Анита Шрив

Прикосновение

2002

Уитни, Кэтрин, Алли, Молли и Крису посвящается

Три часа, мертвое время. Едва слышное поскрипывание песка под босыми ногами, ступающими подоскам пола. Мокрые полотенца, развешанные на спинках кроватей и на перилах веранды. Налетевший порыв ветра громко хлопает дверью, и кто-то неподалеку издает вполне предсказуемый возглас удивления. Юго-западный ветер, явление необычное даже для августа, наполняет удушающе горячим воздухом многочисленные комнаты летнего дома. Одна надежда на восточный ветер со стороны океана, и время от времени кто-нибудь да произносит вслух: «Хоть бы подул восточный ветер».

Утренняя энергия растрачена на быструю ходьбу вдоль пляжа и занятия математикой, интенсивное чтение и вялый теннис. И даже на непродолжительную поездку в выставочный зал в Портсмуте, чтобы посмотреть на «ауди кваттро». Сидни слышала, что осенью миссис Эдвардс понадобится новая машина.

В доме гости, которые требуют внимания. Конечно, предпочтительнее иметь инициативных гостей, вносящих свежую струю, совсем как восточный ветер. Но Сидни это не касается. После обеда она свободна. За исключением нескольких часов частных уроков, за которые она получает неправдоподобно раздутую оплату, все ее время свободно, и это приводит ее в замешательство.

Она переодевается в черный купальник. Нижние кромки растянулись и болтаются вокруг ног. Ей двадцать девять лет, и она в довольно неплохой форме. У нее волосы цвета… ей так и не удалось придумать название. Она не блондинка и не брюнетка. Ее полупрозрачные волосы обесцвечиваются к январю и оживают в августе, когда в них светятся золотые блики.

Сидни дважды выходила замуж. Один раз она развелась, а второй — овдовела. Все, кто об этом слышит впервые, удивляются, как будто это самое интересное, что есть в Сидни.

На веранде горшки с красной геранью искусно расположены на фоне синей воды и дюн с ярко-зеленой травой. Естественным подобное сочетание не назовешь, в природе эти оттенки вместе не встречаются.

Острые как нож травинки пронзают доски настила. Душистый горошек возвышается среди высокой травы справа и слева от дорожки. Непрошеные кулачки чертополоха упрямо пробиваются сквозь песок. На небольшой платформе в конце настила расположились два адирондакских стула, из которых трудно выбираться, а за ними лежит выгоревший на солнце зонтик. Две ржавые и неописуемо тяжелые железные подставки для зонтиков торчат в углу и, похоже, намертво срослись с настилом.

Деревянная лестница без перил ведет налево, к пляжу в форме полумесяца, каменистый берег остается справа. Сидни бежит по горячему песку к кромке воды. Прибой спешит ей навстречу чередой катящихся друг за другом волн. Закрыв глаза, она ощущает на лице мелкие брызги. Она внутренне готовится прыгнуть в холодную воду. Мистер Эдвардс любит повторять, что это проясняет голову лучше электрошоковой терапии.

Тиски ледяной воды, рой белых пузырьков. Жжение соли в пазухах носа, когда Сидни выныривает. Она становится на дно и спотыкается, опять становится и отряхивается, как это делают собаки. Сидни обхватывает себя руками и расслабляется, только когда чувствует, что ее ноги начинают неметь. Она ныряет еще раз. Вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, она переворачивается на спину и позволяет волнам, гораздо более сильным и высоким, чем они казались с берега, качать ее, поднимая на гребне и опуская вниз. Сидни — плавучий обломок кораблекрушения, одушевленный шокирующе холодной водой.

Океанские волны качают ее и набивают песком ее купальник. В детстве, когда Сидни снимала купальник, она неизменно находила в нем целые пригоршни песка. Она погружается в воду, чтобы смыть с живота крапчатые комья, но видит приближающуюся высокую волну. Сидни встает, поворачивается к ней спиной и прыгает на гребень. Самое сложное — поймать гребень. С вытянутыми вперед руками и закрытыми глазами она пулей несется сквозь белую пену. Затем оказывается на дне и оцарапывает обнаженное бедро.

Сидни на четвереньках выбирается на берег. Отползающие волны выгребают песок из-под ее коленей. Волна, к встрече с которой она не готова, обрушивается на ее спину и шею. Сидни пытается отбросить с лица спутанные волосы, вытереть мокрые глаза. На пляже она видит очертания, которых там прежде не было: загорелая грудь, расплывчатое красное пятно. Мужчина в плавках широко распахнул перед ней ярко-розовую ткань.

— Меня послали за тобой с полотенцем. Ты ведь Сидни, верно?

Было бы очень странно, если бы он ошибался. На тысячу ярдов пляжа в воде, кроме нее, никого нет.

* * *

Мебель в доме белая. Идея хороша теоретически, но не на практике. Чехлы на двух диванах отмечены слабыми разводами и застиранными пятнами. На них нацеплялись катышки с темно-синего шерстяного свитера. Мелкий песок долго царапал гладкую поверхность кленового пола, и теперь пол выглядит так, как будто его драили металлической мочалкой.

На лестнице, ведущей в подвал, стоит корзина: сплетенное из ивовых прутьев хранилище для предметов, которые не являются частью интерьера, но могут пригодиться. Сверкающий фиолетовый поводок. Неоново-розовый блокнот с отрывными страницами. Люминесцентно-оранжевый спасательный жилет. Практичность и спорт, пестрящие неестественными оттенками.

Хотя, глядя на миссис Эдвардс, можно предположить, что она обитает в этом доме много десятилетий (или даже поколений — уже сложились семейные традиции, часто произносятся фразы, начинающиеся словами «а помнишь?..», полно старых банок для консервирования, набитых морской галькой и используемых в качестве ограничителей для дверей), на самом деле они приобрели его только в девяносто седьмом году. До этого, доверительно поведал Сидни мистер Эдвардс, они просто снимали какой-нибудь из близлежащих коттеджей. В отличие от своей жены он не похож на человека, способного солгать.

Сидни пользуется той же ванной, что и гости — супружеская пара из Нью-Йорка, прибывшая сюда в погоне за антиквариатом. Утром умывальник весь в голубых кляксах зубной пасты, а зеркало в розовых пятнах тонального крема и помады. Из-за кранов торчат использованные салфетки. Прежде чем умыться, Сидни привычно моет умывальник полотенцем для рук. На обратном пути она запихивает его в стоящую в коридоре бельевую корзину.

Сидни сразу поняла, что восемнадцатилетняя дочь Эдвардсов Джули не блещет способностями и никакое количество частных уроков не сделает ее гордостью выпускного класса, как бы сильно на это ни рассчитывала миссис Эдвардс. Сидни уверена, что последний год окончательно сломает девушку. Миссис Эдвардс со знанием дела рассуждает о Маунт Холиок и Свортморе[1]. В крайнем случае, о Скидморе. Сидни только удивленно моргает. Джули покладистая, старательная и сногсшибательно красивая, с гладкой розовой кожей и синими как море глазами. Сидни понимает, что эта девушка, которая готова заниматься целыми днями, разочарует свою мать и разобьет сердце отца. Последнее не потому, что она не поступит в один из колледжей, о которых так хорошо проинформирована миссис Эдвардс, а потому, что, несмотря на все свои усилия, потерпит неудачу.

Соляная корка пересекает по диагонали все окна в доме, как будто на стекла плеснули морской водой. Окна, выходящие на океан, приходится мыть два раза в неделю, чтобы неописуемо красивым видом можно было любоваться не только снаружи.

Сидни иногда чувствует, что ее присутствие нарушило равновесие в семье. Она старается помогать, когда в ее помощи нуждаются, ограничиваясь молчаливым присутствием во всех остальных случаях.

Братья будут спать в комнате, именуемой «спальней мальчиков». Комната Джули выходит окнами на океан. Окна спальни мистера и миссис Эдвардс смотрят на болота. Гостей, как и Сидни, поселили в комнате с двумя односпальными кроватями.

Мистер и миссис Эдвардс предложили Сидни обращаться к ним по имени. Однако когда она пытается произнести «Анна» или «Марк», эти слова застревают у нее в горле. Она находит другие способы упомянуть супругов, говоря «ваш муж», «он» или «твой папа».

Первый муж Сидни был летчиком-акробатом. Он пролетал между деревьями на скорости двести пятьдесят миль в час и исполнял фигуры высшего пилотажа над площадками длиной в милю. Случись ему зацепиться за какие-нибудь ворота или на мгновение потерять ориентацию от перегрузок, он рухнул бы на землю и разбился. Когда Сидни бывала свободна, она сопровождала Эндрю на выступления — в Эдинбург, Вену и Сан-Франциско — и наблюдала за тем, как он вращает самолет в воздухе со скоростью четыреста двадцать градусов в секунду. На всех авиашоу Эндрю был звездой и раздавал автографы. Он был одет в огнеупорный костюм и гермошлем, а на спине у него был прикреплен парашют, как будто парашют мог пригодиться ему в тридцати футах над землей. В течение года воздушные шоу казались Сидни экзотическим и волнующим зрелищем. На втором году она начала бояться. Рассматривая перспективы третьего года и возможное рождение ребенка, она представила себе, как Эндрю гибнет, охваченный огнем, и сказала: хватит. Ее авиатор, похоже, был искренне опечален крушением своего брака, однако оказался не готов пожертвовать ради него полетами.

Со вторым мужем Сидни познакомилась, когда ей было двадцать шесть лет. Ее правая покрышка лопнула на центральной магистрали Массачусетса, и Сидни вынуждена была остановиться у обочины. Минуту спустя кто-то врезался сзади в ее «хонду сивик». Сидни стояла в это время возле автомобиля и смотрела на шину. Поэтому ее сбила и протащила по дороге ее собственная машина.

Дэниелу Фелдману, дежурившему в отделении неотложной помощи больницы Ньютон-Уэллесли, пришлось срезать с Сидни одежду. Он пожурил ее за остановку на мосту, а через неделю повел обедать в один из лучших ресторанов Бостона.

Через восемь месяцев после свадьбы у Дэниела, проходившего интернатуру в клинике Бет Израэль, в мозгу лопнул сосуд. Сидни узнала об этом по телефону. Новость оглушила и ошеломила ее.

Большинство знакомых Сидни считаются с ее чувствами и не указывают ей на жестокую иронию судьбы. Она развелась с одним мужчиной, потому что боялась, что он погибнет, только для того, чтобы выйти замуж за другого, который работал и умер именно там, где его должны были спасти. Но она видит, что мистер Эдвардс жаждет обсудить это с ней. Несмотря на доброту и приветливость, он не может удержаться и, в конце концов, затрагивает эту тему.

— А авиатор все еще летает? — спрашивает он, когда они моют посуду. — Так ты говоришь, твой второй муж был интерном в Бет Израэль?

Миссис Эдвардс, напротив, не боится бесцеремонных вопросов.

— Ты еврейка? — поинтересовалась она, показывая Сидни ее комнату.

Сидни было не вполне ясно, какой ответ устроил бы миссис Эдвардс больше. Еврейка — не так скучно. Не еврейка — более приемлемо.

Врач был евреем. Авиатор им не был.

Сидни и еврейка, и нет. Ее отец еврей, она унаследовала от него скулы. От матери, посещавшей унитарианскую церковь, ей достались синие глаза. Даже волосы Сидни напоминают ей и об отце, и о матери — своенравные кудри неопределенного цвета. До развода родителей Сидни успела отпраздновать свое еврейское совершеннолетие. Но на протяжении юношеских лет из нее рьяно делали протестантку англосаксонского происхождения. Она относится к этим периодам своей жизни как к детским воспоминаниям, не имеющим никакого отношения к ее нынешней жизни. Ни одна из религий не пригодилась ей, когда она переживала развод и смерть.

Почти как парашют на высоте тридцать футов.

Прошлым летом Сидни ездила на неделю к родителям Дэниела в Труро. Это был эксперимент. Миссис Фелдман, которую Сидни в течение краткого промежутка времени называла мамой, казалось, что присутствие невестки станет ей утешением. На деле же оно возымело обратный эффект. Один ее вид вызывал у миссис Фелдман приступы безудержных рыданий.

Еще долго после смерти Дэниела мать Сидни отказывалась поверить в этот факт, вынуждая дочь снова и снова повторять, что Дэниел умер от аневризма головного мозга.

— Как же так? — продолжала спрашивать мать.

Отец Сидни приехал на похороны поездом из Нью-Йорка. Он был одет в темно-серый спортивного покроя плащ. Во время службы он надел ермолку и, что было удивительнее всего, плакал. Позднее, за обедом, он попытался ободрить дочь.

— Я привык считать, что ты никогда не унываешь, — сообщил он ей, поглощая бифштекс и печеный картофель.

Двойной удар — развод с Эндрю и смерть Дэниела — погрузил Сидни в состояние эмоционального паралича. Она оказалась не в состоянии окончить свою диссертацию по подростковой психологии и вынуждена была покинуть университет Брандайза[2]. С тех пор она перебивалась временными заработками, устраиваясь на работу с помощью родителей и друзей. Некоторые профессии были до смешного просты, другие были для нее темным лесом. Секретарь отделения микробиологии в Гарвардском медицинском университете (до смешного просто). Ассистент арт-директора в художественной галерее на Ньюбери-стрит (темный лес). Она была рада возможности менять место работы и постепенно приходить в себя, но в последнее время стала все чаще задавать себе вопрос, не подходит ли к концу этот странный и непродуктивный период ее жизни.

— Ты, должно быть, репетитор.

— А ты…

— Бен. А вон там, на веранде, Джефф.

— Спасибо за полотенце.

— А ты классно катаешься на волнах.

Сидни обнаружила, что ей больше нравилось горевать. Тоскуя по Дэниелу, она чувствовала, что они по-прежнему близки. Но с каждым днем он все больше отдаляется от нее. Теперь она думает о нем скорее как об утраченной возможности, чем как о мужчине. Она забыла его дыхание, его крепкое тело.

— Значит, ты прочитала объявление?

— Да.

Сидни заворачивается в розовое, как жевательная резинка, полотенце. Она видит, как вдалеке, на веранде, еще один мужчина встает со стула. Он кладет руки на перила.

— Ты учитель?

— Нет. Я вообще не знаю, кто я сейчас.

— Неужели?

Сидни не может понять его тон. Пренебрежительный? Разочарованный? Заинтригованный?

Кажется, у него более светлые волосы, и сам он тоньше. Мужчина по имени Джефф начинает спускаться по лестнице, ведущей к деревянному настилу, и на несколько секунд исчезает из поля зрения. Когда он появляется на площадке в конце настила, Сидни видит, что он одет в плавки и темно-синюю тенниску.

Джефф ожидает их наверху. Сидни сперва здоровается с его ступнями (в поношенных спортивных туфлях), потом с ногами (слегка загорелыми и покрытыми золотистыми волосками) и, наконец, с вылинявшими плавками (сероватыми с фиолетовыми разводами: видимо, изначально они были темно-синими, но затем попали в стирку с отбеливателем). Джефф делает шаг назад, чтобы Сидни и Бен смогли подняться на верхнюю ступеньку. Следует неловкое знакомство на ограниченном пространстве. Из носа Сидни начинает течь соленая вода. Она пожимает Джеффу руку. Должно быть, ее рука кажется ему ледяной.

— Мы о тебе наслышаны, — произносит Джефф.

Сидни разочарована. Она ожидала большего.

У Джеффа открытое лицо, взгляд зеленых глаз спокоен и простодушен. Сидни думает, что мужчина его возраста не может быть простодушным, но он выглядит именно так. Собака по кличке Тулл (сокращение от Катулл?) трусит к ним по настилу и располагается непосредственно под рукой Джеффа. Это подтверждает первое впечатление Сидни. Животные никогда не ошибаются.

— Привет, — говорит Джефф, наклоняется к золотистому ретриверу и ласково ерошит его шерсть.

Мистер и миссис Эдвардс вместе с Джули целостным ядром появляются на веранде. Бен обнимает Джули и раскачивается с ней из стороны в сторону. На тиковом столике шесть стаканов чая со льдом. Джефф берет один стакан и, улыбаясь, подает его Сидни. У него, как и у его брата с сестрой, необычайно ровные зубы, на которые, похоже, потрачена не одна тысяча.

У Сидни, которую мать зачастую забывала отправить даже на профилактический осмотр, улыбка далека от идеальной, и ее особая примета — выступающий «глазной» зуб.

У Бена, как и у матери, карие глаза. Совершенно очевидно, что Джефф пошел в отца.

Сидни прислоняется к перилам и плотнее заворачивается в полотенце. Наверное, после соленой воды у нее на голове жуткая прическа из горгонообразных дредов.

Миссис Эдвардс, которая казалась Сидни холодной, в присутствии сыновей оживает. Она предъявляет на них родительские права: ни секунды не стоит на месте, часто к ним прикасается, ожидает, что и они в ответ будут касаться ее. Она хочет выглядеть идеальной матерью. Хотя нет. Сидни приходит к выводу, что миссис Эдвардс хочет, чтобы Сидни поняла: больше всего ее сыновья любят свою маму.

Сидни известно о братьях следующее. Бену тридцать пять лет. Он работает в Бостоне в корпорации, занимающейся недвижимостью. Джеффу тридцать один, он профессор политологии в МТИ[3]. Сидни не удивилась бы, если бы эта информация еще раз прозвучала на крыльце, но в присутствии сыновей миссис Эдвардс демонстрирует несвойственную ей сдержанность.

Миссис Эдвардс одета в юбку-брюки и белую тенниску, которая оставляет на виду неподатливый валик между талией и грудью. Сидни порекомендовала бы ей носить строгие белые рубашки навыпуск и брюки подлиннее. Но ее мнение никого не интересует. Мистер Эдвардс одевается как человек, который никогда не думает о своей одежде: мешковатые брюки цвета хаки и свободные тенниски, сползающие с плеч. Иногда он прижимает ладони к животу, придатком висящим на его высокой фигуре, и сокрушается из-за пончика, съеденного за завтраком, или куска кокосового торта, который он позволил себе за обедом. Но чувствуется, что эти лакомства доставили ему удовольствие и что он не из тех людей, которые отрекаются от маленьких радостей жизни в угоду тщеславию. В отличие от миссис Эдвардс. Она скрупулезно подсчитывает углеводы, но вгоняет себя в могилу яйцами, мясом и сырами, которые ест без ограничений. Даже лоснящееся и клейкое на вид низкокалорийное мороженое, которым она лакомится по вечерам, похоже, доставляет молекулы холестерола непосредственно в ее кровоток.

Миссис Эдвардс подстригает свои светлые волосы ниже линии подбородка и часто собирает их с помощью бананообразного зажима на затылке. Теоретически это должно быть ей к лицу, но на самом деле лишь подчеркивает квадратную форму ее челюсти и полдюйма отросших седых корней. Сидни порекомендовала бы ей сделать стрижку, одновременно упомянув и строгие белые рубашки… ах да, это тоже не входит в перечень ее служебных обязанностей.

Джефф прислоняется к перилам крыльца в нескольких футах от Сидни. Его худощавое тело с впалым животом кажется обнаженным, в то время как обнаженный торс Бена выглядит полностью одетым.

Разговор идет о дорожных пошлинах в Нью-Хэмптоне, кто-то лениво шутит о необходимости прибегнуть к акциям гражданского неповиновения, чтобы заставить власти штата ввести электронную пропускную систему на дорогах. Например, семь водителей могли бы заехать в кабины для уплаты пошлины, припарковать машины и уехать. Бен выпускает Джули из объятий и берет стакан чая со льдом. Он осушает его одним глотком, кубики льда падают ему на верхнюю губу. Его двигатель работает на более высоких оборотах, чем у брата. Похоже, Бену не сидится на месте. Он сплетает пальцы на затылке, отводит назад локти и спрашивает у отца, как обстоят дела с гольфом.

— Плохо и еще хуже, — отвечает мистер Эдвардс, хотя ему никто не верит. Самоуничижение — отличительная черта кроткого главы семейства.

Миссис Эдвардс задают вопросы о гостях, отправившихся на поиски антиквариата в Портсмут. Утром мужчинам понадобится четвертый партнер для гольфа.

Братья обсуждают обед. Видимо, всех ожидают омары и фруктовый торт. Это первый визит Джеффа и Бена с тех пор, как Сидни приехала сюда в начале июля. Собственно, это их первый визит с середины июня. Работа и другие обязательства стояли между ними и летним домом. Но ситуация вскоре будет исправлена, обещает Бен. В следующий раз они приедут на целую неделю. Глаза миссис Эдвардс то сужаются, то расширяются. Видно, что она планирует обеды, считает салфетки и скатерти.

Джефф охотно смеется, но Сидни обращает внимание на то, что он стоит, скрестив на груди руки. Интересно, о чем он думает, когда не слушает собеседника? Об анализе экономических последствий смены режима в Судане? Или вычисляет сложные алгоритмы, включающие террористов и относительную цену на нефть?

Сидни нетрудно представить Бена на работе. Без пиджака, но в галстуке, он невозмутим и привлекателен: серьезные темные глаза, легкая улыбка. Возможно, на работе он держится так же, как и дома: сплетает пальцы на затылке, отводит назад локти.

Ядро пьет чай, позвякивая кубиками льда. Упоминаются Стюарты и пара по фамилии Моррисон. Обсуждается возможность плавания в Глостер и обратно. Сидни кажется, что она пытается восстановить историю семьи по тексту, в котором половина ключевых предложений зачеркнута, а оставшиеся относятся к главе, которую она еще не читала. В субботу приезжает женщина по имени Виктория. Постепенно Сидни начинает понимать, что на выходные в доме соберется целая толпа.

Со стороны пляжа к дому приближается странная пара. Они тычут пальцами. Может быть, они пришли пешком с общественной парковки на противоположном конце полумесяца? Сидни абсолютно точно знает, о чем они говорят. «Помнишь крушение самолета компании “Вижен”? В Ирландии?»

Интересно, не раздражает ли мистера и миссис Эдвардс подобная популярность? Ведь они купили дом у вдовы пилота, по вине которого произошло крушение. Наверное, дом достался им почти даром.

Бен потирает руки.

— Тебя уже возили на обзорную экскурсию?

— Куда? — теряется Сидни.

— Мы выйдем из бухты, обогнем мыс. Мне сказали, что ты еще не каталась на яхте.

— Не каталась.

Бен оборачивается к сестре, которая стоит рядом с отцом.

— Джули, поплывешь с нами?

Никого не удивляет, что девушка отвечает «нет». Всем хорошо известно, что она боится воды.

— Джули будет помогать мне с розами, — говорит мистер Эдвардс.

Появляются джемпер и сухое полотенце. Возле задней двери Сидни находит свои кроссовки.

Оба брата и Сидни забираются в «ленд ровер» Бена. Сидни садится впереди. Джефф задает ей вопросы, на которые нетрудно отвечать.

— Что ты изучала в Брандайзе?

— Эмоциональное и половое развитие девочек-подростков.

— Здорово! — улыбается Бен.

Братьев наверняка обо всем проинформировали, но ни один из них не упоминает ни об авиаторе, ни о враче.

Бен едет по песчаной дороге в центр пляжного сообщества, которое недостаточно велико, чтобы называться деревней. Здесь расположены пруд с омарами и магазин. Прихватив спасательные жилеты, троица направляется по усыпанной гравием дорожке к деревянному пирсу. Джефф беседует с парнем в шортах и футболке, который пожимает ему руку и улыбается. Сидни, братья Эдвардс и парень садятся в лодку и пересекают бухту. Их доставляют на «Бостонский китобой».

Оказавшись на борту, Сидни немедленно садится на ящик для наживки. Бен становится к штурвалу, а Джефф располагается рядом с Сидни, положив руку на поручень. С глухим ворчанием двигатель оживает, и ее лицо тут же овевает бриз. Она надевает джемпер, который полностью закрывает купальник, но не ноги. Теперь Сидни чувствует себя более обнаженной, чем в одном купальнике.

«Китобой» борется с приливом, и какое-то мгновение кажется, что яхта замерла на месте. Бен говорит, что они выбрали неподходящее время. Но Сидни нравится это подвешенное состояние: вода напирает, двигатель сопротивляется. Она думает о чайках за окном. Об авиаторе во время преднамеренной остановки в воздухе.

Ограниченная площадь на яхте способствует возникновению интимной обстановки. Несколько мгновений лицо Сидни находится в нескольких сантиметрах от обнаженного бедра Джеффа. Если бы они были любовниками, она бы наклонилась вперед и поцеловала его. И это было бы воспринято как нечто само собой разумеющееся.

Со стороны Сидни это просто предположение, а вовсе не желание. Но тут ей приходит в голову, что еще месяц назад она была неспособна на подобные мысли.

Пока они пересекают бухту, Бен любезно показывает на выстроившиеся вдоль берега массивные коттеджи и рассказывает историю каждого. «Китобой» огибает мыс и плывет параллельно длинному пляжу. Джефф указывает на коттедж их семьи в конце пляжа. Сидни перебирает в уме поездку на машине, прогулку к доку, переезд на яхту, борьбу с приливом и плавание вдоль пляжа. Ей кажется, что это очень сложный способ преодоления небольших расстояний.

— Чья девушка приезжает на выходные? — спрашивает она. Двигатель выключен, яхту слегка покачивает на волнах.

— Моя, — отвечает Джефф.

Вечером за обеденным столом восемь человек. Мистер и миссис Эдвардс сидят во главе орехового стола, сделанного мистером Эдвардсом. Овальная поверхность отполирована до блеска, скошенная кромка неровная, как будто инструмент время от времени выскальзывал из его рук. Сидни принципиально садится рядом с Джули. В подобной принципиальности не возникало необходимости, пока в столовую спускалось не более пяти человек. Но в присутствии братьев и гостей, с триумфом вернувшихся из Портсмута, не говоря уже о необходимости иметь дело со всевозможными штуковинами — неотъемлемыми элементами обеда с омарами, нагрудниками и прочим, Джули, похоже, немного растеряна и не уверена в себе.

— Я сделала математику, — доверительно сообщает она.

«Да ну ее, эту математику», — хочется сказать Сидни.

— Хорошо, — вместо этого произносит она одобрительно учительским голосом. — Очень хорошо, Джули.

— У меня на сегодня не осталось уроков, — продолжает девушка и запинается, — то есть я хочу сказать, я могла бы…

— Нет, — говорит Сидни, — не сегодня. Сегодня особенный вечер.

— Правда?

— Приехали твои братья.

Джули улыбается, переводя взгляд с Бена на Джеффа. Она сияет, но это не радость собственника.

Сразу же после приезда Сидни почувствовала, что, возможно, от нее ожидают (за изрядную оплату) большего внимания к Джули, чем необходимо для уроков. Сидни не против. Они с Джули вместе гуляют вдоль пляжа. Девушка собирает красивые камешки и отполированные стеклышки, демонстрируя незаурядную наблюдательность. В этом она значительно превосходит Сидни, которая зачастую видит камешек, только когда Джули уже за ним нагибается. Утром Джули нашла большой кусок аметиста, на котором можно было различить два круга. В верхней части внутреннего круга виднелась метка стеклодува.

Гости, Венди и Арт, одеты слишком хорошо для обеда с омарами. На розовом оксфордском манжете Арта уже красуются белые мясистые волокна.

Бен с наслаждением атакует своего омара. Джефф пальцами отламывает мягкие клешни и ест сладкую мякоть без масла. Миссис Эдвардс даже самые крошечные кусочки купает в желтой жидкости. В масле нет углеводов.

Ни Венди, ни Арт во время обеда не обращаются к Сидни, установив сразу по прибытии, что она находится в доме ради Джули. Лет сто назад они отнесли бы ее к разряду прислуги. На плечи Венди небрежно наброшен шоколадно-коричневый свитер от Армани. Рукава связаны и болтаются спереди. Сидни знает, что свитер от Армани, потому что так написано на ярлычке, который торчит у Венди на шее.

Через открытую дверь доносится шум прибоя, удивительно громогласного для такого жаркого вечера. Несмотря на распахнутые окна, в столовой нечем дышать. Сидни хочется на пляж. Ей хочется погрузиться в воду и поплыть.

Три или четыре раза в жизни Сидни по-настоящему наслаждалась омаром. Каждый такой обед был скорее праздником, чем приемом пищи. Сегодня, однако, изысканная еда оставляет ее равнодушной. Она разламывает клешни, вилкой вынимает из них мясо. Жара похитила у нее аппетит.

Во время обеда Сидни обращает внимание на то, что Бен все время рядом, в то время как Джефф, похоже, постоянно отсутствует. Совершенно ясно, что Бен — гурман, а Джеффу как будто безразлично, что он ест. Манеры Бена безупречны, все его внимание направлено на гостей, которые пространно рассказывают о какой-то лампе, сделанной из старинного клаксона и за бесценок приобретенной ими в Портсмуте. Джефф наклоняется к отцу и что-то шепчет ему на ухо. До Сидни доносятся слова «ставни» и «помочь тебе с этим».

— Мы просто влюбились в Портсмут, — говорит Венди. — Все эти кофейни и маленькие бутики.

— Толпа, — говорит Арт.

— Этот город преобразился в восьмидесятые, — замечает мистер Эдвардс. — До этого он мог похвастаться разве что верфями и грубостью нравов.

— Мы обедали на набережной, — говорит Венди. — Арт заказал чаудер[4], а я жареных каламари[5].

— Почти невозможно припарковаться, — добавляет Арт.

— А потом мы гуляли по главной улице, и в одной из витрин я увидела эту лампу.

— Вы обязательно должны нам ее показать, — говорит мистер Эдвардс.

— Она упакована, — говорит Арт.

— Из Портсмута на пароме можно добраться до островов Шолс, — делится информацией Бен.

— Может, завтра так и сделаем? — произносит Венди в пространство.

— Так какие у тебя планы, Джефф? — спрашивает Арт, вытирая губы огромным бумажным полотенцем.

Джефф удивленно приподнимает светлую бровь.

— Преподавание, — дружелюбно отвечает он. — Осенью. А сейчас — научная работа.

— Преподавание чего? Что именно ты преподаешь?

— Постколониальная Восточная Африка, — говорит Джефф. — Геноцид в двадцатом веке.

— А почему не Ближний Восток? И не борьба с терроризмом?

Сверху Арт лысый, а во всех остальных местах волосатый. Из расстегнутого ворота его рубашки наружу рвутся пучки курчавых волос. Сидни пытается установить связь между этим человеком и мистером Эдвардсом. Ей это не удается. Она делает вывод, что друзьями здесь являются миссис Эдвардс и Венди. Похоже, запланированный на утро визит в Эмпорию, на местный блошиный рынок, обеим вскружил голову.

— Все мои бокалы оттуда, — говорит миссис Эдвардс, поднимая бокал на высокой ножке. — Я никогда не плачу больше двух долларов за один предмет.

Сидни тоже поднимает свой бокал и любуется тонкой ручной работой. Интересно, сколько лет этим бокалам и кому они раньше принадлежали?

— Он всех нас погубит, — с чувством произносит мистер Эдвардс. Из предыдущих разговоров Сидни знает, что он имеет в виду президента Соединенных Штатов.

Вскоре после приезда Сидни узнала, что мистер Эдвардс изменил своим прежним политическим пристрастиям и что его обращение произошло во время борьбы, развернувшейся за президентское кресло. Похоже, миссис Эдвардс в предвкушении приезда сыновей каждый раз заново формирует и оформляет свои политические взгляды.

— Он нас отбросил на два века назад! — Сидни удивляет горячность мистера Эдвардса. — Два века!

По подсчетам Сидни они оказались в 1802 году. Она слаба в истории. А что, тогда было очень плохо?

— Ты думаешь, его могут переизбрать? — Арт встревожен.

Вилкой для омаров мистер Эдвардс пронзает воздух в направлении пакета из вощеной бумаги, в котором были доставлены уже готовые омары.

— Я бы проголосовал даже за вон тот (штрык) бумажный (штрык) пакет (штрык), если бы полагал, что это поможет нам от него избавиться.

Вспышки гнева у мистера Эдвардса случаются крайне редко. Поэтому все присутствующие почтительно молчат. Тишина, похоже, раздражает миссис Эдвардс, которая роняет металлические щипцы для омаров в глубокую жестяную миску, производя оглушительный грохот.

— Хлеба? — Сидни берет корзинку с хлебом и протягивает ее хозяйке.

Миссис Эдвардс молча смотрит на нее. Она не ест хлеба.

Издали доносится отчетливый, но тихий рокот.

— Фейерверк! — радуется Джули.

— Сегодня ночью будет сильный шторм, — доводит до сведения присутствующих Арт.

— Хорошо, — кивает мистер Эдвардс. — Это освежит воздух.

«Как будто воздух дурно пахнет», — думает Сидни.

(Сидни внезапно настигает запах Трои. Ей восемь или девять лет. Сверху, из комнаты ее бабушки, доносится запах лука. Он смешивается с выхлопными газами. Старая обивка пропитана сигаретным дымом. Отец курит «Мальборо», мать — «Вирджиния слимс». Иногда, вернувшись из школы, Сидни находит зажженные сигареты в пепельницах в ванной, возле кухонной раковины и в спальне родителей, где мать сидит за швейной машинкой. Она шьет дамские сумочки из шелка и хлопка неестественно ярких цветов, которые никогда не встречаются в природе. Ярко-розовые и темно-бирюзовые, ядовито-желтые и неоново-оранжевые сумочки. Мама тянется за сигаретой, одновременно здороваясь с Сидни. Верхняя губа покрывается морщинками, которые скоро станут постоянными.

— Тебе нравится? — спрашивает мама, держа на весу изображение фиолетового кабриолета, в котором размахивают красными руками женщины. Их головы повязаны ярко-синими шарфами. Видимо, это должно изображать свободу.

За окнами также буйство красок, в которых нет ничего естественного. Насыщенный розовый цвет вывески «Свиные отбивные». Красные шторы на медном карнизе в квартире напротив. Пожелтевшие жалюзи в офисе Дж. Ф. Райли, стоматолога. Надписи «Кодак», «Молсон», «Кент» на окне кондитерской на углу. Квартира занимает часть длинного сплошного ряда домов, идентичного другим рядам домов на улице, да и вообще в городе. Два окна смотрят на улицу, два выходят во двор. Солнце проникает только в первые два, на пару часов около полудня. Если ты его не застал, значит, тебе не повезло.

— Ты согласна, что они выглядят счастливыми? — спрашивает мама, которая никогда не выглядит счастливой. В этих сумочках — жизнь, которая покидает ее капля за каплей.

— Скорее неистовыми, — говорит Сидни.)

Сидни обнаруживает, что Арт подвизается в бумажном бизнесе — листы и рулоны бумаги, — а Венди, которая уже вышла на пенсию, раньше была редактором какого-то журнала в Нью-Йорке (или помощником редактора, или, может быть, даже помощником помощника — это так и осталось невыясненным). Их дочь в настоящее время заканчивает университет в Вермонте, а сын недавно окончил колледж Уильямса[6]. Венди еще дважды мимоходом упоминает колледж Уильямса, подобно тому как другие в качестве разменной монеты используют Гарвард. «Сегодня в почете сыновья», — думает Сидни. Ее охватывает сочувствие к девочке из вермонтского университета. Вполне возможно, отец больше любит именно ее.

С букета, который еще днем составили Джули и ее отец, опадает лепесток. Сидни прикасается к бархатистой поверхности, потом растирает лепесток между указательным и большим пальцами. Он начинает источать аромат. Когда Сидни поднимает голову, и Бен, и Джефф наблюдают за ней.

— Как называются эти розы? — спрашивает она у мистера Эдвардса.

— Капустные, — отвечает он. — Или, иначе, дамасские[7]. Гордость садовников девятнадцатого века. Они устойчивы к сквознякам, что делает их пригодными для побережья.

— Вот эта моя любимая, — говорит Джули, прикасаясь к массивному бежевому цветку.

Сидни ожидает, надеясь, что девушка, которая обычно произносит за столом одно или два предложения, скажет что-нибудь еще. Но Джули уже склонилась над тарелкой.

— А что случилось с той женщиной, вдовой? — помолчав, спрашивает Сидни. Она чувствует солидарность как с вдовами, так и с летчиками, независимо от того, заслуживают они порицания или нет.

Сидящая рядом с ней миссис Эдвардс напрягается. Наверное, гостям не сказали, что они ночуют в доме печально известной четы.

— Они с дочерью переехали к ее матери, тут неподалеку, — отвечает ей Джефф. — А потом, насколько мне известно, вдова уехала в Лондон.

Джефф излагает факты вежливо, но по-деловому, как бы предлагая окончить разговор. Сыновья Эдвардсов, как заметила Сидни, в случае необходимости очень чутко прислушиваются к погоде, царящей в душе у матери. Возможно, до них донеслись отдаленные раскаты, и они опасаются бури.

Лицо Джули раскраснелось от жары и радости. Судя по всему, девушка совершенно не чувствует настроения матери. Ее густые светлые волосы завязаны в небрежный узел и невыгодно оттеняют приплюснутую прическу миссис Эдвардс. Ресницы у девушки тоже светлые, а еще длинные и красиво загнуты вверх. Похоже, Джули совершенно не следит за своим весом, и как результат у нее пышные, аппетитные формы. «Братья должны быть начеку, — думает Сидни. — Кто-нибудь должен быть начеку».

— Виктория приезжает утром, — провозглашает миссис Эдвардс, и становится ясно, что гостей ввели в курс дела, потому что оба бросают быстрые взгляды на Джеффа, который потягивает «Роллинг Рок»[8].

— Прелестная девушка, — говорит мистер Эдвардс. Его политический сарказм уже отстал на десяток комментариев и, похоже, забыт.

Бен многозначительно смотрит на Джеффа.

— Несомненно, — соглашается он.

Если не считать легкого румянца, Джефф ничем не дает понять, что он услышал реплику брата. Румянец может означать все, что угодно. Нежелание быть центром внимания? Упоминание о самом дорогом для него человеке? Поддразнивания в прошлом?

— Я ищу новую квартиру. — Бен резко меняет тему разговора.

— По этому вопросу тебе следует обратиться к себе самому, — произносит Джефф.

— Я устал от Саут-Энда[9]. Хочу переселиться на набережную.

— Говорят, что нельзя жить у воды круглый год, — вступает в разговор мистер Эдвардс. — Это нагоняет депрессию.

— Там строятся потрясающие дома! — говорит Бен.

Мистер Эдвардс упирается локтями в стол и тычет пальцем в сторону Бена.

— Пострадает именно ваше поколение, — утверждает он. Его праведный гнев, судя по всему, по-прежнему силен. — Вам еще долго предстоит выпутываться из этого безобразия. Чудовищные долги. Террористы. Жуткая внешняя политика.

Все размышляют над будущим, которое и в самом деле выглядит зловеще. Миссис Эдвардс сжала челюсти (Сидни представила, как вечером в тиши и уединении супружеской спальни она будет резко отчитывать мужа).

— Ты напугаешь детей, Марк, — заявляет она. — И испортишь прелестный обед.

Мистер Эдвардс внимательно смотрит на жену с другого конца орехового стола.

— А почему ты считаешь, что наших детей не интересует, что ожидает их в будущем? — простодушно спрашивает он. — И, кроме того, я не говорю ничего такого, о чем Бену или Джеффу не было бы известно. Уверен, что Джефф сам мог бы поведать нам пару историй.

Джефф, разумеется, мог бы поведать им пару историй или даже три, хотя не похоже, что он собирается это делать.

— «Сокс» сегодня играет? — спрашивает Бен.

— Ага, мы попали на поле «Сокс»! — в притворном ужасе восклицает Арт, игриво хватая жену за руку. — Кто подает?

* * *

Мистер Эдвардс и Сидни встают, чтобы собрать посуду, как они делают каждый вечер. Мистер Эдвардс говорит: «Минутку», — и приносит из кухни большой черный пакет для мусора. Он раскрывает его и обходит стол, а остальные счищают в него с тарелок все, что осталось от обеда: панцири, позеленевшие печенки, красную икру, — стараясь не забрызгать одежду соком омаров. Сидни собирает глубокие жестяные миски, на которых эмалью нарисованы красные ракообразные существа (еще одна находка из Эмпории), и через открывающиеся в обе стороны двери пятится на кухню. Каждый раз, когда она опять появляется в столовой, за столом остается все меньше людей. Сперва исчезает Джули. Потом Бен и Джефф. Наконец остаются только миссис Эдвардс и ее гости.

Мистер Эдвардс и Сидни довели процесс мытья посуды до совершенства. Мистер Эдвардс замачивает столовое серебро в керамической вазе с широким горлышком, которую держат на кухне именно для этой цели. Он ополаскивает каждую тарелку и ставит ее в раковину. Сидни кажется, что он все еще размышляет о бумажном пакете, за который проголосовал бы, чтобы сместить действующего президента. Задача Сидни, с которой она справляется просто замечательно, — загрузить посудомоечную машину как можно более эффективно, чтобы вымыть всю посуду за одну загрузку.

Она складывает стаканы в верхний поддон, опускает сетку и ставит сверху горшочки. Когда она заканчивает, в машину уже нельзя втиснуть ни одного предмета. Сидни устанавливает программу и бедром захлопывает машину. За два года, прошедших с тех пор, как умер Дэниел, ей пришлось заново научиться получать удовольствие от хорошо сделанных домашних дел: купленных по списку продуктов, двух выполненных поручений за один вечер, загрузки посудомоечной машины, доведенной до уровня высокого искусства.

— Я вытру клеенку, — говорит Сидни. Она ищет, чем бы еще заняться.

— Я разогрею пироги.

На бледно-зеленой футболке мистера Эдвардса Сидни замечает сок омаров и другие пятна, обесцвеченные во время предыдущих стирок. Она чувствует, что ему не хочется присоединяться к гостям, расположившимся на веранде, куда будут поданы пироги и кофе. Быть может, он не в восторге от Арта.

Сидни трет яркую красно-синюю клеенчатую скатерть, которая все еще лежит на столе. Затем поливает ее водой и опять трет. Эта скатерть используется только для омаров, и когда Сидни перед обедом доставала ее из ящика, ей в нос ударил неприятный запах прошлых обедов. Тухлая рыба. Прогорклое засохшее масло.

Сидни споласкивает скатерть во второй раз, когда в комнату входит Бен. Он берет сухое посудное полотенце, болтающееся у нее на левой руке, и протирает стол насухо.

— Спасибо, — говорит Сидни, когда их пальцы встречаются. Они только что в первый раз расправили-сложили тяжелую клеенчатую ткань, которая теперь разделяет их.

— Нет, это тебе спасибо, — возражает Бен. Он берету нее из рук скатерть и, ловко расправив ее еще раз, опять складывает пополам. Идеально. Он все складывает и складывает, пока скатерть не становится размером с флаг, вручаемый вдове.

— Любишь ночной серфинг? — спрашивает Бен.

Сидни растеряна. О чем он?

— Конечно, — говорит она.

— Надень купальник под одежду. Мать ненавидит, когда мы этим занимаемся.

Сидни поднимается в свою комнату, совсем крохотную, оклеенную бледно-голубыми обоями с миниатюрными кремовыми розочками. Все деревянные поверхности, включая узкие кровати, выкрашены в белый цвет. Днем сквозь единственное окно виден океан. Если Сидни садится почитать на одну из кроватей, как она частенько делает днем (Эдвардсы думают, что она спит, и она их не разубеждает), ей кажется, что она смотрит в иллюминатор океанского лайнера. На подоконнике стоит высокая зеленовато-синяя ваза, из которой торчит перо чайки. Сбоку от окна примостился красный эмалированный стул, а возле него — две неглубокие ниши. Эти соседствующие ниши ставят Сидни в тупик. Она не знает, для чего они. Одна — для костюмов, другая — для повседневной одежды? Одна — для платьев, другая — для ночных рубашек? Одна — для нее, другая — для него?

Сидни нравится ее комната, и пока ей ничего не хочется здесь изменить. Она напоминает старую фотографию больничной палаты с женщинами в накрахмаленных косынках и фартуках, ухаживающими за пациентами на кроватях с туго натянутыми простынями.

Сидни вытряхивает песок из купальника в корзину для мусора. Затем натягивает его, а сверху — рубашку и шорты, которые надевала к обеду. Она сует ноги в резиновые шлепанцы и спускается по лестнице. Шлепанцы хлопают, извещая о ее появлении. Все собрались на веранде, почти у всех в руках тарелки. Мелькают вилки. Джефф и Бен отказались от десерта и стоят, прислонившись к перилам.

— Пожалуй, мы возьмем Сидни и пойдем прогуляемся, — говорит Бен.

Миссис Эдвардс оборачивается и смотрит на Сидни, возможно, заподозрив в невинном сообщении сына что-то противозаконное. Она открывает и снова закрывает рот. Может, она хотела спросить, закончила ли Сидни мыть посуду?

— Возьмите фонарь, — говорит мистер Эдвардс.

Бен показывает ему тяжеленный МЭГ-лайт[10], которым вполне можно убить человека.

Бен включает фонарь, пока они идут по настилу и спускаются по лестнице, но затем выключает его.

— Будет лучше, если глаза привыкнут к темноте, — поясняет он. — Оставь обувь здесь.

Сидни сбрасывает шлепанцы и ставит их на нижнюю ступеньку лестницы. Как будто следуя предварительной договоренности, она идет между двумя братьями. То самое, противозаконное, окружает их и вызывает у Сидни ощущения, от которых у нее кружится голова. Ей кажется, что братья вот-вот бросятся бежать, стремясь во что бы то ни стало обогнать друг друга.

Они направляются к берегу, ощущая прохладный песок под босыми ногами. Голоса на веранде тут же стихают, их заглушает белый шум прибоя. Сидни наблюдает за своими ногами, которые ступают вразнобой с более длинными ногами братьев. В небе висит полумесяц, в коттеджах, выстроившихся вдоль пляжа, светятся окна.

— Когда твои глаза привыкнут к темноте, ты увидишь прибой, — говорит Джефф.

— А вы, ребята, часто этим занимаетесь? — спрашивает Сидни.

— В первую ночь после приезда. Это что-то вроде обязательного ритуала, — отвечает Бен.

— Даже если идет дождь? Даже если холодно?

— Главное — это уверенно становиться обеими ногами на серфинг, — инструктирует ее Джефф. — Тогда ты будешь чувствовать направление отползающих волн.

— Ты все будешь видеть. Ты сама удивишься, — заверяет Бен.

Сидни ничего не остается, кроме как поверить ему на слово.

Она уже наступила на что-то острое. Возможно, днем ей удалось бы этого избежать. Хотя, может быть, он и прав. Она уже видит протянувшиеся вдоль берега белые кружева.

— Одежду мы оставим здесь, — внезапно остановившись, заявляет Бен. — Чтобы ее не достал прилив.

— А как вы потом ее находите? — спрашивает Сидни.

Рядом с собой она видит едва различимые очертания мужчины, стаскивающего через голову одежду. Она сбрасывает шорты и начинает расстегивать рубашку. Сидни различает братьев только по росту, Бен на дюйм или два выше Джеффа.

— Тебе страшно? — спрашивает Джефф.

— Нет, — отвечает Сидни, хотя ее ответ — это чистой воды бравада. И вдруг ей в голову приходит мысль, что, быть может, она разочаровала братьев, так как страх входит в обязательную программу.

Вода налетает на ноги Сидни и тисками сжимает ее щиколотки.

Девушка издает непроизвольный возглас.

— Если будут проблемы, просто приподнимайся и кричи. Один из нас тебя услышит.

Бен легко касается ее плеча. Сидни поворачивается и пытается разглядеть его лицо, но ей это не удается. Почти не удается.

— Но никаких проблем не будет, — заверяет он ее, опуская руку.

Сидни смотрит, как Бен бежит навстречу океану, высоко поднимая ноги, преодолевает линию прибоя.

— Кто первый?.. — кричит он, и мгновенно волны поглощают обоих братьев. «Неудивительно, что миссис Эдвардс это не нравится», — думает Сидни.

Она чувствует, как океан высасывает из-под нее гальку и мелкие ракушки. Сидни продолжает стоять, ощущая, как постепенно немеют икры, потом бедра. До нее доносится гиканье: это братья окликают друг друга. Сидни видит загнутый гребень приближающейся волны и ныряет в нее, уклоняясь от ее мощи, которая проскальзывает над головой. Когда она выпрямляется, океан уже отступил, вокруг ее коленей пустота. Сидни трясет головой, вытирая глаза.

— Ты уже поймала волну? — кричит кто-то из темноты.

— Нет, — отвечает Сидни.

— Тогда вперед!

Вокруг пустота, Сидни окружают лишь холод и прибой, сдвигающий песок под ее ногами. Вдруг волна бьет ее сбоку, и она понимает, что уже не ориентируется в пространстве. Она пытается увидеть окна далеких коттеджей. Волна налетает на нее сзади, и Сидни падает в воду, больно оцарапав плечо. Она опять слышит крики братьев, продолжающих обмениваться сигналами.

Простые задачи кажутся монументальными, расстояния непреодолимыми, как будто она заново учится ходить после долгой болезни. Когда вода доходит ей до пояса, Сидни прислушивается к накатывающим волнам. Она пропускает одну, затем вторую. Упирается ногами в серфинг и наблюдает за приближающимся зубастым гребнем. За долгие годы ее тело отлично усвоило этот урок. Выбрав момент, Сидни взмывает на гребень.

Рев в ушах, абсолютная чернота воды. Она полностью утратила контроль над ситуацией и не смогла бы освободиться от волны, даже если бы очень захотела. Прибой кажется ей живым существом, у которого есть одна-единственная цель — с сумасшедшей скоростью нести ее вперед. Сидни еще никогда не испытывала такого ужаса и такого восторга.

Она машет руками, выгибает спину и делает вдох. Она на пляже, под ней зыбкая песчаная поверхность.

— Бог ты мой! — говорит Сидни, вытирая мокрые глаза.

— Все в порядке? — интересуется Бен, которого тоже, видимо, выбросило на берег.

— Это невероятно.

Но Бен уже умчался, горя непреодолимым желанием прокатиться еще. Сидни высматривает Джеффа, но его нигде не видно. Внезапно она осознает, что утонуть здесь гораздо легче, чем она предполагала: верная смерть без надежды на спасение.

Сидни изучает топографию океана, как охотник ночной лес. Ей удается оседлать вторую волну, затем третью, а потом она перестает считать. Время от времени Сидни зовет братьев и слышит в ответ ободряющий возглас.

— У меня нет сил! — спустя некоторое время кричит она. Она едва держится на ногах. Ей хочется упасть на колени, предоставив волнам катиться через нее. Выползти на сухой песок и заснуть.

— Еще одна! — кричит кто-то.

Сидни смотрит на океан. Чувство соперничества, а может, гордости толкает ее вперед. Она не сдастся первой. Сидни дрожит и съеживается от холода на восточном ветру (теперь уже восточном). Она срывается с места. Раскачивается из стороны в сторону, выбирая момент. Выжидает: ей нужна волна повыше. Вдали показался отороченный белыми кружевами высокий гребень. Сидни складывает руки и хладнокровно выжидает. Когда волна уже готова ее накрыть, девушка взлетает на гребень.

Опять ее окружает кромешная тьма. Головокружительная скорость. Под собой Сидни ощущает неясные очертания, плоть. Плоть скользит вдоль ее тела, касаясь, ощупывая ее. Девушка пытается вырваться из мощного потока, но не может. Если бы она могла, она бы закричала.

Сидни пытается стать на колени. Во рту и в носу у нее вода. Сидни поднимается, но спотыкается. Она вынуждена ползком выбираться из воды.

«Может, это была рыба? — с бьющимся сердцем гадает она. — Акула?»

Девушка оживляет прикосновение в памяти. Она помнит что-то скользкое на правой груди, животе, лобке, бедре. Мимолетное, но преднамеренное прикосновение. Теперь Сидни уверена, что это была рука. Она опять прокручивает момент в памяти. Это было труднодостижимым, а значит, не могло быть случайным.

Она стоит на пляже. Ей не хочется никого окликать. Ее руки покрыты гусиной кожей. Сидни не знает, где ее одежда, как далеко волны отнесли их троицу. Освещенные окна коттеджей уходят вдаль влево и вправо от нее. Она могла бы дойти до волнореза и на ощупь добраться до коттеджа Эдвардсов. Но тогда ей придется подняться на веранду без одежды, в мокром купальнике, с мокрыми волосами и ногами, облепленными песком. «Может, это и в самом деле была рыба», — думает она.

— Эй! — слышит она голос. — Сидни?

— Я здесь, — шепчет она, а затем, прочистив горло, произносит погромче: — Я здесь.

Она ожидает и вскоре видит очертания идущего к ней человека.

Ей хочется спросить: «Это был ты?»

Теперь она уверена, кто-то касался ее. Украдкой. А значит, не хотел, чтобы его опознали.

Она ожидает, пока можно будет идентифицировать очертания. Бен тоже пошатывается.

— Вот это да! — говорит он. — Это было потрясающе!

— Где Джефф? — спрашивает Сидни.

Бен зовет брата, выжидает мгновение, зовет еще раз. Джефф отзывается, но его еле слышно. Его отнесло гораздо дальше, чем Сидни.

— Тебе холодно, — говорит Бен, протягивая к ней руку.

— Нет, мне хорошо, — говорит Сидни, выскальзывая из-под его руки.

«Значит, Бен, — понимает Сидни. — Джефф был слишком далеко».

На следующее утро все окутано туманом. Настойчивые сгустки льнут к ограде, как часовые, окружающие дом. Сжиженный воздух ручейками стекает по оконной сетке. Астматика никто не осудил бы, если бы ему показалось, что он тонет. Менее чем через десять минут береговая линия исчезает. Исчезает весь Атлантический океан. Сидни слышит прибой, но она его не видит. Случись заехать гостю, ему придется принять на веру вид, открывающийся из окон.

Сидни жаль семью, живущую всего в четверти мили от Эдвардсов. Она видела, что там возвели шатер и растянули полотнище, гласящее «Свадьба Кристофера и Рапп». Она представляет себе, как эти люди готовились к свадьбе на открытом воздухе. Интересно, смогут ли гости разглядеть стоящую у импровизированного алтаря невесту? Замысловатые прически продержатся не дольше нескольких секунд.

Братья вместе отправляются на пробежку. Сидни посчастливилось разминуться с ними в прихожей. Вообще-то она виртуоз во всем, что касается выбора наиболее удачных моментов. Ей, например, удается появиться на кухне после того, как позавтракали Эдвардсы, но прежде, чем туда спустились гости.

Когда Сидни заходит на кухню, ее встречают крошки вокруг тостера, незакрытая масленка на кухонном столе, тарелки с остатками нарезанных груш в раковине. Чашка из-под кофе с засохшими кругами красуется на краю стойки, указывая на то, что Бен завтракал стоя. Откуда Сидни знает, что из всей семьи именно Бен мог завтракать стоя и к тому же ограничиться чашкой кофе?

Короткая подъездная дорожка, ведущая к задней двери, вся заставлена машинами: красно-коричневое «вольво» миссис Эдвардс, «субару аутбек» мистера Эдвардса, серый «сивик» Сидни, черный «ленд ровер» Бена. Сидни интересно, какой автомобиль у девушки Джеффа. Она довольно долго размышляет на эту тему. Вполне вероятно, «пассат», но скорее всего «лексус». Сидни надеется, что это «лексус». Она представляет Викторию невозмутимой блондинкой, хотя, если честно, ей не удается вообразить Джеффа с девушкой. Дело не в том, что она считает, будто он недостоин иметь девушку или недостаточно привлекателен. Просто не может себе этого представить.

Сидни выходит на веранду с чашкой чая и оккупирует тиковый стул с белой подушкой. Из дома доносится сдержанно-раздраженный голос, пытающийся разрешить проблему утерянного ключа.

«Я уверен, что он был у меня в кармане. Ты стирала мои вещи?»

(Троя. Много лет назад. День поминовения. Ее отец потерял ключ. Или это была мать? От квартиры? От машины? От чего еще могли быть ключи у ее родителей? Еле сдерживаемое напряжение от невыносимой духоты взрывается, как будто в честь погибших. Сидни (ей одиннадцать лет?) сидит снаружи на цементных ступеньках крыльца. Идентичные ступени украшают все остальные дома на этой улице. Сквозь открытое окно до нее доносятся приглушенные обвинительные слова отца, истерический голос матери. Они ссорятся не из-за ключа, а из-за обманутых ожиданий. Сидни и в самом деле услышала слово «еврей», с силой запущенное матерью? Когда ее отец познакомился со своей будущей женой на концерте в Рассел Сейдже[11], он жил в Трое и работал в альтернативной газете. Мать Сидни полагала, что он писатель. Он был уверен, что она художница. Отец был немногословен и поселился с ней в многоквартирном доме. Это было вполне приемлемо для молодой пары, ожидающей ребенка и стремящейся реализовать свои планы… Вот он перешел на крик… Он и в самом деле только что назвал сумочки матери «кричащими» и «безвкусными»? Родные матери Сидни жили в Коннектикуте и отказались приехать на свадьбу своей беременной дочери и еврея из Трои, захолустного городишка, еще более неприемлемого, чем религия жениха. Если он родился евреем, тут уж ничего не поделаешь, рассуждали они, но кто виноват, что он живет в Трое?

Когда альтернативная газета закрылась, отец поступил на работу в таблоид «Троя-рекорд», напичканный объявлениями, местными спортивными новостями и некрологами. Мать шила сумочки из шелка и злилась, если кто-нибудь в ее присутствии произносил слово «ремесло». Оба были смертельно разочарованы друг в друге и считали себя обманутыми, одураченными. Возможно, отец в меньшей степени, чем мать, потому что было похоже, что у него генетическая предрасположенность к неудачам. Его собственный отец, портной, вынужден был продать свою мастерскую мяснику, когда их район заселили итальянцы. Бабушка Сидни с присущей ей предусмотрительностью откладывала деньги, которых впоследствии хватило на трехэтажный дом в непрерывном ряду таких же домов. Она жила на верхнем этаже и сдавала два нижних.

Отец Сидни не забыл, что его дочь сидит в одиночестве, ожидая, когда же они всей семьей отправятся на пикник. Он выходит на крыльцо. «Олдс» припаркован перед домом и заперт.

— Хочешь мороженого? — спрашивает отец.)

Туман рассеивается по-библейски драматично. Поверхность воды искрится, как будто расшитая блестками. Даже трава в дюнах блестит, источая больше света, чем зелени. Воздух словно недавно выстиран. Сидни думает, что в такую погоду хорошо сушить белье, и вдруг понимает, что уже много лет не видела развешанного на веревках белья.

— Вот это денек, — говорит Бен сквозь маленькое окошко в сетчатой двери. Он уже вернулся с пробежки. Он делает глоток сока прямо из коробки. Сидни удивляет подобная неотесанность. Этот сок больше никто не сможет пить. Но она не произносит ни слова.

— Такие дни выдаются крайне редко, — продолжает Бен и многозначительно смотрит на нее.

Когда сетчатая дверь снова открывается, Тулл вылетает на веранду, как будто он много лет просидел взаперти. Он тычется в обнаженную ногу Сидни холодным носом и бросается вскачь по дощатому настилу. Добежав до конца, пес останавливается и ожидает, тяжело дыша.

— Хочешь пройтись? — спрашивает Джефф. У него в руке фиолетовый поводок. Приглашение звучит небрежно, особенно если учесть, что Джефф, не останавливаясь, начинает проворно спускаться по лестнице.

— Хочу, — отвечает Сидни и ставит на стол чашку из-под кофе. По выходным она не работает.

Сидни выходит вслед за Джеффом на террасу, по которой наматывает круги Тулл.

— Стоять! — приказывает Джефф, пытаясь схватить его за ошейник, чтобы пристегнуть карабин. Но Тулл настолько взволнован, что не может устоять на месте.

— Поневоле засомневаешься в его уме, — говорит Джефф. — Он знает, что мы не пойдем гулять, пока я не надену на него поводок. Он хочет гулять больше всего на свете. Но не дает мне пристегнуть поводок.

— А поводок действительно нужен? — спрашивает Сидни.

— Тулл погонится за чайкой, и мы увидим его только через несколько часов. Хуже того, он ее съест.

Тулл задает быстрый темп, и пальцы ног Сидни уходят глубоко в песок при каждом шаге. Ее удивляет, что на Джеффе те же плавки и рубашка, что и накануне вечером. Когда Сидни его догоняет, она слышит кисловатый запах мужчины, который еще не принял душ.

— Вот это денек, — говорит Джефф, невольно вторя брату.

Некоторое время Сидни и Джефф шагают молча. Вода искрится так, что на нее больно смотреть, но в этом блеске есть нечто, что еще больше улучшает и без того приподнятое настроение Сидни.

Из коттеджей, выстроившихся вдоль волнореза, начинают появляться люди. Женщина в белом купальном халате и солнцезащитных очках внимательно изучает горизонт. Мужчина на скамье всецело поглощен удочкой. Супружеская пара стоит на крыльце с чашками в руках. «Пожалуй, невозможно, — думает Сидни, — приветствовать этот день и не отметить его кристальной прозрачности».

— Где ты живешь? — спустя некоторое время спрашивает Джефф.

— В Уолтхэме.

— Мне очень жаль, что твой муж умер.

— Спасибо.

— Чем ты собираешься заняться осенью?

Тулл обнюхивает пучок водорослей. Джефф и Сидни тоже останавливаются.

— Еще не знаю, — отвечает Сидни. — Мне следовало бы вернуться в университет и закончить его. Но я не уверена, что мне хочется возвращаться в Брандайз.

— Почему?

— Я бы предпочла жить в городе. Я и без того уже далеко не юная студентка.

— У меня есть сорокадвухлетний студент.

Джефф останавливается, пока Тулл справляет нужду. Сидни деликатно отворачивается и рассматривает горизонт.

— Что привело тебя в МТИ? — спрашивает Сидни.

— Не знаю. Иногда мне кажется, дело не столько в МТИ, сколько в нежелании сходить с автобуса.

Она пытается представить себе Джеффа в аудитории, в руке кусок мела, на доске ключевые слова, мел на рукавах свитера. Картинка кажется ей довольно милой.

— Мне очень нравится Джули, — говорит Сидни. — Интересно, что у вас такая разница в возрасте.

Джефф отвечает не сразу, и Сидни успевает подумать, что, возможно, сделала чересчур личное замечание.

— Нам всегда внушали, что рождение Джули — это не случайность, — наконец говорит Джефф, закапывая кучку детским совочком, извлеченным из кармана. Он вонзает совочек в песок, чтобы очистить его. — Это один из семейных мифов.

Сидни хочет спросить, что случилось с Джули, отчего она так плохо учится, но не знает, как сформулировать свой вопрос.

— Отец говорит, ты для нее находка, — откликается Джефф, снова ускоряя шаг.

— С ней очень легко.

— Маме исполнился сорок один год, когда родилась Джули. Отцу было пятьдесят.

Быть может, в этом и заключается объяснение? Ветер упорно ерошит волосы Сидни, и они, словно крылья, парят у нее над ушами.

— Чем Джули любит заниматься? — внезапно задает она вопрос. — Я спрашиваю, потому что, быть может, ей не удастся поступить в один из колледжей, которые выбрали для нее родители.

— Любит? — удивленно переспрашивает Джефф, обернувшись к ней. Его кожа покрыта легкими веснушками, как у северянина. — Возиться в саду, — через минуту произносит он. — Выгуливать Тулла. — Он опять замолкает. — Как бы то ни было, на колледжи рассчитывает мать. Думаю, отец все прекрасно понимает.

— Я часто вижу Джули в розарии.

— Она найдет себе мужчину, — провозглашает Джефф. — Все будет хорошо.

Подобное заявление застает Сидни врасплох. Хотя, возможно, в случае с Джули было бы неразумно рассчитывать на независимое существование.

— Я думаю, это мужчина найдет ее, — поправляет она Джеффа.

— Надеюсь, еще не скоро.

Сидни улыбается.

— Нет, не скоро.

Сидни замечает, что днем пляж выглядит совсем иначе. Накануне вечером, когда она стояла у кромки воды, ей казалось, что дома находятся где-то вдалеке. А сегодня утром они навязчиво близко.

— А что любишь ты? — спрашивает Джефф.

— Что я люблю?

Сидни не ожидала подобного вопроса, и ей ничего не приходит в голову. Она поднимает руку к виску. Она с легкостью могла бы ответить, что она любила раньше, но Дэниела больше нет.

— Я люблю вот это. — Сидни описывает рукой полукруг.

— Пляж?

— Гулять по нему. Смотреть на него. — Девушка чувствует, что ее лицо пылает. Ее ответ в лучшем случае неубедителен и свидетельствует об отсутствии воображения. — Я люблю общаться с Джули и твоим отцом. Люблю каякинг…

Сидни умолкает прежде, чем у нее вырвалось «кататься на волнах». Она не хочет вспоминать вчерашний вечер, это скользкое прикосновение. Она осознает, что не включила миссис Эдвардс и Бена в список любимых ею людей. А если бы даже и сделала это, вряд ли Джефф поверил бы ей. Проведя в доме вечер и ночь, Джефф не мог не отметить, что когда миссис Эдвардс обращается к Сидни, в ее голосе проскальзывают пренебрежительные нотки, а ответы Сидни характеризует определенная степень неискренности.

Сидни решает не спрашивать Джеффа, что любит он. Быть может, он ответил бы: «Викторию»?

— Судя по всему, тебе нравилось в университете, — спустя некоторое время говорит Джефф.

— Да, нравилось.

— Ты вернешься туда?

— Еще не знаю. Мне нравилось, что моя жизнь базируется на умении задавать вопросы. И находить ответы на эти вопросы. Похоже, я верю в то, что, по большому счету, мудрость важнее денег. — Сидни смеется. — И это хорошо, потому что у меня их никогда не будет.

Джефф улыбается.

— Наверное, я могла бы достичь цели в любой области, если бы приложила достаточно усилий, — продолжает она. — К примеру, в биологии или химии. Так что, видимо, больше всего меня интересует вопрос, к чему стремятся люди. — Она пожимает плечами. — Или, может быть, все дело в том, что я была одержима великой идеей сделать свой маленький вклад в общую сумму человеческих знаний.

— Я тебя понимаю, — говорит Джефф.

Сидни пытается приноровиться к его широким шагам.

— Чем занимается твой отец? — спрашивает она. Удивительно, но до сих пор ей этого так никто и не сказал.

А она не хотела спрашивать, опасаясь, что мистер Эдвардс не работает — нет необходимости зарабатывать, попал под сокращение в одной из корпораций-гигантов или попросту вышел на пенсию.

— Он архитектор.

Сидни так удивлена, что останавливается как вкопанная. Она мысленно оглядывает весь дом. Там нет ни архитектурных моделей, ни эскизов в рамочках. Во всяком случае, она ничего подобного не заметила.

— Я бы никогда не догадалась, — говорит девушка.

— У него частная практика в Бостоне. По крайней мере, была до недавнего времени. По большей части он работает дома.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на его работы.

— Возможно, он взял с собой кое-что. Но чтобы увидеть модели и эскизы, необходимо ехать в Нидхэм. Они очень красивы.

— Я не представляю себе человека, который мог бы на протяжении нескольких недель ни разу ничего не сказать о работе.

— Мой отец и за два года ничего не сказал бы тебе, если бы ты не спросила.

— Это очень необычно. В наше время человека чаще всего оценивают по роду занятий, по его профессиональным успехам.

— Это не о моем отце. Ему на это наплевать.

— А тебе?

— Мне? Обо мне ты узнала бы все в течение недели.

— А о Бене?

— Еще до наступления вечера.

Сидни и Джефф доходят до конца пляжа. Тут, похоже, полно водорослей. Когда они поворачивают обратно, Тулл тяжело дышит, уже не натягивает поводок, и они идут медленнее.

— Я вот хотел спросить, — говорит Джефф. — Неужели эмоциональное развитие и в самом деле можно измерить?

— Неужели политика — это наука? — спрашивает Сидни.

Джефф наклоняется и спускает Тулла с поводка. Пес, пользуясь обретенной свободой, тут же мчится к воде в погоне за чайкой. Выбравшись из воды, он отряхивается, поднимая фонтан брызг.

— За что я люблю собак, так это за предсказуемость, — говорит Джефф.

Подходя к дому, Сидни видит, что многие семьи уже расположились на пляже. Сидни и Джефф проходят мимо женщины в пластмассовом шезлонге. У ее ног трое маленьких детей копают ямку в песке.

— Когда приезжает Виктория? — спрашивает Сидни.

— Вики, — поправляет Джефф. — Я встречаю ее на автобусной остановке в одиннадцать пятнадцать.

Сидни вносит небольшие изменения в мысленно составленный портрет Виктории. Девушка Джеффа ничего не имеет против поездок на автобусе.

— Ты давно ее знаешь?

— Всю жизнь. Ее семья приезжает сюда уже много лет. Я впервые заметил ее на занятиях парусным спортом. Мне было лет шесть или семь. Мы тогда арендовали коттедж на лето.

— И все это время вы вместе? — Сидни потрясена.

— Нет, — смеется Джефф. — Мы встретились в прошлом году на благотворительном обеде в Бостоне. Вики работает в Фонде Джимми. Эта организация помогает больным раком и их семьям.

— Я знаю, чем занимается Фонд Джимми, — говорит Сидни, и даже она слышит, что ее ответ звучит грубовато. Ее внимание рассеивается из-за постоянно меняющегося портрета Виктории — которая ездит на автобусе, которую на самом деле зовут Вики, которая в шесть лет занималась парусным спортом, которая работает в бесприбыльной организации, — как будто виртуальный художник добавляет изменения в компьютерное изображение, созданное с помощью свидетельских показаний.

— Наверняка ей достаются лучшие места на Фэнвее[12]. — Сидни сознательно переходит на легкомысленный тон.

В этом главное преимущество ее работы, — соглашается Джефф.

Он подзывает Тулла, который воссоединяется с ними у подножия деревянной лестницы.

— Теперь он ожидает от нас поощрения, — поясняет Джефф. — Он уверен, что только что выгулял нас.

Сидни поднимается, быстро перебирая облепленными песком ногами и остро ощущая близость Джеффа за спиной.

* * *

Звуки, свидетельствующие о прибытии Виктории, оглашают весь дом. Громкие голоса. Возгласы. Приветствия. Сидни безмятежно чистит на кухне клубнику. Мистер Эдвардс читает инструкцию к новой бутерброднице, недавно доставленной службой «Федерал экспресс». Сидни нравится, как он сосредоточенно сдвинул брови. Мистер Эдвардс кладет брошюру на кухонный стол. Сидни оставляет клубнику в дуршлаге. Они вместе выходят в прихожую, чтобы узнать, что вызвало подобное оживление, хотя оба отлично знают, что вызвало подобное оживление.

Виктория стоит у входной двери, едва переступив порог. У нее длинные темные вьющиеся волосы, а через плечо переброшена белая холщовая сумка с кожаной отделкой. На Виктории светлая летняя скроенная по косой юбка из тонкой ткани. Крошечная бирюзовая кофточка с жемчужными пуговицами небрежно наброшена поверх маечки. Длинные загорелые ноги оканчиваются белыми сандалиями, украшенными блестящими камнями на больших пальцах. У нее орлиный, почти мужской нос, губы не накрашены. Совершенно очевидно, что Викторию отличает как серьезность, так и красота, — сочетание, перед которым трудно устоять. «Интересно, где она будет спать?» — думает Сидни.

Виктория обнимает миссис Эдвардс. Следует замысловатая и излишне сентиментальная процедура знакомства с Венди и Артом, которые, похоже, заразились лучезарной улыбкой хозяйки. Виктория протягивает им длинную прямую обнаженную руку, запястье слегка согнуто, как будто для того, чтобы привлечь к себе другого человека. Этот изумительный жест вызывает у Сидни восхищение.

Сидни ожидает, скрестив руки на груди.

— Ты ведь помнишь Джули, — говорит миссис Эдвардс.

Виктория мимоходом обнимает девушку и в процессе встречается взглядом с Сидни. Сидни улыбается и делает шаг вперед, протягивая ей руку.

— Меня зовут Сидни Скляр, — говорит она.

— Сидни здесь ради Джули, — быстро произносит миссис Эдвардс, демонстрируя ошеломляющую бесцеремонность, которую мистер Эдвардс тут же стремится загладить.

— Ради всех нас, я надеюсь, — говорит он.

Миссис Эдвардс этого как будто не слышит. Воцарившееся на мгновение неловкое молчание нарушает вовремя подоспевший Бен.

— Я отнесу это наверх, — говорит он, показывая на сумку Виктории.

«Куда именно?» — думает Сидни.

Виктория бормочет невнятные извинения и выскальзывает из окружившей ее толпы. Хоть она и согласилась ехать на автобусе, но, судя по всему, не смогла воспользоваться предоставляемыми этим видом транспорта удобствами.

Из расположенной рядом ванной комнаты доносятся журчание, отчетливый вздох облегчения и шорох разматываемого рулона туалетной бумаги. Чтобы заглушить эти звуки, мистер Эдвардс откашливается, а затем сморкается в белый носовой платок, который всегда носит в заднем кармане брюк.

— А вы быстро доехали, — обращается он к Джеффу.

Сидни обнаружила прискорбную акустику ванной комнаты на первом этаже вскоре после приезда к Эдвардсам и с тех пор тщательно избегала пользоваться ею.

Когда Виктория возвращается к собравшимся, она застенчиво улыбается. Она направляется к двери, ведущей на веранду. Джефф идет за ней.

— Бог ты мой! — восклицает она, восхищаясь видом, который, должно быть, видела уже тысячу раз.

Стоя в прихожей, Венди и Арт, а также миссис Эдвардс изучают узкую спину Виктории.

— Она прелестна, — говорит Венди.

— Красотка, — соглашается Арт.

— Мы с Марком надеемся, что либо на этих выходных, либо на следующих… — доверительно шепчет миссис Эдвардс.

— Помолвка? — интересуется Арт.

— Правда? — изумленно спрашивает Джули.

Миссис Эдвардс бросает встревоженный взгляд на дочь, о присутствии которой, видимо, забыла. Она прижимает палец к губам, призывая Джули к неразглашению тайны.

Сидни тоже не может оторвать глаз от прелестной женщины в дверном проеме. Что может не нравиться в Виктории? Или, скорее, в Вики, которая нисколько не напоминает свое компьютерное изображение, несмотря на многочисленные поправки. Виртуального художника придется уволить.

Мистер Эдвардс провозглашает, что стол будет накрыт на веранде. Он удаляется на кухню, и Сидни охотно к нему присоединяется. Похоже, мистеру Эдвардсу нравится процесс приготовления пищи со всеми сопутствующими подводными камнями. Это искусство он освоил сравнительно недавно. Ее отец в Трое никогда не появлялся на кухне.

Закончив чистить клубнику, Сидни предлагает накрыть на стол, что подразумевает перетаскивание гор тарелок, стаканов и серебряных столовых приборов на круглый тиковый стол в углу веранды. Приходится иметь дело с коварной сетчатой дверью, которая норовит зацепиться за ее щиколотку. И очень важно удержать салфетки, не позволив им разлететься на свежем морском ветру.

Во время последней ходки Сидни обнаруживает, что Бен, Виктория и Джефф уже сидят на тяжелых тиковых стульях вокруг стола.

— Тебе помочь? — спрашивает Виктория.

— Спасибо, я уже закончила, — говорит Сидни.

— Тогда присоединяйся к нам, — приглашает Бен.

Сидни встречается глазами с Джеффом. Приглашение или предостережение? Прежде чем она успевает понять, момент уже упущен.

Сидни садится, хотя ей и не нравится такая арифметика. Джефф и Виктория, Бен и Сидни. Она жаждет вторжения хотя бы еще одного человека, пусть даже миссис Эдвардс (может быть, особенно миссис Эдвардс с ее талантом делать из Сидни невидимку), чтобы изменить это уравнение.

С момента прибытия Виктории Сидни отдает себе отчет в смене конфигураций. Миссис Эдвардс со сцепленными на груди руками, слегка отклонившись назад, преподносит Викторию, как если бы эта молодая женщина приходилась дальней родней королевской династии. Мистер Эдвардс небрежно обнимает за плечи Джули. Джефф сдержан, не похоже, чтобы он стремился быть поближе к своей девушке, касаться ее (может быть, они страстно целовались в «ленд ровере» по дороге с автобусной остановки). Бен с диетической колой в руке примостился на ступеньках лестницы и сверху наблюдает за происходящим.

Из-за яркого солнца темные очки являются необходимым аксессуаром во время ленча на веранде. Вся семья инкогнито. Сандвичи, которые подает мистер Эдвардс, божественны — сочетание моцареллы, помидоров, базилика и оливкового масла между ломтиками хрустящего хлеба. Миссис Эдвардс смотрит на бутерброды, которые кладет на ее тарелку супруг, как будто вопрошая: «И что я должна с этим делать?» Вне всякого сомнения, ей очень хочется разделить ломтики хлеба и выскрести только сыр, но она не может себе этого позволить в такой изысканной компании. Только не в присутствии Виктории.

Виктория уверенно поддерживает разговор о бейсболе, об острой миелоидной лейкемии и обанкротившемся ресторане на Сейнт-Ботольф-стрит. Бен заметно приободряется при упоминании о возможном появлении на рынке нового объекта недвижимости.

Сидни через стол наблюдает за Джули. Девушка выглядит подавленной. Возможно, она видит в Виктории женщину, которой ей никогда не стать. Может быть, она недовольна тем, что кто-то предъявляет права на ее брата. Или все дело в том, что она уже представляет, как все разбегаются по своим делам, так и не взяв ее с собой? Сидни решает после ленча пригласить девушку на прогулку.

Сидни редко прямо говорят о намечающихся в семье мероприятиях. Предполагается, что она сама сделает выводы, собрав в течение дня достаточно информации: глядя на дополнительные пакеты с продуктами на кухонном столе, из обрывков разговоров или еще более тонких намеков (таких, как второй душ миссис Эдвардс в три часа, чтобы к вечернему застолью у нее были свежевымытые волосы).

Сегодня за ленчем упоминаются две дополнительные бутылки «Шираза» к обеду. Ведется дискуссия относительно силы ветра и возможности принимать гостей на веранде. Фразы вроде «Феррис не пьет», «Марисса любит “Пеллегрино”», «Клэр сказала, что Уилл все-таки придет» позволяют Сидни остановиться на числе тринадцать задолго до того, как она за три часа до назначенного времени проходит через столовую. Стол замысловато накрыт (стаканы из вытравленного стекла, разнокалиберный древнекитайский фарфор, салфетки и скатерти из дамасского шелка и другие находки с Эмпории) именно на это количество персон.

Виктория изящным движением вытирает губы и хвалит ленч. Она, Джефф и Бен собираются играть в теннис. Джефф приглашает также и Сидни, но она уклоняется, ссылаясь на то, что отвратительно играет в теннис. Это утверждение недалеко от истины, но на самом деле ее опять не устраивает арифметика.

— Я пойду, — как всегда, приходит на выручку мистер Эдвардс.

Таланты взвешиваются и измеряются. Бен и мистер Эдвардс будут играть против Вики и Джеффа. Из этого Сидни делает вывод, что Бен — самый сильный игрок в компании.

Сидни моет посуду не чаще, чем раз в день. Это правило она установила сама и никогда его не нарушает, даже в таких жутких ситуациях, как в первую пятницу после своего приезда. Тогда импровизированная коктейль-вечеринка потребовала почти тридцать бокалов и десертных тарелок, не считая четырех покрытых засохшим сыром противней, на которых мистер Эдвардс спешно запекал гренки. Сидни в тот день уже выгружала и перезагружала посудомоечную машину, поэтому просто удалилась в свою комнату слушать по радио репортаж о матче «Сокс». Сегодня она совершает похожий маневр, зная, что от нее потребуется серьезная помощь после вечернего приема пищи. Она готова помогать, но в пределах разумного.

Сидни заходит к себе в комнату, прикрывает дверь, и внезапно на нее наваливается тоска по Дэниелу. Это простое действие с новой силой напоминает ей, что именно она потеряла. Ожидание нормальной жизни. Отсутствие депрессии во время стремительно приближающегося мертвого времени. Отсрочка необходимости перестраивать свое будущее, входить в на удивление другие миры — в жизнь незнакомых ей людей. Она прижимает ладонь к животу, который, похоже, принял на себя всю тяжесть удара.

Сидни вспоминает, как они с Дэниелом любили лежать вместе, отдыхая после любовных игр, ее белая нога проскальзывала между его ног, как будто их конечности были изначально предназначены именно для этой цели. Как Дэниел не мог пройти через комнату, не взглянув ей в лицо. Каким измочаленным он приходил домой после дежурства. Как начинал искать ее по всем комнатам, потому что только ее вид мог вернуть его к нормальной жизни.

Ощущение утраты проходит, оставив после себя лишь желание не оставаться в одиночестве. Сидни подходит к комоду с зеркалом. У нее было две свадьбы, одна в церкви, другая в синагоге. На одной ее мать плакала от счастья, на другой отец с трудом скрывал свое удовлетворение. Вне всякого сомнения, желать большего не может ни одна женщина. Она не должна жадничать и, пожалуй, даже смешить людей, устраивая еще одну свадьбу. Она не имеет права на белое платье, подарки, торжественный прием. Так значит, для нее все кончено? Все позади? И если это действительно так, что ей делать со своей жизнью? Стать врачом? Способна ли она сдать вступительные экзамены? Может ли она научиться летать?

На столе в углу гостиной рассыпаны пазлы. Джули склонилась над тысячей деталей. Честно говоря, Сидни терпеть не может пазлы. Чувство неудовлетворенности и доводящее до головной боли сознание того, что ей больше нечем заняться, разочарование в конце, когда оказывается, что перед ней вовсе не Боннар или Матисс, а какой-то слащавый пейзаж в стиле Томаса Кинкейда. (Отупляющая скука летних дней, проведенных на цементных ступеньках перед домом в Трое, классики и скакалка себя исчерпали, сдача, оставшаяся у нее после похода в магазин на углу, уже потрачена. Середина дня, мертвое время. Подруга Келли жалуется на жару, мать отдыхает наверху. В общественном бассейне скользко под ногами, Келли ни за что туда не пойдет.

Как-то раз в поисках тени Сидни дошла до конца улицы. Она повернула на следующую улицу, потом на следующую, потом на следующую пока не очутилась на пустой площадке, огороженной забором из металлической сетки. Какой-то мальчик попытался продать ей сигареты, а потом попросил ее снять шорты. Вот так запросто. Он пообещал ей доллар. За доллар можно купить стаканчик мороженого. Сидни медленно пошла прочь, ссутулившись в ожидании удара сзади. Она направлялась в угол площадки, где раньше было отверстие, в которое могла пролезть худенькая девочка. Когда Сидни дошла до угла, то, к своему ужасу, обнаружила, что отверстие уже заделали. Она обернулась. Мальчик снял штаны и с ожесточением себя теребил. Сидни в панике проскочила мимо него и развила такую скорость, как будто спасалась от маньяка. До самой свадьбы с Эндрю она была не в состоянии произнести слово «пенис».)

— Я выбираю крайние детали, — провозглашает Джули.

— Можно я посижу с тобой?

— Ты можешь мне помочь.

Сидни садится напротив девушки и изучает крышку коробки. На берегу Атлантического океана на скалах примостился домик. Домик на картинке похож на тот, в котором они находятся, и становятся понятны мотивы покупки.

— Я займусь домом, — говорит Сидни. — Выберу все белые детали и сложу их вместе.

Сидни чувствует себя туповатой и недоразвитой. Она обнаруживает, что ей необходимо принять слишком много решений. Это часть дома или чайки? Этот кусочек от буруна или облака?

Она поднимает голову и видит, с какой скоростью Джули находит нужные детали и откладывает их в сторону. Кажется, прошло всего несколько минут, а Джули уже выбрала все детали с прямыми краями. Она начинает складывать их во вполне убедительную рамку.

Сидни изумленно наблюдает за тем, как увеличивается рамка под ловкими пальцами Джули.

— Джули, — говорит Сидни, — я хочу дать тебе задание.

Девушка поднимает глаза от пазлов. Сосредоточенность исчезает с ее лица.

— Давай мы поменяемся местами, и ты найдешь все детали дома.

Джули наклоняет голову. Она не понимает.

— Я люблю складывать рамку, — лжет Сидни. — Это моя любимая часть пазла.

— А-а, — неохотно говорит Джули, — конечно.

Они меняются местами. Сидя в кресле Джули, Сидни делает вид, что складывает рамку, но тайком наблюдает за Джули. Уверенными и ловкими движениями девушка выбирает необходимые детали белого цвета, и через несколько минут перед ней в разобранном виде лежит весь дом. Она начинает передвигать детали, собирая его. Как только она видит две соответствующие детали, она тут же их соединяет.

— У тебя здорово получается, — хвалит ее Сидни.

В своей комнате Сидни находит пачку фотографий, которые она недавно забрала из фотомастерской в Портсмуте. По большей части это снимки пляжа, деревни, дома снаружи. Она спускается с ними обратно в гостиную и аккуратной стопкой кладет на журнальный столик.

— Джули, я хочу попробовать дать тебе еще одно задание, — окликает она девушку. — Ты не могла бы подойти сюда?

Джули поворачивается и в упор смотрит на нее, как будто постепенно наводя резкость.

— Конечно, — говорит она и усаживается на диван рядом с Сидни.

— Вот эти снимки я сделала своим фотоаппаратом, — объясняет Сидни. — Я подумываю о том, чтобы купить рамочку и сделать коллаж. Ты ведь знаешь, что такое коллаж?

Джули кивает.

— Ты не могла бы разложить их для меня на столе так, чтобы получилась красивая композиция?

Сидни откидывается на спинку дивана, уступая стол Джули. Девушка уже привыкла выполнять указания Сидни. Она быстро просматривает фотографии и начинает их сортировать. Пляж. Дом. Пруд с омарами и магазинчик в центре поселка. Спустя некоторое время Джули раскладывает снимки на журнальном столике. Сидни наблюдает за ней с возрастающим волнением.

Выбрав из стопки девять фотографий, несколько вертикальных и несколько горизонтальных, Джули раскладывает их чередуя.

Она не сомневается в своем выборе и не меняет фотографии местами после того, как положила. Закончив, она откидывается назад, изучает, прищурившись, свой коллаж и раздвигает снимки на четверть дюйма. Затем складывает руки на коленях. Готово.

Сидни наклоняется вперед, чтобы рассмотреть композицию. Единственный снимок дома в тени, самая темная из выбранных ею фотографий, расположен внизу и справа от центра, служа якорем. Остальные фотографии лучами расходятся от этого центрального снимка, постепенно меняя цветовую гамму и удаляясь от дома географически. Еще больше Сидни удивляет то, что Джули выбрала лишь девять снимков. Четыре фотографии справа, пять слева, лишнее фото слева уравновешивает тяжелое и темное центральное изображение. Девушка интуитивно не стала использовать все снимки. Но конечный результат смотрится неплохо. Лучше, чем неплохо. Он выглядит завершенным. Джули, которой не дается математика за восьмой класс и которая не может освоить даже азы пунктуации, несомненно одарена в искусстве композиции.

— У тебя талант, — говорит Сидни.

Но девушка выглядит обеспокоенной.

— Что-нибудь не так? — спрашивает Сидни.

— На твоих фотографиях нет людей, — отвечает Джули.

— Как насчет того, чтобы погулять? — спустя некоторое время предлагает Сидни.

Джули разглядывает ее будто сквозь какую-то пелену, которую Сидни привыкла называть туманом.

— Пошли, — соглашается Джули. По большей части ее жизнь состоит из удовольствий, и для нее не составляет труда быть покладистой.

— Мы прогуляемся по поселку. Остановимся у корта и посмотрим, как они играют в теннис. — Сидни наклоняется вперед и собирает фотографии, сожалея, что приходится разрушать столь непринужденно сотворенную композицию. — Мы сделаем это еще раз, — говорит она.

Центр поселка в субботний день загроможден внедорожниками, набитыми вещами, и двумя комплектами отдыхающих. Одни тоскливо и неохотно готовятся к отъезду по окончании двухнедельного отдыха. Другие, ликуя, запасаются продуктами в предвкушении долгожданного отпуска. Джули и Сидни огибают пруд с омарами и магазин и ступают на затененную аллею. В ослепительном солнечном свете даже самый убогий крытый асбестовой черепицей домик и заросшая сорняками лужайка кажутся привлекательными.

Стук мяча доносится до Сидни прежде, чем она видит игроков. Стук и кряхтение. Она пытается определить источник этих звуков. Женщина или мужчина? Старый или молодой?

Когда Джули и Сидни подходят к корту, они, не сговариваясь, останавливаются вне поля зрения игроков. Сидни заинтригована мотивами Джули. Не хочет, чтобы видели, что ей чего-то не хватает? Ее также интересует кое-что еще. Быть может, их мотивы совпадают?

Вдали виднеется Виктория в розовой тенниске. У нее на ногах что-то похожее на новые спортивные туфли. Рядом с ней готовится к подаче Джефф. Большие пятна пота расползаются у него под мышками, ручейки стекают по лицу. Он свирепо выбрасывает ракетку вперед, демонстрируя мощь и напор. Мяч ударяется как раз перед линией и, похоже, вне пределов досягаемости Бена, который, тем не менее, искусно принимает его. Во время интенсивного англосаксонского периода Сидни немного учили и теннису, поэтому она может следить за игрой. Стоящая рядом с ней Джули прижала пальцы к губам.

— Что? — улыбается Сидни.

— Папа.

На отце Джули укороченные теннисные шорты, купленные, вероятно, лет сорок назад. От многочисленных стирок они вылиняли до бледно-серого цвета и к тому же заношены почти до прозрачности. Белизна его ног шокирует. Рядом со своим партнером и соперниками он кажется представителем другой расы. Мистер Эдвардс редко вступает в игру, но у него на удивление аккуратная подача. Видно, что этот факт его радует, хотя он и отвечает, что просто повезло, на реплику Бена о хорошей подаче. Джефф пытается аннулировать преимущество Бена и на его подачи отвечает мощным приемом, его бек- хэнд великолепен.

— Джули, — говорит Джефф, заметив сестру. Он уперся руками в бедра и тяжело дышит.

— Привет. — Джули делает шаг вперед.

— Хочешь поиграть? — предлагает Бен.

Джули прижимается щекой к плечу.

— Мы просто гуляем, — поясняет Сидни, также отделяясь от тени. — Кто выигрывает?

— Мы, — быстро отвечает Джефф, обнаруживая определенную заинтересованность в результате игры.

— Молодцы, — говорит Сидни, хотя испытывает некоторую растерянность. У нее нет ни единой причины болеть за Бена против Джеффа, хотя она была бы очень рада за мистера Эдвардса, если бы он вернулся домой с победой.

— Мы немного посмотрим, — произносит она. — Не обращайте на нас внимания.

Но игроки, похоже, продолжают обращать на них внимание или, по крайней мере, учитывать их присутствие. Сидни отмечает, что в их действиях появилась зажатость, которой раньше не было. Это заметно и по утрированно-разочарованной гримаске Виктории после пропущенного удара, и по драматическому бекхэнду Бена, и по изумительному смэшу Джеффа, а также по наигранному равнодушию, с которым он отходит от сетки. На какое-то мгновение Сидни жаждет оказаться на корте, в паре с Джеффом, азартно сражаться за каждый мяч, обмениваться шутками, обливаться потом.

— Ты играешь? — спрашивает Сидни у Джули.

— Меня учили.

— Может, сыграем позже?

Но обе понимают, что если придут играть позже, это только вызовет у них разочарование. Единственный матч, который имеет значение, происходит сейчас, и они в нем не участвуют.

— Уже насмотрелась? — спустя некоторое время спрашивает Сидни.

— Кажется, да.

— Хочешь, пойдем на камни?

— Пожалуй.

Они бредут прочь от корта. Сидни замечает двух юношей лет, наверное, семнадцати или восемнадцати, идущих им навстречу. Через плечо у каждого сумка для гольфа. Юноши увлечены разговором. Тот, который повыше, поднимает глаза.

— Джули? — несколько удивленно говорит он.

— Джо, — отвечает Джули, наклонив голову. Она скрещивает руки на груди.

— Я не знал, что ты здесь, — продолжает Джо, поддергивая ремень сумки. Юноша одет в белую рубашку для гольфа и брюки цвета хаки. У него густые каштановые волосы, в которые хочется запустить пальцы, по-матерински или иначе. — Ты ведь знакома с Ником?

— Кажется, да, — говорит Джули и, спохватившись, добавляет: — Это Сидни.

— Привет, — говорит Сидни, кивая юношам.

Следует неловкая пауза.

— Ну что ж, — наконец произносит Джо, — может быть, мы еще увидимся.

— Может быть, — повторяет Джули. Совершенно очевидно, что она не знает, что сказать.

Из-за деревьев доносится возглас Джеффа.

— Так что… — говорит Джо, которому явно не хочется расставаться.

— Желаем хорошо поиграть! — заканчивает странный разговор Сидни.

Помахав на прощание, мальчишки идут дальше. Сидни и, не оборачиваясь, знает, что Джо, мальчик с чудесными каштановыми волосами, остановился и смотрит вслед Джули. Минуту спустя она пропускает Джули вперед. Сидни смотрит на девушку глазами восемнадцатилетнего юноши.

Соблазнительная. Именно это слово приходит ей на ум.

Этот спелый плод многие захотят сорвать.

На камнях Сидни идет впереди. Джули ступает с опаской, но намного увереннее, чем Сидни.

— Мы сядем вон на тот камень. — Сидни указывает на плоский камень, который лежит достаточно далеко от берега, чтобы они могли гордиться своим достижением.

Джули в нерешительности останавливается, и Сидни берет ее за руку. Вместе они преодолевают зазубренные верхушки гранитных валунов, то и дело, поскальзываясь на клочках водорослей.

— Есть! — говорит Сидни, когда они, наконец, усаживаются.

Небо бирюзового цвета, по нему быстро бегут облака, предвещающие хорошую погоду. Волны царственно и ритмично ударяют в незащищенные от стихий валуны. Слева заброшенный маяк и освещенная ярким солнцем живописная красная крыша домика смотрителя. Сидни не может представить себе такую жизнь — полная изоляция, необходимость снова и снова делать одно и то же, зная, что невыполнение обязанностей чревато серьезными последствиями. Подобное одиночество свело бы ее сума.

Прямо напротив них рыбак занят ловлей омаров. Он проверяет ловушки у камней, которые покажутся из-под воды, когда начнется отлив. Сидни глубоко вдыхает свежий, пахнущий морем, пьянящий воздух. Неподалеку расположился с мольбертом художник. Он наводит Сидни на мысль относительно Джули, осуществление которой она откладывает до понедельника.

— Почему ты так боишься воды? — спрашивает Сидни.

— Я чуть не утонула.

Сидни этот факт известен, но она хочет знать больше.

— Как это случилось?

Джули нерешительно молчит.

— Я не хочу воскрешать тяжелые воспоминания, — говорит Сидни.

— Нет, ничего. — Набираясь смелости, Джули делает глубокий вдох. — Однажды после сильного шторма папа ловил рыбу на пляже. Волны были огромные. — Джули, которая имеет обыкновение жестикулировать, показывает руками высоту волн. — У моей кузины Саманты была доска для буги-серфинга, но она положила ее на песок, потому что испугалась волн. Я подумала, что она просто оставила ее на минутку, а значит, можно взять доску и покататься.

— Сколько тебе было лет?

— Семь. Саманте, кажется, было девять. Какое-то время я плавала возле берега, а потом почувствовала, что меня уносит в море. — Сидни чувствует, как Джули сжимается от этих воспоминаний. — Я попыталась плыть, но у меня ничего не вышло. Я закричала. Папа поднял голову и увидел меня. Он бросил удочку и нырнул в волны. Когда он доплыл до буги-борда, он сказал, чтобы я крепко держалась за доску. Но тут папа понял, что не сможет выплыть сам и вытащить меня — отлив был слишком сильным. Поэтому он начал кричать Саманте, которая плакала и прыгала на берегу, чтобы она бежала за спасателями.

Сидни одной рукой обняла девушку.

— Должно быть, ты очень испугалась, — говорит она.

— Да, очень. Вскоре прибежал спасатель с доской для серфинга. Он положил меня на доску, а папе велел держаться за веревку, которая свисала у него за спиной. Он вытащил нас.

— Мне очень жаль, что с тобой это случилось.

Джули молчит.

— Говорят, чтобы вырваться из отлива, необходимо плыть вдоль берега.

— Это не имеет значения, — бормочет Джули. — Я все равно уже никогда не зайду в воду.

— Давай сходим домой, наденем купальники и зайдем в воду по щиколотки. Только по щиколотки.

Джули сидит, обняв руками колени. Она трясет головой.

— Не знаю, — говорит она.

— Мы дальше не пойдем, — настаивает Сидни, понимая, что оказывает на девушку давление. Но у нее созрел план. — Только по щиколотки. Если ты сама не захочешь зайти по колено. Я разрешу тебе зайти по колено, но не дальше.

— Вряд ли. Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — говорит Сидни.

* * *

Ветер стихает, и вода примирительно лижет берег. Купальник Сидни еще не высох, так как накануне вечером она оставила его на полу. Все, чего ей хотелось, это поскорее сбросить его. Теперь она жалеет, что не постирала купальник. Сидни кажется, что от него несет хитростью и притворством.

Сидни уже видела Джули в ее бирюзовом бикини. Девушка загорала во дворе, где узкие лоскутки ткани выглядели вполне уместно, обнаженная кожа блестела, смазанная солнцезащитным кремом с низким уровнем защиты, и Джули казалась вполне одетой. Теперь, у кромки воды, купальник был слабой защитой от Атлантического океана.

— Только по щиколотки, — произносит Сидни.

Джули инстинктивно берет Сидни за руку. Сидни чувствует, как девушка опирается на нее, покачиваясь и с трудом сохраняя равновесие даже на мелководье. От страха она выглядит неуклюжей, хотя Сидни видит в ней прирожденную спортсменку. Что-то есть такое в соотношении размера ее ступни и длины ног, в крепких плечах.

— Холодно, — жалуется Джули.

— Ты привыкнешь, — отвечает Сидни.

В воде, у которой сегодня зеленоватый оттенок, плавают обрывки водорослей. Иногда они щекочут ноги. Кроме того, в этой воде, насколько известно Сидни, водятся полосатые окуни, носятся стайки мальков, плавают морские котики и даже нехищные акулы. Впрочем, последний факт, наверное, не стоит упоминать в присутствии Джули.

Два мальчика катаются на серфингах вдоль линии прибоя. Они запрыгивают на плоские доски у самой кромки воды и катятся на них. Иногда им удаются удивительно длинные заезды. Из личного опыта Сидни знает, что это намного труднее, чем кажется. Еще свежа память о длинном и болезненном кровоподтеке.

— Хочешь, зайдем по колени? — спрашивает она у Джули.

Она ожидает, что Джули будет протестовать, но девушка, набравшись храбрости, отпускает руку Сидни и идет вперед сама. Несколько шагов — и вода ей уже по колено. Когда накатывает волна, она касается бедер Джули. Сидни наблюдает за тем, как девушка сжимается, но когда волна отступает, расслабляется.

— Ну как? — спрашивает Сидни, догнав Джули.

— ЗДОРОВО! — кричит девушка, как будто Сидни стоит в сотне футов от нее. — ВСЕ В ПОРЯДКЕ.

— МОЛОДЕЦ!

— МЫ ПОЙДЕМ ДАЛЬШЕ? — спрашивает Джули.

— НЕТ, ПОКА ДОСТАТОЧНО.

Джули и Сидни стоят в воде и смотрят на море. Джули окунается в волну и выпрыгивает из нее, как пуля, вода разлетается в стороны, как обломки ракеты-носителя. Над ними пролетает сверхлегкий самолет. Сидни не видит пилота, хотя машина летит низко. Совсем недавно она подумала бы: «Вот здорово!» — но это время безвозвратно ушло. Она на мгновение вспоминает своего авиатора. При виде любого летательного аппарата, большого или маленького, Сидни всегда думает об Эндрю. (О том дне, когда она познакомилась с ним на Бостонском марафоне, в котором ей почему-то взбрело в голову поучаствовать. Она остановилась в том самом месте, где он сошел с дистанции. Эндрю стоял согнувшись и не мог отдышаться. Сидни предложила ему воды, и он возродился прямо у нее на глазах, как будто желание произвести на нее впечатление внезапно стало самым важным в его жизни.) Сидни подозревает, что так будет всегда. Интересно, когда Эндрю вспоминает о ней? Глядя на учебник по психологии? Или на волосы неопределенного цвета, который невозможно описать?

Ноги Сидни занемели так, что всякая связь со ступнями давно утрачена.

— Что скажешь? — спрашивает она у Джули, внимание которой приковано к молодой женщине в водолазном костюме, катающейся на волнах в пятидесяти футах от них.

— Она молодец, — отвечает Джули.

— Нет, я имею в виду возвращение домой.

— А-а, — говорит Джули. — Пошли. — Она наблюдает за тем, как женщина взлетает на волну. Девушка складывает руки и кричит: — ЗДОРОВО!

Когда Джули и Сидни поворачиваются, чтобы направиться к берегу, который тем временем, похоже, приблизился, чтобы поздороваться с ними, Сидни видит Джеффа, еще не переодевшегося после тенниса. Он стоит у кромки воды. У него в руке пустая бутылка из-под «Поланд спринг»[13], которой он машет в знак приветствия.

Сидни с досадой думает о своем вытянутом купальнике с обвисшими кромками, которые в ярком солнечном свете гораздо более очевидны, чем накануне вечером. Джули выскакивает из воды, чтобы поделиться с братом радостной новостью — она преодолела свой страх. Или, точнее, почти преодолела. Сидни смотрит, как Джефф обнимает сестру, не обращая внимания на то, что теперь он тоже мокрый насквозь.

— Кто выиграл? — спрашивает Сидни, выходя из воды.

— Они, — отвечает Джефф. — Бен — это что-то.

— Надеюсь, вы все получили удовольствие.

Волосы Джеффа прилипли ко лбу и потемнели от пота.

— Вики переодевается. Мы решили немного поплавать. Как вода?

— Ледяная, — говорит Сидни, отклеивая ото лба пряди волос.

— Звучит заманчиво.

— Я принесу полотенца, — вызывается Джули и бежит впереди них к дому. «Ребенок в теле женщины», — думает Сидни, глядя ей вслед.

— Тебе удалось то, что не удавалось никому, — восхищается Джефф. — Уже много лет она и близко к воде не подходит.

«Наверное, никто особенно и не старался», — думает Сидни.

— А ты был там? — спрашивает она. — В тот день?

— Это было ужасно. — Джефф вертит пустую пластиковую бутылку между указательным и средним пальцами правой руки. — Джули не рассказала, что она спросила у отца?

— Нет.

— Когда отец до нее доплыл, Джули держалась за доску. Она посмотрела ему в глаза и удивительно спокойно, учитывая ситуацию, произнесла: «Мы умрем, правда?»

— Он был напуган?

— Полагаю, что да. Отец был уверен, что доплывет до берега, но боялся, что Джули выпустит доску и он не сможет ее вытащить.

— Невероятно.

— Я помню, когда Джули с отцом вернулись в дом, который мы тогда снимали, Джули поднялась на крыльцо и легла на пол лицом вниз. Никто не мог добиться от нее ни слова. Я не уверен, что она вообще говорила об этом до сегодняшнего дня.

— Когда семилетняя девочка убеждена, что сейчас умрет… — начинает Сидни.

Но Джефф смотрит вперед и вверх. Сидни прослеживает его взгляд. На настиле, глядя на них сверху вниз, стоит Виктория. На ней бикини. Она элегантна и почти незаметно хмурится.

Напитки на веранде. Заходящее солнце окрасило воду в розовато-лиловый оттенок. Огонек свечи в центре тикового стола дрожит на ветру. «Она почти наверняка погаснет», — думает Сидни.

Сидни пьет легкое пиво, как и мистер Эдвардс. Миссис Эдвардс предпочитает красное вино, в котором она, похоже, прекрасно разбирается. Джефф держит стакан чего-то покрепче, быть может, джина с тоником, а Виктория, как и следовало ожидать, поглаживает ножку бокала с шампанским.

Джули пьет кока-колу. Феррис, бывший алкоголик, мучает стакан воды без газа. Марисса, которая приехала с Феррисом, выбрала «Пеллегрино».

С берега доносится резкий запах моря. Отлив замер в своей нижней точке, обнажив расточительно широкую полосу пляжа. Владельцам домов, расположенных вдоль пляжа, должно казаться, что их собственность во время отлива занимает большую площадь, чем во время прилива.

Сидни обращает внимание на то, что Джули оделась более тщательно, чем обычно. На ней короткая блузка, из-под которой виднеется маечка. Бледно-голубой шелк вздымается над пышной грудью. Джинсы длинные и облегающие. Она и Виктория, две красивые женщины на веранде, образуют два центра гравитации. Взгляды всех присутствующих притягиваются к ним, к видимому неудовольствию Мариссы, тощей, но подкачанной рыжеволосой дамы. Ее капиталовложения в свою внешность сегодня не окупились. Она забрасывает одну белую ногу на другую, потом меняет положение ног, потом снимает крошечный свитерок, чтобы продемонстрировать мощную мускулатуру. Бен это замечает, но его взгляд невольно перемещается в сторону Виктории, а затем Сидни. Сидни неуютно под его взглядом. Она одета слишком просто для этой вечеринки. На ней белая блузка без рукавов и темно-синие шорты. Не встречаться глазами с Беном труднее, чем она предполагала, несмотря на то, что Сидни примостилась на ступеньках. В доме не хватило стульев на тринадцать персон, собравшихся, чтобы отпраздновать этот изумительный вечер.

Сидя возле супругов, представившихся как Клэр и Уилл, Сидни отвечает на стандартные вопросы: «Где вы живете?», «Вы постоянно работаете репетитором?», «Что вы изучали в университете?» Она отвечает, как может, но в ее истории есть пробелы — годы, о которых она сейчас не склонна рассказывать, и это, в конце концов, вынуждает пару отвернуться. Уилл встает и предлагает наполнить стакан Сидни. Когда она отказывается, Клэр, извинившись, присоединяется к группе, состоящей из мистера Эдвардса, Джеффа и Арта. До Сидни доносятся слова «утро» и «фишлупа»[14].

Сидни сбивает с толку отсутствие физического контакта между Джеффом и Викторией. Неужели они знакомы так давно, что более не испытывают потребности прикасаться друг к другу на людях? Или Джеффа смущает присутствие родителей и друзей родителей? Если так, то эта черта может показаться Виктории — Вики — непривлекательной. Что несомненно, так это то, что они ничем не напоминают пару, собравшуюся объявить о своей помолвке, и это не может не разочаровывать миссис Эдвардс, которая зачем-то вырядилась (учитывая ее пятидесятидевятилетние руки) в шифоновую маечку малинового цвета и черные брюки «палаццо»[15].

У Сидни дурное предчувствие. Она наблюдает за тем, как Бен встает и обходит собравшихся с бутылкой красного вина в одной руке и бутылкой белого в другой.

— Ты пьешь пиво, — говорит он, дойдя до нее.

— Я пью пиво, — отвечает она, также утверждая очевидное.

— Принести еще?

Сидни хочется пива, но не хочется быть хоть чем-то обязанной Бену, даже в такой мелочи, как банка пива.

— Спасибо, не надо, — отвечает она.

Бен ставит бутылки с вином на тиковый стол и опускается на стул напротив сидящей на ступеньке Сидни. Он прислоняется к перилам. Сидни тут же замечает то, чего не замечала прежде, — свои голые ноги. Она сидит, подогнув под себя одну ногу.

Она также замечает, что Бен разглядывает ее, и ее не устраивает подобное внимание. Его щеки и подбородок покрыты модной щетиной, скорее всего являющейся следствием двух дней без бритвы. На работу он наверняка ходит гладковыбритым.

— Готов поспорить, что ты убийственно играешь в теннис, — говорит Бен, меряя ее взглядом.

— До тебя мне далеко, — отвечает Сидни, глядя в стакан.

— Я слышал, ты затащила Джули в воду.

— Она сама в нее зашла.

— Ты слишком скромна.

— Не особенно, — отвечает Сидни, делая глоток.

— Должно быть, нелегко присутствовать на вечеринке, на которой ты никого не знаешь.

— Я знаю Джули. Знаю твоего отца, — говорит Сидни и тут же злится на себя, почувствовав, что оправдывается.

— И этого достаточно?

— Пока да.

— Еще две недели пахать, а потом свобода, — говорит Бен. Сидни не знает, как ей пережить отпуск Бена.

— А у тебя есть девушка? — спрашивает она.

— Нет, — отвечает он, как будто ему совершенно ясно, почему Сидни проявляет такую осторожность. — Уже нет.

Сидни совершенно уверена, что если поставить рядом Бена и Джеффа, семь из десяти женщин отдали бы предпочтение Бену. У него более волевое лицо, совершенно определенно более сильное тело, темные глаза и длинные ресницы. Уверенность в себе, граничащая с самоуверенностью, но все же не перешедшая эту границу. В нем также есть какая-то загадка, его непроницаемое лицо заинтриговало бы многих женщин.

— Ты играешь в гольф? — спрашивает Бен.

— Нет.

— А что ты делаешь по выходным?

Должен ли этот вопрос напомнить Сидни о ее статусе наемного работника?

— Зависит от погоды, — отвечает она.

— Завтра будет такая же, — предрекает Бен, указывая на небо, на Атлантический океан и, возможно, на всю Вселенную.

— Читаю, — продолжает Сидни. — Гуляю.

— Вероятно, завтра мы все поедем в Портсмут, — как бы вскользь говорит Бен.

— Звучит неплохо, — говорит Сидни, хотя ей не удается сообразить, что может быть интересного в Портсмуте в воскресенье.

— Поехали с нами.

— Спасибо, но мне все равно придется ехать туда в понедельник. Нет смысла ездить два раза подряд.

Бен улыбается ей. Сидни вспоминает слова отца, произнесенные им много лет назад: «Всегда найдется человек, который видит тебя насквозь…»

Сидни встает.

— Куда ты идешь? — спрашивает Бен.

— За пивом, — провозглашает она. Ей отчаянно хочется поскорее уйти от него.

На кухне она прижимается лбом к стальной дверце морозильной камеры.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

В вопросе не слышно сострадания, скорее намек на то, что сейчас неудачный момент чувствовать себя плохо. Миссис Эдвардс ставит пустую тарелку на кухонный стол.

— Все в порядке, — отвечает Сидни, обернувшись к ней.

— Ты не могла бы мне помочь? — спрашивает миссис Эдвардс.

— С радостью, — откликается Сидни.

* * *

Сидни отведена часть овального стола, которую можно охарактеризовать только как несуществующую. У нее есть стул, на котором она как в ловушке, и достаточно места для тарелки, но не для ножа и вилки, которые лежат возле ее стакана с водой. Она ест, прижав локти к туловищу, чтобы не потревожить миссис Эдвардс, сидящую справа, или Ферриса, сидящего слева. С таким же успехом можно было усадить гостей за детский столик, думает Сидни. Затем ей приходит в голову, что, быть может, она вообще не должна была здесь присутствовать. Нет, решает она, мистер Эдвардс не потерпел бы ее отсутствия.

— Ключевые интересы Вашингтона и Тегерана совпадают, — говорит Джефф, — но в силу исторических и идеологических причин никто не хочет, чтобы его уличили в сделках с другим.

— Буш не делает секрета из своего намерения помочь освободить Ирак от Саддама, — неуверенно говорит Арт.

— Это также было одной из главных целей покойного аятоллы Хомейни, — добавляет Джефф.

Мистер и миссис Эдвардс опять приглашают гостей за стол. Клэр и Уилл, оказавшиеся в возрастной изоляции (они моложе миссис Эдвардс, но старше Бена), выступают единым фронтом. Они даже стулья придвигают поближе друг к другу, тем самым разрушая посадочный план миссис Эдвардс, от которого почти немедленно приходится отказаться. Забывшая о воображаемых обидах Марисса, похоже, загипнотизирована сенсационными новостями из мира нью-йоркской прессы, которыми сыплет Венди. На глазах Сидни скоропалительно зарождается дружба, хотя пока еще неясно, что может предложить Венди Марисса, если не считать пристального внимания. Феррис, муж Мариссы, немногословен и сдержан, как все выздоравливающие алкоголики в окружении алкоголя. Виктория говорит несколько громче, чем это необходимо, и не может произнести слово «общественность». Перед ней стоит почти пустая бутылка из-под шампанского, из которой пила только она. Со своей стороны, мистер Эдвардс, как и надлежит радушному хозяину, следил за тем, чтобы ее бокал не оставался пустым. Сидни с интересом наблюдает за тем, как алкоголь смазывает черты лица, а не только согласные звуки. Губы Виктории заметно расслаблены, а белки глаз порозовели. Даже кожа под глазами обвисла. В результате незначительных, но весьма разрушительных перемен Виктория уже не может претендовать на звание самой красивой женщины за столом.

— Вы слышали о Принстоне и Йеле? — спрашивает Бен.

— Вообще-то этот скандал касается только Принстона, — уточняет Джефф.

— А что случилось? — спрашивает Арт.

— Принстон взламывал файлы Йеля с данными о приеме студентов, — с некоторым злорадством провозглашает Бен.

«Наверное, его не приняли в Принстон», — думает Сидни.

— Кажется, они утверждают, что не воспользовались этой информацией, — говорит мистер Эдвардс.

— Па, они взломали компьютеры Йеля четырнадцать раз в течение трех дней.

—

— Полетят головы, — предрекает Арт.

Нельзя сказать, что обед удался на славу. Баранина сыровата. Венди и Арт открыто ругаются. Венди раздражает Арт, который постоянными вопросами отвлекает ее от беседы с Мариссой. «Когда состоится просмотр, на который мы собирались?» — «Я тебе уже говорила, двадцатого». — «Дорогая?» — «Что?» Бен немногословен, а Джефф озабоченно посматривает в сторону Виктории. Миссис Эдвардс, внимание которой приковано к десерту, не спрашивает, куда собирается Джули и во сколько она вернется, когда девушка встает из-за стола и быстро прощается с гостями. Этот недостаток родительского внимания Сидни находит недопустимым. Ей стоит больших усилий не вскочить и не выбежать вслед за Джули на кухню. А ей пришлось бы именно вскакивать, потому что почти в ту же секунду Джули покидает дом. Девушка не водит машину. Она пойдет пешком? Или она с кем-то договорилась заранее и ее на дороге ждет автомобиль? И когда именно она могла договориться об этой встрече? После своего триумфального погружения в воду? По телефону? Инициатива исходит от мальчика с чудесными каштановыми волосами или это идея Джули?

Сидни считает, что она несет за Джули ответственность сродни родительской. Мистер Эдвардс стиснут с обеих сторон на дальнем конце стола и, похоже, даже не заметил ухода дочери.

«Одиннадцать часов, — говорит себе Сидни. — Я не буду волноваться до одиннадцати часов».

— «Акела» больше не ходит, — изрекает Феррис, внося незначительный вклад в застольную беседу. Возможно, он приберегал этот козырь в течение целого вечера.

— Ты шутишь, — говорит Арт.

— Трещины в амортизаторах.

Это, похоже, предвещает грандиозную катастрофу. Как Арт и Венди теперь попадут домой? Даже Сидни знает, что они планировали в понедельник утром отправиться на автобусе в Бостон, а там пересесть на «Акелу» — скоростной поезд до Манхэттена. На мгновение на лице миссис Эдвардс отражается беспокойство.

Количество грязной посуды потрясает воображение. Джефф приходит на помощь, и его никто не прогоняет.

— Па, я возьму это на себя, — говорит он, положив руку на плечо отцу. Мистер Эдвардс выглядит измученным, как парус, более не наполняемый ветром.

Джефф закатывает рукава голубой «оксфордской» рубашки. Несколько мгновений Сидни разглядывает его запястья.

Тарелки усеяны розовыми гранулами жира, вызывающими у Сидни мысли о закупоривающихся артериях миссис Эдвардс. Блюдца с остатками торта свидетельствуют о различном отношении гостей к десерту. Сидни знает, что торт представлял собой готовую смесь, в которую миссис Эдвардс добавила салатный майонез, ванильный пудинг быстрого приготовления и апельсиновый сок в попытке придать десерту домашний вид и вкус. Сидни видела рецепты в кулинарной книге миссис Эдвардс и перечисленные там аномальные ингредиенты: лимонное растворимое желе, толченые «Сникерсы», концентрированный томатный суп. Откусив от своего куска целых четыре раза, Сидни со всей ответственностью может утверждать, что ни майонез, ни пудинг не смогли скрыть химический привкус.

Сидни весьма некстати охватывает отвращение к испачканной гостями посуде. Вот эту самую грязную вилку запихивал в рот Уилл? А это помада Виктории? Джефф работает, как будто у него за плечами изрядная практика на кухне какого-нибудь ресторанчика. У него, пожалуй, больше навыков, чем у Сидни. Хотя, возможно, она сама навеселе и это ей только кажется. Десятки стаканов перепачканы отпечатками пальцев и губ, мечта следователя, если бы здесь было совершено преступление.

— Где Вики? — спрашивает Сидни.

— Наверху. В постели.

— Она хорошо себя чувствует?

— Работает на полную катушку и оттягивается точно так же.

— Неплохой график, — бормочет Сидни. Ей неловко, что она привлекла его внимание к неадекватному состоянию Виктории. Что она вообще упомянула ее имя.

— Вики тебе не нравится, верно? — спрашивает Джефф.

Неожиданный вопрос застает Сидни врасплох. Так же, как и наблюдательность Джеффа.

— Нравится, — протестует она.

Но ее протест звучит неискренне, как будто она скрывает какой-то позорный и неисправимый изъян.

Пространство между раковиной и столом очень узкое, и Сидни приходится проявлять изобретательность, исполняя замысловатые хореографические па, чтобы ни одной частью тела не коснуться Джеффа. Она не замечала, чтобы у нее возникали такие мысли, когда ей помогал мистер Эдвардс.

Клэр и Уилл не торопятся уходить после обеда. Их бесцеремонное поведение тем более необъяснимо, что единственное, к чему они стремятся, это быть вместе. «С какой целью? — спрашивает себя Сидни. — Чтобы беседовать? Расслабляться? Заниматься сексом? Смотреть спортивные передачи?» То, что они почти не вступают в контакт с окружающими, интригует ее. Клэр и Уилл почти не принимают участия в общем разговоре.

— В этом году на пляже нет буфета.

— Я обратил внимание.

— Ты увлекаешься греблей?

— Нет, а ты?

Бен, Джефф и Сидни сидят на крыльце вместе с четой Эдвардсов, которые мечтают о постели. Миссис Эдвардс запускает в морской воздух тонкие намеки.

— Марк, тебе придется встать пораньше, чтобы купить газеты. По воскресеньям они быстро расходятся.

Сидни не участвует в беседе, ее мысли заняты Джули. Судя по всему, ее беспокойство разделяет только Джефф, который время от времени поглядывает на часы и один раз наклоняется к ее уху.

— Джули не сказала, куда идет? — спрашивает он.

— Нет, — отвечает Сидни, — не сказала.

Без двадцати одиннадцать Клэр кладет руку на колено Уилла. Все тут же истолковывают это как знак, который жена подает мужу, когда им пора уходить. Присутствующие дружно встают, и мистер Эдвардс обрушивает на гостей залп сердечных «до свидания» и «как хорошо, что вы пришли». Прощающиеся стороны договариваются о совместных морских прогулках, не упоминая, однако, ни дней, ни дат. Это означает, что воображаемым путешествиям никогда не суждено состояться.

— Это была не моя идея, — произносит миссис Эдвардс, срывая клипсы и швыряя их на гранитную стойку.

— Он казался довольно приятным собеседником, — говорит мистер Эдвардс. В руке у него стакан воды, который он приготовил, чтобы взять наверх.

— Где? На поле для гольфа?

— Он так много знает о старых картах.

Миссис Эдвардс расстегивает свой бананообразный зажим для волос. Сидни замечает, что ни один волосок не опускается на ее шею.

Мистер и миссис Эдвардс взбираются по ступенькам, при этом мистер Эдвардс бредет, вцепившись в перила. Само собой разумеется, что остатки посуды — стаканы, кофейные чашки с грязными темными ободками — останутся невымытыми до утра. Первый, кто встанет, разгрузит посудомоечную машину и окончательно разделается со следами вечеринки. Сидни подходит к кухонному окну и выглядывает наружу.

— Ты переживаешь из-за Джули, — произносит Джефф за ее спиной.

Сидни оборачивается, приглаживая волосы и пытаясь заправить их за уши.

— Да, переживаю. Который час?

— Без десяти одиннадцать. — Он отвечает быстро, как человек, который недавно смотрел на часы.

— Я так жалею, что не спросила ее, куда она идет.

— Хочешь прокатиться со мной? — спрашивает Джефф, напряженно глядя на нее.

— Конечно, — с некоторым облегчением отзывается Сидни. — Это лучше, чем ожидать здесь.

— Я только скажу Бену, что мы поехали. Он может позвонить нам, если Джули вернется.

Предвещающая хорошую погоду дымка, такая легкая, что ее почти не видно, окутывает лицо Сидни. Вдали видны вспышки фейерверка. Сидни заметила, что фейерверк можно увидеть всегда и всюду. Ни один городишко не хочет уступать соседям по части фейерверков. Иногда Сидни подходит к окну своей спальни на втором этаже и видит маленькие взрывы, подобные вспышкам артиллерийского огня, вдоль всего горизонта.

«Ленд ровер», подпрыгивая на ухабах, мчится вдоль пляжа к поселку. Фонари выхватывают из темноты небольшие конусы освещенного пространства. В темноте угадываются очертания домов, лишь в одном или двух все еще горит свет. Сидни отворачивается от домов и смотрит на Джеффа за рулем «ленд ровера».

— Куда мы едем? — спрашивает она.

— Я знаю несколько мест, — отвечает Джефф. В его ответе слышится намек на тайный подростковый секс и алкоголь. «Должно быть, он здорово провел свои юношеские годы», — думает Сидни.

Джефф паркует машину в конце улицы, похожей на ту, где расположен теннисный корт. Он приводит Сидни на маленький пляж, о существовании которого она и не подозревала. Ей кажется, что она вторгается на чужую территорию. На нее набрасываются комары, свирепость которых не умеряется морским бризом. Джефф негромко зовет сестру по имени, как будто опасаясь потревожить любовников, которые могут оказаться неподалеку. Ответа нет. Длина пляжа всего пятьдесят футов, и когда глаза Сидни привыкают к темноте, она видит, что усыпанный пучками сухих водорослей пляж пуст.

Машина медленно едет по другой тихой улице. Из открытого окна до Сидни доносится шум вентилятора. Джефф держит обе руки на руле и слегка наклонился вперед. Сидни откинулась назад, скрестив на груди руки.

— Не похоже, чтобы здесь хоть что-нибудь происходило, — комментирует она. — Что мы ищем?

— Вечеринку, — сквозь зубы цедит Джефф.

Похоже, сдержанные опасения Сидни перекинулись на него и трансформировались в нечто, напоминающее панический ужас, подобно тому, как вирус перепрыгивает на нового хозяина и мутирует, превращаясь в более опасный и сильный штамм.

Сидни всматривается в освещенные окна домов в надежде увидеть в одном из них Джули. Одновременно она заинтригована тем, как люди проводят отпуск на побережье Нью-Хэмпшира. Почти полное отсутствие мигающих телевизионных экранов удивляет и радует, как и обилие круглых столов с разложенными на них игральными картами.

— Ты уверена, что она ничего не говорила о своих планах? — опять спрашивает Джефф.

— Сегодня днем мы встретили двух парней, Джо и Ника. Они шли играть в гольф и остановились, чтобы поздороваться с Джули. Мне показалось, она нравится Джо. Он даже что-то сказал насчет того, чтобы как-нибудь встретиться.

— Почему ты не сказала мне об этом раньше? — спрашивает Джефф.

Сидни испытывает легкий укол обиды из-за того, что ее отчитывают.

— Тебе эти имена о чем-нибудь говорят? — спрашивает она.

Джефф прищуривается.

— Нет. А фамилию ты случайно не услышала?

Сидни качает головой.

— Джули может быть у кого-нибудь из знакомых, я имею в виду, у подруг.

— А ты знаешь кого-нибудь из ее подруг?

— Нет.

Им навстречу едет машина, Сидни с Джеффом всматриваются в лица пассажиров.

— Джули такая чудесная.

— Именно это меня и беспокоит.

— Не думаю, чтобы со времени моего приезда она куда-нибудь выходила вечером одна.

— До сих пор Джули не давала нам повода поговорить об этом. Ей, наверное, никто не объяснял, в котором часу она должна возвращаться домой или что, уходя из дому, она должна брать с собой мобильный телефон.

Сидни не произносит вслух промелькнувший у нее в голове вопрос, объясняли ли Джули, что такое безопасный секс. Вместо этого она говорит:

— Я уверена, что все будет в порядке.

Они направляются в известное Джеффу укромное местечко у маяка, почти не разговаривая, подобно всем людям, которых что-то тревожит.

Сидни и Джефф едут по неровной дороге к зарослям колючих кустарников. Оставляют машину на парковке посреди вытянувшегося полумесяцем пляжа, на котором расположен дом Эдвардсов. Расходятся на несколько сот ярдов в разные стороны. И опять встречаются у машины.

— Это бесполезно, — говорит Джефф. Он снова смотрит на экран мобильного, чтобы убедиться, что не пропустил звонка.

— Мы с Джули сегодня кое-где были, — думает вслух Сидни, — она могла захотеть туда вернуться.

— Куда?

— На камни в конце пляжа.

— Ты шутишь, — говорит Джефф, засовывая телефон в карман.

Сидни молчит.

— О Господи, Сидни! — На усыпанной гравием парковке темно, и она не видит его лица.

— Но никто бы не пошел туда ночью, — быстро произносит Сидни. Однако они оба знают, что Джули было бы приятно самой придумать место свидания. И понимают, что очень немногие отказались бы от такого приглашения.

— Смотри под ноги, — предостерегает спутницу Джефф. Он направляет луч фонарика прямо под ноги, чтобы ей было видно, куда он становится, и она могла следовать за ним. Хотя Сидни и не видит прибоя, она его слышит.

— Джули! — снова и снова кричит Джефф. Но каждый раз ветер возвращает его крик. Камни скользкие, и Сидни борется с желанием встать на четвереньки.

Она вспоминает, как днем Джули тянула ее за руку.

— По-моему, ее здесь нет.

Сидни оступается, поскользнувшись на пучке водорослей. Джефф быстро протягивает ей руку, и она хватается за нее.

— Осторожно, — говорит он.

— Спасибо.

— Это безумие. Надо возвращаться.

Но еще несколько секунд, может быть семь или восемь, Джефф не выпускает руки Сидни. Они не смотрят друг другу в лицо. Не двигаются.

Его пальцы едва касаются ее руки.

Это прикосновение ничего не обещает и уж точно ничего не требует. Оно всего лишь предполагает (если, конечно, вообще что-либо означает) возможность.

Пальцы Джеффа так отчетливо осязаемы. Их касание так реально.

Из его кармана раздается электронная мелодия. Джефф выпускает руку Сидни и открывает свой мобильный. Голос на другом конце звучит так громко, что его слышит даже Сидни.

— Вам, пожалуй, следует вернуться, — произносит Бен.

Джули сидит на одном из двух белых диванов. Ее рука покоится на подлокотнике, тело наклонено в сторону ванной комнаты, которую, судя по пятнам на майке (они могут быть только рвотой), она уже посетила. Но не эта деталь заставляет сердце Сидни сжаться, а ее саму в ужасе закрыть глаза. Заметил ли кто-либо еще небольшой надрыв в том месте, где бледно-голубая бретелька исчезает в вырезе майки? Три, четыре, пять крохотных стежков…

Бен меряет комнату шагами, засунув руки в карманы.

— Кто-то ее привез, и она вошла в таком вот состоянии.

— Кто ее привез? — хочет знать Джефф.

— Она не говорит. Она не может сказать.

Сидни садится рядом с Джули. Что-то в этом движении нарушает хрупкое равновесие. Девушка прижимает руку ко рту и сосредоточивается.

— Джули, — мягко произносит Сидни, наклоняясь к ней. Джули быстро трясет головой, и Сидни отстраняется.

— Ей нельзя пить, — говорит Бен. — Просто нельзя.

— Это уже когда-нибудь случалось? — спрашивает Джефф.

— Не знаю, но ты посмотри на нее.

— Ты уверен, что это алкоголь?

Бен закатывает глаза. Сидни слышит запах спиртного. Она кивает Джеффу.

Он прижимает руку ко лбу.

— Я убью этого подонка. Мы даже не знаем, кто этот подонок, — напоминает ему Бен.

Сидни не говорит им и, может, никогда не скажет о крохотном разошедшемся шве.

— Джули, — произносит она, — давай я отведу тебя наверх.

Какое-то мгновение Джули обдумывает ее предложение. Сидни помогает ей подняться. Но это простое движение переполняет чашу, и Джули срывается с места и мчится в ванную в прихожей, в ту самую, с выдающейся акустикой.

В гостиной Сидни и оба брата слушают и молчат. Бен стоит у окна и смотрит на невидимый океан. Его лоб сосредоточенно наморщен, словно Бен может одним лишь усилием мысли узнать интересующее их имя. Джефф присел на краешек стула и наклонился вперед, сцепив руки на затылке. Он резко поднимает голову.

— Бен, имена Джо или Ник тебе о чем-нибудь говорят? Это ровесники Джули.

Бен оборачивается. Его глаза стреляют из стороны в сторону по мере того, как он перебирает в памяти мальчишек, которых мог учить управлять яхтой, парней, которых, возможно, встречал на поле для гольфа.

— Был один парень… Джед… как там его… Джед… Но ему уже, должно быть, хорошо за двадцать.

Джули выходит из ванной комнаты. Сидни встает и прикасается к ее обнаженной руке. Кожа девушки холодная и влажная. Сидни надеется, что Джули уже избавилась от большей доли выпитого. Она все еще нетвердо держится на ногах, и Сидни берет ее под руку. Джули дышит ртом. Ее волосы прилипли к голове.

— Я отведу ее наверх, — говорит Сидни братьям.

Джули и Сидни карабкаются по ступенькам, а затем преодолевают площадку. У Сидни появляется отчетливое впечатление, что Джули не знает, где находится, и что если выпустить ее руку, девушка просто осядет на пол.

Ей хуже, чем Сидни предполагала. Возможно, уложить ее спать — это не лучшая идея. Сидни читала в газетах о студентах, умерших во сне от передозировки наркотиков и пива. Позволить другу «проспаться» приравнивается сейчас к убийству по неосторожности.

Джули валится на кровать, как будто в ее теле совсем нет костей. Она лежит в неудобной позе, и Сидни выпрямляет ее руки и ноги. Раздевать ее незачем.

— Джули, — зовет девушку Сидни, уже не так мягко, как раньше.

Джули открывает глаза.

— Где ты была?

Ее взгляд не фокусируется.

— Вечрринка, — с видимым усилием выговаривает она.

— Какая вечеринка? С кем ты там была?

Один из вопросов оказался лишним. Джули трясет головой.

— Ты знаешь, где была эта вечеринка? — спрашивает Сидни.

Джули пожимает плечами.

— Ты ходила туда пешком?

Сидни видит, что девушка пытается припомнить, как будто она спросила, какой костюм Джули надевала на Хэллоуин, когда ей было десять лет.

— Кто за тобой заезжал?

Джули опять трясет головой.

— Ник? Джо? — наседает Сидни, но Джули уже закрыла глаза.

Сидни вытаскивает тонкое покрывало из-под лежащего на нем мертвым грузом тела девушки и укрывает ее. Она гладит ее лоб. Кожа Джули холодная и липкая. Хотя Сидни и сама иногда напивалась так, что пол раскачивался у нее под ногами, она ни разу не оказывалась в подобном положении — ни в качестве персоны в отключке, ни в качестве того, кто за этой персоной ухаживал.

Из коридора пробивается свет. В углу погруженной во мрак комнаты виднеется полка с мягкими игрушками, бесцветными в темноте. На старомодном туалетном столике, накрытом кружевной скатертью, разбросаны украшения, щетка для волос, коробка из-под диска, несколько резинок для волос, стоит бутылочка с раствором для контактных линз. На полу два предмета одежды, в которых Сидни узнает бирюзовый купальник. При виде небрежно сброшенного бикини, в котором Джули так гордо вышагивала сегодня днем, в груди Сидни что-то сжимается.

Сквозь открытое окно Сидни слышит океан. Через два дома от Эдвардсов ведется реконструкция одного из коттеджей. Его хозяйка потребовала, чтобы строители поставили окна стройным стеклопакетом: она хочет избавиться от постоянного шума прибоя.

Зачем еще приезжать на побережье, если не за шумом волн?

Джули подает признаки жизни.

— Джули? — окликает ее Сидни.

Но девушка лишь бормочет что-то и опять засыпает.

Разбудив Джули несколько раз, Сидни понимает, что, если она собирается продолжать свою вахту, ей лучше выпить кофе. Когда ей удается разбудить Джули в пятый раз, она выходит из комнаты и спускается вниз. Бена нигде не видно, но, к ее удивлению, Джефф все еще сидит в гостиной.

— Как она? — спрашивает он, когда Сидни уже стоит на нижней ступеньке. Он бледен и выглядит уставшим.

— Спит, но на всякий случай я бужу ее через каждые полчаса.

Нет необходимости объяснять, зачем она это делает. Джефф тоже читает газеты.

— Где Бен?

— Он задремал. Сказал, чтобы мы разбудили его, когда нужно будет нас сменить.

— Вообще-то я подумала, что неплохо бы выпить кофе, — говорит Сидни.

— Присядь. Я сварю.

Сидни устраивается на нижней ступеньке и наблюдает за тем, как Джефф набирает в кастрюлю воду и выливает ее в кофеварку. Покончив с этим, он прислоняется к стойке, засунув руки в карманы. Комнату наполняет ни с чем не сравнимые шипение и бульканье, сопровождающие процесс приготовления кофе.

— Она тебе что-нибудь сказала? — спрашивает он.

— Джули была на вечеринке. Она или не знает, или не хочет называть имя человека, с которым там была. Трудно определить, что она знает и чего не знает.

— Это не Ник и не Джо?

— Видимо, нет.

— Ты будешь за ней присматривать? — спрашивает Джефф. — Завтра мне придется уехать. Может быть, стоит поговорить с матерью?

Сидни это кажется неудачной идеей.

— Возможно, тебе следует поговорить с Джули, — отвечает она.

— Она сама невинность, — говорит он, медленно качая головой.

— Да.

По мнению Сидни, очень немногие восемнадцатилетние могут считаться невинными, но Джули подходит под это описание больше, чем кто-либо из всех, с кем Сидни встречалась или о ком читала. Ее посещает мимолетная мысль о взаимосвязи интеллекта и вины.

Кофеварка издает уникальный свистяще-бурлящий звук, извещающий о завершении процесса заваривания кофе. Джефф наполняет кружку и протягивает ее Сидни.

— Спасибо.

— Через полчаса я тебя сменю. Ты сможешь немного поспать. Если понадобится, я разбужу Бена. — Джефф замолкает. — Послушай, — продолжает он, — я был неправ.

Лицо Сидни вспыхивает огнем. Она уверена, что Джефф имеет в виду инцидент на камнях.

— Я не должен был просить тебя присматривать за ней, — говорит он. — Это не твоя обязанность.

Сидни немного запаздывает с ответом.

— Почему же, моя, — отвечает она.

— Ты абсолютно точно не ее нянька.

«Он хочет сказать, — думает Сидни, — “Ты не член семьи”».

— И я не знаю, говорили тебе об этом мои отец и мать или нет, но ты имеешь полное право приглашать сюда кого заблагорассудится. Например, друзей.

Это слово повисает между ними в воздухе. Сидни хочет объяснить Джеффу, что происходит с женщинами, которые один раз развелись и один раз овдовели. Люди, с которыми Сидни общалась, живя с авиатором, в основном были друзьями авиатора. Когда брак распался, они предпочли остаться с ним, как разделенное во время суда имущество. Общие друзья Сидни и Дэниела время от времени ее навещают, но их звонки и визиты все без исключения грустные и тихие, и, похоже, никто из них не стремится к более частым контактам. У Сидни есть школьные подруги — Бекки, которая сейчас живет в Нью-Йорке, и Эмили в Бостоне, но она и представить себе не может, чтобы кто-то из них заявился в Нью-Хэмпшир, чтобы разделить с ней ее комнату с узкими кроватями и обеды с Эдвардсами.

— Может быть, я так и сделаю, — говорит Сидни.

Джефф смотрит ей в глаза на секунду дольше, чем это необходимо. Или, может быть, это Сидни смотрит ему в глаза на секунду дольше, чем это необходимо? А может быть, эта секунда совершенно необходима, чтобы донести до нее тот факт, что хотя Сидни и не член семьи, она не должна считать себя чем-то отдельным от нее. Во всяком случае, прикосновение пальцев на камнях не упоминается. Сидни приходит в голову, что за те два года, которые она провела без мужчин, она могла разучиться воспринимать соответствующие сигналы.

* * *

Утром Джули по-прежнему ничего не помнит о предыдущем вечере. Она долго спит, а когда появляется на кухне, то только затем, чтобы принять адвил. У Джули раскалывается голова, и Сидни начинает казаться, что ей тоже не дает покоя головная боль.

Они придумывают разные причины.

— Джули неважно себя чувствует. Она спустилась и опять поднялась наверх. — Это Сидни говорит мистеру Эдвардсу. Стыдно врать человеку, который, скорее всего, не стал бы врать ей. Честно говоря, ей хочется довериться отцу Джули, попросить у него совета, но это идет вразрез с планом, который она, Джефф и Бен состряпали в шесть утра вместе с овсянкой, и не ей этот план менять.

Они представляли собой странное трио. Все измучены, все сомневаются в адекватности своих реакций. Может, они делают из мухи слона? А может, как раз наоборот, относятся к происшествию недостаточно серьезно и совершают ошибку, скрывая его от родителей? Сидни чувствовала себя младшим офицером, который провел на палубе всю ночь. Овсянка напоминала клейстер, но, с другой стороны, она часто напоминает клейстер. Все трое сошлись на том, что если Джули доживет до утра, то все будет в порядке. Днем кто-нибудь должен отвести ее в сторонку и поговорить о времени возвращения домой, о необходимости брать с собой мобильный телефон, а также потребовать выдачи имен и адресов. Возможно, стоит побеседовать об опасности алкоголя, возможно, имеет смысл ввести сухой закон. Быть может, этот кто-то расскажет Джули, что может случиться с девочками, которые слишком много пьют в компании мальчиков, как мальчики могут воспользоваться их беспомощным состоянием и какие физические и эмоциональные опасности с этим сопряжены. Быть может, этим человеком будет Сидни.

После того как мистер Эдвардс покидает дом, отправляясь за воскресными газетами, в кухне появляется Виктория, розовая и свежая. Интересно, какое волшебное снадобье принимает эта женщина? От нее исходит сияние, не только сгладившее последствия вечерних излишеств, но даже ставящее под сомнение их существование.

Виктория одета в желтый сарафан, и на мгновение Сидни кажется, что она возродилась ради посещения церкви. Но Виктория роется в холодильнике и шкафчиках и сооружает себе аппетитный завтрак из фруктов и поджаренной французской булочки, оставшейся со вчерашнего дня. Она сервирует стол, как будто к званому обеду, посудой из китайского фарфора и вытравленного стекла. Она наливает сироп в старинный кувшин и извлекает из ящика льняную салфетку. У Сидни появляется ощущение, что Виктория стремится воссоздать атмосферу столовой в маленькой провинциальной гостинице.

Сидни подходит с чашкой кофе к круглому кухонному столу.

— Выглядит аппетитно, — говорит она.

— Угощайся.

— Спасибо, я только что поела.

Брови Виктории выщипаны почти в прямую линию. Серьги с топазами оттеняют глаза. Влажные после душа волосы, подсыхая, ложатся мягкими волнами. Природа не поскупилась, осыпав ее милостями. Среди доставшихся ей даров фигурируют гладкая кожа, роскошные волосы, идеальные зубы (хотя, скорее всего, тут природе было оказано некоторое содействие), изящная фигура, неотразимо очаровательная улыбка.

— Я бы подождала Джеффа, — извиняющимся тоном произносит Виктория, — но он не может подняться. Говорит, что полночи разговаривал с Беном. Я этому так рада, потому что, хотя они оба живут в Бостоне (если точнее, в Кембридже и Бостоне), они почти никогда не видятся. Это изумительное место, — произносит она с искренним благоговением перед Атлантическим океаном, который виднеется сквозь открытые двери и предстает сегодня во всей красе. — Я столько лет подряд сюда приезжаю и каждый раз им восхищаюсь.

— На эти выходные тебе повезло с погодой, — говорит Сидни. Но она не думает о погоде. Вместо этого Сидни переваривает тот невероятный факт, что Джефф не рассказал своей девушке о поисках Джули, об их ночном бдении. Сидни непонятно, почему он об этом умолчал.

— А сколько времени ты собираешься здесь провести? — спрашивает Виктория. — Не помню, чтобы кто-нибудь об этом упоминал.

— Я пробуду до конца месяца. Возможно, задержусь до Дня труда[16] или даже дольше. Предполагается, что я буду готовить Джули к отборочному тесту в октябре, поэтому мне, видимо, придется приезжать к ней домой, когда она вернется в школу.

Сидни придумывает все это на ходу. Вообще-то никто еще не обсуждал, сколько времени Сидни проведет на побережье и будет ли она приезжать в Нидхэм.

— Они никогда не остаются здесь после Дня труда, — со знанием дела заявляет Виктория. — Никогда.

— Сидни принимает эти слова к сведению.

— Джефф так много работает, ему просто необходим отдых, — без всякой связи с предыдущими высказываниями заявляет Виктория. Хотя, возможно, связь есть. Возможно, Виктория думает о Джеффе постоянно, даже если глядя на нее этого не скажешь. — Пусть поспит до одиннадцати, а потом я его разбужу. Кажется, мы едем обедать в Портсмут. — Виктория косится в сторону Сидни, засомневавшись, что поступила правильно, упомянув о поездке в присутствии человека, которого, может быть, и не пригласили. — Анна отправилась на пробежку. — Судя по всему, Виктория любит произносить фразы, логика которых неочевидна.

Сидни пытается представить себе бегущую Анну Эдвардс.

— Должно быть, у тебя очень интересная работа, — говорит Сидни, обхватывая чашку руками. В присутствии Виктории она очень остро осознает тот факт, что не приняла душ и не почистила зубы. Любопытно, что это нисколько не беспокоило ее, когда она завтракала с Джеффом и Беном. Сидни наблюдает за тем, как Виктория вилкой разделяет свою гренку, царапая тарелку цвета слоновой кости. Теплые ягоды выдавливаются из булочки, и Сидни жалеет, что отказалась от предложения Виктории.

— Ну, — наконец произносит Виктория, — как и любая работа, она имеет свои плюсы и минусы, радости и разочарования. Я уже довольно неплохо разбираюсь в своем деле.

— Что именно ты делаешь?

— Я координирую работу фандрайзеров[17].

Сидни легко себе это представить — Викторию, организовывающую торжественные благотворительные обеды в клубе «406» в Фэнвее, исключительно в пользу детей, больных лейкемией. Все-таки, несмотря на свою подозрительную красоту, она полностью достойна Джеффа. Виктория позволяет ему выспаться, она не расточительна, делает добрые дела, умеет готовить.

— Никогда не знаешь, кого здесь встретишь, — произносит Виктория, нанизывая на вилку клубнику. Сидни неясно, следует ли ей принять это на свой счет и оскорбиться.

— А что интересного в Портсмуте в воскресенье? — спрашивает Сидни.

Виктория моргает, но успевает взять себя в руки.

— Морепродукты, — изрекает она. — Там есть чудесный бар. Думаю, тебе понравится.

Все, чего хочет Сидни, это спать. Она не хочет общаться с Джеффом, или Беном, или с миссис Эдвардс, или даже с Джули. Она чувствует, что чрезмерно сближается с этой семьей, что начинает чересчур к ним привязываться, и это ей не нравится. Ей необходимо побыть одной.

Сидни спит до четырех часов. Проснувшись, еще некоторое время лежит в постели, прислушиваясь. Внизу прощаются. Виктория, Джефф и Бен уезжают в Бостон. Звучат напутствия, указания, что они должны привезти, когда приедут через две недели, намеки на предстоящие обеды (предположительно, подразумевающие определенные поправки к гардеробу), обещания скоро вернуться. Сидни слышит, как за ними захлопывается сетчатая дверь.

Дом немедленно сдувается, мистер и миссис Эдвардс безмолвно расходятся по разным комнатам. Когда Венди и Арт вернутся из… куда они там отправились… Эпплдор? Портсмут?., их ожидает холодный прием. Обед уж точно никто не будет готовить. Измученные хозяева, к тому же преисполненные чувством исполненного долга, могут оказаться не самой приятной компанией на вечер. «Интересно, — думает Сидни, — имеют ли эти самые хозяева хотя бы малейшее представление о том, что, возможно, случилось с их единственной дочерью накануне вечером?»

Сидни осторожно спускается по лестнице. Ей не хочется встречаться ни с кем, чей уровень развития превосходит уровень развития Тулла. Слишком много всего произошло за столь короткий промежуток времени: пьяная Джули, ее поиски, необходимость осторожничать в общении с Беном и Викторией. Сидни хочется есть. Ее устроили бы кусок сыра и горсть орехов. Приготовление обеда представляется ей ненужной формальностью, данью обряду, когда совершенно ясно, что в его исполнении никто не нуждается.

За кухонной дверью яркий оранжевый свет, он манит наружу. Сидни думает, как бы пробраться из кухни, расположенной в задней части дома, на пляж перед домом, не столкнувшись ни с кем из Эдвардсов. Она выбирает решительный способ действий и шагает босиком через весь дом, держа наготове беглое приветствие. Но ей снова везет. Ни в коридоре, ни в гостиной, ни даже на крыльце никого нет, несмотря на чудесную погоду. Она представляет себе Анну Эдвардс, распластанную на постели с холодным компрессом на голове. Представляет мистера Эдвардса на коленях в розарии, выдирающим сорняки, которые в его отсутствие отважились на попытку переворота. Представляет Джули, в полудреме свернувшуюся калачиком на постели. Каждый раз, проснувшись, она в растерянности пытается осознать, что это за образы, по большей части неприятные, всплывают у нее перед глазами.

Ловко улизнув из дома, Сидни быстро шагает прочь. Вечереет, и вода становится бирюзовой. Сидни хочется каким-то образом запечатлеть эту картину. Ее часто посещает такое желание, и по опыту она знает, что фотоаппарат не поможет. Фотография может позже вызвать воспоминание, но неповторимость этого момента — морской бриз, овевающий ее шею, голубая дымка на горизонте — продлится несколько мгновений, а затем все исчезнет.

Сидни идет очень быстро, стремясь увеличить расстояние между собой и домом в конце пляжа. Ей приятно двигаться, мышцы ног покалывает, и она переходит на бег. По натуре она не бегунья, предпочитает быструю ходьбу, предоставляющую возможность наблюдать, бегу, заставляющему фокусироваться на себе. Но неожиданно она не может устоять перед желанием пробежаться.

Пробежав две мили, Сидни оказывается в конце пляжа и переходит на шаг. Падает на песок и усаживается со скрещенными ногами. Солнце садится заметно раньше, чем в июле, и уже начинают сгущаться сумерки. Сидни осознает, что за всеми этими наблюдениями прячутся размытые мысли о Джеффе. Несмотря на столь необычную историю семейной жизни, она никогда не изменяла своим мужчинам. Она также не вступала в отношения, в которых мужчина изменял бы своей жене или подруге. Она не претендует на то, что это всецело ее заслуга. Скорее так складывались обстоятельства. Но зарождающееся желание обладать мужчиной, почти обрученным с женщиной, с которой Сидни знакома… Несомненно, это достаточный повод для того, чтобы убежать в конец пляжа из дома, как если бы он полыхал огнем.

Впалый живот. Загорелые голени. Сидни вспоминает, как за обедом у нее появилось ощущение, что Джефф отсутствует, словно находится в другом месте, где ей тоже хотелось бы побывать. Она вспоминает об объединившей их панике, когда они метались по улицам поселка в поисках Джули. Джули, любимая сестра Джеффа, девушка, которая так нравится Сидни, могла попасть в беду. И Сидни вспоминает то, что их объединило физически, — мимолетное, но отчетливое прикосновение пальцев, жест, непринужденный до нереальности. Нереальный, но обжигающий. Сидни встает, понимая, что должна вернуться в дом, из которого только что убежала. У нее нет фонаря. Ей хочется пить. Интересно, Джефф тоже о ней сейчас думает? Вряд ли. Он сидит на заднем сиденье «ленд ровера», изучая профиль расположившейся на переднем сиденье Виктории, которая беседует с Беном.

«Эти пробки просто ужасны, — говорит Виктория. — Мне завтра вставать в пять утра».

Вернувшись в дом, Сидни направляется в розарий. Мистер Эдвардс склонился над розами, обрезая увядшие бутоны. Он так поглощен своим занятием, что не замечает ее присутствия, пока она не подает голос.

— Привет, — говорит Сидни.

От неожиданности мистер Эдвардс выпрямляется слишком быстро и хватается за поясницу. Он одет в старую фланелевую рубашку и брюки цвета хаки, испачканные на коленях.

— Привет, — отвечает он.

Розы изумительны. Тут есть красновато-коричневые розы, сиреневые, розовато-лиловые, розы цвета слоновой кости. Никаких привычно алых или вызывающе желтых роз. Хотя Сидни часто видела, как Джули и мистер Эдвардс работают вместе в саду, она никогда сюда не заходила. В центре сада стоит каменная скамья.

— Какие красивые, — говорит Сидни, наклоняясь, чтобы понюхать нежный оранжево-розовый цветок.

— Спасибо. Иногда у меня не доходят до них руки.

— Я видела здесь и Джули.

— Кажется, ей нравится ухаживать за розами.

Сидни понимает, что мистер Эдвардс догадался: она пришла поговорить, а не просто заглянула по пути в дом. Он терпеливо ждет, не выпуская из рук секатора.

— Честно говоря, — произносит она, осторожно касаясь другого цветка, — меня немного беспокоит Джули.

— А что случилось? — мгновенно став серьезным, спрашивает он.

— У вас найдется минутка?

— Конечно, — говорит мистер Эдвардс, жестом приглашая ее присесть на каменную скамью.

Сидни опускается на один конец скамьи, мистер Эдвардс присаживается на противоположный. У него грязные руки, под ногти тоже набилась грязь.

— Я хотела бы говорить свободно и никого не подвести.

Мистер Эдвардс медленно кивает, не сводя глаз с ее лица.

— Вам это, может быть, и неизвестно, но вчера вечером Джули куда-то ходила. Она выскользнула из-за стола, и никто из нас не успел спросить, куда она собралась. Где-то без четверти одиннадцать мы с Джеффом отправились на поиски. Мы ее не нашли, но около полуночи она сама вернулась домой. — Сидни на мгновение замолкает. — Джули была пьяна. Очень пьяна. — Она опять замолкает. — Я бы сказала, опасно пьяна.

Мистер Эдвардс закрывает глаза.

— Она отказалась или просто не смогла рассказать, где была, — продолжает Сидни. — Ее тошнило, и я думаю, она вырвала большую часть выпитого. Но ей было плохо. Мы с Джеффом и Беном по очереди дежурили возле нее.

Мистер Эдвардс глубоко вздыхает.

— Я рассказываю вам это не для того, чтобы у Джули возникли проблемы. Я этого совсем не хочу. Но я думаю, кому-то следует поговорить с ней о том, что она должна сообщать нам… вам… куда она идет.

— Да.

— Мне известно, что она…

— Да, я знаю, что ты имеешь полное право волноваться. Все лето она почти ни с кем не общалась. Я отнесся к твоему приезду как к подарку судьбы. Это правда. Я был так рад, что теперь Джули будет не одна. Совершенно очевидно, что она тебя обожает.

— Ну, я тоже…

— Но у нее абсолютно нет жизненного опыта. Честно говоря, я думал, что нам об этом пока рано беспокоиться, но я был полным идиотом. Ей восемнадцать. Ты только взгляни на нее.

Сидни протягивает к нему руки ладонями вверх.

— Я беспокоюсь, потому что, мне кажется, Джули не способна за себя постоять, — медленно произносит она.

— Я с ней поговорю.

Сидни обращает внимание на то, что он не произносит: «Я попрошу Анну с ней поговорить».

— Может быть, она ничего не помнит, — говорит Сидни. — Или почти ничего.

— Она хорошая девочка. — Этот немолодой мужчина внезапно пытается совладать с эмоциями.

— Конечно, — быстро соглашается Сидни.

Наступает пауза, во время которой ни один из них не глядит на своего собеседника. Сидни кладет руки на колени и смотрит на розы. Мистер Эдвардс, похоже, изучает колючий кустарник, окаймляющий дом и сад. Сидни кажется неправильным уйти и оставить его одного. Но сидеть рядом с ним невыносимо.

— Розы такие красивые, — наконец нарушает молчание Сидни. Ее голос срывается.

— Ты правда так думаешь?

— Да, конечно.

— Дело в том, что розы, — начинает мистер Эдвардс, но затем, похоже, забывает, что он собирался сказать. — Дело в том, что розы…

— Вообще-то, — говорит Сидни, — я подумывала о том, чтобы взять Джули завтра с собой в Портсмут. Я хочу купить кое-что для рисования.

Мистер Эдвардс вопросительно смотрит на нее.

Она откашливается.

— У меня есть идея. Она очень одарена в… я не знаю, как это назвать… скажем, в искусстве композиции. Я решила купить ей карандаши, может быть, краски. Это не отразится на наших занятиях. Я просто…

Но мистер Эдвардс машет рукой, как бы давая понять, что занятия его волнуют меньше всего.

— Мне кажется, что у Джули могут быть определенные способности к рисованию, — продолжает Сидни. — Насколько я поняла, это у нее врожденное.

Мистер Эдвардс кивает и улыбается, но взгляд у него отсутствующий. Он по-прежнему размышляет над тем, что сказать дочери. Сидни ему не завидует.

— Мы имеем хотя бы малейшее представление, где она была? — спрашивает он.

— Нет. Она была на вечеринке. Это все, что мне удалось из нее вытянуть.

Мистер Эдвардс делает глубокий и длинный вдох. Он выглядит значительно старше, чем накануне вечером, и причиной тому не рабочая одежда, сгорбленная спина или грязные руки.

— Я уверена, с ней все будет в порядке, — говорит Сидни, не в силах удержаться от этой банальности. Внезапно ей очень хочется, чтобы этому человеку не нужно было тревожиться из-за дочери.

Сидни встает. Пока они беседовали, сумерки превратились в ночь. Комар кусает ее за щиколотку. Она слышит хор древесных лягушек, неумолчный прибой. В доме загорается свет.

— Ну, я, пожалуй, пойду в дом, — говорит она.

Мистер Эдвардс тоже встает, делая видимое усилие, чтобы расправить позвоночник.

— Спасибо, Сидни, — говорит он. — Я очень благодарен тебе за то, что ты мне все рассказала.

Официальность его тона вызывает у Сидни беспокойство.

Уходя, она оглядывается и видит, что мистер Эдвардс все еще стоит у скамьи.

* * *

Миссис Эдвардс в махровом халате растянулась на одном из белых диванов. При виде Сидни она улыбается своей дежурной улыбкой. Сидни слышит, как Венди и Арт шарят по шкафчикам и холодильнику в поисках чего-нибудь съестного. Она не слышит слов, но, судя по тону, они явно ссорятся. Наверное, обижены на то, что по возвращении их не ждал обед. Однако миссис Эдвардс безмятежно переворачивает страницы романа, который читает, и, похоже, нисколько не обеспокоена настроением своих гостей.

— Где Джули? — спрашивает Сидни.

— Она недавно спускалась, чтобы поджарить себе гренку, — отвечает миссис Эдвардс, не отрываясь от чтения. — Она заболела.

— Ей плохо? — спрашивает Сидни, обращая внимание на то, что подошвы ног миссис Эдвардс определенно не очень чистые.

— Ничего страшного.

Сидни кивает. Ей тоже хочется есть, но она принимает решение подняться в свою комнату и подождать, пока вопли на кухне стихнут. Когда она ставит ногу на нижнюю ступеньку, раздается телефонный звонок. Миссис Эдвардс из лежачего положения моментально приходит в движение, хотя никто не предпринимает ни малейших усилий, чтобы добежать до телефона раньше нее.

Она моментально расплывается в улыбке. Ее глаза устремляются внутрь и видят только человека на другом конце провода. Она смеется, задает какой-то вопрос, неохотно прощается. Сидни уже заметила, что у нее настоящий дар продлевать разговор. Сидни делает вид, что рассматривает мозоль у себя на ноге. «Пока, скоро увидимся», — воркует миссис Эдвардс и секунду выжидает, на случай, если человек на другом конце провода еще не все сказал. Наконец она кладет трубку и туже затягивает пояс халата. Она смотрит на Сидни.

— Это Джефф, — с неописуемым удовлетворением произносит миссис Эдвардс. — Он благополучно добрался домой.

Двор за длинным рядом домов в Трое весь зарос зеленью.

Сирень, хоста, грецкие орехи. Фиалки, шелковица, гортензия. Все запущенное. Никто ничего не подстригает и ни за чем не ухаживает. Мать Сидни поставила молочные бутылки с первыми розами на подоконник в кухне. Это неизменная розовая ругоза. У нее плоские лепестки и предательские шипы.

Красные клетчатые обои над раковиной. Желтые шторы на окнах. Куда подевались бледно-желтые часы с разлохматившимся шнуром? Сидни помнит коричневый холодильник «Нордж», день, когда ее мать установила стиральную машину и сушильный барабан. В подвале все еще был земляной пол. Неделю спустя мать несла к стиральной машине корзину грязного белья и увидела крысу размером с небольшую собаку. Она загнала животное в угол и забила насмерть на глазах у Сидни, продемонстрировав такие неистовство и ярость, что девочка на несколько часов потеряла дар речи.

Сидни помнит осыпающуюся со стен штукатурку. Узкие и длинные деревянные доски пола в коридоре, не покрытые лаком и почти черные. Линолеум на кухне. У них было две спальни, гостиная, ванная и в конце коридора кухня. В комнате Сидни стояли кровать и письменный стол. Одну стену занимали шкафы. Кровать была застелена розовым пуховым одеялом, а на окнах висели блестящие фиолетовые занавески. Возле кровати стояла пластиковая тумбочка с выдвижными ящиками, в которые Сидни складывала лак для ногтей, дневник, записки от подружек и недавно полученные поздравительные открытки. Каждый день, возвращаясь из школы, она взбиралась по цементным ступеням. Войдя в дом, она тут же шла в свою спальню, и ей казалось, что она ненадолго погружалась в прошлое, чтобы благополучно вынырнуть в настоящем.

Когда Сидни было тринадцать лет, она однажды вернулась из школы в необычно аккуратную квартиру. Мать дожидалась ее, сидя у кухонного стола. Она попросила Сидни присесть.

— Ты делала уборку? — спросила Сидни, покосившись на пустые полки.

— Вроде того, — ответила мать.

Мать объявила Сидни, что они вдвоем уезжают и будут теперь жить в Массачусетсе, в настоящем доме. В исполнении матери это звучало здорово. У Сидни будет два дома, два комплекта друзей, две собственные комнаты. Она будет путешествовать между Массачусетсом и Нью-Йорком.

О чем ее мать промолчала, так это о том, что она сыта по горло коричневым «Норджем» и цементными ступеньками, а также бесконечным ожиданием воплощения надежд, которые когда-то подавал ее муж. Она промолчала о том, что встретила другого мужчину. Она промолчала о том, что еще ничего не сказала отцу Сидни.

Этим же вечером, когда Сидни с матерью уже въехали в массачусетский дом, оборудованный посудомоечной машиной, микроволновкой и нарядной прачечной, зазвонил телефон. Сидни сняла трубку и приложила ее к уху. Отец плакал.

Именно так Сидни и представляет себе своих родителей: граница протянулась от Манхэттена вверх. Белизну карты нарушают только две схематические фигурки, одна слева от границы, одна справа.)

* * *

В понедельник утром Сидни едет в Портсмут и возвращается, нагруженная мольбертом, блокнотом для эскизов, холстами, карандашами, масляными красками и двумя книгами о том, как рисовать карандашами и красками. Мистер Эдвардс пытается вернуть ей деньги, потраченные на эти покупки, но Сидни объясняет ему, что это ее эксперимент.

Позже этим же вечером она видит, как мистер Эдвардс заходит в комнату дочери. Когда он выходит, у него красные глаза, и он ищет в кармане платок. Сидни обращает внимание на то, что он выбрал время, когда миссис Эдвардс уехала на коктейль-вечеринку. Мистера Эдвардса тоже приглашали, но он отказался, сославшись на боль в животе.

Проходит неделя. С северо-востока накатывается шторм. Дождь дробью барабанит по стеклам. Тех, кто выходит наружу, чтобы добраться до машины, ветер толкает в спину с такой силой, что человек спотыкается и с трудом удерживается на ногах. Дождь идет много дней, и Сидни постепенно забывает, как выглядит пляж, освещенный солнцем. Теперь ей кажется, что дождь шел всегда и ни на что иное рассчитывать не стоит.

Сидни часами не выходит из комнаты Джули. Иногда она учит ее математике, но в основном наблюдает за тем, как Джули раскладывает предметы, а затем рисует их. Сидни поражена, что ни мать, ни отец не распознали врожденный дар дочери. Возможно, они полагали, что поскольку у Джули наблюдаются какие-то отклонения, то незачем и пытаться раскрывать ее способности. Но разве у них не было ее детских рисунков? Разве в начальной школе Джули не рисовала?

Джули привлекают груши. Сидни считает, что это не просто совпадение (в день, когда она вручила девушке ее художественное снаряжение, на гранитной стойке стояла миска с грушами). Сидни сама заинтригована формой этих фруктов, их выпуклой тяжелой нижней частью, их неустойчивостью, плоскими участками кожицы, которых она никогда прежде не замечала.

Джули раскладывает груши на туалетном столике, на котором раньше хранила резинки для волос и украшения. К урокам рисования она относится с тем же рвением, какое обрушивает на огромные пазлы.

Иногда Свдни ловит себя на мысли о том, что сейчас делает Джефф. Она представляет его в душной аудитории одного из безликих учебных корпусов. Она пытается угадать, в чем он ходит на работу. В белой рубашке и брюках цвета хаки? В шортах, когда у него нет лекций? Он выходит во время ленча или ест за своим столом? Может, он бредет после работы по залитым дождем улицам Кембриджа с потертым холщовым рюкзаком через плечо? А чем он занимается, когда приходит домой? Падает в кресло, смотрит матч с участием «Ред Сокс» и пьет «Роллинг Рок»? Звонит ли у него в квартире телефон, раздается ли на другом конце голос Виктории? Предлагает ли она ему встретиться?

К концу первой недели Сидни распечатывает краски. Пока Джули рисовала карандашами, Сидни изучала книги. Ей пришлось еще раз съездить в Портсмут за материалами, о необходимости которых она и не подозревала. Скипидар. Олифа. Калька. Сидни, как может, объясняет Джули принцип рисования масляными красками. Сперва грунтуется холст, затем изображается задний план. Необходимо запастись терпением, ожидая, пока краска высохнет. Сидни, как попугай, пересказывает книгу.

Джули изображает на холсте три груши. Сидни вдруг обнаруживает, что их формы невыразимо сексуальны, хотя прежде она этого не замечала. Сидни не может сказать, какую часть женской или мужской анатомии они напоминают, но провокационность их очертаний несомненна. Может, именно в этом и заключается их привлекательность для Джули? Интересно, понимает ли это сама Джули?

Джули экспериментирует с красками, и результат пока оставляет желать лучшего. Однако терпения ей не занимать. Джули обладает терпением монаха, украшающего манускрипт. Сидни некоторое время наблюдает, как девушка накладывает охру на зеленый фон. Потом она выходит из комнаты, чтобы пообедать, а затем отправляется на прогулку под дождем. Когда она возвращается в дом и заходит в комнату Джули, девушка продолжает трудиться над тем же участком полотна, что и три часа назад.

Джули как будто не замечает Сидни. Она ест, только когда Сидни ставит передней тарелку с бутербродом и слегка подталкивает девушку локтем. Джули улетает в мир, в котором Сидни никогда не бывала. Быть может, Джули не дается учеба именно потому, что от нее всегда требовали слишком много и сразу? Возможно, ей следовало бы заниматься одним-единственным предметом в течение нескольких недель? Наблюдая за Джули, Сидни думает, что это очень правильный подход.

Миссис Эдвардс ее затею не одобряет.

— Рисование — это прекрасно, но как насчет тестов? Я совершенно недвусмысленно требовала, чтобы Джули по два часа в день занималась математикой.

Позже Сидни слышит спор между миссис Эдвардс и ее мужем. Слова неразборчивы, но тон сомнений не вызывает. Мистер Эдвардс берет вину на себя. Его она уволить не может.

Сидни мысленно отмечает: никогда не начинать предложение словами «я совершенно недвусмысленно требовала».

Проходят дни. Две недели тянутся бесконечно. Из «Бостон глоб» они узнают, что на улучшение погоды рассчитывать не стоит. Вдоль побережья, с юга, приближается еще один шторм.

— Сколько можно! — восклицает миссис Эдвардс.

Однажды вечером мать, отца и дочь приглашают к друзьям на обед. Сидни тоже приглашена, но она уклоняется от приглашения под предлогом желудочного вируса, «гуляющего по окрестностям». Мистер Эдвардс удивленно смотрит на нее.

— Ну что ж, если ты проголодаешься, — говорит миссис Эдвардс, — в холодильнике есть креветки.

— Ой, я слышать не могу о еде, — говорит Сидни, прижимая руку к животу.

Когда они уезжают, Сидни не спеша отправляется на экскурсию по дому. Она заходит в комнаты, которые ей не показывали. Ей кажется, что это необходимо для того, чтобы понять семью, в которой она в настоящее время живет. Хотя, возможно, ею движет простое любопытство.

На втором этаже множество спален, двери которых выходят в длинный коридор. Первым делом Сидни заходит в «спальню мальчиков». Три узкие кровати расположены по обе стороны от окна: две с одной стороны, одна с другой. На них постельное белье из зеленой клетчатой ткани, относящейся к эпохе, которую Сидни не застала. На полулист оберточной бумаги, рулон скотча. На спинках кроватей развешаны бейсболки, в основном с логотипом «Ред Сокс», лишь одна — с эмблемой частной школы к западу от Бостона. Сидни представляет, как Джефф, Виктория и Бен спят на трех одинаковых кроватях, как дети. Интересно, на которой из них спит Джефф?

Комнаты гостей дремлют в ожидании обитателей. Вышитые шерстью гобелены украшают стены. Кто-то пытался модернизировать комнату с помощью белого постельного белья и стеганых одеял, но местами предыдущее ее воплощение просвечивает сквозь эти усилия. Кленовый комод с зеркалом. Махровый абажур. Вязаное шерстяное покрывало, пестрящее неестественными оттенками, наброшено на спинку деревянного стула.

Сидни знает комнату Джули почти так же хорошо, как свою собственную, но она никогда не заходила в спальню Эдвардсов, расположенную в конце коридора. Уважение к мистеру Эдвардсу заставило Сидни в нерешительности остановиться перед слегка приоткрытой дверью. Тыльной стороной кисти Сидни надавливает на дверь, чтобы открыть ее чуть шире. Решившись, она заходит.

Сидни удивляет супружеская кровать. Двуспальная. Эдвардсы довольно крупные люди. Они не могут не касаться друг друга на таком маленьком матрасе.

Комната угловая, и в ней несколько окон. У одного из них стоит письменный стол, на котором в живописном беспорядке расположились предметы, явно принадлежащие мужчине: всевозможные счета, керамическая кружка с разнокалиберными ручками, металлическая рулетка, пузатый коричневый радиоприемник, вероятно, увидевший свет раньше Сидни. Она подходит к столу поближе и вглядывается в фотографию стройной молодой женщины с длинными белокурыми волосами, одетой в купальник на бретелях. Сзади ее обвил руками высокий мужчина с кудрявыми волосами. Он прижался губами к ее плечу и улыбается. Женщина очень загорелая и ошеломляюще красивая. Ее глаза устремлены на мужчину, целующего ее плечо. Если у Сидни и были вопросы относительно того, почему мистер Эдвардс женился на миссис Эдвардс, взгляд, которым обмениваются женщина и мужчина на фотографии, их снимает.

Комод с зеркалом может принадлежать только миссис Эдвардс. На нем стоит несессер, в котором хозяйка дома разложила свою косметику: увлажняющий лосьон, баночки с дорогими кремами, длинные блестящие тюбики губной помады. Узнаваемые торговые марки. Бананоподобные зажимы для волос и ярко-синие бигуди разбросаны по красновато-коричневой поверхности. Здесь же лежит на боку бутылка из-под «Поланд спринг».

Сидни рассматривает другие предметы в комнате: беговая дорожка, на которую мистер Эдвардс повесил свою рубашку, пластмассовая корзина с бельем, фотография троих детей, снятых на фоне океана. Но именно супружеская постель снова и снова притягивает взгляд Сидни. Пожалуй, она даже не двойная, а всего лишь полуторная, хотя в комнате вполне достаточно места для кровати «королевского размера». То, что Эдвардсы предпочитают спать на такой маленькой кровати, приводит Сидни в замешательство. Это вступает в противоречие со сложившимися у нее представлениями.

* * *

Джефф приезжает в пятницу во второй половине дня. Он появляется неожиданно рано, и миссис Эдвардс исторгает возглас изумления. Сидни, читавшая в гостиной, встает посмотреть, что стряслось. Она видит, как Джефф отряхивается от дождя в полутемном коридоре. Он ставит на пол большую спортивную сумку и вешает на крючок у двери ветровку. Его волосы взлохмачены морским ветром, словно он шел пешком от автобусной остановки. Он не подает виду, что заметил Сидни, и заходит на кухню.

Сидни слегка меняет положение, чтобы сквозь дверной проем наблюдать за сценой на кухне. Миссис Эдвардс прижимает руку ко рту и отворачивается к раковине. Мистер Эдвардс держит руки в карманах и медленно кивает. Какие новости сообщил им сын? Умер близкий друг? Джеффа уволили или уличили в плагиате?

Спустя некоторое время Джефф выходит из кухни. Он перебрасывает через плечо ремень сумки и, повернувшись, замечает стоящую в коридоре Сидни. Не говоря ни слова, он подходит к ней. Воротник его рубашки промок насквозь. Джефф небрит. Его молчание смущает Сидни.

— Привет, — не выдерживает она.

— Привет.

Сидни пытается придумать, о чем бы его спросить. Она пускает в ход имя, которое, она уверена, очень нравится Джеффу.

— Где Вики? — спрашивает она.

Он молчит. Сидни чувствует его взгляд, но не может встретиться с ним глазами.

— Откуда мне знать? — наконец говорит Джефф.

Сидни сидит на тиковом стуле на веранде. Дождь идет стеной. Серая поверхность океана испещрена его струями. На пляже неподалеку от дома какой-то мужчина ловит рыбу. «Неужели эта погода подходит для рыбалки? — удивляется Сидни. — Ради чего можно согласиться мокнуть под таким ливнем? Ради морского окуня? Или ради сайды?»

Сидни плотнее обхватывает себя руками, пытаясь согреться. Парка бы сейчас явно не помешала.

Спустя несколько минут в дверном проеме появляется миссис Эдвардс. Она выглядывает наружу и исчезает. Джули сейчас, наверное, рисует груши. Может быть, Бен что-нибудь знает? Сидни уверена, что братья должны были приехать вместе с Вики.

Сетчатая дверь открывается и опять захлопывается. Застегивая ветровку, Джефф располагается на стуле рядом с Сидни.

Он принял душ и побрился.

— Как поживаешь? — спрашивает он.

— Хорошо, — отвечает Сидни.

Джефф на мгновение отводит взгляд, затем опять смотрит Сидни в глаза.

— Ты спрашивала о Вики, — говорит он.

Она выжидает.

— Пользуясь общепринятым языком, мы решили на время расстаться.

Сидни плотнее заворачивается в плащ.

— Надолго?

— Надолго.

В тусклом свете пасмурного дня Джефф кажется бледным.

— Это обоюдное решение? — спрашивает Сидни.

— Не совсем.

Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и изучающе смотрит на Сидни, как будто хочет получше разглядеть дорогое ювелирное украшение, за которое заплатил солидный задаток.

— Не может быть, чтобы ты не понимала, что все это означает, — тихо говорит он.

Сидни молчит, не в силах вымолвить ни слова. Ей кажется невероятным, что ее мысли и желания вдруг стали реальностью. Это сравнимо с молнией, ударившей в воду. Или с полетом.

Джефф проводит пальцем по ее ноге, от колена до края шортов. Его первое неслучайное прикосновение, тонкая, как волосок, линия, сообщающая обо всем, что Сидни необходимо знать, на случай, если она его не слушала.

Сидни не ожидала от Джеффа ни такой определенности, ни такой скорости. Она инстинктивно отодвигает ногу.

— Быть может, ты все еще скорбишь по мужу? — говорит Джефф.

— Все меньше и меньше.

— Но тогда… что? — спрашивает он.

— Когда ты это понял?

Он ненадолго задумывается.

— В тот день, на веранде, — говорит он и тут же спохватывается. — Нет, когда ты каталась на волнах, а потом вышла из воды. Ты делала это с таким удовольствием и так раскрепощенно.

«Неужели это возможно? — спрашивает себя Сидни. — Увидеть человека и сразу все понять? Пробраться сквозь защитные оболочки и понять?»

— Верится с трудом, — говорит она, пытаясь улыбнуться и все обратить в шутку.

— Я это понимаю, оглядываясь назад. Нельзя сказать, что я понял это мгновенно.

— Ты собирался обручиться, — говорит Сидни.

Джефф откидывается назад.

— Я все понял, когда не рассказал Вики о Джули. Это произошло так естественно, как будто за время, проведенное в поисках Джули, мы с тобой перешли из одной жизни в другую. Если до этого я сомневался, после сомнения исчезли.

— Значит, ты ей сказал, когда вы вернулись в Бостон?

— Вроде того.

— Она очень огорчилась?

— Я бы сказал, она была уязвлена. Ее разозлило то, что я это сделал первым. Она так и сказала. У нее тоже были сомнения. Предложения, о которых я не знал. Хотя, разумеется, она их ни за что бы ни приняла. Это для нее было делом принципа.

— Ты не сказал ей?..

— О тебе? Нет. Она бы мне не поверила.

Это задело Сидни. Вики не поверила бы Джеффу, потому что Сидни гораздо хуже ее? Или он всего лишь хотел сказать, что никто бы не поверил, что можно изменить свою жизнь, не имея на это почти никаких оснований? Собственно, Сидни в это тоже трудно поверить.

— Я не хотел тебя в это втягивать, — поясняет Джефф. — Вообще не хотел произносить твое имя, хотя с тех пор я только и делал, что повторял его. Иногда даже вслух. — Он тихо смеется, как будто иронизируя над собой.

Сидни пытается себе это представить. Джефф находится в квартире, которую ей тоже предстоит смоделировать. Он жарит яичницу и произносит ее имя. Джефф застрял в пробке на Централ-сквер и сообщает ее имя ветровому стеклу.

Даже на этой стадии он уже значительно ее опередил.

Он отводит волосы с ее лба.

— Бен будет взбешен, — говорит Джефф и наклоняется, чтобы поцеловать ее.

От неожиданности Сидни вздрагивает, и поцелуй приходится в угол ее рта. Когда Джефф отстраняется, ее переполняют чувства. Она не решается на него посмотреть.

Внезапно прорвавшееся сквозь тучи солнце заливает все светом. Сидни и не заметила, что дождь прекратился. Веранда уже не кажется уединенным местом. В любую секунду сюда может вторгнуться кто угодно.

— Как Джули? — спрашивает Джефф, отклоняясь назад.

— Джули. — Сидни замерла, она еще не пришла в себя после неожиданного поцелуя. — Отлично.

— В самом деле?

Сидни не может сосредоточиться. Неужели Джефф действительно только что сообщил ей, что ради нее он расстался с Викторией?

— Она пишет картины, — говорит Сидни.

— Занимается живописью?

— Да.

— А это как произошло? — Джефф демонстрирует завидное хладнокровие. Разве он не должен быть тоже хоть немного взволнован?

— Я заменила математику живописью. — С глубоким вдохом Сидни откидывается на спинку садового стула и стискивает перед собой руки. — Ее способность сосредоточиваться на отдельно поставленной задаче потрясает воображение.

— Должно быть, это у нее от папы, — кивает Джефф.

— Я ничего не смыслю в искусстве, — говорит Сидни. — Меня наняли помочь ей с английским и математикой.

— Это не важно, — говорит Джефф.

— Я сказала твоему отцу.

Теперь настала очередь Джеффа замереть.

— О том вечере?

— Мне казалось, он должен знать. Я рассказала только ему. Твоей матери там не было. Похоже, он расстроился.

— Еще бы, — присвистывает Джефф.

— Думаю, он поговорил с Джули. На следующий день я видела, как мистер Эдвардс выходил из ее комнаты. Он выглядел огорченным.

— Джули что-нибудь рассказала?

— Мне нет.

Джефф смотрит куда-то в пространство, как будто пытаясь представить себе разговор Джули с отцом.

— Мы собираемся отмечать чей-то день рождения? — спрашивает Сидни.

— Отца.

У Сидни опускаются плечи.

— Когда?

— День рождения завтра. Но мы отмечаем его сегодня.

— Жаль, что меня никто не предупредил, — говорит Сидни. Джефф наклоняет голову.

— Ты не обязана ничего ему дарить.

— Но мне хочется. Он мне так нравится.

Джефф улыбается.

— Я знаю, — говорит он.

Он кладет руки на колени.

Я, пожалуй, пойду поплаваю на байдарке, — говорит он. — Не хочешь составить мне компанию?

Сидни пытается ответить и не может.

— Я тебя расстроил, — говорит Джефф.

— Я…

Он ждет.

— Ты?..

Она изучает лицо Джеффа — лицо мужчины, которого она почти не знает. Он наклоняется вперед и снова ее целует. На этот раз его прицел точен. Сидни чувствует, что она становится все легче и легче… она уже такая легкая, что, кажется, вот- вот взлетит.

* * *

Сидни остается сидеть на веранде, глядя на море. В ее поле зрения попадает Джефф, сначала в спасательном жилете, а затем на байдарке. Она не следит за ним взглядом. У нее еще будет на это время. Очень много времени.

Она проигрывает в голове его прикосновение к ее бедру. Первый поцелуй. А потом второй. У нее в животе что-то переворачивается. Это ощущение, знакомое и не вполне забытое, вызывает у нее улыбку.

Небольшие разрывы в пелене облаков, синие шелковые окошки, не обещают хорошей погоды на выходные. Метеорологи сказали свое слово. Дождь будет идти до понедельника.

Знает ли Джули о разрыве Джеффа с Викторией? Вряд ли ее это огорчит. Сидни полагает, что мистер Эдвардс ретировался в сад не потому, что принял эту новость так близко к сердцу, а потому, что ее приняла близко к сердцу его жена. Если бы мистер Эдвардс остался в доме, ему пришлось бы стать свидетелем ее смятения.

Косой луч солнца скользит по воде и высвечивает парящие в воздухе частицы. На какое-то мгновение поверхность моря оживает и вспыхивает разноцветными огнями. Парящая в вышине чайка окрашивается в коралловый цвет. Игра света приводит Сидни в восторг, и она выпрямляется на стуле. А кто бы на ее месте остался равнодушным? Она хочет продлить этот момент, но знает, что это невозможно. Ей хочется, чтобы в полосу света скользнул Джефф. Это тоже невозможно. Джефф уже уплыл — скрылся за далекими скалами.

* * *

Дождь барабанит по стеклам ее комнаты. Сидни пишет свое имя на поздравительной открытке и прячет ее в коричневый бумажный пакет, в который она уже положила подарок для мистера Эдвардса: несколько пакетов «гамми-лобстеров»[18]. Эти конфеты такие сладкие, что у нее от них ломит зубы, но она знает, что мистер Эдвардс их обожает. Подарок скромный, но это все же лучше, чем ничего.

Ногтем большого пальца Сидни проводит на бедре линию, по которой недавно скользил палец Джеффа.

Она примет ванну и сделает маникюр. Наденет тонкую длинную юбку и черную шелковую блузку, которую приберегала для особых случаев. В этой одежде не стыдно прийти на день рождения.

Но Джефф поймет, почему она так тщательно оделась. И Бен поймет. И миссис Эдвардс поймет.

* * *

От шагов на веранде сотрясается весь дом. Стук металла по металлу — сковородку бросили на горелку. Сидни не удается определить, содержится ли в этом звуке гнев. Сегодня миссис Эдвардс готовит поджаренных в раковине устриц — любимое блюдо ее мужа. На завтра намечалась еще одна вечеринка — уже не в честь главы семейства, а в честь сына и его девушки. Состоится ли теперь эта вечеринка?

Когда Сидни спускается вниз, она слышит голоса, доносящиеся от входной двери. Она не знает, кому они принадлежат, и это ее радует. Эти люди послужат буфером. Сначала раздается приветствие Бена (а он когда приехал?), а потом Сидни слышит неподдельное радушие в голосе хозяина: «Право же, не стоило». На кухне, вне всякого сомнения агрессивно, рычит миксер. Миссис Эдвардс решила сфабриковать торт из ликера «Калуа» и полусладкой шоколадной крошки.

Сидни избавляется от коричневого бумажного пакета, примостив его рядом со стулом. Она выпрямляется. Джефф открывает сетчатую дверь и идет через гостиную, направляясь на второй этаж, в свою комнату, чтобы принять душ. Он задержался на прогулке и двигается стремительно. Он похож на человека, который только что оказал решительное сопротивление непогоде: раскрасневшиеся щеки, прилипшие к голове волосы, мокрые ноги. Увидев Сидни, Джефф останавливается и спокойно говорит:

— Хорошо выглядишь, — словно он, сын хозяев, просто хочет сделать комплимент гостье. Джефф старательно огибает тело Сидни и взбегает по лестнице, преодолевая по две ступеньки за раз.

Правил не будет, догадывается Сидни. Вместо правил ее, возможно, ожидает множество сюрпризов.

Рот миссис Эдвардс сжат в прямую линию. Она до сих пор не сняла передник. Этот поразительный факт позволяет составить представление об ее эмоциональном состоянии. Гости, старые друзья Эдвардсов, чувствуют что-то неладное, но их, видимо, не слишком беспокоит исходящий от хозяйки холод. Возможно, в кругу друзей Эдвардсов супруги часто не общаются между собой на вечеринках.

Погода не позволяет расположиться с напитками на веранде, поэтому гости вместе с Эдвардсами усаживаются на белых диванах. Конструкция этих диванов подразумевает, что у садящихся на них людей есть выбор — провалиться назад или примоститься на краешке. Сегодня все примостились на краешке, даже Бен, который обычно стремится к максимальному комфорту. Сидни сидит на краешке деревянного стула. Ей сегодня вообще никакого комфорта не положено. Она не помнит, как зовут гостей. Джули с ногами залезла на пуфик и пьет диетическую кока-колу. Иногда она улыбается и застенчиво посматривает на Сидни.

«Восторг творческой натуры, — думает Сидни. — Своего рода экстаз».

Джефф спускается вниз. Он одет в синюю полосатую тенниску и защитного цвета шорты. Он наливает себе джин с тоником и садится рядом с матерью, заглаживая свою вину.

Бен, наблюдающий за Сидни через край бокала, похоже, заметил, что она отвела глаза при появлении Джеффа. Но кто может знать, что заметил Бен? Возможно, его взгляд просто выражает восхищение, потому что Сидни сегодня уделила своей внешности больше внимания, чем обычно. Юбка. Блузка. Волосы, собранные в свободный пучок на затылке.

— Открой подарки! — требует Джули.

— Право же, не стоило, — опять начинает приговаривать мистер Эдвардс.

Сидни рада этой паузе. Впервые за вечер она вздыхает свободно. Она делает большой глоток и с удивлением обнаруживает, что тоже пьет джин. Кто ей его вручил? Она не помнит. Или она схватила чужой стакан?

Мистер Эдвардс нервным (или нетерпеливым?) движением снимает упаковку с книги о художниках-маринистах и случайно надрывает обложку. «О-ой!» — вскрикивает он и начинает пространно извиняться. Книга — подарок его жены, уставившейся в потолок. Мистер Эдвардс разглаживает надорванные края и говорит, что он может склеить их скотчем изнутри. Нет, он может сделать еще лучше. Он может так заклеить обложку, что никто и никогда ничего не заметит. Он добавляет, что уже давно положил глаз на эту книгу, и чмокает жену в щеку. На них смотрят гости, поэтому она вежливо улыбается.

Джули вполне предсказуемо дарит отцу картину с грушами. Он либо действительно восхищен, либо вполне убедительно притворяется.

— Я повешу ее в рамочке на стену, — говорит он.

Джули встает и обнимает отца. Она прижимается к нему, и на мгновение мистер Эдвардс закрывает глаза, тронутый до глубины души.

Бен и Джефф подарили отцу модернизированное навигационное устройство для «Китобоя». Бен предлагает всем наполнить бокалы. Миссис Эдвардс замечает свой фартук и развязывает тесемки. Она вытягивает шею, пытаясь посмотреть на часы. Джули наклоняется вперед со своего пуфика, чтобы обмакнуть креветку в соус. Конфигурация комнаты такова, что закуски могут находиться только возле одного из диванов. Сидни страшно хочется есть, но она не доверяет своим ногам.

— Это пустяк, — говорит она, вручая мистеру Эдвардсу бумажный пакет.

Миссис Эдвардс на мгновение хмурит брови. То ли ей не нравится упаковка, то ли сам факт того, что Сидни осмелилась сделать подарок. Мистер Эдвардс поднимает вверх пакетик с «гамми-лобстерами».

— Она знает мою слабость, — широко улыбается он.

За обедом Бен объявляет, что он совершил крупную сделку: большая страховая компания купила сразу шесть квартир для своих сотрудников. Бен хвастается своей удачей совсем как мальчишка, гордящийся тем, что его взяли в школьную футбольную команду. «Интересно, а Джефф когда-нибудь делал подобные заявления? — думает Сидни. — Получил пятерку по математике. Избрали президентом дискуссионного клуба».

Средоточием жизни Эдвардсов, как уже поняла Сидни, является обеденный стол. Именно здесь празднуются успехи и озвучиваются политические взгляды, здесь лгут и изредка говорят правду.

Сидни бросает взгляд на Джеффа, и, видимо, заметив быстрое движение ее головы, он тоже поднимает на нее глаза. Он улыбается, приводя Сидни в смятение. Кто-нибудь заметил его улыбку? Миссис Эдвардс? Бен?

— Мы надеялись, что Виктория Бикон тоже присоединится к нам, — говорит миссис Эдвардс.

Вилка Джеффа останавливается на полпути ко рту. Он ждет продолжения. И Сидни ждет продолжения.

Бен, как всегда, приходит на помощь и объясняет гостям, что Джефф и Вики были парой, а теперь ею не являются. В его тоне звучит нечто (пожалуй, не сарказм), и это не ускользает от внимания Сидни.

— Мы знаем Вики, — говорит гостья, и Сидни вспоминает, что Виктория в течение многих лет приезжала отдыхать в этот пляжный поселок.

— Прелестная девушка, — вздыхает гостья.

Бен кивает и улыбается. «Возможно, он собирается позвонить Вики», — думает Сидни.

Разделавшись с темой Виктории Бикон, миссис Эдвардс пытается быть на высоте. Она подтрунивает над возрастом мужа и сообщает ему, что приготовила его любимый десерт. Мистер Эдвардс, предвкушая десерт, розовеет от удовольствия.

Сидни раздумывает, не воспользоваться ли ей столь нечастой жизнерадостностью миссис Эдвардс для того, чтобы попроситься с ней на одну из вылазок на широко разрекламированную Эмпорию. Но миссис Эдвардс не глупа. Она ее тут же раскусит.

Торт, с которым хозяйка выплывает из кухни, несколько кривобок и наводит на мысли о наклоненной на бок духовке. Была предпринята попытка выровнять его с помощью застывшей глазури. Мистер Эдвардс закрывает глаза, как ребенок, загадывающий желание. Все хлопают, когда он с первой попытки задувает свечи. Облачко дыма от шестидесяти восьми свечей плывет над столом. «Интересно, какое желание загадал мистер Эдвардс? — думает Сидни. — Крепкое здоровье для жены и детей? Надежную гавань для Джули? Целый год доброжелательности и спокойствия в отношениях с супругой?»

Торт неожиданно вкусный, хорошо пропитанный, с привкусом дорогого горького шоколада. Сидни хвалит искусство миссис Эдвардс и проглатывает свой кусок. Когда всем предлагают добавку, Сидни протягивает тарелку. Сидящий напротив Джефф улыбается.

— Девушка с хорошим аппетитом, — восхищенно говорит он.

* * *

Закончив мыть посуду с мистером Эдвардсом и Беном (Беном, который никогда не помогает мыть посуду), Сидни снимает с крючка свой синий плащ и берет с собой фонарь.

Она быстро идет вдоль пляжа, мокрая юбка липнет к ее ногам. Капюшон плаща слишком велик, но зато защищает от дождя лицо. Она видит, что дома опять взялись за старое и отбежали от берега. Впрочем, они делают это каждую ночь.

Вода с одной стороны, волнорез с другой. Сидни напоминает себе, что заблудиться здесь невозможно.

На горизонте мигает огонь. Баржа? Круизный лайнер? Или это молния? Сидни всегда боялась молнии, без всякой на то причины, если не считать того, что молнии всегда боялась ее мать. (Во время грозы она всегда сидела с матерью строго посередине коридора, поскольку та настаивала, чтобы Сидни была при ней. Самое безопасное место, поясняла она и выкуривала две или три сигареты, прежде чем позволить дочери уйти.

Отец в это время стоял на крыльце, наслаждаясь зрелищем.)

Джефф налетает на нее, не издав ни звука. Когда Сидни, ахнув, оборачивается, он запускает руки под ее капюшон. Его собственные волосы намокли и прилипли ко лбу. Он бежал.

— Возможно, этого не стоило делать, — говорит она.

Он целует ее мокрыми от дождя губами.

Ей удается произнести его имя.

Он находит язычок молнии у нее под подбородком и опускает его. У Джеффа холодные руки, Сидни пробирает дрожь.

Джефф ведет себя решительно. Ощущения, которых Сидни не испытывала уже более двух лет, удивляют, а затем ошеломляют ее.

Захлестывая друг друга, высвобождаются воспоминания и желания, и ей кажется, что горе от утраты Дэниела достигает кульминации, в то время как ее тело жаждет Джеффа. А затем Джефф внутри нее, и сексуальное возбуждение затмевает прошлое. Это приносит облегчение: Сидни осознает, что Дэниел остается позади, уступая место Джеффу. Джефф становится для нее всем.

Они укрываются в заброшенной беседке и лежат на полу точно в центре, куда не достают брызги дождя. Проходят минуты. Часы. Временами Сидни вспоминает, что они находятся у самой кромки воды.

— Который час? — спрашивает она.

Джефф всматривается в темноту, но разглядеть циферблат ему не удается. Сидни находит фонарь и включает его.

— Четыре сорок пять, — говорит Джефф.

— Еще все спят. Я могла бы приготовить тебе омлет.

Сидни представляет себя и Джеффа на кухне. Он сидит за столом, она держит лопатку и сковородку. Включен маленький светильник, повсюду тени. В хорошую погоду, если она когда-нибудь наступит, они будут выходить на веранду, гулять вдоль пляжа и встречать рассвет. А после обеда, когда все будут заняты своими делами, они будут дремать в ее постели.

«Горячая ванна, — думает Сидни. — Это было бы божественно».

Чтобы не замерзнуть, они не раздевались. Ее черная шелковая блузка заехала чуть ли не на шею, обнажив грудь. Свободной рукой Джефф опускает ее.

— Тебе, наверное, пришлось нелегко, когда ты потеряла мужа, — мягко говорит он.

— Да.

Он отводит с ее лица волосы.

— Бедняжка, — говорит Джефф.

— Сейчас мне намного легче.

— Время?

— Да, — отвечает Сидни.

— Каким он был? — спрашивает Джефф.

Этот вопрос ее удивляет.

— Он был умным и забавным. И терпеливым. Думаю, из него получился бы хороший преподаватель. Я имею в виду, для будущих медиков.

Джефф смотрит куда-то в сторону и, наконец, задает вопрос:

— Он был красивый?

— Да, — честно отвечает Сидни.

Похоже, Джефф размышляет над ее ответом.

— У тебя есть фотография? — спрашивает он.

— Есть. У меня в комнате. Ты хочешь на нее взглянуть?

Джефф размышляет.

— Не знаю, — говорит он. — Наверное, нет.

Он проводит пальцем по руке Сидни.

— Твоя мать меня недолюбливает, — говорит она.

— Я знаю.

— Она подумает, что это все из-за меня.

— Так и есть. — Джефф кладет руку ей на талию и целует ее.

— Ей всегда не нравилось, что я наполовину еврейка. А теперь, когда я связалась с ее сыном, она меня вообще возненавидит.

Джефф молчит.

— Тебя это не беспокоит? — спрашивает Сидни.

Он целует ее плечо, и Сидни вспоминает фотографию в спальне Эдвардсов.

— Это меня беспокоит, но скорее в теории, чем на практике. Мне бы хотелось считать, что моя мать выше этого, но я ничего не могу с этим поделать. Много лет назад мы с ней ссорились буквально из-за всего. Потом я понял, что мне ее никогда не изменить.

— Мне, наверное, стоит уехать.

— Если ты уедешь, я поеду за тобой. И где мы тогда окажемся? В моей убогой квартирке в Кембридже? — Он обнимает ее и привлекает к себе.

— Я буду в восторге от твоей убогой квартирки в Кембридже.

— Вряд ли.

Потом Джефф помогает ей подняться. Отстранившись от его кожи и его тепла, Сидни чувствует заползающий под одежду холод. Джефф застегивает молнию ее плаща до подбородка. Берет за руку и выводит из беседки на песок. Босиком, держа туфли в руках, они бредут к дому.

Подойдя к дому, Сидни с удивлением видит, что там все еще горит свет. Взбираясь по ведущей на веранду лестнице, она чувствует, что ее губы занемели от холода и не слушаются ее. Она хочет что-то сказать Джеффу. Это поможет ему понять значение того, что они только что совершили на пляже. Но ее мысли почти такие же неподатливые, как и губы.

Переступив порог, Джефф останавливается в нерешительности. Свет горит на кухне. Из-за спины Джеффа Сидни видит сидящего за столом Бена. Он перешел от джина к бурбону, перед ним наполовину пустая бутылка «Мэйкерс Марк».

Джефф и Сидни заходят на кухню, шурясь от света единственного светильника. Сидни кажется, что их уличили в чем-то, за что им теперь придется отвечать. Что их ледет неминуемый допрос. Бен молчит, в упор глядя на обоих. Сидни понимает, что он очень пьян. Это видно по расплывшимся чертам лица.

— Джули убежала, — говорит он.

Джули оставила записку. Бен, едва скрывая отчаяние, исказившее его правильные черты, пододвигает к Джеффу обрывок листка из блокнота. Чтобы прочитать написанные правильным круглым почерком строчки, Джеффу приходится вытереть со лба заливающую глаза соленую воду.

Простите, но со мной все в порядке. Я Я уехала уезжаю в небольшое путешествие с кем-то одним человеком, которого вы с которым вы не. Это всего лишь небольшое путешес-твие поездка на пару дней. Я вам скоро позвоню. Не беспокойтесь и я в порядке ВСЕ В ПОРЯДКЕ. (Спасиба Сидни.)

— Она ушла? Уехала?

Джефф, и без того бледный, сейчас выглядит измученным. Трудно поверить, что совсем недавно энергия била из него ключом.

— Как видишь.

— Где папа? Где мама?

— В полиции.

— Без записки?

— Полиция здесь уже была.

Сидни видит на столе две кружки с ложками, кувшинчик со сливками и сахарницу. Никто из Эдвардсов не добавляет в кофе сахар или сливки.

— Они приехали и уехали, — говорит Бен, щелкнув пальцами. — Джули уже восемнадцать, судя по всему, она уехала добровольно. Честно говоря, их это все не особенно взволновало. Они советуют дождаться утра, скорее всего, она позвонит.

— Папа сказал им, что Джули?..

— Недоразвитая? Да, Джефф, он им сказал, что Джули недоразвитая.

Когда Бен злится, это проявляется в сарказме, поэтому сейчас трудно понять, что Эдвардсы сказали или не сказали полиции.

Джефф срывает с себя ветровку и отшвыривает ее в сторону. Она приземляется возле раковины, где Тулл с любопытством ее обнюхивает.

— Так где вы, ребята, все-таки были? — небрежно спрашивает Бен.

— Это серьезно, — говорит Джефф.

— Я так и понял, — отвечает Бен, преднамеренно неправильно интерпретируя слова брата.

Сидни садится за стол и пододвигает к себе записку. Когда она начинает ее читать, что-то мелькает в ее памяти и тут же исчезает. Сидни опять принимается изучать записку, надеясь поймать промелькнувшую мысль или, скорее, образ. Потом закрывает глаза и пытается сосредоточиться.

— Где Джули это оставила? — спрашивает она.

— На своей подушке, — отвечает Бен. — Никто этого не заметил, пока мы не начали ее искать.

Джефф запускает пальцы в волосы — жест человека, доведенного до отчаяния.

— Нам бы следовало…

— Что, Джефф? — спрашивает Бен. — Прыгнуть в машину и отправиться на поиски? И куда мы поедем? На север? На юг? В Портсмут? В Бостон?

Джефф опускает руки.

— Папа, должно быть, вне себя.

— Ты так думаешь?

Бен покачивается на деревянном стуле. Он держит в руке стакан и, похоже, изучает пленку на маслянистой поверхности.

— Ты знаешь, Джефф, у тебя это здорово получается.

Джефф хватает посудное полотенце с ручки холодильника, вытирает лицо и голову.

— Когда ты расстался с Вики? Во вторник вечером? Да, во вторник, потому что она позвонила мне на работу в среду утром. Теперь давай посмотрим… сегодня у нас вечер пятницы, был вечер пятницы, а ты уже… как бы это сказать… приклеился к старушке Сидни.

(Бен будет взбешен.)

— Заткнись, Бен.

— Быстро сработано, — говорит Бен, поворачиваясь к Сидни. — Он всегда был таким. Тебе понравилось? Должно быть, понравилось.

— Джули пропала, — напоминает Сидни братьям. Она пытается представить себе, как девушка сейчас едет в машине, а может, ест гамбургер, а может, смеется.

— Да. Ну и что? К черту все! — говорит Бен, наклоняясь вперед, с грохотом опуская ножки стула на пол.

Сидни вздрагивает от ругательства и от звука.

Джефф швыряет полотенце на гранитную стойку.

— Ты пьян, Бен. Пойди проспись.

— Да. К черту все! К черту всю нашу семейку!

Мокрая юбка Сидни прилипла к голым ногам, и она чувствует, что в ней полно песка. Она вытаскивает руки из рукавов плаща. Когда Сидни поднимает голову, она видит, что Бен уставился на ее блузку. Может, она ее неправильно застегнула в темноте?

— Я рад, что Джули убежала, — говорит он, переводя взгляд на Джеффа. — Что у нее была за жизнь? Как в тюрьме. Ах да, она рисовала. Подумаешь! Ах да, она возилась с розами. Ее собственный дом был для нее тюрьмой. Она бы никогда не вышла на свободу.

(— Я думаю, это мужчина найдет ее.

— Надеюсь, еще не скоро.

— Нет, не скоро.)

— Давайте спокойно все обсудим, — говорит Сидни.

— Теперь она хочет помочь, — сообщает Джеффу Бен.

— А вот это уже лишнее. — Ответ Джеффа звучит настолько вежливо, что это кажется странным.

— Лишнее? Лишнее? — Бен с размаху опускает стакан на кухонный стол. — В таком случае, давай сделаем это нелишним! — Он рывком садится на краешек стула. — Джули убегает, а чем в это время занимается Сидни, ее новая лучшая подруга? Она трахает моего брата где-то на пляже, вот чем.

Одним стремительным движением Джефф опрокидывает кухонный стол на колени Бена. Бен успевает отскочить, и крышка стола ударяется о пол. Бутылка «Мэйкерс Марк» разбивается у ног Сидни. Сидни наблюдает, как записка Джули, порхая, опускается в лужу бурбона. Затем наклоняется и выхватывает ее оттуда.

Привлеченный всей этой суматохой, мистер Эдвардс открывает кухонную дверь. Он придерживает ее перед женой.

— Что?..

Сидни обращает внимание на то, что у обоих красные глаза, то ли от слез, то ли от недосыпания.

— Джули вернулась? — спрашивает мистер Эдвардс. Братья, которых минуту назад переполняла ненависть, быстро превращаются в единую команду. Сидни подозревает, что за этим стоят годы тренировок.

—

— Что сказали в полиции? — спрашивает Джефф, отвечая вопросом на вопрос.

Мистер Эдвардс заходит на кухню.

— Что за черт! Что здесь происходит?

Его жена, ссутулившись, прижимает к груди сумочку.

— Я споткнулся, — говорит Джефф. — И врезался в стол. Бен, подай мне, пожалуйста, вон ту коробку. Я соберу стекло.

Сидни изумленно наблюдает за тем, как братья работают, ликвидируя последствия взрыва. Она берет со стойки бумажное полотенце и осторожно вытирает записку.

Когда она оборачивается, стол уже стоит.

— Мне кажется, нам всем нужно присесть, — бормочет мистер Эдвардс, держась за спинку кухонного стула. Он как будто съежился от страха.

Стульев не хватает. Бен, который внезапно кажется на удивление трезвым, прислоняется к гранитной стойке.

— Сидни, — произносит мистер Эдвардс. Со времени праздничного ужина в честь дня рождения он постарел на десять лет. Он слишком многого пожелал, задувая свечи? Вызвал гнев богов? Жестокая судьба так быстро положила конец его благополучию.

— Я знаю, что ты взволнована, — продолжает он, — но попробуй что-нибудь вспомнить. Быть может, Джули регулярно выходила из дому? Может быть, она с кем-нибудь встречалась?

Сидни чувствует на себе взгляды всей семьи. Ей хочется, ради Джули, ради мистера Эдвардса, как можно точнее и недвусмысленнее сформулировать свой ответ.

— Полагаю, это возможно, поскольку я не проводила с ней все свое время, — начинает она. — Иногда я отправлялась гулять или к себе в комнату. Но регулярно Джули уходить не могла. И я этого ни разу не видела.

— Думай! — приказывает миссис Эдвардс.

— Она думает, — говорит мистер Эдвардс, накрывая своей рукой кулак жены.

— Ты должна была за ней смотреть! — выкрикивает миссис Эдвардс. — Тебе за это платили. — Ее лицо как будто закрылось, образовав правильный квадрат со щелочками вместо рта и глаз.

— Мама, — говорит Бен.

— Ежесекундно? — спрашивает Джефф.

— Мне трудно себе представить, чтобы моя дочь могла с кем-нибудь связаться, а Сидни этого даже не заметила.

Какое-то мгновение обвинение висит в воздухе. На него нет ответа, от него невозможно защититься, а тем временем у них за спиной деревянный, отделанный медью барометр продолжает регистрировать атмосферное давление.

— Чего я не понимаю, — нарушает молчание мистер Эдвардс, — так это почему Джули не сказала, куда она едет. Почему она сделала это тайком?

— Потому что вы бы взяли и поехали за ней, — прямолинейно заявляет Бен. — А потом вернули бы ее домой.

— Мне это страшно даже произнести, — опять начинает мистер Эдвардс, опуская голову на руки, — но, как вы думаете, ее могли заставить написать эту записку?

Сидни, перед которой лежит записка, еще раз ее перечитывает. Буквы расплылись, но зная, что там написано, ее нетрудно расшифровать.

— Это Джули, — говорит Сидни. — И я имею в виду не только почерк. Именно так бы она и написала. Это она бы и сказала. Даже ошибка…

— Так значит, ты ее изучила достаточно хорошо, чтобы знать, как она пишет, — опять обвиняет миссис Эдвардс, швыряя в Сидни словами, — но недостаточно хорошо, чтобы знать, что она собирается убежать из дому?!

От злости ее голова трясется.

Сидни предпринимает попытку оправдаться:

— После того случая не было никаких оснований предполагать…

— Какого случая? — Миссис Эдвардс начеку даже в горе.

Сидни слишком поздно вспоминает, что хозяйка дома ничего не знает о пьяной эскападе Джули.

— Однажды, две недели назад, — быстро вмешивается Джефф, — Джули поздно вернулась домой. И она пила.

— Что она пила?

— Мы не знаем.

— Ты хочешь сказать, она была пьяна?

— Да.

— Почему мне об этом не рассказали?

Все молчат.

— Вы все знали? — спрашивает миссис Эдвардс. Она уже почти кричит. — Марк, ты знал?!

Мистер Эдвардс неохотно смотрит жене в глаза. Сидни видит, чего ему это стоит.

— Да, знал, — говорит он. — Однажды вечером, когда тебя не было дома, Сидни мне все рассказала.

«Это не совсем так, — думает Сидни. — Миссис Эдвардс читала, лежа на диване».

Миссис Эдвардс сжимает губы, а затем выпускает сквозь них воздух, издав похожий на взрыв звук.

— Я не понимаю, почему мне, ее матери, ничего не сказали. И я еще кое-чего не понимаю. Почему, — тут она выхватывает у Сидни записку, — почему Джули благодарит Сидни? За что она ее благодарит?

— Я думаю, за… — начинает было Сидни, и тут ей в голову приходит мысль. — Полиция заходила в комнату Джули?

— Заходила.

Но они могли не знать, на что следует обратить внимание. Сидни встает из-за стола.

— Я сейчас, — говорит она.

Сидни выходит из кухни и поднимается по лестнице. Дверь в комнату Джули открыта. Сидни заходит и изучает обстановку.

У нее начинает кружиться голова, она пятится и садится на край кровати. В первый раз она в полной мере ощущает удар от исчезновения Джули. Сидни обхватывает руками живот.

Джули, смеющаяся на переднем сиденье автомобиля… Джефф, смеющийся на полу беседки… Над абсурдной нетерпеливостью уже реализованной страсти. Над тем, как взрослые мужчина и женщина стремились сорвать мокрую одежду и обнажить друг друга. Сидни вспоминает скулу Джеффа, плотно прижатую к ее лицу. Слова, которые он бормотал, уткнувшись в ее шею, а она не могла расслышать. Невыразимую нежность, с которой он ее взял. Когда он привлек ее к себе, ручеек воды из складки плаща побежал вниз по шее на ключицу. Ее била дрожь. Обнаженные ноги, усеянные каплями дождя, замерзли. Она поджала их и просунула между бедер Джеффа. Опустив руку, он обхватил их пальцами.

— Этот вечер должен был быть таким счастливым, — говорит Джефф, стоя в дверном проеме.

Сидни пытается улыбнуться.

Он садится на кровать рядом с ней.

Вес двух тел образует глубокую впадину в мягком матрасе.

— Мое поведение было импульсивным, — говорит он. — Пожалуй, даже легкомысленным. Но я в себе не сомневался.

Сидни кивает.

— Что ты сейчас чувствуешь? — спрашивает он. Сидни слышит, что его голос немного дрогнул. Он не уверен в ее ответе?

Она берет его за руку, чтобы дать ему понять, что она по-прежнему с ним.

— Мне грустно, — говорит она. — Джули действительно ушла из дому.

— Откуда ты знаешь?

— Она забрала холсты. И краски.

Джефф поворачивает голову и смотрит в угол, где стоит мольберт. Сидни чувствует его вздох по движению плеч.

Она выпускает его руку и подходит к окну. Сквозь стекло она видит солнечный полдень, стоящую в воде Джули. Сидни удается зацепиться за фразу в записке Джули, за ранее промелькнувшую у нее в голове мысль.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ.

Молодая женщина в водолазном костюме катается на волнах.

— Что? — спрашивает Джефф.

— Мне кажется, я знаю, с кем сбежала Джули, — говорит Сидни.

— Кто он? — с кровати спрашивает Джефф.

— Возможно, это она, — оборачиваясь к нему, говорит Сидни.

2003

Зеленоватый отсвет на поверхности. Вода густая и как будто застывшая. Над головой желтые облака впитывают жару. Сидни пережидает несколько волн, выбирая самую высокую. Но что-то случилось с ее координацией. Ей не удается почувствовать ритм накатывающихся волн.

Сегодня и завтра в дом начнут прибывать гости. Об угощении позаботится Хэрриет, девушка из поселка, которая «занимается подобными вещами». Хотя не может быть, чтобы в поселке и в домах вдоль пляжа было достаточное для такого бизнеса количество свадеб. Должно быть, Хэрриет также готовит для коктейль-вечеринок, тех самых, на которых супруги иногда не разговаривают друг с другом.

Погода в выходные будет неустойчивой. Это слово летает по дому, как волан для бадминтона. Оно доносится до Сидни со второго этажа, из кухни. Это самый точный прогноз, на который кто-либо отваживается.

Если погода останется просто неустойчивой, свадьба состоится на веранде. Если дела пойдут хуже, церемония пройдет в гостиной, из которой на время вынесут мебель. Приглашенных не много. Только семья и близкие друзья. Эта фраза вызывает у Сидни неприятные ассоциации с похоронами.

Родители Сидни приедут порознь. Венчание будет проводить священник из Нидхэма, который охотно согласился переночевать в лучшей комнате для гостей наверху. Подруги Сидни Эмили и Бекки приезжают завтра. Джефф будет представлен компанией побольше: Айверсом и Сахиром, а также Питером и Фрэнком. Явный избыток шаферов.

По подсчетам Сидни, сегодня за обедом будет одиннадцать человек. Формально это будет репетиция, хотя она займет не более десяти минут. Родители Сидни вопреки традиции свадьбу не оплачивают. Кроме того, у них могли возникнуть разногласия относительно места проведения обряда. Вместо них и свадьбу, и репетицию оплачивают мистер и миссис Эдвардс. На матери жениха также лежат все организационные вопросы. Ряд дельных замечаний и длинный список кандидатур, жаждущих предложить свои услуги, убедили всех, что она может позаботиться о мельчайших деталях предстоящего торжества.

Хотя родители Джеффа настояли на том, чтобы теперь Сидни обращалась к ним как к Марку и Анне, для нее они все равно остаются мистером и миссис Эдвардс.

— Пожалуйста, никаких ермолок или чего-нибудь в этом духе, — сразу же заявила Джеффу миссис Эдвардс, решительно устраняя с дороги еврейский вопрос. — Это неприемлемо.

— Не будь смешной, — ответил Джефф.

Вдалеке Сидни замечает необычайно высокую волну. Она знает, что надо бы отступить, позволить ей ударить себя под коленки и резко швырнуть на песок. Или она могла бы рискнуть нырнуть под волну, чтобы уклониться от несущей силы ее гребня. Сидни смотрит направо и налево. Кроме нее, в воде, которая сегодня кажется грязной, больше никого нет.

Волна приближается. Сидни слышит ее гневный рокот. Она поворачивается к океану спиной и выжидает. Самое сложное, как всегда, это поймать гребень.

Отчаянное безрассудство, быть может, даже ответная злость заставляют ее поднять руки и сложить ладони. Прибой так силен, что трудно удержаться на ногах. Перед ней как на ладони пляж, дом, волнорез, но она ничего этого не видит. Ее глаза как будто тоже обратились в слух.

Она не имеет права на колебания. Ее координация должна быть идеальной.

Волна уже рядом, Сидни выпрыгивает вверх. Слишком поздно она понимает, что не рассчитала. Волна бьет ее в спину и швыряет лицом на песок. Сидни пытается встать и не может, у нее нет опоры.

В легких почти не осталось воздуха, и Сидни отдается на волю волн. Безразличная стихия роняет ее боком на пляж, отступая, катит за собой. Сидни ее забава, ее игрушка.

Сидни измучена, ей не удается убежать от следующей волны, и она опять оказывается в воде. Она вонзает пальцы в песок, хватает ртом воздух и опять получает удар сзади.

Сидни позволяет четвертой волне толкать ее вперед, протаскивая животом по песку. Она выползает на песок; теперь она вне досягаемости океана. Вытерев с лица разъедающую глаза соленую воду, она видит перед собой знакомого мужчину с полотенцем.

Джефф заворачивает ее в розовое, как жевательная резинка, полотенце, ласково покачивает из стороны в сторону, прижавшись подбородком к ее шее.

— Ты богиня, — говорит он.

— У меня сегодня ничего не получается, сбит таймер.

— Это нервы, — успокаивает он.

— Ты так думаешь?

Он просовывает руку под резинку ее плавок. Старого купальника уже нет. Джефф настоял на его замене.

* * *

Исчезновение дочери привело мистера Эдвардса в отчаяние. Он развесил самодельные плакаты у пруда с омарами и у магазина. Уже через час позвонила молодая женщина с канадско-французским акцентом.

— Я видела девушку на плакате, — сказала она. — Она была на вечеринке с Элен.

У мистера Эдвардса перехватило дыхание.

— С какой Элен? — выдавил он.

— Она приезжает кататься на волнах. Кажется, она живет в Монреале.

Мистер Эдвардс устраивает сидячую забастовку в полицейском участке Портсмута. Он пытается убедить власти в необходимости применить незаурядные технологические возможности для расследования дела о похищении (невзирая на записку) его дочери. Элен Лапьер действительно пересекла границу в указанную ночь. Пограничник запомнил ее ослепительную улыбку, а также фразу о том, что она провела отпуск, катаясь на волнах в Нью-Хэмпшире. Ее нашли и допросили. Необходимость в проведении расследования отпала, поскольку представители канадской полиции, без предупреждения явившиеся в квартиру Элен, обнаружили там живую и невредимую Джули Эдвардс. Она сосредоточенно рисовала груши и явно была удивлена подобным ажиотажем. С готовностью заявив: «Я позвоню», — она тут же направилась к телефону.

Слезы отца оказались заразительными, и уже через несколько минут Джули рыдала.

— Я хочу поговорить с Сидни, — срывающимся голосом сказала она.

Сидни взяла трубку.

— Они хотят приехать, но я думаю, приехать должна ты, — сообщила ей Джули. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на квартиру Элен. И познакомилась с Элен.

«В этом вся Джули, — подумала Сидни. — У нее и приоритеты не такие, как у всех».

Состоялось короткое семейное совещание, на котором было принято решение.

— Сидни и Джефф поедут в Монреаль, — сказал мистер Эдвардс. — Джули лучше всего отреагирует на появление Сидни, но я не хочу, чтобы она ехала одна.

Бена на совещании не было — он уехал в Бостон через несколько часов после ссоры с братом.

Сидни понимала, какими соображениями руководствуется мистер Эдвардс. Если бы в Монреаль поехал только он или Джефф, независимость Джули, не говоря уже о физической безопасности Элен, оказалась бы под угрозой.

Джефф и Сидни отправились на машине в Уайт Ривер Джанкшн в Вермонте, с противоположной стороны границы с Нью-Хэмпширом. Там они взяли билеты на поезд до Монреаля. Обстоятельства путешествия — чувство выполняемой миссии, ритмичное постукивание колес, быстро убегающие вдаль огни — создавали странное и чудовищно неуместное ощущение медового месяца.

Не способствовала выравниванию ситуации и их физическая близость. Сидни была совершенно не в состоянии переносить отсутствие Джеффа даже в течение ничтожно коротких промежутков времени. Например, пока он стоял в очереди за ленчем в вагоне-ресторане. Ей казалось, что в ту ночь на пляже она вошла в какое-то измененное состояние, в котором простые факты и ясная голова уже не играют никакой роли.

Джефф, похоже, испытывал такую же потребность. Они сидели бедро к бедру, тесно прижавшись друг к другу. Джефф постоянно к ней прикасался, дремал на ее плече, проводил пальцами по спине и по шее под волосами. От этого удивительно интимного касания Сидни впадала в почти гипнотический транс.

— У тебя необыкновенно вкусная кожа, — шептал ей на ухо Джефф, от чего у нее по спине пробегали мурашки.

Они оба пытались набросать словесный портрет Элен, укравшей у них Джули. Ни один из них не попал в точку. Сидни слишком бегло видела оригинал, и поэтому воображение рисовало ей атлетически сложенную женщину с гладкими черными волосами. Джефф представлял себе мечту всех мужчин — лесбиянку с ярко накрашенными губами и белокурыми локонами. Он продолжал настаивать на этом образе, даже когда Сидни выложила ему скудные улики, говорящие об обратном.

Джефф оставался в отеле, пока Сидни на такси ездила по названному Джули адресу. Квартира Элен Лапье находилась на пятом этаже дома без лифта в старой части города. Элен, встретившая Сидни у двери, не была ни крашеной, ни темноволосой. Перед Сидни предстала довольно миниатюрная женщина со светло-каштановыми волосами и ярко выраженными европейскими чертами лица (водолазный костюм удлинял тело, вода делала волосы темнее). Джули соскочила со своего табурета в углу и неистово сжала Сидни в объятиях. Сидни подумала, что это неистовство, скорее всего, говорит о радости обретенной свободы.

Элен, уважая чувства гостьи, не дотрагивалась до Джули во время визита. Никаких ласк, никаких демонстративных жестов собственника. Однако она позволяла Джули, которую переполняли чувства, время от времени себя обнять, пока она подавала чай, приготовленный в по-спартански обставленной кухне. В этом же стиле была выдержана вся ее небольшая квартирка, вплоть до ванной комнаты, хорошо экипированной пушистыми полотенцами, умывальником на мраморном пьедестале, дозатором из резного стекла, полным на удивление эффективного крема для рук.

* * *

Самым удивительным в этой довольно скромной квартире были огромные окна, выходящие на улицу. Они располагались над темной деревянной обшивкой стен, и в каждом было по шестнадцать витражных стекол. Иногда, при определенном освещении (Сидни впоследствии часто навещала Элен и Джули), казалось, что они перенеслись в Голландию семнадцатого века и что, повернув голову, Сидни может увидеть Джули с ее лицом фламандской красавицы в слоистом одеянии и с пяльцами в руках.

— Прости, Сидни. Мне так жаль. Я должна была тебе сказать. Я просто думала… — искренне каялась Джули, заикаясь и путаясь в извинениях.

— Ничего, — ответила Сидни. — Я понимаю. Честное слово. Просто то, как ты это сделала, очень напугало твоих родителей. Всех нас.

— Но вы бы меня не отпустили! — Джули умело оборонялась.

Сидни вызвала из отеля Джеффа. Когда он появился в квартире Элен, у Сидни промелькнула мысль, что она находится на свидании вчетвером.

Сидни держалась с Элен холодно, но вежливо, стремясь избежать неоправданного обострения отношений. Джефф, однако, был резок. Он потребовал, чтобы Элен объяснила ему, каким образом она убедила Джули оставить семью и сбежать из дому. Только в ходе длительных переговоров за чаем с великолепной выпечкой на фоне французского акцента Элен и вермеровских окон, придающих ситуации иностранное звучание, Джефф позволил убедить себя, что на самом деле именно Джули умоляла Элен взять ее в Монреаль.

С этими новостями он позвонил домой. Хотя трудно было ожидать, что мистера Эдвардса подобная сводка обрадует (в конце концов, он очень скучал по своей красавице-дочери и без нее ему было одиноко, не говоря уже о том, что Джули бросила школу), стороны пришли к компромиссу.

На следующие выходные Джули вместе с Элен, Джеффом и Сидни должна была вернуться в дом на пляже. Цель поездки — установление цивилизованных отношений.

Джули выслали по почте паспорт, чтобы она могла законным образом пересечь границу. (Сидни узнала, что без паспорта можно въехать в Канаду, но нельзя вернуться в Штаты.) Джефф и Сидни провели эту неделю (неделю отпуска Джеффа) не в доме на пляже, где все находились в подвешенном состоянии и царил хаос, а в Монреале, в маленьком гостиничном номере с двумя невообразимо узкими железными кроватями.

Вернувшись в отель после первого визита к Джули, Сидни заметила, что у Джеффа дрожат руки.

— Ты думаешь, они уже стали любовниками? — спросил он, входя в лифт отеля, построенного в начале двадцатого века.

— Думаю, да, — нервно ответила Сидни. При каждой остановке лифт слегка оседал, а Сидни не любила лифты — они напоминали ей о том, что шкивы могут выйти из строя, а тросы оборваться.

— Просто я… Это кажется так…

— Я понимаю, — ответила она.

Джефф прислонился к обитому кожей подлокотнику на стене маленькой кабины. Он выглядел измученным.

— Как ты думаешь, она счастлива? — спросил он.

— Очень.

— Ей всего восемнадцать.

— И я рада за нее, — добавила Сидни.

— Ты не думаешь, что Элен ее просто использует?

— Использует для чего?

— Для секса. Как человека, которого она может контролировать.

Сидни задумалась.

— И то, и другое может быть правдой. Секс очевиден. Джули красива. И доверчива. Но я не уверена, что контролировать Джули так легко, как это может показаться. Мне это не удалось. Я проводила с ней дни напролет и не знала, что она встречается с Элен.

— Мне следует волноваться? — спросил Джефф.

— Нам следует волноваться, но не чрезмерно, — ответила Сидни, включая и себя. — А также присматривать за ними. Мне удалось добиться от Элен обещания сообщить нам, если они соберутся в путешествие. Я не хочу, чтобы твоему отцу пришлось еще раз пройти через все это.

— А ты когда-либо… — начал Джефф, по всей видимости, обдумывая, как бы ему сформулировать деликатный вопрос, — ты не замечала ничего такого, что позволило бы предположить, что Джули лесбиянка?

— Для меня это явилось такой же неожиданностью, как и для тебя.

— Я только хотел спросить, она когда-нибудь…

— …заигрывала со мной? Нет.

Лифт дернулся и остановился.

— Как ты думаешь, сколько Элен лет? — спросил Джефф.

— Ей двадцать пять. Я спросила.

Двери раздвинулись, и Сидни шагнула в темноту коридора старого отеля. Джефф провел ее через лабиринт оклеенных обоями коридоров в их комнату. Он отпер дверь и отошел в сторону, пропуская Сидни вперед. Горничная уже задернула шторы.

— Ты голодна? — спросил Джефф. — Хочешь есть? Мне следовало спросить тебя раньше.

— Я просто хочу прилечь, — ответила Сидни. Она сбросила босоножки и с облегчением легла на узкую постель. Джефф тоже снял туфли.

Сидни наблюдала за тем, как Джефф расстегивает три верхние пуговицы рубашки. Этот жест доставил ей удовольствие. На мгновение Джефф замер, погрузившись в свои мысли. Она знала, что он все еще беспокоится о Джули, прокручивает в голове различные сценарии, пробует испытанные варианты, строит гипотезы, сопоставляет данные. Когда он, наконец, обернулся к Сидни, она уже освободила для него место рядом с собой. Меньше фута в ширину.

Он рассмеялся.

Джефф принялся разглядывать ее, задержавшись взглядом на обнаженных ногах. Его лицо начало меняться и терять свое сосредоточенное выражение, из подбородка ушло напряжение. Возможно, слова им уже не понадобятся.

Он опустился на коврик, поцеловал ее колени и начал медленно поднимать ее юбку.

Сида на биде в ванной комнате, Сидни, как ни старалась, не могла припомнить сексуальных особенностей своих прежних любовников и мужей. Она помнила их нежность, но не позы или отдельные события. Она полагала, это чисто женская черта. Сидни не сомневалась, что если бы она попросила Джеффа, он смог бы припомнить в подробностях десятки интимных встреч.

Когда она вернулась в номер, Джефф был уже одет.

— Давай куда-нибудь сходим, — предложил он. — Я умираю от голода.

Пройдя по боковым улочкам, они вышли к симпатичному бистро. Сидни взглянула на часы. Было почти десять часов, а люди (даже семьи с детьми) только садились ужинать.

Сидни заказала moules frites[19]. Когда официант принес ее заказ, она ела, не произнося ни слова, в течение добрых десяти минут. Когда она, наконец, подняла голову от тарелки, ее первыми словами были:

— Мне кажется, я никогда ничего вкуснее не пробовала.

Несколько минут спустя Сидни уже изучала лицо Джеффа, опершись локтями на стол.

— Ты похож на отца, — сообщила она.

— В самом деле? — поинтересовался Джефф, делая глоток красного вина.

— Твои глаза. Фигура.

Джефф медленно кивнул, обдумывая ее слова.

— Мне кажется, ты похож на него не только внешне. Ты порядочный.

Джефф потянулся за картофелем. На его лице было написано удивление.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— Твоя мать борется за положение в обществе, — пояснила Сидни. — А отец его занимает, не прилагая никаких усилий.

Джефф достал из кармана пачку «Голуаз»[20] и на глазах у изумленной Сидни закурил.

— Я не знала, что ты куришь, — сказала она.

— Я купил их в отеле, пока тебя не было. Мне это показалось правильным. Когда ты в Риме…[21] Сидни огляделась. Несомненно, в этом маленьком ресторанчике он был не единственным, кто курил.

— Ты против? — спросил Джефф.

— Нет, если только это не войдет в привычку, — ответила она.

Джефф затянулся. Сидни эта затяжка показалась слишком длинной для человека, который курит лишь изредка.

— Я не помню, чтобы кому-нибудь удавалось так лаконично сформулировать суть нашей семьи, — произнес он.

— Извини, — смутилась Сидни, — мне не следовало…

— Ты имеешь право на собственное мнение.

— Я не хотела…

— Как бы то ни было, — перебил ее Джефф, — ты не суешь нос в чужие дела, ты просто наблюдаешь. Если послушать отца и Джули, ты практически член семьи.

— Я думаю, у твоей матери на этот счет иное мнение, — улыбнулась Сидни.

Виктория, из чьей постели Джефф так недавно выбрался, привидением в желтом сарафане вторглась в мысли Сидни.

— Ты вспоминаешь Викторию? — поинтересовалась она. — Не жалеешь о своем решении?

— Как ты можешь об этом спрашивать? — вопросом на вопрос ответил Джефф, поднося к губам чашку эспрессо.

Сидни молча на него смотрела.

— Я все понял, когда ты вышла из океана, — напомнил он.

Похоже, призрак Виктории преследовал только Сидни.

Все последующие дни они ужинали с Элен и Джули, всецело поглощенными сексуальным раем собственного производства. Сидни имела отдаленное представление о том, что может происходить в постели в квартире со старинными голландскими окнами, но не углублялась в подробности. Хотя Джули уже не была ребенком и имела полное право на сексуальную самореализацию (Сидни никогда не видела, чтобы она так светилась изнутри), недельного срока и нескольких неоспоримых фактов могло оказаться недостаточно, чтобы Джефф и Сидни смирились с новой жизнью Джули.

А неоспоримые факты всплывали на поверхность. После того как Джули, ведомая за руку Сидни, отважно вошла в воду и воскликнула: «ВСЕ В ПОРЯДКЕ!» (именно повтор этого возгласа в письме подстегнул память Сидни), она опять вернулась на пляж. Там она сидела, обхватив руками колени и наблюдая за катающейся на волнах Элен. Джули, как обычно, затруднялась что-либо объяснить и смогла только сказать: «Это было так красиво», что в равной степени могло относиться к Элен, ее водолазному костюму или процессу катания на волнах.

Когда Элен выбралась на берег, между ними завязалась беседа. Обсуждалась вечеринка.

— Где? — спрашивает Джефф, вновь вскипая при воспоминании о своих бесплодных поисках.

— В доме на пляже, где собираются все серферы.

То, что Джули напилась, было просто несчастным случаем. Элен выудила из Джули ее адрес (что было явным успехом по сравнению с количеством информации, которую удалось получить Сидни) и отвезла девушку домой. Она довела ее до двери, положившись на то, что тело Джули сделает остальное.

На этом все могло закончиться, если бы Джули не стала разыскивать Элен, каждый день приходя на пляж. (Когда она это делала? — хотелось спросить Сидни. — Неужели Джули каждый день выходила из дому сразу после нее?) Оставалось неясным, возникла их сексуальная связь в ту первую пьяную ночь или развилась со временем. Но ни Джеффу, ни Сидни спрашивать об этом не хотелось.

Когда отпуск Элен закончился и она собралась возвращаться в Монреаль, Джули стала умолять взять ее с собой. Элен поначалу колебалась, но, в конце концов, сказала «да». (По мнению Сидни, сказала с радостью.)

Элен не подозревала, что в свой чемодан Джули уложила холсты и краски, пока запах скипидара и олифы не проник из багажника старенького «пежо» на переднее сиденье. К этому времени они уже были в Берлингтоне, и им совершенно не хотелось поворачивать обратно.

Счастье Джули было осязаемым и затмевало эмоции окружающих. Хотя Сидни и не сомневалась, что Элен искренне привязана к Джули, радость канадки по сравнению с радостью Джули казалась сдержанной.

Счастье Джеффа и Сидни также померкло в присутствии Джули, что немало озаботило Сидни, как если бы они с Джеффом были несостоятельны по части восторгов.

Впрочем, наедине с Джеффом ее жизнь опять обретала полноту. Еда, вино и постоянное чувство усталости, проистекающее из частого и спонтанного секса, наполняли все ее существо радостью и покоем. Эта неделя показалась ей счастливым переходным периодом, подразумевающим надежду на будущее и теплые воспоминания о прошлом. Возможно, были и легкие намеки на несовместимость. Сидни отмечала, но никак не комментировала стремление Джеффа к длительным прогулкам в одиночестве, пока она читала в номере, а также отсутствие внимания, когда его мысли блуждали неизвестно где. Сидни также не указывала ему на не ускользнувшие от ее внимания легкие изменения в его личности. Город пробудил в нем нечто вроде страсти к бродяжничеству, неумеренную любовь ко всему европейскому, особенно в том, что касалось сигарет и вина. Ей эти мелочи казались незначительными и не заслуживающими упоминания.

Через неделю все четверо на поезде пересекли канадскую границу, а потом на машине доехали от Уайт Ривер Джанкшн до дома на пляже. Статус Сидни мгновенно вырос. Эдвардсы уже никогда не смогут относиться к ней как к наемной рабочей силе. Это обстоятельство заставило ее снова и снова спрашивать себя: возможно ли, чтобы сложные алгоритмы, включающие радость, разочарование, сексуальное напряжение и еле скрываемый антисемитизм, могли быть решены в рамках одной семьи?

Встреча с Эдвардсами произвела на Сидни впечатление случайной. Благодаря тому, что все внимание было приковано к безумно влюбленной Джули и миниатюрной канадке, Джефф и Сидни избежали досмотра. Более того, они выступали в качестве дипломатов, сидя между Эдвардсами с одной стороны и их дочерью и ее любовницей — с другой. Иногда Сидни исполняла роль переводчика.

— Полагаю, Джули хочет сказать, что она достаточно взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения, — поясняла она.

На следующий день Джули и Элен отправились обратно на север, сопровождаемые заверениями мистера Эдвардса о том, что он и его жена обязательно приедут в гости («всегда хотел еще раз побывать в Монреале»), в то время как Сидни и Джефф направились на юг, в Кембридж. Этому прощанию сопутствовало уникальное событие. Миссис Эдвардс, хотя и воздержалась от объятий, все же поблагодарила Сидни за то, что она вернула им дочь. Ни слова о многочасовых занятиях с Джули или о том, что Сидни обнаружила ее талант. Впрочем, Сидни была почти уверена, что этот талант все равно рано или поздно пробился бы наружу. Груши в Монреале были исключительно хороши.

Квартира Джеффа производила впечатление жилища холостяка, который хорошо зарабатывает, но предпочитает тратить деньги на все, что угодно, кроме декора. Она была недавно отремонтирована, и из ее окон в промежутке между двумя зданиями напротив открывался вид на Чарльз[22], узкую полоску сверкающей воды. Кожаный диван и две симпатичные лампы были, по-видимому, приобретены в порыве что-то сделать из большой гостиной с полукруглым окном с видом на реку. Но эти вялые потуги растворились либо в работе, либо в безразличии. Журнальный столик вообще относился к другой эпохе, да к тому же был весь изрезан (списано из Нидхэма?). Остальные комнаты оставляли впечатление заброшенности в типично мужском стиле.

Было совершенно ясно, что Виктория не жила в квартире Джеффа. Хотя Сидни и обнаружила в шкафу в прихожей пару ботинок из кожи аллигатора, размер семь с половиной, а также свернутые и засунутые в угол пустого ящика (видимо, «ящика Вики») стильные джинсы. В момент слабости Сидни их примерила. Они хорошо сидели на бедрах, но собирались складками на щиколотках. Сидни опять свернула их и засунула в ящик.

Когда Сидни проводила ночь у Джеффа, она сознательно избегала шкафов, используя в качестве ящика свой чемодан.

Хотя квартира Джеффа и отличалась смешением стилей и элементов, она была просторной. По сравнению с ней квартирка Сидни была крошечной и душной. Впервые за много месяцев войдя туда, она сразу поняла, почему предложение провести лето на пляже показалось ей заманчивым. Мебель была хороша (они с Дэниелом кое-что покупали вместе), но сама квартира оставляла впечатление помещения, в котором никто никогда не жил. Когда Сидни снимала ее, она не собиралась делать это жилье своим домом. Ей просто нужна была крыша над головой.

Осенью Сидни приняли на весенний семестр последнего курса Бостонского университета. Она приступила к занятиям в январе по программе, подобной той, по которой она занималась в Брандайзе, хотя ей зачли лишь некоторые предметы. Ее исследовательская работа вообще никого не заинтересовала. Сидни часто пересекала Чарльз, иногда приезжая раньше Джеффа, который помимо научной работы еще и преподавал. По вечерам они пили вино (по мнению Сидни, много вина; это ее настораживало) и ели приготовленный Сидни ужин. Либо встречались с кем-либо из друзей Джеффа в ресторане неподалеку. Айверс, ведущий спортивной колонки в «Бостон глоб», был осведомлен о процессах, происходящих внутри «Бостон Ред Сокс», лучше, чем кто-либо из знакомых Сидни. Фрэнк, который прежде работал с Джеффом в МТИ, теперь был безработным и пытался стать писателем. Сахир, работающий в банке в центре города, когда-то был соседом Джеффа по комнате в общежитии. Иногда ему звонили из разных экзотических мест. Он говорил на урду, снова и снова произнося единственное слово, из-за чего казалось, что он чихает («ачча!»). Сухощавый мусульманин, он походил на пакистанца, которым, собственно, и являлся. После одиннадцатого сентября его дважды задерживала бостонская полиция, а один раз Сахира даже выгнали из бара. Он относился к притеснениям спокойно, как будто считал своим долгом нести эту ношу. И еще был Питер, который мог слово в слово воспроизвести диалог из «Офисного пространства»[23]. Вечера с Питером, который работал на ускорителе частиц в МТИ, были интересными и веселыми. Никто из друзей Джеффа не был женат. И никого, похоже, особо не смутило исчезновение Виктории и появление Сидни.

Раз в месяц Сидни с Джеффом летали в Монреаль в гости к Джули, которая, похоже, блаженствовала. В конце весны она выставила одну картину на ярмарке ремесел. Было совершенно ясно, что у Джули незаурядный талант и что она далеко пойдет. Сидни была уверена, что картину тут же купят. Она ошиблась; картину не купили, и Джули подарила ее Сидни. Пять груш лежали в голубой дельфийской вазе, а за ними на столе виднелся нарезанный ломтиками лимон. Сок лимона выглядел так натурально, что его хотелось слизнуть.

Бен навестил Джули дважды, о чем она радостно сообщила Джеффу. Возможно, она не подозревала о разрыве между братьями, хотя могла бы задуматься над тем, почему Бен не приехал на обед в День благодарения, немало огорчив родителей. Сидни тоже была встревожена. Она перестала без конца прокручивать в голове воображаемый диалог с Беном и надеяться на примирение братьев. Сидни полагала, что, быть может, он пришел бы, если бы не ее присутствие. Но Джефф, который замолкал каждый раз, когда упоминалось имя Бена, был уверен, что дело не в Сидни. Негодование Бена вызвал он.

На Рождество Бен отправился в круиз.

Сидни не удавалось добиться от Джеффа признания, насколько тяжело он переживает эту ссору, насколько силен его ответный гнев. Но когда они заходили в какой-нибудь из бостонских ресторанов, на его лице всякий раз появлялось настороженное выражение и он быстро окидывал взглядом толпу, ожидая увидеть брата. Ни разу за год, прошедший со времени их знакомства, Сидни и Джефф не побывали на бостонской набережной, в Норт-Энде или в финансовом районе, где они могли бы столкнуться с Беном.

* * *

Во время своего первого визита в Нидхэм Сидни была очарована видом семейного гнезда и некоторых работ мистера Эдвардса. Ему, похоже, был приятен интерес Сидни. Уже давно никто не задавал ему вопросов о висящих на стенах рисунках в рамочках, большая часть которых скромно скрывалась в его кабинете.

Родовое поместье представляло собой расположенный на холме оштукатуренный дом в колониальном стиле, вместилище множества комнат. Как и большинство домов на улице, он был слишком велик для окружающего его дворика. Здание было возведено в тридцатые годы и отличалось множеством очаровательных деталей. Здесь были кладовая для продуктов со стеклянными шкафчиками на обеих стенах, закругленные арки при входе в каждую гостиную, старомодные ниши с диванчиками, на которых можно было уютно устроиться с книгой, две просторные веранды, одна застекленная, другая обшитая противомоскитными экранами. К обеду накрывали отполированный до блеска стол в стиле Хэпплуайт[24], реликвию, унаследованную Анной Эдвардс от своей семьи. Эта же семья, заключила Сидни, стала источником их материального достатка. Все обеды были продуманы до мелочей. Еду миссис Эдвардс готовила сама. Иногда Сидни жалела, что у Эдвардсов нет кухарки. К тому времени как еда оказывалась на столе, миссис Эдвардс находилась в таком напряжении, что не склонна была ни с кем общаться.

Честно говоря, она все чаще выглядела какой-то растрепанной, как будто ее швыряли из стороны в сторону резкие перемены в жизни ее семьи.

Джули всегда приезжала с Элен, а Джефф с Сидни, и все прилагали, по мнению Сидни, несколько чрезмерные усилия, чтобы вечер прошел успешно. Иногда, подняв глаза, она замечала, что миссис Эдвардс внимательно ее изучает, как будто выискивая в ней предательские еврейские черты. Так человек, вытирающий пыль, высматривает пропущенные участки.

Миссис Эдвардс никогда не произносила фамилию Сидни, представляя ее, когда этой процедуры не удавалось избежать, просто как «подругу Джеффа Сидни».

Однажды, вскоре после того как Сидни переехала в квартиру Джеффа в Кембридже, он, стоя на стуле, менял лампочку. Он был в «боксерах» и футболке, и Сидни, вспомнив первую морскую прогулку с Джеффом и Беном, импульсивно поцеловала его бедро. Джефф посмотрел на нее сверху вниз.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил он.

— Что?

— Я хочу жениться на тебе. Ты согласна?

От неожиданности Сидни попятилась и села на кухонный табурет.

— Я уже была замужем. Дважды, — ответила она.

— Я знаю.

— Ты никогда особенно не расспрашивал меня о моих мужьях.

— Я не хотел их представить, — пояснил он. — Кроме того, я не могу тягаться с авиагонщиком.

— Конечно, можешь.

— Он все еще летает?

— Нет. Он попал в аварию и сломал ногу.

— Откуда ты знаешь?

— Подруга рассказала.

— А… — На мгновение Джефф замолчал. — А чем он занимается теперь?

— Преподает.

— Вот видишь.

Этой ночью, лежа в постели и прислушиваясь к дыханию Джеффа, Сидни дрожала, совсем как в тот день, когда он провел пальцем по ее бедру. Этот жест, как и его предложение, показался ей импульсивным, сделанным под влиянием момента. Быть может, таким образом, Джефф предъявлял на нее права? И все же она не сомневалась в его чувствах. Разве он не повторяет беспрестанно, как сильно любит ее? Разве не заявляет без всяких колебаний, что уверен в своем отношении к ней со дня их первой встречи? Сидни уже была влюблена и, хотя считала сравнение несправедливым и сомнительным занятием (как можно точно вспомнить чувство влюбленности?), была убеждена в том, что ее чувство к Джеффу такое же прочное, как и то, которое она испытывала к Эндрю или Дэниелу.

В таком случае, быть может, ее беспокоит сам факт замужества? Она уже дважды строила планы, приглашала гостей, участвовала в церемонии и следующей за ней вечеринке. Результатом этого явились брачные узы с плохим концом. Должно быть, она страдает чем-то вроде посттравматического свадебного синдрома, как будто ее опрыскали каким-то ядохимикатом или она

выполняла боевое задание, в результате которого погибли люди. Быть может, ей поможет психотерапия?

Сидни перекатилась на другой бок и разбудила Джеффа поцелуем в плечо. Он полуобернулся к ней, пытаясь проснуться.

— Да, — сказала Сидни.

Джефф посмотрел на нее одним глазом.

— Я тебя о чем-то спросил?

— Да, я выйду за тебя замуж.

На его лице была написана растерянность.

— Ты мне это уже сказала.

— Да, сказала.

Он кивнул, а затем покачал головой.

— Я должна была сказать это еще раз, — пояснила она.

На следующей неделе Сидни и Джефф отправились в Нидхэм, чтобы сообщить обо всем Эдвардсам.

— Это будет весело, — сказал, следя за дорогой, Джефф.

— Твоя мать будет в восторге. — Глядя в зеркало заднего вида, Сидни убедилась, что ее помада в порядке. — Ты мог бы сообщить им по телефону.

— Это было бы трусостью, — пояснил Джефф и повернул на ведущую к дому крутую подъездную дорожку.

— По крайней мере, отец будет рад, — напомнила ему Сидни, натягивая перчатки.

Хотя Рождество уже давно миновало, на входной двери красовался венок. Джефф поставил машину на ручной тормоз.

— Думаю, он рассматривает нас как свою последнюю надежду.

Последовали приветствия, теплые со стороны мистера Эдвардса, отчужденные со стороны миссис Эдвардс, как будто они оба уже знали, что собираются сообщить им Джефф и Сидни. Джефф и Сидни впервые приехали в Нидхэм по собственной инициативе, хотя всегда охотно откликались на приглашения. В этот раз, однако, Джефф сам позвонил родителям и сообщил о желании приехать.

Гости избавились от своих пальто, причем миссис Эдвардс не обратила никакого внимания на то, что пальто Сидни соскользнуло с вешалки. Сидни не удивилась, когда миссис Эдвардс просто закрыла дверцу гардероба.

Все четверо молча прошли под аркой в одну из двух гостиных, битком набитую массивными обтянутыми английским ситцем диванами, креслами и оттоманками. На кремовых, искусственно состаренных столиках расположились предметы античного искусства, все белые. Каменные птицы. Филигранный канделябр. Стопка книг. «Интересно, их кто-нибудь когда-нибудь читал?» — подумалось Сидни.

Их не угостили чаем, выпить также ничего не предложили. Джефф и Сидни сели рядом на один из диванов. Сидни сидела, плотно сжав колени, держа руки, тоже сжатые, на коленях. Гостья, которая впервые видит родителей Джеффа и хочет произвести хорошее впечатление. Приняв эту позу, она уже не могла ее изменить, не привлекая к себе внимания.

Джефф сидел, упершись локтями в бедра и сцепив пальцы.

— Мы с Сидни решили пожениться, — сразу сообщил он, чтобы поскорее с этим покончить.

Мистер Эдвардс поднялся. Сидни снова заметила скованность его движений. Он направился к Джеффу, который тоже встал.

— Поздравляю, — сияя, произнес мистер Эдвардс. Джефф внезапно растрогался и обнял отца, как это принято у мужчин, с крепкими похлопываниями по спине.

Миссис Эдвардс скрестила руки на животе, защищаясь от нового удара судьбы.

Мистер Эдвардс наклонился к Сидни, которая встала и охотно позволила себя поцеловать. Он взял ее руку и сжал в своей.

— Моя дорогая… — начал он, но не смог продолжить.

Сидни порывисто его обняла, через его плечо вдруг заметив, какой маленькой выглядит миссис Эдвардс в огромном кресле. Когда мистер Эдвардс выпустил Сидни, ей пришлось вытерпеть на себе остановившийся взгляд хозяйки дома. Сидни представила, как мать Джеффа подсчитывает процент еврейской крови у внуков.

— Мы так рады, — сказала миссис Эдвардс.

Она так и осталась сидеть.

Сидни чокнулась бокалом шампанского с мистером Эдвардсом, который еще раз поцеловал ее в щеку. В течение нескольких часов она наслаждалась его счастьем и счастьем Джеффа от счастья отца. Но она также отметила во всем происходящем и оттенок фальши, как будто они все, даже Джефф, все время прислушивались к какой-то низкой вибрирующей ноте, похожей на звук камертона и грозящей в любую секунду перерасти в скрежетание.

За обедом была назначена дата. В качестве места избрали летний дом. Джули, которой позвонили в Монреаль, проворковала в телефон: «У меня никогда не было сестры!» Она также с тоской в голосе упомянула о двойной свадьбе. Сидни умолчала об этой идее, хотя позже со стороны увидела, как Джули предложила то же самое своей матери. Миссис Эдвардс заметно содрогнулась и сказала: «Не болтай глупостей!» В ее голосе звучала категоричность.

«У бедной женщины есть все основания выглядеть растрепанной, — подумала Сидни. — Один ребенок женится на еврейке. Второй оказался лесбиянкой. Третий, вне всякого сомнения гетеросексуал, на неопределенное время отстранился от семьи».

И во всем этом она винит Сидни.

Менее удручающими оказались поездки вначале в Западный Массачусетс, с целью представить Джеффа матери Сидни, а затем в Трою, чтобы сообщить радостную новость ее отцу. Оба родителя уже дважды слышали подобное сообщение от своей дочери, что умерило их праздничное настроение. Но хотя их собственные взгляды на брак были далеко не оптимистичными, они оба хотели видеть свою дочь счастливой после той травмы, которую нанесла ей смерть Дэниела.

Упоминание о МТИ произвело на мать Сидни впечатление.

— Вы, должно быть, очень умный, — сказала она Джеффу. — Он выглядит умным, как ты думаешь? — обратилась она к дочери.

— Очень, — согласилась Сидни, улыбаясь Джеффу.

Мужчина, ради которого мать Сидни оставила ее отца, давно исчез (торговый агент, переведенный в Миннеаполис), но материальное состояние ее матери значительно улучшилось в результате неожиданно полученного после смерти ее собственной матери наследства. Мать Сидни теперь работала неполный день помощником администратора в приемном отделении местного колледжа.

— Я их сразу вижу, — со знанием дела заключила она.

Отец Сидни в Нью-Йорке приготовил им на обед спагетти. Его, казалось, ничто не может удивить.

— Моя дочь никогда не унывает, — сообщил он Джеффу после обеда.

Поскольку было уже поздно, Сидни с Джеффом решили переночевать в ее старой комнате под крышей. Фиолетовые занавески и пластиковая тумбочка по-прежнему были на месте. Это могло бы разбить сердце Сидни, если бы она не была так счастлива. Они с Джеффом целомудренно улеглись на узкой кровати.

— Я в восторге от твоего отца, — прошептал Джефф на ухо Сидни. Их головы покоились на одной-единственной подушке, что не предвещало крепкого сна.

— С отцами нам повезло.

— Твоя мать тоже ничего, — возразил он.

— Не уверена, что смогла простить ее за то, что она меня увезла.

Джефф поцеловал Сидни в ухо. Его тело за ее спиной было длинным и прохладным. В другой постели и при других обстоятельствах она бы уже почувствовала, как он твердеет и все плотнее прижимается к ней. Но этой ночью он был мягким, как маленький мальчик.

Вскоре после того как Джефф и Сидни донесли свою новость до родителей, они сидели в кафе неподалеку от МТИ, поджидая Айверса. Еда была индийской и дешевой, а очередь за обедами на вынос длинной. Пластиковые столы и высокие стулья более походили на подставки для груд пальто, шарфов и рюкзаков. Сидни сидела возле стеклянного окна, освещенного снаружи неоновыми огнями. Изнутри стекло запотело, и с его поверхности поднимались струйки желтоватого тумана.

— Нам придется сказать Бену, — произнесла Сидни.

В ожидании заказа Джефф сидел боком к столу, ритмично постукивая по нему тупым концом ножа. Он был одет в темно-синий свитер поверх мятой белой рубашки. Джефф немного отпустил волосы, и сзади, над воротником, они вились. Сидни это очень нравилось. В настоящий момент ей больше всего хотелось прикоснуться к волосам у него на затылке.

Она скрестила под столом ноги. На ней были джинсы и черный свитер, своего рода февральская униформа. Она распустила наэлектризованные от холода волосы, ранее стянутые в хвост. От неожиданно окружившего их тепла у нее потекло из носа. На улице было не выше двадцати градусов.

— Я уверен, что папа ему уже сказал, — ответил Джефф.

— В таком случае нам следует его пригласить, — предложила Сидни, доставая из рюкзака салфетку.

— Нам следует? — насмешливо переспросил Джефф. — Нам следует?

Сидни высморкалась и сидела молча. Она ненавидела эту манеру Джеффа повторять ее слова, когда они ссорились.

— Он все равно не придет, — уже мягче добавил Джефф,

— Для тебя действительно так важно, кто все это начал? — спросила она.

Он поставил локти на стол.

— Насколько я помню, ты тоже там была.

— Бен был пьян.

— Он сказал то, что хотел сказать.

— Я не согласна.

— Он позвонил? — спросил Джефф. — Он позвонил и извинился, когда меня не было дома?

Джефф откинулся на спинку стула, чтобы официант мог поставить перед ним тарелку с цыпленком tikka. Перед Сидни появилась тарелка с жареной цветной капустой. Через ее голову Джефф заметил входящего в кафе Айверса.

— Айверс пришел, — объявил Джефф.

— Поговорим об этом дома? — предложила Сидни.

— Поговорим? — переспросил Джефф.

В следующую среду на работе у Джеффа было собрание, которое должно было закончиться поздно вечером. Сидни поймала такси и отправилась в финансовый район. Она стояла под снегопадом у здания на Стэйт-стрит, ожидая появления Бена. Когда Бен вышел на улицу, она подошла к нему.

Он застыл и не мигая уставился на нее, как будто не был уверен, что узнал ее. Его губы были плотно сжаты.

— Сидни, — наконец сказал он.

— Привет, Бен.

— Это не совпадение.

— Нет.

— Это засада.

— Вроде того.

Бен медленно кивнул. Он поднял воротник темно-синего пальто, чтобы защитить шею от снега.

— Ну, пошли, — сказал он.

Они шли молча, сражаясь с ветром и снегом. Под ногами хлюпало. Когда они прошли квартал, Бен остановился и толкнул дверь бара. Он придержал ее, пропуская Сидни вперед.

Комната была уже наполовину заполнена мужчинами в костюмах и свисающих с шеи вязаных шарфах. Мужчины пили, как будто стремясь поскорее опьянеть. Метель породила в них чувство вседозволенности.

Бена и Сидни провели по мокрому полу к маленькому столику. Бен, освободившись от пальто, заказал замысловатый мартини. Сидни попросила принести стакан воды, внезапно ощутив невыносимую жажду.

— Ты не пьешь. Хочешь сохранить голову на плечах. Значит, ты пришла мне что-то сообщить, — высказал предположение Бен.

Несмотря на первоначальное изумление, он выглядел на удивление хорошо. Его лицо и руки загорели.

— Кое-что у тебя спросить, — уточнила Сидни.

Бен расслабил узел галстука. Он рассматривал ее так, как будто прикидывал продажную стоимость новой квартиры в хорошем Районе. Этот осмотр так смутил Сидни, что она уже пожалела, что не заказала чего-нибудь выпить. Она попыталась устроить встречный осмотр, но не смогла выдержать его взгляд.

Хотя Бен явно был в хорошей форме, его глаза постарели. В них появилась какая-то жесткость, которой там не было летом.

— Я чувствую себя виноватой, — начала Сидни.

— Прекрати.

Она обескуражено примолкла.

— Что бы ни случилось, это не может служить достаточной причиной, чтобы порывать с братом, — все же сказала она.

— Не желая никого обидеть, — ответил Бен, наблюдая за тем, как официантка ставит перед ним мартини, а перед Сидни стакан с водой, — должен заметить, что ты не имеешь ни малейшего представления о том, что происходит между братьями.

Ей нечего было ему возразить.

— Вы женитесь, — после паузы произнес Бен. — Поздравляю. Он поднял стакан в насмешливом тосте. Сидни к нему не присоединилась.

— Я слышал, что ты уже переехала к Джеффу, — добавил Бен.

— Я хочу, чтобы ты пришел на свадьбу, — воспользовалась предоставленной возможностью Сидни.

— Так вот почему ты здесь.

Сидни молчала. Она действительно пришла именно за этим?

— А Джефф? — спросил Бен.

— Что Джефф?

— Чего хочет Джефф?

Сидни сделала глоток воды.

— Я не могу говорить за Джеффа.

— Я так и думал. — Бен поднес к губам бокал с зеленым мартини. — В таком случае вам придется объединить свои судьбы без меня.

— В чем дело? — Сидни наклонилась вперед и уперлась ладонями в стол. — Я этого не понимаю ни с какой точки зрения, ни с твоей, ни с Джеффа. Вы что, не любите своего отца? Или не понимаете, как ему больно?

— Я люблю отца, — ответил Бен, глядя в сторону.

— Тогда почему бы просто не забыть обо всем?

Бен молчал.

— Я не могу, — наконец, произнес он.

— Почему?

— Не хочу.

Бен отстранился, откинувшись на спинку стула. Они сидели не шевелясь, окруженные праздничным шумом. Сидни думала о том, что совершила ошибку, придя сюда. Джефф будет в ярости, если узнает. Но она ему не скажет. Это было ее миссией, и ему незачем знать, что она ее провалила.

— Мы едем в Африку, — объявила она.

— В самом деле?

— Джефф будет продолжать там исследовательскую работу.

— Куда именно?

— В Найроби. Я там никогда не была.

— Даже со своим авиатором? — Бен улыбнулся над краем бокала.

Он сделал бармену знак рукой, показывая, что хочет заказать еще один напиток. Сидни легко было представить, что Бен здесь завсегдатай, что он, наверное, заходит сюда каждый вечер после работы, чтобы выпить пару зеленых мартини. Возможно, второй бокал он пьет в компании женщины, привлекшей его внимание. На мгновение Сидни задумалась над его сексуальной жизнью. Ее удивило то, как мало она знает о Бене.

— Пожалуй, я не против того, чтобы ты стала моей невесткой, — опять заговорил он.

Сидни обмотала вокруг шеи шарф и встала. Бен быстро наклонился вперед и схватил ее за руку.

— Он никогда не будет любить тебя так сильно, как любишь его ты, — заявил он.

Сидни вырвала руку, отшатнувшись от этого проклятия. Она вспомнила вечер, когда они втроем отправились кататься на волнах, и то скользящее прикосновение.

* * *

— Твоя мама приехала, — говорит Джефф, раскладывая полотенце на песке, в ответ на просьбу Сидни немного посидеть на пляже перед тем, как заходить в дом. — Моя мать уже взяла ее в оборот и поручила заполнять посадочные карточки.

— У нее действительно очень красивый почерк. А папа уже приехал?

— Не думаю. Но я уже некоторое время тут прогуливаюсь.

— И все обдумываешь? — Она легонько толкает его локтем в бок.

— Я выгуливал Тулла, — отвечает Джефф, хотя на самом деле это вообще не ответ. Он ковыряет палочкой песок, совсем как маленький мальчик. — Айверс мне этого никогда не простит, — произносит он. — Он пропускает две игры «Янки» — сегодня и завтра.

— А у вас даже нет телевизора.

— Он сойдет с ума.

— Мы его напоим, — предлагает Сидни.

— Хорошая идея, — соглашается Джефф, поднимая голову. Его взгляд задерживается на ней на секунду дольше, чем необходимо.

— Джефф?

— А Сахир, — продолжает Джефф, отворачиваясь, — Сахир ненавидит пляжи. — Он посмеивается и качает головой.

— В чем дело? — спрашивает Сидни.

— Ты о чем?

— Ты о чем-то думаешь.

— Завтра я стану мужем.

Сидни откидывается на локти. Откуда-то из дома до нее доносится звонкий женский смех.

Примечательно то, что на свадьбе не будет ни подружки невесты, ни шафера, хотя сияющая Джули их с успехом заменит. Джули теперь надевает водолазный костюм. Сидни была ошеломлена, когда впервые ее в нем увидела. Сидни, которая однажды за ужином приняла просто восторг за восторг художника.

— Я думал, что после обеда мы придем сюда и разведем костер, — произносит Джефф. — Напьемся. Нет, мы, конечно, не будем пить много. Мы похороним туфли Сахира.

Даже без солнца вода неприятно отсвечивает, и Сидни щурится.

— Год назад я себе этого и представить не могла, — говорит она. — Я занималась с Джули математикой и английским. И даже еще не познакомилась ни с тобой, ни с Беном.

Иногда это имя выскакивает у нее, когда она меньше всего этого хочет. Она не собиралась сегодня упоминать Бена.

Джефф, как всегда, молчит, услышав имя брата. Они о нем больше не будут говорить.

— Дрянная погода, — говорит Сидни.

— Она еще может улучшиться.

— Джефф, что случилось? Ты выглядишь… я не знаю.

Он поворачивается и целует ее обнаженное плечо. Проводит пальцами по внутренней поверхности бедра.

— Я буду счастлив, когда мы окажемся, наконец, в самолете.

Джефф предложил провести медовый месяц в Восточной Африке, но Сидни указала ему, что Африка будет напоминать о работе. Он будет постоянно брать интервью, сам того не замечая. Нет, они отправятся в Париж. Она ни разу там не была, Даже с Эндрю. Джефф сможет сколько душе угодно брать у нее интервью в маленьком отеле в Марэ[25], на котором она остановила свой выбор.

— Я люблю тебя, — с каким-то напором говорит Джефф, часто произносит эти слова, когда для нее, когда для себя, как признание поразительного факта или призыв к оружию. По его интонации Сидни слышит, что сегодня это скорее призыв к оружию.

Она скользит кончиками пальцев по золотистым волосам, покрывающим его голень, как бы беседуя с его пальцами на своем бедре. В течение последнего года она с изумлением обнаружила, как прочно образы могут врезаться в память. Они становятся своего рода талисманами, к которым возвращаешься снова и снова, несмотря на создание новых образов. Для нее такими талисманами стали загорелые ноги, вылинявшие плавки, его глаза.

Джефф подстригся к свадьбе. Сидни предпочла бы, чтобы он этого не делал. Но он ее не спрашивал.

— В котором часу мы должны быть завтра в аэропорту?

— В восемь, — говорит Сидни. — Это десятичасовый рейс.

За тот год, что они провели вместе, у них установилось разделение обязанностей. Сидни занимается поездками.

— Значит, во сколько мы должны отсюда выехать? В шесть тридцать?

Они покинут гостей в начале вечеринки.

— Стремительное бегство, — комментирует она.

— Скорее бы, — откликается он.

— Сидни! — восклицает мать, распахивая объятия перед все еще насквозь мокрой дочерью.

— Сидни на мгновение замедляет шаг. Она не привыкла к бурным приветствиям. Либо мать хочет позлить бывшего мужа, который тоже, должно быть, приехал рано, либо пытается втереться в доверие к Анне Эдвардс. Сидни позволяет себя обнять, прижимаясь к белому брючному костюму и стильному шарфу. Это одеяние предназначено для репетиции, но не для предстоящих трех часов ожидания. Сидни обращает внимание на модную сумочку. Шелковые сумочки с женщинами в фиолетовых кабриолетах, являющимися воплощением свободы, остались в далеком прошлом. Прическа матери расползается от сырости, и когда Сидни ее обнимает, брючный костюм ей тоже кажется влажным. Влажным от пота вдоль всей спины. Мать держит ее обеими руками, отстранив от себя.

— Подумать только, — говорит она.

«Подумать только что? — думает Сидни. — Что ее дочь опять выходит замуж? Что она не умрет бездетной? Что она, по мнению матери, выходит замуж за человека, стоящего выше ее на социальной лестнице? Быть может, дом на пляже импонирует матери больше, чем дом Фелдманов в Ньютоне?»

— Когда ты приехала? — спрашивает Сидни, отстраняясь.

— С полчаса назад. Анна попросила меня приехать пораньше. Я хотела помочь, — говорит она, беспомощно озираясь вокруг.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Сидни.

— Ну, я подумала, что на репетицию можно надеть что-нибудь белое. Ты ведь сегодня будешь не в белом?

— И завтра тоже.

— Ну, значит, все в порядке, — говорит мать, приглаживая лацканы пиджака. — Хотя я не предполагала, что будет так жарко.

— К вечеру станет прохладнее, — успокаивает ее Сидни. — Обедать будем на веранде.

— Правда? — удивленно спрашивает мать. — А я слышала, что погода будет неустойчивой.

Через плечо матери Сидни видит своего отца. Он будет ночевать не в доме, а в маленькой гостинице, расположенной немного поодаль. Он сидит с мистером Эдвардсом за кухонным столом (тем самым кухонным столом, который Джефф использовал в качестве оружия против Бена; Сидни иногда Цепляется свитером за трещину в бортике). Перед каждым чашка кофе.

Ее отец уже много лет не был в хорошей парикмахерской. Разнокалиберные седые пучки торчат во все стороны вокруг напоминающей тонзуру (или все ту же контрабандно провезенную ермолку) лысины. Он одет в старый костюм из сирсакера[26], когда-то белый, но с годами приобретший желтоватый оттенок. Кажется, отец вот-вот извлечет из кармана серебряный портсигар, подарок жены в день свадьбы, и закурит «Мальборо» без фильтра, вызвав истерику у миссис Эдвардс, которая тут же примчится из гостиной.

Сидни на мгновение останавливается в коридоре. Она не будет прерывать разговор, во всяком случае, пока не оденется. Но что-то в непринужденных позах обоих мужчин, похоже, обсуждающих нечто очень важное и согласно кивающих головами, наполняет Сидни неожиданным ощущением, что ей очень повезло.

Сидни на время свадьбы предоставлена ее старая комната, и это ее радует. На второй кровати покоится черный чемодан, который она возьмет с собой в Европу. Она всегда гордилась своим умением путешествовать налегке. Кроме того, в ее планы входит умеренный шопинг. В конце концов, они с Джеффом едут в Париж. На двери гардероба висит ее свадебное платье, открытое, оранжево-розового цвета. Элен, продемонстрировавшая незаурядный талант по части парикмахерского искусства, пообещала уложить волосы Сидни в свободный узел — прическа, которую она когда-то сделала Джули и которая вызвала восхищение Сидни.

Джефф будет одеваться в «спальне мальчиков», в которой кроме него ночуют Сахир и Айверс. (Питеру и Фрэнку отвели одну из многочисленных комнат для гостей.) Сидни рисует себе картину того, как трое взрослых мужчин спят под зелеными клетчатыми одеялами в кроватях, на спинках которых висят детские бейсболки. Год назад к ним присоединился бы Бен на принесенной туда по этому поводу раскладушке.

Бен, о котором не принято говорить. Его отсутствие ощущается более остро, чем чье-либо присутствие.

Легкий стук в дверь заставляет Сидни туже затянуть пояс махрового халата.

— Войдите, — говорит она.

В комнату просовывается голова Джули. В руках у девушки какой-то пакет.

— Как дела? — спрашивает Сидни.

— Хорошо, — отвечает Джули.

Сидни любуется тем, как тонкий красный шарф узлом завязан у Джули на затылке. С мочек ушей свисают серебряные цепочки с большими утыканными заклепками шариками на концах. Это все дело рук Элен. Однажды Сидни, восхищенная видом прибывшей на очередное семейное собрание Джули, призналась Элен, что очень хотела бы научиться так стильно одеваться. Элен тут же отреагировала: сняла с шеи Сидни и сунула ей в карман серебряную цепочку, затем расстегнула две верхние пуговицы пиджака и закатала рукава. Изучив результат в зеркале прихожей, Сидни осталась довольна подобной редакцией своего внешнего вида. Серебряные булавки в ушах и три дюйма обнаженной кожи в области декольте выглядели куда элегантнее, чем комплект из двух украшений.

— Я принесла тебе подарок, — говорит Джули, протягивая Сидни небольшую коробочку. Она искусно упакована: бант из тюлевой ленты болотного цвета преднамеренно завязан несимметрично, свисающие концы разной длины.

— Побудь со мной, — говорит Сидни, приглашая девушку присесть на кровать. Она медлит открывать коробку. — Это заставит меня расплакаться? — спрашивает она.

Джули пожимает плечами и улыбается.

Под слоем упаковочной бумаги Сидни обнаруживает голубой носовой платок, сшитый из лоскутов разной ткани. Сидни удается опознать квадратик рубашечной ткани, еще один из бледно-голубого шелка, третий, похоже, от мужского галстука. Прикасаясь к четвертому, она начинает смеяться.

— Это то, что я думаю? — спрашивает она, щупая лоскут, явно вырезанный из старых вылинявших плавок Джеффа.

Джули кивает.

— Я их украла. Он их долго искал.

— Я знаю. — Сидни разглаживает платок на колене поверх полы халата. Он сшит из девяти квадратов, три на три. Сторона каждого квадрата приблизительно два дюйма. — Ты сама это сделала? — восхищенно произносит она.

— Сама, — признается Джули. — Вот это голубое кружево вырезано из пояса свадебного платья твоей бабушки. Рубашечная ткань — из рубашки моего папы. Галстук принадлежал твоему папе.

— Они все об этом знали?

— Все что-нибудь дали. — Джули замолкает. — Или почти все. Вот это, — она показывает на бледно-голубой шелк, — от меня, из майки, которую я носила прошлым летом. Этот кусочек фланели был частью старой ночной рубашки твоей мамы.

Сидни подносит платок к лицу и вдыхает запах фланелевого лоскутка, представляя, что переносится в один из вечеров, когда она лежала, положив голову на колени матери, которая читала ей вслух. Хотя, честно говоря, возможно, такой сценарий она только что придумала.

— А этот подарила твоя подруга Эмили…

— Я помню эту блузку, — говорит Сидни.

— Этот кусочек от моей бабушки, с которой ты не была знакома, но я знаю, она хотела бы, чтобы он у тебя был. Я вырезала его из бельгийской скатерти, которой она всегда накрывала стол, когда мы обедали у нее по воскресеньям.

— Мать твоей матери?

— Моего отца.

— А это, — говорит Джули, показывая на девятый и последний квадратик, — из детского одеяльца, в которое твоя мама тебя заворачивала, когда ты родилась.

Сидни щупает лоскут вафельной ткани. Все квадратики разных оттенков синего цвета (василькового, лилового, индиго), все аккуратно сшиты вместе и обметаны по краям сиреневой кромкой, совсем как стеганое одеяльце.

— Джули, я тебе так благодарна! — говорит Сидни, обнимая девушку. — Это всегда будет моим талисманом. — Вдруг оказывается, что она не может продолжать. — Я не знала, что ты умеешь шить, — наконец произносит Сидни и достает салфетку, чтобы высморкаться.

Джули опять пожимает плечами, как будто шить может научиться любой.

— А откуда взялась эта идея?

— Ниоткуда. — Джули, как всегда, не в силах объяснить источник своего вдохновения.

Сидни еще раз рассматривает квадратики. Она обращает внимание, что среди них нет ничего от миссис Эдвардс и Бена.

Джули прислоняется к спинке кровати и разглядывает комнату.

— Это твое платье?

— Да, на завтра.

— Красивое.

— Спасибо.

— Этот цвет идет к твоей коже. Ты его поэтому и выбрала?

— Мне просто понравился цвет.

— Жаль, что мы с Элен не можем пожениться, — с тоской произносит Джули, подтягивая к подбородку колени.

Сидни удивленно оборачивается к ней.

— Ты еще слишком молода.

— Я не знаю, возможно ли это в Канаде, — размышляет Джули.

Джули девятнадцать. В этом возрасте можно выходить замуж в любой стране. Но Джули не это имеет в виду.

— Ты обсуждала это с Элен? — спрашивает Сидни.

— Мы могли бы устроить праздник, — жизнерадостно заявляет Джули, — и пригласить наших друзей.

Сидни трогает платок.

— Ты бы пришла? — спрашивает Джули.

— Конечно, пришла бы. — Сидни поворачивается к девушке. — Джули, у тебя впереди еще очень много времени.

— Я почти все время счастлива. — Джули эксперт по части защиты. — Мне только немного грустно из-за Бена.

Сидни кивает.

— Я пыталась его пригласить.

— Правда? И что он сказал?

— Почти ничего. Думаю, приглашение должно было поступить от Джеффа.

— Я ничего не понимаю, — говорит Джули.

— Я тоже.

— Но ты там была. Папа говорит, они подрались.

— Ну, не совсем. Но вообще-то это было похоже на драку.

— Когда они были маленькими, они постоянно дрались. Папа мне рассказывал.

По подсчетам Сидни, когда Джули родилась, братьям было семнадцать и тринадцать лет соответственно.

— А потом Бен поступил в колледж и уехал, и это все прекратилось. Но папа считает, что на самом деле они так и не выяснили отношений до конца.

Сидни думает о том, как мистер Эдвардс пытается объяснить Джули отсутствие Бена на семейных торжествах. Из-за этого разрыв братьев, наверное, угнетает его еще больше.

— Что ты сегодня наденешь? — спрашивает Джули.

— Голубой сарафан. И кофточку, если на веранде будет холодно. А ты?

— Платье, которое выбрала Элен. Черное. Черное можно?

— Конечно.

— Только оно… я не знаю. У него очень низкий вырез на спине.

Сидни поправляет волосы на лбу Джули.

— Это самый лучший подарок из всех, которые мне когда-нибудь дарили, — говорит она.

Сидни принимает душ в ванной комнате, которой кроме нее пользуется священник. Девушка пытается не намочить еще больше забрызганный водой номер «Хеммингз мотор ньюс» на полу. На крючке висит потрепанный несессер, о содержимом которого Сидни старается не думать. Невольно она замечает маленький стеклянный флакон со средством для удаления мозолей.

Вернувшись к себе, Сидни проводит некоторое время в попытках уложить на лбу прядь, к которой она собирается прикрепить заколку из оникса и горного хрусталя, специально приобретенную для сегодняшнего мероприятия. Она стремится воспроизвести стиль сороковых годов, который будет хорошо сочетаться со старомодным сарафаном, купленным в магазине поношенных вещей в Кембридже. Но после нескольких неудачных попыток Сидни сдается и просто стягивает волосы в хвост, который затем завязывает в узел.

Пытаясь угадать, что одобрила бы Элен, Сидни примеряет несколько пар сережек, остановившись наконец на маленьких гвоздиках с хрустальными головками — еще одной находке из того же магазина. Она разглядывает себя в маленьком зеркале на дверце гардероба. Ее лицо за последние дни посвежело благодаря тому, что она изредка бывала на солнце, но волосы, все еще влажные, выглядят слишком сурово. Сидни распускает их и больше к ним не прикасается. Хрусталь в ушах смотрится просто великолепно.

На талии и бедрах сарафан сидит хорошо. Ниже Сидни просто не видно по причине малых размеров зеркала, поэтому о том, как выглядит подол, ей приходится догадываться.

В течение года она прошла путь от человека, которого могли и не представить гостям, до объекта всеобщего внимания. Она чувствует, что в таком взлете изначально заложена некая нестабильность. Гувернантка, которую подняли до статуса жены. Подозрительное повышение.

Сидни вдруг осознает, что она не видела и не слышала, чтобы Джефф вернулся с пляжа. Она подходит к окну и сразу находит его глазами. Он сидит в байдарке и наблюдает за мальчишками, которые катаются на досках в небольшой лагуне, образованной отливом. Джефф выглядит так, как будто ему не терпится к ним присоединиться.

Сидни аккуратно складывает свой новый платок и кладет его в карман синего сарафана. Она покажет его Джеффу и матери, но не миссис Эдвардс, у которой, возможно, ничего не просили. Или просили, а она ничего не дала. Если не принимать во внимание тревогу относительно родителей и возможных трагических последствий, если эти двое по недосмотру хоть ненадолго останутся вместе, а также стремление сохранить хрупкое перемирие, достигнутое с миссис Эдвардс, не говоря уже о попытках не обращать внимания на громыхающе-очевидное отсутствие Бена, вечер обещает быть интересным.

Когда Сидни выходит в коридор, из душа доносится мужской голос. Несомненно, это распевает увлекающийся автомобилями священник. Внизу кто-то оживленно беседует. Незнакомый ей женский голос. Возможно, организатора обеда. Тут Сидни слышит, как миссис Эдвардс издает отчетливый возглас удивления и радости. Впрочем, в последнее время этот звук стал такой редкостью, что Сидни вовсе не уверена, что не ошиблась. Если Джефф все еще на пляже, она выйдет и попросит его поторопиться. Скоро приедет Айверс. Вне всякого сомнения, он будет капризен и зол из-за пропущенных матчей с участием «Янки». Сидни начинает спускаться по лестнице.

Она видит его в зеркале, круглом зеркале в золотой оправе, стоящем на телефонном столике. Он в белой рубашке; он приехал сразу после работы. Через плечо у него сумка-чехол для костюма, а в руке небольшая спортивная сумка.

Сидни останавливается на лестнице. Он замечает ее в зеркале, но в его лице ничего не меняется. Теперь Сидни понимает радостное восклицание Анны Эдвардс. Сейчас удивленные возгласы издадут и другие.

Сидни пытается улыбнуться, но напряженное выражение его лица как будто запрещает ей это. Она делает еще один шаг вниз, и он идет ей навстречу. Он кажется осунувшимся и бледным, кожа на месте выбритой щетины отливает синевой. Когда она последний раз видела его в баре, он выглядел намного крепче. Сейчас он, похоже, уже не владеет ситуацией.

— Неужели ты поверила, что я пропущу твою свадьбу? — спрашивает он, когда она оказывается на нижней ступеньке.

Ее свадьбу. Не Джеффа.

— Я рада, что ты здесь, — говорит она.

— Ни за что на свете не упустил бы этот шанс.

Он поднимается по лестнице, слегка коснувшись сумкой ее бедра. Сидни прислушивается к удаляющимся шагам у нее за спиной. Засовывает руку в карман платья и прикасается к синему лоскутному платку.

* * *

Марк Эдвардс благородно настоял на том, чтобы обеспечить свадьбу розами. За неделю до торжества он официально пригласил Сидни на экскурсию по саду, чтобы она могла выбрать сорта роз для своего букета. Букет будет простым, пояснил мистер Эдвардс. Он умеет выращивать цветы, но никогда не делал из них композиций. Сидни заверила его, что простой букет ее вполне устроит. Вместе они остановили свой выбор на розах нескольких цветов, от слоновой кости до красно-оранжевых. Все они должны сочетаться с платьем Сидни. Мистер Эдвардс обернет их, чтобы она не поранила пальцы. Она не будет туго стягивать букет, чтобы было похоже, будто кто-то только что положил цветы ей на руку.

Вполне предсказуемо она застает мистера Эдвардса на коленях. Сидни обращает внимание на то, что он работает в наколенниках, в которых в прошлом году не было необходимости. У него на голове козырек от солнца, а в руках садовые ножницы, которыми он обрезает лишние побеги. Сейчас начало июня, пик сезона для роз в Нью-Хэмпшире. То, что ему удается выращивать так много различных сортов близко к океану, просто невероятно. Разбирающиеся в садоводстве люди часто останавливаются, чтобы взглянуть на цветы. Нередко можно увидеть незнакомую машину, припаркованную возле дома, и каких-то людей, с разрешения мистера Эдвардса блуждающих по розарию.

Некоторое время Сидни стоит у входа в сад. Он разбит в форме выгнутого четырехугольника. Ухоженные розы сидят в закругленных холмиках земли и равноудалены друг от друга. Сидни знает, что ветер с океана несет в себе постоянную угрозу для цветов. Часто, выглядывая утром из кухонного окна, она видит, что за ночь облетело так много лепестков, что кажется, будто розарий не убрали после вечеринки, во время которой в воздух запускали слишком много конфетти.

Тут мистер Эдвардс замечает Сидни, и на его лице появляется довольное выражение.

— Не вставайте, — просит она, но уже слишком поздно. Сидни с некоторой озабоченностью наблюдает, как он поднимается.

— Я весь в грязи, — говорит он, подходя к ней. Он снимает перчатки и, наклонившись, целует ее в щеку. — Как чувствует себя невеста накануне свадьбы?

— Очень хорошо. Я только что видела Бена.

— Не правда ли, замечательно? Я поговорил с ним, когда он подъехал. Он пошел наверх принять душ. Вот это сюрприз! Анна в восторге. Он тебе что-нибудь сказал? Как, по-твоему, он выглядит?

— Он почти ничего не сказал, — отвечает Сидни. — Выглядел немного… я не знаю… быть может, уставшим.

— Мне тоже так показалось. Слишком много работает.

— Э-э?.. — Мистер Эдвардс с силой хлопает садовыми перчатками. — А Джефф уже?..

Сидни качает головой.

— Не думаю.

— Это пойдет на пользу им обоим, — решительно говорит мистер Эдвардс. — Примирение. Не разговаривать друг с другом — это всегда очень скверно. Всегда. Близкие люди не общаются годами. Обычно причина кроется в деньгах. Я не уверен, в чем причина здесь. Но они все равно любят друг друга, как ты думаешь? Быть может, тебе известно больше, чем мне.

Сидни качает головой.

— Не знаю, — говорит она.

Мистер Эдвардс широким жестом обводит сад.

— Я выбрал все твои цветы. Но срежу их, конечно, только утром.

— Надо провести церемонию здесь. Среди этой неописуемой красоты.

— Не вздумай когда-нибудь выходить замуж в розарии. Поднимется ветер, и ты будешь праздновать среди голых торчащих палок.

— Я пришла, чтобы поблагодарить вас.

— Я получил возможность похвастаться, — улыбается мистер Эдвардс. — Разве ты не знала, что все садоводы в душе хвастуны?

Сидни улыбается.

— Я рад, что вы женитесь здесь, — говорит он, на этот раз указывая на дом. — У этого здания такая богатая история. Присядешь на минутку?

Сидни ясно, что мистеру Эдвардсу необходимо присесть.

— Охотно, — говорит она.

Небольшой метелкой он старательно обметает каменную скамью.

— Тебя интересует история? — спрашивает мистер Эдвардс, отряхивая комочки грязи с брюк.

— Отчасти, — кивает Сидни.

— У этого дома удивительная история. Я побывал в библиотеке, местном историческом обществе и все такое. Это стало моим хобби. Конечно, у любого старого дома непременно есть своя история, но у этого она богаче, чем у других. Здесь жило множество семей, шесть, семь, восемь… Ты знала, что изначально он был построен как женский монастырь?

Сидни удивлена. Она скашивает глаза в сторону старого дома. Ее внимание привлекают окна спален. Монашеские кельи?

— Какой-то франко-канадский орден из Квебека. Двадцать сестер. Созерцательный орден.

— Здесь для этого идеальное место.

— Тут разразился скандал вокруг священника и молоденькой послушницы. — Мистер Эдвардс замолкает и качает головой. — Иногда мне кажется, что, кроме дат, в мире ничего не меняется.

Сидни чувствует, как сырой и прохладный ветер овевает ее обнаженные руки. Листья на розовых кустах, темные и глянцевые, как будто вибрируют в струящемся воздухе.

— После скандала, а мы можем только догадываться о том, что явилось его причиной, — продолжает мистер Эдвардс, — дом был продан издателю литературного журнала в Бостоне. О нем я знаю мало. Известно только то, что его дочь основала здесь приют для незамужних матерей, что, судя по всему, вызвало еще один скандал. Не могу себе представить, чтобы незамужние матери могли кого-нибудь побеспокоить, но жители деревни попытались их выселить. Считалось, что их присутствие подрывает нравственность местных молодых женщин.

Сидни опять поднимает глаза и смотрит на окна спален на втором этаже. Сначала монахини, потом незамужние матери. Дети, наверное, много детей, родившихся в этих комнатах.

— А что делали с младенцами? — спрашивает она.

— Не знаю. Полагаю, их отдавали на усыновление. Подобие трудно себе вообразить, не так ли? Забрать у женщины ее ребенка! И все же, возможно, в те дни это было предпочтительнее, чем быть выброшенной на улицу.

Сидни кивает.

— Местные жители, наверное, преуспели в изгнании незамужних матерей, потому что в 1929 году в документах упоминается заброшенный дом, проданный некоему Бичеру, который, как мне кажется, занимался печатанием марксистской литературы, посвященной образованию профсоюзов. Она предназначалась для рабочих на текстильных фабриках в Эли Фолз. У меня есть экземпляр листовки, которую они выпускали. Я нашел ее в магазине редких книг. Довольно интересное чтиво. Фанатичное и остроумное одновременно. Необычная комбинация. Похоже на гибрид «Дэйли уоркер»[27] и «Нью-Йоркер»[28]. — Мистер Эдвардс кладет перчатки, которые он до сих пор держал в руках, на скамью. — И опять-таки, как мне кажется, именно здесь произошло нападение ку-клукс-клана на группу марксистов и один из ее членов был убит.

— Убийство? Здесь?

— Ты не знала, что ку-клукс-клан проник так далеко на север, не так ли? Вскоре после этого Бичер бежал. Дом был заложен (это, должно быть, произошло в 1930 году) и куплен женщиной, которая впоследствии стала драматургом. Она жила в Нью-Йорке, а здесь проводила лето. Тебе о чем-нибудь говорит имя Вивиан Бертон?

Сидни качает головой. Мистер Эдвардс наклоняется вперед и обрывает со стебля отцветший цветок.

— По ее пьесам ставили спектакли на Бродвее. Она владела домом до самой смерти в 1939 году. Затем он перешел к семье по фамилии Ричмонд. Похоже, дом порождал не только скандалы, но и таланты, потому что этот самый Ричмонд по имени Альберт писал картины в технике тромплей[29]. Он был именно живописцем, а не декоратором.

— Обман зрения, — говорит Сидни, которая теперь значительно лучше разбирается в натюрмортах, чем год назад.

— Вот именно. Он создавал совершенно немодные, но очень хорошие картины в стиле Харнетта и Пето[30]. Одно из его полотен висит в художественном музее в Бостоне. Я уже давно собираюсь пойти взглянуть, но все времени не хватает.

— Давайте как-нибудь сходим вместе, — предлагает Сидни. — А потом пообедаем.

— Прекрасная идея, — с энтузиазмом соглашается мистер Эдвардс.

Следует пауза, во время которой каждый из них думает о будущем. О будущем, в котором их ожидают совместные обеды, прогулки и продолжительные беседы.

— Так вот, — этот художник, Ричмонд, — продолжает мистер Эдвардс. — Он проводил на Вторую мировую войну троих сыновей. Он был слишком стар, чтобы воевать, но у него были сыновья. Возможно, одна дочь. Столько приходится слышать о материнском горе, но мало кто думает об отцах.

Сидни молчит. Она пытается представить себе отца, который отвозит на вокзал сначала одного сына, потом другого, затем еще одного, провожая их в Европу или на Тихий океан и не зная, вернутся они или нет.

— Сыновья вернулись? — спрашивает Сидни.

— Не знаю, — говорит мистер Эдвардс. — Дом не перешел ни к одному из них, но это вовсе не означает, что они погибли. Это было бы ужасно — потерять троих сыновей, как ты думаешь?

— Страшно себе представить.

— После этого дом приобрели некие Симмонсы. Они пользовались им исключительно как летней резиденцией. Вынужден отметить, что они его очень запустили. Затем в восьмидесятые годы его купил пилот авиалиний «Вижен». Ты слышала о той катастрофе?

— Да.

— И я, то есть мы с Анной, приобрели этот дом у вдовы. Я не люблю наживаться на чужом несчастье, но его все равно кто-нибудь купил бы. Я утешаю себя мыслью, что мы о нем заботимся как можем.

— Дом изумителен, — говорит Сидни. — Он мне всегда нравился. Не уверена, что теперь смогу воспринимать его, как прежде.

— Теперь ты станешь частью истории этого дома. — Мистер Эдвардс, похоже, произносит это с чувством изрядного удовлетворения.

— Но и вы тоже, — указывает на очевидное Сидни.

— Сидни, ты счастлива? — неожиданно спрашивает он.

Сидни изумлена.

— Да, — отвечает она, прижав руку к груди. — Я надеялась, это заметно.

— Я очень рад. Я боялся, что ситуация с Беном и Джеффом омрачит твое счастье. И иногда задавал себе вопрос, не побоишься ли ты еще раз выйти замуж. Надеюсь, я тебя не обидел.

— Нет, — успокаивает она его. — Это точно. Я не боюсь. Может, я должна бояться, но не боюсь.

— Мой сын — хороший человек, — заявляет мистер Эдвардс, что в данных обстоятельствах выглядит несколько странно.

— Я знаю, — отвечает Сидни, тронутая подобным отцовским одобрением.

Дрожь глянцевых листьев на кустах тем временем превратилась в трепетание. Небо, совсем недавно серое и угрюмое, выгляди драматично: оно одновременно угрожает и дарит надежду. На западе стоят темные тучи, на востоке виднеется голубизна в разрывах облаков.

Сидни переводит взгляд на дом. Монахини и священник. Незамужние матери. Марксисты и жертва убийства. Драматург и художник. Возможно, он обедал в одиночестве, каждый вечер изучал карту, втыкал флажки туда, куда, по его мнению, отправили его сыновей. А затем вдова пилота, пытающаяся совладать с натиском прессы. Сидни помнит лица пилотов на телеэкране. Они казались такими заурядными.

Она скользит взглядом по крыше дома и, наконец, останавливает свое внимание на веранде. Интересно, были ли в этом доме другие свадьбы? Должно быть, были, решает Сидни. Множество свадеб, рождений, смертей. Ей хочется надеяться, что в этом доме было больше радости, чем горя.

— Их всех привлекала сюда красота, — говорит мистер Эдвардс.

* * *

Сидни осматривает дом, восхищаясь его маскарадным костюмом. Джули и Элен украшают лестницу лентами и белыми бантами. Вазы с белыми розами красуются на обеденном столе в гостиной, а также на журнальном столике. В кухне суета. Миссис Эдвардс оживленно руководит процессом. Сидни подходит к одному из вытянувшихся от пола до потолка окон и смотрит на пляж. Джеффа нигде не видно. Может быть, он сейчас наверху, в «спальне мальчиков», переодевается к обеду? Сидни надеется, что они с Беном уже встретились и поговорили. Джефф несмотря ни на что будет тронут тем, что его брат все же приехал. Бен капитулировал. Любой мужчина оценил бы подобный жест.

Сидни оглядывается в поисках Айверса. Отец, наверное, отправился на прогулку. Мать прилегла отдохнуть в своей комнате. С определенной периодичностью веранда вспыхивает в лучах солнца, а затем опять погружается в полумрак.

Джефф который перенес все свои вещи в комнату Сидни, сидит на свободной кровати рядом с ее чемоданом. Груды одежды возвышаются на стуле и на полу. Джефф все еще в плавках футболке. Он, похоже, не замечает своих облепленных песком ног.

— Ты могла бы меня предупредить, — говорит он.

Сидни нечего на это ответить. Она закрывает дверь. Да, она могла предупредить своего жениха, что его блудный брат находится в доме. Вместо этого она укрылась в саду с мистером Эдвардсом.

— Это твоих рук дело, верно? Он это практически сказал.

От внимания Сидни не ускользает, что Джефф не произносит имени брата.

— Я думала, ты обрадуешься, — отвечает она.

Джефф поднимает брови.

— Вы поговорили? — спрашивает Сидни.

— Конечно же, мы поговорили.

Она не спрашивает, что они сказали друг другу. Она не уверена, что хочет это знать.

— Отсутствие Бена омрачило бы нашу радость, — приводит Сидни доводы в свою защиту. — Мы бы этого никогда не забыли. И это уже никогда нельзя было бы исправить.

— Ты должна была сперва спросить у меня.

Она прислоняется к шкафу.

— Джефф, — говорит Сидни.

— Что? — едва покосившись на нее, спрашивает он.

— Я думаю, ты ведешь себя неблагоразумно.

«Более того, — добавляет она про себя, — для описания этой ситуации больше подходит слово “капризно”».

— У нас с Беном есть разногласия, — говорит Джефф. — Вряд ли это можно исправить. Мне жаль, что тебе это неприятно. Мне самому это неприятно, но я ничего не могу поделать. И поверь, он приехал сюда не из любви ко мне.

— А почему же? — спрашивает Сидни.

Джефф молчит. Он либо не хочет, либо не может ей ответить.

— Джефф, послушай.

— Что?

— Я хочу рассказать тебе историю, которую мой дедушка рассказывал мне о себе и о своем брате, — говорит Сидни. — Однажды, когда они были еще мальчишками, его брат вошел в его комнату и уничтожил дюжину моделей самолетов, которые он так кропотливо собирал из бальзы. Я не знаю, почему его брат это сделал. Они подрались. И не разговаривали шесть лет.

Джефф сидит на кровати, скрестив на груди руки. Сидни чувствует, что он ее почти не слушает.

— Затем началась Вторая мировая война, — продолжает Сидни. — И брата моего дедушки отправили в Европу в составе воздушного корпуса. Родители проводили его на станцию, но мой дедушка отказался пойти с ними.

Сидни не знает, что заставило ее вспомнить историю, о которой она не думала уже много лет. То, что мистер Эдвардс упомянул о Второй мировой? Художник, ожидавший возвращения сыновей?

— В последнюю минуту мой дедушка представил себе, что может никогда уже не увидеть своего брата, что тот может погибнуть в Европе. Он бежал всю дорогу до вокзала и прибежал в тот момент, когда поезд уже трогался. Он пожал брату руку и попрощался с ним.

Джефф поднимает голову.

— И брат погиб?

— Нет, все обошлось.

— Так что ты хочешь этим сказать?

— Мне кажется, Бен прибежал на вокзал, — говорит Сидни.

Айверс, как всегда, с пулеметной скоростью обрушивает на них шквал бейсбольной информации.

— Это происходит каждый год четвертого июля. Можно предположить, что «Сокс» уступит, но Джексон сейчас играет так, что возможен любой исход. Поставьте на «Сокс». Сидни, я тебе уже говорил, что убью вас за то, что вы женитесь именно завтра?

— Мы поставим на веранде телевизор, — говорит Сидни.

— Правда? — в его голосе слышится надежда.

— Айверс, нет, — улыбаясь, отвечает Сидни.

Сидящий напротив Сидни Сахир увлечен дискуссией с мистером Эдвардсом. Тема — однополые браки, которые Сахир, похоже, всецело поддерживает. Анна Эдвардс нервно поглядывает в сторону Джули. С помощью сложной серии сигналов глазами и руками, которые заставляют заподозрить у нее нервный тик, она пытается приказать мужу закрыть эту тему. Но он либо не замечает конвульсий жены, либо забыл о половой ориентации дочери. Мнение Джули по этому вопросу никого не интересует.

Джефф, выполняя обязанности хозяина, увлеченно обсуждает с матерью Сидни, как лучше всего добираться на машине из Западного Массачусетса в Портсмут. Сидни знает истинную причину живого интереса Джеффа к этой теме. Это делается для того, чтобы, когда Бен наконец спустится к обеду, Джефф мог сделать вид, что не заметил его.

Застеленный белой льняной скатертью и уставленный розами стол просто очарователен. Наряды гостей несколько дороже, чем обычно. Белые рубашки, закатанные рукава, никаких галстуков. Сидни видит на ногах Джеффа шлепанцы. Это может быть связано с тем, что он оставил свои новые туфли в «спальне мальчиков». Он теперь ни за что не войдет в эту комнату.

Туфли Сахира не заметить невозможно: темные, до блеска начищенные башмаки на толстой подошве. Они напоминают Сидни о мужчинах пятидесятых годов, когда дорогие туфли считались признаком благородного происхождения.

Бен, шаркая, спускается вниз по лестнице. Он выглядит так, как будто только что прибыл с важной деловой встречи и всего на несколько минут опаздывает на менее важное мероприятие. Он принял душ, переоделся и, спускаясь по лестнице в столовую, закатывает рукава. Он пропустил репетицию, странную безжизненную пьесу, в которой главные действующие лица обращались к белому дивану с заученными короткими фразами. Постановке не хватало хореографии, освещения, драматичности. Джефф вообще казался деревянным, как будто происходящее было вовсе не его идеей. Сидни это раздражало, но она не подала виду и при поддержке Айверса попыталась компенсировать недостающие эмоции нервным смехом. Она не смогла бы объяснить, что именно их так насмешило. Анна Эдвардс, сидя на диване напротив, поминутно вздыхала, как будто досадуя на шалости детей.

Зрение Сидни раздваивается. Одна камера наведена на Бена, вторая на Джеффа, все еще поглощенного разговором с ее матерью, все еще усиленно игнорирующего присутствие вновь прибывшего. Джули, одетая в элегантное черное платье с глубоким вырезом на спине, вскакивает и обнимает Бена. Мистер Эдвардс представляет его священнику и родителям Сидни, которые улыбаются и кивают своенравному брату в знак приветствия. Анна Эдвардс отчаянно машет Бену, чтобы он садился рядом с ней. Человеку несведущему могло бы показаться, что жених здесь Бен, а вовсе не Джефф.

Джефф больше не может делать вид, что очень занят. Он оборачивается и мутным остановившимся взглядом смотрит на Сидни.

Обед подает женщина в черных брюках и белой блузе. На столе в крепких глиняных горшках появляется рагу из омаров. Вряд ли горшки прибыли с Эмпории. Аромат роз на столе смешивается с влажным морским воздухом, порождая дурманящий эфир, как будто специально закачанный в столовую.

Сидни остро ощущает присутствие Бена по одну сторону от нее, а Джеффа по другую. Она едва дышит, чтобы ее тело случайно не вышло за отведенные ему узкие рамки. Она не решается коснуться Джеффа, хотя подобный жест был бы вполне естественным и даже желательным. Теперь он кажется ей неуместным, поскольку может напомнить Бену о причине сегодняшнего собрания, что, в свою очередь, может напомнить ему о разрыве с братом, о долгих месяцах уязвленных чувств.

О том, чтобы коснуться Бена, не может быть и речи.

Иногда Сидни кажется, что она перестает ориентироваться в происходящем, что она уже не так наблюдательна и сообразительна, как прежде, что в течение последнего года незаметно для себя она все чаще заменяла интеллект эмоциями. В моменты просветления она спрашивает себя, не ошиблась ли.

Мистер Эдвардс поднимается и предлагает тост.

— Сегодня, — начинает он, — мы добавляем новую главу к истории этого замечательного дома. Это радостная глава, потому что она вводит в нашу семью очаровательную и всеми нами любимую Сидни Скляр. Нашему сыну очень повезло. В идише есть слово, в дословном переводе означающее «обречены быть вместе». Надеюсь, я произнесу его правильно. Beshert. — Мистер Эдвардс поднимает бокал. — Beshert, — повторяет он.

Гости поднимают бокалы и повторяют это слово. Миссис Эдуарде выглядит печальной. До Сидни, наверное, ни один еврей никогда не входил в совладение домом, пусть даже такое косвенное и незначительное. Сидни мучает еще один вопрос: действительно ли они с Джеффом обречены быть вместе? Что или кто их на это обрек? Замысловатое стечение обстоятельств, поместившее Джеффа на веранду в тот самый момент, когда Сидни возникла из волн? Кто поверит в подобную невидимую руку? Получается, Дэниел должен был умереть, чтобы исполнилось предназначенное? Какой жестокий, безразличный и капризный бог мог допустить подобное? И с какой целью?

Джефф не поднимается, чтобы поблагодарить отца. Неловкое молчание затягивается.

Айверс встает и обрушивается на жениха. Он информирует невесту, пока еще не поздно отменить свадьбу, о некоторых малоизвестных фактах из жизни Джеффа Эдвардса. Жених, разоблачает Джеффа Айверс, однажды помочился на статую Джона Гарварда, проиграв в Кембридже захватывающие дух дебаты относительно деятельности НАТО. Когда он был задержан и предстал перед дисциплинарным комитетом своего собственного колледжа (Браун), все члены этой организации встали и встретили его появление аплодисментами. Айверс также желает уведомить Сидни о том, что однажды ее жених впал в состояние благоговейного транса, граничащего с духовным просветлением. Это произошло во время просмотра телевизионной трансляции соревнований по синхронному плаванию во время последних летних Олимпийких игр. Джефф заявил, что это «поистине тяжелый» вид спорта. И наконец, известно ли Сидни, что ее будущий муж втайне от нее предается азартным играм? Однажды он поставил на то, что «Янки» выиграют в плей-офф у «Сокс» с разницей в четыре забега. Учитывая эти непростительные прискорбные недостатки, Айверс рад и счастлив менее чем через двадцать часов препоручить своего друга заботам Сидни. А если кого-нибудь интересует счет того матча, Бостон выиграл со счетом 3:0.

Речь Айверса встречают аплодисментами, и он садится на место.

На второе подают тайских креветок. Джефф так сосредоточился на еде, что стал похож на ресторанного критика. Сидящий по другую руку от Сидни Бен то и дело тянется к стакану с водой и изучает собравшихся. Это напоминает Сидни день, когда в доме впервые появилась Виктория и Бен взирал на разворачивающуюся перед ним картину с высоты лестничной площадки.

Благодаря состоявшемуся недавно разговору с мистером Эдвардсом Сидни не может не думать обо всех тех людях, которые, возможно, десятки и сотни раз обедали в этой самой комнате. Монахини в темных одеяниях (должно быть, им было очень холодно зимой). Литератор (за его обеденным столом, видимо, собирались высокопоставленные граждане с невообразимо длинными именами — Эдвард Эверетт Хейл[31] и Джон Гринлиф Уиттиер[32]?). Незамужние матери со своими младенцами (или к тому моменту, как матери поднимались с постели, дети уже исчезали?). Марксисты (они тоже устраивали обеды или считали это буржуазным пережитком?). А как насчет драматурга? Или художника с тремя сыновьями на фронте? Сидни видит, как он одиноко сидит за столом, все остальные стулья свободны, а бескрайняя поверхность вишневого или красного дерева устлана картами Рейнской области и Бельгии. И еще была вдова с дочерью. Нет, решает Сидни, вряд ли они ели в столовой. Если они и обедали вместе, то за кухонным столом под доносящиеся с улицы крики журналистов.

* * *

Сидни делает глоток вина. Изучая людей, расположившихся за ореховым столом с неровными краями, она приходит к выводу, что история дома обмельчала, стала менее драматичной и весомой, чем прежде. На фоне авиакатастроф, убийств, незамужних матерей, войн все остальное кажется ничтожным. О времени Сидни не сохранится ни одной заслуживающей внимания истории.

И все же, спрашивает она себя, ставя бокал на стол, быть может, за этим столом и сейчас происходят полные драматизма события, развязка которых пока не известна. Она думает о юной девушке, сбежавшей из дому ради любви. Насколько долговечно ее малоперспективное счастье? О, похоже, застарелой вражде между двумя такими кроткими с виду братьями. Простят ли они друг друга? О хозяйке дома, с трудом скрывающей ревность и презрение к молодой женщине, которая входит в ее семью, и вцепившейся в своего старшего сына, как будто он может исчезнуть в любую секунду. Еще Сидни думает о своих родителях, которые когда-то были семьей и предположительно любили друг друга. Теперь они порознь наблюдают за тем, как дочь, их единственный ребенок, выходит замуж в третий раз.

А как насчет благоговейно замершего над тайской креветкой священнослужителя? Быть может, он скрытый трансвестит? Или же он и в самом деле является тем, кем кажется: умеренно благочестивым человеком, небезразличным к радостям удобной комнаты с видом на море и необычайно изысканной еде?

— Перед тем как спуститься вниз, я послушал прогноз. Завтра ожидается чудесная погода, — говорит Бен. Похоже, он намеренно принимает участие в разговоре. Или хочет показать, что имеет все основания здесь находиться?

Миссис Эдвардс объявляет, что десерт и кофе будут поданы на веранду. Сидни встает и ожидает Джеффа. Он в свою очередь ожидает мать Сидни, которая прилагает титанические усилия, чтобы высвободиться из лап своего кресла. Больные колени, артрит, поясняет она. Она часто жалуется на колени, хотя не похоже, чтобы она собиралась что-либо предпринимать по этому поводу. Подразумевается, что «молодежь», как их шутливо окрестил мистер Эдвардс, побудет некоторое время на веранде со «стариками», прежде чем переодеться и спуститься на пляж, где они разведут костер и где им, предположительно, будет гораздо веселее.

Джефф, извинившись, спешит навстречу только что прибывшим Питеру и Фрэнку. Все это время они простояли в пробках. Совершенно случайно Бен садится на жесткий тиковый стул рядом с Сидни. Не занять пустующий стул означало бы привлечь еще больше внимания к напряженным отношениям с Джеффом, а Бен к этому отнюдь не стремится. Некоторое время Сидни и Бен слушают, как вновь прибывшие добродушно подшучивают над Джеффом. Ей кажется, что это все не имеет никакого значения, что настоящая жизнь проходит где-то в другом месте. Они с Беном одновременно поднимают чашки и делают глоток. Сидни становится неловко от такой синхронности.

Воспользовавшись поднявшимся шумом, Сидни спрашивает у Бена, говорил ли он с Джеффом.

— Мы побеседовали.

— Что ты ему сказал?

— Мы назвали друг друга задницами и обменялись рукопожатием.

— И все?

— И все.

Поднявшись в свою комнату, Сидни снимает голубой сарафан и надевает льняные шорты и белую блузку без рукавов. На плечи она набрасывает темно-синий свитер. С пляжа до нее уже доносится смех. Из окна она видит костер. Вешая платье в одну из ниш, Сидни опять вспоминает о франко-канадских монахинях. Эти ниши предназначались для них? Они неглубокие, потому что у монахинь было очень мало одежды?

Как и было обещано, Джефф, Айверс, Питер и Фрэнк швыряют Сахира на песок и избавляют его от туфель. Он протестует, но воспрепятствовать им не может. Джули готовит и по одному раздает s’mores[33] которые стремительно поглощаются гостями. Не похоже, что они час назад плотно поели. Почти все переоделись в шорты и футболки, в отличие от стариков, голоса которых все еще доносятся с веранды, хотя их число постепенно сокращается, а смех идет на убыль. Сидни ничуть не удивило бы появление на пляже Анны Эдвардс в юбке-брюках и маечке.

Сноп искр взлетает в воздух. Время от времени раздается резкий треск горящих поленьев. Сидни спереди тепло, сзади прохладно. Бену, который оккупировал единственный шезлонг, как всегда, удалось принять удобную позу: он сидит, закинув руки за голову и приподняв колено. Джефф и Сидни расположились на одном из лежащих вокруг костра бревен. Время от времени все новые друзья братьев выныривают из мрака, чтобы посидеть у костра и поздравить счастливую пару. Слух о предстоящей свадьбе быстро разнесся по пляжу. Молодые мужчины и женщины, завсегдатаи летней тусовки, подходят к костру с пивом, держась за руки. Детские воспоминания опять извлекаются из хранилища, перетряхиваются и вызывают новые приступы хохота. Сидни здоровается со всеми этими незнакомцами, но активного участия в разговоре от нее никто не ожидает, поскольку она не была свидетелем восторженно описываемых событий. Вместо этого она жует пастилу и наблюдает за тем, как искры вычерчивают на окружающем их черном пространстве некие ломания, расшифровать которые она не в силах.

* * *

Сидни зарывается ступнями в прохладный песок. Рядом с ней, скрестив ноги, сидят Джули и Элен.

— Я пошел спать, — заявляет Джефф.

— Уже? — удивленно спрашивает Сидни. — Так быстро?

— За костром присмотрит Айверс, — отвечает он.

Когда Сидни встает, Бен отворачивается, как будто что-то в море внезапно безраздельно завладело его вниманием.

— Всем спокойной ночи, — Сидни поднимает вверх руки и машет присутствующим. Неприлично оставаться на пляже, если будущий супруг отправляется спать. — Спасибо, что пришли. Жених нуждается в освежающем отдыхе.

Гости возмущенно гудят, и Сидни им улыбается.

— Не забудь, тебе нельзя спать с Джеффом накануне вашей свадьбы, — предостерегает ее Айверс. — Это к несчастью. Кстати, счет 10:2.

Сидни в знак победы поднимает сжатый кулак. Она наклоняется и целует Джули и Элен.

— Ты приходишь завтра в десять?

— Это не слишком рано? — спрашивает Джули.

— Нет, это идеально, — заверяет ее Сидни.

Покинув веранду, старики разбрелись по постелям. Сидни и Джефф молча проходят по дому и взбираются по лестнице. Оказавшись в спальне, Сидни садится и отряхивает с ног песок.

— Если ты не возражаешь, я буду спать здесь, — говорит Джефф.

— Я так и предполагала, — отвечает Сидни, хотя ей нелегко проигнорировать дурные предчувствия, вызванные репликой Айверса.

— Я не могу, как Бен.

— Что «как Бен»?

— Притворяться.

* * *

В окно Сидни видит взлетевший над костром рой искр, как если бы кто-то поправил полено.

— А как насчет Айверса, и Сахира, и всех остальных? — спрашивает она. — Мы их пригласили. Мне кажется, мы поступаем невежливо.

— Они все понимают.

— Они в курсе насчет тебя и Бена?

— Конечно, в курсе.

— Ты со мной сегодня несколько резок.

— Прости, Сидни. Я, кажется, порчу тебе праздник.

— Немного.

Джефф подходит ко второй кровати и опять садится рядом с ее чемоданом.

— Я его заберу, — говорит Сидни. К ее удивлению, Джефф позволяет ей это сделать.

Джефф как подкошенный, не раздеваясь, падает на кровать.

Сидни стоит возле него. На мгновение ее захлестывает нежность. Она становится на колени и прижимается лбом к его груди. Джефф лениво перебирает ее волосы.

— Прости, — говорит она. — Я его пригласила, но теперь об этом жалею. Тебе это тоже все испортило?

— Ты в этом не виновата, — говорит Джефф.

Из открытого окна до Сидни доносится смех. Разве они с Джеффом не должны быть там, откуда он доносится?

— Ты его действительно так ненавидишь? — спрашивает она.

— Иногда. Вообще-то, скорее всего, это он меня ненавидит.

— Этого не может быть.

Джефф молчит.

— Твой отец рассказывал мне историю дома, — говорит Сидни, положив подбородок на край кровати. — О монахинях, марксистах и незамужних матерях. Я думала о том, что завтра мы с тобой станем частью истории дома.

— Если послушать мою мать, она была практически знакома с монахинями, — говорит Джефф.

Сидни приподнимается и целует его руку.

— Я тебя люблю, — говорит она, сознавая, что произносит эти слова намного реже, чем он. Иногда ей кажется, что это потому, что в них нет необходимости: Джефф слишком хорошо знает о ее чувствах.

— Иди ко мне, — говорит он.

Сидни поднимается еще выше и садится верхом на мужчину, который в настоящий момент является ее любовником. Завтра, после нескольких слов и незначительных жестов, он станет ее мужем.

— Я тоже тебя люблю, — говорит Джефф. Слова кажутся невесомыми, воздушными.

Испытывая судьбу, Сидни расстегивает пуговицы белой блузки без рукавов.

* * *

— Я иду кататься на байдарке, — заявляет утром Джефф. Он натягивает плавки.

Сидни приподнимается на локте. Позанимавшись любовью, они сошлись на том, что им не удастся хорошо отдохнуть на такой узкой кровати, и она вернулась в свою постель.

— В день свадьбы? — спрашивает она.

Джефф отдергивает штору, чтобы взглянуть на погоду. С кровати Сидни погода по-прежнему выглядит «неустойчивой».

— Свадьба только в три часа.

— Да, но… — начинает Сидни. Она садится в постели, простыни едва прикрывают ее грудь. Ей никогда не удавалось выиграть спор, будучи раздетой.

— Мы сюда, скорее всего, не вернемся раньше… я не знаю, конца августа или сентября.

Свадебное путешествие займет три недели. После этого они едут на другую свадьбу, в Северную Каролину, а затем на конференцию в Университете имени Джонса Хопкинса.

Все же Сидни кажется, что есть что-то неправильное в том, что Джефф куда-то отправляется в утро своей свадьбы. Но она не может сказать, что именно, и поэтому молчит.

— Я не могу здесь находиться, — говорит Джефф.

Он отказывается оставаться в доме, где рискует оказаться наедине с Беном.

— С меня хватит, — сердится Сидни. — Вы оба ведете себя как школьники, — добавляет она, хотя на самом деле имеет в виду, что это Джефф ведет себя как школьник. Бен ведет себя вполне дружелюбно.

— Я недолго, — говорит Джефф, наклоняясь и целуя ее. — Я вернусь, заберу свои вещи и оденусь в спальне родителей. Чтобы не надоедать тебе.

— Будь осторожен, — говорит Сидни.

Джефф только пожимает плечами.

— Я тебя люблю, — произносит он, открывая дверь.

Сидни не может не заметить быстрого взгляда, которым он окидывает коридор, прежде чем выйти из комнаты. В обычных обстоятельствах такой взгляд мог бы означать нежелание, чтобы кто-то увидел, как он выходит из комнаты любовницы. Милый, хотя и анахроничный жест. Но Сидни знает его истинную цель: убедиться, что на горизонте нет Бена.

Сидни откидывается на подушку. Ей так хотелось, чтобы, когда она проснется, светило солнце. Хотя, возможно, оно еще вытянет позже, как раз вовремя.

— Только на время венчания, — произносит она вслух, торгуясь с кем-то, кто заведует освещением на этом представлении. Сидни встает, надевает халат. Ее мать, быть может, в этот самый момент ищет на кухне столовые приборы. К тому же она не знает, где хранятся хлопья.

* * *

Утро тянется невыносимо долго. Айверс сидит в столовой и слушает по радио спортивные новости. Он прикрутил звук и время от времени жестикулирует или беседует с бестелесными голосами. Сахир читает «Нью-Йорк тайме», «Бостон глоб» и «Барронс», за которыми он ездил в Портсмут. Матери Сидни нечем заняться, поэтому ее приглашают присоединиться к Сидни, Джули и Элен, пока последняя будет заниматься волосами ее дочери.

Сидни наслаждается прикосновениями нежных рук Элен, а разговоры за спиной ее убаюкивают. Когда Элен просит ее повернуться, Сидни быстро окидывает взглядом панораму, открывающуюся из окна, ища на фоне безбрежного океана неоново-оранжевый жилет на неоново-желтой байдарке, яркое пятно на фоне бесцветного дня. Но Джефф еще не вернулся. Сидни говорит себе, что еще слишком рано. У него есть несколько часов свободы, если это действительно то, что ему нужно, последний глоток свободы. Эта мысль удручает Сидни, потому что она предпочитает рассматривать брак как освобождение, паспорт на въезд в страну, в которой она когда-то побывала и в которую жаждет вернуться.

— Ну и я его спрашиваю, ты разве не получил мой e-mail? Разве ты его не прочитал?

Эмили, подруга Сидни, только что прибыла и присоединилась к собранию в комнатушке Сидни.

— И ты представляешь, он мне отвечает: «Я не считаю электронную почту эффективным способом корреспонденции». Я спрашиваю: «Не считаешь?» И он говорит: «Не считаю». А я говорю: «В таком случае, как ты смотришь на это? Пошел вон. Это тебе подходит?» Ты бы видела физиономию этого напыщенного придурка!

Женщины, жалующиеся подругам на мужчин. Часть жалоб — это крик души, но таковых мало. Некоторые истории подвергают редактированию еще до своего появления на свет. Джули и Элен, разумеется, не могут жаловаться на мужчин, а Сидни не настроена жаловаться на мужчину, за которого вот-вот выйдет замуж. Поэтому только Эмили и мать невесты обмениваются историями, которые в другой обстановке могли бы вогнать Сидни в краску.

— Ух ты, — говорит Сидни, увидев свое отражение в зеркале, к которому ее повернула Элен. Ее волосы, как и обещано, уложены в прическу. Узел завязан так искусно, что, похоже, он вот-вот развяжется. Чтобы добиться такого эффекта, Элен не поскупилась ни на лак, ни на шпильки.

— Надень вот это, — говорит она.

Сидни открывает коробочку и видит жемчужные серьги.

— Это мне?

— Это свадебный подарок.

— Но я полагала, что прическа — это и есть свадебный подарок, — говорит Сидни, касаясь жемчужин в форме слез.

Элен целует ее в щеку.

— Надень их, — повторяет она.

Наверное, Элен знала, как будет смотреться жемчуг в сочетании с этой прической. Прическа выгодно подчеркнула овал лица Сидни и ее шею, а жемчужные серьги мерцают в мочках ушей. Другие украшения ей не понадобятся.

— Спасибо. — Сидни встает и обнимает Элен.

— Я тебе завидую, — отвечает та.

Платье, которое Сидни наденет в самую последнюю минуту, до сих пор висит на дверце гардероба. Босоножки и шаль лежат на стуле. Все ушли заниматься собой. Из ванных комнат до Сидни доносится плеск воды. Она рисует в своем воображении запотевшие зеркала, висящие на крючках платья, косметику. Разложенную на краю раковины.

Внизу мужчины шагами меряют гостиную. Они держатся непринужденно, хотя до Сидни несколько раз доносится один и тот же вопрос. Эти повторы — единственный признак их беспокойства. Сидни еще раз смотрит на часы на столике. Панораму за окном не оживляет неоново-желтая байдарка. «Еще немного, думает Сидни, — и вопросы начнут становиться все настойчивей, а в голосах мужчин зазвучит тревога, к которой будут примешиваться и гневные ноты».

Когда шум воды в ванных стихает, голоса внизу звучат громче. Не настолько громко, чтобы потревожить невесту, которая, по мнению мужчин, должна пребывать в счастливом неведении, но достаточно, чтобы собрать мужской совет. «Надо отправить кого-то на поиски», — говорит мистер Эдвардс.

— О Боже, — шепчет в своей комнате Сидни.

Мистер Эдвардс обращается к гостям. Сидни, по-прежнему в халате, слушает, стоя в дверях своей комнаты. Она положила лоскутный платок Джули в лифчик. Пусть на церемонии он будет с ней.

— Я уверен, что с ним все в порядке, — говорит мистер Эдвардс. — Может быть, у него возникли проблемы и он не может вернуться? Джефф наверняка не взял с собой сотовый, потому что байдарка может перевернуться. Мне кажется, он отправился на острова. Это его обычный пункт назначения. Что на него нашло, да еще именно сегодня? Бен, возьми с собой Айверса и Питера и отправляйтесь на «Китобое» осматривать острова. Все трое.

Затем он обращается к Сахиру, Фрэнку и отцу Сидни:

— Поехали со мной в поселок. Быть может, нам придется разделиться. Я не уверен, как нам следует поступить. Боже мой, что этот мальчишка себе думает?

«Джеффа понизили», — отмечает про себя Сидни.

Мужчины в смокингах с белыми бутоньерками в петлицах выходят на улицу. Сидни сконфужена всей этой суетой. По меньшей мере, вся деревня будет теперь знать о том, что жених был на столько беспечен, что в день своей свадьбы отправился кататься на байдарке. О стае мужчин в смокингах, совершивших облет города в поисках неуправляемого жениха. Хотя смущение не идет ни в какое сравнение со страхом. Ее воображение рисует жуткие картины. Снова и снова. Ее воображение не поддается цензуре.

Испытывая почти непреодолимое желание прилечь, Сидни так и делает, подперев голову подушками, чтобы не разрушить произведение Элен. «Все будет хорошо, — говорит она себе. — Джефф просто забыл о времени. Или прав мистер Эдвардс — Джеффу пришлось причалить к берегу и теперь он отчаянно ищет способ попасть домой. Сейчас все вернутся и Джефф, отшучиваясь и шагая через две ступеньки, взбежит наверх в поисках своего смокинга и туфель. Он пошлет ей воздушный поцелуй и пообещает все объяснить после венчания».

Время от времени Сидни слышит звонок в дверь. Это начали прибывать гости. Джули и Элен их развлекают, скрывая факт исчезновения жениха. Со временем, однако, они непременно заподозрят, что здесь что-то не так. Сидни прикусывает нижнюю губу.

Сидни чувствует себя узницей в собственной комнате. Она надевает платье и туфли, чтобы ожидать на лестнице. Она не станет спускаться к гостям.

— Вот ты где, — говорит Эмили, взбегая по лестнице и обнимая невесту.

— Это какой-то бред, — говорит Сидни.

— Все будет хорошо.

На Эмили гладкое прямое платье из темно-серого шелка. Очки обрамляют и увеличивают ее темные глаза.

— Через несколько минут мы все будем смеяться над этим сукиным сыном и над тем, как он потерялся.

— Ты так думаешь? — спрашивает Сидни.

— Я уверена.

Сидни немного кружится голова, она кладет руку на перила.

— У тебя шикарное платье, — говорит она подруге.

— Я как раз хотела сказать тебе то же самое.

— Все собрались?

— Бекки застряла в пробке, но теперь она уже здесь. Все едят и пьют, и честно говоря, им наплевать, когда состоится венчание. Ты же знаешь, что венчание — это просто повод для грандиозной вечеринки.

Сидни молчит.

— Но когда Джефф войдет вон в ту дверь, — невозмутимо продолжает Эмили, — я сверну ему его чертову шею.

Сидни отступает в свою комнату и садится на кровать. Она мысленно прокручивает историю своих замужеств. Дважды выходила замуж: один раз развелась, второй — овдовела. Она рассчитывала сегодня вписать в эту историю новую строку, но кто знает, что эта строка будет гласить?

* * *

Сидни слышит, как хлопают дверцы автомобиля, снизу доносятся громкие голоса. Какая-то энергия как будто заползает по лестнице и просачивается в ее комнату. Сидни бежит к перилам и видит, как открывается входная дверь. С застывшим лицом входит мистер Эдвардс.

— Джефф вернулся? — задыхаясь, окликает его Сидни.

Но мистер Эдвардс как будто не слышит ее.

Сразу вслед за ним входят Сахир и Айверс.

— С Джеффом ничего не случилось? — спрашивает сверху Сидни.

Айверс поднимает голову, он неестественно бледен.

— Мы его нашли, — отвечает он. Айверс останавливается и оборачивается к двери.

В прихожую входит Джефф — взрыв ослепительного цвета, оранжевый жилет расстегнут и свисает с плеча. На Джеффе нет обуви. Его тело и волосы все еще мокрые, плавки прилипли к телу. Ступни почти синие.

Сидни смеется и плачет одновременно.

— Слава Богу! — кричит она. — Слава Богу, что с тобой ничего не случилось. — Она держится за перила, от облегчения ее ноги подкашиваются.

— Я в порядке, — тихо говорит Джефф.

Но это не голос человека, который раскаивается, внезапно понимает Сидни. Это голос человека, который уже отстранился, который уже не с тобой.

От этого голоса у нее по спине пробегает озноб. Она не понимает.

Она видит окаменевшее лицо его отца, мокрые брюки брата.

— Сволочь, — говорит Бен.

Из гостиной начинают появляться гости.

Похоже, что они одеты в костюмы для разных спектаклей. Джефф в мокрых плавках, спасательный жилет у его ног на полу спальни. Сидни, только что закрывшая за ними дверь, в шелковом платье и жемчужных серьгах.

— Где ты был? — спрашивает она, прижав руку к груди.

— На острове.

— Ты так далеко заплыл? Кто тебя нашел?

— Сидни, я не могу. Прости.

— Что?

Джефф молчит.

Сидни в растерянности трясет головой.

— Ты меня больше не любишь?

— Я тебя люблю, — отвечает он.

Она разводит руками.

— Ты не хочешь на мне жениться?

— Не хочу.

И Сидни сразу же понимает, что все кончено.

Снизу слышны удивленные возгласы, входная дверь открывали и закрывается. Выглядывает солнце, поражая ненужной жестокостью.

— Ты думала, я счастлив? — спрашивает Джефф.

— Я думала, ты… — Сидни подыскивает слово, — чем-то озабочен.

— Так и было. Так и есть.

Сидни не может пошевелиться.

— Я вернусь в квартиру, — говорит Джефф. — Заберу свои вещи. Было бы лучше, если бы ты переночевала здесь. Завтра днем меня там уже не будет.

То, что он уже может думать о квартире и вещах, шокирует Сидни. Но с другой стороны, Джефф всегда и во всем ее опережал.

Он отходит к окну, прижимает ладони к стеклу. Сидни смотрит на его длинную спину, загорелые ноги. Он плачет?

— Ты бы поступил так с Викторией? — спрашивает она.

Ей приходится долго ждать ответа.

— Нет, — наконец говорит Джефф.

В груди Сидни что-то обрывается.

— Почему же?

— Это было бы гораздо серьезнее.

Сидни поражена тем, что Джефф даже не пытается смягчить удар.

Он кладет руки на бедра.

— Наверное, можно сказать, что я сделал это из-за Бена.

Сидни опять не понимает.

— Из-за Бена? — переспрашивает она. — Назло Бену?

У нее кружится голова. Она не ела с самого утра. Вдруг она думает о еде, которую теперь придется выбросить. И все эти прекрасные цветы… Мистер Эдвардс. Джули, которая, наверное, все еще надеется и ждет появления жениха и невесты. Пусть слегка взъерошенных, быть может, даже подравшихся, но, тем не менее, готовых к церемонии венчания в лучах вечер него солнца.

— Я не могу жениться на тебе, — говорит Джефф. — Ты же понимаешь, что это было бы нечестно?

Сидни трясет головой.

— Он хотел тебя, — просто объясняет Джефф.

Сидни отворачивается, как будто пытаясь стряхнуть с себя неправильно понятую фразу.

— Я догадался об этом в первый день, когда мы приехали, а ты каталась на волнах, — говорит Джефф. — Он не мог оторвать от тебя глаз. А потом, после прогулки на яхте, Бен сказал, что ты не похожа на других женщин, что ты умная и простая. Мне сразу стало ясно, что он тобой заинтересовался.

— Но у тебя была Виктория.

— Да.

Сидни озирается в поисках чего-нибудь обыденного и нормального. На столике стоит лак для волос. Рядом белая коробочка из-под сережек. С тумбочки на пол упала книга. Когда это случилось?

— Это все… — Джефф жестом обводит дверь, окно. — Это вовсе не продумано так хладнокровно, как может показаться. Иногда, только оглядываясь назад, понимаешь, что ты натворил.

Сидни вытаскивает из волос шпильку и кладет ее на колено. Джефф глубоко вдыхает, прежде чем сделать последнее признание.

— Виктория когда-то была девушкой Бена.

Сидни молчит.

— Мне трудно представить, что он не сказал тебе об этом.

— Он мне не сказал.

— Что ж, 1:0 в его пользу.

— Это игра? — спрашивает Сидни.

Кровь отливает от головы Сидни, от ее лица, плеч и собирается где-то в груди. Ее руки дрожат, то ли от потрясения, то ли от гнева. Всего, что она себе представляла — жизнь с Джеффом, их семью, детей, которых она однажды привезла бы в гости дедушке, — никогда не будет. Она это все просто выдумала.

Джефф подходит к ней, как будто собираясь обнять. Сидни отстраняется от него, отказывая себе в его сочувствии, теперь уже мошенническом и вероломном. Она уже видит себя гуляющей в одиночестве по улицам города, присаживающейся на скамейки или опирающейся на перила и хранящей в груди невыразимый ужас. Она думает обо всем, что необходимо будет сделать, чтобы демонтировать целую жизнь.

— Сидни… — говорит он.

— Уходи, — говорит она.

За спиной она слышит звук затворяющейся двери.

* * *

Сидни запирает дверь и ложится на кровать. Она ждет. Иногда она слышит громкие голоса, какая-то женщина плачет. Время от времени кто-то стучит в дверь и зовет ее, но Сидни не откликается. Она ждет час, два часа. Она ждет так долго, что, наверное, все уже уехали домой. Гости точно должны были разойтись. Она надеется, что Айверс, Сахир и другие отправились в Бостон. Она молится, чтобы у ее родителей хватило такта вернуться домой. Через минуту она возьмет сумочку, спустится по лестнице и выйдет из дома. Она поедет в Портсмут, а там сядет на автобус. Куда ехать, Сидни еще не решила.

Она пересматривает историю своих замужеств. Трижды выходила замуж. Один раз развелась. Один раз овдовела. Один раз брошена у алтаря.

Когда Сидни кажется, что наконец-то все стихло, она открывает дверь. На лестнице прислушивается. Тихо. Спускаясь по лестнице со своим черным чемоданом, она пытается уловить признаки жизни в соседних комнатах. Быть может, они все знают, что она здесь, и позволяют ей уехать. На вешалке у входной двери висит ее плащ. Дождя нет, но Сидни все равно снимает его с крючка. Она надевает его поверх своего оранжево-розового платья.

— Сидни, — из двери, ведущей на кухню, окликает ее мистер Эдвардс. Он все еще одет в темный костюм, но уже без галстука. Он его снял, а может, сорвал в гневе. — Я даже не знаю…

Сидни жестом просит его не продолжать.

— Я вызову тебе такси, — говорит он. — У тебя есть деньги? Ты можешь жить здесь, сколько пожелаешь. Мне стыдно за сына.

Мистер Эдвардс делает шаг в прихожую.

— Я хочу от него отречься… Джули безутешна.

Сидни идет к двери.

— Я купил этот дом ради семьи, ради идеи семьи, — говорит мистер Эдвардс. — Я представлял себе, что тут будет собираться наша семья. Я надеялся, что дом будет привлекать мальчиков и Джули, и они станут приезжать к нам чаще. Кто может устоять перед побережьем? А потом появятся внуки, и им здесь будет очень хорошо. — Его губы дрожат. — Пляж. Вода…

Мистер Эдвардс качает головой. Его лицо сморщивается. Он достает из кармана белый платок.

Сидни кладет руку на рукав его пиджака.

— Ты дашь нам о себе знать?.. — спрашивает он, поднося платок к лицу.

— Я его любила, — говорит Сидни.

Мистер Эдвардс кивает.

— Я дам о себе знать.

Поезд, везущий Сидни в город, проносит ее мимо заброшенных фабрик, крытых черепицей домов, магазина с названием «Автосервис Тома». Она представляет, как ее внутренности распадаются на атомы, превращаясь в хаос, оставляя внутри пустоту.

Предполагается, что поездка займет час. Или два часа. У Сидни пропало чувство времени.

К ней подходит молодой человек в белой рубашке. Он хочет к ней обратиться?

— Простите, — говорит он. — Я тут сидел.

Сидни поднимает голову и замечает небольшую спортивную сумку на багажной полке у нее над головой. У молодого человека изо рта пахнет беконом. Не доверяя своим ногам, Сидни просто подвигается к окну.

Несколько смутившись, молодой человек садится рядом с ней.

— Куда вы едете? — спрашивает он.

Сидни открывает рот.

— Бостон? — подсказывает он.

Она кивает.

— За покупками? — продолжает молодой человек. — В театр?

Сидни и в лучшие времена сочла бы его навязчивым. Сейчс его вопросы — это пытка.

— В город. — Это все, что ей удается выдавить из себя. Но это слово звучит как «оазис».

Поезд пролетает мимо домов, ферм и стогов сена. Сидни пытается убедить себя, что она в Англии. Быть может, теперь вся жизнь превратится в сплошные попытки убедить себя в том, что она не там, где находится на самом деле, а где-то в другом месте.

Когда поезд прибывает в Бостон, Сидни по указателям разыскивает станцию метро. Ей нужно на Парк-стрит. Она обнаруживает, что эскалатор, ведущий к выходу на улицу, не работает. Ей приходится тащить свой черный чемодан по ступенькам. Когда Сидни добирается наверх, ручка уже сломана.

Сидни выходит из метро на Парк-стрит и идет в направлении Дома штата, влекомая его сверкающим золотым куполом. Она считает, что если дойдет до вершины холма, с ней произойдет что-то хорошее.

На вершине она садится на каменную ступеньку. Ей следовало еще на вокзале взять такси и попросить совета у таксиста. Сидни смотрит вниз. Привратник помогает какому-то мужчине разгрузить машину. Сидни встает и направляется к нему. Когда она подходит, то обнаруживает вход в отель. Он так неочевиден, что на двери даже нет названия, а только римские цифры. Сквозь вращающуюся дверь Сидни врывается в фойе.

Возможно, это клуб. Обшитые деревянными панелями стены и мраморный пол создают впечатление мужского присутствия. На стене сияют золотые часы в форме солнца, по бокам черные с серой отделкой стулья. За обрамленным в дерево стеклянным экраном прячется консьерж. Небольшие металлические столы подобно скульптурам расставлены по комнате. Все, чего хочет Сидни, это присесть, что она и делает. Ничто в этом фойе не вызывает у нее каких-либо ассоциаций, и это ценно само по себе.

Позади Сидни мраморная лестница с золотыми перилами. Интересно, куда она ведет? Сидни бросает взгляд на часы. Они показывают шесть двадцать. Они с Джеффом, пожалуй, сейчас должны были бы ехать в аэропорт.

— Что вам угодно? — спрашивает молодой человек за стойкой. Он одет в черную униформу и кажется иностранцем. Восточная Европа? Румыния?

Сидни с усилием встает, как будто она на несколько десятилетий старше, чем на самом деле. Она тащит за собой чемодан с поломанной ручкой. Впервые с того момента, как она покинула дом Эдвардсов, Сидни осознает, что под плащом на ней по-прежнему оранжево-розовое свадебное платье.

— Вы у нас уже когда-нибудь останавливались? — спрашивает молодой человек.

Сидни качает головой.

Он вводит в компьютер какую-то информацию, хотя Сидни ничего ему не сказала. Интересно, что он там написал. Женщина в беде? Потертый чемодан со сломанной ручкой? У нас не останавливалась?

— Один взрослый человек? — спрашивает он.

Вопрос кажется ей лишним.

— Да, — отвечает она.

Он пододвигает к ней листок бумаги. Комната стоит дороже, чем Сидни ожидала, но о том, чтобы уйти отсюда, не может быть и речи.

— Комната девятьсот шесть свободна, — говорит молодой человек и доверительно добавляет: — Она довольно неплохая.

У лифта стеклянная дверь. Пока он везет Сидни с этажа на этаж, у нее начинает кружиться голова. На каждом этаже она видит столик, а на столике вазу с яблоками, что позволяет предположить, что все этажи одинаковы. Но это не так. По мере подъема Сидни пытается уловить разницу. К восьмому этажу у нее есть ответ: на каждом этаже висят разные картины и это оригиналы.

Ключ золотистый и замысловатый. Ей стоит значительных усилий вставить его в замок. А что, если это отель, в котором влиятельные мужчины устраивают свои тайные свидания? Она представляет себе элегантно одетых женщин с алыми губами и в туфлях в тон помаде.

Сидни следовало знать, что ее ожидает, еще в фойе. Стены выкрашены в насыщенный кофейный цвет. На них водружены черно-белые фотографии фантастически уродливых фигур. Ей досталась угловая комната с шестью большими окнами. За окнами множество далеко выступающих завитков, как если бы Сидни разместили на верхнем этаже богато украшенного собора. Ей это напоминает Италию или Прагу, хотя есть что-то в высшей степени американское, пожалуй, даже федералистское, в основательном, мужском интерьере комнаты. Вдоль одной из стен кровать с темным пологом.

Сидни бродит по комнате, дотрагиваясь до мебели. В деревянном ящике лежат канцелярские принадлежности. Из ниши она выдвигает телевизор на кронштейне. Когда она его включает, раздавшиеся слова кажутся ей резкими и показными. Они звучат фальшиво.

Сидни звонит клерку в фойе.

— Никаких газет, — предупреждает она.

У нее есть камин, диван, кушетка цвета бронзы. Еще есть стул, черный с серым, такой же, как в фойе. Двери снабжены большими железными ручками. Сидни садится на кушетку и смотрит в пространство перед собой. Слишком многое ей предстоит переосмыслить.

В номере лежит меню. Сидни заказывает тарелку сыра. После яблока на завтрак она еще ничего не ела: не хотела, чтобы живот торчал под шелковым платьем. Как такое могло прийти в голову?

Сидни переодевается в гостиничный махровый халат, уронив платье на пол в ванной комнате. Сняв лифчик, Сидни обнаруживает в нем голубой платок. Впервые с того момента, как Джефф в плавках и спасательном жилете вошел в дом, она начинает плакать.

«Джули так старалась, — думает она, ощупывая квадратики. — Она вложила в это столько любви».

Сидни оставляет платье на полу. Пусть его заберет горничная. Возможно, она сама отдаст его горничной.

Сидни наполняет ванну водой и забирается в нее. Она обнаруживает, что, если не шевелиться, вода становится совершенно ровной и гладкой. Это умиротворяет.

Здесь нет волн, и никто на них не катается.

Поздно вечером, приняв ванну и съев сыр, Сидни звонит матери.

— Я тут, — говорит она.

— Где? — спрашивает мать с явным облегчением в голосе.

Сидни называет отель.

— Он очень шикарный, — добавляет она.

— Если он дорогой, пусть это тебя не волнует, — успокаивает мать. Нетипичная реакция. — Что случилось?

— Не знаю, — говорит Сидни. Сейчас она просто не в состоянии объяснять матери действия Джеффа.

— Я просто в шоке, — говорит мать. — Он всегда казался таким приятным молодым человеком. Я никогда бы не подумала, что он на такое способен.

— Я тоже, — отвечает Сидни.

— Что ты теперь будешь делать?

— Не знаю.

— Ты будешь ходить пешком, — предлагает мать.

Сидни кивает. Она думает о том, что это, быть может, самый ценный совет из всех, которые ей когда-либо давала мать.

— Можно ходить по магазинам. — Та тут же все портит.

— И что я буду покупать? — спрашивает Сидни.

Сидни кладет трубку. Разговор отнял у нее все силы. Она ненавидит телефон.

Она садится на кровать и ложится на спину, оставив ноги на полу. Некоторое время она смотрит на полог над кроватью и думает о том, чем в эту самую минуту может заниматься Джефф. Он все еще в доме на берегу? Или вернулся в свою квартиру в Кембридже? Или полетел в Париж? Может быть, он позвонил Виктории?

Сидни сбрасывает роскошный халат и заползает под шелковые черно-серые простыни. Натягивает на голову одеяло.

Звонит телефон, Сидни не хочет отвечать на звонок. В последнюю минуту она отбрасывает одеяло и снимает трубку.

— Мне так жаль, что это с тобой случилось, — говорит ее отец.

Сидни вспоминает еврейское слово. Beshert.

— Но ты же знаешь, что я всегда говорю, — продолжает отец.

— Что я никогда не унываю? — высказывает предположение Сидни.

* * *

В течение нескольких дней Сидни то уходит из отеля, то опять в него возвращается. Привратник кивает ей. Клерки за стойкой говорят «доброе утро» или «добрый вечер», но и только. Сидни это полностью устраивает.

Она не заботится о том, чтобы заряжать свой мобильный телефон.

Сидни подсчитывает, сколько денег осталось у нее на счету. На спускается на лифте вниз и договаривается о скидке с приятным молодым менеджером по имени Рик. Вместе они приходят к выводу, что она сможет находиться в отеле двадцать два дня. Это на один день дольше, чем несостоявшийся медовый месяц. Сидни решает, что будет рассматривать время, проведенное в Бостоне, как своего рода антимедовый месяц.

Сидни обнаруживает, что, если она ведет себя осторожно и не слишком часто выходит из своей комнаты, ей удается избежать ненужных воспоминаний о Джеффе или о его родителях. Хотя, если честно, они всегда с ней.

Это чувство похоже на то, которое она испытывала, когда умер Дэниел. Но тогда она не стремилась забыть Дэниела.

На другой стороне улицы жилой дом. Часами Сидни сидит на обитом шелком стуле и смотрит в окно. По движениям в окнах напротив она пытается представить себе живущих там людей. Это требует изрядной доли воображения, поскольку ей почти не за что зацепиться. Сидни приходится придумывать истории из жизни, чтобы как-то занять себя.

Иногда, сидя в столовой отеля или гуляя по улицам Бикон Хилл, Сидни пытается представить себе версию своей жизни, в которой она знает, что ожидает ее в будущем. Если бы, когда ей было восемнадцать лет и она только что окончила школу, ей сказали, что у нее будет муж, потом еще один, а третий оставит ее у алтаря, и все это к неполным тридцати годам… она протянула бы назад руку, чтобы нащупать стул и присесть? Или она была бы взволнована? Встревожена? Ей стало бы грустно? Захотела бы узнать почему?

Однажды, когда Сидни сидит в комнате, приходит горничная, чтобы убрать в номере. Она указывает на выключатель на стене, который Сидни заметила, но проигнорировала, поскольку не знала, для чего он.

— Это если вам необходимо уединение, — объясняет горничная. — Если его включить, за дверью загорится красная лампочка. Тогда вас никто не побеспокоит.

Сидни в изумлении качает головой.

Ей хотелось бы знать, понимает ли Джефф, что он с ней сделал. Возможно, понимает, потому что не звонит ей и не предпринимает дальнейших попыток объясниться. Когда Сидни думает о Джеффе, которого она толком и не знала, о мужчине, мысли которого часто блуждали неизвестно где, его предательство уже не кажется ей чем-то необъяснимым. Кто знает, что было у него на уме каждый раз, когда он смотрел вдаль? И все же, когда она вспоминает Джеффа, вкручивающего лампочку, Джеффа, сделавшего ей предложение, его поступок представляется ей чем-то немыслимым. А когда Сидни удается собраться с силами и представить себе человека, с которым она занималась любовью, его действия становятся и вовсе нелогичными.

Иногда, просыпаясь, Сидни вспоминает, как Джефф стоял в ее спальне в день свадьбы и объяснял, почему он не может на ней жениться и что это все была какая-то замысловатая игра. Она помнит свой шок. Это почти не отличалось от известия о том, что Дэниел умер на полу одной из лучших клиник мира. Сообщение Джеффа ошеломило Сидни, она не могла его осознать. Ее мозг просто отказывался воспринимать факты. И все же она знает, что со временем — разве не так было после смерти Дэниела? — вокруг нее образуется необходимая защита, и она сможет смириться. Так омар наращивает новый панцирь: вначале он мягкий и хрупкий, но затем становится таким твердым, что его удается разломать только специальными щипцами.

Сидни с нетерпением ждет, когда образуется панцирь.

Однажды утром, выходя из отеля, Сидни видит пожилую пару.

Старики сидят на полосатом диване в фойе, держась за руки. Они похожи друг на друга. Сидни думает о том, что люди, долго прожившие вместе, становятся похожи. Были ли похожи они с Джеффом? Стали бы они похожи со временем? Быть может, мужчина и женщина на диване только что заново дали друг другу клятву верности?

Сидни осознает, что есть вещи важнее любви и ее утраты. Инвалидность ребенка. Атмосфера террора. Террористы-самоубийцы. Бродя по улицам города, она не устает себе об этом напоминать.

Сидни пытается читать, вначале журналы, а потом книгу. Ни то, ни другое ей не удается. Она терпеть не может телевизор, поэтому она ходит. Она почти ничего с собой не взяла, поэтому покупает удобную одежду. Через неделю Сидни покупает свое любимое масло для ванн и думает, что это маленькая победа.

Сидни считает дни. Сначала их двадцать два. Потом пятнадцать. Потом десять. Когда остается девять дней, Сидни выходит из отеля в своих удобных туфлях, чтобы пройти милю к кафе, где она завтракает. Если она когда-нибудь будет жить на Бикон Хилл, она будет знать все самые лучшие кафе и ресторанчики.

Клерк за стойкой говорит «доброе утро». Привратник кивает и улыбается. Сидни проходит между двумя припаркованными машинами, чтобы перейти улицу. У подножия холма какая-то суета (дорожное происшествие?), которая привлекает внимание Сидни. Она ступает на проезжую часть и слышит скрежет тормозов за секунду до удара.

Вначале она не чувствует ничего, кроме удивления. Но потом ее настигает боль. Сидни падает на дорогу.

Над ней столпились привратник, таксист и мужчина, похожий на европейца. Сидни пытается сесть. Боль в кисти — это серьезно, она также отмечает легкий сдвиг в сознании, как будто она только что проснулась.

Европеец — Сидни обращает внимание на его безупречный темный костюм и белоснежные манжеты — поддерживает ее голову. В другой руке у него мобильный телефон. Запыхавшийся полицейский тоже склоняется над Сидни. Какое-то мгновение она не видит ничего, кроме лиц.

— Это всего лишь рука, — говорит Сидни.

— Вы вышли из-за машины, — объясняет европеец. Кажется, у него британский акцент. — Я наблюдал за вами, ожидая, пока мне подадут машину. Такси не успело затормозить.

— Мне следовало быть внимательнее, — говорит Сидни.

— Да, да, — твердит таксист.

Она сообщает свое имя и название отеля вместо адреса.

Когда носилки с Сидни поднимают в карету «скорой помощи», она замечает перед отелем такси. Оно остановилось под странным углом посреди улицы, а за ним, сколько видит глаз, выстроилась вереница машин.

Рик, менеджер, сопровождает Сидни в больницу. Он привык все организовывать и сейчас добивается того, чтобы ее немедленно посмотрел врач. На снимке виден перелом. Пока врач вправляет кость, Рик держит Сидни за другую руку.

Когда этим же вечером Сидни, уже в гипсе, возвращается в отель, все сотрудники выходят из боковой двери, чтобы поприветствовать ее. Ей не позволяют одной войти в лифт. Консьерж и привратник сопровождают Сидни в номер. Она надеется, что не оставила на спинке стула лифчик.

В номере цветы. Она сразу узнает букет от сотрудников отеля. Он кремового цвета. Они ни за что не нарушили бы цветовую гамму.

Во второй вазе, поменьше, букетик розового львиного зева. Возле него стоит карточка с подписью: «Мистер Кавалли».

«Итальянец», — думает Сидни.

Возле кушетки уставленный холодными закусками стол. Хороший сыр, хлеб, виноград, клубника, оливки, орехи. Сидни обращает внимание на то, что все это можно легко есть одной рукой.

Имеется еще кое-что заслуживающее внимания. Что-то весьма странное и замечательное. Впервые со времени несостоявшейся свадьбы ей не хочется спать.

За четыре дня до отъезда Сидни получает написанную от руки записку. Ее приносит прямо в номер привратник по имени Дональд. Мистер Кавалли пьет кофе в ресторане отеля и спрашивает, не хочет ли Сидни к нему присоединиться. Он надеется, что ее кисть болит уже меньше.

Сидни разглядывает себя в зеркале. Она одета кое-как, но, наверное, это даже к лучшему. Иначе могло бы показаться, что он ей небезразличен. Из-за сломанной кисти ее волосы долгое время были предоставлены сами себе, что никогда не приносило позитивных результатов. Сидни вздыхает. Не то чтобы она что-то имела именно против мистера Кавалли или боялась, что он станет ее преследовать. Просто за прошедшие восемнадцать дней все ее разговоры состояли максимум из нескольких фраз.

Мистер Кавалли встает, как только она входит в ресторан. В отличие от людей, которые обычно окружают ее в университете или на отдыхе, он одет в очень дорогой костюм. Его рубашка такая белая и хрустящая, что Сидни кажется, будто он купил ее сегодня утром.

— Я так рад, — начинает он на отличном, хотя и несколько официальном английском, выученном явно не в Штатах, а скорее всего в Лондоне. Его акцент представляет собой сочетание итальянского и британского. Мистер Кавалли довольно высок. Сидни не могла заметить этого во время аварии. Эта разница в росте на мгновение лишает ее присутствия духа, но тут он жестом приглашает ее присесть.

Должно быть, мистер Кавалли уже переговорил с кем-то из официантов, потому что на столе она видит кофейник и тарелку с пирожными. Сидни понимает, что мистер Кавалли из тех людей, которые сами строят свое будущее и берут, не дожидаясь, пока им предложат. Она жалеет, что не оделась во что-нибудь менее унылое. Надо было хотя бы расчесаться.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает он, пока официант наливает им кофе. «А если бы я хотела чаю?» — думает Сидни. И тут ей в голову приходит другая мысль. А что, если, ожидая, пока она спустится, он расспросил официантов о том, что Сидни Скляр обычно пьет по утрам?

— Я бы пришел раньше, — продолжает он, — но я полагал, что вам нужен отдых. Рука очень болит?

— Нет, не очень, нет.

— Вот и хорошо.

— Откуда вы? — спрашивает она.

— Я вырос в Лондоне и Неаполе.

За окнами ресторана со стенами, обшитыми темными панелями, вниз по холму струится поток машин. Не более чем в тридцати метрах от их столика такси вошло в контакт с правой кистью Сидни. За барной стойкой официантка белой салфеткой полирует бокалы. Может быть, Сидни слушает своего собеседника, а может, грезит наяву. Как она относится к самоуверенному гостю, который может потребовать, чтобы специально для него открыли ресторан? Или он за это заплатил?

Через час-другой эта комната заполнится деловыми людьми обоих полов, готовыми выложить кругленькую сумму за чилийкого морского окуня или салаты с креветками. Сидни хорошо знает меню, но всегда старается приурочить свое появление в зале либо к началу, либо к концу обеда. Салаты здесь, конечно, исключительные. За последние несколько дней Сидни научилась есть только одной рукой даже достаточно сложные блюда.

— Чем вы занимаетесь? — спрашивает она у итальянца.

— Могу ли я вас кое о чем спросить? — начинает он, не отвечая на ее вопрос. Мистер Кавалли подносит к губам чашку кофе. Ранее Сидни заметила, что он положил в нее очень много сахара. Так много, что, ей кажется, сахар так и остался нерастворенным на дне чашки и теперь лежит там подобно илу. — Вы здесь живете? В этом отеле?

Сидни не хотелось обсуждать свое присутствие в этом неприметном отеле. Она никому не говорила, почему она здесь, хотя, наверное, местные служащие строят разные догадки. Двадцать два дня — это странное число. Слишком долго для турпоездки или командировки. В любом случае, им должно быть предельно ясно, что Сидни Скляр не занимается бизнесом.

— Я должна была выйти замуж, — говорит она, — но мой… — тут она затрудняется в выборе терминологии, которая так много может сообщить о ней, — мой жених передумал в день свадьбы. Я приехала сюда, чтобы провести свой антимедовый месяц.

— Мне очень жаль, — произносит мистер Кавалли. По его глазам она видит, что он говорит искренне. — Этот человек вас не заслуживал, — добавляет он.

— Вы этого не можете знать, — несколько запальчиво возражает Сидни.

«Что именно я защищаю? — спрашивает она себя. Джеффа? Свой выбор?» Она делает глоток кофе.

— Быть может, все наоборот, — добавляет Сидни.

— То, что вы это говорите, доказывает, что это не так. Так что я был прав. Он вас не заслуживал. Он как-то объяснил свое решение?

— Он просто не явился. Его отцу и брату пришлось отправиться на поиски. Я не знаю, на что он рассчитывал, просто исчезнув. В результате его появление было всеми замечено. Хотя стыдно было именно мне.

Мистер Кавалли кивает. Конечно, женщине всегда стыдно, когда ее бросают. Может быть, он думает, что это ее судьба?

— С его стороны это трусость и ничего более, — говорит мистер Кавалли.

— Он сказал, что, делая мне предложение, руководствовался неверными мотивами. Он сделал это, чтобы досадить брату.

— Его брат вас любил?

— Мне кажется, все было гораздо сложнее. Его брат не подавал виду, что любит меня. Честно говоря, как раз наоборот.

— Простите, если вам неприятен этот разговор.

— Я впервые говорю об этом. — Сидни складывает руки на коленях. Она чувствует внутри себя безоговорочную и такую желанную капитуляцию.

— Я не хотел бы ничего у вас выпытывать.

— На самом деле мне от этого легче.

— Я вижу.

— Просто это все было так… так… — она запинается. — Я была частью семьи, а теперь я им чужая. Они много для меня значили, я имею в виду его семью.

— И вам это помогло? — Мистер Кавалли указывает на отель.

— Думаю, да. Конечно, помогло. Не представляю, что бы я делала, если бы не приехала сюда.

Мистер Кавалли откидывается на спинку кожаного диванчика. Одной рукой он продолжает придерживать чашку с кофе. Его жесты не менее элегантны, чем покрой костюма.

Сидни чувствует, что их встреча необычна. Полирующая бокалы девушка наверняка примет их за еще одну влюбленную пару, хотя они не сделали и не сказали ничего, что могло бы на это указать. Все же Сидни не до конца ясна повестка дня, которая, безусловно, имеется. Она могла бы встать и уйти, так никогда и не узнав подтекста, который может заключаться в любопытстве или симпатии.

Но с другой стороны, этот мужчина кажется ей слишком искушенным в житейских делах, чтобы пытаться за ней ухаживать. Он должен знать, что она сейчас неспособна серьезно относиться к любви. С какой стороны ни посмотри, ему это невыгодно. Либо слишком доступна, либо вообще не расположена к романам.

— Я был когда-то влюблен, — произносит мистер Кавалли. Возможно, он тоже хочет поделиться с ней подобным опытом, чтобы выровнять ситуацию. У него изумительные манеры. Предвосхищая вопрос Сидни, он сообщает: — Она была англичанкой. Я познакомился с ней в университете. Ее родители были против.

— Должно быть, она была совсем юной, раз позволяла родителям так на себя влиять, — высказывает предположение Сидни.

— Возможно, в глубине души она меня боялась. Боялась того, что я захочу жить в Неаполе.

— Ее опасения были обоснованы? — спрашивает Сидни.

— Только если бы она этого захотела. Думаю, она так и не поняла, какую власть надо мной имела.

— А она все еще ее имеет? Власть?

— О да, — улыбаясь, отвечает он.

«У него чудесная улыбка», — думает Сидни. У мистера Кавалли большие глаза с тяжелыми веками, высокий лоб. Ему может быть как тридцать, так и сорок пять.

— Что с ней случилось? — спрашивает Сидни.

— Она сделала довольно неплохую карьеру в своем банке.

Сидни отпила кофе.

— Может быть, теперь она стала увереннее в себе и сможет бросить вызов родителям?

— Это было много лет назад, — говорит мистер Кавалли. — С тех пор она успела выйти замуж и развестись.

— Готова побиться об заклад, что ее родители об этом сожалеют, — говорит Сидни.

Мужчина улыбается.

— Сомневаюсь, что они вообще об этом думают. Они не из тех людей, которые оглядываются назад.

Сидни вздыхает.

— Жаль, что я не такая.

— Нет, не жаль, — возражает он. — Никогда не анализировать свои действия, свое прошлое, не думать о том, что могло бы произойти? О богатом гобелене, которым является вся предыдущая жизнь?

— Я рассчитывала на амнезию, — говорит Сидни.

— А сейчас у вас болит рука? — спрашивает он, кончиками пальцев касаясь гипса на ее запястье.

— Почти нет, — заверяет его Сидни. Она не чувствует прикосновения. Если она его не чувствует, значит, его нельзя считать прикосновением в обычном смысле этого слова. — Иногда болит по ночам.

— Когда снимают гипс? — Мистер Кавалли убирает руку.

— Через пять недель.

— Значит, вы будете здесь все это время?

— О нет, — улыбается Сидни. — Через четыре дня у меня заканчиваются деньги.

Она тут же чувствует себя неловко.

— Я не могу остаться, — добавляет она. — У меня много дел. Мне надо съехать с квартиры, в которой мы жили с… с Джеффом. — Она, наконец, решается назвать предателя по имени. — Нужно найти новое жилье.

— В Бостоне?

— Возможно.

К ним подходит официант, чтобы наполнить их чашки горячим кофе. Оба отказываются. Никто из них даже не прикоснулся к пирожным, хотя меренги кажутся Сидни аппетитными.

— Я не очень хорошо его знала, — неожиданно для самой себя вдруг говорит она. — Я имею в виду Джеффа. Я очень много обо всем думала и задним числом понимаю, что многого о нем не знала. Он часто грезил наяву. О чем? Я понятия не имела.

— Вы не спрашивали?

— Я думала, у меня впереди годы, чтобы узнать все о его мысленных странствиях.

— Вам здорово досталось, как эмоционально, так и физически, — говорит мистер Кавалли.

Сидни поворачивает пострадавшую кисть.

— Самое странное, — говорит она, — что я почти благодарна судьбе за этот несчастный случай. Я почувствовала, что он разбудил меня от глубокого сна. Я с облегчением испытала боль, настоящую физическую боль. Не уверена, что понятно выражаюсь.

— Абсолютно понятно. Можно поинтересоваться, чем занимается ваш жених?

— Он профессор в МТИ. — Она на мгновение замолкает.

— Вы ведь не из МТИ?

— Нет-нет, — заверяет он ее. — Я в экспортно-импортном бизнесе.

«Это может означать все, что угодно», — думает Сидни.

— Вы живете здесь? — спрашивает она. — В Бостоне?

— Я путешествую. Между Лондоном и Бостоном.

Ей этот ответ кажется уклончивым. Однако расспрашивать дальше было бы невежливо, да и необходимости такой нет. Род его занятий ее интересует лишь до определенной степени.

— Я знала, что чего-то не хватает, — помолчав, опять произносит Сидни. — На всем этом всегда был легкий налет нереальности.

— Вы говорите о своем женихе?

— Период ухаживания был чересчур стремительным. — Она вспоминает день, когда Джефф пришел на веранду и объявил ей, что ради нее расстался с Викторией. И как она подумала тогда, что он уже ее значительно опередил. — Мы как будто пропустили несколько этапов, которые теперь, оглядываясь назад, представляются необходимыми.

— Каких этапов? — спрашивает мистер Кавалли, наливая себе вторую чашку кофе.

— Взаимного признания того, что мы оба к чему-то приближаемся. Мы стали близки прежде, чем я успела что-либо осознать.

— Это была ваша первая любовь? — спрашивает он.

— Я уже дважды была замужем, — говорит она. Сидни ожидает, что сейчас на его лице промелькнет удивление, но мистер Кавалли владеет собой великолепно. — Один из моих мужей умер, — поясняет она. — С другим я развелась.

— Мне очень жаль, — говорит мистер Кавалли.

Сидни рассказывает ему об Эндрю и о Дэниеле. Она также рассказывает ему о том, как однажды они с матерью оставили отца в Нью-Йорке, а сами перебрались в Западный Массачусетс, и о том, что она так и не смогла до конца простить себя за то, что она это допустила. Она рассказывает ему о мистере и миссис Эдвардс, о Бене и Джули. В свою очередь он рассказывает ей о своей многочисленной родне, о ежегодных визитах в Неаполь. Один раз он касается ее здоровой руки, и Сидни непроизвольно вздрагивает. Она тут же раскаивается, но не знает, как ему об этом сообщить. Если она назовет действие, это поставит их обоих в неловкое положение. Если она тоже коснется его руки, он может ее совершенно неправильно понять. Сидни сидит молча, раздираемая сомнениями.

— У меня встреча, — почти извиняясь, произносит мистер Кавалли. Сидни не видела, чтобы он смотрел на часы. Возможно, он научился делать это незаметно для собеседника — ловкий трюк. — Вас не оскорбит, если я приглашу вас завтра со мной пообедать?

Сидни удивлена этим приглашением, которое, она понимает, отчасти является производной хорошего воспитания.

— В настоящее время я не самый лучший собеседник, — отвечает она.

— Я этого не заметил.

— Спасибо за кофе. Мне было приятно… Ну, больше, чем приятно.

— Мне тоже было очень приятно, — говорит он.

— Вы исполнили роль незнакомца в самолете.

Вернувшись к себе, Сидни садится на кровать и спрашивает себя, сожалеет ли она о том, что приняла приглашение мистера Кавалли. Она вынуждена признаться себе, что находит его привлекательным и не может понять, как мог ей так быстро понравиться другой мужчина, независимо от степени его привлекательности. Тем не менее, при мысли о возможности близких отношений с таким мужчиной все, что она чувствует, это страх, подобный страху одиночества, хотя и не такой сильный.

На следующий день мистер Кавалли встречает ее в фойе. Он заказал столик в итальянском ресторане неподалеку от Тринити-сквер.

Зал ресторана занимает два этажа и украшен пышными стегаными драпировками. Сидни и мистера Кавалли усаживают на удобную банкетку в укромном уголке. Рядом освещенная фреска, на которой изображен кипарис, что, по утверждению мистера Кавалли, напоминает ему об Италии. Меню изобилует блюдами, которые можно заказывать в любом количестве и порядке. По просьбе Сидни мистер Кавалли делает заказ и за нее. На закуску им подают лангустинов, приготовленных целиком. Для мистера Кавалли это еще одно напоминание о детстве.

Сидни смотрит на уже разделанного для нее костлявого омара.

Сидни и мистер Кавалли проводят в ресторане несколько часов. Они пьют «Просекко»[34] и красное вино и обсуждают неудачные романы и семейные драмы. Когда Сидни встает из-за стола, ей кажется, что она пьяна.

На обратном пути в отель ее рука почти не болит. Сидни знает, что через два дня ей придется взять свой чемодан со сломанной ручкой (возможно, завтра она что-нибудь предпримет по этому поводу) и покинуть отель. Она вернется в мир, в котором когда-то жила. Ей придется начинать все сначала: искать квартиру, работу, друзей, быть может, она даже заведет новый роман. Она сомневается, что последнее произойдет в ближайшем будущем. Отель был ее личным перевалочным пунктом, амортизатором, смягчившим переход от той женщиной, которой она была, к той, которой она должна стать. Это стоило ей всех ее сбережений (вплоть до того, что теперь придется занять денег у отца, чтобы внести залог за квартиру), но Сидни не жаль ни единого цента.

Мистер Кавалли паркует машину, немного не доезжая до отеля. Может, он ожидает, что она пригласит его к себе? Но нет, он ни за что не поставил бы ее в такое неловкое положение.

Он наклоняется к Сидни, и она подставляет ему щеку. Мистер Кавалли искусно превращает поцелуй в его европейскую разновидность — легкое касание губами обеих щек.

— Завтра я уезжаю в Лондон, — говорит мистер Кавалли.

— А я уезжаю в свою жизнь, — смеется Сидни.

Он дает ей свою карточку.

— Ты мне позвонишь, чтобы сообщить, как твоя рука? — спрашивает он.

Сидни улыбается и кивает, но уже знает, что не сделает этого. Ей совершенно ясно, что это было интерлюдией, и она уже испытывает легкую грусть.

— Спасибо, — говорит Сидни.

— За что?

— За то, что вы несколько облегчили мне жизнь.

Следует момент, известный им обоим, когда она еще может задержаться и все изменить. Но она выбирается из машины и, не оглядываясь, идет к двери отеля.

Когда Сидни на двадцать второй день покидает отель, все сотрудники выходят в фойе, чтобы попрощаться. Ее маленький, но новехонький чемодан торжественно погружают в такси. Ей не позволяют дать чаевые привратнику. Рик выходит из-за стойки и желает удачи. Сидни кажется, она сейчас расплачется. Из нее вытягивают обещание приехать опять, но она сомневается, что когда-нибудь еще сможет позволить себе роскошь заплатить столько денег за одну ночь, не говоря уже о двадцати двух.

Когда такси отъезжает от отеля, Сидни посылает провожающим воздушный поцелуй.

Подъехав к перекрестку, таксист перекидывает руку через спинку переднего сиденья.

— Куда? — спрашивает он.

2005

Потоп библейского масштаба уничтожил южный город[35]. Цены на газ взлетели. Сидни обращает внимание на то, что пропускные пункты теперь оснащены автоматическими пропускниками. Раньше в разгар сезона возле них порой приходилось ожидать полчаса, а то и час. Теперь очередей нет, как будто север эвакуировали.

Столько перемен. Взрывы в Лондоне. Ежедневные бомбежки в Ираке. Иногда Сидни кажется, что только усилием воли она заставляет себя каждый вечер включать CNN и смотреть новости, в которые верится с трудом — безжалостные новости.

Сидни заезжает на общественную парковку, колеса машины шуршат по гравию. Неподалеку виднеется кабина для переодевания, изрядно потрепанная ограда, дощатый тротуар. Сидни опускает окно и делает глубокий вдох. Воздух пахнет мокрым песком и рыбой, что означает отлив. Теплый ветер овевает руку, которой она оперлась на поручень. Вода, наверное, еще теплее, как часто бывает в сентябре. Сидни знает, что на пляже почти нет людей.

Они никогда не остаются здесь после Дня труда. Никогда.

Она снимает туфли и подворачивает черные строгие брюки. Запирает машину и опускает ключ в карман. Ветер надул тонкий слой песка на тротуар. Последние осенние розы, в основном осыпавшиеся, покачиваются над старыми досками. Сидни пересечет тротуар, посмотрит на пляж, а затем подойдет к дому. Выполнив эту маленькую, но жизненно важную миссию, она вернется к машине и продолжит свой путь на север, в Дарем.

Но когда она подходит к пляжу, вид моря наотмашь бьет ее болезненными воспоминаниями. Ее броня низкого качества и безнадежно устарела. Сидни стоит, прижав руку к груди, как будто этот жест может ее защитить. Дело не только в том, что она забыла, как выглядит именно этот пляж. Она также забыла, что этот воздух когда-то звенел голосами, запахами, звуками. Вдруг Сидни пугается слуховых и осязательных ассоциаций.

Но этот вид! Этот вид! Он ее, несомненно, воодушевляет.

Не сходя с места, Сидни садится на песок. Она закрывает глаза, подставляет солнцу лицо и слушает шум волн. Она может определить их высоту на слух. Высокие с шумом разбиваются о камни, низкие шуршат, накатываясь на берег. Может, недавно был шторм? В городе вообще не замечаешь, какая погода. Иногда погода ненавязчиво напоминает о себе по дороге в офис и обратно. Сидни проводит почти целый день в корпусе психологического факультета, в комнате без окон. Иногда, выходя после работы из здания, Сидни с удивлением обнаруживает ливень либо его противоположность — вечер настолько волшебный, что ей с трудом верится, что она чуть было его не пропустила.

Сидни не была к северу от Бостона с тех пор, как попрощалась с мистером Эдвардсом на крыльце его дома. Однако она не может отрицать, что когда ей и ее коллегам прислали приглашение на конференцию в университет Нью-Хэмпшира, ее охватило непреодолимое желание подъехать к дому и посмотреть на него. Она не может толком сформулировать, почему эта затея так ее захватила. Она больше ни о чем не могла думать, как если бы решила позвонить бывшему бойфренду. Каждый раз, когда Сидни думала о поездке на север, этот пляж начинал мигать, как маяк на воображаемой карте.

Сидеть на солнце приятно, и ее пульс замедляется. Этим летом она мало бывала на воздухе. Она выходила только затем, чтобы, сидя на скамейке, съесть ленч либо размять ноги быстрой, но непродолжительной ходьбой. Теперь у нее бледное «февральское» лицо. Сидни ложится на спину. Наверное, даже в сентябре неразумно лежать на дюнах так близко к воде без защитного крема на лице. Но она забыла, каким нежным бывает песок, как он обволакивает, почти поглощает тело. Вдалеке слышится лай гоняющейся за чайками собаки.

* * *

Иногда Сидни размышляет над тем, использовал ли Джефф билеты, полетел ли он в Париж без нее. Наконец набравшись смелости и войдя в кембриджскую квартиру, она увидела, что их жилище выглядит точно таким же, каким они его оставили, отправляясь на север, на так и не состоявшуюся свадьбу. На кровати валялся открытый чемодан, гладильная доска по-прежнему стояла на кухне. Не желая никого беспокоить (хотя из количества сообщений на автоответчике было совершенно ясно, что друзья пытались ее найти), Сидни наняла фургон для мебели и сдала свои вещи на хранение до того времени, когда она найдет себе жилье.

После ухода Джеффа его место заняла пустота. Еще Сидни испытывала жгучий стыд, вспоминая, когда и как он ее оставил. Но, оглядываясь назад, она больше всего поражалась не этому, этому, что он вообще ее добивался. Это выглядело незаурядным достижением. Его игра (а он был вынужден играть день за днем месяц за месяцем) заслуживала самых восторженных отзывов. Ей казалось, что он размышляет об алгоритмах и о террористах, обдумывал ли он на самом деле собственное предательство! Понимал ли он, что делает? Или действовал на подсознательном уровне и начал отдавать себе в этом отчет только по мере приближения свадьбы? Сидни трудно было поверить во все это притворство. Она бесконечно проигрывала в голове сценарии событий в Монреале и Кембридже, всматриваясь в лицо Джеффа, пытаясь понять, к каким уловкам он прибегал. Ей казалось, он должен был быть бесконечно несчастен, за себя или за нее (если допустить, что она вообще была ему небезразлична). Был ли правдой хоть один момент из почти одиннадцати месяцев, которые они провели вместе?

Именно Эмили окончательно убедила Сидни вернуться в университет, хотя она и сама склонялась к этому решению. Она вспоминала исследования, занятия, ощущение приближающегося срока сдачи работы. Ей казалось, это то, что нужно. Сидни подыскивала квартиру возле корпуса психологического факультета, где ей предстояло проводить большую часть времени. Аренда стоила дорого, а денег у Сидни было мало. Она принципиально отказывалась прикасаться к деньгам на их с Джеффом совместном счету, поскольку они откладывали их для совместного будущего, которое не состоялось. Сидни полагала, что со временем Джефф пришлет ей некоторую сумму, что он и сделал. Сопроводительной записки не было.

Сидни старалась не думать о Джеффе, Джули или мистере Эдвардсе, чье осунувшееся лицо ей было труднее всего стереть из памяти. Через несколько недель поисков ей удалось найти унылую однокомнатную квартиру неподалеку от здания, в котором ей вскоре предстояло всецело погрузиться в работу. В отличие от большинства возвращающихся после перерыва аспирантов, Сидни так не терпелось поскорее приступить к занятиям, что на свою первую лекцию она явилась за час до начала. Научный руководитель дал ей понять, что теперь от нее ожидают гораздо большего вклада как в преподавательскую, так и в исследовательскую работу факультета. Это было несправедливо, но вполне устраивало Сидни. К этому времени стремление к одиночеству себя полностью исчерпало и она обнаружила, что время от времени вовсе не прочь пообедать с коллегами после работы или сходить на бейсбольный матч. Тем не менее, Сидни не встречалась с мужчинами после обеда с мистером Кавалли, что, по ее мнению, тоже не могло считаться свиданием ни в одной из известных ей вселенных. Она была на нескольких вечеринках, где были мужчины. Некоторые из них пытались с ней познакомиться поближе, но она с облегчением и некоторой тревогой поняла, что эти попытки легко пресечь наклоном головы, отказом смотреть в глаза, откровенно вымученной улыбкой. После смерти Дэниела стремление избегать мужчин выглядело совершенно иначе. Сидни была окружена стеной уважения. Если мужчины приближались к ней, они были внимательны, осторожны и всегда проявляли сочувствие. После расставания с Джеффом все было по-другому. Эмили шутила, что от Сидни как будто исходят эманации. Сидни была с ней полностью согласна — излучаемые эманации могут служить надежным барьером.

Сидни нравилась ее работа. Иногда ей даже удавалось убедить себя в том, что ее исследования своевременны и необходимы, хотя, как обычно, ее преследовала паническая потребность получить ответы быстрее, чем это позволял научный метод. В каком-то смысле это было отдаленно похоже на ощущения медиков, исследующих рак: отчаянное желание найти спасительное средство прежде, чем умрет еще много тысяч людей. Хотя исследовательская деятельность Сидни не была такой спешной. Ей всегда удавалось выделить на улицах Бостона девочек, находящихся в зоне риска. Почти все они были чрезмерно развитыми, недостаточно одетыми и очень юными. Их обычно сопровождали мужчины по-старше. Официально целью Сидни было снизить вероятность негативных последствий в жизни таких девочек. Неофициально Сидни просто надеялась помочь им спастись от самих себя.

После того как Джефф прислал Сидни чек, узнав у ее матери новый адрес, он переслал ей целую пачку писем от Джули Нетера Эдвардса. У Сидни появилось ощущение, что Джефф часто выезжает из страны, хотя она устояла пред соблазном позвонить на его кафедру в МТИ только для того, чтобы узнать, числится ли он еще в штате.

Со временем даже Джули перестала писать, обескураженная отсутствием отклика со стороны подруги, почти сестры. Сидни мучительно было читать ее искренние и безыскусные послания, хотя и не так мучительно, как если бы она вступила в переписку с Джули или с мистером Эдвардсом. Его лаконичные письма неизменно заканчивались извинениями, хотя он ни в чем не был виноват.

От Джеффа не было ничего. От Бена не было ничего. Как случайное слово в море помех, Сидни порой улавливала издаваемый миссис Эдвардс отчетливый, хотя и негромкий вздох облегчения.

* * *

Сидни просыпается оттого, что собака тычется носом в ее ногу, которую она инстинктивно отдергивает. Она садится, пытаясь прийти в себя. Прикрывает рукой глаза от солнца и щурится в сторону собаки.

— Я спустил его с поводка, — произносит мужской голос.

Сидни чувствует, что вся сжимается, хотя она еще не полностью проснулась. Она не видит возвышающегося над ней мужчину, так как смотрит на него против солнца, но отлично знает, кто это.

— Привет, — говорит Бен. — Что ты здесь делаешь?

Они никогда не остаются здесь после Дня труда. Никогда.

— Который час? — Сидни пытается скрыть смущение.

— Одиннадцать тридцать.

— Я опаздываю, — говорит она, вставая. Тулл скачет вокруг ее ног, как взбесившаяся лошадь.

— Куда ты опаздываешь? — спрашивает Бен.

— На конференцию в университете Нью-Хэмпшира. Первая лекция в полдень.

— Навскидку рискну предположить, что ты уже не успеешь.

Сидни наклоняется и чешет Тулла за ушами, пытаясь выиграть время. Ее сердце колотится.

Собака, похоже, удовлетворена и скачками уносится прочь. Когда Сидни выпрямляется, она видит, что белая футболка Бена покрыта пятнами пота. Похоже, он бегал. Его тело все такое же мускулистое, а следовательно, одетое.

— А ты что здесь делаешь? — спрашивает она. Вопрос не настолько нелогичен, как может показаться. В конце концов, уже середина сентября. Пляж, за исключением нескольких одиноко прогуливающихся человек, пуст.

Но Бен как будто медлит с ответом.

— Сидни, — наконец говорит он и замолкает.

Сидни наклоняет голову. Зачем так демонстративно обращаться к ней по имени, так долго молчать, как будто он собрался сделать заявление?

— Что? — спрашивает она. Она уже боится его ответа.

— Мой отец умер.

Это сообщение бьет ее под колени. Ее руки взлетают перед ней и повисают в воздухе.

— О, Бен, — только и говорит она.

Бен бросает взгляд на нее и опять в сторону.

— У него была серия инсультов. Скорее, метеоритный Дождь инсультов. Они его полностью вывели из строя. Конец был очень быстрым.

— Когда? — спрашивает Сидни.

— В июне.

Как в замедленной съемке Сидни оседает на песок, ее руки падают, как два воздушных змея. Она подтягивает колени прижимается к ним лбом. Обхватывает руками голову. Если с кем такое не должно было случиться, так это с человеком, о котором она всегда будет думать как о мистере Эдвардсе. С человеком, на чьи письма она даже не удосужилась ответить. С человеком, от которого она никогда не видела ничего, кроме добра.

— Мы приехали, чтобы привести дом в порядок, — где-то наверху объясняет Бен. — Мать его продала. Окончательное подписание документов на следующей неделе.

— Мне так жаль, — говорит Сидни. Бен понятия не имеет обо всей глубине ее сожаления. А может, имеет. Он всегда видел ее насквозь.

* * *

В отвороты черных брюк Сидни набивается песок. Время от времени она останавливается и вытряхивает его, каждый раз как можно плотнее закатывая штанины до самых коленей. Бен несет ее портфель. В портфеле у нее компьютер, бумаги, мобильный телефон — неодушевленные свидетельства того, что она нашла себя где-то в другом месте. В одной руке Сидни держит туфли, черные лодочки на низком каблуке, внутри — скатанные в клубок носки. Абсурдное одеяние для пляжа.

— Твоя мать… — говорит Сидни.

— Она не будет возражать. Ну, может, и будет, но только в первую минуту. — Бен замолкает. — Джули будет так рада твоему появлению.

Когда Бен пригласил Сидни зайти в дом, она почти сразу согласилась. Она задала ему один вопрос.

— Кения, — ответил Бен. — Не считая похорон, Джефф там уже целый год.

Сидни вспоминает, как она предложила мистеру Эдвардсу вместе сходить в музей, чтобы посмотреть на интересующую его картину, ту самую, которую написал человек, отправивший на войну троих сыновей. Она думала, что к тому времени уже будет невесткой мистера Эдвардса. Почему она просто так не позвонила ему и не пригласила его в музей?

— На самом деле это происходило на протяжении нескольких недель, — рассказывает идущий рядом с ней Бен. — Сперва мы не замечали. На Пасху, когда мы все собрались в Нидхэме, мы обратили внимание на то, что отцу трудно вставать со стула. Я думал, это артрит, но потом заметил, что он и ходит с трудом, как если бы у него были проблемы с моторикой. Потом это все уже было совершенно очевидно. Ему было трудно есть, он делал непроизвольные движения руками, плохо видел. Но ты же знала моего отца, Сидни. Он, как мог, скрывал от нас свои проблемы. Старался сделать так, чтобы мы как можно меньше переживали.

— А твоя мать?

Бен качает головой.

— Ей здорово досталось, — говорит он. — После того как отца выписали из больницы, мы приехали сюда. Мать готовила и убирала. Она должна была все время что-то делать. Иногда мне хотелось прикрикнуть на нее, чтобы она посидела с ним, но я понял, что каждый из нас должен пройти через это по-своему. К этому невозможно подготовиться.

Сидни думает о том, что к смерти Дэниела она тоже оказалась неподготовлена, и о том, как была шокирована. Еще она думает о парадоксальности того, что у нее была репетиция венчания, но не было репетиции действа, на самом деле развернувшегося перед всеми в тот июльский день.

— Он умер в доме? — спрашивает Сидни.

Бен утирает лоб футболкой.

— Отец хотел быть здесь, — говорит он. — Им не удавалось остановить инсульты. Он был на удивление спокоен, хотя иногда начинал волноваться из-за ограниченности своих возможностей. Порой он рассуждал здраво, а на другой день его сознание могло погрузиться в благословенный туман. Мы поставили его кровать к длинному окну, выходящему на пляж. Он все время оборачивался к кухне, думая, что Джефф вернулся. Последними его Вами перед тем, как он умер, были: «Это он?»

— Джефф не успел вернуться?

— Он успел на похороны.

Сидни на мгновение закрывает глаза. Ей опять хочется сесть на песок. Это слишком тяжело слышать. Недели медленного умирания втиснуты в несколько секунд рассказа.

— Джули была молодчиной, — продолжает Бен. — Я думаю, она не задумывалась о смерти и поэтому у нее не было страха. Она видела, как отец слабел, но не позволяла себе воспринимать это всерьез. Это была своего рода слепота. Сама смерть стала для нее страшным ударом.

— Джули все еще с Элен?

— Они сняли коттедж неподалеку от нас. — Бен оборачивается и ищет глазами Тулла. — Это очень тяжело — вывезти из дома целую жизнь.

Когда они подходят к дому, Бен ставит портфель Сидни на нижнюю ступеньку.

— Я зайду и подготовлю ее, скажу, что ты здесь. Потом я выйду и заберу тебя. Думаю, так будет лучше.

— Бен, — говорит Сидни. — У меня есть вопросы.

— Об отце?

— Да, и о нем тоже. Но…

— Еще бы. Мы поговорим.

— И послушай, — продолжает Сидни, — если твоя мать не захочет, чтобы я заходила…

— Я знаю.

— Твой отец писал мне, а я не отвечала на его письма! — внезапно вырывается у Сидни. — Так ужасно осознавать это теперь. Что мне стоило ответить ему? В том, что произошло между мной и Джеффом, не было его вины.

— Он это знал.

— Мне его не хватало.

— Думаю, день вашей свадьбы был для отца жестоким ударом. Не только потому, что его сын так поступил с тобой, но еще и потому, что своим поступком он вышвырнул тебя из семьи.

Сидни ждет на нижней ступеньке, держа портфель на коленях. Если она здесь нежеланная гостья, Бен подвезет ее к ее машине, и она вернется в Бостон. Теперь она все равно не сможет сидеть на лекции, не воспримет ни единого слова.

Она ждет двадцать минут и уже начинает испытывать неловкость. Сидни надеется, что у Бена достаточно здравого смысла, чтобы не настаивать на ее визите, чтобы отказаться от этой идеи, если его мать категорически против. Но что еще может означать столь долгое ожидание?

Она наблюдает за бредущей вдоль пляжа парой в голубых ветровках. Они шагают по полосе мокрого песка, обнажающейся во время отлива. Ветер прижимает тонкую ткань к их телам, сдувает волосы с лиц. Им с Беном ветер дул в спину, и Сидни его почти не ощущала. Сейчас, сидя на ступеньке, Сидни чувствует, что продрогла. Она не догадалась сунуть в портфель свитер.

Каждый раз, когда Сидни пытается представить себе смерть мистера Эдвардса, ее мысли уходят в сторону. Она ставит портфель на землю и опускает голову на ладони. Неужели ей так трудно было позвонить мистеру Эдвардсу и предложить ему встретиться в музее, здание которого находится рядом с ее квартирой? Она могла бы дойти до него пешком! Как он истолковал ее отказ отвечать на его письма? Ее молчание наверняка обижало его. Бен практически сообщил ей об этом. Как она могла быть такой бессердечной?

Сидни чувствует приближение Бена по вибрации деревянных ступенек еще до того, как он появляется на площадке.

— Прости, что так долго, — говорит он. — Это не потому, что возникли разногласия. Я просто не мог найти мать. В доме полная неразбериха. Впрочем, это естественно.

Джули бежит по тротуару, громко зовя Сидни. Крепкая девушка подхватывает Сидни и кружит ее. Сидни не может удержаться от смеха.

— Где ты была? — упрекает ее Джули, наконец, опустив на землю. — Почему ты не отвечала на мои письма?

Сидни нечего ответить этой девушке, из которой жизнь бьет через край и которая, вероятно, была волшебным тонизирующим средством для умирающего отца.

Джули крепко обнимает Сидни за плечи, и они идут к дому. Сидни хочется остановиться и собраться с мыслями, но для этого нет времени. Одетая в джинсы и розовый свитер Джули тащит ее вверх по лестнице. Ей уже двадцать один год.

Но переступив порог, Джули словно понимает, что Сидни хочет побыть одна, и выпускает ее.

Белые диваны завалены большими черными мешками для мусора. К одному из мешков приколот клочок бумаги с надписью «Армия спасения». На полу горы вещей — электроприборы, картины, книги. Сидни пытается установить, по какому принципу их распределили. Быть может, каждая предназначается для кого-то из членов семьи? Которая из них принадлежит Джули? Или Бену?

Ощущение пустоты почти осязаемое. Стены пестрят бесцветными прямоугольниками — следами висевших картин и карт. Светильники отключены, стопки журналов перетянуты бечевкой. Со стульев и кресел сняты чехлы, ковры скатаны в рулоны. У стены стоит метла. На подоконнике бутылка «Виндекса»[36], а под ней почти до середины комнаты размотался рулон бумажных полотенец. В последний раз, когда Сидни была в этом доме, лестница была украшена лентами и бантами, а воздух был напоен праздничным ароматом множества роз. В последний раз, когда Сидни была в этом доме, шампанское и люди ожидали венчания.

Боковым зрением она видит на кухне стоящую у стойки миссис Эдвардс. Сидни здоровается с ней, и миссис Эдвардс кивает в ответ. Она коротко подстриглась и очень похудела. Тревога и горе оказались значительно эффективнее подсчета углеводов. Сейчас здесь уже, наверное, никто не готовит нормальную еду. Сидни подходит к стойке.

— Мне очень жаль, — говорит она.

— С чего бы это вдруг? — спрашивает миссис Эдвардс. Она берет мочалку и протирает гранитную поверхность.

Через плечо миссис Эдвардс Сидни видит окно, а за ним розарий, точнее, то, что от него осталось. Одиночные цветки свисают с почти голых стеблей. Там, где есть листья, они покрыты черными точками. Целый розарий голых стеблей и превратившихся в труху бутонов колышется на ветру. Отчасти это разложение объясняется временем года, но Сидни видит, что основная причина — отсутствие ухода.

Содержимое кухонного ящика разложено на стойке сразу над ним. На столе в столовой картонные коробки с надписью «Посуда». Рядом аккуратная стопка скатертей. Сидни узнает клеенчатую скатерть, извлекаемую для омаров, узорчатые салфетки, трофеи с Эмпории. Бен открывает холодильник и вынимает оттуда две бутылки воды. Одну он протягивает Сидни.

— Мы как раз собирались перекусить, — говорит Джули. — Ты голодна?

— Я только быстро приму душ, — говорит Бен.

Хлеб, ветчина, майонез, помидоры и листья салата разложены на столе. Это угощение напоминает Сидни о потрясающих хлебцах, которые когда-то пек мистер Эдвардс. Она делает себе бутерброд и с благодарностью откусывает от него. Она не ела с раннего утра.

Сидни садится рядом с Джули к кухонному столу. Она инстинктивно ищет трещину в дереве, за которую цеплялись ее свитера.

— Как ты? — спрашивает Сидни. — Как ты на самом деле?

Лицо и нос Джули немедленно краснеют.

— Мне очень тяжело! — восклицает она.

— Я знаю, — говорит Сидни, хотя, конечно же, она не знает. Не до конца. Ее родители живы и, судя по всему, здоровы, все еще разговаривают друг с другом, хотя и не особенно дружелюбно. Был Дэниел, но это было другое, оно окончилось прежде, чем Сидни успела что-либо осознать.

Джули берет из рассыпавшейся стопки бумажную салфетку и сморкается.

— Я в порядке, — говорит она. — Почти. Элен приезжает на выходные. Ах да, у меня будет выставка.

— Здорово! — говорит Сидни. — В Монреале?

— В пригороде Монреаля. Это коллективная выставка. Я выставляю три картины. Надо было привезти слайды.

— Я бы с удовольствием побывала на этой выставке. Когда она состоится?

— В январе.

— Тогда я приеду.

— Правда? — радуется Джули, ее лицо сияет. — Там будет вечеринка. Элен говорит, наверняка будет.

— Конечно же, я приеду, — повторяет Сидни, только сейчас осознав, как тяжело ей будет опять побывать в Монреале.

Рядом с ней Джули складывает, разворачивает и опять складывает чистое полотенце. Это напоминает Сидни о голубом платке, теперь хранящемся в одном из ящиков ее квартиры.

— Я не могу поверить, что его нет, — говорит Сидни. Она так ясно видит пакет «гамми-лобстеров» в руке мистера Эдвардса, пятна от сока омаров на его светло-зеленой тенниске.

Мистер Эдвардс держится за живот и сокрушается из-за съеденного за завтраком пончика.

— Он был бы рад твоему появлению, — говорит Джули.

— Мне очень жаль, что я не знала, — говорит Сидни. — Я бы приехала раньше.

— Я понимаю! — восклицает Джули. — Бен говорил, ты откажешься, но я была уверена, что ты захотела бы приехать.

— Ты не думала о том, чтобы позвонить мне? — спрашивает Сидни.

— О Господи, Сидни! — говорит Джули. — Я всего-то написала тебе сотню писем.

У стойки миссис Эдвардс заворачивает ветчину и салат. Она убирает продукты в холодильник. Сидни чувствует в этом легкий укор за то, что она сама этого не сделала. Она встает и несет к раковине стакан и тарелку.

— Ты не захочешь ночевать в своей старой комнате, — провозглашает миссис Эдвардс.

Сидни удивленно оборачивается к ней.

— Я не могу остаться на ночь, — объясняет она.

Хотя слова миссис Эдвардс трудно было истолковать как приглашение, она выглядит обиженной.

— Я думала, ты останешься, — говорит она.

— Пожалуйста, останься, — умоляет сидящая за столом Джули.

Сидни качает головой.

— Я не могу, — повторяет она.

— Но до обеда ты ведь можешь задержаться? — спрашивает миссис Эдвардс.

Посмотрев на хозяйку дома, а затем на молодую женщину, совсем недавно потерявшую отца, Сидни решает: «Да, я могу задержаться до обеда».

Сидни загружает посудомоечную машину, и ей кажется, что она нечаянно опять исполняет отведенную ей роль — нечто среднее между гостьей и прислугой. Джули ушла наверх — упаковывать вещи в своей комнате. За спиной Сидни миссис Эдвардс вытирает гранитную стойку. «Эта стойка, наверное, уже стерильная», — думает Сидни.

— Ты мне никогда не нравилась, — тихо произносит миссис Эдвардс. — Я не могу делать вид, что это было не так.

Сидни держит в руке стакан, чей-то стакан. Несмотря на то, что прозвучавшее утверждение абсолютно истинно и на то, что для Сидни это не новость, она не верит своим ушам. Она медленно оборачивается к хозяйке дома.

— Наверное, мне должно быть стыдно, — продолжает миссис Эдвардс, не глядя на Сидни, — но я не могу притворяться. — Ее рукава закатаны до локтей, вены на руках вздулись. — Я не хочу делать вид, что не обрадовалась, когда Джефф… когда Джефф сделал то, что сделал. Не то чтобы я действительно обрадовалась, — поясняет она, складывая тряпку и еще раз вытирая то самое место, которое она все это время полировала. — Мне было стыдно перед гостями, возникла куча проблем. Это все так. Но было также и облегчение. Я не могу этого отрицать.

Сидни не знает, что ей на это отвечать.

— Я смотрела, как ты уходишь, — продолжает миссис Эдвардс, — и я сказала себе: вот и все.

Сидни ставит стакан и вытирает руки бумажным полотенцем.

— Наверное, мне лучше уйти, — тихо говорит она.

— О Боже, не уходи, — произносит миссис Эдвардс таким тоном, как будто Сидни вообще ничего не поняла. И только теперь она поднимает на Сидни глаза. Возможно, она уже много месяцев готовилась к этой исповеди. — Нет, ты только что приехала, не уходи так сразу. Бен и Джули тебе рады. Им пришлось нелегко. Особенно в отсутствие Джеффа… — Миссис Эдвардс на мгновение поднимает глаза к потолку. — Нет, теперь ты здесь желанная гостья, — говорит она. — Я совсем не это хотела сказать. Я хотела сказать, что знаю, что всегда вела себя грубо по отношению к тебе. И я, знаешь ли… Мне очень жаль, вот и все.

Это ужасающее признание. Сидни пытается придумать ответ, которого, похоже, ожидает миссис Эдвардс. Молчание затягивается.

— Ты не знаешь, что сказать, верно? — спрашивает миссис Эдвардс. — Для тебя это, вероятно, потрясение. Для нас тоже, хотя мы к этому готовились несколько месяцев. Но это не имеет значения, верно? Время. Его никогда не хватает.

Миссис Эдвардс на мгновение прекращает полировать стойку и замирает с закрытыми глазами, словно пытается побороть икоту.

— Просто мне его так не хватает, — говорит она. Она закрывает лицо согнутой рукой, тряпка болтается у нее между пальцами.

Сидни, не зная, что делать, подходит к женщине. Осторожно касается ее локтя.

Миссис Эдвардс вздрагивает, как будто ее ударило током.

Сидни ищет убежища в ванной наверху. Она подходит к окну, отдергивает шторы и смотрит на болото, мшисто-зеленое и красновато-коричневое в лучах послеполуденного осеннего солнца. Глубокие борозды в грязи наполнены водой. В вышине парит стая птиц — воздушное шоу над лугами. Птицы меняют цвет крыльев с серого на белый и обратно, выписывая изумительные восьмерки и при этом ни на секунду не нарушая строя. «Им это просто нравится», — думает Сидни.

К северу на холме виднеется дом со сверкающим белым фасадом. Сидни замечает на болоте лису. Время от времени она слышит рев моторов. Вдоль всей дороги заросли диких роз и еще какие-то кустарники образуют почти непреодолимую стену. Со своего места Сидни виден задний двор соседнего дома. Тонкая лодка, обернутая голубым пластиком, ожидает следующего лета. Окна дома закрыты ставнями.

За болотом находятся магазин и пруд с омарами. Сейчас они уже закрыты. Немногочисленные рыбаки все еще выходят в море, но им приходится отвозить свой улов куда-то в другое место, возможно в Портсмут. Воды отступившего от берега океана местами зеркально гладкие, местами сморщенные.

Сидни щупает белую занавеску. Этой ванной пользовался преподобный Хеммингз Мотор Ньюс. А также Арт и Венди. Перед глазами Сидни на мгновение возникает лампа в форме клаксона старомодного автомобиля. За все эти годы в доме, наверное, перебывали сотни гостей. Монахини принимали гостей? А незамужние матери? Быть может, родители приезжали сюда, бранили своих юных дочерей, затем рыдали у их кроватей? Быть может, политические агитаторы полностью игнорировали красоту болот, сосредоточив свое внимание на дымящих вдали фабриках?

Сидни думает о признании миссис Эдвардс. Смерть мужа и горе выписали ей лицензию. Теперь уже не будет званых обедов. Сидни вспоминает узкую супружескую кровать в их спальне, фотографию на столе мистера Эдвардса. Сидни никогда не узнает, сколько любви, физической и иной, существовало между женой и мужем.

Миссис Эдвардс теперь вдова. «Наконец-то, — с иронией думает Сидни, — между нами есть хоть что-то общее».

Сидни слышит стук в дверь.

— Да? — спрашивает она.

— Ты в порядке? — раздается голос Бена. — Ты там уже целую вечность.

— Все нормально, — отвечает она. — Я уже выхожу.

Она моет руки, вытирает их и открывает дверь. Бен стоит в коридоре. У него в руках две спортивные куртки.

— Хочешь прокатиться? — спрашивает он.

Сидни, которой поручено держать синие вылинявшие куртки, не понимает, для чего они нужны. Она и Бен идут к припаркованной за домом «джетте».

— Где «ленд ровер»? — спрашивает Сидни.

— Продал, — отвечает Бен.

Она садится на пассажирское сиденье и захлопывает дверцу. Может быть, ей следует быть начеку с Беном, с мужчиной, в присутствии которого она всегда испытывала неловкость? Но Сидни отбрасывает эту мысль. «У него недавно умер отец, — рассуждает она. — Теперь все по-другому».

В комфортном молчании они едут по дороге вдоль пляжа, въезжают в поселок. Вокруг все пронизано новой жизнью и запустением. Новая жизнь — в балках и стропилах строительства на берегу, запустение — в закрытых ставнях домов в поселке. Только возле почты припаркован автомобиль.

— Тебе, возможно, придется намочить брюки, — говорит Бен. — Ты не против?

Сидни отвечает, что ее это не беспокоит. Когда Бен заводит двигатель «Китобоя», она думает, что еще утром махнула рукой на свою одежду и внешний вид.

Она застегивает молнию на куртке и садится на ящик для приманки.

Синеву над океаном определенно выстирали и прополоскали После долгого жаркого лета. Соленый ветер переполнен чистейшим кислородом. Двигатель борется с приливом. Это делает невозможной беседу с Беном, который стоит за штурвалом у Сидни за спиной. Быть может, он хочет обогнуть мыс и в последний раз взглянуть на летний дом, пока он все еще принадлежит его семье? Сидни его понимает, но зачем брать с собой ее? Возможно, он услышал слова матери и теперь просто пытается продемонстрировать дружелюбие?

Но когда они выходят из бухты, Бен поворачивает на запад, а не на восток, и Сидни неясно, куда он направляется. Ветер сдувает волосы с лица. «Китобой» набирает скорость, рассекая волны. Сидни замечает, что белые подушки местами порозовели, потертая палуба в пятнах. На яхте царит беспорядок: на носу валяется скомканная футболка, с консоли свисает размотанная веревка, крючок незачехленной удочки опасно торчит в сторону.

Они огибают мыс, которого Сидни раньше никогда не видела. Они плывут уже очень долго, и она начинает сомневаться, что поступила разумно, приняв приглашение Бена. Она также думает, что, возможно, стоило позвонить кому-нибудь из коллег. Будут ли они волноваться?

«Китобой» идет вдоль не знакомой ей береговой линии. Сидни видит острова, бакены, входящую в бухту рыбацкую лодку. Она испытывает странное чувство свободы, как будто они сбежали из поселка. Возможно, эта прогулка не так уж бесцельна.

Бен уменьшает обороты двигателя. Впереди остров, на котором виднеются три или четыре лачуги. Мотор работает еще тише, «Китобой» начинает дрейфовать. Бен внимательно изучает глубину. Сидни тоже смотрит за борт и видит бесконечное поле ракушек, темных ракушек, между которыми виднеются жемчужные спирали. Ей хочется их потрогать.

«Китобой» дрейфует, пока под яхтой не появляется песчаное дно. Оно рифленое, как дно реки. Сидни опускает руку в воду и удивляется тому, какая она теплая. Яхту отделяют от острова несколько песчаных кос.

— У нас есть минут двадцать, — говорит Бен.

Он бросает якорь, линь свободно полощется на мелководье. Сидни перелазит через борт «Китобоя». Она подвернула свои черные брюки, но они тут же намокают. Она бредет по воде туда, где уже стоит Бен.

— Прости, — говорит он, глядя на ее промокшие ноги.

Но Сидни смотрит на раскинувшийся перед ней остров.

— Это невероятно, — говорит она.

Песок на отмели тоже рифленый, рубцы массируют подошвы Сидни. Она поражена количеством ракушек, некоторые громоздятся кучами, другие окаймляют косу. Все умоляют, чтобы их собрали. Сидни с Беном пересекают одну косу, затем другую, затем начинают карабкаться по крутому склону. Бен идет впереди.

Домики сгрудились на вершине холма. Все, кроме одного, заколочены на зиму. Или, быть может, они заколочены уже много лет. Всего их четыре, все обращены к морю. Остров имеет размеры бейсбольного поля, в его центре виднеется колодец. Кто-то косил траву, что подразумевает недавнее человеческое присутствие.

Сидни вслед за Беном подходит к скромному желто-коричневому домику с верандой. В крытой плоской черепицей крыше четыре слуховых окна, по одному на каждую сторону света. Вдали Сидни видит береговую линию материка. До нее около полумили.

— Где мы? — спрашивает она.

— Остров Фредерика, — отвечает Бен. — Местные называют его Фредди.

— Это тот самый остров?.. — спрашивает Сидни, думая о дне свадьбы.

— Нет, — быстро отвечает он.

* * *

Коричневая краска изрядно выцвела, желтая отделка выгорела до кремового цвета. С наружной стены свисают ловушки для омаров. Рядом с входной дверью, которую отпирает Бен, стоят два пластиковых ведра, наполненных чем-то похожим на воду. Он заходит в дом и ожидает, что Сидни последует за ним.

Ее глаза медленно привыкают к полумраку. Она обнаруживает, что стоит посреди маленькой кухни с побеленными стенами и стропилами. Сидни замечает рудиментарную плиту и крошечный холодильник с ржавыми петлями. На полке у двери пятнистое зеркало, пластиковый стакан, полный зубных щеток, ножницы, флакон «Оффа». Под полкой раковина из мыльного камня, полная пластиковых бутылок с водой. На правом бортике раковины стеклянный кувшин с красными и желтыми полосами, напоминающий кувшины, в которые ее мать в Трое наливала чай со льдом. На стене возле стойки керосиновая лампа.

— Здесь нет ни воды, ни электричества, — поясняет Бен. — Плита и холодильник работают на пропане. Давай я покажу тебе остальные комнаты.

Они заходят в невзрачную гостиную с тонкими белыми занавесками на окнах. С потолка свисает газовый фонарь и медные колокольчики, которые призваны качаться на ветру при открытой наружной двери. Некрашеный деревянный пол заставлен мебелью. Тут есть диван кленового дерева, накрытый голубым стеганым одеялом, хромированный стул в стиле семидесятых, четыре зеленых пластиковых стула (такие обычно ставят на веранде), два очаровательных некрашеных плетеных шезлонга и возле одной из стен — круглый стол, накрытый клеенкой с красными омарами. Плетеный, ни с чем не сочетающийся и очень потертый ковер красуется в центре комнаты.

Еще тут есть спальня, слишком маленькая, чтобы вместить что-либо кроме кровати и комода, ванная комната, которой, похоже, недавно пользовались рыбаки. Сидни нравится столовая со скошенным потолком и выкрашенными в лазурный цвет деревянными стенами. Темный стол накрыт клеенкой с цветочным рисунком. Неожиданно строгий комплект из буфета и стульев. Посреди стола стоит керосиновая лампа с зеленым стеклом, и Сидни представляет себе ужин при свете этой лампы. На подоконнике она видит графинчик для уксуса, свернутый флаг, метелку для пыли.

— Это твое? — спрашивает она у Бена, который стоит в дверях, засунув руки в карманы.

— Только что купил. Здесь еще много работы.

— Бывшие хозяева оставили все эти вещи?

— Если у тебя дом на острове, ничего другого не остается. Везти это все на материк слишком сложно.

— Зачем ты его купил?

— Я сделал это, когда узнал, что мать продает дом на пляже.

— Он запущенный, — говорит Сидни, — но здесь так чудесно, как будто ты перенесся назад во времени.

По узкой лестнице Бен поднимается наверх впереди Сидни.

— На втором этаже три крохотные спальни, — объясняет он, — но я собираюсь сломать стены и сделать одну большую комнату. Сейчас я тебе кое-что покажу.

На площадке Бен открывает окно и выбирается наружу, на слегка наклонную крышу.

— Давай, — говорит он, — тут почти ровно. — Сидни выползает на крышу, обдирая колени о жесткую черепицу. Когда она, наконец, принимает удобное положение, перед ней открывается удивительной красоты вид на расположенные к северу острова и расстилающуюся за ними Атлантику. Вокруг царит тишина, если не считать легкого плеска волн о скалы.

— Сказочный вид, — говорит Сидни. — Неужели тут в самом деле живут люди?

— Здесь невозможно жить круглый год. Эти дома не утеплены. Но летом люди сюда приезжают. Я здесь кое-кого видел.

— Как они сюда попадают?

— Во время отлива можно прийти пешком. С другой стороны есть песчаная отмель. Можно приехать и на машине, но для этого необходим внедорожник. Зря я продал «ленд ровер». Обычно я приплываю на яхте. Этой осенью я планирую кое-что тут сделать. Мне, наверное, придется купить для этого подержанный грузовичок.

— Что-то я ничего не понимаю, — удивленно произносит Сидни. — А как же твоя работа?

— Пользуясь твоей терминологией, я в творческом отпуске. Если точнее, в неопределенно долгом творческом отпуске.

— Тебя уволили?

Он смеется.

— Нет, я решил все бросить. Во всяком случае, на какое-то время.

Бен прислоняется к оконной раме.

— Когда-то таким было все побережье Новой Англии, — объясняет он. — Маленькие домики без водопровода и электричества. Была пара таких домиков и на пляже, когда мои родители купили большой дом, но их уже давно нет. Их снесли, чтобы расчистить место под новую застройку.

Сидни находится под впечатлением от этой непритязательной красоты.

— Этот вид почему-то вызывает беспокойство, — говорит она. — Хочется, чтобы эта красота была с тобой всегда, но это невозможно. Твой отец когда-то сказал, что он считает, что все, кто жил в вашем доме, селились в нем ради красоты.

— Мой отец так сказал? — Бен на минуту задумывается. — Но ведь это не так, как ты считаешь?

— Ты о чем?

— Здесь очень красиво, это верно, но на побережье есть и уродливые вещи. Даже этот вид может стать неприятным, если присмотреться повнимательнее. Мухи, облепившие вон те водоросли. Скалы, обделанные чайками. А запах выхлопных газов, доносящийся от рыболовного катера?

— Мне всегда казалось, что, возможно, красота — это просто попытка уловить нечто, чего у тебя никогда не было, — задумчиво произносит Сидни. — А может, это то, что у тебя было в детстве и что ты стремишься вернуть. Ощущение восторга, изумления.

— Это все освещение, — говорит Бен. — Этот же вид в пасмурную погоду нагоняет тоску.

Бен усаживается удобнее.

— Иногда мне кажется, что это своего рода порнография, все это вожделение красоты, — говорит он. — Я часто имел с этим дело на работе. Огромные отделанные гранитом многоуровневые комнаты, тройные стеклопакеты и французские двери, гардеробные комнаты размером с гостиные наших бабушек. Весь мой летний гардероб умещается в двух ящиках комода. Именно поэтому я и влюбился в это место с первого взгляда. — Он жестом обводит дом, на крыше которого они сидят. — Воспитание не позволило тебе назвать вещи своими именами, но этот домишко довольно мрачен.

Сидни смеется.

— Он настоящий, — говорит она.

Ее брюки, высыхая, приобретают странные очертания. Крыша горячая. Интересно, как здесь во время шторма?

— Бен, что случилось? — спрашивает Сидни. — Почему он это сделал?

Бен оборачивается и смотрит на нее.

— Мы говорим о Джеффе?

— Да.

Он сжимает челюсти, и нижняя часть его лица твердеет.

— Я не могу за него отвечать, — говорит он, — но знаю, что, пока мы ждали его рейса в аэропорту, у нас состоялся поразительный разговор.

— Джефф полетел в Париж?

— Он считал, что должен уехать.

Хотя Сидни и предполагала, что Джефф тогда улетел в Париж, слышать подтверждение этого ей неприятно.

— Что он сказал?

— Он сказал, что только что совершил самый ужасный поступок в своей жизни.

Остатки обиды волной обволакивают тело Сидни. Через секунду все исчезает.

— Я с ним согласился, — продолжает Бен.

— Он тогда сказал… — начинает Сидни и замолкает. То, что она собирается сообщить, это ее умозаключение. Возможно, неправильное. — Он сказал, что сделал это назло тебе.

Бен долго молчит.

— Наверное, так и есть.

— Он сказал, что с Викторией было то же самое.

— Верно.

— Что там было?

Бен опускает голову, поднимает выпавшую черепицу.

— Мы с Вики только начали встречаться. Нашим отношениям было всего дней десять, быть может, две недели. Мы разок пообедали вместе, сходили на вечеринку. Затем мы встречаем в театре Джеффа, и на следующий день я узнаю, что Виктория уже с ним.

— Ты не разозлился?

— Я, скажем так, удивился. — Бен замолкает. — Я подумал, пусть выиграет сильнейший, что было, то прошло… все такое. А что мне было делать? Попросить Джеффа вернуть Викторию? — Бен поднимает голову. — Но когда он это сделал еще раз… Я понял, что Викторию он тоже отнял преднамеренно. Я мог простить его в первый раз, но не во второй, и он это знал.

— Но почему он это сделал?

— Он понял, что я обратил на тебя внимание, поэтому захотел тебя заполучить, — после секундного колебания отвечает Бен. — Вот и все.

— И все? — спрашивает Сидни.

— И все.

— А я ему это позволила.

— Вот именно.

Сидни закрывает глаза. Ее охватывает чувство стыда, ощущение собственной глупости.

— Джефф всегда со мной соперничал, — говорит Бен, видимо, почувствовав ее смятение. — Отчасти это объяснялось естественным порядком рождения. Но он таким еще и уродился. Когда мне было двенадцать, Джеффу было восемь. Когда мне было восемнадцать, Джеффу исполнилось четырнадцать. Я по определению был лучшим во всем. Например, в спорте. Он никогда не мог со мной в этом соперничать. Поначалу Джефф пытался, а потом просто сдался, решив обойти меня в других областях. Во-первых, в учебе. Во-вторых, с женщинами. Он стал очень, очень хорош во всем, что касалось женщин. — Бен искоса смотрит на Сидни. — Ты уверена, что хочешь это слышать?

— Думаю, да.

— Джефф стал неотразим. Он привораживал женщин как будто без малейших усилий. Я не совсем понимаю, как ему это удавалось. Тебе это должно быть известно лучше, чем мне.

Сидни вспоминает день, когда Джефф пришел на веранду и провел пальцем по ее ноге, от колена до шортов. Это был шокирующе интимный жест, если учитывать, как мало они были знакомы. Ей ясно, что такие жесты могут быть весьма эффективными в искусстве обольщения. Они выбивают у женщины почву из-под ног, овладевают ею прежде, чем она успевает понять, что ею овладели.

Сидни вытягивает перед собой ноги.

— Вот на этом самом месте я планирую построить маленький балкон, — говорит Бен. — Вместо окна я вставлю дверь. Здесь будет достаточно места для пары стульев и столика.

Сидни поражена полным отсутствием каких-либо звуков. Никаких детей, бегающих по пляжу, никаких машин, никакого гула катеров.

— Ты знаешь, в тот первый день на веранде у меня возникло чувство, что я нарушаю равновесие вашей семьи. Что я вторгаюсь в чужое пространство.

— Люди постоянно вторгались в наше пространство.

— Не так, как я.

— Возможно, ты права.

— Меня обольстили.

— Джефф?

— В общем, да, но еще и красота пейзажа, как мне кажется, и ощущение, что я являюсь членом вашей семьи.

Бен изучает ее лицо.

— Ясно. Двойной соблазн: красота и семья. Хотя, если честно, мне кажется, что ты немного влюбилась в моего отца.

Его предположение шокирует Сидни.

— Но это совсем не так…

— Я не это имел в виду. В него всегда все влюблялись.

— Он был потрясающим человеком, — говорит Сидни.

— Да.

— Я думала, Джефф тоже такой.

— Роковая ошибка.

— Бен, почему ты не рассказал мне?.. О Джеффе? До свадьбы?

Бен делает глубокий вдох и медленно выпускает воздух ртом.

— Вначале я не решался, потому что не хотел сделать тебе больно. А потом это все затягивалось, и я думал, что, быть может, Джефф действительно тебя любит, что ты — это то, что ему нужно.

— Поэтому ты держался от нас подальше.

— Если он делал это мне назло, я не хотел в этом участвовать. А если он любил тебя, я не мог быть рядом. — Бен замолкает. — Послушай, в тот вечер, в баре, когда была метель, если бы я рассказал тебе о Джеффе, ты бы мне поверила?

Сидни вспоминает снежную кашу под ногами, зеленый мартини, прикосновение Бена, поймавшего ее руку.

— Наверное, нет, — говорит она.

Сидни расстегивает куртку. Ее блузка измята.

— Что теперь будет с твоей матерью? — спрашивает она.

— Она получила хорошую сумму за дом на пляже. И еще одну хорошую сумму она получит за дом в Нидхэме. Я подыскиваю ей квартиру в Бостоне.

— Где похоронен твой отец?

— В Нидхэме.

— Может быть, я как-нибудь схожу к нему.

Бен рядом с ней прилаживает на место расшатавшуюся черепицу.

Да, она сходит на могилу мистера Эдвардса и принесет розы. Не тепличные, а настоящие, из чьего-нибудь сада.

Но первым делом она пойдет в художественный музей и посмотрит на картину.

— Ты очень любила Джеффа? — спрашивает Бен неестественным голосом, как будто он весь день готовился задать именно этот вопрос. По его тону Сидни слышит, как много для него значит ее ответ.

— Да, — честно отвечает она. — Но когда происходит нечто подобное, под вопросом оказываются все твои былые чувства. То, что произошло позже, портит все, что было до этого.

Она оборачивается, чтобы узнать, удовлетворил ли Бена ее ответ. Но он уже стоит и смотрит на прилив.

— О Боже! — вырывается у Бена.

Они плывут к яхте. Прилив поднялся быстрее, чем Бен ожидал. Он плывет рядом с Сидни, и когда одежда начинает тащить ее на дно, а рот наполняется морской водой, он хватает ее за руку и не выпускает, пока они не подплывают к «Китобою».

Добравшись до яхты, Сидни вползает на корму и сваливается вниз. Она помогает Бену поднять якорь.

— Прости, я не хотел, — без конца повторяет он, но она отмахивается от его извинений и говорит, что рада этому приключению и времени, проведенному на крыше. Если бы ей предложили повторить все сначала, включая рискованное плавание, она бы не отказалась. Сидни съеживается в кубрике. От спортивных курток больше нет проку.

— Мы скоро будем дома, — успокаивает Бен.

Сидни дрожит от холода и, подняв голову, видит, что Бен тоже дрожит в своих промокших джинсах и куртке. Он развивает максимальную скорость, которую может себе позволить, к счастью, на этот раз прилив им помогает. Когда они заходят в бухту, он выключает двигатель у дока.

— Я высажу тебя здесь, а сам пришвартую яхту. Я приплыву к берегу в надувной лодке. Найди кого-нибудь и попроси одеяло. Я быстро.

Сидни делает, как ей велено, и ожидает Бена в комнатушке, исполняющей роль яхт-клуба. Над камином висят коричневые фотографии яхт-команд. Вдоль деревянных полок выстроились замысловатые серебряные кубки. В углу расположилась детская библиотека, на полу громоздятся настольные игры. Молодой человек, обнаруженный здесь Сидни, дает ей зеленое фланелевое одеяло, в которое она и заворачивается. Все же дрожь не утихает — от воспоминания о разговоре на крыше или от холода, она не знает.

Когда заходит Бен, Сидни сбрасывает одеяло, складывает его и благодарит молодого человека. Они с Беном бегут к машине. Оказавшись внутри, он включает отопление на полную мощность и опять начинает извиняться.

— Бен, прекрати, — перебивает его Сидни. — Это было здорово.

— Ты все еще дрожишь, — говорит он.

— Все нормально, — настаивает она. — Все просто замечательно.

— Ты беги в ванную для гостей, — распоряжается Бен, как только они выскакивают из «джетты». — А моя та, что в конце коридора.

Когда они с Сидни забегают в дом, он зовет Джули. Ее голова тут же появляется над перилами верхней площадки. Бен бежит по лестнице, прыгая через две ступеньки, Сидни от него не отстает.

— Что? — встревоженно спрашивает Джули.

— Сидни нужна теплая одежда.

— Вы свалились за борт?

— Не совсем.

Сидни думает, что это, пожалуй, лучший душ за всю ее жизнь. Она бесконечно долго стоит под струей горячей воды, прогревая насквозь промерзшее тело. Постепенно почти обжигающая вода, бегущая ей на затылок, оказывает свое волшебное действие и плечи расслабляются. Сидни находит пластиковую бутылку с остатками шампуня и моет волосы. Еще раньше она слышит, как Джули открывает дверь и кладет на раковину стопку одежды.

— Моя одежда будет тебе велика, — закрывая дверь, сообщает девушка.

— Она классная, — возражает Сидни.

— Полотенца тоже здесь.

Сидни кажется, что она только что вернулась из долгого плавания, что она участвовала в гонке и выиграла. Ей бы сейчас не помешала тарелка горячего супа.

Она находит на полочке почти пустой аптечки резинку и завязывает узлом волосы. Затем одевается в одежду Джули — темно-синий велюровый спортивный костюм. Он как минимум на два размера больше, чем нужно, но Сидни нравится, что он такой просторный. Она чувствует себя, как в детстве после ванны — чисто вымытой и завернутой в теплое большое полотенце. Ей приходится вытереть пар с зеркала, чтобы рассмотреть свое розовое от горячей воды лицо. Быть может, она последний человек, который пользуется этим душем. Быть может, новые владельцы сочтут за лучшее переоборудовать дом или, хуже того, снести его и возвести на его месте новое строение. Она с теплым чувством рассматривает ванную, которой когда-то пользовалась вместе с гостями и священником. Унитаз с ручкой, которую необходимо покачать, чтобы полностью слить воду, слегка заржавевший хромированный полотенцесушитель, аптечка с металлическими полками, два круглых светильника, напоминающих фонарики, по обеим сторонам зеркала. Когда Сидни открывает дверь в коридор, пар выходит вместе с ней.

Бен ждет внизу.

— Можно угостить тебя пивом, которым ты не позволила угостить себя три года назад? — спрашивает он.

Сидни смеется.

Сидни, Джули и Бен располагаются в поменявшей свои очертания гостиной. На кухне миссис Эдвардс готовит обед. Сидни слышит запах свиных отбивных.

Сегодня утром Бен сказал: «Это очень тяжело — вывезти из дома целую жизнь». Ее вывозят в черных мешках для мусора и коробках, думает Сидни, изучая некогда знакомую комнату. Ее вывозят на склад Армии спасения и на свалку. Ее вывозят в новые стены и комнаты, возможно, в кондоминиум в Бостоне или квартиру в Монреале. Быть может, одна из картин или что-нибудь из мебели отправится на яхте в маленький желто-коричневый коттедж на острове Фредерика? А что станет с белыми диванами? Или с длинным обеденным столом, вокруг которого так часто собиралась семья? Расстанется ли миссис Эдвардс с найденными на блошином рынке реликвиями?

— После обеда я закончу мыть окна, — обращается Бен к Джули, — хотя не вижу в этом смысла. К четвергу они опять покроются солью.

— Я почти закончила со своей комнатой.

— А потом я возьмусь за подвал, — продолжает он.

— Удачи, — улыбается Джули. — Я ненавижу подвалы, — объясняет она Сидни, — и почти никогда туда не спускаюсь.

Сидни хотела бы помочь, но если она предложит свою помощь, это будет означать, что, возможно, она останется на ночь. Но ей неприятно сидеть без дела. Ей кажется, что время, которое она когда-то провела в доме, обязывает ее приложить усилия по его демонтированию.

Сидни помоет посуду. Это самое меньшее, что она может сделать.

Бен надел черный свитер поверх белой футболки. Его лицо раскраснелось, черты загрубели. Он пальцами зачесал волосы за уши. Быть может, он забыл расческу? Он одет в шорты цвета хаки, которые мог найти в одном из ящиков в «спальне мальчиков». Сидни хочется посмотреть, вынесли ли вещи из ее бывшей комнаты или зеленовато-синяя ваза по-прежнему на месте. Кому она могла бы пригодиться? Быть может, она уже в одном из мешков с надписью «Благотворительность»?

— Сидни собирается приехать в Монреаль на мою выставку, — хвастается Бену Джули. Бен уже осушил одну банку и подумывает о том, чтобы встать за второй. Если он предложит вторую банку и ей, она примет это предложение. До возвращения в Бостон еще несколько часов. Она сегодня не утонула, теперь ей море по колено.

— Хорошо, — говорит он. — Это когда?

— В январе, — отвечает Джули.

— Я тоже приеду, — говорит Бен. Сидни замечает, что он старается на нее не смотреть.

— Правда? — радуется Джули. — Элен говорит, что там будет вечеринка.

Обед состоит из свиных отбивных, риса из коробки и салата с консервированным соусом. Сидни этот обед напоминает их еду в Трое — простую и безвкусную. Отбивные так зажарены, что Сидни с трудом разрезает их зазубренным ножом. Все четверо едят на кухне, подложив под тарелки пластиковые салфетки. Сидни не может отделаться от странного ощущения, что они обычная семья, ужинающая в конце обычного рабочего дня. Мать, сын, дочь. Какова теперь роль Сидни? Старый друг семьи? Дальний друг семьи? Бывшая гувернантка, чуть было не выскочившая за младшего сына?

Миссис Эдвардс жует медленно, как будто у нее совсем нет аппетита. Наверное, ей теперь вся ее жизнь кажется такой же безвкусной. Сидни вспоминает похожие ощущения после смерти Дэниела и после того, как Джефф бросил ее в день свадьбы. Ей тогда казалось, что мир утратил свои краски или она утратила способность их воспринимать. Ей хотелось бы поделиться этой мыслью с миссис Эдвардс, но она хорошо представляет себе ее холодный взгляд в ответ на подобные откровения. Ее лицо покрыто пятнами. Оно покраснело от горя.

Напротив сидит Джули. Она выглядит подавленной. Возможно, это ее последний обед в этом доме. Она еще не сказала, когда возвращается в Монреаль. Должно быть, она тяжело пережила смерть мистера Эдвардса. Она еще такая юная, а уже потеряла отца. Наверное, мистер Эдвардс переживал не меньше. Оставлять своего определенно самого любимого ребенка в таком нежном возрасте… Легче ли ему было оттого, что у Джули есть Элен? Посещают ли такие мысли умирающих? Или они все больше и больше уходят в себя, готовясь к переходу в другую вселенную?

Бен быстро разделывается со своей порцией. Сидни обращает внимание на то, что он пьет третью бутылку пива, причем уже уверенно ее приканчивает.

Этот мужчина потерял отца и брата, его мать целиком ушла в свое горе, а сестра живет в другой стране. Бен отодвигается от стола и разворачивается. Теперь его взгляд устремлен в гостиную. Он опирается локтем на кухонный стол.

Сидни еще раз обводит взглядом сидящих за столом. Миссис Эдвардс продолжает возиться со своей отбивной, Джули допивает пиво, Бен устало делает большой глоток. «Это похоже на то, — думает Сидни, — как если бы семья попала на быстрину. Их уносит в море, и каждый из них борется с течением, плывя параллельно берегу».

Домыв посуду, Сидни принимается за плиту. Она протирает ее поверхность, снимает горелки и замачивает их в раковине, выковыривает остатки пищи, застрявшие в щели между плитой и гранитной стойкой. Сидни открывает дверцу духовки и раздумывает над тем, чтобы заняться и ею. Однако для этого ей понадобится чистящее средство для духовок. Если она спросит у Бена или Джули, где оно находится, они наверняка ответят: «Не делай этого, это слишком грязная работа». Миссис Эдвардс может и вовсе ей не ответить.

Вместо духовки Сидни решает вымыть холодильник. Она вытирает его изнутри, моет полочки и емкости в теплой воде. Выбрасывает продукты, которые не вызывают сомнений в своей несъедобности: сетку с гнилым луком, размякшие листья салата, оливковую пасту, покрытую бушующим слоем зеленой растительности. То, что хотя бы относительно пригодно к употреблению, Сидни кладет обратно. Миссис Эдвардс может решить, что она переступила границы дозволенного, вторгшись в холодильник.

Морозилка набита неопределенного вида заснеженными свертками, упакованными в пластик. Сидни закрывает дверцу.

Отмыв, насколько это было возможно, холодильник, Сидни принимается за шкафы. Определенно не ее территория, но, несмотря на приближающееся время отъезда в Бостон, она не может бросить работу раньше остальных. Быть может, в конце вечера они отметят отъезд фруктовым пирогом, который Сидни уже давно заметила в коробке для пирожных.

Она выгружает содержимое первого шкафчика. Запасные тарелки вроде тех, из которых обычно едят хлопья, бирюзовые миски, которые могут быть только подарком, маленькие стаканы для сока, украшенные ярко-красными вишнями, пластиковые тарелки на тот случай, если не захочется носить на веранду настоящие. Ни разу за все время, проведенное Сидни в доме, ни один человек не воспользовался пластиковой тарелкой.

Миссис Эдвардс, не говоря ни слова, проходит через кухню. Сидни немного удивляет то, что хозяйка дома не останавливается хотя бы для того, чтобы посмотреть, что она делает. Миссис Эдвардс еще дважды бесшумно проскальзывает мимо, пока Сидни, стоя на коленях на стойке, тянется мочалкой в потайные уголки шкафа. Похоже на то, что она просто разучилась разговаривать.

Когда миссис Эдвардс заходит на кухню в четвертый раз, Сидни спрыгивает со стойки. Миссис Эдвардс вздыхает и поднимается по лестнице на второй этаж. Сидни прислушивается к шагам над головой. Миссис Эдвардс направляется в свою комнату.

Сидни слышит, как Бен передвигает в подвале какие-то тяжелые предметы. Возможно, Джули уже легла спать. Сидни садится к столу со стаканом воды из крана. Ее присутствие здесь совершенно излишне и только вызывает подозрения. Ей пора ехать. Интересно, куда она поставила портфель с ключом, ранее извлеченным из кармана? Ее одежда, наверное, уже высохла. Через минуту она быстро оденется, найдет Бена и попросит отвезти ее к оставленной на стоянке машине. После этого направится на юг.

Но прежде ей предстоит сделать еще кое-что.

Сидни входит в свою бывшую комнату и закрывает дверь. С кроватей снято белье, на комоде и тумбочке непривычно пусто. Даже ночника уже нет. Сидни садится на голый матрац и ждет, пока глаза привыкнут к окружающему полумраку.

Она не видит ни зеленовато-синей вазы с пером на подоконнике, ни красного эмалированного стула у стены. Кто спал здесь с тех пор, как она ушла два года назад? Когда эту комнату начали готовить к отъезду? Сидни вспоминает, как Джефф стоял у окна, а она думала, что он, быть может, плачет.

Она знает, что несмотря на мучительное расставание с Эндрю, у нее тогда не было другого выхода. Смерть Дэниела явилась результатом жестокости и своенравия судьбы. Но действия Джеффа, наверное, всегда будут вызывать у нее недоумение. Являлись ли они проявлением темной стороны его натуры, свидетельствующим о роковом нарциссизме и редкостном отсутствии эмпатии? Быть может, он сделал это из спортивного интереса, из азарта? Или Джефф ничего не мог с собой поделать, угодив в поток соперничества, увлекший его за собой прежде, чем он успел выбраться на берег? Понятно, что Джефф эгоистичен и себялюбив, а также настроен на бескомпромиссную конкурентную борьбу вопреки даже своим собственным интересам. Но делает ли это его злым человеком? Или всего лишь указывает на вполне объяснимые изъяны?

«Мое поведение было импульсивным, — сказал ей Джефф в ночь, когда исчезла Джули. — Пожалуй, даже легкомысленным».

Сидни встает и еще раз осматривается вокруг, пытаясь припомнить, что было до того, как в ее жизни появились Джефф, и Бен, и мистер Эдвардс, и Джули. Передней всплывает только какой-то неясный, почти неосязаемый силуэт: молодая женщина двадцати девяти лет, живущая сегодняшним днем, замершая между жизнью, от которой она пытается убежать, и жизнью, о которой она еще не имеет ни малейшего представления. Силуэт тает прямо у нее на глазах. Комната погружается в темноту, и Сидни закрывает за собой дверь.

Обернувшись, она видит миссис Эдвардс. У нее в руках картонная коробка.

— Ты заблудилась? — спрашивает миссис Эдвардс.

«Интересный вопрос», — думает Сидни.

— Марк хотел, чтобы я передала тебе вот это, — произносит женщина. Она протягивает руки, что подразумевает, что Сидни должна забрать у нее коробку. Сидни удивляет вес коробки. Сверху черным маркером написано: «Эта коробка для Сидни Скляр».

— Я собиралась отослать ее тебе, — продолжает миссис Эдвардс, — но поскольку ты здесь… — Она опять умолкает. — Незадолго до смерти, пока у него еще были силы, Марк кое-что упаковал и подписал, что и кому должно достаться. Я не знаю, что здесь, — добавляет она тоном, который подразумевает: «И знать не хочу».

— Спасибо, — говорит Сидни женщине, которая продолжает зачесывать назад скудные остатки своих волос.

— Полагаю, ты скоро уедешь, — говорит миссис Эдвардс.

— Да. Я уже собираюсь.

— Что ж… — Похоже, миссис Эдвардс не знает, что еще сказать. Она неловко взмахивает рукой. — Счастливого пути! — добавляет она, прощаясь со знакомой, которая собралась в дальние страны.

Сидни идет в столовую, где почти нет света, зато и меньше вероятность того, что кто-то на нее набредет. Собравшись с духом, она открывает коробку.

Внутри Сидни видит десятки плотных конвертов из желтоватой бумаги. Они поставлены вертикально, и на одном Сидни видит имя Бичер. Она сразу же понимает, что в этой коробке. Мистер Эдвардс подарил ей историю дома.

Она закрывает коробку, как будто защищая содержимое. Зная, что скоро умрет, мистер Эдвардс сложил сюда всю свою картотеку, а затем надписал ее имя. Осознавать это невыносимо. Неужели он понимал, что его жена продаст дом? Неужели допускал, что новый владелец может его снести, уничтожив историю? Неужели он считал Сидни самым надежным из всех возможных доверенных лиц?

Она плачет, пока не изливает из себя все: тоску по семейному теплу, горе по мистеру Эдвардсу, гнев на Джеффа. Она плачет, пока не начинает икать. Икоту сменяет головная боль.

Сидни берет свою одежду и, не сходя с места, переодевается. Она аккуратно складывает темно-синий велюровый костюм. В окно Сидни видит сидящего на веранде Бена. С коробкой под мышкой она открывает входную дверь.

— Привет, — говорит он. — А я думал, куда ты подевалась?

— Я уже уезжаю. Ты не мог бы подвезти меня до машины?

— Что это? — спрашивает он, показывая на коробку.

— Это… — Сидни открывает рот, но не может ответить. Бен тоже тактично молчит. Наверное, он видит, что она чем-то расстроена.

— Посиди со мной минутку, — просит он.

Сидни ставит коробку на тиковый стул и присоединяется к сидящему на верхней ступеньке Бену. Вечер такой теплый, как будто они находятся в тропиках, а не в Нью-Хэмпшире в середине сентября, о чем Сидни приходится постоянно себе напоминать.

— Одежда высохла? — спрашивает он.

— Немного сырая.

— Хочешь пива?

— Мне два часа вести машину.

— Кофе?

— Нет, спасибо, я ничего не хочу.

На самом деле ей хочется прилечь. Хочется найти какой-нибудь предлог, чтобы переночевать сегодня в доме и ускользнуть завтра рано утром. Но она этого не сделает.

— Сегодня пахнет морем, — говорит Сидни.

— Восточный ветер.

— Приятно, — вздыхает она. — Чем ты собираешься заниматься?

— Пока тепло, буду обустраивать коттедж. Там есть камин, но дом не утеплен. Потом я вернусь в город, буду приезжать сюда, когда будет позволять погода. К ноябрю здесь уже станет совершенно невозможно жить. Вот тогда я и задумаюсь о том, что делать дальше.

Беззаботное заявление, в котором слышится бравада. Однако, зная Бена, Сидни полагает, что у него припасена идея-другая. Она сомневается, что Бен полностью отрезал себе пути к отступлению. Должен же он как-то зарабатывать себе на жизнь!

— Ты приедешь на выставку Джули? — спрашивает он.

— Однозначно.

Чайка дерзко усаживается на тротуар перед ними. Как будто встретив отпор, она отворачивается и смотрит в сторону.

— Я тебе никогда не нравился, — неожиданно говорит Бен. — С самого начала я чувствовал какое-то неприятие с твоей стороны. Я никогда не понимал почему.

Сидни потрясена смелостью его заявления. Она чувствует, что заливается краской. Что ему ответить? Разве он не помнит?

— Бен, — произносит она. Лучше бы он этого не говорил. Сегодня был очень грустный день, но между ними не чувствовалось обычного напряжения.

— Я что-то не так сделал? — настаивает он. — Я так и знал.

— Дело в том…

— Причина во мне? Просто я тебе неприятен?

— Мне бы не хотелось об этом говорить.

— Значит, я действительно что-то не так сделал.

— Ах, Бен, — вздыхает Сидни, — это случилось в тот вечер.

Бен щурит глаза и хмурится.

— Какой вечер?

— Когда мы пошли кататься на волнах.

В свете, проникающем через окно гостиной, Сидни видит, что он пытается вспомнить. Она ищет на его лице признаки притворства. Он трясет головой, продолжая смотреть на нее. Он смотрит ей прямо в глаза, как будто надеется прочитать в них ответ.

— Извини, — говорит Бен. — В тот вечер, когда мы пошли кататься на волнах?

— Да.

— Я сказал тебе какую-нибудь грубость? Если так…

— Нет.

Похоже, он искренне недоумевает. «Может быть, он действительно не знает? — думает Сидни. — Может быть, он не притворяется?»

— Рука, — подсказывает она.

Бен вопросительно наклоняет голову.

— В воде?

Она так смущена, что ничего не может толком объяснить. Надо с этим покончить.

— Ты подплыл под меня и дотронулся, — быстро произносит Сидни.

Бен изучающе смотрит на нее.

— Клянусь богом, Сидни, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Это был не ты? — Сидни наклоняется к нему. — Бен, серьезно, послушай меня. Ты провел рукой по моему телу, когда мы были в тот вечер в воде, или ты этого не делал? — Она старается задать вопрос деловым тоном, убрав из него обвинение.

— Я не понимал, почему ты так холодна со мной, — говорит Бен. — Это все началось в тот вечер, не так ли?

— Это был не ты? — опять спрашивает она.

— Давай разберемся, — говорит он. — Кто-то… какой-то человек… приставал к тебе в воде?

Сидни кивает. Она ждет.

Бен упирается руками в колени и встает. Он глубоко вдыхает и длинно выдыхает. Бесконечно долго смотрит на океан. Косится вниз на Сидни.

— Сукин сын, — говорит он.

Сидни наклоняет голову и закрывает глаза. Веранда раскачивается под ней, как будто произошел тектонический сдвиг геологических пластов. Сидни прокручивает в памяти тот вечер, три года назад, пытаясь вспомнить все до мелочей. Она помнит, как вода тисками сжала ее щиколотки. Простые задачи казались невозможными, как будто Сидни училась ходить после долгой болезни. Она вспоминает белые барашки волн, нежелание первой выходить из воды. Рев воды в ушах, кромешная тьма. Она была совершенно беспомощна. Прилив был живым существом. Она едва держалась на ногах. Выползла на берег. Вернулась в океан. И все это время Бен был рядом с ней, разве не так?

Сидни почувствовала рядом с собой чье-то присутствие. Плоть скользнула вдоль ее тела, трогая, ощупывая ее. Сидни пытается вырваться, но прилив ее не отпускает. У нее полный рот воды.

Что-то скользкое ползет по ее груди, животу, лобку и бедру.

Мимолетное и все же умышленное прикосновение.

Трудное в исполнении, а значит, преднамеренное.

Бен, черная тень в темноте, заявляет о своем присутствии. Но Джефф? Где был Джефф?

Бен окликнул брата, но ответа не получил. Подождал немного и опять позвал Джеффа. Сколько он ждал? Ответ на этот вопрос теперь кажется ей жизненно важным. Минуту? Две минуты? Только полминуты? Было ли у Джеффа время отплыть и отозваться издалека?

Бен, чьи прикосновения всегда казались Сидни омерзительными, с того самого вечера вызывал у нее только недоумение. И всегда видел ее насквозь.

— Бен, — говорит она, поднимая голову.

Но он уже стоит на краю настила и смотрит вниз, на воду. Застывший в небе бледный диск луны освещает его неподвижную фигуру.

— Бен, — опять окликает Сидни, но прибой заглушает ее голос. Он ее не слышит. Она смотрит, как он бежит вниз по лестнице, на пляж.

Пленка начинает стремительно отматываться назад. Сидни видит, как Бен пьет сок из коробки. Она тогда сочла это демонстрацией его неотесанности. Но, возможно, это было всего-навсего пережитком подростковой необузданности? А когда он предложил ей пива на той, первой, вечеринке… это было проявлением вовсе не хищных намерений, а дружелюбия хозяина в отношении гостьи? Его нежелание разговаривать в баре — не скрытность разгневанного человека, а предостережение? Отказ посещать семейные мероприятия объяснялся не злостью и чувством превосходства, как предполагала Сидни, а стремлением отойти в сторону?

Она внезапно вспоминает о том, как Джефф провел пальцем по ее бедру. О призраке в воде, заявившем о своих правах на нее…

Некоторое время Сидни сидит на ступеньках, ожидая возвращения Бена. Возможно, он решил прогуляться, дать выход гневу. Но скорее всего он просто не хочет иметь с ней ничего общего.

Выгнув шею, она смотрит на дом и замечает на стуле коробку. Новые владельцы въедут сюда через три, быть может, четыре дня. Они не будут иметь ни малейшего представления о том, кто и как жил здесь до них. Они не узнают ни о семье Эдвардсов, ни о Бичерах, ни о Ричмондсах. Не узнают о рождениях и смертях, о сдержанных или нарушенных обещаниях. О страхе, ужасе, радости, любви… Эта простая мысль вызывает у Сидни тревогу. Как это возможно, чтобы годы семейной жизни стирались за несколько минут, прошедших с момента выезда одних владельцев до того, как в дом войдут другие люди? Сидни кажется, что в доме должно существовать нечто вроде маленького журнала, передаваемого владельцами друг другу. В журнале могут появиться записи вроде: «В этот день мы крупно поссорились, но помирились еще до того, как лечь спать». Или: «Сегодня должно было состояться венчание, но жених на него не явился». Или: «Отец тихо скончался в гостиной. Все плачут».

Если новые владельцы решат снести старый дом, чтобы расчистить место для нового, приедет бульдозер и сравняет с землей розарий мистера Эдвардса. Все эти бутоны, сорта роз, забота исчезнут в одно мгновение. Неглубокие ниши на втором этаже обрушатся. Высокие окна разобьются вдребезги. Веранда разлетится на мелкие обломки. Все это может произойти уже через несколько дней. Если через две недели Сидни вернется туда, где она любила Джеффа, и Джули, и мистера Эдвардса, она не застанет ничего, кроме ровной грунтовой площадки. Или они успеют вырыть новый фундамент?

— Сидни?

Она оборачивается и видит у подножия лестницы Бена. Его ноги облеплены песком.

— Бен, — тут же говорит она. — Прости.

Он поднимает руку, чтобы остановить ее.

— Когда я думаю обо всем этом…

— Не надо.

— Нас обвели вокруг пальца, — произносит она. — Обоих.

Бен кивает. Сидни чувствует, что он не хочет говорить о прошлом, что он, быть может, никогда больше не заговорит о том, что сделал или чего не сделал его брат, о том, как он поступил по отношению к ним обоим.

— Ты в порядке? — спрашивает Сидни.

Бен пожимает плечами.

— А ты?

Она наклоняет голову, как будто желая сказать: «Возможно».

Между ними повисает долгое молчание.

— Итак? — говорит он.

— Итак, — говорит она.

Бен кладет руки на бедра и кивает в сторону океана.

— Как ты на это смотришь?

Сидни широко открывает глаза.

— Как я смотрю на что?

— Еще разок?

Не может быть, чтобы Бен имел в виду то, что она думает…

— Я только что ходил попробовать воду, — поясняет он. — Она теплая.

— Я не… — пытается протестовать Сидни. — У меня нет купальника.

Бен опять пожимает плечами.

Сидни смотрит в сторону пляжа. Кромка воды едва различима в темноте.

— Я подойду с тобой к воде, — соглашается она. — Но не больше.

Бен не ждет, когда она передумает, и шагает прочь по деревянному настилу. К тому моменту как Сидни начинает спускаться, он уже на пляже. Она оставляет туфли на нижней ступеньке. Пальцы ног зарываются в прохладный песок. Несмотря на бархатный воздух, вода, должно быть, ледяная.

Сидни обхватывает плечи руками и бежит к океану. Один раз она оборачивается и смотрит на дом. Некоторые окна освещены, в других темно. Она мимоходом думает о монахинях и матерях, мужчинах, любивших своих сыновей, и мужчинах, которые здесь умерли. Когда она находит Бена, он черным силуэтом вырисовывается на фоне океана. Он поднимает руки, стаскивая через голову рубашку, расстегивает ремень шортов.

Сидни останавливается, не желая вторгаться в пространство его наготы. Ей теперь придется подождать на пляже, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Бен переступает через буруны и исчезает в подошедшей к берегу гигантской волне.

Он встает, вытирая лицо и отплевываясь.

— Залезай! — кричит он. — Вода теплее, чем в ванне.

— Нет! — отвечает Сидни.

— В чем дело? Разве ты мне не доверяешь?

— Доверять тебе? — смеется она.

Бен поворачивается и ловко ныряет в набегающую волну.

Сидни складывает свои вещи в стопку. Поднимает руки. Теплый воздух ласкает ее кожу. Она бежит к океану, развивая огромную скорость.

Примечания

1

Престижные американские колледжи. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Университет Брандайза — первое в Америке высшее учебное заведение, существующее на средства евреев и принимающее учащихся независимо от религиозной принадлежности.

3

Массачусетский технологический институт.

4

Густая похлебка из рыбы или моллюсков со свининой, сухарями и овощами.

5

Кальмары

6

Престижное учебное заведение в Новой Англии.

7

У нас также известны как чайные.

8

Популярный в США сорт светлого пива.

9

Район Бостона, расположенный в южной части города.

10

Один из самых знаменитых в мире фонарей. Фонари МЭГ-лайт (MAG-lite) вы встречаете каждый раз, когда смотрите остросюжетный американский фильм. Их используют полицейские, охранники, спасатели, врачи и пожарные всего мира.

11

Колледж в Трое.

12

Старейший стадион Американской бейсбольной лиги, открывшийся в 1912 году в Фэнвей-парке в Бостоне.

13

Популярная в Америке минеральная вода. (Примеч. ред.)

14

Прибор для обнаружения косяка рыбы и оценки его размеров.

15

Очень широкие женские брюки.

16

День труда — национальный праздник в США, отмечается в первый понедельник сентября.

17

Здесь: лицо, собирающее пожертвования для какой-либо благотворительной, политической или другой общественной организации.

18

Жевательный мармелад.

19

Мидии с картофелем фри.

20

Французские сигареты без фильтра из крепкого черного табака.

21

Полностью поговорка звучит так: «Когда ты в Риме, делай, как римляне».

22

Река в Бостоне

23

Комедия, снятая в 1999 году.

24

Хэпплуайт, Джордж — английский столяр, дизайнер мебели, сторонник неоклассического стиля.

25

Район Парижа — «гнездо аристократии», застроенное особняками — XVIII веков.

26

Легкая жатая ткань в полоску.

27

Ежедневная марксистская газета в США.

28

Литературно-публицистический еженедельник.

29

От французского trompe Voeil. Техника оптической иллюзии.

30

Художники-реалисты, писавшие иллюзионистические натюрморты: Уильям Майкл Харнетт (1848–1892), Джон Фридерик Пето (1854–1907).

31

Эдвард Эверетт Хейл (1822–1909) — американский писатель-фантаст (Примеч. ред.)

32

Джон Гринлиф Уиттиер (1807–1892) — американский поэт (Примеч. ред.)

33

Традиционное американское угощение, которое готовится у костра из крекеров, шоколадных плиток и растопленной над огнем пастилы.

34

Итальянское игристое вино. (Примеч. ред.)

35

Имеется в виду наводнение в Новом Орлеане в 2005 году, вызванное Ураганом Катрин.

36

Чистящее средство.

Content

Анита Шрив
Прикосновение

2002

2003

2005

Примечания