутку громким хохотом. В промежутках между представлениями придворные поэты прославляли красоту невесты и мужественность жениха. Мужчины перемигивались с дамами, те отвечали игривыми взглядами.

Лишь одного человека, сидевшего у дальнего края стола, ничуть не смешили выходки шутов, не трогали стихи и музыка. Прелести юных красавиц оставляли его равнодушным. Леонардо да Винчи, придворный инженер и живописец герцога Моро, откровенно скучал на этом празднике. Между тем именно на нем то и дело останавливался изучающий взгляд Паоло.

Ужин подходил к концу. Хозяин пригласил опьяневших, разморенных духотою гостей в сад. Там, прямо на траве, были расстелены ковры, набросаны мягкие подушки, а между розовыми кустами прятались пестрые шелковые шатры для тех, кто желал уединения.

Настало время отдыха. Молодежь играла в прятки и в мяч – юные парочки то и дело исчезали в хитросплетениях зеленого лабиринта. Старшие взялись за шахматы и кости. Тут и там дамы с кавалерами, собравшись в небольшие группки, пересмеивались, рассказывая друг другу куртуазные истории.

На землю опускались мягкие теплые сумерки. Паоло уже сказал себе, что вечер удался, как вдруг откуда-то донесся звук, похожий на далекий гром. Вслед за ним в полумраке занялась рыжая зарница.

– Какая странная гроза, – произнесла Беатриче Сфорца, пытаясь рассмотреть в звездном небе признаки надвигающейся непогоды.

– Это не гроза, – мрачно ответил Медичи, обменявшись с Паоло понимающим взглядом. – Это на площади Синьории Джироламо Савонарола опять устраивает костер тщеславия[13].

– Опять этот монашек? – рассмеялась Беатриче. – У нас в Милане только о нем и говорят. Рассказывают, его проповеди весьма убедительны.

– Быть может, пора уже взяться за безумца, милый брат мой? – спросил Моро. – Твердой рукой навести порядок и показать, кто настоящий хозяин славной Флоренции?

– Граждане Флоренции любят его и считают пророком, – грустно вздохнул Медичи.

«Слаб духом и неумен, – с презрением подумал Паоло. – Недаром получил прозвище Пьеро Глупый».

– Ах, пойдемте же скорее на площадь Синьории! – воскликнула Беатриче. – Мне хочется послушать знаменитую проповедь Пламенного Джироламо!

– Это неразумно, душа моя, – ответил герцог Моро. – Не нужно дразнить своим присутствием разгоряченную чернь.

– Нет-нет, – прощебетала белокурая мадонна Изабелла. – На проповеди Савонаролы ходят и аристократы.

– Там так… чудесно! – подхватила донзелла Джемма, томно закатывая глаза. – Его слова – как очистительное пламя! После них душа становится светла и легка. Словно бы рождаешься заново, сбрасывая бремя грехов и суеты…

– Я хочу услышать проповедь! – Мадонна Беатриче решительно поднялась с ковра.

Единственным человеком, перед которым трепетал грозный герцог Моро, была его хрупкая, некрасивая жена. Лодовико испытывал к ней какое-то болезненное обожание и ни в чем не мог отказать. Тем более что к голосу мадонны Беатриче присоединился хор первых красавиц флорентийского двора, умолявших Сфорца:

– Ваша светлость, просим, просим, ваша светлость!..

Паоло бросил мимолетный взгляд на свою новоиспеченную супругу. Мадонна Лукреция не выказывала горячего желания слушать проповедь.

Сдавшись на милость прелестниц, правители вынуждены были согласиться.

– В конце концов, это может быть забавно, – пробормотал Моро.

– Прикажи охране следовать за нами, – вполголоса приказал Руджеро граф.

– Мой господин, но это очень опасно, – прошептал чернокнижник. – Иезуит в сопровождении монахов, в окружении толпы фанатиков… Им даже не нужно будет нападать. Они уничтожат нас одними только молитвами!

– Оставить таких высокопоставленных гостей не менее опасно, чем оказаться среди молящихся, – ответил Паоло. – Мы постараемся держаться в стороне. Ступай, Руджеро.

Вскоре от виллы делла Торре отъехала вереница карет, окруженных верховыми во главе с Луиджи. Главный охранник графа выглядел сердитым и озабоченным: поездка не предвещала для стриксов ничего хорошего.

Кареты остановились неподалеку от площади Синьории. Нарядные гости, предвкушая интересное зрелище, двинулись туда, где шумела толпа. Охрана, окружив аристократов, бдительно следила, чтобы к ним не подошел ни один горожанин.

Перед башней Палаццо Веккио возвышался помост, на котором торчало огромное уродливое чучело, изображающее дьявола. У ног его громоздились «анафемы» – парики и флаконы духов, книги, чертежи и портреты прекрасных женщин, шелковые и бархатные платья, дорогие кафтаны, меха, подзорные трубы и инструменты ученых, мячи, шахматы, маски… Горы предметов, коими, по мнению Савонаролы, безнравственные флорентийцы радовали беса. Помост окружали монахи, за ними – трубачи, дальше стояли горожане. У каждого в руках пылал факел – именно их огонь Лукреция приняла за далекую зарницу.

Люди смеялись, обменивались шутками, как будто собрались на самый радостный праздник. Но граф чувствовал витающий над площадью дух ярости и злобы.

– Идут! – истерично выкрикнул кто-то, и толпа замолкла, благоговейно взирая на длинную процессию.

Джироламо, в убогом рубище, шел медленно, молитвенно сложив руки перед грудью. Лицо его было скрыто капюшоном рясы. Его сопровождали дети-инквизиторы – самое истовое, самое преданное и страшное воинство проповедника. Двигались молча, опустив глаза.

Савонарола взошел на каменный помост перед башней, замер неподвижно, ожидая, когда воцарится полная тишина. В ожидании его проповеди люди затаивали дыхание, боясь нарушить священное молчание.

– И видел я во сне два креста, – вдруг произнес Савонарола шепотом, но его тихий голос волшебным образом разнесся над площадью. – И один из них стоял над Римом в черном вихре смертоносном, и звался он – крест Гнева Господня…

В толпе раздались испуганные вздохи. Женщины прижимали ладони к губам, подавляя рыдания, мужчины смотрели на проповедника во все глаза, боясь пропустить даже слово, даже жест… А голос Джироламо становился громче, увереннее:

– И второй крест восстал над прекрасной Флоренцией в сиянии ангельском, в божественной лазури. И звался он – крест Милосердия Господня…

На лицах людей расцветали облегченные улыбки, в глазах сияла радость. Савонарола продолжал:

– Се, время настало! Время настало выйти из-под власти церкви, где поселился Сатана! Слушайте меня! Слушайте меня, люди Флоренции, слушайте, братья и сестры! Ибо, подобно ветхозаветному пророку, передаю вам лишь веления Божии! А кто усомнится в этом, тот пусть будет проклят во веки веков!

– Аминь… – простонала толпа.

Капюшон рясы упал на плечи, открывая лицо Джироламо – худое, изможденное постами и ночными бдениями. Ноздри огромного вислого носа яростно раздувались, уродливо выпяченная нижняя челюсть придавала ему выражение невероятного упрямства.

– Грехи Рима силою делают меня пророком! – гремел Савонарола. – Грехи, кои я призван обличать! Суеты, отвращающие вас от Бога, братья и сестры, – они везде! Стыдитесь, ибо погрязли вы во грехе! Ваши женщины тщеславны и алчут лишь красоты телесной. Умащают себя мазями и духами, красят лица и золотят волосы, пряча обличье, данное им Господом. И некогда им уж молиться, нет времени на благочестивые помыслы. Гляди! – бешено выкрикнул Джироламо, выбрасывая вперед руку. – Гляди, человек, вон скачет на звере багряном вавилонская шлюха! В руках ее чаша, наполненная грехом, блудодейством! Такую жену хочешь ты, человек? Будь она проклята!

– Будь проклята! – ревели горожане.

– Так отправим в огонь суеты, кои соблазняют наших жен!

– В огонь! – вопила беснующаяся толпа.

К кострищу бежали люди, бросали в груду вещей все новые «анафемы». Женщины, рыдая, срывали с себя скромные украшения, отрывали с платьев кружева, тесьму и блестящие пряжки. Молодая девушка, сжимавшая в руке большой нож, выбежала к помосту, перехватила черную косу, резко провела по ней лезвием. Швырнула роскошные волосы в костер и забилась в истерике. Жестом благословив ее, Джироламо продолжил:

– Живописцы ваши действуют в дурном направлении, изображая обнаженное тело, соблазн диавольский!

– В огонь! – отозвалась толпа.

– Поэты ваши, вместо того чтобы славить Господа, описывают любовные утехи!

– В огонь!

Горожан все больше охватывало безумие. Кто-то вопил, потрясая кулаками, кто-то падал на колени, захлебываясь рыданиями. Несколько женщин катались по земле, содрогаясь то ли в судороге наслаждения, то ли в конвульсиях падучей.

– Мудрецы ваши вторгаются в замысел Господний, тщатся узнать то, что человеку знать не должно!

– В огонь!!!

– Нравственность, верни себе нравственность, о народ мой! Молю тебя! – Джироламо опустился на колени. По впалым щекам его потекли слезы. – Вы, наконец, друзья мои, которые избраны Богом, вы, о которых я плачу денно и нощно, сжальтесь надо мной! Я ничего не требую иного, кроме того, чтобы вы угождали Богу и спасли ваши души.

– Благослови, фра Джироламо! – орала толпа.

Проповедник поднялся с колен, воздел руки над площадью. Юные девушки и совсем маленькие девочки ползли на коленях через площадь, возлагали на помост охапки цветов. Припадали к его сандалиям, целовали ноги. На лице иезуита появилась нежная, поистине ангельская улыбка – ласковая, всепрощающая.

– Жгите, дети мои. Жгите суеты и анафемы, – тихо шепнул он.

Загудели трубы, возвещая о начале великого сожжения. Костер тщеславия запылал, подпаленный сразу десятками факелов. Люди толпились вокруг помоста, каждый желал поучаствовать в уничтожении анафем. И падали, падали в пламя все новые суетные вещи…

Мадонна Изабелла вскрикнула и забилась на руках обхватившего ее кавалера. Вырвавшись из объятий, ринулась к костру, на ходу срывая с себя драгоценное ожерелье. Швырнула его в огонь:

– Благослови, святой отец!

Вслед за ним полетела горностаевая накидка. Рубиновые серьги сверкнули в хороводе огненных искр, упали в гудящее пламя:

– Благослови, святой отец!

Обезумевшая, простоволосая, она извивалась в припадке, в клочья рвала на себе бархатное платье, трясла оголенной грудью:

– Благослови, святой отец!

Другие аристократки присоединились к ней в этом безумном самоуничижении. В пламя летели украшения, гребни, муфты и веера:

– Благослови, святой отец!

Граф искоса взглянул на свою новоиспеченную супругу. Лукреция спокойно стояла, скрестив руки на груди. Губы ее кривила презрительная улыбка. «По крайней мере, мне досталась умная жена», – подумал Паоло.

Монахи взялись за руки, образовав хоровод вокруг костра, понеслись в бешеной пляске.

– Веселись, мой народ! Славь сожжение сует! – кричал Савонарола.

Люди пустились в пляс. Извивались в странном языческом танце юные девушки, скакали пожилые матроны, дергались убогие и калечные. А над этим весельем несся голос Джироламо:

– Да будет Иисус Христос провозглашен королем народа флорентийского! Да будет Мария Дева его королевой!

Паоло спокойно наблюдал за всеобщим танцем, ощущая, как над площадью сгущается огромная, подобная смерчу устрашающая сила. Странно: он не чувствовал ни дурноты, ни ужаса, которые обычно охватывали его при чьей-нибудь искренней молитве. Напротив, эта сила питала его, несла блаженство. Вскоре граф убедился: то, что исходит от толпы и от самого Джироламо – отнюдь не божественная благодать. Иначе он и его стриксы давно уже были бы уничтожены. Над горожанами разливалось облако греха – бесконечного, исступленного. «Его дар – от дьявола, – подумал Паоло, вглядываясь в лицо Савонаролы. – Он не вразумляет людей, а соблазняет их. Соблазняет тем страшнее, что использует имя Бога». Гордыня, гнев, ненависть – вот что реяло над Флоренцией во время проповеди Джироламо. «Интересно, он сам понимает, чье слово несет людям? Или искренне верит в то, что его устами говорит Господь? – спрашивал себя граф. – Так или иначе, гордыня этого человека поистине бесконечна».

Но и сила воздействия иезуита на людей была огромной. Паоло все смотрел на проповедника, пытаясь разглядеть окружавшую его дымку. Но из-за яркого пламени облако расплывалось, делаясь невидимым. Вдруг Савонарола, словно ощутив внимание стрикса, повернулся и ответил ему прямым взглядом, полным ненависти.

Огонь бросал на его лицо алые отблески, словно помечая Савонаролу кровавой тенью. Дуэль взглядов длилась недолго: Паоло отвел глаза, решив, что не следует привлекать к себе внимание безумца.

К середине ночи костер догорел, оставив на площади груду пепла и запах дыма. Измученные, истерзанные гости Паоло разбрелись по каретам и отправились восвояси. Оба правителя со свитами уехали в резиденцию Медичи. Лодовико, укоризненно покачивая головой, поддерживал за талию рыдающую Беатриче.

– Пора и нам, дорогая, – сказал Паоло. – Наконец мы сможем остаться наедине.

Не подозревая, что супруг прекрасно видит в темноте, Лукреция не сочла нужным скрывать свои истинные чувства. Граф усмехнулся: лицо новобрачной выражало лишь отвращение.

В просторной супружеской спальне графиня прилегла на огромную, монументальную кровать, изогнулась в соблазнительной позе. Она нежно улыбалась мужу, в прекрасных глазах сияли страсть и любовь. Окружающее ее облако было черным, как грозовая туча, – цвет ненависти и желания убивать. «Я не ошибся в выборе, – в который раз подумал Паоло. – Из нее получится великолепный стрикс».

Медленно, растягивая время, он подошел к кровати, склонился над красавицей-женой и… отечески поцеловал ее в лоб:

– Спокойной ночи, любезная супруга. Вернее, уже спокойного утра.

С этими словами он вышел из опочивальни, оставив Лукрецию в одиночестве. Бесшумно шагая по длинному коридору, он тихо посмеивался, представляя себе изумление и растерянность молодой женщины.

Паоло спустился на первый этаж, вошел в оружейную, окликнул:

– Луиджи!

– Я здесь, мой господин! – Из-за ширмы высунулась лысая голова.

Лысина осталась охраннику на память о миланском избиении. Спасенный благодаря укусу своего господина, он выздоровел. Все раны затянулись, а вот волосы на обгорелой голове так и не восстановились. Однако Луиджи ничуть не огорчился их потерей: без густой шевелюры он выглядел еще более устрашающе.

Воин, беззаветно любивший оружие, собрал богатейшую коллекцию и продолжал пополнять ее. Будь его воля, он не отходил бы от собрания мечей, кинжалов и луков. Но долг требовал везде сопровождать графа. Луиджи отказался от своей комнаты, поселился в оружейной, чтобы иметь возможность каждую свободную минуту любоваться сиянием клинков. Подобно дракону, он ревностно берег свои сокровища.

– Взгляните, господин, какой великолепный чинкуэда! – Луиджи протянул графу широкий восьмидольный кинжал. Его позолоченная рукоять была инкрустирована слоновой костью. – Это совершенное оружие!

Паоло улыбнулся. Это хорошо, его одержимость… Рано или поздно уходит наслаждение силой, упоение властью и огромными возможностями. Каждый стрикс остается наедине с вечностью. Появляется осознание: бессмертие – не великий дар, а проклятие. Быть всегда – тяжкое испытание. Как правило, такое случается после второй-третьей сотни прожитых лет. Исчезает острота чувств и ощущений, а в измененной душе поселяется тоска. Мир становится тусклым, бесцветным, словно по нему растекается тонкая пленка грязи. Появляется зависть к смертным. Зная, что век их короток, они торопятся жить, спешат совершить что-то значимое, радуются, грустят, ненавидят, любят… Но какой в этом смысл для стрикса? Зачем торопиться, если впереди – вечность? И тогда многие ломаются. Паоло повидал таких. Одни, привыкнув к неуязвимости, теряют всякую осторожность и в погоне за новыми ощущениями совершают безумные поступки – не скрывают своей сущности, устраивают в городах резню посреди бела дня. Как правило, такие становятся добычей священников. Другие впадают в жесточайшую меланхолию, предаются безделью, в конце концов тупея и превращаясь в безвольных полуживотных.

Граф называл это явление «горячкою стриксов». Избежать ее могли лишь нашедшие зацепку – идею, занятие, увлечение. Что-то, позволяющее обрести смысл в лежащей впереди вечности. Пусть ложный, пусть фальшивый и смешной, но смысл.

Многие стриксы из негоциантов наслаждались преумножением богатства, совершенствуясь в искусстве торговли и не уставая пересчитывать свое золото. Руджеро жил ради науки, был счастлив, что может познавать мир бесконечно. Луиджи, которому одинаково чужды были и алчность и высокие материи, обретал равновесие, собирая оружие. И все же даже самые надежные из стриксов балансировали на грани безумия. Такова плата за бессмертие.

– Боюсь, твое собрание может стать достоянием плебса, – произнес Паоло. – А то и найти свой конец в костре тщеславия…

– Кто посмеет?.. – Луиджи оскалился, на пальцах, крепко сжавших рукоять чинкуэды, выросли черные когти.

– Фра Джироламо забирает все большую власть, – ответил граф. – А он ненавидит Медичи. И если проповеднику вздумается изгнать Пьеро и самому управлять Флоренцией, граждане пойдут за ним.

– А при чем тут мы? – пожал плечами туповатый охранник.

– А мы служим Медичи, – объяснил Паоло. – К тому же, верный мой Луиджи, как ты думаешь: долго ли просуществуют стриксы в республике, которою правит церковник?

– Позволь, я отрублю ему голову! – воскликнул охранник, воинственно потрясая чинкуэдой.

В оружейную тихо вошел Руджеро, остановился у двери.

– И как ты до него доберешься? – усмехнулся он. – Вы были правы, мой господин. Сегодня я убедился: монах непрост. Быть может, яд?..

– Нет. – Паоло нахмурился, вспомнив свое видение на площади. – Это слишком опасно. Его окружают преданные люди. Лучше подготовьтесь к отступлению. Луиджи, перевези свою коллекцию в надежное место. Руджеро, позаботься о казне и библиотеке.

– Это разумно, мой господин, – поклонился колдун.

– Я не повторю ошибки, которую допустил в Милане, – кивнул граф.

Поспешное бегство лишило клан делла Торре множества ценностей. Украшения, золотые и мраморные статуи, оружие… всего не перечесть. Но поистине невосполнимой потерей стала семейная библиотека, сгоревшая, когда обезумевшая толпа подожгла графский замок.

Главные богатства семьи были рассредоточены по всему миру. Деньги приумножались в лавках торговцев и ростовщиков, работали в шерстоткацких и сукнодельных мануфактурах, на верфях Генуи и Венеции, на серебряных рудниках и в мраморных каменоломнях, хранились в долговых расписках аристократов, обеспечивая графу не только богатство, но и влияние. И вилла делла Торре была настоящей сокровищницей: античные статуи, картины кисти знаменитых мастеров, драгоценная посуда, заново собранная библиотека – граф не любил отказывать себе в роскоши. Он содрогался от одной лишь мысли, что все это великолепие может погибнуть на костре.

До самого вечера Паоло занимался делами и не видел молодую жену. Лукреции пришлось обедать и ужинать в одиночестве – граф не желал лишний раз обременять желудок, не приспособленный к человеческой пище.

Супруги встретились только вечером, в опочивальне. Лукреция достойно подготовилась к приходу мужа. На ней была лишь нижняя рубаха из тончайшего белого полотна, распущенные волосы черным шелком лежали на плечах, спускаясь до пояса.

– Муж мой… – Красавица взяла со стола два кубка, наполненных мальвазией, протянула один Паоло. – Выпей со мной.

Ее прелестное лицо сияло улыбкой, глаза блестели, высокая грудь в томном вздохе натягивала тонкую ткань рубахи. А вокруг витала темная дымка – ненависть и жажда убийства. Сегодня она стала еще гуще.

Граф принял угощение, отсалютовал кубком:

– Пью за тебя, божественная!

Мысленно выругавшись, он осушил кубок. Безошибочное чувство стрикса подсказало: в вино добавлен яд – немного, недостаточно для того, чтобы убить. Паоло широко улыбнулся жене. Лукреция решила воспользоваться тем же способом, которым он убил брата. Предполагалось, что постылый супруг должен постепенно истаять, а потом и вовсе скончаться от неведомой болезни. «Наверняка она так же избавилась и от двух предыдущих мужей, – с восхищением подумал граф. – Удивительная женщина!»

– Поцелуй меня, любимый, – попросила Лукреция.

Паоло поцеловал жену в лоб:

– Спокойной ночи, любимая…

Он снова оставил жену в одиночестве и поспешил извергнуть выпитое. Яд был для него не вреднее чем пыльца бабочки, но вино тяготило желудок. Так же поступил он и на третью ночь, и на четвертую, и на пятую… Выпивал поднесенную ему отраву и уходил, почти физически ощущая ярость отвергнутой женщины.

Прошел месяц. Все чаще Паоло ловил на себе недоуменный взгляд Лукреции: красавица никак не могла взять в толк, почему супруг, которому уже полагалось находиться на последнем издыхании, по-прежнему бодр и весел. Теперь яда в мальвазии стало больше.

Наконец однажды, сделав глоток вина, граф ощутил новый вкус: жена сменила яд, к тому же подсыпала в мальвазию смертельную дозу. Допив до дна, Паоло поставил кубок на стол и впервые за все время супружества прилег на кровать.

– Иди ко мне, любимая.

Лукреция опустилась рядом, внимательно вглядываясь в лицо мужа и считая мгновения до агонии. Граф схватился за грудь и притворно захрипел.

– Тебе дурно? – воскликнула жена. – Подать воды? Или позвать Руджеро?

В ее голосе было столько фальши, а во взгляде – скрытого торжества, что Паоло не выдержал и расхохотался:

– Нет же, глупышка! Ты зря старалась: я не собираюсь умирать!

Побледнев, Лукреция вскочила на ноги. Она в ужасе смотрела на мужа, не понимая, как ему удалось выжить. Ведь Паоло на ее глазах выпил яд! Проверенный, смертельный! Ошибки быть не могло… Граф поднялся с кровати и шагнул к Лукреции. Женщина тихо вскрикнула и отступила в угол.

– Что же мне с тобою делать? – спросил Паоло, подходя к ней вплотную. – Ты знаешь, как поступают в благословенной Флоренции с отравительницами?

Лукреция закрыла лицо руками, ожидая расправы. Вместо этого вдруг ощутила нежное прикосновение. Граф ласково гладил ее по волосам.

– Кто ты?.. – изнемогая от ужаса, прошептала женщина.

– Об этом после. Лучше расскажи, зачем ты убила двоих мужей? Неужели несчастные так плохо с тобою обращались?

Красавица опустила руки, несколько мгновений смотрела в глаза Паоло, потом, с отчаянной смелостью человека, которому нечего терять, выкрикнула ему в лицо:

– Затем, что я ненавижу вас! Всех вас!

– Значит, я угадал… – задумчиво протянул граф. – Первый муж обижал тебя.

– Он заслуживал смерти! – ответила Лукреция. – Когда меня выдали за него, мне было двенадцать. Ему – пятьдесят. Отвратительный, похотливый старик! Он любил причинять мне боль. Хлестал кнутом и смеялся, когда я молила о пощаде.

– Ну а второй? – спросил Паоло, поднося к лицу прядь ее волос. Пахло мускусом и розою. Тяжелый аромат, как нельзя лучше подходивший Лукреции.

– Второй был неплох, – болезненно оскалилась женщина. – Наверное, неплох. Но только… как же я ненавижу вас! – взвизгнула она. – Ненавижу всех! Тупые, похотливые звери!

Из глаз ее брызнули злые слезы.

– Я не домогался тебя. – Граф пожал плечами. – Откуда ненависть ко мне?

– Это еще хуже! – прорыдала Лукреция. – Я не знала, чего от тебя ждать! Гадала, что ты задумал…

– А еще чувствовала себя оскорбленной и отвергнутой? – предположил Паоло. – Ведь я поставил под сомнение твою женскую привлекательность…

Красавица отвела глаза.

– Значит, я прав, – подытожил Паоло. – Но зачем же ты вышла замуж? Ведь никто не заставлял, у тебя нет опекунов.

Лукреция молчала. Слезы высохли, лицо приняло упрямое выражение.

– Золото… – усмехнулся граф. – Оно нужно всем и всегда. Хотя ты ведь и так богата. Зачем тебе еще одно неправедно добытое наследство?

Лицо женщины смягчилось:

– Это для моего мальчика, для Итало… он не должен нуждаться ни в чем. Я хотела, чтобы он стал одним из богатейших людей Флоренции. Пощади! – вдруг вскрикнула она и упала на колени. – Пощади моего сына! Сжалься! Накажи меня, убей, но не трогай ребенка, умоляю…

«Ненависть ко всему миру и слепая, эгоистичная материнская любовь, которая может быть хуже всякой ненависти, – подумал Паоло. – Великолепное сочетание грехов». Вслух же проговорил:

– Встань. Я не стану наказывать ни тебя, ни твоего сына. Напротив, я хочу предложить вам обоим огромное богатство, вечную молодость и бессмертие…

Они проговорили почти всю ночь. А под утро Паоло вышел из опочивальни и запер за собою дверь.

– Охрану и нескольких молодых пажей в комнату, – распорядился он, призвав Луиджи. – Скоро графиня проголодается…

Спустя сутки в обеденную залу вошла обращенная графиня делла Торре. Она ничуть не изменилась, разве что со смуглого лица исчез румянец, да в глазах то и дело вспыхивали крохотные красноватые искорки.

– Дорогая, – Паоло оглядел ее, не скрывая искреннего восхищения, – ты прекрасна.

Лукреция царственно кивнула:

– Благодарю тебя…

– Матушка! – Маленький Итало вырвался из рук няни, подбежал к графине, обнял ее. – Где ты была, матушка? Я так соскучился…

Лукреция небрежно потрепала его по курчавым волосам, улыбнулась. Но во взгляде, обращенном на сына, не было и тени любви.

Девятый закон детей ночи: в искаженной душе не остается чувств, дарованных Богом.

Со стороны жизнь графа делла Торре ничем не отличалась от жизни других знатных флорентийцев. Теперь он выезжал на люди вместе с молодой женою. Паоло часто ловил на себе любопытные взгляды. Окружающие искали в нем признаки болезни, гадали, сколько еще протянет безумец, рискнувший жениться на «золотой вдове». Но не находя никаких перемен, аристократы успокоились. Со стороны делла Торре выглядели влюбленной парой. Возможно, отчасти это было верно. Пусть они не умели любить, но граф не уставал любоваться красотою жены. Красота во всех ее проявлениях была единственным, что трогало его холодное сердце. Она была его «зацепкой» за жизнь. Именно поэтому Паоло заказывал картины и покупал древние статуи. И именно поэтому окружал себя красивыми стриксами, коллекционируя их, словно предметы искусства. И именно поэтому ему хотелось, чтобы к семье делла Торре присоединились талантливые мастера, создающие бессмертные шедевры. Лукреция же наслаждалась первыми днями полной свободы, предвкушая бесконечную жизнь. Ей нетрудно было прикинуться влюбленной.

Так, в тишине и согласии, молодожены прожили два месяца. Один раз выезжали на большую охоту, в остальное время пили кровь рабов и адептов. Паоло далеко не всех избранных обращал в стриксов сразу же. Чаще всего он поселял будущих детей гиены в своем замке, назначая им срок испытания. «Вы должны заслужить бессмертие, доказать свою преданность клану», – говорил он в таких случаях. Адепты охотно отдавали господину свою кровь.

Итало продолжал жить в доме стриксов. Поначалу Паоло собирался выпить его, но потом решил вырастить и обратить. «У мальчика хорошие данные, – размышлял он. – Жестокий отец и мать-убийца. Надо только правильно воспитать его, развить нужные черты характера». К тому же Итало был умен, красив и способен к наукам.

Мальчик, привыкший к обожанию и ласке, не мог понять, почему мать отдалилась от него. Не осознавая причины такой перемены, он винил себя. «Наверное, я плохой сын, раз матушка больше не любит меня, – думал Итало. – Наверное, я совершил дурной поступок, и теперь матушка сердится». Он пробовал заговорить с Лукрецией, как умел, старался подольститься к ней. Но эти неловкие попытки заканчивались неудачей: женщина, еще недавно боготворившая ребенка, готовая ради него на все, теперь лишь изредка гладила его по волосам. При этом лицо ее оставалось равнодушным, а в глазах зажигались хищные огни, пугавшие ребенка. Страдая из-за ее холодности, Итало сделался непослушен и угрюм. Он мог часами сидеть в углу, глядя в одну точку и заливаясь беспричинными слезами. Или вдруг, наоборот, становился неестественно весел, бегал по замку и зло дразнил слуг. Вслед за душевным здоровьем пошатнулось и физическое: Итало занемог и свалился с лихорадкой.

– Что будем делать, дорогая? – спросил Паоло, когда ему доложили о болезни ребенка.

Лукреция пожала плечами:

– Мне все равно. Если нельзя его выпить, пусть умрет. Тогда он не будет докучать мне своими глупыми ласками.

Но граф задумал новый эксперимент. Ему давно уже хотелось обратить ребенка. Во время крестового похода детей он искал подходящий объект для опытов. Но все юные рыцари были фанатично преданы Богу, и попытки Паоло потерпели фиаско.

Граф прошел в детскую, где на широкой кровати под пышным балдахином метался в горячке Итало. Сидевший рядом с ним Руджеро вопросительно взглянул на господина. Не зная, как Паоло распорядится жизнью ребенка, чернокнижник еще не приступал к лечению.

– Сбей жар, – приказал граф.

Деловито кивнув, колдун поднес к растрескавшимся губам мальчика чашу с травяным настоем. Спустя некоторое время горячка, сжиравшая Итало, отступила, и ребенок открыл глаза. Паоло сделал знак многочисленным нянькам, и те покорно вышли из комнаты.

– Как ты себя чувствуешь, мальчик мой? – заботливо спросил граф.

Итало обвел взглядом комнату, и губы его задрожали.

– Где матушка? – спросил он, из последних сил сдерживая слезы.

Паоло молча смотрел на испуганное личико, раздумывая, что сказать ребенку, как заставить его пожелать обращения. Взрослые люди боятся смерти, дети еще не умеют осознавать кратковременность бытия. Взрослые обуреваемы страстями, дети не знают, что это такое. Взрослые тяготеют к греху, дети безгрешны по природе своей. Так что можно посулить ребенку, еще не умеющему просчитывать выгоды, чем соблазнить его, чтобы он искренне захотел исказить свою душу? Только обмануть…

– Ты хочешь к матушке? – ласково проговорил Паоло.

– Хочу… – захныкал Итало. – Только матушка сердита на меня. Наверное, она меня больше не любит…

– А хочешь ли ты, чтобы матушка снова тебя полюбила? Тебе нужно стать таким, как она.

– Да! – воскликнул ребенок. – Что я должен для этого сделать?

– Ничего, малыш. Ты должен только пожелать. Пожелать от всей души.

– Это значит, молиться и просить Господа? – наивно переспросил ребенок.

– Хм… почти. Только не упоминай имени Божьего и ничего не бойся, – сказал граф. – А лучше закрой глаза и изо всех сил пожелай быть таким, как матушка.

– Хорошо. – Итало послушно зажмурился и молитвенно сложил руки.

Граф немного подождал, давая мальчику возможность проникнуться желанием, потом припал к его шейке. Сделал глоток чистой, удивительно вкусной крови и с трудом сдержался, чтобы не выпить ее всю.

– Больно… – жалобно простонал Итало.

Паоло отпрянул. На ребенка не действовала снимающая боль жидкость в слюне стрикса.

– Ничего, – утешил он. – Сейчас ты уснешь, и боль пройдет. Зато когда проснешься, ты уже будешь таким же, как твоя матушка. И она снова полюбит тебя…

Итало долго болел: тело и душа его отказывались принимать обращение. Граф и Руджеро, наблюдавшие за ребенком, были уверены, что он погибнет.

Но две недели спустя, поздним вечером, мальчик вскочил с постели и, яростно завывая, набросился на служанку.

– Он разодрал девку в клочья, – восхищенно рассказывал Руджеро, не отходивший от постели больного. – А после тут же кинулся на следующую.

Жажда крови у Итало была поразительно велика для его тщедушного тела.

– Поздравляю, дорогая, – сказал Паоло жене. – Теперь мы настоящая семья стриксов.

Красавица Лукреция как всегда пожала плечами: ей было все равно.

Граф торжествовал: он доказал, что обращение ребенка возможно! Но не торопился делать новые записи в трактате, решив понаблюдать за мальчиком. Вскоре состояние юного стрикса начало вызывать у него опасения. Голод Итало не уменьшался со временем, как это случалось с другими обращенными. Более того, жажда убийства делалась все сильнее. Казалось, дело не столько в потребности крови или охотничьем азарте, сколько в упоении муками жертв. Ребенка приходилось запирать в подвале, чтобы он не нападал на адептов и слуг.

Через месяц появились новые тревожные симптомы: Итало терял дар речи, путал или просто забывал слова. Время от времени мальчик замирал, бессмысленно глядя на какой-нибудь предмет, силясь вспомнить, для чего он предназначен. К тому же с ребенком начали случаться приступы бешенства. Вскоре Паоло вынужден был признать: разум Итало погружается во мрак. Мальчик постепенно превращался в дикого зверя. Даже лицо его изменялось, с каждым днем все больше напоминая морду гиены. Остальные стриксы преображались только в момент охоты или сражения, потом снова становясь неотличимыми от людей. Итало же погружался в искажение безвозвратно. Сквозь миловидные черты лица проступал облик изуродованной души. Закончилось тем, что мальчика перестали выпускать из подвала и поместили в клетку.

– Думаю, нам придется избавиться от него, мой господин, – сказал однажды Руджеро, глядя на то, как Итало в припадке безумия грызет железные прутья.

Паоло и сам признавал неудачу своего опыта. Вызвав Луиджи, он приказал:

– Отруби ему голову.

Несчастный ребенок был убит, а тело его сожжено. Лукреция так и не спросила, куда пропал ее сын. Она не заметила исчезновения того, кого в бытность свою человеком любила больше жизни.

– Быть может, повторить опыт? – спрашивал Руджеро.

– Не стоит, – отвечал граф. – Результат будет тот же.

«Душа ребенка, изначально безгрешная, не выдерживает гнета искажения, – писал он в своем трактате, – и, защищаясь от греха, погружается в безумие. А слабое тело его поддается обращению более, чем это нужно для стрикса. Проще говоря, ребенок становится диким зверем. Искажать душу детей – занятие невыгодное и неблагодарное, ибо в результате получается бессмысленная звероподобная кукла».

Десятый закон детей ночи: душа ребенка не способна выдержать обращение.

Вскоре Пьеро Медичи, желая заручиться поддержкой Сфорца в борьбе за пошатнувшуюся власть, отправил в Милан послов. С ними ехал и Паоло, которому герцог поручил доставить тайное письмо для Лодовико. Граф был доволен: ему представился удобный случай для беседы с Леонардо да Винчи. Предчувствуя скорые перемены, он решил более не откладывать обращение художника.

Длинная вереница повозок и всадников въехала в Милан и направилась к вилле Сфорцеска. Паоло на вороном жеребце ехал рядом с повозкой жены. Как всегда, когда бывал в родном городе, он с любопытством оглядывался по сторонам, подмечая произошедшие изменения, строящиеся новые здания, нарядных людей… Милан процветал.

Луиджи, всюду сопровождавший графа, придержал коня и, поравнявшись с Паоло, спросил:

– Может, зря мы сюда не вернулись, мой господин? Гляньте, какая благодать…

Паоло покачал головой и отвернулся: процессия проезжала мимо замка делла Торре. Сожженный чернью три века назад, он был снова отстроен и теперь принадлежал другой семье. Графу до сих пор тяжело было смотреть на родовое гнездо и вспоминать погибшие сокровища семейной библиотеки.

Первые дни визита пролетели мгновенно, в суете и блеске роскошного миланского двора. На праздниках мадонна Лукреция затмила красотою первых прелестниц города. И в вихре всеобщего веселья никто не заметил странного мора, напавшего на юных миловидных пажей.

Наконец неделю спустя Паоло сумел выкроить время для визита в мастерскую мессэре Леонардо. Желая полюбоваться родным городом, он отправился пешком в компании Луиджи.

Граф, больше всего на свете ценивший прекрасное, давно уже лелеял мечту обратить мастера. Паоло считал себя знатоком живописи, очень любил картины мессэре Леонардо и был уверен, что самые лучшие произведения этого художника еще в будущем. Более того, он предчувствовал: именно да Винчи потомки назовут великим. А чутье у стрикса было острым.

Паоло твердо решил: он не допустит, чтобы художник сошел в могилу. Леонардо не должен быть смертным. Сколько картин можно создать, имея в распоряжении вечность! Граф часто наезжал в Милан и навещал да Винчи в его мастерской, заказывая то рисунок, то архитектурный чертеж нового сооружения для своей виллы. Вел с мастером долгие неспешные беседы, наблюдал за его работой. И искал, искал слабость, грех, на котором можно было бы поймать душу художника.

Граф пришел утром и застал художника за работой. Перед окном сидел натурщик – красивый юноша в нарядном костюме. Да Винчи стоял у мольберта, зажав в руке кисть и задумчиво глядя на полотно. Паоло замер в дверях, не желая мешать мастеру. Так прошло немало времени. Наконец Леонардо, что-то проговорив себе под нос, принялся быстрыми, точными мазками исправлять рисунок. Натурщик давно уже с любопытством косился на неподвижного графа, тогда как да Винчи, не замечая ничего вокруг, продолжал работать. Судя по падавшим в окно лучам, наступил полдень. Уставший натурщик пошевелился и кашлянул. Мастер словно очнулся ото сна, опустил кисть.

– Да, так будет лучше, – произнес он. – На сегодня достаточно. Можешь идти.

Юноша радостно улыбнулся и выбежал из мастерской. Граф поздоровался. Вздрогнув от неожиданности, Леонардо обернулся:

– Ваша светлость. Какой неожиданный визит…

– Полно, мессэре, – ответил Паоло, глядя в холодные голубые глаза художника. – Вы же знаете, я не мог покинуть Милан, не заглянув в вашу мастерскую.

– Польщен… – пробормотал да Винчи, накидывая на холст кусок полотна.

– Могу я увидеть вашу новую картину? – спросил Паоло.

Леонардо, не любивший показывать незаконченные работы, едва заметно поморщился. Но отказать высокому гостю не посмел и неохотно сдернул полотно.

Художник изобразил юношу полуобнаженным, сидящим на камне, у поросшего деревьями крутого склона горы. Красивое лицо было спокойным и невозмутимым, губы слегка улыбались. У графа возникло странное чувство, что вот сейчас юноша пошевелится, встанет и шагнет с картины ему навстречу.

– Это пастух? – спросил Паоло, как всегда, завороженный мастерством Леонардо.

– Это Вакх, – отвечал да Винчи.

– Вакх?.. – Графу вспомнились его видения. Прекрасные, охваченные экстазом вакханки. Если таковы жрицы, то каков должен быть их древний бог? А в этом юноше не было ничего от ярости, похоти и страсти. Чистота, идеальная, непорочная чистота… – Но разве он таков? Ведь Еврипид описывает его белокожим, женоподобным и вместе с тем яростным, мстительным…

– Я вижу Вакха именно таким, – холодно проговорил Леонардо, снова набрасывая ткань на мольберт.

– Простите меня, мессэре, – обезоруживающе улыбнулся Паоло. – Кажется, я невольно обидел вас. Поверьте, я восхищен картиной, просто такой Вакх стал для меня полной неожиданностью.

– Ничего, ваша светлость, – кивнул художник.

– В доказательство своего восхищения вашим талантом я желал бы купить картину, – продолжал граф. – Или она уже обещана кому-нибудь?

– Еще нет.

– Тогда примите задаток…

Паоло вложил в изящную, почти женскую руку десять золотых монет.

– Хорошо, ваша светлость, – отрывисто бросил да Винчи, – когда закончу, картина ваша.

– А теперь, мессэре, я хочу поговорить с вами.

– Пройдемте в мою комнату, – вздохнул Леонардо, уже отчаявшись отделаться от посетителя.

Здесь, в самом жилище художника, царил полумрак и катались клубы пыли. Человеку нервному тут было бы неуютно и даже немного жутковато. Все вокруг было завалено странными предметами – изобретениями неугомонного мастера. Из углов таращились на гостя чучела зверей, под потолком, словно гигантский нетопырь, раскинула на всю комнату крылья летательная машина.

– Садитесь, ваша светлость.

Леонардо смахнул с низкого табурета неаккуратную кипу измятых чертежей. Сам уселся напротив, бездумно перебирая листы с набросками и вычислениями. Паоло смотрел на него, прикидывая, как лучше начать разговор.

Да Винчи было сорок два года, но из-за бороды и длинных, до плеч, волнистых светлых локонов, закрывавших половину лица, он казался старше. Красивое, с тонкими чертами, лицо было спокойно и холодно-дружелюбно.

Граф ничуть не боялся, что художник выдаст его. Леонардо слыл едва ли не безбожником. Мадонны на его картинах были скорее земными женщинами, со всей их прелестью и соблазном. Мастер, словно задавшись целью поспорить с Творцом, придумывал устройства, с помощью которых люди могли бы плавать под водой как рыбы и летать по воздуху, подобно птицам. Он разрезал мертвецов, чтобы посмотреть, как устроено изнутри человеческое тело. Говорили, что однажды он вскрыл живот умершей от лихорадки беременной женщине, извлек зародыш и принялся его рисовать. Все эти опыты и изобретения давно уже привели бы Леонардо на костер инквизиции, если бы не могущественный покровитель – Лодовико Моро.

Вряд ли такой человек побежал бы доносить на Паоло святым отцам. Так что граф волновался лишь о том, чтобы убедить мастера принять обращение. Более всего стрикс надеялся на любознательность да Винчи, рассчитывая сыграть на его интересе ко всему новому.

– Скажите, мессэре Леонардо, – мягко начал он. – Вы никогда не задумывались о том, как несправедливо скоротечна человеческая жизнь? И что самое страшное, она скоротечна для всех: и для убогого безумца и для гения. Ведь вы немолоды. И если что-то случится с вами, все это, – Паоло обвел рукой комнату, – пропадет втуне. Ваши начинания никогда не будут закончены. По-моему, это будет очень обидно.

Художник усмехнулся:

– Что вы хотите этим сказать, ваша светлость? Разве жизнь наша зависит от нас? Что проку изводить себя бесплодными страданиями? Лучше сделать так, чтобы ни одно мгновение не пропало даром. Как хорошо прожитый день дает спокойный сон, так с пользой прожитая жизнь дает спокойную смерть.

– Но представьте хотя бы на миг: сколько путей открылось бы перед вами, будь вы бессмертны!

– Простите, ваша светлость, но я не умею вести философские беседы…

– Мессэре, – в комнату заглянул натурщик, – кухарка зовет вас обедать.

– Ступай, скажи, я приду позже, – ответил мастер.

– Красивый юноша, – небрежно заметил граф.

– Мой любимый ученик, – поправил Леонардо. – Очень способный мальчик.

– Да, я слышал… – Паоло многозначительно ухмыльнулся.

О художнике ходили разные сплетни, поговаривали и о его нежной любви к ученикам. Да Винчи вежливо, но холодно проговорил:

– Он мне как сын, ваша светлость.

– Да, конечно, – рассеянно подтвердил Паоло.

И зрение стрикса подсказывало: живописец говорит правду. В облаке, окружавшем Леонардо, которое мог видеть только бессмертный, не было ни багреца похоти, ни болотных разводов лжи. Лишь холодный небесный свет, обозначавший могучий разум и стремление к познанию. Эта дымка пахла травой и дождем – чистотой. «Нет, плотскими грехами его не соблазнить, – понял граф. – Быть может, гордыня?..»

– Но вернемся к нашей беседе. Итак, мессэре, вы правы: не место и не время для философских рассуждений. Я предлагаю вам бессмертие. Бессмертие во имя вашего таланта. Если хотите, во имя бесконечного познания. Я предлагаю вам обращение в стрикса.

Леонардо прикрыл рукой лицо, стирая невежливую усмешку:

– Ваша светлость, простите, но я не верю в стриксов. Их существование противоречит законам природы.

– А если я представлю доказательства?

Граф вытянул перед собой руку, демонстрируя стремительно удлиняющиеся ногти. Потом широко улыбнулся, показав острые клыки.

– Я стрикс. И я существую. Каков вывод, мессэре ученый?

– Не может быть!

Да Винчи изменило его обычное хладнокровие. Он вскочил с места и, забыв об этикете, взялся за руку Паоло. Дернул коготь, проверяя его на крепость, потом бесцеремонно ухватил оторопевшего графа за подбородок, отвернул верхнюю губу и пощелкал пальцем по клыку. От его рук пахло маслом и железом.

– Удивительно! Они настоящие, это не подделка!

– Фак фто, фы фогласны? – прошепелявил Паоло, отрывая от лица цепкие пальцы художника.

– Простите меня, ваша светлость! – опомнился Леонардо.

– Ничего, – отплевываясь и пытаясь сохранить любезность, ответил граф. – К клыкам прилагается бессмертие. Так вы согласны на обращение?

Еще дважды ученик заглядывал в комнату, приглашая Леонардо к обеду. Жаркий день сменился теплыми сумерками. А художник со стриксом все говорили и говорили. Иногда Паоло казалось: вот-вот – и да Винчи сдастся под напором его доводов. Голубые глаза его сияли, на лице цвела счастливая детская улыбка, как будто он сделал самое великое открытие в своей жизни. Леонардо нисколько не боялся стрикса, напротив, смотрел на него чуть ли не с любовью, радуясь тому, что узнал удивительную тайну. Но в следующий миг густые брови художника упрямо хмурились, и он резко отказывался от предложения графа. Наконец Паоло поднялся и произнес:

– Вижу, вам нужно подумать, мессэре Леонардо. Я удаляюсь, а завтра вернусь за ответом.

На следующее утро граф снова пришел в мастерскую. Он был почти уверен, что по здравом размышлении да Винчи согласится хотя бы для того, чтобы изучить стриксов. Слишком велика была в нем жажда познаний. Но Паоло ждало разочарование.

– Благодарю за лестное предложение, ваша светлость, – сказал художник. – Разумеется, от меня никто не узнает о вашей тайне. Но я отказываюсь от обращения.

– Почему же? – Граф едва сумел скрыть свои чувства. – Неужто вы, подобно плебеям, боитесь Бога? Вы, творец, привыкший спорить с ним?

– Нет, – спокойно ответил Леонардо. – Я поклоняюсь одному богу – природе. В ней все чрезвычайно логично и взаимосвязано. Век человеческий тоже определен природой. И я не хочу идти против нее.

– Но подумайте, сколько всего вы сможете сделать! Я предлагаю вам бессмертие!

– А бессмертие достигается употреблением крови? – прищурился да Винчи. – Нет, ваша светлость. Я не ем мяса животных, так неужели вы считаете, что смогу убивать людей?

– Но знания! – соблазнял Паоло. – Вечное познание! Вечная способность творить! Разве это не стоит крови жалких смертных? Сколько их гибнет в войнах, сколько умирает от голода и болезни! Так неужели их жизнь стоит столько же, сколько и ваша, мастер?

Художник молча поклонился. Глядя в его глаза – ледяные, отстраненные, Паоло понял: дальнейшие уговоры бесполезны.

– Что ж, прощайте, мессэре Леонардо, – с сожалением произнес он. – Я удаляюсь, но помните: мое предложение остается в силе.

Граф вышел в маленький дворик, где вот уже почти сутки его ждал верный Луиджи. Стриксы быстро зашагали по мощеной улице. Чувствуя недоброе настроение господина, охранник молчал. Паоло же продолжал переживать горечь отказа. Он так желал, чтобы художник был в его клане, так мечтал, что станет обладателем его картин! Сколько их мог бы создать да Винчи! А этот странный, с загадочной душой человек не захотел стать частью семьи делла Торре. Не понял своей выгоды. Ограниченный, зашоренный механик! Да он просто глуп, глуп при всей своей гениальности.

В графе клокотала жажда мести. Тем не менее он даже не помышлял о том, чтобы расправиться с Леонардо либо затеять против него интригу. Слишком прекрасно было то, что делал художник. За свою долгую жизнь граф убедился: нет ничего ценнее настоящего искусства. Оно, и только оно так же бессмертно, как стрикс.

Ярость требовала выхода. Убивать мастера нельзя, но можно причинить ему боль. Вскоре Паоло придумал, как это сделать. «Страдания только пойдут на пользу его живописи», – злорадно ухмыльнулся он про себя.

Во Флоренцию супруги делла Торре вернулись в начале осени. Паоло доложил правителю Медичи о выполненном поручении. Он передал Сфорца письмо, в котором Пьеро просил о союзе против Савонаролы и поддержки в предстоящей войне с Францией. Но Лодовико не дал ответа. Жестокий и хитрый, он выбрал тактику ожидания, дабы встать на сторону победителя. К тому же ходили слухи, что Моро уже заключил один тайный союз – с французами.

Между тем Савонарола становился все более значительной фигурой в республике. Его воинство росло, каждый день пополнялось новыми фанатично преданными Джироламо людьми. В преддверии войны Савонарола произносил на площадях проповеди, в которых молил Бога о милосердии к Флоренции и призывал горожан очиститься от анафем, ибо только тогда Господь снизойдет к ним.

Казалось, в доме делла Торре ничего не изменилось. По-прежнему здесь шумели веселые празднества, по-прежнему Паоло служил советником у Медичи. Но посвященные знали: здесь идет подготовка к войне. Все ценности были спрятаны, картины знаменитых мастеров и античные статуи заменены искусными копиями, вместо золотой посуды на столах стояла позолоченная.

В начале ноября Флоренцию поразило страшное известие: французский король Карл Восьмой со своим войском находится на подступах к городу.

Пьеро Медичи пребывал в ужасе. Тенью он бродил по замку, непричесанный, неопрятный, грыз ногти. На все попытки заговорить с ним отвечал вопросом:

– Что делать? Что мне делать? О бедная моя Флоренция…

– Обратитесь к горожанам, – советовал Паоло.

Но слабый и безвольный правитель медлил, боясь, что гнев толпы повернется против него. Когда же граф все-таки сумел уговорить его, было поздно: Савонарола в гневной проповеди заклеймил Пьеро как предателя и труса. Люди поверили своему кумиру, и от Медичи отвернулись даже его родственники.

Флоренция погрузилась в безвластие: стаи черни бродили по улицам, распевая церковные гимны, прославляя Бога и его пророка – фра Джироламо. Врывались в богатые дома, грабили и устраивали во дворах костры тщеславия. Стража не смела даже приблизиться к фанатикам – столь устрашающе они выглядели, столь сильно было влияние Савонаролы на простой народ.

Дошла очередь и до виллы делла Торре. Хмурым ноябрьским вечером в покои Паоло вбежал Луиджи:

– Мой господин, в дом рвется толпа!

– Приготовься к обороне, – спокойно ответил граф.

Споро, без лишнего шума и суеты каждый стрикс, вооружившись, занимал свою позицию. Все давно уже было отработано дотошным Луиджи, вся стратегия и тактика обороны виллы расписаны по шагам и мгновениям. Лукреция с двумя слугами спустились в подвал, чтобы держать наготове двери подземного хода, ведущего к маленькой пристани на Арно. Через подземелье устремился слуга с посланием для тех, кто должен был обеспечить побег клана из Флоренции.

За стеной шумела толпа, выкрикивая проклятия, требуя, чтобы делла Торре, безбожники и пособники нечестивого Медичи, сдались и открыли ворота.

– Это напоминает мне Милан, – угрюмо произнес Руджеро.

– Да, друг мой, – ответил Паоло, обводя прощальным взглядом просторный замковый двор, украшенный клумбами и вазонами, огромные опустевшие конюшни, лучшие жеребцы из которых были тайком распроданы, осенний сад, окутанный туманом… – Это то, о чем я говорил недавно. Мы – вечные изгои…

– Именем Христа, короля Флоренции! – орала чернь. – Откройте ворота подданным его!

– Уходим, – решил Паоло. – Уходим, мой славный Руджеро.

По плану, первыми через подземный ход должны были выбраться граф с супругой и Руджеро. Далее должны были идти придворные стриксы – многочисленные ученые, художники, слуги, карлики и шуты. Следом – адепты. Рыцари во главе с Луиджи, прикрывавшие отступление, шли последними – разумеется, в том случае, если им удастся уцелеть.

Паоло не ощущал особой тревоги: стены и ворота были весьма надежны и способны удержать беснующийся плебс на время, достаточное для ухода стриксов. Как вдруг…

– Господин! – пораженно воскликнул чернокнижник, указывая наверх.

На стене застыли черные силуэты, казавшиеся статуями на фоне ночного неба. Они стояли неподвижно, лишь одеяния развевались под сырым осенним ветром. Паоло насчитал около четырех десятков фигур. Их лица были скрыты под глубокими капюшонами, в опущенных руках зажаты мечи.

– Перестроиться! – заорал Луиджи.

Рыцари окружили Паоло: теперь, когда главной опасностью были вовсе не бесчинствующие за стенами люди, граф нуждался в защите.

Сам же Паоло не сводил глаз со зловещих силуэтов. Вот один из них ожил, пошевелился, изогнулся по-звериному и прыгнул вниз. Казалось, он непременно разобьется о камень, которым был вымощен двор. Но тело человека падало медленно, словно бы его поддерживал сам воздух. Незнакомец мягко приземлился на четвереньки и тут же встал, ничуть не испугавшись ощетинившегося клинками отряда делла Торре. При полете капюшон его рясы свалился, открыв изможденное уродливое лицо. Перед стриксами стоял Джироламо Савонарола. Он сделал шаг вперед.

Один из рыцарей выставил перед собой пылающий факел и издевательски ткнул им в лицо проповедника. Тот легко, текучим движением, уклонился от пламени. То ли в этом виноват был отблеск огня, то ли графу просто показалось, но он увидел в глазах Джироламо бешено пляшущие алые искры. Воздух вокруг факела колыхался, и в нем лицо иезуита плыло, изменялось, становясь похожим на звериную морду – морду шакала. Савонарола улыбнулся, показав длинные белоснежные клыки, и махнул рукою.

Вслед за этим знаком остальные фигуры так же легко, бесшумно спрыгнули на камни двора и встали за спиной своего вожака. Это были монахи, всюду сопровождавшие проповедника. Два отряда, подняв мечи, сверлили друг друга взглядами, скалились злобно. В горле каждого клокотало пока еще едва слышное рычание, готовое сорваться на боевой яростный клич.

– Ты занял мои охотничьи угодья! – В лице Савонаролы не осталось ничего человеческого. – Ты умрешь!

Паоло ощутил прилив бешенства и, преображаясь, проревел в ответ:

– Все прочь! Не трогать его, он мой!

В воздухе прозвенели приказы вожаков:

– Дети шакала, вперед!

– В бой, дети гиены!

И стриксы, давно уже с нетерпением ожидавшие этих слов, ринулись друг на друга. Звенели, сталкиваясь, клинки, неслись безумные выкрики. Оскаленные рты наливались пеной бешенства. Сражение растянулось по всему двору. Силы были равны, но шакалы сражались посеребренными мечами. Их клинки оставляли на теле гиен дымящиеся черные раны, причинявшие мучительную боль. Трое из охраны Паоло уже погибли от непобедимого оружия. Дети гиены не рассчитывали на столкновение с себе подобными, поэтому их мечи были обычными. Поразить врага таким клинком можно было, лишь отрубив ему голову.

Паоло и Джироламо стояли в середине двора. Не замечая горячки битвы, не сводили друг с друга настороженных глаз. Ни один из них не был вооружен – каждый надеялся на собственные силы.

Савонарола выбросил вперед руку и совершил стремительный прыжок, целясь в горло графу. Тот отпрянул, сделав сальто назад, потом молниеносно ринулся вперед и ударил Джироламо в челюсть. Сотрясение такой силы уложило бы даже быка, но проповедник только раздраженно дернул головой, словно отгонял назойливую муху.

Удары следовали с сумасшедшей скоростью. Движения противников были так стремительны, что глаз простого человека уловил бы лишь расплывчатые пятна вместо бойцов. Савонарола вдруг развернулся и побежал прочь, Паоло, разгоряченный схваткой, устремился за ним. Казалось, проповедник, с безумной стремительностью несущийся навстречу каменной стене, сейчас разобьется. Но он, не замедляя движения, взбежал вверх по отвесной поверхности, сделал десяток шагов, развернулся лицом к Паоло и прыгнул на него. Граф совершил прыжок навстречу.

Совсем близко он увидел бешеные, налитые кровью глаза Джироламо, его оскаленную пасть, клок пены на подбородке. «А в шакальем обличье он, пожалуй, не так уродлив, как в человечьем», – мелькнула насмешливая мысль. Враги столкнулись, ударились грудь в грудь и, сцепившись, рухнули на камень. Они выли, рычали, катались по двору, каждый пытался добраться до горла другого.

Возможно, Савонарола и граф были равными противниками, но силу проповедника удваивало безумие. Вскоре Паоло понял, что начинает уставать. Когти Джироламо просвистели в опасной близости от горла.

Возможно, здесь граф делла Торре и нашел бы бесславный конец, если бы не Луиджи. С воплем:

– Я отрублю ему голову, мой господин! – он обрушил клинок на шею Джироламо, легко перерубая позвонки.

Голова Савонаролы, гримасничая и плюясь пеной, покатилась по двору, тело же продолжало тянуться к горлу графа, но теперь движения его сделались неловкими. Отпихнув от себя обезглавленного проповедника и встав на ноги, Паоло злорадно пробормотал:

– Слава Хозяину, теперь тебе нечем будет произносить свои безумные речи!

Однако Савонарола, а вернее то, что от него осталось, не собирался сдаваться: тело опустилось на четвереньки и, передвигаясь враскоряку, словно огромный неуклюжий паук, поползло искать голову.

– Уходите, мой господин! – выкрикнул Луиджи. – Уходите, пока он безголовый!

– Ты пойдешь со мной! – отступая, приказал Паоло.

– Но, господин, я не могу бросить свой отряд…

– Со мной! И ты, Руджеро! – жестко обрубил его граф. – Охрана! – громко крикнул он. – Сражаться до конца! Остальные – за мной!

Клан делла Торре вереницей потянулся к замку. Лишь охрана осталась биться, прикрывая бегство. Паоло ничуть не сомневался, что рыцари будут драться до последнего: ни один стрикс не мог ослушаться прямого приказа главы клана.

Тело Джироламо продолжало шарить по земле в поисках своей головы. Та, лежа в стороне, вращала глазами, поглядывала то на большую часть Савонаролы, с которой ее так грубо разлучили, то на дерущихся стриксов, способных растоптать ее в любой момент. По мере наблюдения за коряво двигавшимся телом взгляд ее становился все тревожнее. Пытаясь подать телу знак, голова разевала рот и высовывала синеватый язык, но не могла выдавить даже шипения.

Двери замка распахнулись, и убегающие стриксы во главе с графом рванулись внутрь, пересекли просторный зал и принялись быстро спускаться по крутым ступеням в подвал.

Голова Джироламо наконец сумела издать непонятный звук – нечто среднее между хрипом и отрыжкой и выжидательно уставилась на тело. Но по понятным причинам тело не услышало вопля головы и продолжало ползать слишком далеко от нее.

Паоло с подданными спустился в подвал, прошел сотню шагов по длинному сырому коридору и остановился перед тяжелой плитой, за которой скрывался подземный ход. Лукреция кивнула слугам, те налегли на серую каменную поверхность и отодвинули плиту.

Тело Савонаролы наконец нащупало возмущенную голову. Подняв, небрежно водрузило на плечи, крутануло пару раз и, чтобы убедиться в прочности посадки, шлепнуло по макушке. Рана на шее срослась. Восстановленный Джироламо покрутил головой, проверяя, крепко ли она сидит, и хрипло крикнул:

– В замок!

Однако охрана делла Торре, постепенно отступая, остановилась на последнем рубеже. Рыцари загородили собою двери, сражаясь так отчаянно, что противник никак не мог продвинуться дальше. Издав воинственный рык, Савонарола бросился на врага. По силе глава клана шакалов превосходил обычного стрикса в десятки раз. Он ворвался в ряды рыцарей, не обращая никакого внимания на их клинки. Вонзал во врагов когти и клыки, рвал голыми руками. Открученные головы, вырванные сердца, печень и прочая требуха кровавыми ошметками разлетались в разные стороны.

Слуги, поднатужившись, задвинули плиту на место. Паоло, поддерживая под руку жену, зашагал по подземному ходу. Позади двигались оставшиеся в живых члены клана. «Жаль, что рыцари погибнут, – размышлял граф. – Теперь придется снова подбирать всю охрану целиком. С другой стороны, я сохранил жизнь Луиджи, так что нечего волноваться: он найдет людей, достойных обращения».

Дети шакала одержали полную победу, устелив двор изрубленными трупами и их частями. Они ворвались в дом и заметались в поисках скрывшихся врагов. На глаза им попались несколько служанок-людей. Попытки допросить их ничего не дали: испуганные девушки даже под воздействием чар все как одна повторяли, что им неизвестно, куда отправился граф с семьей. Полакомившись их кровью, стриксы спустились в подвал, здраво рассудив, что в таком огромном замке обязательно должен быть подземный ход. Но вход в него, ловко замаскированный, нашелся так нескоро, что Савонарола, скрипя зубами от бешенства, распорядился прекратить преследование, в котором уже не было смысла.

Выход на поверхность находился совсем неподалеку от реки Арно. Граф выбрался из узкого лаза, вдохнул влажный воздух, позвал:

– Роман!

– Приветствую тебя, великий мулло, – проговорил, подбегая, очень смуглый мужчина.

На нем была алая рубаха, поверх которой красовался зеленый жилет с меховой опушкой, и синие широкие штаны. Черные кудри блестящей волной ложились на плечи. Роман поклонился:

– Плоты ждут, великий мулло.

Плоты, стоявшие у пристани, скорее напоминали плавучие дома. Они были большими, рассчитанными на нескольких человек. Посередине каждого возвышался пестрый шатер. Возле шатров ожидали плотогоны с шестами.

В сопровождении Романа граф с женой поднялись на плот. Следом потянулись остальные стриксы.

– Переоденься, великий мулло. – Черноволосый мужчина отвернул полог шатра.

Войдя, Паоло обнаружил внутри разложенную на полу одежду, точно такую же, как у Романа. Лукрецию ждало платье с широкой юбкой, состоящей из одних оборок, алая косынка, шальвары и пестрый теплый плащ.

Супруги переоделись и вышли из шатров.

– Мне идет? – весело спросила Лукреция, воспринимавшая все происходящее как забавное приключение.

Красный платок красиво оттенял ее черные кудри, тело, не затянутое в привычный корсет, выглядело гибким и соблазнительным.

– Ты всегда прекрасна, дорогая, – искренне ответил Паоло.

Он и сам был хорош в одежде кочевого племени. Здоровяк Луиджи, переодевшийся после графа, тоже весьма живописно выглядел в доставшихся ему лохмотьях. Карлики, шуты и слуги смотрелись гораздо скромнее, но Паоло остался доволен. Теперь вряд ли кто-нибудь мог узнать в них обитателей виллы делла Торре.

– Хей! – крикнул Роман.

Повинуясь его кличу, плотогоны двинули плоты вниз по реке, унося Паоло и его подданных прочь от Флоренции.

Одиннадцатый закон детей ночи: в мире существует множество кланов стриксов. Все они враждуют между собой.

Глава 6

Владивосток, ноябрь 2009 года

– Убедился? – спросил Харитонов.

– Это не человек, – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Сергей. – Но я не могу только поэтому называть его вампиром. Может быть, это лабораторное существо, мутант или вообще обычный генетический урод.

– Можешь не называть вампиром, конечно, – легко согласился Николай Григорьевич. – Вурдалак, упырь, стриколакос, стрикс, стригой – выбирай любое имя. Тебе нужны доказательства. Понимаю… – Он передал Сергею ружье, – Здесь пули посеребренные. Держи его на прицеле. Если что, стреляй на поражение.

Сергей прицелился в беснующееся существо. Может, оно и не было вампиром, но от него исходила опасность. Харитонов между тем достал из одних ножен охотничий нож, из других – тонкий стилет, похожий на подарок покойной бабки Глаши. Пояснив:

– Чистое серебро, – он вытащил из кармана ключ и отпер решетку. Осторожно, медленно, стараясь не делать резких движений, вошел в камеру, выставив перед собой правую руку с зажатым в ней стилетом.

Тварь подалась вперед, жадно глядя на приближающегося человека. Пасть ее наполнилась слюной, которая капала с клыков, текла по подбородку. В светящихся глазах читалось голодное вожделение.

– Сидеть, – как собаке, приказал Харитонов. – Сидеть, или ты знаешь, что будет. – Сидеть! Сидеть!

Несколько раз повелительно повторив это слово, он сумел сквозь безумие существа достучаться до его сознания. Шипение и вой перешли в разочарованный стон. Не сводя со своего мучителя горящих желтых глаз, монстр медленно опустился на колени.

– Хорошо, – одобрил Николай Григорьевич. – Смотреть в пол! Руку вперед!

Тварь заскулила, но ослушаться не посмела: опустила взгляд, вытянула руки перед собою, растопырив пальцы и упершись ладонями в пол. Вжала уродливую голову в плечи, съежилась, точно бродячая собака, ожидающая удара.

Сергей продолжал держать существо на прицеле. Харитонов склонился над пленником и на несколько секунд загородил его широкой спиной. Видно было только, как хозяин взмахнул левой рукой. Вдруг в уши ударил полный боли визг. Тварь орала так отчаянно, что вопль ее резал душу, вызывая жалость пополам с гадливостью. Николай Григорьевич убрал охотничий нож в ножны, попятился к выходу, а узник упал навзничь и пополз, отталкиваясь ногами. Уперся головой в стену, на мгновение замер, потом осторожно поднялся и уселся в угол, скорчившись и не переставая верещать.

Харитонов вышел из камеры, запер решетку и только тогда расслабился, перевел дыхание.

– Можно глянуть на стилет? – спросил Сергей.

– Ты сначала на это погляди.

Николай Григорьевич продемонстрировал что-то белое, дергающееся, похожее на живого червя. Он держал это двумя пальцами, брезгливо отстранив как можно дальше от себя. Предмет сочился прозрачной розоватой жидкостью, извивался и, казалось, пытался вырваться. Когда он особенно сильно дернулся, Харитонов швырнул его на пол. Нечто попыталось уползти в камеру, и только тут Сергей понял, что это вовсе не червь, а палец. Тонкий, с узловатыми суставами и длинным черным когтем, скребущим по камню. Отрубленный палец, который не желал становиться мертвым.

Существо, скрючившееся в углу, продолжало орать, баюкая левую руку.

– Ты отрезал ему палец… – растерянно сказал Сергей, пытаясь понять, зачем это было нужно.

За три года службы в милиции он видел всякое – и расчлененку и сгнившие трупы. Но вид костлявого пальца, живущего отдельной от тела жизнью, показался ему гораздо страшнее.

– Средний, – уточнил Харитонов. – Погоди.

Он растер дрыгающийся обрубок тяжелым ботинком, хладнокровно, будто давил таракана. Раздался противный хруст. К горлу подкатил вязкий ком тошноты, рот наполнился слюной. Николай Григорьевич достал из сумки прозрачный пластиковый пакет, наполненный темной жидкостью.

– На, жри! – Он швырнул пакет в камеру.

Существо подавилось криком, стремительно подскочило и на лету схватило подачку. Гортанно заклекотало от нетерпения, отгрызло угол пакета и жадно присосалось к нему, причмокивая и урча.

– Это кровь, – пояснил Харитонов. – На станции переливания покупаю.

Он что-то говорил о группе и резус-факторе, но Сергей слушал вполуха. Он не мог оторвать взгляда от твари, с которой происходили жуткие метаморфозы. Лицо преобразилось еще сильнее, превратившись в курносую гиенью морду. Спина согнулась, образовав горб, руки удлинились почти до пола, ноги выгнулись подобно задним лапам животного. Перед Сергеем стоял дикий зверь, невиданный, а потому особенно страшный. Отшвырнув опустошенный пакет, он высунул синеватый длинный язык и облизал окровавленную пасть. Припал на передние лапы и угрожающе зарычал.

– Сейчас успокоится и обратно перекинется, – прокомментировал Николай Григорьевич.

И точно: вскоре рычание стало затихать, желтый блеск в глазах потускнел, а пленник приобрел прежний облик получеловека. Но это больше не было слабое, вызывающее брезгливую жалость существо. Даже в мертвенном свете было заметно, что кожа его утратила бледность и старческую сухость, а на скулах появился слабый румянец. Движения сделались гибкими и полными силы.

– А теперь внимание, фокус, – объявил Харитонов. – Покажи левую руку, чудище.

Огрызнувшись, тварь с детским упрямством спрятала руки за спину, посмотрела злорадно.

– Мне снова к тебе зайти? – грозно осведомился Николай Григорьевич.

Вместо ответа существо издевательски оскалилось и выкинуло вперед левую руку с вытянутым в общеизвестном жесте когтистым средним пальцем.

– Как это? – с туповатым видом спросил Сергей.

Он же видел, точно видел, как Харитонов сначала отрубил этот палец, а потом и вовсе раздавил его на полу!

– Регенерация, – спокойно проговорил Николай Григорьевич. – Все отрубленное отрастает снова.

– То есть их почти невозможно убить?

– Почему невозможно? Серебро – стопроцентная гарантия. Пуля в голову или в сердце – мгновенная смерть. И если бы палец был отрублен серебряным ножом, он бы не вырос снова. Правда, страшилище? Покажи правую лапу!

Вампир неохотно вытянул руку. Только сейчас Сергей заметил, что на ней отсутствует большой палец.

– Регенерация происходит при одном только условии, – продолжил Харитонов, – упырь должен питаться человеческой кровью. Иначе все процессы замедляются.

– А если крови не будет? Он умрет?

– Он бессмертный, – поправил Харитонов. – Так что просто постепенно впадет в полубессознательное состояние. Вроде комы или анабиоза. Вампиры могут спать сколь угодно долго. А потом, как почуют добычу, просыпаются. Я этого два года продержал на голодном пайке. Ничего, не издох, завонял только сильно. Еще отупел и не может полностью в человека перекидываться. Они от долгого голода зверьми становятся.

– Два года? Сколько же он у тебя?

– Да лет уж… – Николай Григорьевич поднял глаза к потолку, пошевелил губами, вспоминая. – Около двенадцати.

– И откуда он взялся?

– Это долгая история… Пошли отсюда. – Харитонов махнул рукой. – Любоваться тут особо нечем. Поглядел – и хватит. Лучше выпьем еще.

По дороге он рассказывал:

– Я ведь тогда запил сильно, после похорон-то… Ну наши с пониманием отнеслись. Оформили отпуск за два года, потом – еще без содержания отправили. Все надеялись, что очухаюсь. А мне все равно было. Так бы и спился. Да только однажды проснулся утром: башка гудит, сердце давит, печень в пузе прыгает. Встал, гляжу на себя в зеркало и думаю: «Что ж ты, сукин сын Харитонов, с собою делаешь? Тебя сломать хотели, а ты рад стараться! И какой же ты мужик после этого? А кто за девчонок твоих отомстит?»

Лестница кончилась. Выйдя из подвала, Сергей ощутил облегчение. Как будто очнулся от страшного сна, липкого и затягивающего.

– Вернулся я на службу, – говорил между тем Николай Григорьевич. – С одной только целью – найти убийцу. Теперь мне уже терять было нечего. Званий я не хотел, должностью не дорожил. А когда человеку нечего терять, он становится опасным, Серега. Им нельзя больше манипулировать.

– Ты снова стал копать?

– Стал. Тогда я и заподозрил, что вампиры существуют. Уж больно многое на это указывало: результаты экспертизы странные, показания подозреваемых, потом их самоубийства. Стал я матчасть прорабатывать. Да. Читал много про вампиров.

– Неужели рискнул вслух сказать?

– Рискнул, – крякнул Харитонов. – Только никто мне искать настоящего преступника не дал. Снова нашелся козел отпущения, на него и свалили. На каждом следаке десятки дел висят, ты же знаешь. А тут я со своими вампирами. Попытался возмущаться – пригрозили психушкой и увольнением.

Разговор продолжился на кухне. Харитонов стоял у плиты, жарил яичницу, спокойно рассказывал:

– Тогда я и стал брать на лапу. Чего смотришь? Да, никогда не брал, а тут взял, и не раз. Девяностые, куча бандитских разборок. Ну в общем, сам понимаешь: продажные менты всегда в цене.

Николай Григорьевич брякнул на стол тарелки с яичницей, взял бутылку. Сергей отрицательно покачал головой, прикрыл свою рюмку ладонью.

– Ну как знаешь. А я выпью. Так вот… Набрал денег сколько надо и сам уволился.

– И что, до сих пор на те деньги живешь?

– Зачем же? – пожал плечами Харитонов. – Их я потратил, так сказать, на следственные мероприятия.

– А это все откуда? – Сергей широким жестом обвел кухню.

Николай Григорьевич усмехнулся:

– Вот что интересно: как стало мне на все плевать, фарт попер. Когда деньги кончились, попробовал на бирже играть. Получилось. Ни разу не пролетел. Я и сейчас на «Форексе» зарабатываю. Валюта, акции. Еще мастерская у меня. Оружейная. Настройка и переделка огнестрела – тюнинг, так сказать. На жизнь хватает, с лихвой. Думаю иногда: вот бы Таню с Юлечкой вернуть! Я бы их в меха и бриллианты… Эх…

Сергей поспешил сменить тему:

– Вампир у тебя откуда?

– Поймал. Я долго их выслеживал. Да только ничего не получалось. Ни связи, ни деньги не помогали. Сумел только самые нижние уровни нащупать. А дальше – глухо. Только вроде какую ниточку ухвачу, а она раз – и оборвалась. Они хитрые. Представь, многим по нескольку сотен лет. И все это время они учились от людей прятаться.

– Они прячутся?

– Среди нас, – уточнил Харитонов. – И отличить их на первый взгляд невозможно. Живут, на работу ходят, с людьми общаются.

– Их так много?

– Не сильно, я думаю. Но они есть, Серега. Везде есть. Вот этот мой знаешь кем был? Проповедником в секте. «Кровь Спасителя» называлась. Вроде бы обычная такая секта – не хуже, не лучше других. Собирались, Священное Писание читали. Вербовали в основном молодежь. Только там двойное дно было, в секте. Вампиры же гипнотизеры те еще, я уже говорил. Вот он мальчишек и девчонок обрабатывал. Тех, кто лучше всего поддавался внушению, поставлял к барскому столу. Куда, кому – мне отследить не удалось, а только пропадали детишки.

– Погоди. Тебе никто не верил, ясное дело. Но у тебя целых двенадцать лет в руках было неопровержимое доказательство – настоящий вампир! Почему ж ты его никому не показал?

– Кому, например? – прищурился Харитонов.

– Да той же милиции! Ученым, журналистам…

– И как думаешь, сколько бы я после этого на свободе проходил? Вампиров нет, это общеизвестный факт, Серега. Есть мутанты, психопаты, уроды – больные люди, короче. Меня бы просто посадили за похищение человека, понимаешь? А если бы даже потом поняли, кто такой на самом деле Нектарий…

– Нектарий?

– Так его звали, вампира. Не перебивай. Так вот, тогда его передали бы спецслужбам. А меня убрали бы как ненужного свидетеля.

Сергей обдумал слова Николая Григорьевича. Вполне вероятно, он прав. Даже скорее всего.

– Я так полагаю, вампиры просто сдали мне Нектария, – сказал Харитонов. – Он проштрафился, выдал себя – вот его вроде как и наказали.

– Странное наказание. А если бы он стал выдавать других?

– Я сначала на это и надеялся. Допрашивал, пытал, голодом морил. Собак на нем натаскивал. Бесполезно, хоть на куски режь. Да я и резал – один черт, снова все отрастает. Видно, сородичей своих Нектарий боится гораздо сильнее, чем боли и голода. И они это знали. Иначе не допустили бы, чтоб я его поймал.

Выдали своего… Швырнули, как подачку, даже не опасаясь последствий. Возможно ли такое пренебрежение к противнику? Презрительное пренебрежение.

– Им бояться нечего, – говорил между тем Харитонов. – Маскировка у них на высшем уровне. И даже если кого из них на месте преступления застукают – решат, что маньяк. Сам посуди: в вампиров никто не верит.

Сергей покачал головой. Не сходится. Если вампиры не боятся разоблачения, откуда столько суеты вокруг последнего дела? Почему убивают всех, кто хотя бы приблизился к разгадке? Он высказал свои сомнения вслух.

– Тут дело в другом, – возразил Николай Григорьевич. – Возможно, они кого-то покрывают. Кого-то, кого нельзя сдать. Вот смотри – подобные убийства были всегда. Но не чаще чем раз в месяц, а то и реже. Подозреваемые, которых мы ловили, описывали убийц по-разному. Пьяница говорил про молодую женщину, наркоман – про пожилого мужика.

– Кстати, если вампиры умеют стирать память, почему этим не стерли?

– Может, не заметили их или не стали мараться: кто им поверит?

– Или люди в состоянии измененного сознания не поддаются их воздействию, – добавил Сергей.

– Или так. Главное, что раньше убивали разные вампиры. Это была охота. А сейчас убивает только один и почти каждый день.

– Иван.

– Может, Иван, может, еще кто. Только он не особенно заботится о сокрытии улик. За ним подчищают.

– Значит, он почему-то важен для вампиров. Может быть, занимает особое место в их общине.

– Точно, – кивнул Харитонов, наливая себе водки. – И ты, видно, тоже чем-то важен для них. Всех убили, а тебя только припугнули. Почему?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. – Николай Григорьевич выпил, поморщился. – Одно скажу: вокруг тебя и твоей сестры что-то слишком уж много суеты. Перевози-ка ты девочку ко мне. Сам видишь: мой дом – самое безопасное место. В него ни вампир, ни человек не смогут проникнуть. В окно шмальнуть тоже невозможно – стекла пуленепробиваемые. Дверь запросто выдерживает выстрел из гранатомета.

– Я подумаю.

– Некогда думать. Перевози. А сами начнем потихоньку с упырями разбираться.

– Ты хочешь мне помочь?

– Я хочу с ними разобраться. Раз и навсегда. Отомстить. Я долго этого ждал. Увидал по телевизору, понял – время пришло. Нельзя больше молчать. Они ж совсем обнаглели, упыри. Хотел Свириденко… она баба честная. Не поверила. А тут ты. Знаешь, я думаю, на этот раз удастся найти зацепку.

– Допустим. Но как ты собираешься с ними воевать?

– Ха! Зря я, что ли, двенадцать лет готовился? – Харитонов прожевал бутерброд и поднялся. – Перекусил? Смотри тогда.

Он вытащил из кармана пульт, нажал кнопку – и буфет мягко отъехал в сторону. В стене обнаружилась широкая металлическая сейфовая панель. Отперев замок, Николай Григорьевич с гордостью распахнул дверь:

– Мой арсенал.

Сергей присвистнул: в шкафу стояло около десятка стволов. Отделения внизу были заняты коробками с патронами.

– Вот смотри, – Харитонов, широко улыбаясь, взял в руки охотничий карабин. – «Сайга», под патрон АК сорок семь, на семь шестьдесят два. Штука для гражданских, конечно. Но как видишь, усовершенствованная. Моя работа.

Сергей выразил восхищение, причем сделал это искренне. Коллекция оружия впечатляла.

– А вот красота какая. – Николай Григорьевич любовно погладил винтовку «Steyr AUG». – Длинный ствол, сошки, оптика. У меня их две. А ну-ка…

Он вынул из стойки самозарядную снайперскую винтовку «FN FNAR», передал Сергею. Тяжесть оружия в руках внушала чувство надежности.

– Таких три. Возьми себе одну.

– Вряд ли. – Сергей усмехнулся, представив себя разгуливающим по Владивостоку со снайперкой. – Если менты остановят, беды не оберешься.

– Вижу, ты еще не совсем проникся, – нахмурился Николай Григорьевич. – Но в чем-то ты прав, конечно. Пока еще не время. Вот сестру перевезешь, тогда помаракуем, выработаем план…

Сергей кивнул. Харитонов жаждет мести, это очевидно. А он сам? Тоже. Но желание расквитаться с кровососами за смерть Алисы отошло на второй план. Главное сейчас – спасти Дашку. Неизвестно, почему к ним привязались вампиры, но сами они не отстанут, нечего и надеяться. Значит, нужно их остановить…

– Возьми. – Николай Григорьевич сунул ему в ладонь пистолет. – Пригодится. Заряжен.

– Ничего себе! – Сергей рассматривал кольт сорок пятого калибра.

– Башку упырю разнесет будьте-нате, – довольно прокомментировал Харитонов.

– Уверен? – недоверчиво переспросил Сергей, вспомнив мгновенно отросший палец Нектария.

Черт их знает, вурдалаков: может, у них и башка отрастает, и мозги новые появляются? А может, и нет у них мозгов…

– Обычной пулей не возьмет, – деловито кивнул Николай Григорьевич. – Вернее, сильный вампир быстро восстановится, а слабый может и свалиться, хотя потом все равно регенерирует. Но тут пули с посеребренной оболочкой. Сам серебрил. Вот это тоже возьми.

Он протянул новенькую плечевую кобуру.

– Спасибо.

– Так-то лучше, – довольно произнес Харитонов. – Надежнее так-то…

Сергей застегнул на себе ремни, проверил предохранитель на пистолете, сунул его в кобуру.

– Теперь можно взглянуть на стилет?

– Да, чуть не забыл. Вот держи.

Стилет был почти точной копией подарка бабки Глаши. Только, в отличие от того, клинок этого был начищен до блеска: видно, хозяин тщательно за ним ухаживал. Всмотревшись в сложный орнамент на рукояти, Сергей заметил надпись.

– In pulverem reverteris, – прочел он вслух.

– В прах возвратишься, – перевел Харитонов.

– Я знаю. Сейчас приду.

Сергей поднялся в кабинет, достал из кармана куртки свой стилет и принес его на кухню. Положил кинжалы рядом:

– Они одинаковые.

– Ничего удивительного, – хмыкнул Николай Григорьевич, – их в Европе стали изготавливать, начиная с тринадцатого века. Стандартное оружие охотников за вампирами.

– Оно обладает какими-нибудь особыми свойствами?

– Да нет. Может, раньше и обладало. Делалось из освященного металла или освящалось после изготовления. Но сейчас это не так уж и важно. Пуля гораздо надежнее. Хотя и это при близком контакте штука неплохая. – Харитонов взглянул на часы: – Два часа уже. Пошли, я тебе в гостевой постелю.

Сергей завел будильник на телефоне на шесть утра: дорога предстояла дальняя, отсыпаться было некогда.

Казалось, едва он уснул, как под ухом заорало: «Du hast!» Продрав глаза, Сергей подошел к двери кабинета, где на диване устроился Николай Григорьевич. Хозяин, изрядно принявший вечером, заливисто храпел, казалось, разбудить его будет невозможно. Но когда Сергей, тихо приоткрыв дверь, перешагнул порог, на него уставилось пистолетное дуло.

– А, это ты, – сонно пробурчал Харитонов. – Собрался уже? Пошли, провожу…

Он вышел с гостем во двор, отогнал Вана, Хеля и Синга, которые выскочили из вольера. Нажатием кнопки на пульте отключил ловушки. Сергей выгнал из гаража автомобиль, притормозил у ворот, опустил стекло. Николай Григорьевич открыл ворота, склонился к машине, пожал гостю руку:

– Счастливо, Серега. А сестру перевози.

– Ладно. Прямо сейчас и поеду.

В машине Сергей взглянул на часы: шесть тридцать. Рановато, конечно, для телефонных разговоров, но придется побеспокоить… Он позвонил Андрею.

Тот не сразу взял трубку, а когда ответил, голос его был сонным и слегка раздраженным:

– Алло. А, ты… Да все в порядке, что нам сделается. Спим вот…

– Извини, что разбудил. Вечером приеду, заберу Дашу.

– Так быстро? – удивился Андрей. – Ну хорошо, ждем…

В душе занозой засело беспокойство. Сергей почему-то вспомнил о маленькой дурочке Инге, которая отказалась прятаться. А ведь она – первая, на кого будет нацелен удар. «Я только проверю, и все…» – Он отыскал визитку и набрал номер. Девушка ответила сразу же. Узнав его голос, жалобно сказала:

– Сережа, мне страшно!

– Что случилось?

– Он приходил. Стучал в дверь. Я не открыла…

– Иван приходил? – зачем-то уточнил Сергей.

– Да… – Девушка осеклась и после долгого молчания, когда собеседник уже забеспокоился, продолжила почти шепотом: – А потом он постучал ко мне в окно. Я не знаю, как такое возможно! Не понимаю…

– Слушай меня внимательно, – перебил Сергей. – Не открывай никому. Не подходи к двери и окнам. Вызови милицию.

– Я вызвала, – скороговоркой зашептала Инга. – Сразу же вызвала. Но их все нет и нет. А он исчез. И я… Мне страшно, Сережа! – срываясь на визг, выкрикнула она. – Страшно! Я чувствую – он где-то рядом!

– Спокойно. Я сейчас приеду.

Сергей завел машину. Раз у сестры все хорошо, он поедет к ней чуть позже. Сначала нужно спасти маленькую дурочку, до которой добрались вампиры.

Теперь он был уверен: вампиры существуют.

Тихо, уютно, безопасно и… невыносимо скучно. Первая ночь в чужом доме прошла спокойно, если не считать кошмара, приснившегося под самое утро. Но даже страшный сон, в котором Дашу преследовали чудовища во главе с Терминатором, был приятнее, чем дневная скука.

Хозяева дома ласковы и добры, но они посторонние люди, говорить с ними особенно не о чем. Телевизор Даша никогда не любила. В ее комнате был хороший компьютер, но какая от него польза, если он не подключен к сети? Книг в доме было мало. Правда, у Анны нашлось несколько глянцевых томиков одной из вампирских саг. Однако в этот раз Дашу почему-то не заинтересовали романтические приключения вампиров. Едва она погружалась в чтение, как в памяти всплывало лицо китайца, его нечеловеческие желтые глаза с вертикальными зрачками, острые клыки, выглядывающие из-под тонких губ. Впервые она задумалась: так ли безобидны и прекрасны игры со сверхъестественным, как их представляют авторши модных романов?

Хорошо, что Даша догадалась уложить вместе с вещами принадлежности для рисования. Большую часть дня она провела за альбомом, и конечно, на всех ее рисунках был только Денис. Только вот лицо его почему-то везде выходило грустным, а в глазах таился упрек.

Сильнее скуки, сильнее даже страха ее терзала тоска по любимому. Даша загоняла ее в глубину души, снова и снова повторяя про себя: «Это для моей же пользы». Так говорил брат. Но слова Сергея так и оставались словами. Набором букв, не имевших никакого смысла. И вообще, смысл утратился, испарился из ее жизни. Не было ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Не было ничего, кроме страха, серой скуки и тоски.

Она нежно касалась нарисованного лица кончиками пальцев, словно надеялась, что картинка оживет. Как он там, выздоравливает ли? Что подумал, когда Даша не пришла в клинику? Должно быть, теперь пытается дозвониться до нее и волнуется, что она не берет трубку. А может быть, решил, что Даше надоело его навещать. Вдруг Денис, обидевшись, вернется к Яне? От этой мысли стало очень больно, и на глаза навернулись слезы.

Она кляла себя за слабость, бесхребетность. Почему позволила Сергею увезти себя, словно надоевшее домашнее животное? Да что там, словно ненужную вещь… И тут же возражала себе: «Это же наш Сережка! Все это он сделал ради тебя!» Но снова в душе вскипало возмущение: «Он не должен был запрещать мне звонить Денису! Денис любит меня, какой может быть вред от любви?»

Она попросила у хозяина телефон. Но Андрей твердо ответил:

– Нет, Дашутка, не велено, – чем вызвал у девушки новый всплеск протеста. Тайком от хозяев она обошла весь дом, но так и не нашла ни одного телефона.

Даша отодвинула рисунок, взяла книгу, на обложке которой бледный юноша с большими клыками обнимал красивую девушку, и попыталась читать. Но герои романа, раньше восхищавшие ее, теперь вызывали только страх и омерзение. Да разве могут сравниться какие-то бледные юноши с веселым, полным жизни Денисом! Без него невозможно радоваться, улыбаться, дышать. Без него невозможно быть…

Даша отложила книгу и взглянула в окно, за которым синели нежные сумерки. В воздухе курился легкий туман, землю убелил выпавший ночью снежок. Во Владивостоке он уже превратился бы в серое месиво, а здесь, за городом, сохранился во всей своей пушистости и чистоте. Даша представила себе, как вкусно пахнет сырой воздух, как холодный туман прикасается к щекам, и достала из шкафа куртку. Выходить за ворота ей не разрешалось, но можно ведь хотя бы постоять во дворе…

Она спустилась на первый этаж, прошла мимо кухни, из которой тянулись запахи жареного лука, выпечки и чего-то сладкого, ванильного.

– Прогуляться решила? – окликнула ее Анна. – Хорошее дело, нагуливай аппетит. Скоро ужинать будем.

Даша вышла из дома, остановилась на крыльце и глубоко вдохнула. Как хорошо! Деревце, росшее возле забора, выглядело частицей сказочного леса. Туман сделал осевший на его ветвях снег прозрачным, словно заковал дерево в хрусталь. Подойдя к нему, Даша кончиками пальцев погладила холодные кристаллики льда.

– Красавица, позолоти ручку… – вкрадчиво сказали рядом.

Вздрогнув, девушка оглянулась. У забора стояла пожилая цыганка, закутанная в облезлую каракулевую шубу и пуховый платок. Встретившись взглядом с Дашей, женщина улыбнулась и повторила:

– Позолоти ручку, хорошая. Погадаю, все расскажу: что было, что будет…

За ее спиной на дороге стоял замызганный микроавтобус. Черноволосый смуглый водитель, высунувшись из окна, покрикивал на молодых женщин, которые изо всех сил пытались толкнуть машину.

– Заглохли, – деловито пояснила цыганка. – Пока заводится, давай погадаю. А то, может, пустишь нас погреться, молодая хозяйка?

Даша ощутила укол страха и попятилась.

– У меня нет денег…

– Не уходи, бриллиантовая! – зачастила женщина. – Дай ручку, за так погадаю!

Взгляд ее черных глаз манил, завораживал, грудной голос лишал воли. Сама не желая, Даша просунула руку между прутьев ограды. Крепко вцепившись в ладонь твердыми пальцами, гадалка понесла обычное цыганское:

– Девушка ты добрая, сердечная. Богатой будешь, счастливой будешь… – Но вдруг осеклась и низко склонилась над рукой, разглядывая линии.

– Что случилось? – спросила Даша.

– На пхуч, – прошептала цыганка, выпуская руку девушки. – На пхуч! Змэкэс![14]

Она попятилась, оскальзываясь на льду, словно страшилась повернуться спиной. Отойдя на несколько шагов, низко поклонилась. Микроавтобус завелся, и цыганка поспешила к нему, повторяя:

– Васт, васт, Сара Кали![15]

Даша изумленно смотрела ей вслед, ощущая, как беспочвенный страх вползает в душу, сворачивается тугим холодным клубком.

– Кто там? Что случилось? – К воротам спешил Андрей.

– У них просто машина заглохла, – пояснила Даша.

– А от тебя чего нужно было?

Девушка пожала плечами.

– Пошли ужинать. – Андрей взял Дашу под руку, мягко, но настойчиво повел к дому. – Ты в следующий раз, если погулять захочешь, скажи мне. Я с тобою выйду. Хорошо?

Даша послушно кивнула, подумав, что вряд ли ей скоро захочется снова погулять.

После ужина она поднялась в свою комнату, немного посидела с альбомом, нарисовала еще один портрет грустного Дениса и легла спать. Долго ворочалась, то вспоминая странную цыганку, то гадая, о чем думает сейчас любимый. Наконец уснула.

Даше приснилась цыганка. Она хохотала, скаля желтые зубы, и приговаривала:

– Идут за тобой! Они идут! Не спрячешься!

– Кто идет? – хотела спросить Даша, но слова не слушались ее, замирали, и с губ слетало только невнятное мычание.

– Дай ручку, я ее отгрызу!

Лицо женщины превратилось в уродливую звериную морду, рот наполнился кровавой пеной. Даша хотела убежать, но тело не слушалось. Руки цыганки потянулись к девушке и начали удлиняться, удлиняться…

Даша проснулась от собственного стона. Долго лежала, почему-то боясь открыть глаза. Потом протянула руку, на ощупь включила ночник и тогда только осмотрелась. Комната как комната. Никаких цыганок и монстров.

– Это был сон, – шепотом сказала она себе.

Но больше уснуть не получилось. Несмотря на горящий свет, было не то чтобы страшно, но как-то не по себе. Снова вспомнился Денис, и тут же захотелось плакать.

– Прекрати! – строго произнесла Даша.

Она посмотрела на часы. Половина седьмого. Оказывается, уже утро. Стало немного легче. Пусть еще темно, но скоро уже мрак начнет редеть, рассеиваться и исчезнет, а с ним уйдут и страхи. До следующей ночи…

Даша встала и прошлась по комнате. Вот ведь парадокс какой. Когда нужно на занятия, просыпаться ужасно тяжело. Сейчас делать абсолютно нечего, можно спать хоть по двенадцать часов – так нет же, подскочила, и все тут.

За дверью раздались тяжелые шаги. Даша вздрогнула, прислушалась. Шаги зазвучали ближе. Девушка подкралась к двери и замерла, готовая закричать, позвать на помощь. Кто-то прошел мимо ее комнаты, сопя и бормоча сонным голосом. «Андрей проснулся, по телефону разговаривает», – с облегчением поняла Даша.

Хозяин спустился на первый этаж, погремел посудой на кухне, потом снова поднялся. Хлопнула дверь спальни, и воцарилась тишина. Девушка перевела дыхание, чувствуя, как гулко бьется сердце. От страха во рту пересохло, очень хотелось пить.

Даша накинула халат, вышла из комнаты, огляделась и первым делом ринулась к выключателю. В коридоре зажегся мягкий свет. Так было гораздо спокойнее. Девушка тихо зашагала по лестнице, включая по пути висящие на стене светильники.

На кухне она тоже сразу щелкнула выключателем. Достала из холодильника бутылку минералки, подошла к шкафу. Взгляд Даши упал на кухонный стол, и рука, протянутая за стаканом, замерла в воздухе. На белой мраморной плитке лежала спросонья забытая Андреем трубка домашнего телефона.

«Нельзя. Сергей запретил». Девушка плеснула воды в стакан. Сделала глоток, не сводя глаз с соблазнительно поблескивавшей серебристыми боками трубки. «Один звонок. Денису. Никто ведь не узнает». Только сказать, что с нею все в порядке, что она не забыла. Успокоить и спросить, как его самочувствие… Но тут же вспомнились слова брата: «Ты не должна выходить на связь. Ни с кем. Это очень серьезно. Пойми, это для твоей же пользы».

Девушка смахнула набежавшие слезинки, решительно схватила трубку и набрала номер, который знала наизусть.

– Алло. – Денис ответил тут же. – Алло!

Даша молчала, просто слушая родной голос, наслаждаясь его мягким звучанием.

– Вас не слышно, – теперь Денис говорил слегка встревоженно. Догадавшись, воскликнул: – Даша! Даша, это ты? Даша, ответь!

– Это я, – тихо сказала девушка и заплакала.

– Что с тобой? Не молчи, пожалуйста!

– Со мною все в порядке, – захлебываясь слезами, выдавила Даша – Я… пока не могу к тебе прийти.

– Почему ты плачешь? Дашенька, скажи правду: что случилось? Где ты?

Даша замолчала, утерла слезы и с трудом заставила себя оторвать трубку от уха. Дрожащий палец лег на кнопку отбоя. Этого достаточно. Денис знает, что она жива и здорова. О том, как парень может воспринять ее слезы, она не подумала.

– Малыш, тебе грозит опасность. Очень прошу: скажи, где ты? Пожалуйста, любимая…

Палец замер, так и не нажав на кнопку. Даша медленно поднесла трубку к уху и назвала адрес.

– Только не клади трубку! – умоляла Инга. – Я боюсь! Как он смог залезть на окно? Кто он?

– Не волнуйся, держись, – успокаивал Сергей. – Скоро буду, подъезжаю к городу.

Он давно уже переключился на гарнитуру и всю дорогу разговаривал с девушкой. Даже по телефону чувствовалось, что Инга на грани истерики или обморока.

– Милиция приехала?

– Да. Но они никого не нашли. Посоветовали выпить успокоительное и уехали. Он исчез, Сережа! А я чувствую: он где-то рядом… Так не бывает, не бывает!

Вот именно – не бывает. Позвонить Вовке? Результат будет тот же. Ну кто поверит, что в окно квартиры на четвертом этаже лез вампир? Вот Инга сама его видела, но не может поверить собственным глазам.

Сергей въехал в город. До Тополиной аллеи добрался быстро, благо в такой ранний час пробок еще не было. Поставил машину под окнами Инги, нажал на кнопку домофона, проговорил в гарнитуру:

– Открой, это я.

Взбежал по лестнице, вошел в распахнутую дверь. Инга стояла в прихожей, прислонившись к стене. Она была одета во что-то легкое, шелковое. Серебристые волосы рассыпались по плечам.

– Пришел… – Девушка сделала шаг и прижалась к Сергею. – Слава богу…

Не отталкивать же ее… Он отключил гарнитуру, потом неловко обнял хрупкие дрожащие плечики и погладил белокурый затылок. Волосы были шелковистыми, приятными на ощупь. От них пахло какими-то тонкими, нежными духами, напоминающими аромат травы и цветов после дождя. Больно ударило воспоминание: точно так же пахла Алиса.

– Все, все, успокаивайся. – Сергей мягко отстранился. – Лучше толком расскажи, что случилось.

Инга, безошибочно уловив перемену в его голосе, подняла огромные, полные слез глаза:

– Не сердись. Я так испугалась…

И снова резануло по сердцу: «Что ж я девчонку обижаю? Она же не виновата…»

– Я не сержусь, что ты. – Он улыбнулся через силу и провел ее в комнату. – Просто пытаюсь тебя немного успокоить. Так за каким окном он появился?

– Здесь…

Шелковая штора была отодвинута.

– Я услышала стук, – сказала Инга, – и подошла посмотреть. Понимаешь, я же… я думала, может, птица… или… я не знаю! – выкрикнула она. – Это было так…

– Нереально? – подсказал Сергей.

– Да, как во сне. Или в фильме ужасов. Знаешь, я вот их смотрела раньше и думала: ну зачем герои лезут, куда не нужно? В жизни люди себя так не ведут. А оказалось, ведут. Потому что никто не верит в то, что за окном ждет чудовище…

Инга закрыла лицо руками и горько расплакалась. Тонкие пальчики дрожали. Пришлось снова обнять ее, долго успокаивать.

– Он просил, чтобы я его впустила, – всхлипывая, говорила девушка. – Шепотом просил. Окно было закрыто, а я все равно слышала. Его глаза… желтые. И они горели. И еще… он висел в воздухе! Ты мне веришь?

Она взглянула на Сергея с выражением такой безнадежности, что он поспешил сказать:

– Конечно, верю. – И ничуть не соврал.

– Было так страшно… Я отошла от окна. Села в кресло и смотрела на него. Не было сил отвести взгляд. А он все шептал, шептал… а потом исчез.

Инга прерывисто вздохнула.

– Тебе нужно отдохнуть, – произнес Сергей. – Ляг, поспи.

– А ты не уйдешь?

Взгляд ее стал доверчивым, как у ребенка.

– Не уйду, – пообещал Сергей.

Она робко улыбнулась и коснулась лба:

– Что-то голова кружится…

В следующее мгновение ноги ее подкосились, и Инга едва не выскользнула из объятий Сергея. Он подхватил девушку на руки, положил на тахту и осторожно похлопал по щеке. Обморок длился несколько минут. Когда Сергей уже решил вызывать «скорую», девушка открыла глаза:

– Что со мной было?

– Ты потеряла сознание.

– Это от страха. Не уходи.

Инга вцепилась в куртку, которую он так и не успел снять.

– Пожалуйста, только не бросай меня!

Трогательная беспомощность, мольба в голубых глазах, нежные губы и запах травы… Сергей и сам не понял, как это произошло. Очнулся на мгновение, оторвавшись от поцелуя. Но тут же снова провалился в охватившее их безумие. Она была нежной и страстной, мягкой и требовательной, слабой и сильной. Она сумела заставить забыть обо всем.

Потом, когда они, утомившись, оторвались друг от друга, Инга прошептала:

– Забери меня отсюда…

– Я могу отвезти тебя к себе домой, – ответил Сергей. – Но у меня может быть еще опаснее. Тебе лучше поехать к кому-нибудь из друзей или родственников.

Закинув руки за голову, он бездумно смотрел в потолок. Хотелось спать. И почему-то прикосновения Инги теперь были неприятны.

– Не хочу с тобой расставаться. – Девушка снова прильнула, спрятала лицо на его груди.

Отвезти ее к Харитонову? Нет, не нужно подвергать сестру лишней опасности… Сестра! Сергей бросил взгляд на часы и подскочил. Нужно забрать Дашу, а он здесь валяется! Да что с ним происходит? Почему накинулся на девчонку в самый неподходящий момент? Сдержаться, что ли, не мог? Будто помрачение какое-то нашло. Казанова недоделанный…

Сергей быстро оделся:

– Инга, вставай, собирайся. Я отвезу тебя, куда скажешь.

Девушка приподнялась на локте, изумленно спросила:

– Ты куда?

– У меня важные дела. Времени нет. Пожалуйста, одевайся.

– Останься.

Что-то в ее голосе насторожило Сергея. Пожалуй, в нем зазвучали повелительные нотки. Сейчас Инга не выглядела ни напуганной, ни беззащитной. Взгляд излучал спокойную уверенность, движения приобрели плавную грацию хищника. Она смотрела в глаза Сергею, словно желая его загипнотизировать, и повторяла:

– Останься, останься…

От ее голоса слегка закружилась голова, на мгновение захотелось плюнуть на все и обнять девушку, чтобы никогда с нею не расставаться. Инга отбросила назад волосы, и Сергей увидел на ее шее два крошечных круглых шрамика. Морок тут же рассеялся.

– Я должен идти, – сказал он.

– Тогда возьми меня с собой.

Инга и не подумала одеться. Подскочила, повисла у него на шее, крепко обвила руками, прижалась всем телом. Сергей попытался вежливо разжать эти живые оковы, но ничего не вышло: девушка была удивительно сильной. Вскоре, наплевав на деликатность, пришлось отрывать ее от себя. Неизвестно, чьей победой закончился бы этот странный поединок, если бы из прихожей не раздался звонок телефона. Неохотно разжав пальцы, Инга вышла из комнаты. Сергей двинулся следом, на ходу накидывая куртку.

Девушка подняла трубку, выслушала, что ей говорил невидимый собеседник, и, не ответив ни слова, нажала на отбой. Сергей подошел к выходу, отпер первую дверь, взялся за ручку второй, металлической. Инга молчала, не пытаясь больше задержать гостя.

Потом, анализируя произошедшее, Сергей так и не смог понять, что именно его насторожило. Наверное, сработала интуиция. Замок не отпирался. По спине пробежал неприятный холодок, и он резко обернулся. Инги не было, но все чувства кричали о приближающейся опасности.

Повинуясь той же интуиции, Сергей поднял голову и увидел Ингу. Голая, белокожая, бесстыдно раскоряченная, она ползла по потолку, напоминая огромную фантастическую саранчу. Лицо ее исказилось, превратилось в звериную морду, глаза горели желтыми огнями, из оскаленной пасти рвался визгливый вой.

Сергей выдернул из кобуры пистолет, снял с предохранителя, прицелился. Инга подобралась, готовясь к прыжку.

Трель дверного звонка, в следующую секунду ударившая по напряженным нервам, показалась оглушительно громкой. Очевидно, она стала неожиданностью и для вампирши, которая словно бы споткнулась на потолке и замерла.

– Кто там? – спросил Сергей, ни на миг не сводя взгляда с Инги.

Краем сознания он отметил безумие происходящего. Стоит в квартире, хозяйка которой обратилась в упырицу, целится в нее из кольта сорок пятого калибра и при этом произносит до идиотизма будничные слова.

Ответ, прозвучавший из-за двери, был не менее абсурден.

– Здравствуйте, не хотите ли поговорить о Боге?.. – елейно произнес старушечий голос.

Вампирша, присев на потолке, склонила башку набок и уставилась на дверь. Уродливая харя выражала искреннее недоумение. Для полного сходства с животным не хватало еще почесать ногой за ухом. На мгновение Сергею показалось, что так она и сделает.

В подъезде раздался щелчок замка, следом загремело хрипло-басовитое:

– Да идите вы на хрен, сектанты гребаные!

– И ходют и ходют! – поддержал женский визгливый голос. – Покою от вас нет! Кто вам только открывает?

Сектанты успокаивающе забубнили что-то об Иегове и необходимости быть добрее, а Сергея преследовала одна лишь мысль: если он сейчас выстрелит, грохот будет оглушительный. Соседи тут же вызовут милицию. Хорошо, если тварь издохнет сразу же. А если придется ждать? Возможно, он не успеет скрыться до приезда наряда.

Левая рука сама нашла в кармане куртки стилет. Правая по-прежнему держала пистолет. Вампирша, которой надоело прислушиваться к теософскому диспуту в подъезде, оттолкнулась от потолка и прыгнула на Сергея. Он рванулся вперед, упал на пол, перекатился, вскочил на ноги. Инга, не ожидавшая от жертвы такой прыти, всем телом ударилась о дверь. Развернулась, рыча от ярости, и кинулась на Сергея, выставив перед собою руки со скрюченными когтистыми пальцами.

Он не стал уворачиваться, выдернул из кармана стилет и принял Ингу в объятия. Белоснежные клыки клацнули у самого уха. Тварь издала торжествующий вой, который тут же оборвался и перешел в болезненный хрип: серебряный клинок вспорол незащищенный живот вампирши.

Пасть существа широко раскрылась в судорожном зевке, изрыгнув поток бледной крови. «Куртку испачкала», – отстраненно подумал Сергей, выдергивая стилет. Инга сделала шаг назад, опустила голову и, подскуливая от боли, принялась сосредоточенно запихивать вывалившиеся из глубокой раны кишки обратно в живот. Получалось плохо. Тогда она, покрепче перехватив поблескивающие скользкие внутренности, выдернула их из брюшины и швырнула в Сергея. Тот отпрянул, и зловонный окровавленный клубок пролетел мимо.

Вампирша снова двинулась на него. Рана, хлюпавшая при каждом шаге, уже начинала затягиваться. «Значит, сытая, – вспомнилась лекция Харитонова. – А бить надо в сердце. Пока не оклемалась окончательно». Сергей сделал шаг навстречу твари и вогнал стилет ей под левую грудь.

Инга содрогнулась, выгнулась и обмякла. Широко распахнутые желтые глаза медленно потухали, затягиваясь мертвенной пеленой. Сергей почему-то ждал, что вампирша обретет человеческий облик, но этого не случилось. Перед ним лежала тварь с омерзительной гиеньей мордой.

«Отпечатки. Следы, – пронеслось в голове. И тут же, следом: – Плевать. Главное, успеть к Дашке…»

Он вскочил, сунул пистолет в кобуру, выдернул из трупа стилет, обтер его о висевшую на вешалке белую шубку. Забежал в ванную, кое-как замыл кровавое пятно на куртке. Вернулся в прихожую, отпер замок, который тут же почему-то перестал капризничать, и вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь. Лестничная клетка была пуста: религиозное сражение окончилось полной и безоговорочной победой жильцов, сектанты с позором бежали.

Адреналин, бурливший в крови во время схватки, наполнявший злым азартом, постепенно выветривался, и Сергея охватывало омерзение. Он спал с вампиршей. С существом, лишь внешне выглядящим как человек. С тварью, способной превращаться в гиену и убивать людей. Целовал губы, которые, быть может, совсем недавно слизывали кровь с шеи жертвы… Внезапная мысль бросила в жар: а если вампиризм передается половым путем? Как вирус? Харитонов не рассказывал, каким образом человек становится вампиром.

«Прекратить панику! – приказал он себе. – Сейчас не время! Все это потом…» Сергей уселся в машину, тронулся к дороге. Следовало как можно скорее убираться от дома Инги. Хоть схватка была и без пальбы, все же она произвела немало шума. Соседи вполне могли встревожиться и вызвать милицию. Но что-то ему подсказывало: вампиры не захотят, чтобы тело полузверя было найдено людьми, и сами подчистят в квартире.

По пути он перебирал в памяти события последних дней, выстраивая логические цепочки, выдвигая версии и тут же опровергая их. Инга заявила, что на нее напал маньяк, описала Ивана. Значит, Иван невиновен? На него пытаются повесить чужие преступления? Не факт. Ведь напал же он на Дениса. Дашке-то можно верить. И он исчез после того, как была убита его девушка. Но вполне возможно, что и самого Ивана уже нет в живых. Тогда вампирам очень удобно сделать из него козла отпущения, как это было с бомжом.

А может быть, вампиры решили сдать Ивана, как уже сделали один раз с Нектарием? Потому Инга и дала такие показания. Заодно и Сергея поймала. Никаких сомнений, что встреча с ней была подстроена. Зачем? Любовниц подсовывают, когда хотят выведать информацию. Какую? «Возьми меня с собой», – прозвучал в голове нежный голосок, и Сергея снова обдало жаром. Ей нужно было узнать, где прячется Дашка!

Отъехав на пару кварталов, Сергей остановил машину. Конечно. Именно поэтому она изображала жертву. Надеялась, что он отвезет ее туда, где спрятал сестру. И набросилась только после того, как поняла, что он этого не сделает. Стоп! Что мешало вампирам проследить за ним? Звонок. Она напала после звонка. Кто-то дал отбой, разрешил с ним расправиться. Это может значить только одно…

Сергей набрал Харитонова:

– Они могут знать, где Дашка!

– Плохо, – выслушав, проговорил Николай Григорьевич. – Езжай за сестрой. И скажи-ка адресок, я тоже подскочу.

Сергей назвал адрес. Помощь могла понадобиться.

– Выезжаю, – спокойно ответил Николай Григорьевич. – Оружием загружусь. Встретимся на месте.

Сергей позвонил Андрею.

– Да ждем мы, ждем, – ответил тот со смешком. – И все у нас в порядке.

– Не выходите из дома. Никого не впускайте. Не подходите к окнам и двери.

Голос Андрея посерьезнел:

– Понял. Не волнуйся, сделаю.

«Следи за Дашкой», – хотел сказать Сергей, но не успел: в трубке что-то загремело, следом раздался полный ужаса женский крик, и связь оборвалась.

В полдень с моря потянулось облако густого тумана, расстелилось по берегу, окутало унылые халупы. Легкие щупальца льнули к дороге, ласково касались таблички с надписью «Любшино».

Но черному «паджеро» туман был нипочем. Белесый кисель, взрезанный фарами, покорно расступался перед ним. Человек, сидевший за рулем, увидел табличку, кивнул, словно с чем-то соглашаясь, и повернул руль.

Джип выехал на разбитую дорогу и, не сбавляя скорости, понесся по ухабам. Остановился посреди рыбацкого поселка. Из машины выскочил белобрысый парень в кожаной куртке. Хлопнул дверью, двинулся вдоль хибар, останавливаясь перед каждой и внимательно вглядываясь в тусклые окна. Похоже, осмотр его удовлетворил: тонкие губы растянулись в слабой улыбке. Парень развернулся и зашагал к единственному более-менее прилично выглядевшему дому, на котором красовалась вывеска «Продуктовый магазин «Любавушка».

Возле крыльца маялись три личности неопределенного возраста – небритые, в грязных куртках поверх растянутых спортивных костюмов. Один, здоровый бугай с мрачной физиономией, бубня:

– Не хватает, – пересчитывал мятые десятки, двое других шарили по карманам в поисках денег. При виде одинокого чужака личности оживились, переглянулись, приосанились и выступили навстречу единым фронтом.

– Есть че? – требовательно спросил здоровый.

– Слышь, пацан, добавь братве, – предложил второй, тощий мужик с подбитым глазом.

– С приезжих плата за проезд, – хохотнув, поддержал третий.

Белобрысый остановился, с молчаливым любопытством оглядел компанию. Взглянув в холодные желтые глаза, местные как-то сразу осознали необоснованность своих требований и отступили. Все еще не сводя с них взгляда, парень по-птичьи склонил голову набок, потерев едва заметный шрам на шее. Этот жест, вроде бы не несущий никакой агрессии, почему-то напугал доморощенных робингудов. Словно по команде, они развернулись и трусцой покинули место несостоявшегося сражения.

Пожав плечами, белобрысый вошел в магазин. Покупателей не было. Полная женщина постбальзаковского возраста, стоявшая за прилавком, встретила гостя неодобрительной гримасой, которая сразу же сменилась широкой улыбкой, стоило парню достать из кармана тугой бумажник.

– Чего вам предложить? – радушно спросила продавщица.

Белобрысый вытащил пятисотрублевую купюру:

– Бутылку минералки, пожалуйста.

Полное лицо женщины выразило разочарование:

– И все?

Выставив на прилавок пластиковую бутылку, она потянулась за деньгами. Парень прикоснулся к ее пухлой руке. Ощутив холод, исходящий от твердой широкой ладони, женщина вздрогнула. Белобрысый заглянул в испуганные глаза, тихо спросил:

– Вы видели здесь кого-нибудь из неместных?

– Когда? – пролепетала продавщица.

– Вчера. Сегодня. Вспомните, пожалуйста.

Не в силах сопротивляться внимательному недоброму взгляду, женщина задумалась, потом ответила:

– Нет. Не было никого.

– Хорошо, – улыбнулся парень, взял минералку и двинулся к выходу.

– Постойте, а сдача? – придя в себя, выкрикнула ему вслед продавщица.

– Оставьте себе, – через плечо бросил парень.

Женщина, только что молившаяся про себя, чтобы странный человек ушел, теперь вдруг почувствовала грусть. И еще ее снедало любопытство. Не сумев с ним справиться, она спросила:

– Вы кого-то ищете?

Остановившись на пороге, парень широко улыбнулся, показав белоснежные крепкие зубы.

– Я потерял. Но уже нашел.

Из истории рода делла Торре

Амстердам, год 1697 от Рождества Христова

Паоло делла Торре стоял у окна, с раздражением глядя на гладкую, как шелк, невозмутимую воду канала. В темноте ночи ласковыми звездами мерцали уличные фонари, освещавшие широкую улицу. Чисто, уютно, красиво… и тошно.

– Почему ты грустишь, друг мой?

Лукреция подкралась тихо, как кошка, встала рядом, положила ладонь на плечо. Граф скосил на нее глаза и тут же отвел. Ничего нового. Прекрасная, наряженная по последней парижской моде, невозмутимая, как вода в канале.

– Мне скучно, – бросил недовольно.

– Бал, ассамблея, прогулка? – деловито предложила жена.

– Оставь, ты же знаешь, о чем я…

Лукреция вздохнула соглашаясь.

За двести с небольшим лет семья делла Торре успела исколесить почти всю Европу. Полвека прожили во Франции, полвека в Германии, тридцать лет в Англии – граф нигде не желал задерживаться надолго. Больше не было ни стычек с враждебными кланами, ни церковных гонений, но в Паоло словно вселился дух кочевого народа рома, вечно сопровождавшего стриксов. Его влекло все дальше и дальше, и нигде он не находил покоя.

Во всех странах открывались торговые дома делла Торре. Негоцианты продолжали преумножать богатства семьи. Клан процветал, удача сопутствовала ему во всех начинаниях. Сокровищница Паоло ломилась от золота и драгоценных камней, стены были увешаны картинами знаменитых мастеров. Но граф был всем недоволен.

Последние пять лет семья жила в Голландии. Граф обосновался в Амстердаме под видом богатого купца. Впервые увидев эту страну, Паоло был очарован ее милой, уютной красотой. Полюбил гулять у каналов, часами бродил вдоль цветочных полей за городом, любовался гиацинтами, левкоями и бархатными тюльпанами. Аккуратные, словно игрушечные, домики с крутыми черепичными кровлями, ветряные мельницы, башни и величественные соборы городов – все приводило его в восторг.

Здешние люди – высокие, белокожие, светловолосые – были веселыми и дружелюбными. Но они не казались графу красивыми. Им недоставало живости и страсти, свойственных жителям Италии. На вкус Паоло, мужчины были грубоваты, а женщины – простоваты и пресны. Однако иногда среди них встречались великолепные экземпляры, которые граф старательно присоединял к своей коллекции. Пополнялась также и коллекция живописи – Голландия была богата художниками.

Лучше всех чувствовали себя здесь купцы семейства делла Торре. Эта богатая страна благоприятствовала их деятельности.

Руджеро с Джьякопо тоже нашли себе занятие по душе. Они учились медицине у одного из лучших докторов Амстердама. Возможно, во многом колдуны даже превосходили своего наставника, но искусство хирургии стало для них откровением. Дни они проводили в лечебнице, а ночи просиживали в лаборатории чернокнижника, составляя формулы и чертя пентаграммы: оба увлеклись сатанизмом.

Вскоре красота славной страны приелась Паоло, стала привычной, и его снова одолела тоска, тяга к перемене мест.

– Когда мы в последний раз по-настоящему охотились, Лукреция? – спросил граф, отвернувшись от окна.

Красавица задумалась:

– Не помню. Наверное, при подавлении Ирландского восстания…

– Ах, этот Кромвель, – глаза Паоло мечтательно вспыхнули, – чудесный был человек, сколько крови пролил…

– Почему же ты его не обратил?

– Дарить бессмертие стоит тем, кто способен оправдать такой подарок. Создателям, творцам вечных ценностей, ученым. Или тем, кто приносит ощутимую пользу – лекарям, торговцам. Ну и просто красивым женщинам. – Граф галантно поклонился супруге. – А какой прок в бессмертном политике? Он хорош и нужен только в свое время. Потом же будет целую вечность лишь надоедать пустой болтовней.

Лукреция звонко рассмеялась.

– Да и уродлив был сверх меры, – посетовал Паоло. – Эти его бородавки…

– А как твоя Венера? – поинтересовалась жена.

– Невероятно прожорлива. При обращении выпила пятерых, – фыркнул граф.

Эту белокурую пышнотелую голландку он встретил в маленькой деревеньке Вест-Занен и обратил за сходство с Венерой с полотна Рубенса, которое висело на стене в его кабинете. Эмма была слишком сладострастна для доброй кальвинистки, чем не преминул воспользоваться граф, обещавший ей вечное блаженство в компании прекраснейших юношей. Паоло присоединил красавицу к своей коллекции, однако это развлекло его совсем ненадолго…

– Я устал от этого слащавого тюльпанового рая, – сказал Паоло. – Мне не хватает борьбы, ярости, страсти…

Лукреция сочувственно кивала. Она отлично понимала мужа. Ей тоже хотелось нестись по полю впереди стаи, загоняя беззащитную жертву, вырезать деревни, подстерегать на темных улочках зазевавшихся прохожих. А в благополучной Голландии хорошая охота была почти невозможна. Приходилось выискивать в переулках нищих, пробавляться продажными женщинами, а чаще просто пить кровь безответных адептов.

– Да, здесь недостает дикости, – подтвердила графиня.

– Я хочу уехать, – нахмурился Паоло.

– Но куда?

– Не знаю. Европа велика, и в ней еще хватает грязи и мрака. Но постепенно она становится слишком цивилизованной, в этом вся беда. И процесс этот необратим, увы. Нам же нужно что-то первозданное, где люди ближе к природе. Хочется необычного, милая…

– Африка? – предложила Лукреция.

– Нет, это уж слишком необычно, – возразил Паоло.

– Быть может, Китай?

– Мне не хотелось бы вступать в противоборство с киан-ши. Это очень древние и сильные кланы.

– Тогда Америка. Мы там еще не бывали.

– Слишком длительное путешествие по воде. Боюсь, мы не справимся с голодом и съедим всю команду.

– Тогда выбирай сам. – Лукреция пожала совершенными плечами.

– Да. Но как же скучно… – почти жалобно протянул граф.

– Может быть, тебя хоть немного развлечет тот факт, что за нами наблюдают? – лукаво предположила графиня, указывая на дерево под окном.

Паоло всмотрелся в силуэт человека, прижимавшегося к стволу.

– Надо же, удивительно. Я даже не обратил внимания.

– А между тем, он здесь караулит уже второй час, – усмехнулась Лукреция.

– Луиджи! – крикнул граф.

Вскоре дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась лысая голова:

– Звали, мой господин?

– Да. Видишь человека под окном? – строго спросил Паоло. – Скажи на милость, как ты мог его не заметить? Или в этой зажравшейся стране ты и сам зажрался?

– Никак нет, мой господин! – молодцевато отрапортовал охранник. – Мои ребята наблюдают за ним. Да вон они!

Возле дома скользили тени, едва заметные даже острому глазу стрикса.

– Охраняют, – довольно пояснил Луиджи.

– Это странно… – протянул граф. – Что и кому могло от нас понадобиться?

Перед отъездом в Голландию Паоло тщательно изучил историю этой страны, ее легенды и мифы и не нашел ни одного упоминания о стриксах или другой нежити. Потом, когда клан обосновался в Амстердаме, охрана графа во главе с Луиджи обследовала город. Рыцари семьи делла Торре отправились во все концы маленькой страны на поиски тех, кто мог стать соперниками клана. Все они вернулись с добрыми вестями: стриксов в Голландии не было.

– Да что там думать? – нахмурился Луиджи. – Позволь, я отрублю ему голову!..

– Друг мой, иногда мне кажется, что если обезглавить тебя, это ничуть не скажется на твоих способностях, – улыбнулся Паоло.

– Благодарю, мой господин. – Охранник польщенно поклонился.

– Пусть твои подчиненные проследят за этим человеком и узнают о нем все.

– Слушаюсь! – Луиджи вышел.

Граф с женой еще долго наблюдали за странным соглядатаем. Под утро тот выскользнул из-за дерева и быстро двинулся вдоль канала. Следом за ним потянулись три тени: стриксы выполняли приказ своего господина.

– Надеюсь, они узнают, кто решил потревожить наш покой, – пробормотал Паоло.

Ни один из стриксов наутро не вернулся. Луиджи прождал охранников до обеда – безрезультатно. Граф, ощущавший томительное беспокойство, каждый час требовал от него отчета. Но и к вечеру от стриксов не поступило никаких вестей.

– Отправить рыцарей на поиски, – приказал Паоло.

Несколько дней охрана семьи делла Торре методично обшаривала весь Амстердам. Тщетно: трое несчастных пропали без следа. Странный человек тоже больше не появлялся.

Наконец Паоло решил забыть о неприятном происшествии. Но тут одна пропажа нашлась.

В тот вечер граф собирался на ежегодную ассамблею, устраиваемую Торговой биржей для негоциантов и их семей. Одетый в дорогой костюм из ярко-синего бархата, он в ожидании Лукреции прохаживался по зале. На стенах висели картины, которыми Паоло никогда не уставал любоваться. Вот и сейчас он остановился перед небольшим полотном, в который раз уже разглядывая сидящего на камне прекрасного юношу-Вакха. Эта картина была графу особенно дорога. «Как жаль все же, что Леонардо отказался от обращения, – размышлял он. – Сколько великих полотен он мог бы еще написать! Хотя… быть может, для создания бессмертного творения творец должен быть смертным? Ведь что заставляет художника запечатлевать жизнь на холсте, как не осознание ее краткости? Что заставляет его пылать огнем вдохновения, торопиться сделать как можно больше? Понимание того, что он смертен…»

Эти приятные, возвышенные мысли были прерваны грубым вторжением Луиджи.

– Мой господин, Томмазо нашелся!

Томмазо был одним из троих стриксов, отправившихся по следу соглядатая.

– Отлично, – проговорил Паоло. – Надеюсь, он цел и невредим?

– Да как вам сказать, мой господин… – Здоровяк замялся. – Почти цел. А вот насчет невредимости не поручусь. В канале его нашли, с пробитой грудью.

Граф пожал плечами:

– Странно. А почему он сам не выбрался? Ну ничего, отведи его к Руджеро, колдун живо поставит твоего подчиненного на ноги.

– Невозможно, мой господин, – поник Луиджи. – Томмазо мертв. Видать, серебром ему грудь пробили-то…

– Кому пробили грудь?..

В залу вплыла Лукреция в зеленом шелковом платье, выписанном из Парижа. Низкое декольте, обрамленное кружевом, едва не до половины открывало совершенную грудь, на которой искрилось роскошное бриллиантовое ожерелье. На пальцах графини переливались крупные изумруды, такие же оттягивали мочки изящных ушек.

– Мне! – шутливо ответил граф. – Я сражен стрелою Амура в самое сердце.

Лукреция звонко рассмеялась:

– Я решила взять с собою нашу Венеру. Ей будет полезно развеяться. Войди, Эмма!

Новообращенная вампирша была одета по-голландски: верхнее платье из черного бархата красиво облегало статную фигуру, нижнее – из бледно-голубого атласа – придавало девушке нежности. Декольте целомудренно прикрывала косынка из белоснежного шелка. Светлые, с рыжеватым отливом волосы были забраны под белый же чепчик, и только два локона игриво спускались с висков на плечи. Паоло отметил про себя, что эта одежда как нельзя лучше подчеркивает красоту девушки.

– Прелестно, – сказал он. – Только держи себя в руках, милая. Не следует набрасываться на людей посреди бальной залы или выпивать половину гостей.

Втроем они уселись в карету и поехали к бирже. Вслед за ними верхом понеслась охрана во главе с Луиджи. На козлах сидел недавно обращенный стрикс из местных жителей. Этот белобрысый парень со скуластым упрямым лицом и угрюмым взглядом желтоватых глаз два года служил кучером в доме делла Торре. Однажды граф, присмотревшись к работнику, восхитился диковатой звериной грацией его движений и обратил кучера, благо тот грешил гневливостью и злобой.

Путь до площади Дам, рядом с которой находилось здание биржи, занимал не более получаса. Дамы сидели молча, чинно сложив руки на коленях. Паоло рассматривал в окно чистенькие улицы города, и с лица его не сходило выражение тоски.

Колеса кареты мерно загрохотали по мостовой площади Зюйдеркеркхоф, а впереди воздвигся величественный силуэт церкви Зюйдеркерк. Граф хотел отвернуться: вид храма, в котором ежедневно возносили искренние молитвы сотни людей, был ему неприятен. Но его внимание привлекла возбужденная толпа горожан возле крыльца церкви. Поведение людей было далеко от благочестия. Ремесленники, купцы, добропорядочные матери семей толкались, пытаясь пробраться как можно ближе к крыльцу. Четверо стражников пытались сдержать любопытствующих горожан. Из толпы раздавались сердитые голоса мужчин, испуганные вскрики женщин, надрывно плакал чей-то ребенок. Молодой худощавый священник, стоявший на пороге церкви, пытался призвать людей к порядку и тишине.

– Что там, Христиан? – спросил Паоло у кучера.

– Не видно отсюда, ваша светлость, – ответил парень.

Графа охватило неясное, томительное предчувствие, а за века беспокойной жизни он привык доверять ощущениям искаженной души, полагая их знаками от самого Хозяина.

– Луиджи, – негромко позвал он.

Чуткий слух стрикса уловил призыв господина, и охранник подлетел к карете. Нагнувшись, спросил:

– Прикажете разведать?

– Да, друг мой, – кивнул Паоло. – Мы подождем. Только будь осторожен. Христиан, останови карету!

Спешившись, Луиджи направился к Зюйдеркерк. Остальные охранники гарцевали неподалеку от кареты, зорко следя за тем, чтобы никто не подобрался к семье графа. Луиджи тем временем принялся довольно грубо расталкивать народ, и вскоре исчез из виду.

Когда гигант вернулся, Паоло сразу понял: случилось что-то очень нехорошее. На простоватой физиономии Луиджи явственно читалась тревога.

– Вам бы самому взглянуть, мой господин, – пробормотал он, покосившись на женщин. Лукреция сделала попытку выбраться из кареты вслед за мужем, и охранник с наивной заботливостью добавил: – Вы бы, ваша светлость, сидели на месте. Не дамского ума это дело…

Графиня одарила его убийственным взглядом, но осталась в карете: и она и Паоло прощали Луиджи его неотесанность, считая, что это с лихвой искупается верностью.

Делла Торре зашагал за охранником. Тот, словно таран, взрезал толпу, прокладывая дорогу своему господину. Возле крыльца Луиджи остановился, пропустил графа вперед.

– Ах, не к добру это, не к добру! – причитала пожилая женщина.

– Знамение! – значительно поддакивал старик в одежде мастерового, указывая в небо заскорузлым пальцем.

– Отриньте безбожные суеверия, дети мои! – говорил пастор.

Священник, пытаясь как-то успокоить горожан, цитировал Библию. Из его речей следовало, что в случившемся не нужно усматривать ни знамений, ни происков нечистой силы. Но народу верилось слабо. Ведь прямо перед собой люди видели доказательство обратного.

Перед церковью, раскинув руки и устремив в темное небо остекленевший взгляд желтых глаз, лежал получеловек-полузверь. Его обнаженное тело было изогнуто в агонии, длинные пальцы с черными когтями скрючились, словно старались впиться в камень крыльца. Из пасти тонкой струйкой стекала вода и скапливалась под ужасной головой, образуя маленькую лужицу.

– Три десятка лет назад, перед большой чумой, в городе видели человека с козлиной головой, – проговорил старик, набивая трубку. – А нынче вот с собачьей какой-то, что ли… Знамение это!

– Сжечь поганую нежить! – раздался женский выкрик из толпы.

– Сжечь! – подхватили горожане.

Переглянувшись, граф с Луиджи принялись проталкиваться прочь от церкви. Отойдя от толпы на почтительное расстояние, охранник проговорил:

– Это Ханс, мой господин. Второй, кого я послал следить за тем человеком.

– Я понял, – кивнул Паоло.

– Да только вот я-то ни бельмеса не понял, мой господин, – пожаловался Луиджи. – Как он погиб-то?

– Судя по тому, что изо рта его течет вода, бедняга захлебнулся, – задумчиво произнес граф.

– Да как же он мог захлебнуться, если он бессмертный? – возмутился здоровяк. – Что ему какая-то вода?

– Ты прав, мой верный Луиджи. Вода не может причинить вреда стриксу. Если только это не святая вода…

– Знаете, мой господин, – охранник ожесточенно поскреб гладкий затылок. – Ханс, конечно, был обращен недавно, да и большим умом не отличался. Но уж и не совсем был дураком, чтобы хлебать святую воду!

Несмотря на серьезность момента, Паоло рассмеялся:

– Луиджи, ну подумай как следует: если бы Ханс сам выпил святой воды, разве это убило бы его? Ведь божественные символы действуют только в руках истинно верующих, мы же отвергаем Бога. Нет, его напоили, и сделал это человек, искренне приверженный вере.

– Священник? – прищурился здоровяк. – Позволь, я отрублю ему голову!

– Не думаю. – Граф покачал головой. – Зачем святому отцу привлекать к своей церкви недоброе внимание? Хотя на всякий случай приставь к нему слежку. И извести всех рыцарей, слуг и охранников клана: пусть будут предельно внимательны и осторожны. У нас появился враг.

В карете Паоло вкратце рассказал женщинам об увиденном и настрого приказал держаться рядом с ним. В отличие от туповатого Луиджи, он не считал ни Лукрецию, ни Эмму нежными цветками, которые нужно оберегать от дурных вестей.

Впрочем, красавица-голландка тоже не отличалась особою гибкостью ума. Она кивнула и равнодушно пожала плечами, отчего могучая грудь пришла в движение, и принялась любоваться перстнем, который подарила ей графиня. Лукреция, искушенная в интригах, задумалась, потом тихо спросила мужа:

– Полагаешь, это вызов?

Паоло нашел в темноте ладонь жены, молча сжал, соглашаясь. Да, именно так он и считал. Иначе зачем неизвестный выбрал такой замысловатый способ убийства, к тому же ясно указывающий, что со стриксом расправился человек? Зачем оставил тело на видном месте, да еще и снял одежду цветов клана делла Торре? Да, это был вызов ему, главе семьи.

– Он безоглядно предан Богу и ненавидит все, что так или иначе противно христианской религии, – медленно проговорил граф. – Поэтому не только убивает стриксов, но и хочет, чтобы мы боялись его. Он наслаждается своей властью.

– Кто он?

– Не знаю, милая. Но обязательно узнаю.

– Думаешь, он действует в одиночку? – прищурилась Лукреция. – Быть может, в городе обосновался целый клан наших врагов?

– Может быть, – согласился Паоло. – Но все же хочу надеяться, что это одиночка.

– Хорошо бы ты был прав, – ответила графиня. – В любом случае что-то подсказывает мне: вскоре мы узнаем о гибели третьего охранника.

Беломраморная биржа была видна издали – ее облаком окутывало мягкое свечение. Вблизи казалось, что величественное здание облепили крупные светляки. Паоло даже на мгновение почувствовал себя так, словно вернулся в родную Италию. И только совсем рядом становилось видно, что нежный свет исходит от сотен маленьких фонариков, укрепленных на фасаде. Внутри биржа была освещена так же. Играла музыка: за галереей располагался оркестр. По шахматному полу неслышно скользили слуги, подносящие новые блюда к накрытым под арками столам. Во внутреннем дворе начались танцы: дамы с кавалерами плавно скользили в менуэте.

Проходя через залы биржи, поднимаясь по лестницам, стриксы старательно отворачивались от зеркал. Двенадцатый закон детей ночи: истинный облик стрикса можно увидеть в серебре либо в зеркале с серебряной амальгамой. Остальные зеркала отражают искажение души лишь ночью. В момент обращения стрикса может видеть всякий, кто не зачарован его магнетизмом. После смерти проклятый обретает настоящий свой вид.

К Лукреции тут же подошел белокурый юноша, увлек красавицу в сверкающую драгоценностями толпу. Вскоре и Эмма ушла танцевать с худощавым, вертлявым французом. Паоло подхватил молоденькую хорошенькую жену польского купца и закружил ее в гавоте.

Протанцевав пару кругов, граф вернул полячку супругу: не время развлекаться, все еще слишком трезвы. Чуть позже, когда распаленные вином и танцами парочки разбредутся по темным углам в поисках уединения, и он найдет себе пищу…

Паоло двинулся между группками негоциантов, даже на балу продолжавших обсуждать торговые дела. Предсказание Лукреции сбылось даже раньше, чем можно было ожидать. Тихо подошел расстроенный Луиджи и прошептал на ухо:

– Витторио нашли.

– Я понял, ступай, – ответил Паоло, не уточняя даже, где именно и как нашли третьего из пропавших стриксов. – И пусть охранники глаз не сводят с женщин!

Луиджи кивнул. По взмаху его руки из-за колонн выступили несколько мужчин и скрылись в толпе.

Бал заканчивался. Уже разъезжались кареты с перепившими гостями, уже музыканты фальшивили от усталости. Лукреция, заманив на галерею смазливого белокурого пажа, напилась его крови, а Паоло попробовал на вкус молоденькую француженку. Ни граф, ни его жена не стали омрачать праздника убийством: это было бы слишком опасно. Они лишь уничтожили все воспоминания своих жертв. Чаще всего в таких случаях укушенные умирали, но гибель их лекари приписывали чахотке или истощению.

– Пожалуй, пора домой, – сказала мужу сыто улыбающаяся Лукреция.

– Поедем, душа моя, – улыбнулся тот. – Но где же наша новоявленная Венера?

– Должно быть, нашла своего Вулкана, – рассмеялась графиня.

Подозвав Луиджи, граф спросил, где Эмма.

– Мой господин, она ускользнула от нас, – покаянно проговорил здоровяк. – Такая шустрая оказалась. Охранник только отвернулся, она и порскнула…

Представив себе дебелую, глуповатую, со степенными движениями красавицу порскнувшей подобно крысе, Паоло грозно нахмурился.

– Не беспокойтесь, мой господин! – поспешил заверить Луиджи. – Найдем. Куда она спрячется, такая-то кобылица… Сейчас найдем, а вы уж как хотите, так ее и наказывайте.

Но вскоре его радужное настроение изрядно полиняло. Эмма действительно нашлась, только вот наказал ее уже кто-то другой. Вампиршу привязали к стволу дерева, надели на шею серебряное распятие и оставили умирать. Судя по болезненному оскалу измененного лица и пене, застывшей на губах, смерть ее была мучительной. Убийца сорвал с Эммы одежду, и теперь никто не смог бы угадать в этом уродливом полузвере пышногрудую красавицу. Даже Паоло, и тот узнал ее только по перстню, подаренному Лукрецией.

Вокруг трупа собралась толпа. Кто-то послал слугу сообщить властям города о страшном чудовище, кто-то настаивал на том, чтобы вызвать священника. Многие в ужасе разъезжались. Веселье мгновенно угасло.

Паоло счел за благо удалиться, дабы не привлекать к себе лишнего внимания. В душе клокотала ярость: за один день он лишился четырех стриксов!

Вернувшись домой, граф приказал Луиджи:

– Прочесать весь Амстердам, если понадобится, вывернуть наизнанку все жилища горожан, но найти мне этого охотника!

В разные концы города устремились стриксы: искать, выспрашивать, вынюхивать. Паоло принимал доклады от командира охраны. Но Луиджи ничем не мог порадовать своего господина.

– Никого не нашли, – докладывал он в первый день.

– Неуловимый он какой-то, охотник этот, – сетовал во второй.

– Уезжать надо из этого городишки, мой господин, – взмолился на третий.

Но Паоло не собирался бежать. Напротив, он словно забыл о том, что еще совсем недавно скучал в Амстердаме и подумывал о новых местах. Вызов убийцы пробудил в нем охотничий азарт, дух соперничества. Сдаться сейчас означало бы нанести ущерб чести делла Торре.

Между тем убийства продолжались. И жертвами их становились те, кто бегал по городу в поисках охотника. За три дня погибло шестеро стриксов. Всех их неизвестный умертвил самыми жестокими и болезненными способами, оставив измененные тела на всеобщее обозрение. По Амстердаму поползли смутные, пугающие слухи: о нечисти, свившей гнездо у площади Дам, о войне между семьями нежити, о войске дьявола, вышедшем из самой преисподней. Во всех церквях молились о спасении от сатанинского племени. Запуганные горожане сделались подозрительными и в каждом чужаке готовы были видеть нечистого. Улицы Амстердама опустели, по вечерам больше не видно было гуляющих.

Паоло запретил Лукреции покидать дом, усилил охрану особняка втрое и сам не выходил на улицу без сопровождения Луиджи и нескольких рыцарей. Все стриксы старались быть осторожными, но тщетно – не проходило дня, чтобы охотник не убил кого-нибудь из семьи делла Торре. Клан погрузился в уныние. Лишь Руджеро был невозмутим: казалось, колдун вообще не обратил внимания на происходящее – настолько его занимали новые увлечения.

– Такое чувство, что он знает о нашей семье все, – говорил Паоло жене. – Я приказал стриксам, чтобы они не ходили поодиночке. Но все бесполезно: охотник умудряется отлавливать их, как зайцев.

– В клане делла Торре завелся предатель… – задумчиво проговорила жена. – Твои твари не могут причинить тебе прямого вреда, а вот напакостить косвенно – вполне.

– Возможно, – мрачно произнес граф. – Но я не могу понять, какая предателю от этого выгода. Деньги? Наша семья – одна из богатейших в Европе, и у моих слуг больше денег, чем у иных особ королевской крови. Месть? Я не сделал никому из стриксов ничего плохого.

– Ты мудрый правитель, – поддержала графиня.

– Власть? – продолжил Паоло. – Но даже уничтожив меня, предатель ее не получит. Чтобы править кланом стриксов, необходимо обладать даром обращения. А он дается только самим Хозяином. Никто в клане, кроме меня, не может укусом превращать людей в стриксов. Я уже не говорю о страхе передо мной. Я перебрал всех, но не могу представить, кто способен на такое. Быть может, дело не в предательстве, а в гениальной слежке? Ведь стриксы не сумели поймать человека, следившего за нашим домом.

– Если он так хорошо знает нас, почему же не объявит всему Амстердаму: в городе нежить? – спросила Лукреция. – Он уже достаточно насладился нашим испугом, теперь мог бы расправляться со стриксами чужими руками, а сам стоял бы в стороне, наблюдая за тем, как пылают костры…

– Значит, ему важно сделать это самому, – ответил Паоло. – Я все больше убеждаюсь в том, что это месть. И он ревниво бережет свое право мести. Именно для этого снимает со стриксов одежду. Чтобы горожане не поняли, к какому дому принадлежат убитые.

– Давай уедем. – Графиня зябко повела плечами, словно могла чувствовать холод. – Ведь мы же собирались. Мне страшно, друг мой…

– Нет, – твердо ответил граф. – Это бесполезно. Если охотник мстит, он будет преследовать нашу семью и в других странах. Я должен разделаться с ним.

С тех пор на улицах Амстердама ночами стал появляться одинокий человек. Медленно, словно ничуть не боясь творящегося в городе, он прогуливался по самым темным закоулкам, подходил к каналам, долго стоял возле них, задумчиво глядя на маслено поблескивающую воду.

Таким образом Паоло играл роль приманки для убийцы. Он ничуть не боялся, потому что не сомневался в исходе драки. Но охотник не проявлял к графу никакого интереса. Тем не менее почти каждый день семья делла Торре несла потери.

Паоло продолжал упорно охотиться на охотника. Обойдя весь Амстердам, он направлялся в пригород и бродил там до самого рассвета.

В эти дни город облетело известие: в Голландию с «великим посольством» приехал русский царь Петр. Больше всего жителей Амстердама поразило поведение именитого гостя: вместо того чтобы встречаться с важными персонами, делать политику, развлекаться на балах или хотя бы вести торговые переговоры, Петр со всей свитой отправился в городок Заандам. Там он работал плотником на кораблестроительной верфи, повергая окружающих в изумление своим гигантским ростом, диким взглядом, странными манерами и удивительной простотой общения.

– Вот это дело, – говорили на верфях плотники. – Вот это царь! Такой, пожалуй, добьется успеха.

Паоло так был увлечен охотой, что не успел даже посмотреть на русское чудо. Негоцианты семьи делла Торре бывали в России по торговым делам. Возвратившись, рассказывали о том, как сказочно богата эта страна и как загадочны, отличны от других народов ее жители.

И все же граф решил, что глупо не завести важное знакомство, тем более что это могло быть полезно для торговли. Петр жил в Заандаме под именем Петра Михайлова – таков был каприз его величества. Конечно, ему недолго удалось сохранять инкогнито, но его свита усиленно поддерживала видимость того, что истинного имени плотника никто не знает. Открывался Петр только избранным.

Возможно, Паоло было бы трудно подобраться к русскому монарху, если бы не сопровождавшие царя люди. Для того чтобы встретиться с Петром, нужно было хорошо заплатить.

Однажды вечером, надев один из самых скромных своих костюмов, граф делла Торре пешком отправился в Заандам. В городке он отыскал дешевую портовую харчевню, возле которой уже ждал его приближенный Петра – высокий, статный парень с красивым лицом и прозрачным, как родниковая вода, нахальным взглядом.

– Герр Александр, – поклонился граф.

– А, это насчет тебя договаривались. – Парень смерил Паоло проницательным взглядом, ухмыльнулся недоверчиво. – А чтой-то ты черняв. Не похож на голландца-то.

– Моя родина – Флоренция.

Паоло снова поклонился и ненавязчивым жестом вложил в широкую ладонь русского тяжелый кожаный кошель. Тот небрежно убрал подношение.

– Флорентинец, значит. Хорошо… Питер любит рассказы про дальние страны. Пошли.

В небольшом чадном зальце было людно и шумно. Паоло сразу узнал царя среди рабочих и моряков. Одежда мастерового не могла скрыть ни военной выправки, ни гордого поворота головы, ни взгляда круглых глаз – властного, тяжелого, с сумасшедшинкой. Петр был очень высок даже на фоне дюжих голландцев, худощав и ловок. Круглолицый, кучерявый, черноволосый, с воинственно топорщащимися над маленьким ртом усами, он походил на кота. Только вот это сходство почему-то не казалось забавным. Скорее, наоборот – оно было пугающим.

Разумеется, Паоло не ощутил никакого страха. Напротив, он вдруг почувствовал себя в родной стихии – сила, исходящая от Петра, была того же происхождения, что и дар делла Торре. Монарха окутывало темное, почти черное с вкраплениями болотной зелени и багреца облако – цвета гневливости, невоздержанности во всем, похоти и готовности убивать. Вместе с тем Паоло готов был поклясться, что Петр – человек недюжинного ума и великих способностей.

Царь покуривал трубку и неторопливо отхлебывал пиво из глиняной щербатой кружки.

– Алексашка! – крикнул он по-русски. – Где тебя, сукин сын, носит?

– Мин херц, – хитро прищурившись, отозвался тот тоже по-русски, – дозволь тебе представить негоцианта голландского да флорентийского. Зело домогался тебя увидать.

– Садись, раз пришел, – сказал гостю уже по-голландски Петр и кивком указал на лавку. – Как звать?

– Паоло делла Торре, государь, – поклонился граф.

– Ишь ты, какое имя заковыристое! – удивился царь. Говорил он медленно, подбирая голландские слова, путая их с немецкими и русскими. Вблизи заметно было, что Петр уже изрядно пьян. – Буду Павлом тебя звать.

Паоло присел рядом с царем, принял кружку с пивом и дымящуюся трубку. Некоторое время Петр с искренним любопытством расспрашивал его о Флоренции: о ее обычаях, истории, людях и законах. Граф, не жалея красок, с удовольствием рассказывал про любимый город. Царь, довольный красноречием нового знакомца и вкусом местного пива, пришел в прекрасное расположение духа. Улучив момент, Алексашка склонился к уху Паоло и прошептал:

– Сейчас проси, чего хотел-то…

– Ваше величество, – вкрадчиво проговорил граф, – я желал просить, чтобы нашей фамилии отдана была торговля табаком в России.

– О как! – захохотал Петр. – А куда ж я других негоциантов дену? Да и почему это тебе должен быть такой преферанс?

– Мы заплатим большие пошлины, – поклонился делла Торре. – Самые большие. Какие будет угодно назначить вашему величеству…

– Дело говоришь. – Царь довольно улыбнулся. – Выгода должна быть обоюдной. Вот как, скажи, у вас, у иноземцев, это получается?

– Что, ваше величество? – не понял Паоло.

– А все! Гляжу я на Голландию и думаю: зело тут люди к наукам и ремеслам прилежны. Всяк хочет стать мастером в своем деле и для того трудится с раннего утра до позднего вечера. Вот и я приехал учиться корабли строить и людей своих привез. Мне, царю, не зазорно у плотника в подмастерьях походить – лишь бы польза делу. А потом найму в Голландии лекарей да инженеров, ученых да мастеров и отправлю в Россию. Из темноты, из лени поднимать… – По лицу монарха пробежала стремительная судорога, на мгновение исказила черты, сделала взгляд безумным и рассеянным. – Все хочу переменить! Наизнанку Россию вывернуть, разорвать да наново перекроить! Флот построить, университеты открыть… А главное, новую породу людей вырастить. Чтобы не было в ней лени нашей русской, дремучей.

Петр громко пристукнул кулаком по столу. Сидевшие рядом плотники и моряки опасливо отодвинулись.

– Мин херц, мин херц, ну зачем гневаешься? – смело вмешался Алексашка. – Вот выпей на здоровье, – поднес новую кружку пива. – Все перекроим, как скажешь, мин херц!

– А дурные головы порубим вместе с бородами! – снова придя в доброе расположение духа, рассмеялся Петр. – Вот ты, Павел, что скажешь? Как мне в стране порядок навести?

– Мне трудно судить, ваше величество. Я никогда не был в России… – начал было граф.

– Что не был – дело поправимое, – фыркнул по-кошачьи Петр. – А что думаешь – скажи как на духу.

Алексашка подмигнул: не бойся, мол, говори бойчее.

– Что ж, – начал Паоло. – Я полагаю, ваше величество, вам нужна крепкая опора. Первое – это хорошие законы. Второе – люди, которым можно верить и которые всегда встанут на вашу сторону. Ни в одном процветающем государстве нет законов, которые могут повредить торговле. Поднимите купечество, но наказывайте за воровство – и все постепенно наладится.

– Хорошо говоришь, – грустно усмехнулся Петр. – Сами знаем, где у нас дыряво. Да вот чем бы те дыры залатать? Соратники мне нужны, Павел. А их мало. Бояре… – По круглому лицу снова пробежала судорога. – Саранча бородатая… Вот погоди, вернусь… первым делом бороды им посбриваю. А уж потом новую жизнь устрою! Вот скажи, Павел: какой прок в родословной?

– Человек должен знать свои корни, – осторожно ответил граф. – Я тоже происхожу из древнего рода.

– И торговать не брезгуешь? – изумленно вытаращился на него Петр.

– Более того, в нашей семье есть люди, владеющие разными ремеслами и умениями. Есть торговцы и сочинители, математики и лекари…

– Лекари? – живо перебил царь. – Лекари зело нам потребны. Как и математики. Навигаторов нет ли?

– Есть один, – ответил Паоло.

– Вот это род! – Петр подался вперед, глядя прямо в глаза графу. – Не то что наши бояре! Поехали в Россию, а? Поехали, Павлуша! Со всей твоей семьей! В деньгах никого не обижу, табачную торговлю тебе всю отдам.

Алексашка исподтишка кивал, уговаривал согласиться. Паоло думал совсем недолго. Не этого ли он желал? Огромная, дикая страна, темный народ, сказочные богатства… Став любимцем великого царя, можно будет не ограничивать себя в желаниях и охотиться хоть каждый день. Единственное, что заставляло сомневаться, – страх перед православной верой. Путешественники и торговцы, побывавшие в России, много говорили о нетерпимости православных священников к иноверцам. «Петр не даст меня в обиду, – решил наконец граф. – А я тем временем позабочусь о том, чтобы царь считал церковь помехой своему делу».

Широко улыбнувшись своим мыслям, он ответил:

– Я буду счастлив служить вам, ваше величество.

– Ай, молодец! – воскликнул Петр. – Алексашка, Битку зови!

Пришел полупьяный, тщедушный дьяк с аккуратно подстриженной бородой. Разложил на столе свиток, замер с пером в руке.

– Пиши указ, Битка! – Царь вскочил, пробежался по зале, отталкивая зазевавшихся гостей. – Негоцианта Павла… – Остановился, спросил графа: – Как тебя по батюшке?

– У нас не принято… – начал было Паоло.

– Зато у нас принято. А ты теперь наш! – припечатал царь.

– Отца моего звали Теодоро, ваше величество…

– Стало быть, Федор… Негоцианта Павла Федоровича Торова… будешь Торовым, Павлуша? Хорошо… пиши, Битка…

Когда указ был дописан, Петр, помявшись, произнес:

– А вот про светское спрошу: учитель танцев и манер нужен. Не смейся, Павлуша, не смейся! Хочу у себя при дворе политес учинить. С танцами, как во всей Европе.

– Такого нет, – поклонился Паоло. – Но если вашей царской милости будет угодно, моя супруга вполне может обучать дам танцам. К тому же она великолепно знает манеры, политес и разбирается во французских модах.

– Ах, ловок! – радостно захохотал Петр. – Вот за это люблю! – И полез целоваться.

Поздней ночью Паоло вышел из харчевни обладателем должности царского советника, с бумагами на право торговли табаком во всей Московии и на множество чинов, жалований и государевых милостей. Он отошел в сторону, изверг выпитое пиво и неторопливо зашагал вдоль верфи, размышляя о предстоящем путешествии. Корабль «Виктория» отбывал из Амстердама через три дня. Он вез самый ценный для Петра груз – инженеров, навигаторов, боцманов, лекарей, огнестрельных и корабельных мастеров.

«Для начала возьму с собой Лукрецию, Руджеро, Луиджи, десяток рыцарей, пару торговцев и нескольких стриксов с умениями, нужными царю. Если обоснуемся, остальных заберем позже. За старшего здесь оставлю… да хоть Джьякопо. Адептов надо обратить и передать в его распоряжение. Может, не всех, но тех, кто отличился. Только вот неужели не успею найти охотника? Нет, о таком даже думать не следует. Я должен уничтожить его невзирая ни на что. Иначе невозможно будет оставить клан».

Он так увлекся размышлениями, что заметил тень, скользнувшую из-под пирса, на целое мгновение позже ее появления. Человек осторожно зашагал за графом. Паоло сразу же проникся убеждением, что это не припозднившийся выпивоха и не воришка, промышляющий возле харчевен. От него веяло силой – враждебной стриксу, тяжелой силой. Граф спиной чувствовал ненависть во взгляде охотника. И даже не оборачиваясь, видел светлый отблеск дымки, окружавшей человека.

Паоло миновал верфи и вышел к длинным дощатым домам, в которых жили наемные работники. Для постройки кораблей Петр нанял по всей Голландии большое количество мастеровых.

Между домами было темно. Люди давно спали, утомленные тяжелым трудовым днем. Фонарей здесь не было, костров тоже. Паоло шагнул в коридор, сотканный из глухой черноты, молясь Хозяину, чтобы адепты не подвели, успели…

– Стой, мерзкая нежить! – ударил в спину хриплый голос.

Граф замер.

– Поворачивайся, только медленно, чтобы я видел твои руки, – приказал охотник.

Паоло обернулся и увидел перед собой рыжеволосого худощавого человека в рабочей одежде. В одной руке он сжимал распятие, испускавшее ровное белое сияние, в другой – серебряный стилет.

– Молись, если можешь, отродье дьявола. – Охотник растянул тонкие губы в подобии улыбки, презрительно сощурил желтоватые глаза. – Пришел твой последний час.

– Чего тебе нужно от моей семьи? – спокойно спросил Паоло.

Человеку почему-то хотелось выговориться, это было понятно и по выражению его лица, и по тому, как он медлил, переминаясь с ноги на ногу. Граф решил дать охотнику такую возможность, и тот сразу же ухватился за нее.

– Чего мне нужно? – Он издевательски расхохотался. – Чтобы вы все издохли, разумеется. Ибо вы недостойны жить на свете божьем.

– Раз живем, значит, видимо, достойны, – резонно возразил Паоло.

– Происки Сатаны! – отмахнулся охотник. – Да и недолго вам осталось загрязнять своим смрадным дыханием этот мир. – Он воздел над головой грозно сверкнувшее распятие. – Я хочу, чтобы, подыхая, ты знал, стрикс: тебя убил Адельберт ван Хенкель.

– Как пожелаешь. Но это имя мне ни о чем не говорит, – произнес Паоло, с облегчением заметив, что в непроглядной темноте у стен домов неслышно крадутся три тени.

– Да, ты прав, кровопийца, нужно объяснить тебе, за что я тебя убью, – выкрикнул охотник. – Помнишь, как три года назад отобрал жизнь у моей жены Эльсы?

– Она была непотребной девкой? – уточнил Паоло. – Потому что других женщин в Голландии я не трогал.

– Как ты смеешь?.. – Адельберт задохнулся от бешенства. – Эльса была святой! Моя чистая кроткая голубица…

– Значит, не такая уж и кроткая, – настаивал граф. – Раз гуляла по ночам.

– Я лежал в горячке! – зарычал охотник. – Однажды ночью мне стало совсем плохо, и Эльса отправилась за лекарем. Больше я не видел мою любимую живой.

– Но ты выжил и без лекаря, – примирительно заметил Паоло.

Вместо ответа Адельберт взревел слова очистительной молитвы, рванулся к стриксу и замахнулся сразу и распятием и кинжалом. Распятие полыхнуло синеватым светом, и граф ощутил, как в тело, причиняя невыносимую боль, словно бы врезаются мириады иголок. Он был не в силах сопротивляться исходящим от распятия токам. Завывая, упал на колени. Но тут же будто бы в ответ темноту взрезала еще одна вспышка. Охотник замер, на побледневшем лице застыла гримаса боли и изумления. Кафтан окрасился кровью, свечение распятия сделалось едва заметным.

– А ты как думал? – вставая, едва ли не с жалостью произнес граф. – Каждый охотник может стать добычей сильного хищника.

– Этого не может быть, – пробормотал человек. – Распятие обездвиживает стриксов…

– Подумайте, непосильная задача, – иронично ответил граф. – Среди моих слуг есть и люди.

Адельберт зашатался, на губах его выступила кровь. Бормоча слова проклятия, он рухнул на землю.

– Я и так проклят, – усмехнулся Паоло.

Охотник дернулся в последний раз и замер.

– Выходите, господа! – обратился к темноте граф. – Вы справились с поручением. Я доволен и сегодня же проведу обращение.

Адепты низко поклонились. Один из них подобрал стилет, отшвырнул ногой потухшее распятие.

– Что сделать с трупом, господин? Прикажете спустить под пирс?

– Не нужно, – ответил Паоло. – Он оставлял тела моих подданных на виду. Пусть разделит их участь.

Спустя три дня от берегов Голландии отчалил корабль «Виктория», на котором покидало гостеприимные земли семейство делла Торре. Стоя у борта и обнимая кутающуюся в соболью шубку жену, Паоло спросил:

– Ты не против путешествия в дикую страну?

Лукреция легкомысленно тряхнула смоляными локонами:

– Там много золота, мехов, алмазов и полнокровных людей. А что еще нужно для полного счастья?

Паоло рассеянно кивнул.

– Вижу, тебя что-то тревожит, друг мой, – проговорила графиня.

– Я все думаю: кто научил Адельберта выслеживать и убивать стриксов? Откуда у него сведения о нашей семье?

– Забудь, милый. – Лукреция нежно провела прохладной рукой по щеке мужа. – Его больше нет.

– Ты права, любимая. – Граф улыбнулся. – Тем более что Голландия позади. Перед нами – бескрайняя Россия…

А в Амстердаме, в бедном домике на окраине, оплакивал незадачливого охотника его десятилетний сын.

Глава 7

Владивосток, ноябрь 2009 года

Карандаш уверенно скользил по бумаге, и под ним появлялись контуры лица: линия высокого лба, прямой нос, миндалевидные глаза… и грустно опущенные уголки красивых губ.

Отложив очередной рисунок, с которого укоризненно смотрел печальный Денис, Даша откинулась на спинку стула и бездумно уставилась в окно. На улице все было затянуто белесой мутью, сквозь которую не могло пробиться солнце. Туман на улице, туман в мыслях и на сердце…

Глаза слипались, но Даша упорно боролась со сном. Взгляд девушки как будто расфокусировался, и показалось, что туман заполз в дом, окружил ее со всех сторон.

Вдруг из тумана соткалось чье-то лицо. Сначала расплывчатое, неясное, оно постепенно обретало плоть, цвет, твердело чертами. Даша с интересом наблюдала за тем, как кожа фантома становится желтовато-бледной, глаза темнеют, наливаясь чернотой. Высокие скулы, немного приплюснутый нос с чувственно трепещущими ноздрями, иссиня-черные волосы… Девушка вздрогнула, словно проснувшись и осознав, что из-за окна смотрит один из близнецов-китайцев, преследовавших ее в последние дни.

Азиат сидел на узком карнизе под окном, вытянув ноги и непринужденно облокотившись о стену. Ширина карниза составляла не больше десяти сантиметров, и по всем законам физики и логики китаец должен был сверзиться вниз. Даше показалось, что его тело парит в воздухе.

Она хотела закричать, но горло сдавила судорога. Хотела вскочить, но сил не было. Азиат ласково провел по стеклу длинными пальцами. Когти противно проскрежетали по поверхности. Тонкие, изогнутые луком губы дрогнули в ласковой улыбке.

– Впусти меня, – проговорил он.

Окно было закрыто, но Даша слышала слова китайца так явственно, словно он шепнул их ей прямо в ухо. Она все смотрела на красивое и одновременно жуткое лицо и не могла оторвать взгляд.

– Впусти, – повторил незваный гость.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Даша потянулась к ручке. Но вовремя спохватилась и отчаянно замотала головой, отказываясь и пытаясь прогнать морок. Азиат, не сводя с девушки полыхнувших желтыми огнями глаз, прижался губами к окну и запечатлел на нем страстный поцелуй. Он целовал и ласкал стекло, словно любимую женщину.

Дашу затошнило. И все равно она не могла найти в себе силы вскочить и убежать. Китаец высунул длинный, как у собаки, синеватый язык с золотой горошиной пирсинга, провел по окну. Лукаво подмигнул девушке, мол, видишь, какой я соблазнительный, и снова лизнул стекло.

– Впусти… – змеино свистело в голове, вонзалось в мозг, сверлило монотонно. – Впусти…

– Нет… – пересохшими губами прошептала Даша, потом тверже повторила: – Нет!

Азиат разочарованно вздохнул, покойницки сложил на груди руки крест-накрест, скорчил плаксивую физиономию и вдруг, сильно оттолкнувшись ногами от карниза, полетел вниз.

Ахнув, Даша вскочила и посмотрела в окно, ожидая увидеть распростертое на земле тело. Парень падал спиной вперед, так что ему грозил как минимум перелом позвоночника.

Но внизу никого не было. Девушка изумленно разглядывала покрытую снежком брусчатку, пытаясь понять, куда делся безумец. Вдруг что-то темное загородило обзор. Невесть откуда взявшийся китаец снова прижимался к стеклу, изображая, что ласкает Дашу.

Ощутив злобу, девушка отодвинулась от окна, сложила комбинацию из трех пальцев и продемонстрировала ее китайцу. Тот ответил непристойным жестом и отбил прямо в воздухе что-то вроде задорного гопака.

Сверху свесился второй близнец. Его перевернутое тело с задравшимся кожаным плащом, мерно раскачиваясь, маячило перед окном. Лицо расплылось в застывшей, словно приклеенной улыбке. «Если он свешивается с крыши, за что он держится? И главное чем?» – мелькнула странная мысль.

Азиат сделал кульбит, завис в воздухе рядом с братом. Обнявшись, оба уставились на Дашу. «Впусти нас», – с удвоенной силой зазвучало в сознании. Понимая, что не сможет долго сопротивляться этому гипнотическому призыву, девушка глухо застонала. Обморок представлялся самым желанным, что могло с нею случиться.

Почувствовав слабость жертвы, близнецы медленно подплыли к окну, прижались к стеклу, расплющив об него и без того плоские лица. Дашу обуяло невероятное желание открыть им, впустить в комнату вместе с туманом, подставить шею под белоснежные клыки и забыть обо всем.

Она потянулась к ручке окна.

Анна распахнула ворота, заехала во двор и загнала машину в гараж, расположенный в цоколе коттеджа. Вытащила из багажника пакет с продуктами и медленно поднялась по ступенькам крыльца. «Андрей опять будет ворчать», – мелькнула мысль. Муж не любил, когда Анна одна ездила в поселок – считал, что это может быть опасно. Но сегодня Андрей задремал после обеда, и будить его было жалко. «Может, он еще спит, – с улыбкой подумала она. – Тогда и не скажу, что была в магазине».

За забором раздался звук мотора. У ворот остановился грузовичок с надписью «Монастырская вода не наделает вреда». Белобрысый водитель выскочил из кабины, окликнул Анну:

– Водичку заказывали, хозяйка?

– Да, сейчас открою, – улыбнулась женщина.

Оставив сумку на крыльце, она подошла к воротам, отперла их, посторонилась. Парень внес две двадцатилитровые бутыли. Он держал их на весу, шагая легко и быстро, словно в руках и не было тяжести. Мысленно подивившись силе доставщика, Анна пошла вперед. Подхватив пакет, отперла дверь.

– Разрешите? – замявшись на крыльце, спросил белобрысый.

– Входите, конечно, – улыбнулась женщина.

Она придержала дверь, чтобы парню удобнее было вносить бутылки, и принялась рыться в объемистой утробе сумки в поисках кошелька. Как назло, кошелек не находился.

Наверху раздался звук шагов, и веселый голос Андрея проговорил:

– Да ждем мы, ждем. И все у нас в порядке. – Потом, уже совсем другим, серьезным тоном, муж добавил: – Понял. Не волнуйся, сделаю.

Андрей, с трубкой в руке, спускался по лестнице.

– Аня… – начал было он, но осекся и замер на месте, настороженно глядя на доставщика. Лицо его побледнело.

Женщина подняла глаза от сумки и увидела пистолеты в руках белобрысого. Левая рука была направлена на Анну, правая – на Андрея. Анна громко взвизгнула, и доставщик тут же выстрелил, отведя пистолет чуть в сторону. Большая напольная ваза в углу прихожей разлетелась вдребезги.

– Еще раз вякнешь – следующая пуля тебе, – спокойно предупредил белобрысый. – А ты брось сюда телефон. Живо.

Андрей, шепотом выругавшись, швырнул трубку под ноги доставщика. Пластик жалобно хрустнул под тяжелым солдатским ботинком.

– Где девчонка? – спросил белобрысый.

Снизу донесся звон разбитого стекла и испуганный женский крик. Но даже это не привело Дашу в чувство. Ладонь сама собою легла на загогулину ручки, слегка нажала. Китайцы в предвкушении загримасничали и принялись толкаться перед створкой: каждому хотелось попасть в дом первым. «Входите», – собиралась сказать Даша, даже рот открыла. Но тут вдруг один из близнецов подпрыгнул, схватился за ягодицу и завопил так, что у девушки зазвенело в ушах – хваленая звукоизоляция пластиковых окон не спасла. Следом за ним заорал и второй, и почему-то тоже вцепился в собственный зад.

Китайцы, явно охладев к Даше, прыгнули в разные стороны и растворились в тумане. Вслед за ними истаял и морок, подчинявший себе все мысли и движения. Прижавшись лицом к стеклу, девушка осмотрелась: близнецы исчезли, словно их и не было. Зато в полуметре от окна по водосточной трубе карабкался парень в серой куртке. Его черные волосы, напитавшись влагой тумана, вились красивыми локонами. Сердце учащенно забилось, она боялась поверить своему счастью. Парень поднял голову, и на глазах Даши выступили слезы радости: это действительно был Денис.

Она распахнула окно, высунулась чуть ли не по пояс, протянула руку, приговаривая:

– Осторожно, только осторожно!

Денис добрался до второго этажа, наступил на узкий, в полкирпича, декоративный выступ, протянул руку и ухватился за оконную раму. Пропыхтел:

– Сама осторожней.

Ловко перебросив тело вбок, он в следующее мгновение уже балансировал на карнизе. На мгновение Даше показалось, что Денис не удержит равновесие и упадет. Она вцепилась в куртку парня, изо всех сил потянула его на себя и втащила в комнату. Порывисто прижалась к любимому, но тот мягко отстранил ее, выглянул в окно и внимательно осмотрелся. Потом закрыл створку, тщательно задернул шторы и только тогда обнял Дашу.

– Как ты здесь оказался? – смеясь и плача, спросила она.

– Приехал. – Денис поцеловал девушку. – А теперь собирайся. Нужно уходить отсюда.

Не возражая, Даша раскрыла шкаф и достала сумку.

– Малыш, – ласково сказал Денис, – вещи складывать некогда. Одевайся, и пойдем. Очень быстро.

Девушка натянула свитер, сапоги, набросила куртку, остановилась:

– Я готова…

– Тогда идем вниз.

Денис чуть сдвинул штору и взглянул на улицу. Лицо его помрачнело. Даша посмотрела в прореху между шторами и ахнула. К коттеджу один за другим подкатывали черные джипы. Машины останавливались возле ограды, но сидевшие в них люди не спешили выходить. Автомобили продолжали подъезжать, вскоре их было уже не меньше десятка. Наконец двери одного из джипов распахнулись, и наружу выскочили четверо китайцев. Они ловко вскарабкались на забор. Тут же из другого внедорожника полоснула короткая автоматная очередь, и все китайцы тряпичными куклами повисли на ограде.

– Пойдем, – нахмурившись, Денис потянул девушку за собой.

– Там, внизу, только что кто-то кричал, – вспомнила Даша.

Едва она успела это выговорить, как с первого этажа донесся звук выстрела, следом – истошный женский визг. Денис достал из-под куртки пистолет, знаком приказал девушке держаться сзади и распахнул дверь комнаты.

Андрей подобрался, не сводя цепкого взгляда с бандита. Насколько Анна знала мужа, он сейчас должен был ждать оплошности парня и прикидывать длину своего прыжка.

– Не надо, – тихо попросила женщина.

– Слушай жену, – растянув губы то ли в улыбке, то ли в оскале, наставительно проговорил белобрысый. – Отдайте девчонку, и я вас не трону.

Бедная Даша… Анна всегда мечтала о дочке, да вот Господь не дал. Выдать эту славную девочку? Она зажмурилась и отрицательно замотала головой:

– У нас никого нет…

– Ну и дура, – парировал парень и обратился к Андрею: – Ты, спускайся. Медленно. Так… Теперь вставай лицом к стене.

Мужчина выполнил приказание.

– И ты туда же иди, – белобрысый махнул Анне пистолетом.

В дверь тихо поскреблись.

– Пустите, пожалуйста! – прозвенел с улицы детский голосок.

Анна от неожиданности чуть не споткнулась и замерла.

– К стене, сказал! – прикрикнул белобрысый.

Женщина послушно встала в паре шагов от мужа.

– Пустите, мне холодно! – снова выкрикнул ребенок.

Следом раздался стук в узкое, как бойница, декоративное окошко, находившееся рядом с дверью. Анна осторожно обернулась. На улице стоял мальчик-китаец, такой маленький, что в окно видно было только черноволосую голову. Вцепившись крошечными ручонками в подоконник, ребенок заглядывал в дом и жалобно лепетал:

– Пустите! Помогите!

Из раскосых глазенок по бледным щекам текли слезы. «Ему лет пять, не больше, – с болью в душе подумала Анна. – Замерз, бедняжка, он даже без шапки».

Видя, что хозяева не торопятся открывать, мальчик в голос заплакал. Досадливо поморщившись, белобрысый стремительно повернул левую руку в сторону окна и выстрелил не глядя. Пуля выбила фонтанчик осколков, а во лбу китайчонка образовалась аккуратная дыра. Сунув в нее палец, мальчик хрипло выматерился и только потом упал. Анна, не сводя с окна расширенных от ужаса глаз, прижала ладони к щекам и громко, на одной ноте, завизжала.

– Заткнись. Лицом к стене, – бросил парень. Видя, что женщина не в силах справиться с истерикой, обратился к Андрею: – Уйми ее и позови девчонку. В последний раз предлагаю. Или… – Он красноречиво покосился на пистолет.

В это время под окном появились еще трое детишек дошкольного возраста – две девочки в летних платьях, с умилительными бантиками в косах, и мальчик в новогоднем костюме тигренка.

– Пустите погреться, люди добрые. Сами-то мы не местные… – в два голоса завыли девочки, а мальчишка подкрепил их просьбу раскатами дикого хохота.

Белобрысый снова навел пистолет на окно. Он отвлекся всего лишь на мгновение. Андрей, воспользовавшись моментом, оттолкнулся от стены и прыгнул на парня. Тот выстрелил, не раздумывая, и хозяин дома рухнул, рыча от боли. Анна, рыдая, упала рядом на колени, обеими руками попыталась зажать рану на бедре мужа.

В суматохе китайчата успели исчезнуть, а в узкое окно попытался протиснуться худощавый русоволосый мужчина с пистолетом. Белобрысый уложил его выстрелом в горло и побежал вверх по лестнице.

– Назад!

Денис толкнул Дашу в комнату, захлопнул дверь, задвинул хрупкий фигурный шпингалет, больше похожий на декоративную деталь, чем на запор. Быстро, с неожиданной силой, придвинул кровать, сверху водрузил тяжелый комод, забаррикадировав вход.

Снаружи раздавались тяжелые быстрые шаги преследователя и грохот. Судя по всему, человек ударом ноги выбивал все двери по очереди.

– Сюда! – Денис потянул Дашу к окну. – Нужно выбраться.

Девушка отрицательно замотала головой. Как ни страшен был тот, кто искал ее здесь, существа, пытавшиеся пролезть в дом, пугали еще больше. Она чувствовала, что китайцы прячутся где-то поблизости и подстерегают ее, словно охотники в засаде. А еще эти джипы, окружившие коттедж, и люди, вооруженные автоматами…

Грохот выбитой двери раздался совсем рядом.

– Черт, не успеем, – простонал Денис.

– У тебя пистолет, – вдруг сказала Даша. – Застрели его!

– Ты не понимаешь… – Парень взял ее за плечи, заглянул в глаза: – Объяснять некогда. Ты мне веришь?

Его взгляд излучал теплую уверенность. Даша, мгновенно успокоившись, кивнула.

– Значит, сделаешь так, как я скажу, – спокойно сказал Денис. – Сейчас я вылезу из окна, позову, и ты спрыгнешь. Если любишь меня, спрыгнешь.

Дверь вздрогнула от сильного удара.

– Хорошо, – прошептала Даша.

– Не будешь стоять на подоконнике, не будешь смотреть по сторонам. Как только позову – прыгай. Я поймаю, не бойся.

В дверь ударило два выстрела, за ними – еще.

– Я пошел! – быстро проговорил Денис.

Он заставил Дашу прижаться к стене возле окна, распахнул створку и вылез. Спустя несколько мгновений снизу раздался его крик:

– Прыгай!

Даша залезла на подоконник, свесила ноги вниз. Денис стоял прямо под нею. Новые выстрелы заставили девушку оглянуться. В двери образовалась широкая дыра, через которую Даша увидела бледное лицо Ивана. Злобно ощерившись, тот направил на нее пистолет. Тихо охнув, Даша оттолкнулась от подоконника и скользнула вниз, услышав свист пули, опоздавшей на крошечную долю мгновения. С улицы по окнам ударила автоматная очередь, раздался звон стекла.

Даже не успев испугаться, она упала в крепкие объятия. Опустив девушку на землю, Денис прижал ее к стене дома, загородил собою, достал пистолет и выстрелил вверх. Показавшийся в окне Иван отпрянул в сторону.

– Туда! Скорей! – Денис показал на угол дома.

Даша побежала. Парень, заслоняя ее своим телом, словно щитом, успевал стрелять в Ивана. Свернув за угол, Денис задержался на несколько секунд, перезаряжая пистолет. Даша осторожно выглянула из-за угла и тихо ахнула. Перед домом шел настоящий бой. Оказывается, стреляли не только Иван с Денисом, как ей сначала показалось. Грохот раздавался со всех сторон. Какие-то люди штурмовали ограду, рвались в ворота. Другие вели по ним огонь. Половина воюющих были одеты обычно, другие – экипированы не хуже спецназа. Здесь были и русские и китайцы, только Даша не могла понять, кто против кого сражается. Ей казалось, что дерутся все против всех. Очевидно было одно: пока никто не мог одержать верх.

Их с Денисом появление и стремительный побег заставили участников перестрелки действовать еще ожесточеннее. Сразу около десятка людей в камуфляже и бронежилетах ринулись на прорыв, их встретил шквал огня. Тут же к ограде подбежал еще один отряд. У ворот завязалась драка.

– Пошли! – Денис потянул Дашу прочь от места перестрелки. – К задней калитке!

Они бежали вдоль стены дома. Девушка пригнулась, прикрыла голову руками, словно они могли спасти от пули. Почему-то ужаса в душе не ощущалось. Был страх, но терпимый, не парализующий, не отнимающий способности мыслить. Присутствие Дениса вселяло в нее уверенность. И еще Даша не могла до конца осознать, что все это происходит с нею наяву. Не принимала мысли, что назойливое стрекотание и резкие одиночные хлопки, похожие на те, с которыми запускают петарды и фейерверки в Новый год, на самом деле – настоящие выстрелы. Все время казалось: она принимает участие в каком-то дурацком шоу. Вот сейчас кто-нибудь крикнет: «Стоп, снято!» – и странные люди опустят оружие, мирно разойдутся по машинам.

– Эй, земеля!

Маленький мальчик в костюме тигра с трогательными ушками на капюшоне появился словно ниоткуда. Выкатился из смородиновых кустов, росших сбоку от дома, прыгнул наперерез Денису, спросил картаво:

– Закулить не найдется, длуг?

В тот же миг кто-то с силой ударил Дашу сзади под коленку. С трудом удержавшись за Дениса, она обернулась и увидела хорошенькую китайскую девочку лет семи. На малышке было легкое белое платьице, черноволосую голову украшали пышные банты. «Почему она так легко одета?» – пришла дурацкая мысль. Но додумать ее Даша не успела.

За какое-то краткое мгновение Даша успела заметить, как с лицом ребенка произошли разительные перемены. Словно на девочке было несколько страшных масок, и кто-то невидимый сдергивал их одну за другой. Сначала смуглое личико вдруг побледнело, сделалось мучнистым, вокруг глаз собрались черные тени, а губы растрескались и посинели. Если бы не бантики, малышка была бы полной копией девочки-монстра из фильма ужасов «Звонок». Потом из-под этой маски начала проступать другая, похожая на звериную морду. Лицо вытянулось вперед, нос расплылся и сделался курносым, похожим на свиное рыльце, рот распялился в оскале и наполнился пеной бешенства, маленькие зубки удлинились, превращаясь в клыки. Перед Дашей стоял уже не милый ребенок, а уродливое существо, больше всего напоминающее летучую мышь.

Прозвучал выстрел, заставивший мальчика в костюме тигра отпрянуть назад и освободить дорогу. Ребенок зашатался и упал: на груди, пропитывая полосатый комбинезон, медленно расплылось темное пятно. Лицо мальчика превратилось в звериную морду.

– Банзай! – завизжала девочка и, вцепившись в ногу девушки, ловко, как белка, принялась карабкаться вверх по одежде.

Подвывая от нетерпения, тварь сделала последний бросок, метя в горло девушки. Даша схватила ее за волосы и с трудом оторвала от себя. Клыки существа клацнули в опасной близости от шеи. Взвизгнув от омерзения, Даша отшвырнула девочку как можно дальше. Денис тут же развернулся и выстрелил в нее, целясь в голову. Тварь извернулась в воздухе, и пуля только задела ее, срезав клок волос с бантиком. Заверещав, монстр убежал в кусты, а навстречу Даше, обращаясь на глазах, выскочила еще одна девочка. Но не допрыгнув, рухнула на землю, сложившись пополам и дико вопя от боли. Существо подстрелили из-за ограды, но Даша не успела увидеть стрелка. Денис потащил ее дальше.

Они обогнули дом и побежали через задний двор к узкой калитке. С этой стороны подъезда к коттеджу не было, в паре метров от ограды начинался пологий, длинный склон сопки. Драка сюда еще не доползла. Отперев калитку, Денис скомандовал:

– Вниз!

Даша осторожно шагнула на скользкий от сырого снега склон. Ноги сразу же поехали, пришлось остановиться, чтобы удержать равновесие.

– Некогда стоять, малыш!

Денис крепко схватил ее под руку, побежал вниз. Вдруг, сильно дернув девушку, свалил ее на землю. Падая, Даша обернулась и успела увидеть Ивана, сбегающего по склону.

Пули просвистели мимо, взрыли землю совсем рядом. Денис прикрыл собою девушку и выстрелил. Судя по короткому вскрику, попал. Иван споткнулся, упал и кубарем покатился вниз. Вскочив, Денис прицелился снова, но Иван сгруппировался, совершил нечеловечески длинный прыжок и сбил его с ног.

Вцепившись друг в друга, парни закувыркались по склону. Даша побежала следом, судорожно соображая, как помочь Денису. Спустившись с сопки, она с облегчением увидела, что любимый и без ее помощи сумел справиться с Иваном. Тот лежал неподвижно, широко раскинув руки.

– Затылком об камень приложился, – пояснил Денис, наставляя на парня пистолет.

«Добить хочет!» – подумала Даша. Но эта мысль не вызвала отторжения. Мир изменился, теперь в нем не было места сантиментам и милосердию. Врага надо добивать. Все правильно. Но смотреть на это не хотелось, и Даша отвернулась, огляделась вокруг.

Узкая грунтовая дорога убегала в лес. Чуть поодаль, метрах в пяти, стоял серый джип «чероки».

Выстрела все не было. За спиной раздалось ругательство, следом щелчок: Денис перезаряжал пистолет. Но Даше уже стало не до того. Расширенными от ужаса глазами она наблюдала за двумя китайцами, которые появились на вершине склона и заскользили по воздуху вниз. Из-за ранений в ягодицы движения их были не такими изящными и гибкими, как обычно, но вполне уверенными и быстрыми. Китайцы дружелюбно улыбались Даше, каждый приветственно помахивал левой рукой, всячески стараясь показать, как он соскучился. Правые руки они прятали за развевающимися полами расстегнутых плащей.

Вели себя близнецы, как обычно, откровенно по-клоунски, но почему-то один их вид вызвал у девушки полуобморочное оцепенение. Ноги подкосились, и Даша едва не упала. Хотела закричать, но сумела выдавить лишь сдавленный хрип. Денис резко обернулся и выстрелил. Китайцы изящно прянули в стороны, потом театральными жестами одновременно вскинули руки с пистолетами. Издав что-то вроде боевого клича, они на бреющем полете стремительно понеслись вниз, обстреливая Дашу с Денисом.

Девушка упала, вжимаясь в землю, интуитивно прячась за что-то. Несколько секунд спустя поняла: это что-то – неподвижное тело Ивана. Денис, снова заслонив ее собою, отстреливался от китайцев, но те уворачивались от пуль. Даша подняла голову: близнецы приближались.

Денис коротко вскрикнул, дернулся, но тут же снова продолжил стрельбу. «Ранен», – поняла Даша. Всплеск адреналина убил страх, тупой злобой ударил в голову. Ярость заставила скрежетать зубами. Хотелось удавить надоедливых китайцев голыми руками. «Пистолеты. У него должны быть пистолеты. – Девушка принялась лихорадочно ощупывать землю рядом с телом Ивана. – Если не выронил. Хоть бы…»

Один пистолет действительно нашелся недалеко от руки белобрысого. Даша схватила его. Она понятия не имела, как обращаться с оружием, поэтому сделала так, как видела в кино: подняла пистолет, оказавшийся неожиданно тяжелым, стараясь держать крепче, прицелилась, как умела, в живот азиату со значком. Нажала на спусковой крючок, не особенно веря, что получится. Но получилось: раздался выстрел, руку дернуло отдачей, ствол резко ушел вверх, и во лбу китайца образовалась небольшая дыра. Летун резко остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду. Завис в воздухе, выгнувшись и раскинув руки, как крылья. Потом плавно опустился на землю, захрипел и замер. Второй опустился рядом, склонился к губам напарника, будто хотел то ли обнюхать, то ли поцеловать.

– Молодец! – воскликнул Денис.

Даша с тревогой взглянула на него, облегченно выдохнула: «Жив!» Только левую руку парень держал как-то неловко, морщась от боли.

Денис вынул из кармана заряженный магазин, перезарядил пистолет. Где-то далеко раздался гул и начал быстро нарастать приближаясь.

Китаец выпрямился, и его лицо выразило бесконечную ненависть. Оскалившись и яростно взвизгнув, азиат побежал вниз. Даша почти физически ощутила направленную на нее злобу.

Гул приблизился, превратившись в рев моторов. На склоне один за другим начали появляться мотоциклисты. Они устремились вниз, обстреливая китайца. Тот снова взмыл в воздух, уклоняясь от выстрелов.

– Бежим! – крикнул Денис, вытаскивая из кармана ключи на брелоке сигнализации.

Он вскочил, дернул Дашу за руку, поднимая. Вдвоем они рванулись к джипу.

– Назад! – скомандовал парень.

Даша распахнула заднюю дверцу, упала на кожаное сиденье. Денис завел машину. «Чероки» рванул с места и понесся по ухабистой дороге, разбрасывая из-под колес гравий. Сзади доносился рокот. Даша обернулась и увидела летящего за машиной китайца. Он размахивал руками, как крыльями, развивая невообразимую скорость. Следом неслись мотоциклисты.

– Быстрее! – воскликнула Даша.

Китаец прижал руки к бокам и ушел вверх. Выругавшись сквозь зубы, Денис вывернул руль. Джип завилял по дороге. Вскоре Даша увидела, что китаец, не сумевший опуститься на машину, летит справа. Выровнявшись, он снова ушел в пике.

За машиной почетным эскортом следовал хвост мотоциклистов. Раздавались звуки стрельбы.

– Пригнись, – отрывисто произнес Денис.

После нескольких заходов китайцу удалось наконец спикировать на «чероки». Он рухнул прямо на крышу.

– На пол! – крикнул Денис.

Даша скатилась с сиденья и упала, вжимаясь в бархатистую поверхность коврика. Раздался оглушительный удар. Тонкая смуглая рука пробила в крыше дыру, разжала кулак и зашарила по салону. Пальцы все удлинялись, на них отрастали черные изогнутые когти.

Затылком ощущая обжигающий холод, девушка мысленно молилась о спасении. Не сумев найти ее вслепую, китаец выдернул руку и заглянул в дыру. В этот момент Денис ударил по тормозам. Джип резко остановился. Существо не удержалось на крыше, улетело вперед и покатилось по дороге.

Денис нажал на газ, разгоняя машину. Китаец подскочил, но не успел взлететь над землей: две тонны металла ударили его, сбили с ног, смяли, вдавили, размазывая по гравию.

Даша ощутила, как колеса джипа что-то переехали, но не почувствовала ужаса. В душе всколыхнулось мрачное торжество. Она немного подождала, потом поднялась на сиденье и посмотрела в заднее стекло, но задавленный китаец уже скрылся за поворотом. Зато мотоциклисты продолжали преследование.

– Они не отстают, – проговорила Даша.

– Вижу, – спокойно сказал Денис, взглянув в зеркало заднего вида. – Не волнуйся, не догонят.

«Чероки» выехал на асфальтированную дорогу и прибавил скорости. За ним полетели мотоциклисты. Даша всматривалась в них, в надежде узнать мужчину, похожего на Терминатора. Так ей было бы хоть немного спокойнее. Все же он спас ее – правда, неизвестно зачем. Но вряд ли теперь захотел бы, чтобы спасенная умерла – иначе какой во всем этом смысл?

Однако здоровяка она так и не увидела, и на душе стало еще тревожнее.

– Ты как? – спросил Денис. – Цела?

– Да. А ты?

– Ранен в плечо.

– Нужно перевязать… – начала было девушка.

– Некогда, – оборвал Денис. – Потерплю. Сперва уберемся отсюда.

– Куда мы едем? – проговорила Даша и, набравшись смелости, произнесла то, что давно крутилось на языке: – Кто они?

– Какие они? – вроде бы рассеянно переспросил парень.

– Не притворяйся! – выкрикнула Даша, сама испугавшись истерических ноток, прозвучавших в ее голосе.

Теперь, когда уже не надо было убегать и драться, когда от нее ничего не зависело, девушка ощутила приступ паники. Сознание запоздало отреагировало на стресс, вызвав усиленное сердцебиение, озноб и желание разрыдаться. Почему-то она злилась на Дениса, впервые за все время их знакомства. Хотелось лупить по сиденью, визжать и топать ногами.

«Успокойся, идиотка, – строго сказала себе Даша, сжимая кулаки и стискивая зубы. – Он спас тебя. Он ранен и, может быть, держится из последних сил. А за вами погоня. Неизвестно, сколько еще надо будет убегать. Если не можешь помочь – хотя бы не мешай! И уж точно твоя истерика не спасет ситуацию».

Делая глубокие вдохи, она повторяла себе снова и снова: «Успокойся, успокойся…» Наконец это помогло: глаза перестало щипать, комок в горле растаял. Помолчав на всякий случай еще минут пять, Даша произнесла:

– Я говорю обо всех этих людях. Кто они? – Немного помявшись, добавила: – И кто ты?

– Они вампиры, – просто ответил Денис, не сводя взгляда с дороги. – А я охотник на вампиров. Мы едем в надежное место. Я потом все объясню. Сейчас некогда…

Эти слова наотмашь хлестнули по напряженным нервам, болью отозвались в душе. Мысли заметались, перепутались, доводя до головокружения. Вампиры… Значит, они существуют. Почему-то особого удивления не было. Даша уже давно поняла, что столкнулась с чем-то сверхъестественным – иначе объяснить невероятные способности ее преследователей было невозможно. Но какая-то часть сознания, отвечавшая за сохранность разума, упорно не желала впускать нежить в знакомую реальность. Поэтому в Даше все время жила надежда, что все разрешится, и происходящему найдется рациональное объяснение.

Оказалось, нет никакого рационального объяснения. А вампиры есть. И теперь мозг изнемогал, пытаясь принять этот факт и уложить его в систему знаний о мире. Даша молчала, меньше всего ей хотелось сейчас отвлекать Дениса. Но вопросов, одолевавших ее, от этого меньше не стало. Зачем вампиры гоняются за нею? И кто им все время мешает? Такие же охотники, как Денис? Но почему тогда они демонстрируют нечеловеческие возможности? Или охотники – тоже не совсем люди? Да, наверное. Вот и Денис еще недавно лежал полуживой, а теперь уже здоров. Судя по всему, полностью оправился от ранения. Правда, тут же заработал новое… И куда они едут? И что, черт возьми, ей делать дальше со всем этим знанием?

И был еще один вопрос, которого Даша стеснялась. Вроде бы не ко времени о таком думать, но думалось отчего-то. Даже несмотря на угрозу ее жизни, девушке больше всего хотелось знать, любит ли ее Денис. Она старалась выкинуть это из головы, но не могла. «Он защищает меня из любви или же просто все это время притворялся влюбленным, чтобы быть рядом, потому что спасать людей – его обязанность? – крутилось в голове. – А вдруг я лишь приманка в его охоте?»

Даша снова приказала себе: «Перестань! Лучше позвони Сережке, это гораздо важнее». Она по привычке сунула руку в карман куртки, но с досадой вспомнила, что у нее нет телефона. Хотела попросить у Дениса, но тут же сообразила: она не знает номера. Бумажка, на которой Сергей записал для нее свой новый номер, осталась в доме Андрея. «Андрей… Что с ним и Аней? Живы ли?» – пронзила новая мысль. Ведь женский крик, который услышала Даша перед уходом, мог принадлежать только Анне.

– На пол! – крикнул Денис.

Соскальзывая с сиденья, Даша успела увидеть, что по боковой дороге, тянувшейся под углом к трассе, чуть отставая, едет вереница черных джипов.

Денис до предела выжал педаль газа, и девушке показалось, что машина сейчас взлетит. От ощущения скорости перехватило дыхание.

Ударила автоматная очередь. «Чероки» серой молнией несся по трассе, сопровождаемый треском выстрелов. Следом грохочущим шлейфом летели мотоциклисты. «Что будет, если на такой скорости прострелят колесо?» – подумала вдруг Даша. Она плохо разбиралась в таких вещах, но логика подсказывала, что машина просто улетит с дороги. Девушка снова принялась просить Бога о спасении. Она не знала ни одной молитвы, в церковь не ходила, да и не решила еще толком, в кого верить. Поэтому просто повторяла про себя: «Спаси и сохрани», – обращаясь к кому-то всесильному и всеслышащему. Даше очень хотелось надеяться, что если Бог есть и слышит эти слова, то не рассердится на нее за бестолковость и незнание. Он же милосердный. Значит, простит и поможет.

То ли Бог помог, то ли Денис оказался хорошим водителем, но «чероки» успел проскочить перекресток, на котором боковая дорога, как ручей с рекой, соединялась с трассой. Джипы вылетели на перекресток спустя пару минут, но продолжить преследование не смогли. Мотоциклисты, выстроившись на обочине дороги, стреляли по колесам. Проехав еще немного, джипы встали. Выскочившие из них китайцы дали очередь вслед уносящемуся «чероки», потом, присев за машинами, ответили мотоциклистам.

– Кажется, оторвались, – проговорил Денис.

Даша опять поднялась на сиденье, отметив про себя, что в этом заключается все ее участие в собственном спасении. Посмотрела назад и с облегчением выдохнула – действительно, и джипы и мотоциклы остались далеко.

«Чероки» немного сбросил скорость.

– Нам далеко еще до этого самого надежного места? – спросила Даша.

– Очень, – хрипло ответил Денис. – Это в пригороде Владивостока.

Его голос не понравился девушке.

– Тебе плохо?

– Рана… болит.

Джип как-то странно дернулся, но потом снова выровнялся. Даша перелезла на переднее сиденье, заглянула Денису в лицо. Парень был бледен как мел, губы синюшные. Он тяжело дышал, борясь с дурнотой. Рукав куртки пропитался кровью.

– Останови машину, – сказала Даша.

– Нельзя, малыш, – со стоном выдавил Денис.

– Останови!

Видно, парню было совсем плохо. Он послушался. Откинулся на сиденье, прикрыв глаза.

– Где аптечка? – спросила Даша.

– В багажнике…

Девушка разыскала коробку с красным крестом, открыла дверь со стороны водителя.

– Снимай куртку.

– Я сам, – простонал Денис.

– Не выдумывай…

– Я сам! – неожиданно сердито повторил он, открывая глаза. Увидев страх и обиду во взгляде девушки, сказал уже мягче: – Извини, но так положено. Первое правило охотника.

Больше не возражая, Даша протянула ему коробку. Денис достал бинт, скинул куртку, ловко перевязал левое плечо прямо поверх свитера.

– Некогда. Пора ехать.

– Ты не можешь.

– Я должен. – Парень выпрямился и застонал.

– Послушай, – Даша очень старалась быть убедительной, – не знаю, что там говорится в твоих правилах охотника. Но ты потерял много крови. И если останешься за рулем, просто потеряешь сознание. Тогда угробишь нас обоих. Спрашивается, зачем тогда мы прорывались?..

Денис ненадолго задумался, потом спросил:

– Ты умеешь водить?

– Да, – твердо ответила девушка. – Очень даже умею!

Денис слабел на глазах. Даша помогла ему перебраться на пассажирское сиденье, пристегнула и уселась на место водителя. Стараясь, чтобы голос не прозвучал жалобно и не выдал ее неуверенность, попросила:

– Ты только не отключайся. Я же не знаю, куда ехать.

Парень с трудом улыбнулся и кивнул:

– Пока по трассе. Нам нужно на Санаторную. Карта города в бардачке, если что…

– Хорошо. Тогда можешь пока вздремнуть, – браво ответила Даша, рассматривая приборную панель.

Она не солгала, сказав, что умеет водить. Ну… почти не солгала. Брат учил ее, и пару раз позволял посидеть за рулем. И правила дорожного движения она знала… в общих чертах. Однажды Даша даже сделала несколько кругов по учебному автодрому, который находился недалеко от дома. Так что теоретически она была очень даже подкована. С практикой дела обстояли гораздо хуже…

«Ничего не поделаешь, – сказала она себе, – надо…» – и повернула ключ в замке зажигания.

Вечерело. До Любшино оставалось не больше часа езды. «Хоть бы успеть, хоть бы успеть…» – мысленно приговаривал Сергей, с трудом удерживаясь, чтобы не погнать машину по скользкой трассе на максимальной скорости. Каждые полчаса он звонил Андрею. Но на домашнем раздавались короткие гудки, а мобильный никто не брал.

Сергей клял себя последними словами за то, что оставил сестру. Время от времени он созванивался с Харитоновым. Николай Григорьевич опережал его примерно на полчаса. Сергей понимал, что рискует, пользуясь телефоном. Ведь он звонил с этой трубки Инге, а значит, номер уже могли засечь. Но в свете последних событий это было неважно. Все равно ему придется столкнуться с вампирами, и у этого столкновения может быть всего два исхода: он успеет спасти Дашу или нет. Остальное не имело никакого значения.

Как бы ни переживал Сергей, за время пути у него была возможность подумать над происходящим. Харитонов говорил, что вампиры умеют гипнотизировать людей, путать им сознание, стирать память. Возможно, не все поддаются их воздействию. Или у вампиров разные способности – кто-то сильнее, кто-то слабее. Но теперь у него не было сомнений: Инга каким-то образом повлияла на его разум. Иначе чем объяснить несвойственную ему наивность? Он как зеленый пацан проглотил и ее «случайное» падение под машину, и сказочку о маньяке.

Наверное, потом Инга поработала и с его памятью. Ведь когда они расстались, и Сергей вышел из-под ее воздействия, у него тут же возникло множество подозрений. Он позвонил Вовке, узнал, как идет следствие по делу о нападении на Ингу, а потом тут же забыл о своих сомнениях. И помчался к девице по первому ее зову. А его прыжок в постель с Ингой вместо того, чтобы ехать к Даше, иначе как мороком объяснить невозможно. Сергей невесело хмыкнул, представив, сколько мужиков подобным образом оправдываются перед женами за измену: «Зая, ну не хотел я, затмение нашло…» И тем не менее не мог он в здравом уме и трезвой памяти променять безопасность сестры на секс, пусть хоть с самой красивой и желанной женщиной на свете.

Скорее всего, Инга – слабый гипнотизер. Или – Сергею очень хотелось на это надеяться – он сильный человек. Потому что очень скоро он пришел в себя, а вампирша не смогла сломить его сопротивление…

Зазвонил телефон.

– Я на месте, Серега, – сказал Харитонов. – Подъезжаю к дому. Похоже, дела здесь хреновые…

– Ищи Дашку! – отрывисто проговорил Сергей. – Я скоро буду.

– Жду, – бросил Николай Григорьевич и отключился.

Когда Сергей въехал в Любшино, уже совсем стемнело. «Камри» затряслась по грунтовке. В поселке было как-то уж совсем безлюдно. В окнах домов не горел свет, а единственный прохожий при виде машины почему-то испуганно рванул в сторону.

На подъезде к коттеджу Сергей позвонил Харитонову.

– Я в доме, – мрачно ответил тот. – Дашу не нашел. Ты, Серега, того… держись.

Свет фар вырвал из темноты джип Харитонова, припаркованный у ворот. Сергей остановился, вытащил из бардачка фонарик, выдернул из кобуры пистолет, выскочил из машины и закашлялся от едкого запаха гари. Одна створка ворот была выломана, вторая криво свисала с перекрученных петель.

Вбежав во двор, Сергей обо что-то споткнулся и едва не упал. Посветив себе под ноги, увидел скрюченное тело мужчины. Перешагнув, побежал дальше, к обгоревшему, еще дымящемуся дому, от которого сохранился один остов. Посветил на вход: у крыльца стоял Харитонов, целился в Сергея из карабина.

– Сюда, – сказал Николай Григорьевич, опуская оружие.

Прикрыв рот и нос рукавом куртки, Сергей вбежал в дом. Первое, что увидел – два обгоревших до неузнаваемости трупа прямо у порога. Он склонился над телами, стараясь не дышать, присмотрелся в надежде найти хоть какие-нибудь приметы. «Только бы не Дашка!» – билась в голове отчаянная мысль. Сергей водил фонариком вокруг тел. На запястье у одного болтались мужские часы на металлическом браслете.

– Вот рядом с этим нашел.

Харитонов кивнул на другое тело и показал почерневший оплавленный медальон с синим камешком. Это украшение Сергей видел на шее у Анны… От сердца немного отлегло.

– Хозяева, – пояснил он, эгоистически радуясь тому, что это не Дашка лежит перед ним.

– Больше тут никого нет, – кашляя, проговорил Харитонов. – Или я не нашел.

Деревянные лестницы в коттедже прогорели и рухнули, как и половина перекрытий. Все это еще дымилось и источало сильный жар. Даже если Даша была где-то там, под этими угольями, помочь ей уже никто бы не смог…

– Пошли пока осмотрим двор, – предложил Николай Григорьевич.

Выйдя на улицу, Сергей жадно глотал холодный сырой воздух.

– Глянь.

Харитонов подошел к трупу, лежавшему у ворот, пинком перевернул его так, чтобы видно было лицо, осветил фонариком. На месте лица у человека кривилась звероподобная харя, напоминавшая морду гиены. Похоже выглядела Инга после обращения.

– Вампир, – пояснил Николай Григорьевич. – Твари, когда подыхают, принимают истинный облик.

Они двинулись вокруг дома. Весь двор был завален трупами. В гражданской одежде и в камуфляже, русские и китайцы, люди и нелюди… Вампиров было видно сразу: лица – жуткие карикатуры на животных. В кустах смородины лежал, судя по росту, труп ребенка в карнавальном костюме тигра. Сергей осветил его и отшатнулся, увидев широко раскрытые желтые глаза на морде летучей мыши.

– В той стороне ментовская машина. – Харитонов махнул рукой на объездную дорогу. – Возле нее два трупа в форме. У обоих головы прострелены.

– Они… – начал было Сергей.

– Люди, – кивнул Николай Григорьевич. – И номера на машине не наши, не владивостокские. Видать, местные услышали стрельбу и вызвали. А их на месте уложили.

Сергей освещал каждое тело. Они обошли коттедж два раза, обшарили весь двор. Даши нигде не было. В душе затеплилась надежда. Может, сестренка жива?..

– Пошли за оградой искать, – сказал Харитонов, открывая уцелевшую заднюю калитку.

Сергей осветил склон: внизу что-то чернело. Сердце бешено заколотилось. Он спустился, по дороге заметив чьи-то следы. На снегу, посреди склона, лежал труп длинноволосого парня с мордой летучей мыши. Во лбу зияла дыра.

– Что там у тебя?..

Николай Григорьевич, не дожидаясь ответа, сбежал к Сергею.

– Еще один… давай спустимся до самого низа. И вот что: пора ментов с пожарными вызывать. Дело серьезное. Может, теперь поверят в вампиров-то…

Сергей согласно кивнул, позвонил Вовке и вкратце обрисовал ситуацию, без всяких упоминаний о сверхъестественном.

– Понял, – сказал друг. – Я сам организую и наряды и пожарку. Ты жди там.

Сергей нажал на отбой. Они спустились с сопки и вышли на узкую дорогу, присыпанную гравием, на котором виднелись две едва заметные колеи от колес. Надежда в душе загорелась сильнее. Может быть, Дашку увезли? Кто, куда мог увезти сестру – об этом Сергей сейчас не думал. Лишь бы была жива.

– Пошли…

– Смотри! – крикнул Харитонов.

Из леса на них стремительно несся словно материализовавшийся ниоткуда паджерик. Правда, его так швыряло из стороны в сторону, словно за рулем был пьяный. Николай Григорьевич вскинул карабин, Сергей – пистолет. Машина резко затормозила и остановилась. Несколько минут ничего не происходило, потом дверца распахнулась, и наружу вывалился, едва удержавшись на ногах, молодой белобрысый парень.

Дорога до пригорода Владивостока далась Даше непросто. Трасса змеилась между сопками, то круто забирая вверх, то обрываясь вниз. Сердце замирало на каждом крутом повороте, которых было в избытке. Встречные машины вызывали страх – все время казалось, что «чероки» сейчас с ними столкнется. А еще был скользкий асфальт, ранние зимние сумерки и густой липкий туман…

Денис дремал на переднем сиденье, время от времени тихо постанывая. Памятуя народную мудрость «тише едешь – дальше будешь», Даша не выжимала больше шестидесяти. Однако и эта скорость казалась ей запредельной. Она очень боялась, что преследователи возобновят погоню, но нет, в зеркалах не видно было ни черных джипов, ни мотоциклистов.

К пригороду подъехали поздним вечером. Даша остановила машину, осторожно коснулась щеки Дениса, мельком порадовавшись тому, что жара нет. Он тут же открыл глаза. В его взгляде была такая любовь, что девушка, несмотря на все беспокойство, вдруг ощутила счастье.

– Мы почти приехали, – сказала она. – Показывай, куда дальше?

– Меняемся местами, малыш, – тихо проговорил Денис. – Дальше я поведу.

Даша хотела было возразить, но сдержалась. В санаторной зоне полно дорогих коттеджных поселков, машины здесь тоже ездят не из дешевых. Не хватало ей еще влепиться в какой-нибудь «лексус» или «майбах». На подступах к местным «рублевкам» наверняка дежурит ППС, а у нее даже прав нет…

Денис выглядел отдохнувшим, и девушка решила, что ему вполне по силам одолеть последние километры пути. Лишь поменявшись с ним местами, Даша поняла, насколько устала и перенервничала. Руки дрожали, по телу разлилась слабость. Глаза слипались. Несколько минут она пыталась бороться с дремотой, но потом сдалась и погрузилась в ласковую дымку. Ей виделось что-то неясное, но доброе и приятное, и во сне Даша улыбалась.

– Просыпайся, малыш, – тихо сказал Денис, касаясь ее щеки нежным поцелуем. – Приехали.

Девушка открыла глаза и увидела трехэтажный особняк – то ли стилизованный под восемнадцатый век, то ли действительно старинный. Он стоял на невысоком пологом холме, окруженный множеством построек – настоящее дворянское гнездо. Несмотря на позднее время, из высоких арочных окон падал желтоватый свет, нежными полотнищами ложился на заснеженные склоны. К парадному входу вела беломраморная лестница. По ней вниз торопливо бежал человек.

Денис опустил стекло:

– Миша, привет!

– Наконец-то! – проговорил, подскакивая к машине, худощавый молодой мужчина. – Рэм с Анастасией уже заждались. Вы оба целы?

– Денис ранен, – быстро проговорила Даша.

Миша распахнул дверцу, включил в машине свет, осторожно ощупал плечо Дениса.

– Кажется, навылет… А вы как?

– Со мной все в порядке, – заверила Даша.

– Хорошо. – Мужчина улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, протянул Денису руку. – Опирайся на меня, пошли.

– А машина? – спросила девушка.

– Я позвоню, ее отгонят, – отмахнулся Миша.

Втроем они поднялись по лестнице к крыльцу, окруженному шестью колоннами. Миша толкнул тяжелую дверь, и Даша не смогла сдержать вздоха восхищения: перед нею простирался большой круглый зал. Именно таким она в детстве представляла себе замок Снежной королевы. Пол, сияющий, словно скованное льдом озеро, снежная белизна величественных колонн, сугробы банкеток и диванов, стоящих вдоль стен, сверкающие сталактиты хрустальной люстры и над всем этим – легкие облака лепнины на высоком потолке.

А вот и сама хозяйка – белокурая и прекрасная. Анастасия Станиславовна, в дымке нежно-голубого шелкового одеяния, выбежала навстречу сыну. За нею спешил Рэм Петрович.

– Мам, пап, я в порядке, – поспешно проговорил Денис, предваряя вопросы.

– Миша, веди его в мой кабинет, – встревоженно сказал профессор.

– А вы, Дашенька, пойдемте со мною. – Анастасия Станиславовна, увидев сына, сразу успокоилась и мягко взяла девушку под руку. – Я покажу вам вашу спальню.

Поднявшись на второй этаж, женщина привела Дашу в небольшую, затянутую светлым шелком, словно бонбоньерка, комнату. Девушка с надеждой покосилась на широкую кровать под атласным покрывалом, но тут же подумала, что вряд ли она сумеет уснуть: душу грызло беспокойство о Денисе.

– С ним все будет хорошо, – произнесла Анастасия Станиславовна, словно угадав ее мысли. – Отец о нем позаботится.

– Мне надо поговорить с Рэмом Петровичем, – сказала Даша.

Ей нужны были ответы на все вопросы. Разум требовал внятных объяснений происходящему, и девушка надеялась, что профессор сумеет их дать.

– Конечно, – улыбнулась Анастасия Станиславовна. – Утром ты не только встретишься с Рэмом, но и познакомишься со всей нашей семьей. Должны же они видеть, кого спас Денис.

– Вы знали… – Даша едва не расплакалась, пораженная благородством этой женщины. – Знали, куда он едет?..

– Конечно, – кивнула Анастасия Станиславовна. – У Дениса нет от нас секретов. Кстати, ничего, что я на «ты»?

Даша рассеянно мотнула головой. Какими же душевными силами надо обладать, чтобы отпускать единственного сына на борьбу с нежитью? А потом ждать его, зная: он может не вернуться? И теперь, вместо того чтобы рыдать от счастья и облегчения, еще вежливо, с удивительным спокойствием, интересоваться у спасенной, как можно к ней обращаться…

– Спасибо, – прошептала девушка.

– Не за что. – Анастасия Станиславовна едва заметно улыбнулась. – Это наш долг. Ты голодна?

Даша прислушалась к себе. Она не ощущала голода, а при мысли о еде ее затошнило. Вдруг вспомнился китаец с кровавой дырой во лбу…

– Нет, спасибо.

Ей хотелось только спать.

– Тогда тебе лучше лечь, – сказала Анастасия Станиславовна. – Я разбужу тебя рано.

Женщина вышла. Даша скинула куртку и сапоги, заглянула за шелковую ширму, где оказалась дверь в ванную. Встала под душ, с наслаждением смывая с себя пыль и грязь. Выйдя из ванной, рухнула на постель и мгновенно отключилась…

Ее разбудил голос Анастасии Станиславовны:

– Пора вставать…

– Доброе утро, – улыбнулась ей Даша, вскакивая с кровати.

Стоявшие в углу старинные часы с маятником показывали пять. Девушка выглянула в окно: за ним царила темнота, подсвеченная далекой бледной зарницей. Значит, недолго ей удалось отдохнуть… Но Даша чувствовала себя бодрой и свежей, как будто проспала всю ночь.

– Тебя ждут в столовой, – сказала Анастасия Станиславовна. – Ранний завтрак. Семейная традиция, – пояснила она, встретив удивленный взгляд девушки.

На женщине было свободное зеленое платье простого покроя, подчеркивавшее изящество ее фигуры. Глядя на нее, Даша вдруг вспомнила: ей не в чем выйти к столу. Серый свитерок никак не сойдет за приличный наряд. Но даже если бы и сошел, его не с чем надеть. Джинсы и сапоги, безнадежно испорченные катанием по склону, грязной горкой лежали в углу, где она их вчера оставила.

Здравый смысл подсказывал: вряд ли родственники Дениса ждут, что девушка, только что спасенная из лап вампиров, явится к столу в умопомрачительном туалете. А на душе было грустно: ей так хотелось быть красивой для любимого и его семьи!

– Приводи себя в порядок и одевайся, – проговорила Анастасия Станиславовна, указывая на стоявшее в углу кресло.

На спинке кресла висело белое платье из какой-то тонкой, приятной на ощупь ткани, рядом на полу стояла пара светлых туфель.

– Это мое. Думаю, будет как раз. И вот еще…

Она подала девушке запечатанную коробочку с роскошным комплектом нижнего белья и деликатно отвернулась.

Даша быстро приняла душ, оделась. Все пришлось впору. «Нужно что-то сделать с волосами», – подумала она.

– Позволь мне.

Анастасия Станиславовна взяла с туалетного столика щетку и принялась осторожно расчесывать густые Дашины волосы.

– Тебе не нужны никакие ухищрения, – тихо говорила она. – Ты красива естественностью и свежестью. Юность – вот твое главное украшение.

Она распустила волосы, окутав плечи, словно серебристым плащом:

– Вот так. Подойди к зеркалу, посмотри, как ты хороша.

Даша послушно подошла. Смотрела и не узнавала: зеркало отразило хорошенькую… нет, красивую девушку. У нее были правильные, тонкие черты лица. Платье красиво облегало стройную фигуру, а его белизна выгодно подчеркивала нежный румянец щек и яркость губ. И глаза у Даши были не просто серые, а цвета дымчатого топаза – блестящие, загадочные, опушенные темными длинными ресницами. И волосы не русые, а пепельные, серебрящиеся на свету. Наверное, впервые в жизни Даша понравилась себе, поверила в свою красоту, поняла, что увидел в ней Денис.

– Пойдем, нас уже ждут, – сказала Анастасия Станиславовна, направляясь к двери.

Покинув комнату, они прошли длинным коридором к лестнице. Даша ощутила, как затрепетало сердце: внизу ее ждал Денис. Все еще бледный, он тем не менее выглядел вполне бодрым и здоровым. Строгий серый костюм и светлая рубашка делали его старше и еще красивее. Денис смотрел на Дашу восхищенным взглядом.

Даша сделала шаг по ступеням. Сколько таких сцен она видела в мультфильмах и кино! Они всегда были завершающими, эти сцены – неотъемлемый элемент хеппи-энда. Многочисленные Золушки, Белоснежки и принцессы, прекрасные и счастливые, шагали по широким дворцовым лестницам навстречу замершим от восхищения прекрасным принцам, которых обрели после долгих лишений и борьбы за любовь.

И вот теперь она сама, в белом платье, спускалась по мраморным ступеням, а внизу, в просторном бальном зале, освещенном золотыми огнями, ее ждал самый красивый, самый лучший юноша в мире. Ее принц. И Даше отчаянно хотелось верить, что это и есть хеппи-энд их страшной сказки. И что дальше будет как в обязательной присказке. Главное, чтобы перед неизбежным «умерли в один день» было заветное «жили долго и счастливо».

Денис галантно протянул руку, как бы помогая Даше преодолеть последние несколько ступеней, а на самом деле – чтобы просто лишний раз коснуться ее. Анастасия немного помедлила, остановилась посредине лестницы, позволяя влюбленным побыть наедине хотя бы несколько секунд.

– Ты такая красивая! А в этом белом платье… как невеста, – шепнул Денис, и блеск его глаз подтвердил: правда.

Девушка зарделась, но не опустила взгляда. Они молча смотрели друг другу в глаза, мечтая о поцелуе. Больше всего на свете им хотелось бы остаться вдвоем, но голос Анастасии нарушил их уединение:

– Завтрак накрыт в убежище. Там безопаснее.

– Безопаснее?..

Даша вспомнила странную зарницу в темноте, которую она сначала приняла за рассвет. И тут же услышала – или ей показалось, что услышала, – отдаленный гул.

– Что случилось?

– Ничего, о чем тебе стоило бы волноваться, – твердо ответила Анастасия. – Пойдемте, невежливо заставлять старших ждать.

– Не бойся, – шепнул Денис, нежно сжав ее ладонь, – я с тобой.

От этих нехитрых слов поднявшийся было в душе страх отхлынул. Даша сразу же успокоилась и решила не думать о плохом. Она пережила нападение вампиров, переживет и все остальное.

Они пересекли зал и остановились под балконом, который поддерживали четыре витые колонны. «Наверное, в старину на таких сидел оркестр», – подумала Даша. Внизу располагалась большая ниша, в которой стояла мраморная статуя. Анастасия обошла ее, что-то нажала, и задрапированная золотистым шелком стена отъехала, открывая лестницу вниз.

Женщина вошла первой, щелкнула выключателем, и лестницу залил нежный свет висевших по обе стороны светильников. Вопреки ожиданиям Даши, убежище не было ни темным, ни мрачным. Ни по роскоши, ни по ухоженности, ни даже по величине помещений и высоте потолков оно ничуть не уступало дому. Правда, здесь не было окон, но отсутствие дневного света компенсировалось множеством электрических ламп.

Анастасия привела молодых людей в просторную комнату, в центре которой стоял нарядно сервированный стол. Кружевная скатерть спорила белизною с посудой из тонкого фарфора и крахмальными салфетками, застыли в айсбергах стеклянных ваз букеты хрупких нарциссов и восковых калл, и лишь вино рубинами на снегу искрилось в гранях хрустальных бокалов.

Люди, собравшиеся здесь, в ожидании приглашения к завтраку прохаживались по комнате, разглядывая висящие на стенах картины.

– Дашенька! – обрадовался Рэм Петрович. – Наконец-то! Вы прелестны, моя милая. Идите же сюда, я вас представлю…

Анастасия Станиславовна с Денисом куда-то вышли, а профессор подхватил девушку под руку, повел к людям, которые с интересом наблюдали за их приближением. Даша тут же ощутила неловкость и порадовалась, что родственников не так уж и много. Она насчитала всего четверых.

– Это Тамара, моя племянница, – произнес Рэм Петрович, указывая на красивую, хоть и немного слишком пышную рыжеволосую молодую женщину.

– Приятно, – белозубо улыбнулась та. – А вроде бы мы знакомы.

Даша едва сдержала изумленное восклицание: перед нею стояла Томочка, странная лаборантка с кафедры. Но как же разительно она переменилась! Беспорядок на голове сменился стильной прической, а вместо серых тряпок, делавших Тамару толстой и неуклюжей, на ней было алое платье, красиво облегавшее женственные формы.

– Антон, кузен Анастасии…

Худощавый мужчина лет тридцати вежливо поклонился, не отводя от девушки острого взгляда голубых глаз.

– Евгений, мой младший брат…

Высокий черноволосый красавец, подтянутый и обладающий особой, свойственной только военным, осанкой, щелкнул каблуками и поцеловал Даше руку.

– Ну а с моим племянником Мишей ты уже знакома, – сказал Рэм Петрович.

Парень, помогавший Денису выйти из машины, весело подмигнул Даше.

– Вот и вся наша семья, – проговорил профессор. – Осталось только дождаться деда, и можно начинать завтрак.

Даше не терпелось поговорить с Рэмом Петровичем, задать ему множество вопросов. Но сейчас беседовать было бы просто невозможно. Поняв ее беспокойство, профессор произнес извиняющимся тоном:

– Придется повременить, Дашенька. Ты скоро все узнаешь и поймешь…

Все родственники, доброжелательно улыбаясь, разглядывали девушку. Даше было ужасно неудобно, она чувствовала себя то ли невестой на смотринах, то ли товаром на прилавке. Чтобы хоть как-то успокоиться, она отвернулась, наплевав на вежливость, и принялась рассматривать полотна на стене.

– Ах да, вы ведь любите живопись, Дашенька! – воскликнул Рэм Петрович. – Здесь есть что посмотреть. Как вам вон тот набросок? Он принадлежит руке Лотто.

Но девушка не отвечала, замерев перед одним из полотен. Красивый полуобнаженный юноша сидел на камне у поросшей деревьями мрачной скалы. Прекрасное смуглое лицо его было спокойным и невозмутимым, капризные губы слегка улыбались. В левой руке юноша держал посох, правой указывал на что-то, видимое только ему одному.

– У вас хороший вкус, Даша, – рассмеялся Рэм Петрович, проследив за взглядом девушки. – Это, пожалуй, самая ценная картина из всей коллекции. «Вакх» Леонардо да Винчи. Подлинник.

Не в силах отвести глаз от лица на картине – такого знакомого, такого любимого – лица Дениса, девушка пролепетала онемевшими вдруг губами:

– Не может быть. Подлинник хранится в Лувре, и Вакх на нем другой…

– Совершенно верно, – проговорил сзади дребезжащий, задыхающийся старческий голос. – Мастер написал две картины. Первую купил я, вторая, дописанная учеником, досталась Лувру.

Даша резко обернулась и увидела уродливого, невероятно худого старика в инвалидной коляске, которую вкатила в комнату Анастасия Станиславовна. Скрюченные, как птичьи лапы, руки судорожно вцепились в подлокотники. Голова старика беспомощно тряслась, пергаментно тонкую морщинистую кожу покрывали синюшные пятна. Лицо, со странно изломанными, искаженными то ли параличом, то ли еще какой-то болезнью, чертами, походило на омерзительную маску. Было в нем что-то звериное, отдаленно напоминающее морду гиены. Глаза – янтарно-желтая радужка на фоне почти алых из-за сетки лопнувших капилляров склер, только усиливали это сходство. Взгляд у старика был неожиданно цепким и пронзительным.

– Леонардо написал две картины с двух разных натурщиков, – добавил Рэм Петрович. – Оба были его любимыми учениками. Первый «Вакх», которого вы здесь видите, писан с Диониссио Мелци, второй – с Андреа Салаино.

Старик согласно кивал, втягивая воздух вывернутыми ноздрями, как будто обнюхивал Дашу.

– Познакомься с дедушкой Павлом, – входя в комнату, сказал Денис.

Из истории семьи делла Торре

Владивосток, год 1994 от Рождества Христова

Мощный серый «лендкрузер» ехал по узкой, круто забирающей вверх дороге, по обе стороны которой плотно стояли по-мартовски голые деревья. Наверху дорога оборвалась, упершись в небольшую проплешину на макушке сопки.

– Вот и приехали, – проговорил Луиджи, выбираясь из машины и поправляя на носу солнечные очки. – Выходим, ребята.

Вслед за ним из джипа выскочили четыре рыцаря семьи делла Торре – бритоголовые, в кожаных куртках, одинаково хмурые и сосредоточенные. Водитель открыл багажник, охранники достали снайперские винтовки.

– Располагайтесь, как планировали, – скомандовал здоровяк.

Мужчины двинулись по лесу на другую сторону сопки. Луиджи нырнул в багажник и извлек ручной гранатомет «уegor». Покрутил в руках, любовно погладил ствол и со вздохом убрал назад, пробормотав:

– Не пойдет… своих задеть можно.

Гигант достал винтовку и отправился за своими бойцами, ворча на ходу:

– Что за времена пошли? Оружие испытать не на ком…

Впрочем, Луиджи кривил и без того искаженной душой: в последние годы ему часто приходилось участвовать в перестрелках, а также брать людей в заложники, пытать, казнить – в общем, заниматься привычным и любимым ремеслом.

Рыцари уже рассредоточились по сопке и заняли заранее подготовленные позиции. С этого места отлично просматривался дикий пляж. Здесь и должна была состояться встреча, которую «страховали» Луиджи и его подчиненные.

– Все готовы? – спросил здоровяк.

– А вот придут сейчас алексеевские сюда же «страховать», – проговорил невысокий крепыш, новый боец в отряде.

– Не придут, – успокоил Луиджи. – Что ж ты думаешь, они дурнее нас: заранее места не облюбовали? Все по протоколу. Рабочая встреча.

– Если рабочая встреча, зачем тогда такая подготовка? – упорствовал новичок.

Луиджи снисходительно взглянул на необстрелянного:

– Потому что все может случиться. Это ж люди, они на любую подлость способны! Могут устроить подставу.

– Но ведь они не знают, кто такой Павел. Значит, стрелять серебряными пулями не будут, – не унимался крепыш. – Тогда какая разница, подстава или нет?

Луиджи свирепо раздул ноздри. Увидев это, остальные три рыцаря кинули на новичка сочувственные взгляды.

– Молчать! Разница в том, что я командир, а ты боец! – рыкнул Луиджи. – Так что отставить разговорчики! А вякнешь еще раз – я отрублю тебе голову!.. То есть прострелю! Серебряной пулей! И асталависта, беби!

Крепыш сразу же сник. Гигант мгновенно успокоился, встал на свое место и принялся медленно поворачивать винтовку, рассматривая в прицел каменистый пляж. Пока здесь было безлюдно, а единственным звуком оставался шум свинцовых волн, ударявшихся о берег и рассыпавшихся по гальке серым кружевом пены. Но острый слух стриксов уже улавливал отдаленный шум моторов.

– Готовность номер один, – рявкнул Луиджи.

На дороге показалось несколько черных точек. Они быстро приближались и вскоре превратились в цепочку тяжеловесных джипов. Свернув с трассы, машины проехали вдоль берега и остановились у самой воды, обернувшись к морю тупыми мордами. Непроницаемо тонированные стекла поблескивали на солнце.

Спустя каких-то несколько минут еще одна вереница джипов съехала к дикому пляжу и затормозила в полусотне метров от первой. Одновременно, как по команде, открылись дверцы, и на каменный берег вышли люди. Две группы, постояв минуту, двинулись навстречу друг другу…

Паоло шел впереди, как и полагалось главе бригады. Впрочем, сам он предпочитал называться по старинке – вожаком стаи. За ним шагали лучшие, самые надежные стриксы. Их было десятеро, как и тех, кто шел навстречу. Когда расстояние между группами сократилось метров до пяти, все остановились.

Граф молча рассматривал своего визави, Алексея: упрямое лицо, широкие плечи спортсмена, коротко остриженные волосы, распахнутый кожаный плащ, красный пиджак, красноречиво топорщащийся на боку… Все спутники одеты и подстрижены точно так же. Словно близнецы. Облик серьезных людей, делающих серьезные дела.

Стриксы тоже выглядели подобным образом. Только сам Паоло не соблюдал неписаные правила. На нем было застегнутое на все пуговицы кашемировое пальто и мягкая фетровая шляпа.

Молчание затягивалось, но Паоло не собирался его нарушать. Говорить должен тот, кто назначил встречу.

– Здравствуй, Павел, – произнес наконец Алексей. – Рад, что ты пришел.

– Зачем звал? – холодно спросил граф. – Какие-то проблемы?

Стриксы за его спиной подобрались, готовясь в любой момент выхватить оружие.

– Нет проблем. Нам с тобой делить нечего, все давно поделено, – усмехнулся Алексей. – Но поговорить надо. Решить, как дальше жить.

– Ты о чем?

– Я о конкурентах. Ты же видишь, Павел, что творится. Город открыли – полезла всякая шушера. Можем контроль утратить.

– Не знаю, как у тебя дела, Алексей, – усмехнулся граф, – а мы своих крепко держим.

– Я сейчас не про кавказцев речь веду. С ними у нас тоже полный порядок. Я про китаез. Историю с дурью ты знаешь. А это ведь случилось на твоей территории. Мы уважаем тебя, Павел, и не лезем в твои дела. Но с китаезами надо что-то решать, и сейчас, пока не поздно. Это и нас касается. Предлагаю против них работать вместе.

Паоло отлично понимал, о чем говорит визави. И конечно, он заранее знал, зачем его позвали на «стрелку»: у алексеевских подвизалась на разведке парочка стриксов. Но он хотел, чтобы Алексей первым обозначил проблему. История действительно вышла некрасивая: в районе, находившемся под контролем павловских, поймали на торговле героином нескольких китайцев. Откуда поставляется дурь, а главное, кому они подчиняются, граждане Поднебесной так и не сказали, внезапно позабыв все русские слова. И даже с помощью паяльника вернуть им дар речи не удалось. Так и умерли, не покаявшись.

– Хорошо, Алексей, я подумаю, – медленно проговорил граф.

Собеседник коротко кивнул, развернулся и зашагал к машинам. Стриксы отправились в противоположную сторону. Хлопнули дверцы, джипы по одному стали отъезжать от пляжа.

На сопке Луиджи расслабился и глубоко вздохнул. Правда, неизвестно, чего было больше в этом вздохе: облегчения или разочарования…

– Скажите, мой господин, зачем вам этот спектакль? Зачем договариваться с алексеевскими или кем бы то ни было еще, если мы можем уничтожить их и контролировать весь город? Или вы можете обратить их по одному, тогда и воевать не придется.

Евгений – помощник Паоло, обращенный год назад, высказал вопрос, который граф иногда сам себе задавал.

– Почему не уничтожить всех противников? – улыбнулся он. – Потому что глупо разбрасываться едой. По этой же причине нельзя бесконтрольно обращать людей в стриксов. Ртов больше – еды меньше.

Тринадцатый закон детей ночи: нельзя бездумно даровать обращение. Это грозит голодом для стаи.

Граф откинулся на сиденье, давая понять, что разговор окончен. Он сказал правду, но не всю. Было еще кое-что. Ему нравилось играть по этим правилам. Нравилось ощущать если не опасность для жизни, то хотя бы ее подобие. Это придавало азарт существованию.

Несмотря на то что встреча закончилась благополучно, на душе было тяжко. Мозг сверлила мысль, не дававшая покоя вот уже второй год. Если во Владивосток хлынули потоки китайцев, то рано или поздно сюда придут и киан-ши. Китай перенаселен. С одной стороны, это на руку вампирам – еды хватает. С другой – им негде укрыться от любопытных глаз. Сильный вампирский клан наверняка обратит свой взор на просторы Приморья. Семье делла Торре придется иметь дело с сильным противником…

– Поторопись, – взглянув на часы, сказал он водителю, – я не хочу опаздывать.

Впереди его ждала еще одна встреча – не только важная, но и весьма приятная…

Паоло вошел в небольшой конференц-зал. Люди, ожидавшие его за длинным столом, поднялись и зааплодировали. С улыбкой кивнув и жестом предложив садиться, граф проследовал на маленький подиум, где стояло похожее на трон кресло с высокой прямой спинкой. Опустившись в него, Паоло обвел взглядом притихших адептов. Их было десять – прошедших все испытания и проверки, преданной службой доказавших свое право на бессмертие. Пять сильных, умных, верных мужчин и пять красивых девушек. Все они с искренней любовью смотрели на того, кто сегодня должен был подарить им вечную жизнь и молодость, огромную силу, нечеловеческие возможности. Во взглядах мужчин Паоло видел восторг, а прекрасные глаза женщин горели любовью, страстью и вожделением.

«Еще несколько часов – и все эти чувства перестанут для них существовать», – внутренне усмехнулся граф. Вслух же произнес:

– Я приветствую вас в доме и семье делла Торре. Скоро и вы станете частью этой семьи, ее полноправными членами. И неважно, какую фамилию вы носите или будете носить, все вы – мои дети. Дети Паоло делла Торре. Сегодня вечером вы пройдете обращение и станете стриксами. Это самое великое событие в вашей жизни. Вы все уже знаете законы детей ночи, не правда ли?

Адепты почтительно кивнули. Этот вопрос Паоло мог бы и не задавать. Каждый, кто был допущен к ученичеству, изучал трактат главы клана. Все эти мужчины и девушки знали каждое слово из книги наизусть.

– С историей семьи делла Торре вы тоже знакомы, – проговорил граф. – Ваши наставники научили вас всему, что должен знать стрикс. Поэтому сегодня по сложившейся традиции мне нужно провести с вами время до обращения: познакомиться ближе, побеседовать, ответить на ваши вопросы, убедиться в последний раз, что у вас все в порядке с психикой. Раньше такие разговоры назывались часом посвящения в таинство и обставлялись как торжественная церемония – с ритуалами, речами, клятвами и особыми костюмами. Но за последние сто лет человечество стало прагматичным и, пожалуй, немного скучноватым. Так что теперь я назову наше мероприятие собеседованием, или лекцией. Начнем, пожалуй, с вопросов. Можете спрашивать все, что вас интересует. И вот еще что…

Паоло нажал на кнопку в подлокотнике кресла. В зал вошли официанты с подносами и принялись расставлять перед адептами блюда с легкими закусками, бутылки с винами и вазы с фруктами. Самому графу поднесли высокий бокал, полный крови.

– Советую в последний раз перекусить, так сказать, по-человечески, – произнес Паоло, пригубив из бокала. – Это не дань сентиментальности. Просто переход к другой сущности тяжелее происходит у тех, кто голоден. Но постарайтесь не переедать: переполненный желудок тоже затрудняет обращение.

Адептам явно было не до еды, но они послушно принялись жевать.

– Итак, я слушаю. – Паоло изобразил на лице крайнюю заинтересованность.

Ученики переглядывались, но каждый стеснялся быть первым. Наконец решилась хрупкая голубоглазая блондинка:

– Судя по вашим записям, Павел Федорович, после отъезда из Италии вы ни в одной стране не задерживались более ста лет. Почему же так надолго остались в России?

– Эта страна – истинная родина для нашего племени, – улыбнулся граф. – Она хаотична, она разрушает сама себя, и это деструктивное начало не способна надолго преодолеть ни одна власть. Да что я вам рассказываю… – Паоло красноречивым жестом указал на окно. – Вы сами все видите.

– Я историк, – проговорил худощавый, аккуратно подстриженный мужчина лет тридцати. – Меня всегда интересовала личность Петра Первого. Среди ученых до сих пор нет единого мнения ни о нем, ни о его реформах. Оценки диаметрально противоположные. А ведь вы очевидец. Не могу не спросить… Какой он был?

– Я воздержусь от выводов, – ответил Паоло. – Лучше расскажу, как жилось при нем стриксам. – Вампир поднес к губам бокал, сделал глубокий вдох, наслаждаясь ароматом, медленно отпил. – Начало нашей жизни в России ознаменовалось большой кровью – стрелецкой казнью. С тех пор кровь так и лилась рекой. Реформы, устранение неугодных, казни, пытки… Великая Северная война – двадцать лет! А строительство Петербурга? Вы представляете, сколько там пролилось крови, сколько людей полегло в болотах? Мне особенно дорог этот город, потому что его энергетика благотворна для тех, кто служит Хозяину.

– Значит, с точки зрения людей, Петр Первый был чудовищем? – уточнил историк.

– Меня не интересует точка зрения людей, – отмахнулся Паоло. – Кто такие эти абстрактные люди? Петр тоже был человеком. И превратил отсталую страну в великую империю. Да, залив ее кровью. Но я ведь уже говорил о хаотическом начале. Все глобальные перемены в России происходят ценой большой крови. Именно это мне и нравится, – усмехнулся граф. – Здесь всегда что-то меняется, а значит, всегда льется кровь.

– Ну типа я хотела спросить, как там с бессмертием, – сказала рыжеволосая красавица в платье с огромным декольте. – Люди же начинают замечать, что вы не стареете. Почему-то моя наставница мне об этом не рассказывала.

– В темном Средневековье с этим было проще, конечно, – признался Паоло. – Достаточно было переехать в другой город и поселиться там под другим именем. В век высоких технологий и паспортного режима приходится действовать тоньше. Примерно раз в двадцать лет каждый стрикс либо по старинке уезжает в другой город, либо умирает. Можно и то и другое.

– Как это? – Рыжая с преувеличенным удивлением округлила глаза и глубоко вздохнула. Грудь в декольте пришла в волнение.

– Очень просто. Вот вам сколько лет?

– Двадцать восемь, – отчего-то смутилась красотка.

– Если вы до сорока восьми не изменитесь, останетесь такой же молодой и очаровательной, окружающие спишут это на тщательный уход за собой, пластические операции и хорошую наследственность. Мужчины будут восхищаться, женщины – отчаянно завидовать, шептаться за спиной, пытаться подражать. Но серьезных подозрений не возникнет. А вот если вы останетесь прелестной девушкой, когда все ваши сверстницы начнут умирать от старости, то это вызовет вопросы, не правда ли? Поэтому у нас существует правило: через двадцать лет вы должны либо уехать в другой город и поменять документы либо разыграть собственные похороны и поменять лицо.

– Как это? – снова спросила девушка.

«Больше не буду обращать женщин за одну только красоту», – мысленно пообещал себе Паоло и терпеливо пояснил:

– Вы инсценируете смерть. Это нетрудно. Достаточно несколько дней не подпитывать себя кровью, и ваше сердцебиение замедлится настолько, что ни один врач его не услышит.

– А вскрытие? – воскликнул кто-то.

– «Болезнь» организуется заранее, – сказал граф. – Конечно, «больного» курируют наши врачи: из стриксов, либо из адептов, либо просто купленные. И даже если вдруг… такое вряд ли возможно, но рассмотрим гипотетически. Даже если вдруг вам сделают вскрытие и вытащат все внутренности – что это изменит? Мы способны к регенерации. Вас ведь никто не будет резать серебряным скальпелем. Остальное ерунда. Так вот, устраиваются похороны. Могила, гроб – все как положено…

Рыжая передернула плечами.

– Зачем вы так нервничаете? – усмехнулся Паоло. – Согласно фильмам и книгам, мы вообще должны ежедневно спать в гробах. А тут, подумаешь, раз в двадцать лет потерпеть. В общем, вас закапывают, вы отдыхаете пару дней под землей, а потом выходите оттуда и становитесь новым человеком. В буквальном смысле слова. Новые документы и пластика лица. Пластическая хирургия будто создана специально для стриксов. Наши способности к регенерации позволяют изменяться до неузнаваемости в несколько дней. Но повторяю: если не хотите таких испытаний, можете просто поменять документы и переехать в другой город или даже страну. Я вот поменял огромное количество фамилий. Правда, имя и отчество всегда оставлял одни и те же. Глава клана имеет право на постоянство. А вот мои подданные как только не звались.

Пластическая хирургия действительно стала находкой для бессмертных. Руджеро, много веков изучавший медицину и ставший непревзойденным хирургом, решил специализироваться в новой для него области. Он даже ездил стажироваться в Америку, а вернувшись, открыл во Владивостоке клинику. Сначала, набивая руку, колдун оперировал только стриксов, которых невозможно было ни убить, ни изуродовать. Но в последнее время Руджеро уже брался изменять внешность обычных людей, причем всегда удачно, и зарабатывал на этом огромные деньги.

– С этим понятно, – снова вмешался историк. – Но как вампиры жили при Советах? Особенно начиная с тридцатых годов. Система прописки, власть чекистов и так далее…

– Я все же предпочитаю называться «стриксом», – мягко произнес Паоло. – И настаиваю на этом определении. Слово «вампир» невероятно опошлено с момента изобретения кинематографа… Думаю, не нужно объяснять, что революция и Гражданская война были для нас благодатным временем. Но и потом все шло очень даже неплохо. Мы перебрались в Москву. Конечно, богатство семьи пришлось скрывать, а происхождение мы себе устроили исключительно пролетарское. Все ценности были вывезены за границу и хранились в швейцарских банках. Но власти умели уважать и ценить интеллигенцию, если та не пыталась идти против них. Мой друг Руджеро, например, был доктором, профессором медицины. Прекрасно зарабатывал, знаете ли. Луиджи, наш воин, и карьеру сделал военную – до генерала дослужился.

– А вы? – спросила блондинка, состроив глазки.

– А я служил в НКВД, – ласково улыбнулся ей Паоло. – И тоже был хорошо устроен. Правда, в пятидесятом, при очередной чистке, меня расстреляли. Тогда и пришлось менять документы и уезжать на Дальний Восток. Постепенно сюда перебралась вся семья. Здесь было как-то больше свободы, меньше навязчивого внимания властей. А еще здесь есть то, что так нужно стриксам – туманы, в которых удобно скрываться от людских глаз.

Он провел еще два часа, отвечая на вопросы адептов. Потом каждого из них провели в отдельную комнату, и будущие вампиры получили вожделенный укус.

Ощущая, как тело наполняется новыми, почерпнутыми с кровью адептов, силами, Паоло быстро шагал вниз по лестнице. Юноши и девушки пробудут в запертых комнатах, под наблюдением охраны, еще несколько дней, а выйдут оттуда уже полноценными стриксами, умеющими контролировать свою кровожадность. Он же сейчас, пожалуй, отправится поговорить со своими старейшими последователями. Тем более что Луиджи давно уже зазывал посмотреть новые экземпляры его коллекции…

Граф расстегнул висевший на поясе футляр, достал утюгообразный мобильник:

– Луиджи, ты где?

– У себя, мой господин, – раздался слегка измененный помехами связи голос охранника.

– Жди, сейчас приду в гости.

Как Паоло ни настаивал, верный слуга не желал обзаводиться собственным домом. «Не гоните меня, господин, – говорил он. – Я должен охранять вас. А как это делать на расстоянии?»

Граф махнул рукой и позволил Луиджи жить в его доме. В советские времена приходилось выдавать его за родного брата. Теперь же в холдинге «Лад и Мир» здоровяк числился тем, кем в сущности был всегда, – начальником службы безопасности. Правда, Луиджи сложно было запомнить название новой должности. Он новые имена-то свои заучивал всегда с трудом. Поэтому все норовил по старинке представиться старшим охранником или рыцарем семьи. Пришлось заставить его вызубрить название наизусть, а заодно и отучить обращаться к Паоло на людях «мой господин».

Но наедине охранник упорно продолжал величать графа по старинке. Тот не запрещал. Они кочевали по миру, меняли имена и фамилии, приобретали новых последователей. И только в общении друг с другом могли побыть собой.

Паоло спустился в подвал, остановился перед закрывавшей стену стальной пуленепробиваемой огнеупорной панелью, потянулся к кнопке вызова. Но нажать не успел: панель отъехала сама. На пороге стоял радостно скалящийся Луиджи:

– Господин, как я рад видеть вас в моей берлоге!

Паоло вошел в огромный, ярко освещенный бункер, из которого выходило несколько дверей.

– Руджеро и Джьякопо скоро придут, – сообщил здоровяк.

– Где примешь гостей? – с улыбкой спросил Паоло. – В зале холодного оружия? Или, может, в арсенальной?

– В своей берлоге, – ухмыльнулся Луиджи. – А в арсенальную пойдемте сейчас. Я вам такие штуки покажу!

Оружие было главной страстью здоровяка. С приходом советской власти коллекцию, которую Луиджи любовно собирал более полутысячи лет, пришлось вывезти из России и поместить в хранилище швейцарского банка. Охранник тосковал по саблям, мечам и пистолетам, как влюбленный юноша тоскует по своей избраннице. При новых порядках Паоло решил вернуть преданному слуге его любимую игрушку. Теперь бесценная коллекция располагалась в подвале графского дома, а Луиджи жил при оружейных, каждую свободную минуту созерцая их великолепие.

Граф и охранник прошли через огромный зал, в котором были размещены стойки с невероятным количеством мечей, а по стенам висели палаши, сабли и ятаганы.

– А куда делись кинжалы? – поинтересовался Паоло.

– Под кинжалы я отвел отдельную комнатку, – похвастался на ходу Луиджи. – Небольшую, квадратов пятьдесят…

В следующем зале вольготно расположилось старинное огнестрельное оружие: на стенах висели тяжелые мушкеты и мушкетоны, в специальных подставках стояли неуклюжие аркебузы, а вдоль стены громоздились тяжеленные бомбарды и мортиры.

Содержимое этих двух залов уже тянуло на миллионы долларов, но Паоло знал – главная гордость его охранника находится дальше, за потайной дверью, в сейфовых шкафах. Действующий арсенал – вот самая ценная часть коллекции Луиджи. Сам граф не испытывал особого трепета перед оружием и не был специалистом. Но желая доставить удовольствие преданному слуге, изредка навещал арсенальную, терпеливо выслушивая лекции об оружии.

Стену арсенальной украшал поясной фотопортрет Шварценеггера в натуральную величину. Арнольд в роли Терминатора строго смотрел на вошедших сквозь черные очки, словно бы собирался произнести сакраментальное: «Айл би бэк».

В начале девяностых Луиджи увлекся американскими боевиками. Погони, перестрелки, драки – все это было вполне в его характере. Тогда здоровяк и сотворил себе еще одного кумира. Первым, конечно, был Паоло делла Торре. Вторым стал непобедимый Арнольд. Луиджи просто бредил перекачанным актером. Ежедневно пересматривал фильмы с его участием, особенно трепетно относился к «Терминатору»: выучил его наизусть. Потом начал подражать кумиру: куртка «как у Шварца», очки «как у Шварца», мотоцикл «как у Шварца»… Он хотел даже сделать себе в клинике Руджеро лицо «как у Шварца», но граф запретил. Сказал, человек с такой физиономией будет слишком приметен. Но обещал разрешить спустя полсотни лет, когда Шварценеггер умрет и люди забудут, как он выглядел. «Зачем ему умирать?! – взвыл гигант. – Давайте обратим его! Он великий артист!»

Луиджи в роли фаната, с его трепетностью и чуть ли не влюбленностью бесконечно забавлял Паоло. Способность увлекаться была очень редкой среди стриксов и одновременно необходимой для них. Она давала смысл жизни, а значит, защищала от горячки, гарантировала сохранность разума. Это светлое чувство ничуть не мешало здоровяку отлично выполнять свои обязанности. Поэтому, когда Луиджи особенно успешно разделался с одной надоедливой враждебной группировкой, Паоло в качестве поощрения отправил его в Голливуд и организовал встречу с «великим Шварцем» – его связей хватало на многое.

Вернулся Луиджи вдохновленный и счастливый. Шварценеггер оказался человеком спокойным, добродушным, с отличным чувством юмора. Правда, от обращения он отказался, пояснив: «Я люблю свою великую родину. С моей стороны непатриотично будет принять бессмертие от гражданина страны – потенциального противника Америки»…

– Вот! – Гигант достал из шкафа и с гордостью продемонстрировал шестиствольное чудище. – Миниган «Экс Эм», сто тридцать четвертый!

– Что это? – спросил Паоло, с интересом рассматривая огромное неповоротливое оружие.

– Ну как же, мой господин! Неужто не узнаешь? – обиделся гигант, с легкостью перебрасывая пулемет из руки в руку. – Ведь из такого стрелял Шварц во втором «Терминаторе»!

– Да-да, припоминаю! – поспешил согласиться Паоло, желая избежать долгой лекции о гениальном Арнольде.

– Так вот! – просиял охранник. – Все же Шварц – он необыкновенный. Миниган весит девятнадцать кило, да боекомплект двадцать пять, да еще привод. А знаете, какая отдача? Сто десять!

– Да-да… – кивал граф.

– Обычный смертный не удержит даже такое оружие, а он с рук стрелял! – подытожил Луиджи. – Четыре тыщи выстрелов в минуту! Великий человек…

– Есть еще какие-нибудь новинки? – улыбнулся Паоло.

– Конечно! Вот! – Здоровяк отпер еще один шкаф, вынул ружье, протянул графу. – В «Холланд-и-Холланд» заказал. Под шестисотый нитроэкспресс. – Он умолк, ожидая восторга.

– Отлично, – одобрил Паоло.

– Вы не понимаете, мой господин, – огорчился охранник. – Их больше не делают! Только для меня. В двести тысяч фунтов штуцер мне обошелся! Эх…

– Я рад за тебя, друг мой, – примирительно проговорил Паоло.

Луиджи открыл было рот, чтобы разъяснить, чем так ценно его приобретение. Но тут на его поясе заверещал телефон, избавив графа от длинной лекции.

– Джьякопо с Руджеро идут, – послушав, сообщил охранник. – Пойдемте и мы, мой господин.

Руджеро, в последние годы носивший претенциозное имя Рэм, и Джьякопо, в миру звавшийся Михаилом, нечасто навещали старого товарища. Руджеро был слишком занят в клинике, а в последнее время еще подумывал о карьере чиновника. Джьякопо же так погрузился в занятия наукой и черной магией, что выманить его из лаборатории было почти невозможно. Тем радостнее Луиджи встречал дорогих гостей. В комнате, служившей ему жильем, обстановка была спартанской – стол, стул да тюфяк в углу. Но для друзей, ценивших изящество обстановки и уют, охранник постарался: каменные стены были задрапированы зеленым бархатом, посередине зала стояли мягкие удобные кресла. Усадив в них гостей, Луиджи спросил:

– А сеньора Лукреция-то будет?

– Увы, – развел руками Паоло. – Занята, готовится к очередному мероприятию.

Все понимающе покивали. Графиня, недавно превратившаяся в светлокожую блондинку славянской внешности и взявшая красивое имя Анастасия, увлекалась благотворительностью. Она управляла фондом помощи людям с заболеваниями крови и возглавляла движение по защите пум и дальневосточных леопардов, на которых любили охотиться стриксы клана киан-ши. Балы, аукционы, концерты – графиня развлекалась как могла.

– Что ж, жаль, да делать нечего, – вздохнул Луиджи.

– Ничего, посидим мужской компанией, – улыбнулся граф.

Здоровяк нажал на кнопку, и в зал вошли два дюжих охранника. Каждый вел за руки двух девушек лет семнадцати.

– Угощайтесь, свеженькие, – радушно пригласил гигант.

Оставив дрожащих девушек посреди комнаты, охранники удалились. Луиджи расстарался и оформил угощение безупречно. Девушки были хрупкие, чистенькие, волосы гладко зачесаны и заплетены в косички. Одинаковые белые платья до полу подчеркивали изящество тел и нежный румянец не испорченных косметикой лиц. Их ауры были приятных оттенков, с нежным запахом цветов.

– Девственны? – Паоло удивленно приподнял бровь.

– Конечно, – расплылся в ухмылке Луиджи. – Дорогим гостям все самое лучшее…

Стриксы молчали, ожидая, когда вожак первым выберет жертву.

– Пожалуй, я возьму вот эту. – Граф потянул за руку высокую черноволосую девушку. – Напоминает о родине…

Несчастная затряслась, словно в ознобе, и прикусила губы, стараясь не заплакать. Стоило Паоло взглянуть в ее испуганные карие глаза, как девушка улыбнулась. На хорошеньком личике появилось и застыло, словно маска, выражение удовольствия. Граф усадил ее на колени, погладил тонкую шейку, вдохнул запах резеды. Он не торопился приступать к трапезе – сам вид красиво поданной еды уже доставлял наслаждение.

– Мне блондиночку, – попросил Руджеро.

– И мне, – добавил Джьякопо.

– Пожалуйста. – Луиджи взял белокурых девушек за плечи, подтолкнул к гостям, себе забрал оставшуюся, русоволосую. – Приятного аппетита.

С деликатесами к графскому столу в последние годы проблем не было. Беспризорники, детдомовцы, сотнями сбегавшие от казенной нищеты и побоев, дети, брошенные родителями – их некому было искать, о них некому было заботиться. Государству тоже не было никакого дела до маленьких бродяг. Стриксы подбирали их, обследовали в клинике Руджеро, подлечивали, если нужно. Здоровых использовали в пищу, хронически больных, наследственных наркоманов и алкоголиков содержали в интернате за счет фонда Анастасии – у таких была невкусная кровь. Из самых безнадежных делали «кукол» для одноразовых заданий, остальные, став старше, должны были пополнить армию адептов – при условии, что выживут, конечно. Эти дети, видевшие лишь темную сторону жизни, не знавшие любви и добра, были отличным материалом для изготовления новых стриксов…

– Как дела, Руджеро? – спросил Паоло, откидывая тяжелую черную косу девушке за спину.

– Замечательно, – ответил тот, рассеянно разглядывая тоненькую голубоватую жилку на шее своей жертвы. – Собираюсь заняться продажей донорских органов. Разбирать в клинике, торговать через Китай. Это очень прибыльный бизнес.

– Хорошее дело, – одобрил граф. – Работай, я подстрахую.

Кивнув, Руджеро оскалился и, заурчав, впился в шею белокурой девушки.

– А я собираюсь купить бэтээр, – вдруг сказал Луиди.

Руджеро от неожиданности захлебнулся, раскашлялся и оттолкнул свою жертву. Девушка остановилась в шаге от стрикса, покорно опустив голову и глядя в одну точку. Джьякопо провел по лицу ладонью, скрывая усмешку.

– Бэтээр?! Зачем он тебе нужен? – удивился Паоло.

– На охоту ездить, на рыбалку, – невозмутимо ответил охранник.

Представив себе утонченного графа делла Торре на рыбалке, колдуны зашлись в хохоте.

– Кто тебе его продаст? – продолжал допрашивать Паоло.

– Да военные же! – Здоровяк обиделся.

– Хорошо-хорошо, покупай, – махнул рукой граф.

– То-то, – сразу придя в хорошее настроение, буркнул Луиджи, придвигая к себе девушку.

Руджеро, откашлявшись, снова впился в шею своей жертвы.

– А ты как, Джьякопо? – поинтересовался Паоло.

Он задал этот вопрос, только чтобы переменить тему и не обижать гостеприимного хозяина. Джьякопо не любил распространяться о своих занятиях, да и сама их суть не располагала к болтливости. Направление, в котором работал алхимик, не имело даже названия. Это был сплав современной науки и черной магии. В опытах, которые проводил Джьякопо в своей лаборатории, химия соседствовала с чернокнижием, а биология – с сатанизмом. Частенько для этих опытов требовались люди. Паоло не отказывал ни в деньгах, ни в человеческом материале. Когда-то он обратил Джьякопо именно за смелость и прозорливость в науке. За века алхимик не раз удивлял его неожиданными открытиями. Но сейчас граф ждал от ученого особенной разработки.

Слова Джьякопо удивили и обрадовали его:

– Кажется, я нащупал верный путь.

Руджеро отбросил выпитую девушку, с любопытством спросил:

– Это то, над чем ты работал в последнее время?

– Да. Возможно, мне удалось найти искомое…

Алхимик принялся длинно, с подробностями излагать суть своего открытия. Паоло и Руджеро ловили каждое его слово, Луиджи, ничего не понимавший в науке, выпил девушку и заскучал.

– Ты гениален, Джьякопо, – восхищенно произнес граф, когда ученый наконец замолчал. – Действительно, что может быть сложнее и проще одновременно?

– Там еще много дополнительных условий, – помявшись, добавил алхимик. – И еще требуется сложный сатанинский ритуал. Для его проведения нужно определенное сочетание звезд.

– Говорю же, непрактично, – пробурчал Руджеро.

– Да, открытие имеет скорее теоретическую ценность, – согласился Паоло. – Но это ничуть не умаляет его значимости.

Довольный одобрением графа, Джьякопо кивнул, словно отдавая поклон собеседникам, и вонзил клыки в шею последней оставшейся в живых девушки.

Позже по приказу радушного хозяина его подчиненные убрали остатки пиршества, и стриксы долго еще вели неспешный разговор. Это приятное времяпрепровождение было прервано звонком мобильного Луиджи. Извинившись, тот взял трубку, отрывисто бросил:

– Алло, – и замолчал, слушая невидимого собеседника. С каждой секундой лицо его делалось все мрачнее. Наконец гигант непривычно тихо проговорил: – Понял. Спасибо, – и нажал на отбой. Кому-то позвонил, рыкнул: – Этого разыщи и приведи. Да, ко мне!

Когда охранник заговорил с графом, его тон резко изменился, сделался виноватым:

– Мой господин, нехорошо вышло. Опять красавчик балует.

– Наш маленький Дионис? – усмехнулся Руджеро.

– Точно. – Луиджи вздохнул. – Только на этот раз он через край перебрал…

– Звонили из милиции? – уточнил Паоло.

– Да, – поморщился здоровяк. – Вы ж знаете, лимит давно уже был превышен. Тем более что не уличных же девок он пьет. То студенток, да это еще ладно, то семью мента – помните? А теперь вообще беда. С Алексеем как сегодня встреча прошла? Хорошо? Так вот, его дочка убита. И судя по всему, это наш Дениска постарался.

– Шалун, – недобро прищурившись, протянул Руджеро. – Сколько можно закрывать глаза на его проделки?

– Действительно, – поддержал Джьякопо. – Почему для всех стриксов законы едины, а для этого мальчишки вроде бы не существует ни правил, ни ответственности?

Паоло молча кивнул. Он и впрямь слишком долго проявлял снисходительность.

Вскоре в комнату в сопровождении охранников вошел дорого одетый смуглый черноволосый юноша. Остановился перед графом, небрежно откинул челку с высокого лба:

– Зачем звали?

В бархатном голосе – ни одной нотки раскаяния или страха. Во взгляде – ни тени вины. Паоло смотрел в карие бездонные глаза, опушенные густыми черными ресницами, и видел в них неприкрытый вызов. «Напрасно я так потворствовал мальчику, – думал граф. – Он привык к безнаказанности, и теперь исправить его невозможно».

Да, он всегда потакал мальчишке. И дело было не в его красоте, хотя Паоло сознательно окружал себя красивыми стриксами, полагая, что так вечность становится менее утомительной. Дело было не в юноше вообще – искаженная душа неспособна к привязанности. Скорее, это была дань уважения памяти великого мастера. При виде мальчика Паоло всегда как будто слышал глуховатый голос Леонардо, произносящий: «Он мне как сын». И еще графу было приятно осознавать, что он сумел сохранить не только картину, но и натуру, вдохновившую художника на создание полотна.

– Зачем вызывали? – повторил Диониссио.

– Здравствуй. Я оторвал тебя от важных дел? – усмехнулся Паоло. – А чем ты занимался, позволь узнать? Планировал очередное убийство? Хотя зачем тебе? Ты же предпочитаешь действовать спонтанно, по наитию…

Он ожидал чего угодно: притворного непонимания, уверток, оправданий, извинений… Но юноша, не отведя взгляда, широко улыбнулся и подтвердил:

– Да. Только я зову это вдохновением. Без подготовки охотиться гораздо интереснее, не утрачивается острота ощущений.

– Значит, ты не отрицаешь, что это твоя работа? – удивился Паоло.

– Нет.

– А зачем? – с искренним интересом спросил граф. – Разве тебе не хватало пищи? К твоим услугам чистейшая кровь со станции переливания. Если так любишь азарт убийства – пожалуйста, существует график охоты. Наконец, уж когда совсем невмоготу, можно воспользоваться проституткой или бездомным. Я уже много раз тебя предупреждал и прощал. Но сейчас ты убил дочь нашего делового партнера. А он – один из самых важных людей города. Это может вызвать серьезную войну. Ты нанес ущерб нашей семье!

– Это рыженькая такая? Она была стервой, – отмахнулся юноша. – К тому же я у нее документы не проверял. Говорю же: не люблю предсказуемость…

Луиджи, не дослушав их диалог, выбежал и вскоре вернулся с эспадоном.

– Позволь, я отрублю ему голову! – умоляюще взвыл он. – Вот ведь тварь какая, пис офф шит!

– Нет, – остановил его Паоло. – Я хочу разобраться.

Колдуны переглянулись.

– Не выйдет ли так, что наш маленький Дионис опять останется безнаказанным? – скривился Руджеро.

Паоло бросил на него холодный предостерегающий взгляд: не стоит сомневаться в справедливости вожака! Он не собирался закрывать глаза на проступок мальчишки. Но хотел понять, что им двигало. Это было важно для всего клана. Возможно, Диониссио страдает какой-то разновидностью «горячки стриксов» – говоря современным языком, подвержен депрессии или даже мании. Выяснение обстоятельств не отменит наказания, но поможет избежать подобных случаев в будущем.

– Скажи, Денис, – спросил граф, – ты не можешь сдержать свою тягу к убийству?

– Могу, – Диониссио скривил губы, – но не хочу. С какой стати? Если я не способен спать с женщинами, надо пользоваться ими хотя бы так. Зачем-то же они существуют?

Так вот что его гнетет… Стриксы-мужчины действительно не были способны к половому акту из-за недостаточно сильного кровообращения. Женщины могли заниматься сексом только механически, ничего при этом не ощущая. Но все, кого знал Паоло, относились к этому философски. Приобретая бессмертие и теряя человеческие чувства, стриксы теряли и духовную потребность в близости, что позволяло им не переживать об утрате физической возможности.

Но Диониссио, в бытность человеком безумно любивший женщин, страдал из-за своей, как ему казалось, ущербности. «Он мстит женщинам, – понял Паоло. – Мстит за то, что они недоступны. Это его зацепка, его способ почувствовать себя живым. Имитация любви…»

Только вот такой путь обретения смысла жизни был опасен для остальных членов клана. Диониссио, со своей неконтролируемой жаждой убийства, ставил под угрозу всех стриксов. Убийств уже стало слишком много, к тому же мальчишка совершал их, абсолютно не заботясь о сокрытии улик. У Паоло, как и у всякого главы преступной группировки, была договоренность с милицейскими чинами о допустимом пределе тяжких преступлений. Свои люди и нелюди в органах могли прикрыть, не вызывая подозрений, определенное количество дел. Этого хватало, чтобы раз в месяц безнаказанно охотиться. О трупах, появившихся, так сказать, в процессе работы клана, заботился Луиджи. Как говорила любимая ученица Паоло: «Нет тела – нет дела».

Поведение Диониссио не вписывалось в эту стройную, отработанную годами схему. Последний случай был вопиющим. Одно дело – убийство бродяжки или дочери простого обывателя, совсем другое – гибель девушки, отец которой – глава одной из крупнейших группировок города.

Впервые за долгую жизнь Паоло усомнился в правильности своего поведения. «Вот что происходит, когда в поступках руководствуешься не жесткой логикой, а даешь волю эмоциям», – думал он, имея в виду злобу – единственное чувство, доступное ему во всей силе и многогранности. Граф обратил Диониссио не потому, что этот юноша был нужен клану, а из желания отомстить. Слишком задел графа отказ Леонардо от обращения. Убить мастера Паоло не мог. Он предвидел, что да Винчи станет великим художником, и не желал лишать себя удовольствия от лицезрения картин, которые тот напишет в будущем. Поэтому граф решил причинить художнику душевную боль, здраво рассудив: «Страдания лишь подхлестнут вдохновение». А что может быть страшнее, чем потеря ребенка? Родных детей у Леонардо не было, зато был любимый ученик…

Стоило более тщательно изучить мальчишку перед обращением, присмотреться к его порокам и слабостям. Из слабохарактерных людей выходят самые жестокие стриксы. А жестокость юноши вошла у клана в поговорку, за неуемную тягу к наслаждениям его даже прозвали «наш маленький Дионис». В который раз Паоло поразился прозорливости мастера, написавшего Вакха именно с этого ученика[16].

– Что ж, я понял тебя, – кивнул граф. – А ты понимаешь, что нарушил законы клана и должен быть наказан?

Юноша гордо вскинул голову:

– Я готов принять смерть.

Паоло показалось, что во взгляде Диониссио промелькнуло выражение облегчения.

– Позволь, я отрублю ему голову? – с робкой надеждой вмешался Луиджи.

– Что толку рубить голову стрикса обычным мечом? – улыбнулся Руджеро.

– Это посеребренный клинок, ритуальный! – возразил охранник.

Паоло уже собирался было отдать приказ о казни, как вмешался Джьякопо:

– У меня есть идея лучше. Отдайте его мне.

– Зачем? – удивился граф.

– На эксперименты, – просто ответил колдун. – Хочу изучить влияние некоторых факторов на бессмертный организм.

– В чем тогда наказание? – запротестовал Луиджи.

– Обещаю: он будет мучиться и жалеть, что не умер, – оскалился Джьякопо.

Паоло кивнул:

– Уведите.

Пусть ставит свои опыты. Теперь, после открытия Джьякопо, граф наконец убедился, что не ошибся в алхимике. А мании стриксов надо изучать.

Диониссио, уходя, не проронил ни слова. Он хотел перед смертью высказать то, что камнем лежало на искаженной душе, и даже ощутил некоторое облегчение, решив, что скоро его казнят. Но ему оставили жизнь – значит, лучше промолчать.

В той, прошлой человеческой жизни у него было две страсти: живопись и женщины. Он отдавался им полностью. Днем работал в мастерской, учился у Леонардо, грунтовал холсты, смешивал краски, с фанатичным упорством постигал искусство рисунка. Мастер говорил, что у него есть талант. Обещал, что когда-нибудь Диониссио станет настоящим художником. Ночами юноша покупал блудниц в кабаках, когда были деньги, и простаивал под окнами порядочных девиц, когда денег не было. Спал урывками, даже не всегда успевал поесть, но чувствовал себя по-настоящему счастливым. Другие ученики не любили его за талант и красоту, за дерзость, граничившую с наглостью, за успех у женщин, а главное, за искреннюю отеческую любовь мастера, который собирался усыновить Диониссио. Прочили скорую гибель от пьянства или клинка какого-нибудь ревнивца. Он не слушал: зачем обращать внимание на завистников? Он был грешен и наслаждался своими грехами, нес их, словно знамя.

А потом появилась она. Лукреция. Невыносимо прекрасная и пугающе жестокая. Соблазнительная и неприступная. Сначала он боялся даже приблизиться – так роскошны были ее одежды, так царственна осанка. Но она подошла сама. Заговорила. Опутала сетями ласковых речей, соблазнила прохладным шелком прикосновений. Одним лишь взглядом вызвала обжигающую страсть. Искусительница, сирена, богиня… Сулила вечную жизнь в блаженстве, обещала, что всякая женщина, которую он пожелает, будет счастлива упасть к его ногам, что в его распоряжении будет вечность, чтобы постигать науку живописи.

Он согласился. Пожелал всей душою и принял обращение. Впереди было бессмертие, наполненное любовью и искусством.

Но все оказалось не таким, каким виделось в мечтах. Да, он приобрел способность наводить морок на людей и мог влюбить в себя почти каждую женщину. Но в теле не было мужской силы, чтобы доставить ей и себе наслаждение. Да, он стал бессмертным и мог сколько угодно оттачивать мастерство художника. Но душа утратила способность к вдохновению, а на глазах как будто появилась серая пелена, скрывавшая красоту мира. Он приобрел вечность и потерял то, что могло бы ее наполнить.

Ненависть – вот все, что он мог теперь испытывать. Ненависть к женщинам, которые теперь принадлежали не ему. Убийство стало единственным доступным ему искусством, в котором он мог совершенствоваться.

«Я выживу и обязательно отомщу», – думал Диониссио, уходя из дома делла Торре…

Большая графская охота… теперь она стала не та, что прежде. Ничего общего с кровавыми вакханалиями, во время которых опустошались целые деревни. Не было долгого ночного бега во главе возбужденной, скулящей от нетерпения стаи, чувство пресыщенности убийствами после охоты тоже кануло в Лету. Но азарт остался. Пожалуй, сделался даже острее благодаря осознанию того, что жертва будет всего одна. А возможно, не будет и вовсе – все зависит от того, появится ли этой ночью в парке или сквере, где проходит охота, случайный прохожий.

Паоло делал все, чтобы сохранить это ощущение азарта. Правилами большой графской охоты предписывалось выслеживать случайные жертвы, а не гоняться за человеком, заранее выпущенным в парк.

Стриксы редко оставались без добычи. Почти всегда находился припозднившийся гуляка, влюбленная парочка или просто излишне самоуверенный человек, не боящийся ходить по темным безлюдным аллеям.

Охота проводилась два раза в месяц. Ночь полнолуния – самая лучшая пора для всякой нежити и нечисти – принадлежала Паоло и его ближнему кругу. Последняя ночь ущербной луны была отдана остальным стриксам. Очередь устанавливал глава клана, учитывая заслуги подданных.

Сегодня охотился сам Паоло, его сопровождал верный Луиджи. Обычно стриксы ходили на охоту поодиночке, но начальник службы безопасности ни в какую не соглашался оставить своего повелителя одного. «Вы уж как знаете, мой господин, – ворчливо говорил он, – а только не отпущу я вас. Не положено – и все тут!» Эти заявления смешили графа, и он уступал гиганту.

Засаду устроили в самом запущенном парке, расположенном на сопке, поросшей лесом. Зарослей здесь было гораздо больше, чем аттракционов и скамеек, а узкие асфальтовые дорожки, змеившиеся среди деревьев, почти не освещались: лампы в фонарях давно разбились, а заменить их почему-то никто не торопился.

Паоло стоял возле одной из таких дорожек, спрятавшись за толстым стволом старого дуба. Полная луна заливала окрестности мистическим жемчужным светом, превращая обычный грязноватый лесок в зачарованную чащу. Ночь была безветренной, теплой и удивительно тихой. Лишь изредка до чутких ушей графа доносился шум машин: парк был далеко от дороги.

Луиджи, расположившись в кустах чуть поодаль, зорко глядел по сторонам. «Бдит, – с усмешкой подумал Паоло. – От кого только можно охранять Верховного стрикса?»

Цокот подбитых металлом каблучков по асфальту он услышал издали. Отчетливый дробный перестук раздался от входа в парк и стал быстро приближаться. Судя по звуку, женщина была не одна. Прислушавшись, Паоло понял, что их три. Шаги были торопливые, какие-то испуганные – скорее всего, это девушки, возвращавшиеся из расположенного неподалеку ночного клуба, решили срезать путь и отправились через парк. Граф довольно оскалился в предчувствии хорошей добычи. «Можно будет поделиться с Луиджи», – решил он.

Шаги зазвучали совсем рядом, с широкой аллеи, от которой отделялись несколько дорожек. Женщины приблизились настолько, что он ощущал исходившее от них тепло. Потянув носом, с радостью убедился: они молоды. Девушки торопились, шли быстро, изредка перебрасываясь короткими фразами. В нежных голосах звучали нотки страха, и Паоло в который раз задался вопросом: не предчувствуют ли жертвы убийц близкую гибель?

Девушки двинулись как раз по той дорожке, возле которой стоял граф. Их действительно было три. Первой по узкой дорожке шла невысокая пухленькая блондинка в длинном пальто. Ее окружала приятная розовая аура с душноватым запахом земляники. Чуть позади шагали две высокие худощавые девицы «модельной внешности», как принято таких называть. Одинаковые как близнецы – ярко-рыжие, смуглые, с раскосыми глазами, упакованные в костюмы из полированной кожи, они уверенно копытили дорожку высоченными каблуками стриптизных туфель. Аура этих двух Паоло не понравилась – темноватая, с неожиданными проблесками мутной зелени, свойственной депрессивным или больным людям.

«Возьму первую, а эти пусть достаются Луиджи», – решил граф и, когда девушки приблизились, вышел из своего укрытия, перегородив им дорогу. Охранник остался в кустах: это была не его охота, он мог лишь наблюдать за повелителем.

Паоло посмотрел в испуганные круглые глаза блондиночки и дал мысленный посыл. Девушка тихо вскрикнула, падая в его объятия, и в тот же миг граф почувствовал: что-то не так. Он не успел даже понять, что происходит, – одна из рыжих девиц шагнула к Паоло почти одновременно с белокурой подругой, и стрикс опустился на дорожку, ощутив мертвенный обжигающий холод серебряного клинка, вонзающегося в сердце.

Луиджи опоздал на какую-то долю секунды. Он выскочил из кустов с пистолетами в обеих руках и открыл стрельбу. Блондинка с простреленной головой рухнула на тело Паоло. Два китайца, похожие, словно близнецы, отшвырнули прочь рыжие парики и, уворачиваясь от пуль, принялись синхронно крутить кульбиты по дорожке. В какой-то момент, оттолкнувшись от земли, стремительно взмыли в воздух и растворились в ночи.

– Мой господин! – горестно взвыл Луиджи, отшвыривая тело блондинки с такой силой, что оно отлетело на десяток метров и повисло на макушке невысокого дерева.

Граф с трудом открыл мутнеющие глаза и застонал.

Глава 8

Владивосток, ноябрь 2009 года

– Не… стреляйте… – Тяжело дыша, парень поднял руки. – Я… не упырь…

– А похож, – хмыкнул Николай Григорьевич, подозрительно оглядев его мертвенно бледное лицо и желтые звериные глаза.

Сергей тоже присмотрелся к белобрысому. Короткая стрижка, худощавое лицо с упрямым подбородком, тонкие губы…

– Иван? – спросил он, вспомнив фоторобот.

Тот кивнул и пошатнулся. Видно было, что он с трудом стоит на ногах.

– Это не мешает ему быть вампиром! – сказал Харитонов.

– Сейчас докажу…

Белобрысый потянулся было к шее.

– Стоять, не дергаться!

– Хорошо. Хорошо. Сами посмотрите, – успокаивающе проговорил парень. – У меня на шее серебряный крест. Упырь не может носить серебро.

– Серега, глянь, – сказал Николай Григорьевич, настороженно следя за каждым движением Ивана и держа его на прицеле.

Сергей подошел, запустил руку за ворот темного свитера крупной вязки и вытащил толстую цепочку, на которой висел католический крест. Чтобы лучше рассмотреть его, подсветил себе фонариком. Желтый луч упал на шею парня.

– Смотри-ка… – присвистнул Сергей, изучая странного вида шрам.

– Это не то, что вы думаете! – запротестовал белобрысый. – Это знак охотника!

– Почему мы должны тебе верить? – прищурился Харитонов.

– Потому что у вас нет выхода! – со стоном выдохнул Иван. – Послушайте…

– Да и про серебро спорно, – перебил его Николай Григорьевич. – Это, как пишут в протоколах, «металл белого цвета, предположительно серебро». А может, и не оно вовсе, а нержавейка какая-нибудь.

– Погоди. – Сергей достал из кармана серебряный стилет, которым недавно заколол Ингу. – Это будет вернее.

– Возьми мой, – предложил Харитонов. – Твой немытый. А вдруг пацан и вправду не вампир? Чего же его травить лишний раз…

Сергей принял от него стилет, скомандовал белобрысому:

– Давай руку!

– Да зачем в него тыкать? – запротестовал Харитонов. – Приложи к коже, и сразу все понятно будет. Вампира от одного прикосновения перекрючит.

Сергей прижал клинок к щеке Ивана, подождал немного. Никакой реакции.

– Может, хватит уже? – поморщился испытуемый. – Холодно.

– Ладно, не вампир, – согласился Николай Григорьевич. – Но и это ни о чем не говорит. Может, ты ученичок, ждущий обращения. У них таких много.

– Заткнитесь оба и слушайте! – собравшись с силами, процедил белобрысый. – А то поздно будет! Или тебе неинтересно, что с твоей сестрой?

– Где она? – Сергей стиснул зубы, преодолевая желание схватить его за плечи и потрясти, чтобы говорил быстрее.

– В упырином гнезде, на Санаторной, – произнес Иван. – И пока вы тут меня проверяете на вшивость, время идет.

– Дорогу знаешь? Вперед! – Дождавшись утвердительного ответа, Харитонов решительно подтолкнул парня стволом. – Ехать всем вместе придется.

Белобрысый сделал несколько шагов на подгибающихся ногах и остановился:

– Погодите. Нужно забрать у меня в машине оружие.

– Лишним не будет, – согласился Николай Григорьевич.

Из салона «паджеро» кроме пистолетов, о которых Иван сказал, что они заряжены серебром, были извлечены странные предметы: непонятный пластиковый пистолет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся водяным, нагрудный патронташ с широкими гнездами, в которых вместо патронов лежали небольшие пульверизаторные баллончики.

– Что это? – подозрительно спросил Харитонов.

– Святая вода, лучшее оружие против упырей, – ответил белобрысый. – Можешь проверить.

– Быстрее! – поторопил Сергей.

Он брызнул из баллончика в лицо Ивану и, убедившись, что с парнем ничего не случилось, уложил сомнительное оружие в джип Харитонова.

– Серега, возьми в бардачке наручники, – сказал Николай Григорьевич.

Ивана, со скованными за спиной руками, усадили в машину. Сергей сел рядом, не убирая пистолет в кобуру.

– Поехали. – Николай Григорьевич повернул ключ в замке зажигания.

Джип рванул с места и помчался в сторону трассы.

В машине Иван обессиленно откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза.

– Ты давай не спи, – сказал Харитонов, бросив в зеркало сердитый взгляд. – У нас к тебе много вопросов.

– Например? – поинтересовался белобрысый.

– Зачем вампирам моя сестра? – отрывисто проговорил Сергей.

– А зачем вампирам вообще молодые девушки? – криво усмехнулся Иван.

Сергей выразительно поднес к его носу пистолет:

– Не ври.

Ему не верилось, что за Дашкой так долго и упорно охотились только для того, чтобы полакомиться ее кровью. Зачем такие усилия, когда можно выбрать любую девчонку в ночном клубе? Вампир-маньяк доказал, что это очень просто.

– До семи утра с нею ничего не случится, – слабеющим голосом проговорил белобрысый.

– Почему?

Иван не ответил: то ли уснул, то ли потерял сознание.

– Не тронь его, Серега, – сказал Харитонов. – У него весь затылок в крови. Видно, об камень приложился. Или приложили. Пусть отдохнет. Если он и правда охотник, то его помощь пригодится, а если вампирячий выкормыш – так все равно ни слова правды не дождемся.

Сергей неохотно согласился. Белобрысый крепко спал, тяжело дыша и постанывая во сне.

На запястьях и щиколотках с хищным клацаньем сомкнулись кольца кандалов, соединенные тяжелыми цепями. Евгений, сковав девушку, мягко толкнул ее к стулу, бросив равнодушно:

– Присядьте пока.

Все это напоминало дурной сон, липкий кошмар, из которого невозможно было вынырнуть.

– Выпьем.

Рэм Петрович взял хрустальный графин, разлил вино по изящным бокалам и передал каждому из присутствующих. Не досталось только Даше и старику.

Девушка уловила тонкий, едва различимый запах – сладковато-соленый, отдававший медью. В бокалах была свежая кровь.

– За ритуал! – провозгласил профессор.

– За ритуал! – подхватили остальные.

Вампиры пригубили из бокалов, и это словно бы сорвало с них маски. Даша переводила взгляд с лица на лицо и видела в их выражениях то, что было скрыто от нее раньше. Мертвые глаза Тамары, рот, растянутый в оскале, испачканные кровью зубы… За доброжелательностью Рэма Петровича прятались алчность и подлость. Улыбка Миши была притворной, а под нею таился холод. Величественное спокойствие Анастасии Станиславовны на самом деле было равнодушием, а военная выправка Евгения – напряжением дикого зверя перед прыжком.

Вот какие они, вампиры. Ничего общего с утонченно-гламурным образом, навязанным книгами и кинематографом. Перед Дашей были звери – не животные, а именно звери, частицы того, древнего, библейского. Дети Сатаны, воплощение смертных грехов. В них не было ни капли сострадания, добра, любви – всего того, что в той или иной мере свойственно людям, пусть даже самым заблудшим. Сгустки абсолютного зла, они жили по своим законам, руководствовались своей логикой, непонятной для смертных. Каждый глоток крови поднимал из глубин их нутра то страшное, темное, что до поры пряталось под человеческими масками.

Красивые лица теперь напоминали морды то ли гиен, то ли еще каких-то зверей, и только лицо Дениса не изменилось. Оно выражало бесконечную боль и скорбь, а в карих глазах блестели слезы. Сердце Даши оборвалось от жалости к нему, а потом застучало сильнее: он любит, все равно любит! И ни его сущность, ни все происходящее не в силах это изменить!

По знаку Рэма Петровича вампиры засуетились, сдвинули в угол жалобно зазвеневший хрусталем стол. На его месте обнаружился большой прямоугольный камень, который до поры прятался под скатертью. Серую поверхность прочерчивали тонкие желобки, складывавшиеся в странную фигуру. Евгений с Антоном скатали пушистые ковры, лежавшие вокруг плиты, обнажив каменный пол с мозаичным рисунком, выложенным из осколков разноцветного мрамора. Узор образовывал большой пентакль.

Анастасия с Михаилом внесли предметы, выглядевшие загадочно и страшно: черные свечи, металлические жаровни, мешочки, наполненные чем-то едко пахнущим, старинные книги. Рэм Петрович доставал из стенного шкафа одеяния из черного шелка – то ли рясы, то ли плащи с капюшонами.

– Давайте поболтаем, пока они тут все обустраивают, – дружески проговорил старик. – Вы очень красивая девушка. Я даже не отказался бы присоединить такую очаровательную синьорину к моей свите… Хотя это невозможно, вы слишком чисты и безгрешны. Даже удивительно, что в такое грязное, безнравственное время сохранились еще подобные вам…

Даша следила взглядом за Рэмом Петровичем, который расставлял по углам треноги и водружал на них медные кадильницы. Старик зашелся в кашле, хрипя и сотрясаясь. По подбородку потекла розоватая слюна. Его дыхание пахло мертвечиной, а в уголках глаз собрался белесый гной. Он с трудом отдышался и, заметив выражение отвращения на лице девушки, с усмешкой произнес:

– Что, милая синьорина, я вам противен? Понимаю. Я мерзок даже сам себе, чего уж говорить о юных девах. Но ничего, скоро все изменится. Именно для этого вы здесь и находитесь.

Обещание, прозвучавшее в его голосе, заставило девушку содрогнуться от ужаса. Не обратив на это никакого внимания, старик продолжил:

– Михаил… на самом деле его зовут Джьякопо, но для непосвященных он Михаил… Так вот, он сделал чудесное открытие. Благодаря ему я могу надеяться… Я ждал сегодняшнего дня шесть лет. Шесть долгих лет, наполненных болью, страхом и беспомощностью. Мне ведь пронзили сердце серебряным кинжалом. Пронзили сердце! Если б не сила Высшего, я умер бы на месте. Но я умирал медленно. Знаете… – Он наклонился вперед и перешел на заговорщицкий шепот: – Я даже не мог обращать! Так далеко зашла моя болезнь. Все адепты ждут дара бессмертия, а его нет! Потому что главный бессмертный умирает! – Он затрясся в мелком беззвучном хохоте, обдавая Дашу вонью тухлого мяса. – Бессмертный умирает! Дивный каламбур, не находите? Такова ирония нашего существования. Это вам не сладенькие кровососы из фильмов! Вы любите вампиров? Впрочем, что это я: конечно, все юные девы любят вампиров. Так смотрите, милая синьорина, смотрите на нас настоящих! Не каждому смертному выпадает такая честь – увидеть истинных стриксов…

Евгений с Антоном установили за границами пентакля небольшую кафедру, положили на нее раскрытую ветхую книгу. Анастасия Станиславовна расставила по всему периметру звезды толстые черные свечи.

От запаха разложения, пугающего смеха и странных, почти бессвязных слов старика у Даши закружилась голова. Она отвернулась, посмотрела на Дениса. На какое-то мгновение их взгляды встретились, и девушка увидела в глазах любимого – все еще любимого, несмотря на его предательство, – бесконечную тоску и боль.

– Уже четверть седьмого, – сказал Михаил-Джьякопо. – У нас все готово, мой господин.

– Как дела там, снаружи? – осведомился старик.

– Только что связывался. Все в порядке. Киан-ши отступают.

– Хорошо. Передай, пусть не забудут взять живьем хотя бы одного. И позови Луиджи. Пора…

Михаил кивнул, вытащил из кармана мобильный и отошел в сторону. Рэм Петрович высыпал из мешочков в кадильницы резко пахнущий желтоватый порошок. Отстраненно наблюдая за ним, Даша отметила, что у профессора сильно дрожат руки.

– Ну что, моя милая маленькая синьорина, – прохрипел старик, – понимаете ли вы, что стоите на пороге вечности? Не той, что лежит перед нами, стриксами, а той, что доступна только смертным?

– Да пошел ты! – побелевшими трясущимися губами едва слышно вытолкнула Даша, наконец обретя дар речи. – Денис, помоги мне! Пожалуйста!

Она отыскала глазами парня, но тот отвел взгляд:

– Я не могу, малыш… прости…

– Маленькая синьорина еще и храбра, ко всем своим несомненным достоинствам! – прошелестел старик. – Не зовите его, дорогая моя девочка. Он вас недостоин. Вас ждет гораздо более почетная участь.

От этих слов Денис дернулся, как от удара, и подался вперед, словно собирался подбежать к Даше.

– Позаботьтесь о нем, господа, – приказал старик. – Боюсь, он все же способен наделать глупостей…

Евгений извлек из шкафа еще одни кандалы и вместе с Антоном направился к Денису.

– Пошли вон, – угрожающе прорычал тот.

Мужчины сделали попытку его скрутить. Тут же Евгений отлетел к противоположной стене, Антон упал, зажимая рассеченную щеку. Денис дрался, как лев, не позволяя преследователям даже приблизиться к нему.

– Утихомирьте его наконец! – сердито выкрикнула Анастасия Станиславовна. – Он сейчас все свечи посбивает!

– Не дури, Дионис, – добродушно сказал Михаил, засучивая рукава и решительно делая шаг в сторону парня. – Не зли господина, иначе хуже будет.

В ответ Денис оскалился, увернулся от рук Антона, разбежался и вскарабкался на стену, а с нее на потолок. Даша, позабыв о страхе, изумленно наблюдала, как ее любимый, по-тараканьи быстро перебирая конечностями, наворачивает круги по потолку. Остальные вампиры осторожно, чтобы не сбить жаровни и свечи, подготовленные для ритуала, двигались по комнате с задранными головами и медоточивыми голосами уговаривали товарища спуститься. Старик надтреснуто хихикал и потирал узловатые руки.

– Да мать-перемать! – рыкнула, оскалившись, Тамара. – Что за мужик пошел – все самой делать надо!

Она в длинном прыжке взмыла к потолку и приземлилась возле люстры. Алое платье задралось, выставив на обозрение большой круглый зад, не прикрытый ничем, кроме узкой полоски стрингов. Старик взвизгнул в приступе хохота. Даша, сама того не желая, тоже рассмеялась. Злобно рявкнув, Тамара отвесила Денису пинка, отчего парень сверзился на пол. Вампиры набросились на него вчетвером, скрутили, надели кандалы и приковали к торчащему из стены кольцу. Тамара спрыгнула с потолка, поправляя платье и матерясь вполголоса.

Денис извивался, кричал и пытался грызть металл, ломая зубы и кровеня рот. Потом, как-то мгновенно устав, повис на цепях, изредка всхлипывая и роняя с порванных губ розоватую пену. Спустя несколько мгновений раны на губах затянулись, а зубы снова отросли. Красивое лицо приняло отрешенное выражение. Казалось, он забыл обо всем, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

У Михаила зазвонил телефон. Коротко переговорив, вампир сказал:

– Луиджи идет. Готовимся.

Профессор раздал всем черные одеяния, Анастасия Станиславовна зажгла свечи. По комнате поплыл горьковатый тяжелый аромат. У Даши тут же засвербело в носу, и она громко чихнула. Рэм Петрович, приговаривая нараспев что-то похожее на молитву, развел огонь в кадильницах, и в комнате резко запахло серой.

Монотонный голос профессора, душные запахи и что-то еще, необъяснимое, неосязаемое, но могущественное, обездвижили Дашу, сделали ее тело безвольным и бессильным. Антон и Евгений подхватили девушку под руки, подняли со стула и переложили на камень. Даша ощутила, что с нее сняли кандалы, но не могла даже пошевелиться. «Это жертвенник, – думала она. – А жертва – я…» Мысли метались, душа истекала страхом в неподвижном теле.

Рэм Петрович подкатил инвалидное кресло к алтарю, поставив сбоку от Даши. Профессор продолжал нервничать, руки его тряслись, губы были крепко закушены.

Старик впился жадным взглядом в глаза Даши.

– Моя маленькая синьорина, ответьте на один вопрос, и, кто знает, быть может, у вас появится шанс сохранить свою жизнь. Речь идет о Денисе. Он стрикс, или, как у вас принято говорить, вампир. Холодная, не способная чувствовать сущность, нежить, нелюдь… Что, если я предложу вам вот сейчас, сию минуту, поменяться с ним местами? Ваша жизнь в обмен на его? Что скажете, моя маленькая синьорина?

– Оставь ее! – закричал Денис, освобождаясь от оцепенения и изо всех сил дергая цепь. – Не тронь!

Любовь, сжавшаяся от его предательства в крошечный комочек и спрятавшаяся в самый дальний уголок души, вдруг встрепенулась, воспрянула. Она росла, затапливая все существо, наполняя его теплом и счастьем. Даша улыбнулась и шепнула:

– Нет.

– Что ж, вы обладаете удивительным даром любви и самопожертвования, – сухо проговорил старик. – Где же Луиджи?

Снова зазвонил телефон. Михаил нажал клавишу – и в комнату ворвался тревожный бас:

– Берегитесь, мой господин! Держитесь, я иду… – Следом из трубки понеслись странные звуки, похожие то ли на вой, то ли на верещание.

Дверь содрогнулась от мощного удара.

На подъезде к городу Сергей растолкал пленника. Парень ему не нравился, и это еще было мягко сказано. Иван походил на хищного зверя, примеряющегося перед прыжком. От него веяло опасностью. Даже во сне он, казалось, прислушивался к происходящему, в любую секунду готовый вступить в драку.

После сна Иван выглядел получше: в желтых глазах больше не было пьяной мути, с лица исчезла смертельная бледность.

– На Санаторную, – произнес он. – Там дальше я покажу. Времени сколько?

– Пятый час, – ответил Харитонов.

– Успеваем…

– Что случится в семь? – спросил Сергей.

– Дашу принесут в жертву, – неохотно пояснил Иван.

Харитонов выматерился сквозь зубы. Сергей ощутил, как по вискам сползают струйки холодного пота.

– Кому в жертву? Зачем? – продолжал выпытывать он, борясь с ужасом.

– Сатане, конечно, – как о чем-то очевидном, сказал Иван. – В обмен на выздоровление вожака стаи. Но ты погоди, не убивайся. У нас еще есть время до семи.

– Почему именно тогда? – удивился Николай Григорьевич.

– Для ритуала нужно определенное сочетание планет и звезд. Оно бывает раз в десять лет. Именно в семь утра сегодня планеты встанут так, как нужно.

– Почему Дашка? – спросил Сергей.

– А вот этого я не знаю, – задумчиво произнес Иван. – По идее они должны были отбирать жертву по определенным признакам. По каким, мне неизвестно. Но упырям нужна была именно Даша. Иначе они не стали бы ее так оберегать.

– Ты здесь каким боком?

– Я охотник, у меня задание не допустить исполнения ритуала.

– Хреновый ты охотник, – хмыкнул Николай Григорьевич, – раз девчонку спасти не сумел.

Иван равнодушно пожал плечами:

– Кто-то слил информацию о моем приезде в город. Среди наших тоже дерьма хватает. И у меня не было задания спасти девчонку. У меня было задание не допустить исполнение ритуала.

Сергей стиснул зубы, сдерживаясь, чтобы не ударить парня. Да, сделать так, чтобы жертвоприношение не состоялось, можно было несколькими способами. И похоже, для Ивана цель полностью оправдывала средства.

– Кто дал тебе задание? – спросил он.

Иван скривил губы:

– Неважно.

Действительно, это в данный момент было неважно. Только если…

– Они могут как-то помочь?

– Нет, – отрезал белобрысый и добавил, обращаясь к Харитонову: – Здесь направо и до поворота. Потом еще с десяток километров по лесополосе…

Он закрыл глаза, намереваясь еще подремать.

– Не спи давай, – взглянув в зеркало, окликнул его Николай Григорьевич. – У меня тоже к тебе вопросы имеются.

Иван злобно прищурился:

– Например?

– Например, святая вода. Я ее на своем вампире испытывал, не действует.

– У тебя есть упырь? – В желтых глазах блеснул огонек любопытства.

– Здесь вопросы задаю я.

– Она и не должна действовать, – пояснил Иван. – Ты в Бога веришь?

Николай Григорьевич ничего не ответил, лишь досадливо мотнул головой.

– С какой стати он тебе тогда должен помогать? – протянул белобрысый.

– А ты, значит, веришь?

– Я не верю, я знаю. – В хрипловатом голосе не было ни нотки сомнения.

– Примерно так я и думал, – пробормотал Харитонов, – с чего бы он мне помогал, если я даже в него не верю?

Джип свернул на широкую асфальтированную дорогу, уходящую в глубину леса. «Неплохо устроились», – мельком подумал о вампирах Сергей.

– Азиаты там откуда? – спросил он, вспомнив о трупах, валявшихся вокруг сожженного коттеджа.

– Киан-ши, упыриный клан из Китая, – сказал Иван. – Давние враги делла Торре… Это наши упыри, – пояснил он, предваряя новые вопросы. – Киан-ши давно уже борются с ними за территорию. Сейчас они тоже стараются помешать исполнению ритуала.

– И хотят убить Дашку… – проговорил Сергей.

– Ее все хотят убить, – мрачно ответил белобрысый. И тут же иронически осведомился: – Еще какие-нибудь вопросы, претензии, замечания? Нет? Тогда снимите наручники. Осталось свернуть – и увидим особняк делла Торре. Останавливаемся.

Машина затормозила у поворота. Со стороны особняка слышались звуки стрельбы.

Сергей с Харитоновым промолчали. Освобождать парня не особенно хотелось. Никакого подтверждения его слов не имелось, кроме разве что святой воды. Но откуда Сергей мог знать, что она святая? А самое главное, Иван представлял собой опасность для Даши.

– Послушайте, – спокойно сказал белобрысый. – У вас без меня нет никаких шансов. И со мной-то их немного, – поправился он, – но я хотя бы попробую провести вас в дом. Вы ж ни черта не знаете… Хорошо, – добавил Иван после минутного молчания, – я обещаю не трогать твою сестру.

Сергей ни на миг не поверил. Но, похоже, выхода действительно не было. Так же считал и Харитонов. Он молча протянул Сергею ключ от наручников, взглядом попросив держаться настороже.

– Я на разведку, – сказал Иван, растирая затекшие руки.

Сергей зло хмыкнул.

– Боишься, что сбегу? Ладно, пошли со мной, – покладисто проговорил белобрысый.

Они пробрались через лес и остановились перед опушкой, укрывшись за стволами деревьев. Совсем рядом трещали автоматные очереди, раздавались сухие пистолетные выстрелы и гулкие взрывы. Сергей осторожно выглянул. Особняк был погружен во тьму, а вот холм вокруг него, напротив, ярко освещен лучами прожекторов. Вокруг сновали вооруженные китайцы. Они растянулись по всему холму, пытаясь взять его штурмом, но не могли подняться даже до середины склона: многочисленные защитники удерживали их стрельбой. То там, то здесь на холме виднелись догорающие остовы машин: делла Торре лупили по киан-ши из огнеметов и гранатометов. Время от времени какие-то темные силуэты стремительно взмывали со склона в небо.

– Вот и наши упыри, – проговорил Иван.

Вернувшись, устроили совет.

– Незамеченными никак не пройдем, – сказал Иван. – Весь холм под прожекторами как на ладони. Прорываться надо.

– Прорываться? – с сомнением проговорил Харитонов. – Там упыри-то прорваться не могут.

– Упыри не могут, – согласился Иван. – У них нет меня… Святая вода, – пояснил он в ответ на вопросительные взгляды. – Говорю же, у меня она действует. Как и молитва.

– Так в чем проблема? Помолись прямо сейчас, да и все, – хохотнул Николай Григорьевич. – Пусть все сдохнут.

– Убивать молитвой на расстоянии не может даже главный магистр Ордена. – Белобрысый махнул рукой. – Только причинить боль… Неважно, короче. Для того чтобы убить упыря молитвой, мне нужно к нему приблизиться. И то скорей обездвижу, а добью святой водой и серебром.

– Ладно. Будем прорываться. – Харитонов мечтательно улыбнулся. – Мочить и тех и других.

– Киан-ши сейчас трогать не стоит, – твердо возразил Иван. – Даже нельзя.

Николай Григорьевич недоверчиво произнес:

– Хочешь сказать, они не будут в нас стрелять?

– Они ж не дураки. Понимают, что сейчас наши интересы совпадают. Может, даже прикроют. Киан-ши заинтересованы в том, чтобы исполнение ритуала не состоялось. А вот на обратном пути постараются уничтожить Дашу. Чтобы уж наверняка.

– А те, другие, будут ее защищать? – уточнил Сергей.

– Всеми силами. Можно сказать, твоя сестра будет нам щитом.

Сергею такое сравнение не понравилось. Почему-то ему казалось, что на обратном пути Иван будет действовать заодно с китайцами.

– Да ладно, я ж обещал, – угадав его мысли, заверил белобрысый. – Только в крайнем случае. Если не будет возможности выбраться. И поверь: тогда это будет для нее лучшим выходом.

– Короче, хорош метаться! – подытожил Николай Григорьевич. – Серега, бери калаш из багажника. Поехали!

– Погоди. Дай трубку.

Сергей быстро набрал Вовку. Голос друга, несмотря на ранний час, был совсем не сонным.

– На коттедже уже работают, – сказал он.

– Вов, срочно нужна твоя помощь. – Сергей быстро рассказал, как доехать до особняка. – Тут тоже бойня идет.

– Факофф, – выкрикнул Вовка, – еду! Сейчас всех на уши подниму!

– Подмога будет, – сказал Сергей, возвращая мобильник Николаю Григорьевичу.

– Только ждать некогда, – нахмурился Иван, – каждая минута дорога…

Вскоре джип сорвался с места, разогнался и полетел вверх по холму. Сергей сидел рядом с Харитоновым, выставив в окно дуло автомата. Иван, украсивший грудь своей странной портупеей, устроился на заднем сиденье, вооружившись двумя пистолетами, один из которых был водяным.

Китайцы, очевидно решив, что их атакуют с тыла, встретили машину стрельбой. Сергей в ответ полоснул очередью. Двое упали.

– Не стреляй! – крикнул Иван.

Он распахнул дверь, высунулся наружу и, крепко держась за крышу, встал в полный рост. Стрельба прекратилась. «Китайцы его знают», – подумал Сергей.

Но размышлять было некогда. Машина взбиралась все выше. Харитонов выкручивал руль, стараясь ехать не по прямой, чтобы уменьшить вероятность попадания – благо, пологий склон это позволял.

– Это что за чертовщина? – выкрикнул Николай Григорьевич, взглянув в зеркало.

Сергей обернулся. Несколько китайцев, вытянув руки над головой, свечкой устремились в небо. Спустя несколько секунд они круто понеслись вниз, обстреливая защитников дома.

– Прикрывают! – выкрикнул Иван. – Быстрее!

Харитонов и без его напоминания давил на газ. Джип шел на предельной скорости.

Китайцам удалось перестрелять пятерых делла Торре. Когда киан-ши настолько приблизились к земле, что, казалось, удар неизбежен, они вдруг с удивительной быстротой изогнулись и снова взлетели.

– Ласточки, мля! – прокричал Харитонов.

Заминка среди защитников длилась всего несколько мгновений, потом они обстреляли китайцев. На землю рухнуло два агонизирующих тела, остальные киан-ши развернулись в воздухе и повторили заход.

Сергей палил по делла Торре, с удовлетворением видя, как падают бойцы. Каждый раз, когда это случалось, Харитонов радостно хохотал. Иван стрелял по вампирам, по-прежнему высунувшись из машины чуть ли не до пояса.

В лобовуху ударила очередь, чудом не задев ни пригнувшегося к рулю Харитонова, ни Сергея. Стекло покрылось сетью трещин, сделав видимость нулевой. Сергей шарахнул по нему прикладом, выбил, перезарядил автомат и снова принялся стрелять. Еще одна очередь пробила переднее правое колесо, джип тяжело повело в сторону.

Машина пошла медленнее, но до крыльца, на котором сгрудился с десяток вампиров, оставалось несколько метров. Киан-ши, словно обезумев, камнем падали прямо на делла Торре, сбивали с ног, катились, сцепившись, по склону. Если бы не их отвлекающие маневры, людей давно бы уже расстреляли.

– Ближе! Ближе! – кричал Иван. – Ближе подъезжай!

Метрах в трех от крыльца он выскочил из машины прямо под выстрелы вампиров, в правой руке сжимая кольт, в левой – водяной пистолет с большим резервуаром у рукояти.

– Прикрывай!

Сергей выпрыгнул следом, пригнувшись, добежал до каменного куба с вазоном неподалеку от крыльца. Укрывшись за ним, дал очередь по сгрудившимся на крыльце и вокруг него тварям. «Сейчас все сдохнем!» – пронеслась мысль, но в душе не было ни сожаления, ни страха.

Иван выпрямился во весь рост, стреляя одновременно из кольта и из водяного пистолета. Святая вода работала лучше серебряных пуль. Во всяком случае, раненные серебром еще держались на ногах, а те, кого хотя бы задела тугая струя воды, рухнули в корчах, вопя от невыносимой боли.

– Judica, Domine, nocentes me!..[17] – Корчи превратились в судороги. Отчаянные крики упырей заглушали даже звуки выстрелов.

Из-за угла дома выбежала группа вампиров и устремилась к крыльцу, стреляя в людей. Пули чиркали по камню, выбивая из него крошку и оставляя глубокие щербины.

– Expugna impugnantes me!.. – В пистолете не осталось воды.

Сергей ударил очередью по бегущим вампирам.

– Confundantur et revereantur!

Красивый юноша, обезумев от слов молитвы, швырнул оземь винтовку и, выставив перед собой руки со скрюченными когтистыми пальцами, прыгнул с крыльца прямо на Ивана. Тот отбросил ставший бесполезным пистолет, выдернул из патронташа баллончик, направил в лицо вампиру и нажал на пульверизатор.

– Quaerentes animam meam!..

Красивое лицо исказилось, превращаясь в звериную морду, которая тут же покрылась уродливыми волдырями. Парень издал тонкий, полный боли визг и, вцепившись когтями в щеки, будто пытался сорвать пузырящуюся кожу, свалился под ноги Ивану. Белобрысый прекратил его мучения, вогнав пулю в лоб.

– Avertantur retrorsum et confundantur!..

Иван выбросил опустевший баллончик, выдернул следующий. Сделал шаг вперед, брызнул святой водой, сбил с ног и пристрелил еще двоих.

– Cogitantes mihi mala!..

Все твари, защищавшие крыльцо, подпали под действие молитвы. Корчились даже те, кому не досталось святой воды. Иван просто расстреливал визжащих и извивающихся от боли вампиров. Сергей срезал очередью еще пятерых, выбежавших из-за дома.

Сзади раздавался грохот, сопровождавшийся диким хохотом и матом: Харитонов, укрывшись за джипом, отстреливал всех подряд – и карабкавшихся вверх по склону китайцев, и делла Торре, сбегавшихся со всех сторон к крыльцу.

– Fiat tamquam pulvis ante faciem venti!..

Патроны кончились. Сергей вынул из кармана последний магазин. «Их слишком много», – мельком подумал он, глядя на группы бегущих упырей, но тут же забыл об этой мысли, занятый только стрельбой.

Что-то тяжелое ударило по затылку. Голова взорвалась мгновенной болью, и мир погрузился во мрак. Неподалеку упал Иван, не дочитав молитвы. Две затянутые в кожу упырихи, выпрыгнувшие из окна второго этажа, вытащили из ушей наушники плееров и довольно хлопнули друг друга по ладоням.

Вокруг крыльца лежали груды трупов. Выжившие вампиры были так слабы, что не могли подняться на ноги. Упырихи склонились над людьми, оживленно обсуждая, что с ними делать:

– Выпьем их. Смотри, какие молодые…

– Паоло нам сердца вырвет! Нужно связать их и показать ему. А там уж как решит…

– В дом сейчас запрещено идти.

– Ничего, отнесем в сарай, там прикуем. Пошли.

Девицы легко подхватили мужчин и потащили их прочь от дома.

Харитонов продолжал отстреливаться от упырей. Обернувшись, чтобы посмотреть, как дела у Сергея с Иваном, он увидел, что их куда-то тащат две девицы. Он собрался было уже отправиться на выручку, когда неподалеку раздался тяжелый рык мотора.

Одно из разбросанных вокруг особняка хозяйственных строений зашаталось, из него, вышибив стену, выехал БТР и быстро покатил к дому. Башенный пулемет хищно повернулся к джипу. Совсем рядом ударила очередь. На ходу распахнулся люк, и наружу выглянул здоровенный лысый мужик в темных очках и с базукой на плече. Высунувшись до пояса, он прицелился…

Харитонов прыгнул в машину. Джип покатился вниз по склону. Лысый что-то азартно прокричал, броневик развернулся и поехал вдогонку за джипом, поливая его из пулемета. Мужик выстрелил из базуки. Рядом с задним левым колесом грохнул взрыв, машину швырнуло в сторону и развернуло. Лысый радостно оскалился. БТР догнал джип и на всем ходу ударил его в правый бок. Заскрежетал, сминаясь, словно тонкая жестянка, корпус. Харитонова сжало со всех сторон, вдавило в искореженное тело машины. Хрустнули ребра, размалываясь в кашу. Последнее, что он почувствовал, – вкус горячей крови во рту.

Ледяная, шершавая, словно жабья шкура, ладонь коснулась Дашиной руки, вкрадчиво погладила, пробежалась корявыми пальцами.

– Не бойтесь, моя маленькая синьорина. Дверь надежная, выдержит любой напор. Начинаем…

Старик не успел договорить, как хваленая дверь подалась, с грохотом ударилась о стену, и в комнату ворвались странные твари. Все они были поджарые, слишком бледные даже для вампиров, с вытянутыми острыми мордами и маленькими черными бусинами глаз. Существа суетливо заметались по комнате, поводя носами, словно что-то вынюхивая. В тощей лапке каждая тварь сжимала серебристо поблескивающий кинжал с деревянной рукоятью.

Стриксы тут же взяли Дашу и старика в кольцо и застыли, злобно скалясь на незваных гостей и настороженно следя за каждым их движением. В руках у Антона с Евгением были пистолеты, Рэм Петрович, Михаил и Анастасия Станиславовна держали перед собой ножи, Тамара лихо размахивала нунчаками. Их лица окончательно потеряли сходство с человеческими, превратились в звериные морды, клыки удлинились, из глоток рвалось хриплое рычание. Враги отвечали мерзким, оглушительным верещанием. Две стаи хищников стояли друг напротив друга, готовые броситься в бой. Прозвучал выстрел, и одна из тварей подпрыгнула, словно переломилась в воздухе пополам. На пол упал уже труп. Тут же загремели новые выстрелы.

– Вперед, дети гиены! – прокашлял старик.

В коридоре раздался легкий шорох шагов, и в комнату вбежало еще несколько десятков существ.

– Дверь! Закройте дверь, кретины! – заорал дедушка Павел.

Денис, всеми забытый в суматохе, вдруг издевательски расхохотался:

– У нас появился новый клан? Не гиены, точно. На нетопырей тоже не похожи. Дайте-ка угадаю… Сдается мне, это дети крысы! Откуда бы, а?

Несколько тварей обернулись к парню и рассерженно запищали.

– Кто ваш папа? – продолжал резвиться Денис. – Паоло, ты знаком с крысой?

То ли обидевшись на его смех, то ли прельстившись легкой добычей, три крысы прыгнули к Денису. Тот зашелся в злобном вое, подскочил, бряцая цепями, прянул вперед и вонзил клыки в горло ближайшей твари. Крыса взвизгнула и отскочила, оставив в зубах Дениса кусок гортани с ошметками кровавой плоти. Выстрел Евгения добил существо.

Даша хотела обернуться и посмотреть, что происходит с ее любимым, но ладонь старика легла на глаза:

– Не нужно, моя нежная синьорина. Это зрелище не для ваших прекрасных глаз. Оно может все испортить…

Между тем Денис превратился в злобное чудовище, наконец нашедшее выход своей ярости. Даже кандалы не мешали ему убивать.

– Сдохните, сдохните! – вдохновенно орал он, бросаясь на крыс и всем своим видом напоминая захлебывающегося в лае цепного пса. – Сдохните! Вы сдохнете, мы сдохнем, все сдохнут!

Одну тварь Денис удавил на цепи, другую прижал к стене и избивал до тех пор, пока она не сползла на пол, обливаясь кровью. Стриксы, не давая крысам регенерировать, добивали их выстрелами из пистолетов.

Денис бесился, рвался с цепи, исходя воем. Твари, встретив такой мощный отпор, отпрянули от него и бросились на кольцо стриксов.

Антон с Евгением отстреливались от крыс, остальные ловко орудовали серебряными ножами, не подпуская тварей близко.

– Вперед, дети гиены! – снова проскрежетал старик.

– Йа-а-а-а-а! – ответила оглушительным визгом Тамара, отрывая от себя дергающееся существо.

– Держись! – крикнул Антон, перезаряжая пистолет.

– Йа-а-а-а крыс боюсь! – Тамара выскочила вперед, орудуя нунчаками на манер цепа. Враги падали вокруг нее с расколотыми черепами.

– Дура, – заговорщицки проговорил старик, подмигивая Даше. – И всегда была дурой. Я ее за красоту обратил. Но баба сильная…

– Держись, мой господин! – раздался басовитый крик. Многострадальная дверь снова была выбита, и в комнату ворвался огромный лысый мужик с пистолетами в обеих руках. – Айл би бэк! Тьфу, то есть я уже здесь!

– Луиджи! – обрадовался старик. – Друг мой, очисти комнату! Время идет!

– Сдохнем, сдохнем, мы все сдохнем! – поддержал Денис.

Гигант с энтузиазмом принялся выполнять приказ: заблокировав дверь, начал методично отстреливать крыс. Туповатые твари, вместо того чтобы спасаться бегством, бросились в атаку. Похоже, Луиджи это пришлось по душе: он победно взревел и удвоил старания. Гигант ни разу не промахнулся, останавливался лишь для того, чтобы перезарядить пистолет, и вскоре вокруг него образовался ковер из крысиных трупов. Под конец, войдя в раж, здоровяк сунул пистолеты в кобуру и пошел врукопашную. Он хватал хлипких тварей и голыми руками разрывал их пополам. Одну крысу поймал за ногу, широко размахнулся и шарахнул об пол так, что во все стороны полетели ошметки мозга. Оставшихся трех существ Луиджи просто растоптал.

Вскоре все твари были уничтожены.

– Я снаружи покараулю, – сообщил Луиджи. – А то там, в коридорах, еще полно всякой швали.

– Убирать уже некогда, – произнес Паоло. – Начинайте так.

Стриксы наскоро поправили жаровни, снова зажгли свечи, потухшие во время драки. Надели черные рясы и накинули капюшоны. Пятеро встали на острия лучей звезды. Михаил, почему-то спотыкаясь и неловко двигаясь, занял место у конторки. Стриксы замолчали, склонив головы и скрестив руки на груди. Даже Денис замолчал, присматриваясь к происходящему.

– Ilasa micalosoda olapireta ialpereji beliore, – тихо произнес Михаил, – das odo Busadire Oiad ouoaresa…[18]

В полной тишине гортанные слова, произносимые сиплым голосом, прозвучали загадочно и страшно. Дашу охватила дрожь. Свечи как будто загорелись ярче, черный воск затрещал под пламенем.

– …casaremeji Laiada eranu berinutasa cafafame…

Стриксы отозвались едва слышным испуганным подвыванием.

– Мы сдохнем, сдохнем! – расхохотался Денис.

– …adoho Moz, od maoffasa…

Голос Михаила становился все тише и тише. Глаза старика горели желтыми огнями, изо рта на подбородок тянулась нить розоватой слюны. Из коридора раздались звуки борьбы, потом, один за другим, несколько ударов от падения тяжелых тел. Следом победно воскликнул Луиджи:

– Асталависта, беби!

– Bolape como belioreta pamebeta…

– Сдохнем, сдохнем…

– Zodacare od Zodameranu!

– Сдохни!!!

Запах серы усилился, сделался невыносимым. Стало трудно дышать. Свечи погасли и тут же снова вспыхнули, из угла выползла черная тень. Паоло молитвенно воздел к ней руки. Стриксы затихли, не в силах больше бессловесно подпевать заклинанию. Из-за дверей не доносилось ни звука. Михаил на мгновение замолчал, вглядываясь в темное облако, медленно плывущее к пентаклю. В воцарившейся тишине стало слышно, как где-то совсем рядом падают на пол тяжелые капли.

– Odo cicale Qaa! – глубоко вдохнув, крикнул Михаил.

Один за другим стриксы выгибались и падали без чувств. Денис закатил глаза, тряпичной куклой повис на цепях. В сознании остались только Паоло, радостно скалящийся и тянущийся к черному клубку, Рэм Петрович, упавший на колени, да сам Михаил-Джьякопо, бледный, дочитывающий заклинание:

– Zodoreje, lape zodiredo…

Тень зависла над Паоло, на мгновение приняла очертания, напоминающие огромного ящера, коснулась лапой головы старика.

– Благодарю тебя, Хозяин… – прошептал Паоло.

Михаил вышел из-за конторки, под которой расплылась большая бледно-красная лужа, сделал шаг, но запутался в рясе, тяжелой от пропитавшей ее крови. Упал, подобрался к жертвеннику на четвереньках и вонзил острый коготь в шею Даши.

– Noco Mada, hoathahe Saitan!!!

Михаил упал, содрогаясь в последней агонии. Из вены на шее девушки быстрой струйкой потекла кровь. Старик протянул левую руку и подставил пальцы под алый ручеек.

– Четырех коронованных принцев Ада в тебе заклинаю я, – твердо проговорил Паоло, поднимая лицо к тени. – Левиафан, властелин воды, Белиал, властелин земли, Люцифер, властелин воздуха, и Сатана, властелин огня. Единый в четырех лицах, господин Востока и Запада, Севера и Юга, я принес тебе жертву. Левой рукою принес я ее. Прими же веру и надежду, любовь и невинность, силу и смелость, а мне взамен даруй здоровье и вечную жизнь…

Кровь наполнила узкие желобки, побежала по ним, стекая в углубление у изголовья жертвенника. Стриксы медленно приходили в себя, поднимали головы. Истошно закричал, очнувшись, Денис. Даша чувствовала, как с каждой каплей крови из нее уходит жизнь. Черная дымка медленно окутала алтарь, коснулась углубления. По комнате пронесся громкий вздох, затрепетали огоньки свечей, и тяжелый бас произнес:

– Да будет так…

Тень истаяла в воздухе. Паоло упал на четвереньки, подполз к жертвеннику и принялся жадно лакать кровь из углубления.

Из истории рода делла Торре

Владивосток, 2009 год от Рождества Христова

Граф Паоло делла Торре чувствовал, что умирает. Строго говоря, всесильный Высший уже был мертв – и по законам природы, и по законам детей ночи. Рана, нанесенная киан-ши прямо в сердце, должна была убить его на месте. Лишь на упорстве да силе Высшего граф сумел протянуть полчаса до приезда Джьякопо. И потом только благодаря стараниям верного чернокнижника искаженная душа все еще держалась в измученном теле. Джьякопо поил графа кровью девственниц и проводил над ним ритуалы, содержание которых хранилось в тайне даже от самых приближенных стриксов. Это кое-как поддерживало жизнь Паоло, но не могло излечить полностью. Некогда могущественный, вечно молодой и невероятно сильный Высший превратился в развалину. Он гнил заживо. Каждый, кто видел этого дряхлого старика с дрожащими руками, сморщенным лицом и гноящимися глазами, испытывал ужас, смешанный с отвращением и неверием. Однако Паоло держался со свойственной ему мужественностью и даже пытался шутить над своим плачевным положением, с дребезжащим смешком замечая: «Теперь я выгляжу на все свои восемьсот лет».

Паоло организовал собственную «смерть» и похороны. Лукреция, она же Анастасия, теперь стала женой Руджеро и носила фамилию Ладимирская.

Все время, свободное от работы в лаборатории, Джьякопо проводил с главой клана. Они много беседовали, часто о чем-то споря, и тогда в желтых глазах Паоло загоралась надежда. Когда же чернокнижник уходил к себе, граф предпочитал одиночество. «Вам радости от созерцания меня мало, – говорил он стриксам, – а уж мне от вас и подавно». Превратившись в старика, Паоло, казалось, не без удовольствия осваивал стариковский лексикон и повадки. Он стал придирчивым, капризным и забывчивым, а в его речи часто проскальзывали ласково-снисходительные нотки: граф талантливо и с огоньком исполнял навязанную ему роль.

Именно поэтому приближенных удивило приглашение на аудиенцию к Паоло. В назначенное время в гостиной особняка делла Торре собрались Руджеро, Луиджи, Лукреция и еще несколько недавно обращенных, но успевших доказать свою преданность стриксов. Графа еще не было, Джьякопо тоже отсутствовал. Все настороженно переглядывались и негромко переговаривались, пытаясь выяснить, зачем их позвали.

– Может быть, он составил завещание? – откровенно высказалась пышнотелая Тамара. – Чувствует близость смерти и хочет объявить, кого назначает новым главой клана?

– Каким главой, как назначить? – Совершенное лицо Лукреции скривилось в брезгливой гримаске. – Глава клана должен обладать даром обращения.

Красавица не любила Тамару за глупость и грубость, поэтому постаралась голосом выразить всю меру своего презрения.

– А кто так говорит о господине, тому будет асталависта! – грозно поддержал Луиджи, которого больше всех печалил недуг графа.

– Ну так, может, он и дар обращения передаст? – не смутилась рыжая.

– Ты как умудрилась в стриксы пролезть? – возмутилась Лукреция. – Трактат Паоло не читала, что ли? Способность обращать людей в стриксов дарует Хозяин. Именно его благословение делает стрикса Высшим.

– Значит… – Тамара надула пухлые губки и закатила глаза, что должно было означать усиленную работу мысли. – Значит, если он умрет, у нас не будет главного?

– Боюсь, все гораздо хуже, – раздался от двери дребезжащий голос.

Стриксы обернулись как по команде и поклонились Паоло, восседавшему в инвалидной коляске, которую вкатил в комнату Джьякопо.

– Все может обернуться гораздо хуже, мои маленькие кровососы, – усмехнулся старик. – Вполне возможно, что с моей смертью не станет не только главы клана, но и самого клана…

Стриксы на несколько мгновений замолчали, потом взволнованно заговорили все разом.

– Как это? – глуповато переспросила Тамара. – Вы поняли, как это?

– Вполне логичный исход, – нахмурившись, произнес Руджеро. – И вероятность его весьма высока…

Лукреция строптиво вскинула белокурую голову:

– Я не намерена отправляться в… куда там стриксы отправляются после смерти? Этого же можно как-то избежать? Есть же какой-то выход?

– Нужно действовать! – по-военному отчеканил Евгений.

– Заткнитесь все! – подытожил Луиджи. – И выслушайте, что скажет господин. А кто не заткнется, тому я отрублю голову! Или прострелю.

После такого обещания в комнате воцарилась тишина.

– Спасибо, друг мой, – благосклонно кивнул Паоло. – Эхе-хе… Вот что значит старость: никто меня всерьез не принимает… Так вот. Как я уже сказал, вполне возможно, смерть главы клана повлечет за собою гибель всего клана.

– Откуда ты знаешь? – выкрикнула Лукреция, на мгновение изменив своей обычной сдержанности.

– Да я и не знаю, – безмятежно ответил граф. – У меня же нет опыта смерти. И ни в одной книге такого не описано. Но это логично, мой белокурый клопик. Я создал вас, и со мною вы погибнете. Скорее всего, и киан-ши, покушаясь на меня, рассчитывали именно на это. Всего одно убийство сразу освободило бы им огромные территории. Конечно, я могу ошибаться… но кто-нибудь захочет это проверить?

– Так что… – процедила красавица.

– Так что вы должны молиться о моем исцелении, – жестко заключил Паоло, обводя взглядом подданных. – Молиться и делать все для того, чтобы оно произошло.

Четырнадцатый закон детей ночи: с гибелью творца погибают и твари.

Теперь, когда речь зашла о главном, с Высшего словно слетела стариковская маска. Лицо осталось прежним – уродливым, сморщенным, но глаза горели прежним, неукротимым пламенем, движения сделались точными, а голос зазвучал уверенно:

– Не нужно отчаиваться. Шанс есть. Но для этого вам придется потрудиться. Итак, я представляю вам гениальное открытие Джьякопо. Впрочем, пусть он сам расскажет об этом.

Чернокнижник выступил вперед и произнес:

– Я нашел формулу бессмертия для стриксов…

– Ты в своем уме, мужик? – расхохоталась Тамара. – Мы и так бессмертные!

Но, увидев оскаленные лица товарищей, девица осеклась.

– Я понял, как добиться полного бессмертия, – пояснил Джьякопо. – Нашел лекарство, которое спасет, даже если пронзить стриксу сердце серебряным мечом или прострелить серебряной пулей.

– Это сказки. – Евгений пренебрежительно махнул рукой. – Серебро в сердце – гарантированная смерть.

– Я исходил из четвертого закона детей ночи: кровь – источник и цена вечной жизни и молодости стрикса, – не обращая внимания, продолжал Джьякопо. – Как вы думаете, почему кровь невинных особенно вкусна?

– Свежая еда всегда вкусней… – пожал плечами Луиджи.

– Вы все читали мой трактат. Там есть целый раздел, посвященный размышлениям о природе крови, – напомнил Паоло.

– Кровь – квинтэссенция жизни, – произнес Джьякопо. – Это не только телесная пища, но и духовная. Поэтому стриксы и нуждаются в ней. Чтобы жить. Мы лишены экстракта души – той незримой, невесомой субстанции, которую раньше звали искрой Божьей. На современном языке ее можно назвать духовной энергией. Вот в чем суть искажения души. Кровь – проводник искры Божьей, дар Создателя своим творениям. Поглощая ее, мы на некоторое время восполняем недостаток духовной и жизненной силы. Чем безгрешнее человек, чем чище его душа, тем больше энергии. Вот поэтому кровь невинных так вкусна и дает такой прилив сил.

– Пока все понятно, никакого чуда, – медленно проговорила Лукреция.

– Кровь сама по себе – чудо, – возразил алхимик. – Я давно подозревал, что мы просто не знаем всех скрытых в ней возможностей. Поэтому и начал искать составляющую, которая превращает кровь в панацею для стрикса. Я работал над этим несколько лет. Черные мессы, вычисления, эксперименты…

– Короче, – нервно перебил Руджеро. – Не разводи театральщину!

Покосившись на него с некоторой обидой, Джьякопо произнес:

– Если совсем коротко, нужна кровь невинного, который испытывает искреннюю любовь.

– Непрактично, – поморщился Руджеро. – Я еще когда об этом говорил… Расплывчато. Как можно измерить любовь? Как определить, любовь это или влюбленность? А главное, как найти в нужный момент влюбленного, да еще и невинного человека? Где его взять, когда стриксу понадобится помощь? Может быть, держать про запас? Выращивать? Но как в неволе вызвать и сохранить состояние любви?

– Ты гениален, Джьякопо, – восхищенно произнес граф. – Действительно, что может быть сложнее и проще одновременно? Что может многократно усилить духовную энергию, как не чистая любовь? А ты неправ, мой дорогой Руджеро. Можно постараться и найти такого человека. И вы постараетесь. Если хотите жить, конечно…

– Так чего ждем-то? – вскинулся Луиджи. – Пошли искать!

Паоло скрипуче рассмеялся:

– Я рад слышать такой энтузиазм в твоем голосе. Впрочем, в тебе я и не сомневался. Здесь не все так просто, друг мой. Есть очень много дополнительных условий. О них расскажет Джьякопо.

– Путем сложных вычислений я вывел идеальную формулу крови, которая спасет нашего господина, – проговорил алхимик. – Нужна девушка, физически и душевно невинная, не моложе семнадцати лет и не старше двадцати пяти…

– Почему не старше, я понимаю, – перебила Тамара, поправляя неизменно огромное декольте. – А почему малолетку нельзя? Типа Уголовный кодекс чтите?

Джьякопо поморщился от вульгарности реплики, но терпеливо объяснил:

– Нужно, чтобы чувство любви, которое испытывает эта девушка, было зрелым, осознанным, а не подростковой игрой гормонов. И одновременно в нем должно быть как можно меньше плотского. Поэтому и ограничение по возрасту. Далее. Девушка должна быть местной уроженкой. Это сложно объяснить. Дело во взаимодействии энергий человека и места.

– Мы верим на слово, – обрубил Луиджи. – Дальше.

– Разумеется, она должна испытывать настоящее чувство, а не внушенное гипнозом стрикса. И что самое сложное, она должна испытывать любовь до последнего вздоха. Только тогда кровь ее будет целительной.

– От себя добавлю: желательно, чтобы у девушки было как можно меньше родственников. В идеале следует искать сироту, – проговорил Паоло. – Нам не нужны помехи в виде строгого папаши или бдительной мамаши. А устранение родственников малютки причинит ей горе, и тогда ей будет уже не до любви.

– Может, из питомника взять? – задумался Руджеро.

Питомником стриксы называли приют, в котором выращивались для еды или обращения бродяжки и сироты.

– Где ты там невинных найдешь? – рассмеялась Лукреция, курировавшая это благотворительное заведение. – Даже если случится чудо и нам попадется девственница, ее душа все равно будет растленной. Нет, нужна девочка из хорошей семьи. Хотя… невинность в семнадцать лет… не знаю даже. Это вам не восемнадцатый век.

– Сколько у нас времени? – осведомился Евгений.

– Вот это правильный вопрос, – кивнул Паоло. – Планеты встанут в нужное сочетание в ноябре. Так что у вас почти полгода. Думаю, это неплохой срок.

– То есть нужно найти девицу подходящих параметров, влюбить ее в себя и нянчиться с нею целых полгода, чтобы сохранить это чувство? – подытожил Руджеро. – Но это очень сложно…

– Да. А еще оберегать ее, – подтвердил Паоло.

Луиджи решительно направился к двери.

– Куда ты, друг мой? – осведомился граф.

– На поиски подходящей девки. Айл би бэк!

– Нет, – улыбнулся Паоло. – Этим займешься не ты, мой славный Луиджи. Вряд ли ты можешь быть привлекательным для юных дев… Для этого у нас есть молодежь…

– А где искать-то будем? – спросила Тамара.

– Там, где можешь искать ты, невинных не бывает, – фыркнула Анастасия.

– Я тут набросал… – Джьякопо продемонстрировал папку с несколькими листками. – Летом можно поездить по пляжам и зонам отдыха. Хотя больше всего шансов, конечно, будет осенью, когда начнется учеба в вузах.

– Предлагаешь поступить в университеты? – оживился Антон.

– Да. Я составил список. В каждый университет отправятся несколько молодых стриксов, по одному на факультет. А присматривать за ними будут самые надежные. Ты ведь был до обращения историком, правильно? Значит, отправишься в педагогический. Только не как студент – уж извини, не настолько юным смотришься – а как преподаватель. Место тебе уже подготовлено. Будешь контролировать наших ребят, а заодно и присматривать девиц. Студентки часто влюбляются в молодых преподавателей.

– Забавно, – улыбнулся Антон.

– Рад, что тебе нравится… Я, конечно, возьму на себя медицинский. Хотя лекари во все времена были самым циничным и развратным народом. Вряд ли там найдется невинная девица.

Джьякопо быстро распределил присутствующих преподавателями в университеты и академии. Евгению достался политехнический, еще двум доверенным стриксам – технологический и рыболовецкий. Тамара возмутилась такой несправедливостью. Пришлось отправить ее лаборанткой в экономический.

– Экономическому и Дальневосточному госуниверситету нужно уделить особое внимание, – сказал Джьякопо. – Во-первых, это традиционно «девичьи» вузы, во-вторых, они считаются престижными. Именно там должно быть много девочек из хороших семей.

– Знаю я этих профурсеток, – буркнула Тамара. – Вроде из хороших семей, а шалавы шалавами, пробы ставить негде.

– Уйми классовую ненависть, – прикрикнула Лукреция.

– Нужно отобрать туда лучших. – Джьякопо вынул из папки листы с наклеенными на них фотографиями, разложил веером на столе. – Досье. Только дело в том, что в городе нет такого количества юношей-стриксов подходящего возраста, чтобы хватило на все факультеты всех вузов. А ведь на каждом факультете еще и по нескольку специальностей, – сокрушенно проговорил Джьякопо. – Хоть новых набирай…

Он вовремя осекся и покосился на Паоло, которому вот уже несколько лет не хватало сил для обращения. Вслух об этом не говорилось, считалось, что в последние годы никто не заслужил бессмертия. Но адептов осталось мало: в процессе службы многие из них погибали, не дождавшись обращения. Те же, что выжили, успели повзрослеть и на студентов не тянули.

– Значит, отправляем в самые подходящие вузы, – решил Паоло. – Отзови молодежь из других городов и стран. В конце концов, сейчас это важнее бизнеса.

– Вот этот хорош, – Лукреция пробежала взглядом текст на листе из досье, отложила, – и вот этот. А в общем-то главное не красота, а обаяние. Настоящее, не то, которым обладают все стриксы.

– Где ж мне взять столько обаятельных, – развел руками Джьякопо, – когда тут обычных не хватает… Стриксы красивы и умны по определению, других не обращают.

– Да… но ты не женщина, тебе не понять, – мечтательно протянула Лукреция. – Есть мужчины, наделенные от природы сумасшедшей притягательностью. И она не утрачивается даже после обращения. Это во взгляде, в жестах, в улыбке. В характере. Помните Диониссио?

– Забудешь этого сукиного сына, – буркнул Луиджи. – Алексей долго потом убийцу своей дочки искал. Люди его землю носом без малого год рыли… пока мы их самих не зарыли.

– При всем его безумии он обладал удивительным природным обаянием, – заметила Лукреция. – Ни одна женщина не могла ему отказать. Потому-то он, наверное, и сошел с ума…

При упоминании Диониссио чернокнижник как-то неуверенно покосился на графа. Паоло заметил этот взгляд:

– Кстати, что с мальчиком? Я и забыл о нем. Помнится, ты забрал его на опыты. Он жив?

– Жив… – протянул Джьяопо.

– Что, ты отрезал ему руки и ноги серебряным ножом? – предположил Луиджи.

– Да нет, все у него цело, – отмахнулся ученый. – Кроме головы, боюсь. Я испытывал на нем воздействие голода. Он заперт в нижнем ярусе вот уже четыре года.

Лица стриксов выразили сочувствие и ужас. Нижним ярусом назывались подвалы, находившиеся под имением, гораздо глубже убежища. Там всегда царили холод и сырость, не было даже электрического освещения. В этих плесневелых стенах противно было находиться даже минуту. А уж четыре года… К тому же всем было известно, что долгое голодание ведет к утрате разума. Хватало года без крови, чтобы обратиться в зверя навсегда. Такое часто случалось в Средние века в деревнях. Крестьяне, не знавшие, как расправляться с вампирами, закапывали обращенных, положив на гроб крест или забив в крышку серебряные гвозди. Если у такого стрикса получалось выбраться, он долго еще терроризировал округу, бродя по ночам вокруг домов и убивая всех без разбора – грязный, разлагающийся, утративший дар речи, со звериной мордой вместо лица. Вурдалаки, зомби, оборотни – в легендах разных народов их называли по-разному. На самом деле это были вампиры, не получившие вовремя крови.

– Лучше б убил, – хмыкнула Тамара.

– Да, добей мальчика, – согласился Паоло. – Мы же не звери.

– Жаль такой богатой натуры, – загрустила Лукреция. – Такой был красавец…

– Таким и остался, – неожиданно произнес Джьякопо. – И своего знаменитого обаяния не утерял. И даже вполне разумен на вид.

– Что, и разговаривать умеет? – удивился граф.

– Умеет. Я испытывал на нем инъекции, предназначенные для лечения стриксов, перенесших длительный голод. Лекарство должно было купировать превращение в зверя. Эксперимент провалился. Подопытных было десятеро. Помните, вы по моей просьбе специально обращали бездомных для опытов? Так вот, все умерли, а Диониссио выжил и даже сохранен во всех отношениях.

– Хм, ну так веди его сюда, – проговорил Паоло.

– Но, мой господин…

– Мальчик уже искупил свою вину, – безапелляционно заявил граф. – Повторяю: мы не звери. Пора его простить. Убить всегда успеем.

– Мой господин, считаю своим долгом предупредить: он непредсказуем! – упорствовал Джьякопо. – Юноша и раньше был склонен к бессмысленной жестокости. Вполне возможно, что под влиянием голода и лекарства это превратилось в манию. Она может проявиться в любую минуту.

– В конце концов, какое это имеет значение? – поддержал графа Руджеро. – Даже если он и убьет парочку девчонок, мы всегда сумеем прикрыть его грешки. Лишь бы был полезен делу. Главное, жизнь господина.

– Хорошо. Я предупредил. – Джьякопо вышел с видом человека, который умывает руки.

Спустя полчаса он вернулся в сопровождении Диониссио, который был скован тяжелыми кандалами. Тамара и Лукреция, в кои-то веки проявив солидарность, синхронно закрутили носами: в комнате удушливо запахло плесенью, гнилью и мертвечиной. Одежда на нем была чистая, но судя по серой от потеков грязи коже юноши, ему только что позволили сменить лохмотья. Волосы, склеившиеся в сосульки, свисали ниже пояса.

Но если не принимать во внимание грязь и вонь, выглядел Диониссио вполне нормально. О снедавшем его голоде говорили мерзкий запах, излишняя худоба и лихорадочный блеск глаз, но никаких признаков обращения в зверя не наблюдалось. Юноша вежливо поздоровался и остановился возле порога.

– Здравствуй, здравствуй, мой мальчик, – благодушно проговорил Паоло, возвращаясь к роли безобидного старичка. – Как ты?

– Хорошо, – хладнокровно ответил Диониссио, ничем не выдав удивления видом постаревшего и одряхлевшего вожака.

– Может, не так и хорошо, конечно, но уж точно лучше, чем я, – прокряхтел граф. – Давно мы с тобою не виделись, сынок. Вот какой я стал… – Он развел руками.

Диониссио промолчал. Он боялся сделать или сказать что-нибудь не так и навлечь на себя гнев Паоло. Алхимик, мучивший юношу несколько лет, так и не сказал, зачем его хотят видеть наверху.

– Да снимите с него наконец эти железки! – воскликнул граф.

Джьякопо поморщился, но повиновался.

– Шесть лет назад ты очень огорчил меня, мальчик, – проговорил Паоло. – Но я решил проявить милосердие. Ведь ты раскаялся в своих проступках?

Притушив огонь в глазах, Диониссио опустился на одно колено, мягко проговорил:

– Клянусь в этом.

Глава 9

Владивосток, ноябрь 2009 года

В затылке сидел живой, пульсирующий ком боли, протягивал щупальца, обхватывал всю голову, швырялся огоньками, которые мучительно яркими колющими вспышками рассыпались под закрытыми веками. В теле боли не было, а руки и ноги вообще не ощущались, и это тревожило еще сильнее, чем разламывающаяся голова.

Раздавшийся рядом тихий скрежет ударил по нервам, отзываясь в мозгу громовым раскатом. Сдерживая стон, Сергей с трудом разлепил глаза.

Он лежал на ледяном бетонном полу в каком-то помещении. Вокруг царил полумрак, лишь из крохотного оконца под потолком падала узкая бледная полоска света. Судя по пыльным ящикам, расставленным вдоль стен, и полкам с инструментом, это была хозяйственная постройка вроде сарая.

Скрежет повторился, на этот раз сделавшись настойчивее. Сергей осторожно приподнял голову, взглянул туда, откуда доносился звук. Прямо напротив него была выкрашенная серой краской стальная дверь. Металлический скрежет явно производился ключом, который поворачивали в замочной скважине.

Сергей пошевелился, стараясь двигаться тише. Руки и ноги наконец дали о себе знать неприятным покалыванием. «Слава богу, целы», – подумал он, но тут же понял, что руки скованы за спиной. Попытка пошевелить ногами показала, что они свободны, просто сильно затекли от неподвижного лежания на холодном полу.

Дверь медленно приоткрылась, остановилась на несколько секунд, словно в нерешительности, затем распахнулась шире. Существо, вошедшее в сарай, замерло на пороге, жадно втягивая воздух вывернутыми ноздрями и сверля Сергея взглядом сверкающих желтых глаз.

Это была женщина-вампир, пребывавшая в стадии полного обращения – высокая, широкоплечая, в костюме из черной кожи. Судя по видневшейся из-под распахнутой куртки промокшей футболке, вампирша была ранена. Она притворила за собой дверь и, пошатываясь, побрела к Сергею, бормоча:

– Крови, крови…

Он завозился, сел, отполз к стене и прислонился к ней, лихорадочно соображая, как отбиться. «Только ногой врезать. Может, и получится сбить. Она ранена…» Сергей уже понял, что физические возможности вампиров намного превосходят человеческие, и надеялся только на то, что тварь достаточно обессилена. Упыриха подошла совсем близко, от Сергея ее отделял какой-то шаг. Он замер, ожидая, когда вампирша наклонится над ним, чтобы ударить ее ногой в грудь.

– Эй, вонючка, иди сюда, – раздался вдруг хриплый голос.

Сергей резко обернулся и увидел Ивана. Видимо, тот лежал за большой коробкой, которая загораживала Сергею обзор. Белобрысый покачивался не хуже вампирши, да и синюшной бледностью тоже ей не уступал. Руки его были скованы за спиной, но Ивана это, казалось, ничуть не смущало. Он был абсолютно спокоен, смотрел уверенно, даже слегка улыбался.

Тварь остановилась в нерешительности, переводя взгляд с одного мужчины на другого. На морде отразилось подобие задумчивости. Наконец, решив, что лучше сперва разделаться с той добычей, которая ближе, вампирша сделала последний шаг и склонилась над Сергеем, обнюхивая его. Он увидел перед собою белесую морду с маленькими желтыми глазками, носом, напоминающим свиной пятачок, и безобразно широкой пастью, из которой пахло гнилью и скисшей кровью. Существо оскалилось, издав странный звук, похожий на короткий хохоток, и шепнуло:

– Крови…

Понимая, что в следующую секунду вампирша вопьется в его шею, Сергей изо всех сил ударил ее ногой. Но маваси-гэри, способный свалить любого здорового мужика, пропал зря: тварь отлетела в сторону без его помощи.

– Ты не поняла, симпатяга? – издевательски спросил Иван, успевший пнуть существо чуть раньше. – Я сказал: ко мне!

Вампирша действительно была слаба. Удар Ивана сбил ее с ног и отшвырнул в сторону. Тварь тут же поднялась, злобно зарычав. Белобрысый вразвалочку, нарочито неторопливо, двинулся к ней.

– Что, уродина, жрать хочешь? Ну иди, иди сюда…

Сергей воспользовался передышкой и, опираясь спиной на стену, встал. Голова закружилась, к горлу поднялась тошнота. «Хорошо меня приложили», – мельком подумал он, усилием воли унимая слабость.

Вампирша яростно взвыла и, взвившись в высоком прыжке, ринулась на Ивана. Тот увернулся, упал, перекатился и вскочил на ноги. Существо, взбешенное тем, что еда сопротивляется, прыгнуло снова. Иван опять ушел от атаки. Сергей, не дожидаясь, пока тварь обратит на него внимание, оторвался от стены и двинулся вперед, стараясь ступать как можно тише. Подобравшись к вампирше, ударил ногой в поясницу. Тварь не упала, пробежала по инерции несколько шагов, развернулась и бросилась на Сергея.

– Уйди! – крикнул Иван, разбегаясь. – Я сам!

Он в прыжке нанес существу удар двумя ногами, но не удержал равновесие и упал. Существо с победным воем рванулось к нему и прижало к полу, навалившись всем телом. Сергей ринулся на помощь.

– Не подходи! – из-под распластавшейся на нем туши крикнул Иван. – Доверься…

Голос дрогнул и оборвался: вампирша приникла к его шее и вонзила в нее клыки. Парень застонал. Сергей на какую-то секунду остановился, пытаясь понять, почему белобрысый отказывается от помощи. То, что произошло потом, выглядело дико и непонятно. Тварь, сделав пару глотков, вдруг отпрянула от Ивана, упала на четвереньки и дико завыла. В ее вопле звучала смертная мука. Из желтых глаз текли слезы боли. Мощные конвульсии корежили ее тело, заставляя принимать самые изломанные, неестественные позы.

Иван уселся на полу. Из ранки на шее текла кровь, но его это вроде бы не расстраивало. Белобрысый склонил голову набок, вцепился зубами в воротник своей кожаной куртки и принялся сосредоточенно его жевать.

Вампирша содрогнулась, упала на спину и выгнулась дугой. У нее уже не было сил выть, из пасти вместе с клочками розовой пены рвался предсмертный хрип.

Иван что-то нащупал в уголке воротника, ухватил зубами и осторожно вытянул наружу. Это оказалась длинная портняжная булавка.

– Давай руки, – скомандовал он сквозь зубы.

Сергей постарался присесть так, чтобы Ивану было удобно ковырять булавкой в замке наручников. Процедура освобождения заняла минут пять. Иван сдержанно матерился с закрытым ртом, пару раз останавливался, чтобы передохнуть, но наконец справился.

Сергей наскоро растер затекшие руки, несколько раз сжал и разжал пальцы, разгоняя кровь:

– Давай сюда.

Вампирша вздрогнула в последний раз и застыла.

– Сдохла, – констатировал белобрысый, выплевывая булавку в подставленную ладонь. – Только погоди. Сначала вот что. Отверни правую полу куртки.

Сергей послушно отвернул.

– В самом низу, под подкладкой, зашита ампула. Нащупал? Вытащи ее, только осторожно, не раздави.

Разорвав толстую шелковистую ткань, Сергей аккуратно вытащил пришитую к меховому утеплителю маленькую склянку с прозрачной жидкостью.

– Открой и плесни на раны. – Иван отклонил голову, подставляя кровоточащую шею.

– Что за антисептик такой? – пробормотал Сергей, залив отметины от клыков вампирши и наблюдая за действием вещества.

От ран пошел дым – сначала он был красноватым, потом превратился в грязно-серый. Он становился все бледнее, и наконец последнее белое облачко растворилось в воздухе. Кровь моментально свернулась и закрыла раны твердой коркой.

– Лучший антисептик, – отозвался Иван, морщась от боли. – Святая вода.

– Почему она сдохла? – Сергей кивнул на вампиршу. – Не от ран, мне кажется…

– От моей крови, – ответил белобрысый и непонятно добавил: – Печать Ван Хельсинга… Давай. – Он встал на ноги, повернулся спиной и подставил руки.

Сергей справился с наручниками довольно быстро.

Иван встряхнул кистями рук, пошатнулся, выругался:

– М-мать… три раза сегодня по башке огреб! Ладно, пошли, надо выбираться отсюда. А то сейчас еще кто-нибудь о нас вспомнит. Эта ладно, ранена была. А если парочка целых придет, нам без оружия не справиться.

Иван подошел к двери, чуть приоткрыл ее, выглянул:

– Вроде никого рядом. Хоть бы они друг друга перебили…

– Куда ты собрался? – ровно спросил Сергей.

Белобрысый изумленно взглянул на него:

– Подальше отсюда, конечно. Мы сейчас не в той кондиции, чтобы продолжать с ними драться. Пошли, пока они не опомнились…

– Я не иду.

Иван не стал ничего спрашивать, лишь предпринял попытку увещевания:

– Ты на небо глянь. Уже солнце вышло. Дело к полудню.

– Я иду в дом.

Сергей бродил по сараю в поисках чего-нибудь, что могло бы сойти за оружие.

– Ее уже нет, – тихо произнес Иван. – Это бесполезно…

– Почему я должен тебе верить? – преувеличенно спокойно осведомился Сергей, снимая с полки разводной ключ и взвешивая его в руке.

Иван помолчал. Потом, приняв решение, произнес:

– Хорошо. Я иду с тобой. Надеюсь, охранникам не до камер…

Он подошел к трупу вампирши, быстро обыскал его, вытащил из кармана пистолет, проверил:

– Не заряжен…

Обшарил тело еще раз, более тщательно, сердито сообщил:

– Больше ничего нет.

Сергей выглянул из сарая, осмотрелся, тихо вышел наружу. Строение лепилось к склону холма метров на пятьдесят ниже особняка. Отсюда видна была торцевая стена дома.

– Пошли, – бросил Иван.

Пригнувшись, они перебегали от куста к кусту, каждую секунду ожидая выстрела из дома. Но его так и не последовало – то ли вампирам было некогда, то ли они и правда перебили друг друга, как надеялся Иван.

Сердце сжималось при мысли о Дашке. «Если она… – Сергей даже в уме не хотел произносить, что именно «если», – никогда себе не прощу!» Он тут же одернул себя: «Прекрати истерику! Еще ничего не известно. Иван сказал… мало ли что он сказал? Почему я должен ему верить?»

Вокруг вперемешку валялись тела осаждавших дом и его защитников. Мужчинам удалось подобрать себе оружие. Сергей взял два пистолета и запасные магазины к ним, Иван выбрал автомат.

– Интересно, пули у них посеребренные? – проговорил Сергей.

– Конечно. – Иван пинком перевернул тело китайца, обыскал, вытащил из ножен на поясе серебряный стилет. – Какой смысл упырям стрелять друг в друга обычными пулями?

К дому сзади вела узкая каменная лестница, по обе стороны которой росли какие-то высокие кусты. Прячась за ними, Иван с Сергеем поднялись к заднему крыльцу.

– Отойди, – буркнул белобрысый и дал очередь по маленькому окошку рядом с дверью.

Пулестойкое стекло покрылось паутиной трещин. Иван выстрелил еще раз, подошел и принялся выбивать побелевшее, рассыпающееся пылью окно.

«Если в доме остались вампиры, они сейчас все здесь будут», – подумал Сергей, помогая парню проделывать лаз.

Но обитатели особняка не торопились навстречу незваным гостям. Никто не попытался их остановить. Подождав немного, Иван нырнул в выбитое окно. Спустя минуту раздался щелчок, и дверь открылась.

Сергей вошел и оказался в маленьком квадратном холле. Справа и слева за арочными проемами виднелись лестницы, ведущие наверх. Впереди тянулся широкий коридор, по обеим сторонам которого было множество дверей. Сергей подкрался к первой двери, выбил ее ногой и вбежал в комнату, держа пистолет на изготовку. Это оказалась маленькая скромная спаленка, в которой, судя по чистоте и идеальному порядку, никто не жил.

– Комната для прислуги, – тихо сказал Иван. – Ты что, собрался здесь каждое помещение так обыскивать? Бесполезно.

– Есть предложения? – спросил Сергей, переходя к другой комнате.

– Сатанинские ритуалы проводят в темных помещениях, желательно таких, где нет окон. Чем мрачнее, тем лучше. Надо искать вход в подвал, на технический этаж – что-то такое…

Белобрысый заглянул в одну арку, потом в другую.

– Здесь есть лестница вниз!

Вдвоем они начали спускаться по чистым мраморным ступеням. Иван шел впереди, Сергей прикрывал его спину.

Дом оставался странно пустым. Ни один вампир так и не появился, и Сергей начинал всерьез надеяться на то, что все они погибли. Вдруг Иван замер посреди лестницы:

– Тише! Слышишь! Вот снова…

Сергей прислушался: где-то далеко раздался звук, похожий то ли на раскат грома, то ли на грохот от падения чего-то тяжелого. Все же в доме кто-то был. И этот кто-то был настроен отнюдь не мирно.

Мужчины двинулись дальше и остановились перед стальной дверью. «Мы ее за год не откроем, – подумал Сергей, разглядывая сенсорный экран для введения кода, вмонтированный там, где обычно бывает замочная скважина, недоброжелательный черный глаз видеокамеры над дверью и фигурную ручку, которая выглядела чужеродной и старомодной рядом с электронными приспособлениями. – А если и откроем, то наверняка внутри окажется вооруженная охрана».

Иван сердито присвистнул и нахмурился:

– Серьезная штуковина…

Он подергал ручку и повернул ее. Неожиданно дверь подалась. Переглянувшись, мужчины замерли по обе стороны от нее, вжавшись в стену. Несколько секунд ничего не происходило, потом Иван резко дернул на себя дверь, и оба с поднятым оружием вбежали в подвал. Сергей зашарил по стене и нащупал выключатель. Подвал залил мягкий свет настенных светильников.

Существо, привалившееся к стене и тихо заскулившее при появлении людей, явно было вампиром. Только эта тварь не походила ни на одного из виденных Сергеем во время бойни перед домом. Его морда напоминала крысиную. Существо стояло, пошатываясь и прижав тощую лапу к виску. Сквозь когтистые пальцы сочилась белесая жидкость.

Иван ударил крысу дулом автомата. Та захныкала и опустила лапу. Сергей непроизвольно поморщился: сквозь пролом в виске виднелась сероватая каша, от которой исходил тяжелый мясной дух. Видимо, вампир, находясь на последнем издыхании, сумел добраться до выхода и даже открыть дверь, но услышал шаги и побоялся выбираться из подвала.

– Ты здесь один? – спросил Иван.

Существо молчало, жалобно глядя на него мутнеющими глазами.

– Говори, – потребовал белобрысый, выразительно поводя автоматом. – Где девушка? Где был ритуал?

Тварь захныкала, по-младенчески зачмокала и протянула к людям дрожащие лапы. Пасть приоткрылась в страдальческом оскале.

– Жрать хочешь? – усмехнулся Иван. – Говори лучше, или добью.

– По-моему, он не умеет говорить, – вмешался Сергей.

– Да? – с сомнением протянул белобрысый. – А показать сможешь? Где девушка?

Но вампир только ныл и бессмысленно таращился на людей, словно выпрашивал их кровь. Иван досадливо поморщился и добил его одиночным выстрелом в голову.

Они двинулись по коридору, такому же длинному, широкому и светлому, как на первом этаже. Ни сырости, ни мрачных стен – это место не было похоже на подвал. Ударом открывая двери, осматривали комнаты. Сейчас Сергей не думал ни о чем, ничего не боялся, настроившись только на одну цель: найти сестру.

– Пусто. Пусто, – бросал Иван, распахивая дверь за дверью.

– Пусто, – отрывисто вторил Сергей.

И еще и еще. Комнат было много…

Вышибив пинком очередную дверь, Иван вбежал в комнату, резко остановился, словно споткнувшись. Потом молча отошел в сторону.

Даша лежала посреди комнаты на полу. В первое мгновение, пока сознание сопротивлялось, не желая принимать страшное событие, взгляд хладнокровно фиксировал детали картины: красное платье сестры, каменный жертвенник, пентакль, начерченный вокруг него, трупы крысолюдей на полу, кафедра с книгой, возле нее – скрюченное тело вампира в шелковой мантии, стоящие вдоль стен черные свечи… Эта картина с мучительной четкостью отпечаталась на сетчатке, въелась в нее, осталась навсегда.

Это было глупо, наверное, но он не хотел верить. Не хотел верить глазам, не хотел верить реальности. Себе не хотел верить. Мечтал, чтобы это было дурным сном, кошмаром, сумасшествием. И почти убедил себя. В душе поселилась странная, нерациональная, безумная надежда. Несмотря ни на что, она крепла, превращалась в убежденность: Дашка жива. Не может быть по-другому. Не должно быть по-другому. Она жива, и ее еще можно спасти.

И он скорее шагнул к ней, чтобы помочь, не потерять ни одной драгоценной секунды. Склонился над сестрой, уверенный, что услышит ее дыхание. Не услышал. Взял запястье, пытаясь ощутить биение пульса. Не ощутил. Рука была еще теплая.

– Дашка, – шепотом позвал Сергей.

Она не ответила. «Это ничего не значит, – сказал он себе. – Это ничего не значит. Надо искусственное дыхание…» Он осторожно приоткрыл сестре рот и принялся вдувать воздух. «Быстро! Теперь массаж сердца! Раз… два… три…» И еще искусственное дыхание….

– Серега, – на плечо легла тяжелая рука, – Серега. Прекрати.

– «Скорую» вызывай! – крикнул он. – И помоги!

– Она умерла, Серега, – терпеливо пояснил Иван. – Все.

Он перекрестился и прошептал молитву на латыни.

Сергей смотрел на свои ладони. Почему-то они были красными. Медленно до него доходило: это Дашкина кровь. Платье, оно не красное, оно в крови…

Он бережно взял сестру за руку и долго сидел рядом с ней. Смотрел на спокойное, такое незнакомо взрослое и безупречно красивое лицо. Отводил от него серебристые пряди волос. Умерла. Как мама с папой. Как Алиса. Все умерли. Он один остался…

– Умерла… – словно подслушав его мысли, произнес кто-то за спиной. – Они все умирают…

Сергей обернулся и встретился взглядом с черноволосым смуглым юношей. Он сидел в углу, прикованный цепями, и не отрываясь смотрел на Дашу. В бесконечно глубокой тоске карих глаз вспыхивали желтые огоньки безумия.

– Надо же, заговорил, – зло прищурился Иван.

– Кто это? – без всякого интереса спросил Сергей.

– А это и есть Денис. Это он убивал девушек, – пояснил белобрысый. – Упырь – очень хреновая тварь, а чокнутый упырь в сто раз хуже…

– Он убил Алису? – спокойно уточнил Сергей.

– Он. И еще многих. А твою сестру не мог. Почему-то они выбрали ее на роль жертвы.

– Она была безгрешная… – вдруг с нежностью в голосе протянул Денис. – Чистая, кроткая. Любящая. Цветами пахла… – И вдруг зарычал, дернулся так, что затрещала стена вокруг крюка, к которому были прицеплены кандалы. Оскалившись, выкрикнул с ненавистью: – Они все грязные, лживые. Все твари, все… кроме нее. Она другая!

– Она была невинной, и за это ее выбрали? – уточнил Иван. – Я примерно так и думал.

– Она была моя… – Денис затрясся в рыданиях. – Она моя! Любила меня! Моя! – Он упал, растянулся на полу, полз к телу девушки. – Моя, отдайте!

Иван, скривившись, пинком отшвырнул его обратно.

– Моя! – стонал Денис. – Это я должен был выпить ее кровь! Я! Вдохнуть ее душу. Кровь… Забрать жизнь… – Он поднял на Сергея полные слез глаза и тоном послушного маленького ребенка пояснил: – Может быть, если бы я выпил ее кровь, я стал бы живым. Как она…

Сергей поднял пистолет и всадил в голову вампира все пули, оставшиеся в магазине. Иван одобрительно кивнул.

Денис дернулся и застыл. Постепенно черты красивого лица искажались, приобретая сходство со звериной мордой. Глаза из бархатно-коричневых стали мутно-желтыми.

– Они всегда так, – сказал Иван. – Когда подыхают, принимают истинный облик.

Ничего не отвечая, Сергей перезарядил пистолет, убрал его в карман и подхватил Дашу на руки. Иван распахнул перед ним дверь.

Они покинули дом тем же путем, не встретив ни одного вампира. Спустились по склону и побрели… Отыскав чью-то машину, уцелевшую под осколками и пулями, Сергей осторожно уложил сестру на заднее сиденье, прикрыл своей курткой, поцеловал в лоб:

– Ты жди, Дашка, я скоро…

Захлопнув дверцу, он развернулся и решительно зашагал к дому.

– Ты куда? – окликнул Иван.

Сергей остановился, обернулся, ответил спокойно:

– Ты езжай. Ее похоронить надо…

– Куда, спрашиваю? – сердито переспросил белобрысый.

Сергей ничего не сказал. Отвернулся и пошел дальше. Он знал: где-то в доме еще есть вампиры. Тот, кто организовал все это, жив. Ведь именно ради этого убили Дашу. Это неправильно и нечестно. Нужно восстановить справедливость. У него хватит сил расправиться с главным упырем и его слугами. Отомстить. У него на все хватит сил. Кроме того, чтобы простить себя. Кроме того, чтобы жить…

Он шел, видя перед собой одну цель, сосредоточившись только на ней. Остановился только на минуту, пытаясь понять, что за странный окровавленный комок вылетел из окон особняка и рухнул в кусты прямо под стеной. Тут же оттуда вынеслось что-то стремительное, прочертило воздух. Раздался взрыв.

Удар в затылок сбил Сергея с ног. Сознание погрузилось в гулкую черноту.

Паоло посмотрел на часы: половина шестого. Скользнул взглядом по руке, довольно улыбнулся – морщины исчезли, пропали пигментные пятна и трупная синева, пальцы снова стали крепкими и гибкими. К нему вернулись молодость и силы. Способ, изобретенный Джьякопо, сработал. Жаль только, сам изобретатель погиб. Где теперь взять такого талантливого алхимика и ученого? Эта мысль заставила графа нахмуриться.

– Луиджи, какие у нас потери?

– Да, почитай, все полегли, – сокрушенно пробасил тот. – Правда, и киан-ши перебили. Но от нашего отряда осталась жалкая горстка – стриксов десять, не больше, и те ранены.

– Надо уходить, – решил Паоло. – Киан-ши рано или поздно вернутся с подкреплением, а у нас сейчас нет возможностей дать отпор.

– Нет больше клана делла Торре! Иэх-х-х! – горестно выдохнул здоровяк.

Вокруг стояла тишина. Больше никто не осаждал особняк, никто не стрелял на улице. Стриксы выбрались из заваленного трупами убежища и устроили импровизированный военный совет в верхних комнатах. Лукреция и Тамара полулежали на диванах, мужчины сидели в мягких креслах. Все, кроме Паоло и Луиджи, чувствовали слабость и опустошенность после ритуала.

– Не нужно хоронить делла Торре раньше времени, – произнес Паоло. – Семья жива, пока жив я. И потом, погибли только делла Торре, которые жили здесь. Мы уйдем отсюда и начнем все сначала. Поедем в Европу, там много моих подданных. Затем найдем новых адептов, очень быстро восстановим численность клана и вернемся.

– Так, а с этим что делать-то? – Луиджи широким жестом обвел богато обставленную комнату.

– Самое ценное спустите в убежище. Остальное пусть остается здесь. Ничего с добром не случится. Лучше скажи: ты оставил в живых хоть одного киан-ши?

– Конечно!

– Где он?

– В гараже заперт.

– Тогда веди. Мне нужно с ним поговорить…

Луиджи кивнул и вышел. Паоло обвел взглядом притихших стриксов, стараясь заметить изменения если не в выражении их лиц, то хотя бы в ауре. Ничего. Не боятся? Наверное, нет.

Граф давно уже понимал, что в стае гиен завелась крыса, как выразился безумный Диониссио. И именно из-за нее Паоло чуть не погиб на охоте. О том, где и когда он будет охотиться, знал ограниченный круг стриксов. Сначала чудом выжившему графу было не до размышлений – все силы уходили на то, чтобы удержаться на грани, не соскользнуть в черную дымку, из которой нет возврата. Потом, когда процедуры Джьякопо стали приносить хоть небольшое облегчение, Паоло задумался о причинах предательства. Зачем, кому это было нужно? Борьба за власть? Но ведь ни один из них не обладает даром обращения, а значит, не сможет и стать главой клана. Тогда граф решил, что кто-то из ближнего круга мстит ему. Но потом он много размышлял и пришел к другому выводу. И начал подозревать Джьякопо. Все сходилось именно на этом стриксе. Паоло даже хотел отказаться от процедур, опасаясь, что алхимик когда-нибудь добьет его. Потом передумал: все, что делал лекарь, облегчало страдания.

Однако Джьякопо погиб, проведя ритуал до конца ценой собственной жизни, чем доказал свою лояльность. И вот теперь у Паоло остался лишь один подозреваемый. Ему очень хотелось ошибаться, ведь стриксов ближнего круга и без того осталось слишком мало. Но логика была неумолима. И все же граф решил допросить киан-ши. Хотя не особо надеялся на то, что китаец заговорит.

Луиджи ввел молодого китайца. Высокий, худощавый, длинноволосый, он держался гордо и независимо, невзирая на кандалы. Киан-ши был одет в черный кожаный плащ и черный же костюм. В левой брови поблескивало золотое колечко, в ушах горели бриллиантовые серьги, по шее змеилась сложная татуировка. Взгляд раскосых глаз, улыбка, кривившая тонкие губы, красивое лицо – все выражало надменность и крайнюю степень пренебрежения.

Луиджи толкнул киан-ши в угол и приковал к кольцу, торчавшему из стены. Такие кольца имелись в каждой комнате и предназначались для особых кандалов. Оковы делались из нержавейки и были полыми, совсем легкими. Но внутрь заливалось серебро. Таким образом кандалы надежно пленяли стриксов, но не убивали их.

Паоло внимательно рассматривал китайца. Судя по внешнему виду и манере поведения, на рядового бойца не похож. Хотя… кто их разберет, киан-ши. Загадочный народ, совершенно непредсказуемый. Дети нетопыря чрезвычайно гордились способностью летать и считали себя чем-то вроде высшей вампирской касты. К тому же они как никакие другие стриксы были склонны к безумствам. Даже в самых серьезных и опасных ситуациях киан-ши не прекращали дурачиться и словно бы играли на публику. Почему они так себя ведут – никто не знал. Паоло предполагал, что дело в древности клана. Некоторые из стриксов были настолько стары, что и сами уже не помнили не то что, сколько им лет, а даже сколько тысячелетий. Таких уже ничто не могло ни удивить, ни позабавить. Вот они и развлекали сами себя дикой, нелепой буффонадой. Это была их фишка. А может быть, они даже впадали в детство – кто знает.

Вот и этот азиат: на вид лет двадцать – двадцать пять, а на самом деле, возможно, он помнит времена Эрлитоу[19]. Китаец ответил Паоло надменным взглядом, холодности которого мог бы позавидовать любой наследный принц, и вдруг, хулигански оскалившись, пренебрежительно сплюнул на сверкающий паркетный пол. «Начинается, – досадливо подумал граф. – Ничего-то он мне не скажет…», но вслух спросил:

– Ты будешь говорить? Как тебя зовут?

– Не понимась… русики… – высоким голосом, шепелявя, ответил киан-ши.

– Если ответишь на мои вопросы, я подарю тебе легкую смерть, – продолжил Паоло, ничуть не поверив китайцу. – Если же начнешь упорствовать, мой охранник будет медленно, несколько дней, отрезать от тебя кусочки серебряным ножом.

– А потом отрублю голову! – довольно подхватил Луиджи. – Если будет, от чего отрубать…

– Купи дзинсы, длюк! – неожиданно выдал азиат. – Долься и Кабана, десево отдам!

Переглянувшись с Луиджи, граф проговорил:

– Кто из моего клана работает на вас? Ты знаешь?

– Десево! – упорствовал киан-ши, закатывая глаза и плавно раскачиваясь, как змея перед факиром. – Десево, длю-ю-юк!

– Неси нож, Луиджи, – ласково сказал Паоло.

– И-и-и-и! – взвизгнул китаец, брызгая слюной, и повернулся к Тамаре. – Тлюсы купи! Купи тлюсы, подлюка![20] Десево! Подлюка!

– Как ты меня назвал? – Девица воинственно взмахнула нунчаками.

– Да это он так «подруга» выговаривает, – добродушно пояснил Луиджи, доставая из ножен серебряный нож с деревянной рукоятью.

– Подлюка, подлюка! – блажил киан-ши, бесновато прыгая и звеня цепями.

Охранник, поигрывая ножом, сделал шаг вперед. Китаец кокетливо ему подмигнул и томно пропел:

– Десево!

Луиджи согласно кивнул и шагнул еще ближе.

– А теперь только у нас! Только для вас! – с интонацией бывалого шоумена и без малейшего акцента выкрикнул азиат, широко улыбнувшись и вскинув руки в приветственном жесте. – Представляю: Рэ-э-эм Пе-е-е-трович! Встречайте!

Едва прозвучала первая буква имени, Руджеро выхватил пистолет. На второй букве стриксы во главе с Луиджи рванулись и взяли его в кольцо. Паоло грустно усмехался. Он уже знал, что ответит китаец, если захочет говорить…

Профессор мелодично выругался на итальянском и прицелился в лоб Тамаре.

– Провел ритуал вызова, а, Руджеро? – спокойно проговорил граф.

Чернокнижник молча кивнул и нажал на спусковой крючок. На груди Тамары появилось кровавое пятно. Девушка медленно осела, застыв на полу бесформенной рыхлой грудой.

– Никогда не любил жирную тупую суку, – резюмировал профессор, переводя пистолет на Евгения.

Тот в ответ тоже прицелился.

– Не стоит, Руджеро – произнес Паоло.

– Жалеешь свой клан? – ощерился чернокнижник. – Маловато у тебя осталось подданных…

– У тебя их вообще не осталось, – парировал граф. – Жалкое было войско. Жалкое войско жалкого предателя.

– Стриксы не нуждаются в человеческих нравственных категориях. Нельзя называть предателем существо, для которого не существует верности и преданности.

– Все мои стриксы верны мне…

– Они вынуждены. Кто знает, сколькие предали бы тебя, если б не боялись наказания? А я уже не твой подданный. После того, как получил дар обращения и облик для меня и моих детей…

– Дети крысы! – Паоло тихо рассмеялся. – У Хозяина отличное чувство юмора. Да скорее вы крысиные ублюдки. Почему твои дети получились уродами, Руджеро?

– Не знаю. – Профессор нервно дернул щекой. – Что-то пошло не так. Видимо, я выбирал не тех людей для обращения. Ничего, я научусь. А этих совсем не жаль…

Китаец, вначале с интересом прислушивавшийся к беседе, теперь, казалось, полностью утратил к ней интерес. Осторожно, стараясь, чтобы не звякнула цепь, он опустился на пол и уселся, по-турецки скрестив ноги. Луиджи бросил на него быстрый подозрительный взгляд. Азиат льстиво улыбнулся. Убедившись, что киан-ши не пытается бежать, охранник снова уставился на Руджеро.

– Ты прятал их на нижнем ярусе, не так ли? Обратил и не знал, что с ними делать? Они вышли не такими, каких ты ожидал. Полузвери. Не способные мыслить и понимать человеческую речь, они подчинялись тебе только инстинктивно, чувствуя вожака, – неторопливо говорил Паоло. – Ты мечтал собрать армию, чтобы выступить против меня. Но когда понял, что крысиные ублюдки не смогут противостоять моим подданным, изменил тактику. Ты договорился о сотрудничестве с китайцами, решил убрать меня их руками. Сливал информацию, с помощью которой можно было меня достать. Киан-ши открыли охоту. Но я чудом выжил.

– И не говори! – обиженно надулся Руджеро. – До сих пор не понимаю, как это вышло. У тебя не было шансов. Ты просто заговорен на удачу!..

– Хозяин любит меня, – задумчиво протянул Паоло.

– Зачем же тогда он даровал мне способность обращать? Почему явился на мой вызов? Почему не убил меня на месте?

– Говорю же: у него отличное чувство юмора. К тому же ему нравится играть, полагаю. Итак, ты узнал о ритуале, который может меня спасти. Что самое грустное, узнал от меня же.

– Кстати, зачем сказал? Ведь ты же понимал, что кто-то из ближнего круга играет против тебя.

– У меня не было выхода. – Паоло пожал плечами. – На карте стояла жизнь. Я посчитал, что все стриксы против одного предателя – неплохая раскладка. И не ошибся, как видишь…

– Это мы еще посмотрим. – Руджеро перевел пистолет на графа.

Луиджи сделал плавное, едва заметное движение. Паоло, поймав его взглядом, так же едва заметно покачал головой. Здоровяк досадливо крякнул и опустил нож.

– Ты не выстрелишь, Руджеро. Меня сейчас почти невозможно убить. Пули, даже серебряной, слишком мало для того, кто только что получил благословение Хозяина и прошел ритуал оживления. Опусти пистолет. Если выстрелишь, я останусь жив, а мои подданные с удовольствием растерзают тебя.

– Они не смогут! Я – Высший!

– Откуда ты знаешь? – рассудительно заметил Паоло. – Ведь у тебя не хватает сил для правильного обращения. Вдруг не хватит и против четырех лучших детей гиены?

Луиджи в подтверждение этих слов глухо зарычал.

Китаец замер в трансе медитации, неотрывно глядя на наручники.

– Продолжим, – произнес граф. – Я подозревал двоих – тебя и Джьякопо. Но я был слишком слаб, чтобы вступить в открытое противостояние: боялся, что один из вас меня добьет.

– Почему же именно мне поручил изображать отца Диониссио, когда охотник его ранил?

– Тебе больше всех подходила эта роль. И как показало время, я не просчитался. Так ты хотя бы не мог попытаться сам убрать девочку. Вообще, я думаю, ты решил не рисковать, правильно? Если бы у киан-ши ничего не вышло, ты снова затаился бы до следующего удобного случая.

– Бессмертные умеют ждать, – согласился Руджеро.

Киан-ши, все еще пребывая в прострации, принялся осторожно вращать кистями рук. Он все убыстрял и убыстрял темп, пока кисти не стали казаться двумя расплывчатыми желтоватыми пятнами. Азиат зажмурился, напрягся и резко дернул руками. Открыв глаза, с надеждой посмотрел на запястья. Бесполезно: кандалы остались на месте.

– Твою мать, – пробормотал он на чистом русском и, подумав, добавил еще непечатное. Внимание всех стриксов было занято беседой Руджеро и Паоло, так что на выходку китайца никто не обратил внимания.

– Мой господин, – пробасил Луиджи. – Вы уж простите, что вмешиваюсь. Но уходить надо бы. Разделайтесь уж с ним скорее. Только пусть он объяснит, зачем ему все это надо было-то? Вот что мне непонятно…

– У тебя психология раба, – презрительно скривился профессор. – Тебе никогда не понять. Я хотел власти!

– Да и шел бы ты… к власти-то! Дар получил, чего против господина умышлять стал?

– Глупец! Разве он простил бы мне? Разве позволил бы основать свой клан?

– Не только это, мой добрый Луиджи, – улыбнулся граф. – Не только и не столько это. Деньги. Ему нужна была собственность клана. Надо сказать, он неплохо рассчитал: скорее всего, с моей смертью погибли бы и все подданные – и вы, и те, кто живет в других странах. А у него оставались доверенности на право управления почти всеми активами.

Охранник почесал блестящий затылок:

– Сложно для меня. Ну да ладно. Но зачем тебе такая уймища денег, а, Руджеро? Ты ж и так сказочно богат. Наш господин никогда не мешал подданным зарабатывать деньги.

– Сказочно, но недостаточно для того, чтобы добиться господства над миром.

Лукреция громко расхохоталась:

– Господство над миром?! Да ты насмотрелся фильмов про супергероев!

– Или начитался фэнтези! – подхватил Евгений. – Темный властелин по имени Крысоморда!

– Ты сумел меня поразить, – торжественно произнес Паоло. – Не думал, что ты так глуп. Господство вампиров над людьми – выдумки детей койота[21]. Этого не будет никогда. Ты же занимаешься политикой. Неужели не понимаешь таких элементарных вещей?

Горестно вздохнув, киан-ши обвел глазами комнату. Убедившись, что о нем все позабыли, легко изогнулся и принялся грызть собственную щиколотку.

Последнее замечание почему-то больше всего разозлило Руджеро.

– Сдохни! – выкрикнул он, нажимая на спусковой крючок.

Прогремел выстрел. Паоло легко перегнулся назад, пропуская пулю над собой.

– Это «Матрица»! – восхищенно пробасил Луиджи, уважавший не только Шварценеггера, но и весь голливудский кинематограф.

Руджеро только ощерился и снова выстрелил. Паоло опять выполнил тот же трюк. Еще выстрел – бесполезно.

– Я быстрее тебя, – улыбнулся граф.

Резко развернувшись, профессор всадил пулю в грудь Евгения. Молодой стрикс упал замертво.

– Но не твои подданные! – победно воскликнул Руджеро.

Луиджи взревел, злобно зарычала Лукреция. По-волчьи взвыл Антон.

Китаец, содрогаясь от боли, продолжал перегрызать щиколотку. Белоснежные, крепкие как сталь зубы с легкостью дробили кость.

Паоло прыгнул вперед, выбил пистолет из руки Руджеро. Он выяснил все, что хотел, – в разговорах больше не было смысла. Чернокнижник вырвался из рук графа, отскочил, угрожающе скалясь. Они закружили по комнате, настороженно следя за движениями друг друга.

– Один на один, – крикнул Паоло, чувствуя, как горло сводит судорога злобы.

Стриксы, поняв, что не нужно мешать драке двух Высших, отошли как можно дальше и остановились в проеме арки, которая вела в другую комнату.

Лицо графа исказилось, превращаясь в гиенью морду, на руках выросли когти. Он совершил стремительный скачок через всю комнату и перегородил Руджеро дорогу. Руджеро, которому уже некуда было отступать, прижался к стене, наблюдая за преображением противника и преображаясь сам. Его лицо вытягивалось, приобретая все больше сходства с крысиной мордой. Маленькие глазки смотрели трусливо и злобно.

– Крыса, загнанная в угол! Дерись! – пролаял Паоло.

Ответом было яростное верещание:

– Я вырву твое сердце!

Это действительно был единственный способ убить Высшего, подпитавшегося от ритуала бессмертия. Руджеро прыгнул, нацелив когтистые лапы в грудь графа. Крыса, загнанная в угол, становится опасной. Сцепившись, два диких зверя воющим клубком покатились по комнате. Луиджи с досадой шлепнул себя по лбу, отозвавшемуся печальным звоном, и куда-то выбежал.

Сидя в луже крови, киан-ши грустно наблюдал за тем, как его отгрызенная ступня пытается куда-то убежать. Он вынул ногу с оголенной костью из кольца кандалов, несколько секунд просидел с закрытыми глазами, собираясь с силами. Потом сделал глубокий вдох и принялся грызть другую щиколотку.

Паоло прижал противника к полу и вцепился ему в горло. Стриксы радостно закричали, но их торжество оказалось преждевременным: Руджеро чудовищным усилием сумел оторвать от себя руки графа, ударил его коленом в живот и перекинул через голову. Паоло плавно перевернулся в воздухе и встал на ноги. Освободившись, профессор вскочил и отбежал к стене. Высшие некоторое время стояли, словно примериваясь, потом одновременно рванулись вперед и сшиблись грудь в грудь в центре комнаты. От удара загудел пол, задрожала мебель, жалобно зазвенели хрустальные подвески на большой люстре. Стриксы устояли на ногах. Паоло изо всех сил ударил чернокнижника в челюсть. Тот, даже не пошатнувшись, с размаху хлопнул графа ребром ладоней по ушам. Потом, развернувшись, вдруг побежал прочь. Угадав его маневр, Паоло рванулся в противоположную сторону.

С невероятной быстротой, так что их движения казались наблюдателям смазанными, Высшие легко взбежали по стене и, не снижая скорости, помчались по потолку. В центре, возле люстры, они столкнулись, обхватили друг друга и упали вниз головами. Брызнули в разные стороны осколки драгоценного палисандрового паркета. В полу на месте удара образовалась яма. Огромная люстра немного покачалась, словно раздумывая, и рухнула на крепко обнявшихся стриксов.

Подданные Паоло не сдержали восхищенных выкриков.

Вокруг китайца топтались уже обе ступни. Вытянув освобожденные от кандалов культи, из которых колотым рафинадом в клюквенном соусе торчали кости, киан-ши старательно грыз запястье.

Люстра отлетела в сторону, отброшенная рукой Паоло. Высшие вскочили на ноги. Волосы сияли бриллиантовой пылью раскрошившегося хрусталя, на плечах эполетами лежали уцелевшие подвески, черепа, раскроенные при падении, срастались на глазах.

– Я вырву твое сердце! – срываясь на крысиный писк, упрямо твердил Руджеро. – Вырву сердце!

Паоло молчал, только скалился. Чернокнижник размахнулся, целясь врагу в грудь, вложив в удар всю свою силу. Граф уклонился, сделал несколько кульбитов назад. В комнату вбежал Луиджи с фламбергом в одной руке и базукой в другой.

– Лови, мой господин! – Он швырнул меч через весь зал. – Посеребренный!

Паоло легко поймал фламберг.

– Я подстрахую! – заверил охранник, водрузив базуку на плечо и целясь в Руджеро.

Держа клинок параллельно телу, граф побежал к Руджеро. Профессор быстро оглянулся, прыгнул к дивану, возле которого стоял торшер с белоснежным абажуром. Схватив торшер, чернокнижник провел по металлическому стержню, словно обдирая листья с ветки. Избавившись от абажура, перехватил импровизированный шест двумя руками и успел подставить его под удар фламберга.

Китаец устранял последнюю преграду к свободе, догрызая второе запястье. Крепкие зубы перемололи лучевую кость, и кисть руки повисла на сухожилиях. Киан-ши рванул истерзанную плоть и, смигивая выступившие в раскосых глазах слезы, стряхнул с культи кольцо наручника.

Фламберг разрубил ножку торшера пополам и обрушился на голову Руджеро. Но тот успел уклониться, и волнистое лезвие рассекло ему левую ключицу, глубоко засев в грудной клетке. Профессор завизжал так, что попятились даже видавшие виды стриксы, и правой рукой воткнул в глаз Паоло половину ножки торшера.

Дрожа и заходясь от боли в тонком высоком писке, Руджеро остановился. Граф, не обращая внимания на торчащий из глаза обломок, уперся ногою в грудь врага и выдернул застрявший клинок. Рана, нанесенная серебром, не срасталась, вытягивая из стрикса жизнь и заставляя его истекать кровью. Из последних сил чернокнижник перехватил вторую половину торшера и, качнувшись вперед, воткнул ее в живот Паоло.

Граф сделал шаг назад.

– Отруби ему голову, господин! – поощрительно проорал Луиджи, приплясывая от нетерпения с базукой на плече.

Паоло поднял фламберг и нанес широкий рубящий удар по шее профессора. Голова Руджеро, гримасничая, покатилась по полу. Из шеи, криво развороченной волнистым клинком, на изорванные сухожилия и мышцы хлынул поток крови.

Китаец воздел обрубки рук и медленно вознесся к потолку. Припадая набок, словно подраненная птица, сделал круг по залу, разогнался и всем телом ударился в окно. Пуленепробиваемое стекло легко выдержало такую нагрузку. Теперь уже напоминая оглушенную птицу, киан-ши беспомощно сполз по стеклу на подоконник, вцепился зубами в ручку створки и повис на ней.

– Врешь, не уйдешь! – крикнул Луиджи, направляя на азиата базуку.

Но китаец уже умудрился повернуть зубами ручку, потянул на себя створку и буквально за секунду до выстрела перевалился через подоконник. Снаряд вылетел вслед за ним. За окном раздался звук взрыва.

– Гараж, – сокрушенно пробормотал Луиджи, прислушавшись.

Паоло ухватил за волосы голову профессора, поднял, заглянул в мутнеющие глаза:

– Глупо вышло, Руджеро. Жаль.

Уголки тонких губ печально опустились, словно безмолвно выражая раскаяние, из уголка налитого кровью глаза покатилась розоватая слеза. Зрачки сузились, превращаясь в точки, радужка подернулась мутью. Тело, лежащее у ног Паоло, дернулось в последний раз и замерло. Граф пожал плечами, отшвырнул голову своего старейшего соратника.

Воспользовавшись моментом, ступни и кисти рук китайца поползли в сторону окна, намереваясь сбежать вслед за своим хозяином.

– Ну уж нет! – воскликнул Луиджи, подскакивая и с яростью носорога топча шустрые фрагменты тяжелыми берцами. – Вот ведь живучий народ эти азиаты!

– Лучше скажи, какого черта ты мне притащил эту оглоблю? – спросил Паоло, кивая на фламберг. – Что еще за нездоровый пафос? Не мог пистолет бросить, что ли?

– Так… вы ж в поединок вступили, мой господин! – оправдывался охранник. – Сами же сказали: один на один. Я и подумал, мол, чтобы по-благородному…

Граф тяжело вздохнул, упираясь взглядом в пол, словно желая сказать: «Видишь, Хозяин, как я терпелив?»

– Ладно, что уж теперь… Помоги мне.

Луиджи с готовностью подскочил и, пробормотав «Простите, господин», – ухватился за металлический штырь, торчавший из глаза графа, и быстро выдернул. Потом проделал то же самое с обломком, вонзенным в живот. В пустой глазнице забурлила и отхлынула кровь, разорванные ткани начали стремительно срастаться. Потом из них проклюнулся белый росток увеличиваясь с каждым мгновением, превратился в глазное яблоко. Вскоре Паоло, задрав на себе рубаху, с интересом наблюдал уже обоими глазами, как затягивается рана на животе.

– Пора уходить, собирайтесь, – восстановившись, приказал он стриксам. – Сегодня же вылетаем в Лондон.

– Ну и хоромы, факофф! – присвистнул Вовка, увидев огромный особняк с колоннами и башенками.

– Приехали. – Александра Михайловна остановила машину возле холма, у подножия беломраморной лестницы.

– Почему никого нет? – настороженно проговорил Вовка, вытаскивая пистолет. – ОМОН уже давно должен был приехать…

– Так он, наверное, уже уехал, – пожала плечами Свириденко. – Сейчас узнаю…

Она достала из сумочки мобильный, набрала номер:

– Это Александра. Как у вас там дела? Угу. Угу… Захват не проводился, – сообщила она Вовке, убирая телефон. – Когда приехали, дом уже был пустой.

– Серега? Даша?..

Александра Михайловна грустно покачала головой:

– Никого не нашли…

Она двинулась вверх по лестнице. Капитан Пермяков подумал и пошел по склону холма. На душе было нехорошо. Да что там, погано было на душе. Грызла тревога за Серегу и Дашку, мучило чувство вины перед Андреем и Анной – втянул в историю, а сам в город умотал, и получается, хорошие люди погибли из-за него. И было что-то еще, что-то, чего Вовка не мог уловить, сформулировать. Оно кололо где-то глубоко внутри крохотной иголочкой, не давало покоя. Капитан Пермяков пытался понять, что не так, но не мог. Предчувствие? По опыту зная, что от таких вещей не нужно отмахиваться, Вовка упорно продолжал прокручивать в голове все события последних суток. Серегин звонок, просьба о помощи. Он помог. Направил в Любшино милицию и пожарных из ближайшего города. Потом второй звонок. Речь шла уже о событиях в черте Владивостока, и Вовка не мог заниматься самодеятельностью. Пришлось ставить в известность Свириденко. Наверное, она не поверила бы. Но тут на пульт дежурного один за другим стали поступать звонки о странных взрывах и всполохах в районе Санаторной. Так что дальше уже и без них завертелось. Александра Михайловна сказала, что к месту происшествия прибыл ОМОН.

Но Вовка собрался ехать к особняку сам, в частном, так сказать, порядке. Сердце болело за Серегу. Конечно, Свириденко догадалась – а как ей не догадаться, это не первый случай, когда Вовка помогал другу, потом огребая неприятности. Вопреки его ожиданиям, следователь не стала угрожать выговором, сухо проговорила в трубку:

– Хорошо, Пермяков. Я же знаю, ты не уймешься. Поехали вместе.

И точно: поехали вместе на ее маленьком сером эскудике. Александра Михайловна, в джинсах и светлой куртке, с волосами, стянутыми на затылке в хвостик, выглядела гораздо моложе, как-то милее и ближе.

Вот еще это «вместе» тревожило Вовку. С чего бы такая доброта? Хотя она вроде неплохая баба, Свириденко. И все же что еще чует неугомонная интуиция капитана Пермякова?..

Вовка вдруг резко остановился и вытаращился на тело, лежавшее возле остова обгоревшей машины. Увиденное вымело из сознания и предчувствия и сомнения, заставило забыть даже о том, зачем он сюда приехал. Вовка испытывал шок неисправимого реалиста, впервые столкнувшегося со сверхъестественным. То, что лежало перед ним, мало походило на человека. Да что там, не было оно человеком! У человека не может быть такого короткого, вывернутого пятачком носа, жесткой темной кожи и пасти, из которой торчат длинные клыки! Больше всего морда этого… существа напоминала морду летучей мыши. Но тело было человеческое. «Или почти человеческое», – подумал Вовка, отметив, что пальцы на руках излишне тонкие, когтистые и скрючены, как птичьи лапы. Однако труп был облачен в кожаный костюм и тяжелые ботинки.

«Мутант? – ошалело пронеслось в голове. – Серега был прав: зверолюди существуют!»

Он пошел дальше, с ужасом и отвращением замечая еще трупы – уродливые, странные, нечеловеческие. «Я не верил. А они есть» – эта мысль сводила с ума, заставляла лоб покрываться холодной испариной. Дохлые твари декорациями из фильма ужасов усеивали склон. Из-за них капитан Пермяков так и не убрал пистолет в кобуру – лишь сунул в карман куртки, продолжая сжимать надежную прохладную рукоять.

Свириденко в это время спокойно шагала по лестнице, с кем-то все время созванивалась, не видя и не замечая ничего странного.

Они встретились возле крыльца. Здесь было чисто, никаких трупов.

– Слушай, – тяжело дыша, проговорил Вовка. – Все это правда! И анализы тогда правильные были. Кровь животного, помнишь? И Серега не сочинял!

– Ты о чем? – Александра Михайловна вопросительно приподняла белесую бровь. – Володя, ты пьян, что ли?

– Факофф! – заорал Вовка, подталкивая ее обратно, на склон. – Ты что, слепая? Мутанты! Они существуют! Иди, иди, посмотри!

– Успокойся! – Следователь с тревогой заглянула ему в глаза. – Хорошо, хорошо, я посмотрю. Только давай сначала сообщим о прибытии. В доме работает следственная бригада. Им не понравится, если мы начнем тут бегать без спросу.

Эти простые, разумные слова быстро привели капитана Пермякова в чувство. В самом деле, рассудил он, ничего плохого не случится, если трупы существ поваляются еще немного. Не протухнут небось. К тому же ребята из следственной бригады уже наверняка тут все осмотрели. Вот пусть они и сообщат Свириденко о красоте, усеивающей холм. Их-то она не сочтет чокнутыми.

Александра Михайловна снова набрала номер, проговорила в трубку:

– Я здесь. Куда? Хорошо, поняла, – взбежала на крыльцо, толкнула дверь и вошла. Вовка двинулся следом, продолжая сжимать в кармане пистолет.

Они пересекли просторный пустой холл, прошли в огромный зал. Когда-то он был таким роскошным, что мог служить декорацией для кино о жизни богатых и знаменитых. Вот только теперь в нем как будто порезвился смерч в компании с землетрясением. Сломанная в щепу мебель, разбитая вдребезги хрустальная люстра, лежащая на полу, вывернутые с мясом плашки сверкающего паркета, пятна крови на светлой обивке кресел, на стенах и даже на потолке…

Свириденко, не выказывая ни удивления, ни любопытства, начала подниматься по лестнице на второй этаж. Вовка побрел за нею, не выпуская из руки пистолет. Так ему было спокойнее.

На втором этаже Александра Михайловна еще раз позвонила кому-то, уточнила маршрут, провела Вовку через анфиладу комнат, свернула в длинный коридор, уверенно подошла к одной из многочисленных дверей и постучала.

Дверь распахнулась. На пороге стоял высокий лысый человек в кожаной куртке. Вовка напрягся: физиономия здоровяка ему не понравилась. Впечатление угрозы усиливали закрывавшие глаза темные очки, неизвестно зачем водруженные на лицо. И еще почему-то мужик казался ему смутно знакомым. Лысый кивнул и посторонился, жестом предлагая войти.

Посреди комнаты стоял стройный черноволосый мужчина в дорогом костюме. В руках незнакомец держал небольшую картину в потемневшей от времени раме.

– Здравствуй, Саша, – произнес он мягким, но властным голосом.

В этот момент капитан Пермяков понял, что именно вызывало у него смутную тревогу. Неестественное спокойствие Свириденко. Да, конечно, она всегда была суховата и неэмоциональна, и опера часто подшучивали между собой над этим ее качеством. Но сегодня ее поведение выглядело неестественным. Даже самый черствый сухарь должен был удивиться происходящему, а она осталась равнодушной. Самый опытный и видавший виды следователь не упустил бы возможности изучить место преступления, а Александра Михайловна даже не захотела пройти по склону. Почему? Ответ мог быть только один: она знала, что увидит.

– Здравствуйте, господин. – Свириденко склонила голову, дав Вовке возможность полюбоваться ровной линией пробора. – Я выполнила указание.

«Продала, тварь», – мелькнуло в голове. Вовка снял в кармане пистолет с предохранителя.

– Видишь, собираюсь, – словно бы пожаловался черноволосый. – Вот «Вакха» укладываю…

Вовка перевел взгляд с него на Александру Михайловну, которая разительно переменилась. Ее лицо сияло безмерной любовью и даже обожанием – выражением, не свойственным «сухарю» Свириденко.

– Как там наш генерал? – покровительственно-пренебрежительно осведомился тот, кого следователь назвала господином.

– Генерал передает поклон. Он сказал, что сможет приостановить ход дела, но ненадолго, еще часа на три. Скоро пронюхают журналисты, тогда придется реагировать.

– Все сделаем, – пробасил лысый. – У крыльца я уже прибрался, сейчас и на склоне почищу.

– Так ступай, друг мой, – напутствовал черноволосый. – Тут я и сам справлюсь.

– Айл би бэк!

И гигант вышел из комнаты.

Теперь капитан Пермяков вспомнил, откуда знает этого странного человека. Похожего мужика описывал Серега, когда рассказывал о нападении на Дашку. Вовка еще заподозрил, что у товарища с головой не в порядке…

– Стоять! – Он выдернул из кармана пистолет, сделал два шага назад, держа под прицелом Свириденко и взглядом ловя каждое движение мужчины. – Руки! Руки держите, чтобы я видел…

– Ты свободна, Саша, – светским тоном произнес черноволосый. Он и не подумал отреагировать на Вовкин приказ.

– Но, мой господин, мне некуда идти.

К изумлению капитана Пермякова, женщина, не обратив внимания на пистолет, направленный в ее сторону, опустилась на колени, молитвенно сложив перед собою руки:

– Вы обещали, мой господин…

– Ах да, конечно, – протянул человек, шагая вперед.

– Стоять! – крикнул Вовка. – Стоять!

Хозяин дома как будто не слышал этих слов. Капитан Пермяков нажал на спусковой крючок, целясь в сердце вопреки всем служебным инструкциям. Мужчина остановился, опустил голову, глядя на пробитую грудь. Но вместо того чтобы зашататься и упасть, как это полагалось, с досадой произнес:

– Испортили такой хороший костюм! Сколько я могу переодеваться? У меня нет времени…

– Ты-ы-ы-ы… ты-ы-ы… господина…

Теперь никто не узнал бы уже в этой оскаленной, с горящими ненавистью глазами мегере следователя Свириденко. Выдернув из-под куртки пистолет, она выстрелила. Вовка успел рухнуть на пол, пуля пролетела над головой, разнеся вдребезги огромную вазу тонкого фарфора.

– Династия Мин, между прочим, – обиженно проговорил хозяин.

Капитан Пермяков откатился в сторону и выстрелил. Александра Михайловна коротко вскрикнула, схватилась за грудь и медленно опустилась к ногам своего господина.

– В сердце, – диагностировал тот, бросив беглый взгляд на раненую. – Не везет мне сегодня. Ну хоть перекушу…

Одну за другой Вовка выпустил в него все оставшиеся пули, ни одна из которых не причинила мужчине видимого вреда. Черноволосый подошел к упорному милиционеру, критически осмотрел его и улыбнулся. Рот его растягивался все сильнее, усмешка превращалась в клыкастый оскал. В глазах вдруг зажглись желтые огоньки. Лицо исказилось, и вот уже перед Вовкой стоял не человек – зверь, дикий, страшный, непобедимый…

Неуловимо стремительным движением существо прянуло к оцепеневшему от ужаса Вовке и вонзило зубы в его шею. «Серега был прав. Они существуют» – это была последняя мысль капитана Пермякова.

Эпилог

Они существуют. Они среди вас. Можно отмахнуться от этого факта. Можно долго рассуждать о нем, приводить аргументы за и против. Только что это изменит? Сейчас люди разделились на два лагеря. Первые влюблены в них, зачарованы самой идеей вечной жизни, жадно изучают все, что с ними связано, мечтают о встрече с ними. Вторые отрицают возможность их существования, смеются над лихорадочной влюбленностью первых. И одни и другие, сами того не понимая, кормят их. Они уже их жертвы. На самом деле все просто: они среди вас, и они хотят жрать.

Вампиры, вурдалаки, стриксы, стригои – называйте как угодно. Мы зовем их проклятыми или упырями. Мы – это охотники за вампирами, как нас обычно называют в книгах и фильмах. Хотя сами мы предпочитаем зваться чистильщиками. Ну да разница небольшая.

Меня зовут Иван Тарков, и я потомственный чистильщик. Вообще-то у нас все охотники потомственные. Новички, которые изредка появляются, потом тоже кладут начало династии. Если выживают, конечно. Здесь без династий никак. Потому что истинную веру нужно воспитывать с самого рождения, передавать от родителей ребенку. Иногда я думаю: а может, она врожденная, генетическая, как и ненависть к проклятым? Кто его знает… Сколько себя помню, я ненавидел упырей и верил в Бога. Такими же были и мой отец, и дед, и прадед, и еще не знаю сколько поколений мужчин.

Охота за упырями – штука опасная. Ни один из мужчин нашей семьи не умер своей смертью. И мне такое вряд ли светит. Мой отец погиб пять лет назад, когда мне было двадцать. Его загрыз недобитый упырь. Тогда мы жили в Челябинске, присматривали за кланом Кузнецовых. Да, есть и такой. Их вообще в России десяток – ровно в десять раз больше, чем семей чистильщиков. Спасает нас только то, что упыриные кланы разобщены и никогда не делятся друг с другом информацией.

Это задание должен был выполнять отец. С его-то опытом и подготовкой у него было бы больше шансов. А я так, на подхвате. Но случилось то, что случилось. Мне пришлось перебраться в другой город. И тут пришел приказ из Ордена: отправляться во Владивосток и сделать все для уничтожения Паоло делла Торре.

Это было бы даже забавно, если бы не было так глупо. На моем личном счету числился пяток упырей – причем все так себе, недавно обращенные, да восемь адептов. По правилам Ордена чистильщики тщательно готовятся к убийству упыря. Они всегда выбирают жертву по силам и никогда не оставляют ее недобитой, что позволяет нам выживать.

Но это был особый случай. Во-первых, других чистильщиков в стране все равно нет. СКДВ[22] почти не сотрудничает с Русской православной церковью. Во-вторых, такое везение Ордену выпадает крайне редко. Одним махом уничтожить целый клан! И всего-то нужно было не допустить ритуала исцеления Паоло делла Торре. Конечно, после покушения на него глава семьи утроил меры безопасности. Даже киан-ши с их многочисленностью, любовью к интригам и умением летать не сумели к нему подобраться, чтобы добить. Но все выглядело проще: отследить девчонок, которых наметили в жертвы, и сделать так, чтобы жертвоприношение не состоялось. Магистр дал понять, что допустимы любые меры.

Откуда Ордену стало известно о ритуале? Руджеро, конечно, сообщил. Уж не знаю, как он нашел каналы связи – может, просто написал в Ватикан или что-то вроде этого. Одновременно он слил информацию еще и киан-ши. Вот и началась гонка за несчастной Дашей.

Требований к жертве было так много, что упыри сумели найти всего одну подходящую девчонку. Об этом Руджеро тоже нашел возможность сообщить. Такой расклад был мне на руку. Я поступил в универ. Это было нетрудно, заплатил кому надо, да и все. Вел себя как обычный студент, даже девчонку завел.

Все шло хорошо. Самым простым способом нарушить планы проклятых было покушение на убийство Дениса. Нет любимого – нет счастливой любви. Но этот упырина оказался слишком живучим и шустрым. В последний момент сумел отпрянуть, сгруппироваться, и заточка не дошла до сердца на какой-то сантиметр. Зато теперь проклятый вурдалак стал в глазах Даши страдальцем, а девчонкам ведь только того и надо! Влюбилась она в него по уши, а он получил отличное алиби. Конечно, Руджеро привел его в порядок за считаные часы, и он снова отправился убивать.

Мне оставалось только в нужный момент перехватить Дашку. Убивать я ее не собирался, что бы там ни советовал Магистр. Планировал похитить перед днем ритуала, а потом выпустить, когда положение планет изменится. Тогда Паоло сам бы издох через некоторое время. А там можно было бы разделаться и с Руджеро, пока он был слаб.

Но тут случилось невероятное. Кто-то из наших сдал меня упырям. Такого еще не бывало за всю историю существования Ордена. Орденские чиновники-церковники упоенно делили должности, приворовывали деньги, подставляли друг друга перед начальством, но никогда не сдавали чистильщиков. Ведь именно мы своей шкурой отрабатываем их благосостояние. Не будет нас – не будет и Ордена. Да и вообще… по нашим правилам за такое казнят даже без церковного суда. И закапывают в неосвященной земле как самоубийцу.

И вот какая-то мразь все же рискнула и слила инфу. Видимо, очень много заплатили. Чертов маньяк Дениска расстарался и убил мою девчонку. Ему в удовольствие, а мне подстава. Ну а там пошло-поехало: фальшивые свидетели, купленные менты, следовательша-адепт… Обложили со всех сторон.

Сергея тоже должны были убрать, но позже. Поначалу его берегли, чтобы не причинить горя Даше. Понятно, что страдания лишили бы ее кровь целительной силы.

В общем, мне пришлось срываться с места. Пока я бегал, брат Дашки начал что-то соображать и спрятал ее. Лучше бы он этого не делал. Конечно, ее нашли и похитили. У проклятых везде агенты. Цыгане, например. Некоторые таборы служат упырям – это что-то вроде предназначения, которому они не могут сопротивляться. А может, девчонка сама сообщила Денису, где находится. Она ж влюблена в него была, как кошка.

Моим последним шансом было прорваться в дом делла Торре и убить Дашу. Не вышло, конечно.

Вот так все и случилось. Зачем я оглушил Сергея? А как иначе было его вытащить? Он же собрался Паоло убивать, не меньше. Я вот что подумал: у меня нет наследника. И кто знает, успею ли я обзавестись им? Хотя бы ученика в Орден приведу.

Сначала я собирался предложить ученичество Харитонову. Полгода за ним следил, с того момента как понял: в городе есть еще один охотник – одиночка, который ненавидит упырей так же сильно, как и чистильщики Ордена. Жаль, что он погиб. Сильный был человек. И много еще успел бы сделать, несмотря на возраст. Я видел его дом, когда наблюдал за Харитоновым. Внутри не был, конечно, но даже снаружи крепость впечатляет. Надо будет сообщить Магистру, пусть попробует выкупить, получится отличный штаб.

Из Сергея тоже выйдет хороший чистильщик. Он одинок, ненавидит проклятых и мечтает о мести. Он молодой и сильный, физически подготовленный, умеет обращаться с оружием. Одного у него нет – веры. Но думаю, отец Кирилл из Свято-Троицкого монастыря сумеет помочь ее обрести. Туда я Серегу и отвезу.

А сейчас нужно похоронить Дашу. Неподалеку от Санаторной есть маленькое заброшенное кладбище. Там растут пушистые ели, а весной расцветают ландыши. Там освященная земля. Пусть Даша покоится с миром.

Потом я отвезу Сергея в монастырь. Пусть придет в себя, научится не только ненавидеть, но и верить. Тогда можно будет поговорить о вступлении в Орден и ученичестве. Пройти послушание и принять печать Ван Хельсинга. У всех чистильщиков есть шрам на шее – это доказательство истинности веры и защита от упырей. При посвящении в рыцари послушник должен сам, своими руками прижечь шею раскаленным распятием, а потом залить ожог святой водой. Если вера послушника истинна, рана тут же рубцуется. Кровь чистильщика после наложения печати становится ядовитой для проклятых. Загрызть его упыри, конечно, могут, но и сами после этого сдохнут.

А я пока… а что я? Наверное, где-нибудь осяду и подумаю как следует. Хотя бы в доме Харитонова, там точно никто не достанет. Думаю, с ловушками разберусь. Заодно и присмотрю за собаками. Я слышал однажды, как Харитонов звал их по именам. Не погибать же зверям. Отдохну, попытаюсь вычислить гниду, которая меня сдала. Свяжусь с Магистром, получу новое задание.

Эту партию я проиграл. Но будут еще другие. Я не отступлю, потому что ненависть к проклятым – это моя жизнь. Вера и ненависть – вот что нужно чистильщику.

Все думают, что упыри страшны жаждой крови. Да, есть такое дело. Но это не самое опасное их качество. Они безумны, вот что хуже всего. Все они – чокнутые сукины дети. Мы называем это эффектом искажения. Искаженная душа рано или поздно искажает и разум. Даже самый сильный проклятый, который с десяток веков сохраняет полнейшее хладнокровие и ясность мысли, в конце концов становится сумасшедшим ублюдком. Они как бешеные звери: неизвестно, когда вирус в крови активизируется.

И дети койота, которые мечтают завоевать мир, превратив людей в домашних животных, и дети нетопыря, озабоченные расширением своих охотничьих территорий, и дети гиены, чуть не сожравшие друг друга, и десятки других кланов – все они просто сборища психопатов. Это и делает их особенно опасными. Их логику невозможно просчитать. Сегодня они подчиняются рассудку, завтра – творят совершенно идиотские вещи, причем зачастую без цели, ради развлечения.

При желании проклятые нынче могут обратить все человечество. Ну или почти все. А немногочисленных несогласных просто уничтожить. Ведь теперь упырям даже не нужно прибегать к искушению, давать какие-то обещания – все и так знают, что вампиром быть хорошо. Вампир – это вечная юность, красота, здоровье и богатство. А что цена всей этой благодати – чужая жизнь и кровь, об этом думать не принято. За успех можно заплатить любую цену, этому учат с детства. Как говорится, ничего личного. Тоже эффект искажения. Только если все станут упырями, еды им не будет, поэтому они на такое не пойдут.

Сейчас каждая вторая девчонка мечтает о любви бессмертного красавчика – такого, какими их показывают в многочисленных киносагах. Никому ведь не приходит в голову, что у настоящего голодного упыря тело становится ледяным и шершавым, а изо рта воняет трупятиной. Для того чтобы жить среди людей и не выдать себя запахом, им приходится очень много жрать. А потом медики жалуются, что на станциях переливания не хватает крови.

Секс с упырем? Я вас умоляю! Мужики у них импотенты, а бабы фригидны. Вы как себе представляете – трахаться с мертвяком? Вампиры – нежить, существующая вопреки законам природы, трупы, бродящие по земле по прихоти высших сил.

Любовь? Ну да, они любят вас. Так же как я, к примеру, люблю бифштекс. Но мне никогда не придет в голову на нем жениться. У вампиров атрофированы все позитивные чувства, полностью – эффект искажения. Они не способны любить так, как мы это понимаем. Все элементарно: вы для них только пища. Ваша кровь дает им силу, подобие жизни, длит бессмертное существование. По сути, они просто паразитируют на людях – так же, как глисты. Так что если вам так уж хочется любить паразита, заведите себе аскарид или вшей – это безопаснее.

А все эти изливающиеся с экранов розовые сопли и гламурно-лабудовое дерьмо про вампиров придумали дети койота. У них это называется «идеологическая подготовка к дню Х» и «популяризация образа вампира». Звучит красиво, и только. Не верю я, что человечество так уж тупо позволит себя поработить и превратить в дойных коров. Хотя на многих этот упыриный пиар действует. А знаете почему? Главные роли в фильмах исполняют настоящие вампиры, а они обладают гипнотическим обаянием. Влияет не на всех, но на многих. Как всегда группа риска – подростки и молодежь.

И есть еще одно очень хреновое обстоятельство, делающее вампиров опаснее. Они завидуют нам. Потому что у них никогда не будет того, что есть у людей, – остроты ощущений, способности чувствовать. Бесконечная жизнь в сером, скучном, безвкусном мирке – как по-вашему, приятно? Может, они еще поэтому сходят с ума. И уж точно поэтому очень многое упыри творят из мести людям. Ненависть, пожалуй, одна из немногих доступных им эмоций.

Такой вот портрет получился. Дохлые, но бессмертные паразиты с разжижением мозга, ненавидящие людей и играющие с ними ради мести и собственного развлечения. Да, они именно такие, вампиры.

Вот поэтому мы и будем уничтожать их, пока можем. Кто-то должен убирать эту грязь вокруг вас. Заниматься чисткой. Правда, на всех чистильщиков не хватит, так что они будут продолжать развлекаться.

Как от них защититься? Только верой. Для начала поверьте хотя бы в то, что они существуют. Они среди вас. Они не такие, как вы. И они могут напасть в любой момент.

Первое правило чистильщика: проклятые всегда рядом.

Владивосток

Август 2010 – январь 2011

Примечания

1

Ф р а – обращение к священнослужителю (ит.).

2

Ф и з и к – так в средневековой Европе называли врачей.

3

Ф л е г м а – согласно средневековой медицине, одна из жидкостей человеческого тела.

4

К а м и з а – нижняя рубаха-туника.

5

Ты!.. Ты меня! (Слова из песни «Du hast» группы «Rammstein»).

6

Слова из песни «Там, высоко…» группы «Ария».

7

Да пребудет с тобою благословение Божье: Отца, Сына и Духа Святого. Аминь (лат.).

8

К о т т а – верхняя мужская туника, безрукавная либо с широкими короткими рукавами. Для знати обычно шилась из дорогих тканей ярких цветов. Надевалась на камизу и обязательно подпоясывалась.

9

Ш о с с ы – туго облегающие ногу штаны из сукна.

10

Б л и о – средневековая верхняя одежда, типа кафтана.

11

С точки зрения современного человека такое разнообразие цветов выглядит безвкусицей. Но в Средневековье окрашенные ткани могли себе позволить лишь богатые и знатные люди, так что наряд Паоло говорил о его высоком положении в обществе.

12

«О таинствах» (лат.). Название одного из самых известных трудов святого Амвросия.

13

Ритуал, устраиваемый знаменитым флорентийским проповедником-иезуитом, фанатиком Джироламо Савонаролой. На таких кострах сжигались «суеты и анафемы» – светские и научные книги, картины, украшения, наряды, духи. Савонарола был сторонником аскетического образа жизни, считая все, что отвлекало людей от молитвы, «суетами и анафемами». Он был талантливым проповедником, имел огромную власть над людьми, и с 1494 по 1498 год был фактическим правителем Флоренции. В 1498 году был отлучен папой римским от церкви, а затем предан пыткам и казнен.

14

Не спрашивай. Прости (цыганск.).

15

Спаси, спаси, Сара Кали (цыганск.).

16

Д и о н и с (в римской и других культурах Вакх, Бахус) – в греческой мифологии бог виноделия, вдохновения, религиозного экстаза, воплощение природной страсти и желания. Культ Диониса-Вакха был экстатичным, сопровождался неистовыми танцами, захватывающей музыкой, неумеренным пьянством, а иногда оргиями.

17

Этой молитвой на латыни заклинают бесов экзорцисты.

18

Здесь и далее: «О ты, ослепительный свет и горящий камень успокоения! Раскрывающий славу Сатаны до самого центра земли, в ком живут великие секреты истины; именуемый в твоем царстве «силой через радость» и неизмеримый. Будь для меня окном успокоения. Покажись же! Открой тайны своего сотворения! Будь ко мне благосклонен, ибо я такой же, как ты, – истинный почитатель высочайшего и несравненного Короля Ада!» – заклинание вызова Сатаны на енохианском – легендарном древнем языке черной магии. Пытаться воспроизвести вслух бесполезно, так как в настоящее время правила произношения утрачены.

19

Э р л и т о у – самая ранняя бронзовая культура древнейшего Китая, относится к XXIV–XV вв. до н. э.

20

П о д л ю к а – на китайских базарах продавцы действительно часто так обращаются к покупательницам. Они хотят сказать «подруга», но многие женщины почему-то обижаются.

21

Д е т и к о й о т а – многочисленный и сильный вампирский клан, живущий в США.

22

С в я щ е н н а я к о н г р е г а ц и я д о к т р и н ы в е р ы (СКДВ) – она же бывшая Священная конгрегация священной канцелярии, она же бывшая Святая инквизиция.

Content

Диана Удовиченко
Эффект искажения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания