Наталья Миронова

Возраст Суламифи

Моей тете Мере

Глава 1

Танго с метанолом

Валерий Климов велел секретарше соединить его с бюро переводов. Секретарша Светочка долго хлопала обильно накрашенными ресницами, соображая, как именно это сделать.

– У вас есть телефонная книжка, – мягко подсказал Климов, хотя ему хотелось ее удушить. – Найдите номер и наберите. Кстати, он есть и в памяти телефона.

Светочка еще немного пошелестела ресницами и отправилась выполнять поручение. «Уволю к чертовой матери», – с бессильной злобой подумал Климов, прекрасно зная, что не уволит. Кой черт его дернул связаться с этой куклой? Светочка твердо выучила только одну секретарскую обязанность, причем возложила ее на себя самостоятельно, Климов ей не поручал: украшать собой приемную шефа. Она охотно взялась бы украсить собой и его постель, но на это шеф не повелся. Все остальное Светочка считала придирками и притеснениями.

Но Климов знал, что у Светочки на руках больная мать-пенсионерка, а больше у них никого нет, потому и терпел. Сам виноват: нечего было брать на работу декоративную секретаршу, а уж взял – так терпи.

Вот у Никиты Скалона, хозяина «РосИнтела», с завистью вспоминал Климов, секретарша – это да. Скала, кремень! Тоже, между прочим, Светлана, только никому в голову не пришло бы назвать ее Светочкой или предложить ей шоколадку. Светлана Андреевна, будьте любезны! Лет сорока пяти, не меньше, в строгом, но немыслимо модном костюме, с немыслимо модной стрижкой. Не красавица, но похожа на этакую породистую лошадь, так что, можно считать, красавица.

Климов понаблюдал за ней, пока сидел в приемной, а в приемной он сидел потому, что время рассчитал с запасом и приехал немного раньше назначенного. Пришлось ждать. Но он ничуть не жалел и не считал это время потерянным. Он получил возможность посмотреть, как работает Светлана Андреевна. Если бы деловитость измеряли в рентгенах или бэрах, самый мощный счетчик Гейгера спекся бы в минуту от одного ее присутствия. Но у Никиты Скалона и фирма мощная, не Климову чета, хотя Климову тоже грех жаловаться. Только секретарша подкачала.

Ему оставалось лишь завидовать и терпеть Светочку. А что делать? Больная мать на руках. Он понимал, что это значит.

– Там занято, – объявила Светочка, вновь появившись на пороге и всем своим видом давая понять, что для нее вопрос исчерпан.

– Наберите еще раз, – подсказал Климов, а сам подумал с тоской: «Хоть бы она замуж вышла, что ли?»

Сам-то он был уже женат и не мог оказать Светочке эту галантную услугу. Да и не захотел бы, даже если бы мог. Вот вспомнил о жене и поморщился, как от зубной боли. Сам виноват. Терпи теперь. И жену, и секретаршу.

В этот день ему не хотелось раздражаться, не хотелось ни на кого сердиться и думать о неприятном, хотя только что в офис заглянул Влад Саранцев, а уж Влад Саранцев умел портить ему настроение как никто другой. Но на этот раз именно Влад принес радостную весть: из Норвегии приезжает представитель фирмы на переговоры о метаноле.

Вообще-то Климову не нравилось, что Влад проявляет повышенный интерес к проекту, но пришлось признать, что в данном конкретном случае Саранцев и вправду ему помог. Сыскал клиента. И даже обычных комиссионных не потребовал.

«Мы еще поглядим, что за клиент, – мысленно одернул себя Климов. – Странно, очень странно, что он не стребовал комиссионные. Будем держать ухо востро».

Но ему так хотелось радоваться! Он был хозяином внедренческой фирмы. По российским меркам его бизнес можно было назвать средним, даже на грани малого, по-старинному он считался бы купцом второй гильдии, но этот бизнес вполне процветал, тьфу-тьфу-тьфу. Только об одном Климов искренне сожалел: до сих пор приходилось внедрять западные изобретения у нас. Движение шло исключительно в одну сторону. И вот – в кои веки раз! – выпал случай внедрить что-то наше у них.

Светочка пошла на вторую попытку и получила зачет.

– Бюро на проводе, – послышался в интеркоме ее голосок.

Строго говоря, позаботиться о переводчике могла бы сама Светочка: это была ее прямая обязанность. Но Климов уже не раз нарывался на ее полную неспособность что-либо сделать толком и предпочел не рисковать. Он и гостиницу норвежцу сам бронировал, и сейчас сам взял трубку и договорился, чтобы прислали переводчика во вторник к одиннадцати.

По наводке Влада Саранцева он давно сотрудничал с этим агентством (Светочка предпочитала говорить и, главное, писать «бюро»: в слове «агентство» было слишком много букв), и оно его никогда не подводило, но Климов все-таки трижды повторил, что переводчик нужен в следующий вторник к одиннадцати. У него в офисе.

Его заверили, что будет. Он попросил дать переводчику заранее составленный проект соглашения вместе с техническим описанием процесса, чтоб подготовился по терминологии и не «плавал» на переговорах. Такое тоже уже бывало. Присылают гида, способного провести «гостей столицы» по Москве и поговорить на общие темы, а тут конкретика, да притом техническая. Не говоря уж о юридической.

Но ему сказали, что пришлют того же самого человека, который переводил техническое описание. Ладно, подумал Климов, если норвежцы на это техописание клюнули, значит, переведено толково.

* * *

Климов заложил руки за голову и откинулся в кресле. Надо было заняться текущей работой, ее никто не отменял, но он позволил себе минутку на передых. Всякий раз, как ему хотелось уволить Светочку, вспоминалась мать. Не ее, его мать. Маруся Климова, как он иронически ее называл именно потому, что она не имела ничего общего с роковой героиней песни «Мурка». Вот разве что имя. Ее и вправду звали Марией. Только она не была ни блатной марухой, ни красноперой опершей, внедренной в банду. И разных там колец-браслетов, а также шляпок и жакетов ей никто не покупал. Она была обыкновенной Мариванной, толстой и некрасивой.

Мариванна Климова работала технологом на Останкинском молочном комбинате. При советской власти, которую Климов в детстве и отрочестве еще застал, у комбината была большая «социалка», и ради сына мать сполна пользовалась этими возможностями: ведомственная поликлиника, детский сад, пионерлагерь, билеты на елку, спортивная секция…

А вот на себя ей вечно времени не хватало. Работа, хозяйство – все на ней. Потом Советского Союза не стало, и комбинат, чтобы выжить, первым долгом избавился от «социалки». Не стало ведомственной поликлиники и прочего. Климову все это было уже не нужно, он был здоровым бугаем, в институт успел поступить. А вот матери… Ей не помешала бы и поликлиника, и профилакторий, и санаторий, но о чем говорить, когда все кануло? В начале 90-х комбинат еле выживал, «площадя и мощностя» были либо проданы, либо сданы в аренду коммерческим структурам.

Отца Климов не помнил, тот ушел из дому, когда Валерий был еще маленьким. Время от времени от него приходили смешные почтовые переводы: то на двенадцать рублей с копейками, то на шесть… Это называлось «алименты». При советской власти были такие заработки. Мать считала, что настоящие заработки отец нарочно скрывает, вот и приходят по исполнительному листу эти жалкие рублики. Плакала и приговаривала:

– Вот паразит! Ну что, разве не паразит?

Но на почту ходила и деньги брала. Что ж, при советской власти и шесть рублей были деньги…

Климов не винил отца. Ему казалось, что он понимает, почему отец ушел. Он и сам с радостью бежал бы куда глаза глядят. Мать была сварливой, драчливой и неприятной на вид. Расплывшаяся, рыхлая, как она сама говорила, «сырая». Дома ходила в халате, который вечно оказывался ей короток, нижняя пуговица непременно отлетала, и сыну были видны колыхающиеся, как студень, ляжки, все в ямках и перетяжках.

Когда он вырос и начал зарабатывать, купил ей на вещевом рынке бархатный халат необъятных размеров, темно-синий с золотыми звездами. Красоты неземной. И на молнии, не надо с пуговицами возиться. Но бархат был синтетический – Климов же в этом не разбирался, откуда ему было знать? – и мать жаловалась, что ей в этом халате жарко.

– Ты меня в нем похоронишь, – сказала она сыну.

«Тьфу, дура!» – ответил сын, но не вслух, а то мог бы и затрещину схлопотать: мать была скора на руку.

Она приносила с комбината сметану – свежую, жирную, густую, прямо из совхоза. Ну понятно: что охраняем, то и имеем, как говорил Жванецкий. Накладывала эту сметану в тонкостенный неграненый стакан, втыкала ложку и демонстративно переворачивала стакан. Сметана не текла, ложка не падала.

Но… фокус-то красивый, только вот в детстве мать заставляла его эту сметану есть. А он не мог. Его рвало от жирной сметаны, а мать больно била по затылку, считая, что это он нарочно. Говорила, что магазинную сметану есть нельзя, там одни стабилизаторы. Носила совхозную сметану на продажу соседям, они охотно брали.

А Климов, когда чуточку подрос, отказался наотрез. Мать плакала из-за него, все думала, что это он ей назло. Пытка кончилась лишь после того, как врач в поликлинике разъяснил матери, что у мальчика гиполактазия – непереносимость лактозы. Ему можно есть некоторые кисломолочные продукты – сыр, творог, простоквашу, кефир, даже сметану, – но нельзя ничего жирного и нельзя свежего молока. Ничего такого, что вызывает в организме реакцию отторжения.

Мать осталась недовольна. Перестала мучить сына молоком, сметаной, сбитыми сливками, но, кажется, так до конца и не поверила даже врачу. Просто удивительно: на химика же училась!

– Как же так? – говорила она. – Все свеженькое, качественное, натуральное – и не есть?

И такой она была во всем. Дома наводила свирепый, как в хирургической палате, порядок и чистоту. Сыну шагу не давала ступить, так и ходила за ним с тряпкой. В дом вошел – переобуйся. Стоило Климову попытаться самому сварганить себе хотя бы яичницу, тут же кидалась подтирать что он там насорил или капнул. Да еще и поправляла на каждом шагу. «Ты неправильно взбалтываешь яйца». «Сковородку надо сперва нагреть». «Ты неправильно стираешь белье». «Ты неправильно держишь веник», – это если он сам пытался подмести.

– Ну если я все делаю неправильно, подметай сама, – терял терпение Климов.

– Да мне легче самой подмести, чем смотреть, как ты тут грязь разводишь! – огрызалась в ответ мать.

Был у них когда-то пылесос «Уралец», купленный еще до рождения Валерия, прослуживший верой и правдой двадцать лет. Всем хорош: верх плоский, на него еще чехол надевается, и пылесос превращается в табурет, на нем сидеть можно. В тесной квартире – самое то.

Но всему приходит конец, пришел конец и «Уральцу». Он стал захлебываться, от него запахло горелой резиной и маслом. Чинить нигде не брались. Больше таких пылесосов не выпускали, да и вообще мать объявила, что новый пылесос им не по карману, а новомодным иностранным она не доверяет. Перешли на веник, который Климов держал «неправильно».

Но это все так, житейские мелочи, можно перетерпеть. Хуже другое: мать хотела познакомить сына с «правильной», «нужной» девочкой. Например, с дочкой главного бухгалтера Останкинского комбината. Для нее это был предел мечтаний, вершина карьеры – женить сына на дочке бухгалтерши.

– У них и дача есть, и машина, и квартира хорошая, – втолковывала она уже шестнадцатилетнему Климову, а он смотрел на нее с тоской.

«Совсем задолбала». Так он думал, но вслух говорить побаивался.

Уже вовсю шла перестройка, разрешили индивидуальную трудовую деятельность, Климов видел много способов заработать и самому добиться всех этих атрибутов советского счастья – квартиры, машины, дачи, – не женясь на бухгалтерской дочке. Но втолковать что-либо матери не мог, она была уверена, что лучше его знает, как устроить его жизнь.

– Что ж ты свою не устроила? – зло бросил ей Климов в ходе одной такой перепалки. – Что ж от тебя отец ушел?

Мать не нашлась с ответом. Никогда ему не забыть, какое у нее сделалось лицо, как она стояла, глазами лупала, губами шевелила – и ни звука. Повернулась и ушла к себе в комнату. Дверь закрыла.

Они жили в «хрущобе». Двухкомнатная квартира, полученная, понятное дело, от комбината. Большая комната с тремя дверьми – в прихожую, на балкон и во вторую комнату, – и мебель-то расставить негде, простенков почти нет. И смежная маленькая комната, тесная, как спичечный коробок.

Климов просил мать отдать ему маленькую комнату. В большой все-таки воздуха больше, балкон, да и просторнее, а в маленькой ей с ее габаритами не повернуться. И в туалет она по ночам встает, из большой комнаты ближе, удобней. А так она его будит.

Но мать не согласилась.

– Ничего, вот меня не будет, останутся тебе обе комнаты, спи где хочешь.

Неужели он так часто ее обижал? Неужели она цеплялась за маленькую комнату, чтобы укрыться от него, захлопнуть дверь и ничего не видеть, не слышать? Климову казалось, что нет, кроме того случая, когда он попрекнул ее отцом, ничего такого вроде не было…

Ему тогда хотелось язык себе откусить. Он испугался, думал войти к ней, прощения попросить, но не решился. Так и смотрел весь вечер на эту закрытую дверь. Мать вышла только к ужину. Глаза вроде не заплаканы, но молчит. Поставила перед ним ужин на стол, сама села, поела – все молча.

– Мам, прости, – начал он.

– Сказанного не воротишь, – сухо оборвала его мать.

Только к утру немного отошла, стала с ним разговаривать, как будто ничего и не было, но Климов тот вечер на всю жизнь запомнил. Тогда-то он и купил ей бархатный халат. Отчасти чтоб ее задобрить. Он подрабатывал, разносил утреннюю почту. Вставал в пять утра, бежал на работу… В те годы все подписывались на газеты и журналы, он половину нес на спине в рюкзаке, а вторую волок в сумке на колесах.

Мать тоже вставала рано, чтобы на работу успеть. Они вместе уходили из дому, но Климов возвращался после почты, бросал рюкзак и сумку. Не в школу же с ними переться? Засмеют. Мать оставляла ему бутерброд, он хватал его и, жуя на ходу, бежал в школу.

Потом Климов окончил школу, поступил в институт… Это было уже в новой России. Однажды мать не пришла со смены домой. Он забеспокоился, позвонил на работу… Комбинат работал круглосуточно, но его долго футболили из одного кабинета в другой, наконец посоветовали позвонить на вахту. Климов позвонил. Вахтер подтвердил, что пришла и ушла, отработав смену, у него отмечено. Тогда Климов принялся обзванивать больницы.

Она нашлась. В больнице на другом конце города: «Скорая» увезла туда, где место было. Но к тому времени, как Климов разыскал ее, мать была уже мертва. Ей стало плохо в троллейбусе. Жили-то они на улице академика Королева, ездить на работу, на улицу Руставели, где стоял комбинат, матери было тяжело, с пересадками. Духота, давка… Вот сердце и не выдержало.

Климов поехал в больницу, поговорил с врачом. Оказалось, что у матери диабет. Ни Климов, ни сама мать этого не знали.

– Можно определить по габитусу. По внешнему виду, – пояснил врач, увидев, что Климов не понимает. – Она полная, рыхлая, ноздреватая кожа… Нет, конечно, это только специалист может догадаться…

– Она ж на молкомбинате работала! – ахнул Климов. – Там каждый месяц проверяют! Как же они не заметили?

– Хотите подать на них в суд? – скептически усмехнулся врач. – Там проверяют на вензаболевания и прочий контагиоз[1], диабет могли и проглядеть, тем более в начальной стадии. Он же не заразен.

– Доктор, а у меня нет диабета? – забеспокоился Климов.

– Можно сделать анализы, хотя по габитусу непохоже. Бывает генетическая предрасположенность, но это не приговор. Не злоупотребляйте сладким, жирным…

– На дух не переношу, – признался Климов.

– Вот и хорошо. Ешьте побольше овощей и фруктов, не ешьте жареного, не увлекайтесь пивом, занимайтесь спортом, и не будет у вас никакого диабета. Хотите сделать вскрытие?

Климов не сразу понял, что вскрытие предлагают делать не ему.

– Хотите знать, от чего она умерла? – перефразировал врач.

– Нет, не надо вскрытия, – сообразил Климов.

Он похоронил мать, всех его сбережений еле хватило. На комбинате в помощи отказали. Времена, дескать, не те, тут бы самим в живых остаться. Отказала, между прочим, та самая бухгалтерша, за чью дочку мать так усиленно его сватала. «Хорошо, что мать не слышит», – подумал он.

Ей было пятьдесят два года. Ему – девятнадцать.

Черт, и чего он о ней вспомнил? Не хотел же вспоминать! После смерти матери Климов стал фанатиком своего здоровья. Купил гантели, скакалку, боксерскую грушу, отжимался до седьмого пота. Ел только здоровую пищу. На анализы в поликлинику, правда, не бегал, времени не было.

Он окончил институт – не какой-нибудь, а Бауманку! – хотя и понимал, что по специальности работать не придется. Прибился к одному кооперативу, к другому… Они все разваливались. Тогда Климов придумал себе работу сам. Организовал курьерскую службу из одного человека. Вам надо куда-то съездить, бумагу отвезти, передать? Давайте я за вас съезжу.

И дело пошло.

Понаблюдав за конъюнктурой, Климов стал предлагать и другую услугу: стояние в очередях. Это было его ноу-хау. Работа, мягко говоря, непрестижная, но Климов и не собирался задерживаться на ней надолго. Ему не хотелось, в отличие от многих однокурсников, торговать китайской обувью. Или российским майонезом. Вот в этом, считал он, можно завязнуть на всю жизнь. А он мечтал подкопить денег и открыть свою фирму.

В госконторы – к нотариусам, в БТИ, в суды – стояли огромные очереди. Давайте я за вас постою. А вы приедете к своему часу и оплатите мое время, потраченное, оно же ваше сэкономленное. Он пристраивался в очереди с каким-нибудь детективом, время проходило незаметно. Пару раз его «кидали»: клиенты не приезжали вовремя, и все усилия Климова пропадали даром. Он даже не пытался требовать с них деньги: знал, что бесполезно. Такое бывало редко, и больше он ни за что не соглашался работать на ненадежного клиента, даже если сулили большие деньги. Все равно его работа приносила прибыль и желающих было хоть отбавляй. Налогов он, ясное дело, не платил.

Сменял двухкомнатную хрущевку на однокомнатную с доплатой. Ему помог один жук-риелтор, точно знавший, что пятиэтажки рано или поздно будут сносить. Скупал их впрок: хотел на этом нажиться. Пока не снесли, сдавал недвижимость приезжим. Климов пожалел, что ему самому этот Клондайк в голову не пришел. Прибиться на время к какой-нибудь подружке, а свою квартиру сдавать. Золотое дно!

Но дело было сделано, квартиру он обменял, на доплату плюс накопления за дежурство в очередях купил машину. Подержанную, но вполне приличную иномарку, даже не праворульную – «Форд»-универсал.

Купив машину, Климов занялся извозом. Людей возить, а тем более ловить клиента на улице не любил: хлопотно, рискованно, деньги маленькие. Он предпочитал небольшие грузы и действовал по прежней схеме. Вам надо что-то куда-то отвезти? Я отвезу. У него уже был солидный банк клиентов со времен курьерства, их он и обслуживал. Но однажды выиграл сто тысяч по трамвайному билету, именно подобрав случайных попутчиков.

Климов был в аэропорту, забирал с таможни небольшой груз. Колготки. Партия пробная, все уместилось в багажнике универсала. Но прямо на въезде с бокового пути на трассу его остановили трое: приезжий, встречающий и переводчик. Встречающий буквально распластался у него на радиаторе. Оказалось, у них «мерс» сломался. Климов удивился, он думал, «мерс» никогда не ломается, но – люди приличные! – согласился подвезти.

С ними был еще и четвертый – шофер, но его оставили сторожить сломанный «мерс», обещали прислать подмогу, как только до города доедут.

Климова заинтересовал разговор в салоне. Приезжий был итальянцем. Фирмач, поставлявший в Москву кондитерские изделия. Он жаловался, что приходится возить фурами через пять границ нежную выпечку, она от тряски опадает, теряет товарный вид… Климов слушал через переводчика.

– Я извиняюсь, – обернулся он к пассажирам, когда машина встала в пробке на въезде в город, – дело, конечно, не мое, но не проще ли купить рецепт и печь прямо на месте, чем возить через пять границ?

– Думаешь, ты один такой умный? – горько вздохнул встречающий. – У нас муки такой нет, чтоб на месте печь. Пшеницы такой нет.

Эта проблема была Климову понятна.

– Тогда возите муку, – предложил он. – Она не боится тряски.

– Cosa dice[2]? – заинтересовался итальянец.

Переводчик ему перевел.

– Дело не только в муке, – начал объяснять Климову итальянец через переводчика. – Дело и в воде тоже. У вас нет таких очистных сооружений, чтобы вода была мягче…

– Зато я знаю, кто может их сделать, – возразил Климов.

Итальянского предпринимателя так заинтересовало это заявление, что он предложил встретиться.

– А ты далеко пойдешь, – сказал Климову встречавший итальянца российский предприниматель.

Итальянец попросил еще до заселения в гостиницу провезти его по магазинам, где торговали его товаром. Климов согласился. Колготки никуда не денутся. Ему дважды повезло: именно в этот день на таможне все прошло неожиданно быстро, так что свободного времени было навалом.

Он провез итальянца с его спутниками по магазинам. Торты были красивые, но цены – запредельные. Сам он, следуя совету врача, сладкого не ел, но глядя на эти торты, просто не понимал, кто может такие деньги платить. Если б за реальную вещь – штаны там или ботинки, – он бы еще понял. Не стал бы спорить. Но торт? Принесешь его домой и съешь. Радости-то? Назавтра и воспоминаний не останется.

Пока они были в магазине, никто ни одного торта не купил, хотя продавщица на вопрос итальянца ответила, что они расходятся хорошо.

Потом Климов отвез итальянца в гостиницу, и они договорились о встрече. Встреча состоялась, и он свел российских партнеров итальянского кондитера с нужными людьми, способными изготовить водоочистители из металла нужной марки с нужными фильтрами по итальянским чертежам.

Это была колоссальная работа, и Климову поручили ее организовать. Он выполнил поручение и получил комиссионные не только от итальянских производителей (и выпечки, и водоочистных сооружений), но и от российских заводов, простаивавших без заказов. Так возникла его фирма по внедрению в России западных технологий.

С тех пор чем он только не занимался! Мокросолеными шкурами, европейским поддоном, шведской плиткой, финской черепицей… И каждый раз выяснялось, что у нас вода не та, глина не та, шкуры не те…

Особенно показательным стало строительство фабрики по пошиву дубленок в Йошкар-Оле. Опять в сотрудничестве с итальянцами, правда, уже не пекарями. Все равно Климов относился к итальянцам по-особенному: они принесли ему первую удачу. Но на этот раз, побывав на месте, итальянский специалист по дубленкам сказал:

– Даже если вы построите фабрику и будете шить строго по нашим лекалам, все равно продавать сможете только в страны третьего мира. В Европе никто вашу продукцию не купит.

– Почему?! – дружно возопили переговорщики с российской стороны.

Им очень хотелось выйти на европейский рынок. В 90-е годы все мечтали зарабатывать валюту. А кому нужны дубленки в странах третьего мира? Там и так тепло.

– Потому что у вас овцы больные. Пастбища отравлены, воздух отравлен, вода отравлена. С такой овцы не взять выделки европейского качества. Ни той пластичности не взять, ни той мягкости… И окраски ровной не добиться: пойдет затеками, пятнами…

Русские партнеры сказали, что закупят овец в Англии.

– А что толку? – покачал головой итальянец. – Им придется дышать тем же воздухом и пить ту же воду. У вас слишком много химических производств.

И все-таки фабрику решили строить. Химические производства позакрывались, воздух вокруг города постепенно очистился, овец закупили на Алтае, а Валерий Климов уже не в первый раз организовал поставку водоочистных сооружений.

Он работал и не догадывался, что заменяет в одиночку несколько министерств. У него была уже солидная фирма с разветвленными связями. Он не держал специалистов и тем более рабочих бригад в штате, но знал, где их найти в случае необходимости. Страшно даже подумать, сколько всего он знал!

Взять хоть того же Никиту Скалона с его могучей Светланой Андреевной. Никите понадобились палладиевые контакты для компьютеров отечественной сборки. А Климов знал, где их достать: на Красноярском заводе цветных металлов. Правда, «Красцветмет» не без участия фирмы Климова в начале 90-х переоборудовали в ювелирное производство, но по старой памяти они могли и палладиевых контактов наклепать, был бы заказ.

Случались у него и неудачи. Прочел, к примеру, в Интернете о дорожном покрытии, более прочном и дешевом, чем асфальт, изучил технологию и обратился сперва к московским, потом к федеральным властям. Но только сунулся, ему сразу дали понять, что дорожники в этом не заинтересованы. «Еще бы! – подумал Климов. – Они заинтересованы ремонтировать дороги раз в два года. А дороги что до ремонта, что после выглядят так, будто их недавно бомбили».

Климов объездил всю страну, много раз бывал за границей, работы стало столько, что он уже не справлялся в одиночку. Разыскал сокурсника, предложил ему должность заместителя. Тот пошел с радостью. В свою очередь порекомендовал еще одного толкового человека. Фирме нужны были разные специалисты-консультанты. В штате их не держали, они работали по договорам. Зато взяли в штат нескольких порученцев на разъездную и прочую дурную работу. Завели юрисконсульта, бухгалтерию. Наняли секретаршу. Сделали сайт.

Как и следовало ожидать, на Климова обрушился шквал предложений от разного рода прожектеров и авантюристов, изобретателей перпетуум-мобиле и прочих искателей «философского камня». Ему сулили златые горы, верные способы обогатиться. Климов нашел к ним подход. Он всех принимал и внимательно, вежливо выслушивал. Всякий раз его уверяли, что все просчитано, риска никакого, а громадная прибыль гарантирована.

– Хорошо, – отвечал он, – я согласен попробовать вашу идею. Но вплоть до окончания эксперимента и получения первой прибыли все ваши активы переходят в мое распоряжение.

Тут же, как правило, выяснялось, что помимо «золотой» идеи никаких активов нет.

– Как насчет квартиры, машины? Вы согласны их заложить? Вы же говорите, что все стопроцентно надежно. Стало быть, вы ничем не рискуете.

Сразу появлялись всяческие «но», энтузиаст-изобретатель увядал, начинал заикаться и бледнеть.

– Хотите участвовать в наших прибылях, – со злорадной улыбкой выпроваживал его Климов, – участвуйте в наших рисках.

Он зарегистрировал компанию «Прорыв» как научно-производственное объединение – НПО: это давало возможность снизить налоги. Как только фирма развернулась и стала заметной, на нее начали «наезжать». Пожарные, санэпидстанция и просто бандиты. Пожарных и эпидемиологов Климов еще мог понять: людям кушать хочется, а заработать сами они не могут. Но когда появились бандиты – «мы этот район крышуем… делиться надо…», – он их выгнал и пошел в милицию.

В милиции долго мялись и дали понять, что сделать ничего не могут.

Климов снялся с места и переехал в другой район. Через некоторое время там повторилось то же самое.

– Ну, вы и нас поймите, – мучительно подбирал слова участковый, – что мы можем? Пока состава нет…

– То есть пока я еще жив? – издевательски уточнил Климов, но его сарказм пропал даром.

Он предложил несколько вариантов того, что милиция может сделать, не дожидаясь, пока он станет трупом. Поставить пост. Установить камеру наблюдения. Внедрить своего человека. Устроить засаду.

– Нам фондов не выделяют… – вздыхал милиционер. – Людям тоже как-то жить надо…

– Хотите сказать, что они пришли от вас? Так бы прямо и говорили. Только давайте я буду платить вам напрямую, без посредников.

Но участковый этот вариант отверг.

Вот тут и появился в жизни Климова Влад Саранцев.

Он пришел – выхоленный наглый красавчик, настоящие мужчины таких терпеть не могут, – и откровенно предложил отдать ему бизнес. Вот просто так. Мол, ты работай, рискуй, плати налоги, будут у тебя неприятности – это твои проблемы, а вот прибыль буду получать я.

– С какой радости? – мрачно осведомился Климов. – На зарплату к тебе я не пойду.

– Захочешь дышать – пойдешь. У меня отец – депутат. Это наш район.

Этот разговор происходил уже в начале нового века.

– Я лучше бизнес закрою и за границу уеду, – сказал Климов.

– Да ладно, чего ты сразу взъелся? Договоримся, – пообещал Саранцев.

– Договоримся? Тогда что я с тебя буду иметь? Что ты с меня – понятно. Кстати, о такой доле забудь сразу, я не буду ишачить за тридцать процентов. Положим, и за пятьдесят не буду. Поумерь аппетиты, а то совсем без ужина останешься.

Договорились так: Влад приводит в фирму перспективных клиентов – у него связи за границей! – и дает новое помещение. Помещение в таком месте, что никакие бандиты не сунутся. За это становится совладельцем и получает сорок процентов прибыли. Минус налоги, плюс комиссионные за каждого приведенного клиента.

Влад хотел пятьдесят, но Климов сумел свести к сорока – чудовищной, по его мнению, доле. Однако Влад и впрямь нашел отличное помещение: в старинном доме прямо позади здания ФСБ. По такому адресу не то что бандиты, даже пожарные и санэпидстанция боялись соваться с поборами. И сумасшедших изобретателей поубавилось. А Климов начал занижать доходы.

Обмануть Саранцева ничего не стоило, он ни черта не смыслил в бизнесе. Конечно, он был всего лишь «фасадом», брокером, за ним стояли другие люди. Но эти люди, пришел к выводу Климов, нахапали столько, что были уже не в состоянии контролировать свои деньги, сбивались со счета. Впрочем, им все было мало. Климов прекрасно понимал, что у них и расходы велики: сами не знают, сколько получают, сколько тратят. Но ему не хотелось входить в их положение. Ему хотелось, чтобы они задохнулись под этой горой денег, чтобы она погребла их, как в мультфильме «Золотая антилопа».

Ну а пока Влад вздыхал с важным видом:

– Ох, чувствую, ты меня обираешь! Пользуешься моей добротой!

– Ничего, с голоду не сдохнешь, – отвечал на это Климов. – Я ж у тебя не один такой, ты со скольких взимаешь?

– А вот это коммерческая тайна! – негодовал Влад. – У меня тоже расходы, я тоже делиться должен.

Климов разузнал о нем все. Отец Саранцева и вправду был депутатом, но и он служил «фасадом»: главным в их семье теневым воротилой считался дед, бывший профсоюзный деятель, связанный с госбезопасностью. После развала СССР он прибрал к рукам много вкусной профсоюзной собственности. Как знать, может быть, и «социалку» Останкинского молокозавода, те самые санатории и профилактории, которыми так и не воспользовалась бедная «Маруся Климова», она же Мариванна, мать Валерия. Отсюда же, возможно, и офис с видом на ФСБ. Но и он действовал не один. Климов с легкостью заставил Влада выболтать, на кого именно он работает. Влад выболтал и сам не заметил.

* * *

Климов очнулся от размышлений, еще раз проверил бумаги. Технологию производства метанола на малотоннажных заводах предложил ему еще в начале нового века один из институтов подмосковного научного городка Троицка.

Метанол пить нельзя, в чем на собственной шкуре убедились многие пьяницы, но он служит так называемым прекурсором – исходным компонентом синтеза биотоплива.

В Европе все помешаны на биотопливе, но получение прекурсора, коим является метанол – штука трудоемкая: громоздкие заводы окупаются только при годовой мощности не меньше ста тысяч тонн. А в Европе любят все маленькое, миниатюрное. Климов навсегда запомнил, как вез того первого итальянца к очередному кондитерскому магазину мимо типографии «Московская правда».

– Что это? – спросил итальянец, когда они остановились на светофоре.

– Типография, – сказал переводчик.

– Типография? Я думал, тут самолеты делают. Не понял только, почему в центре города, – признался итальянец.

Переводчик перевел, и все в машине захохотали.

Климов и потом не раз с этим сталкивался. «У меня большая фирма, – с гордостью сказал ему один партнер из Голландии. – У меня работает двадцать семь человек». Поэтому малотоннажные заводы, – по существу, отдельные установки по производству метанола, – идеальное решение для Европы.

Получив письмо и данные из института в Троицке, Климов разослал по многим европейским фирмам деловое предложение, но ответа не получил. Прошло десять лет, он уже и думать забыл о метаноле, уже сказал друзьям из Троицка, что дело дохлое, как вдруг Влад подкатил с ответным предложением. Его отец-депутат побывал в Страсбурге на заседании ПАСЕ, где обсуждались вопросы экологии. Его вывели на одну норвежскую фирму. Фирма «Торкетилл» заинтересовалась производством метанола, хочет прислать представителя.

Климова тогда что-то кольнуло, насторожило, но он до того обрадовался, что не стал морочить себе голову вопросом: а откуда Влад знает о метаноле? Деловое предложение по технологии, разработанной в Троицке, Климов рассылал еще до знакомства с Владом. Сам Влад в технике ни черта не смыслит и думает, что творог добывают из ватрушек.

Но он отмахнулся от сомнений, сам списался с фирмой «Торкетилл», все проверил, не полагаясь на Влада. Да, солидный и компетентный клиент. Производит биотопливо. Удивительное дело: Норвегия добывает нефть в Северном море, казалось бы, зачем ей биотопливо? Нет, они уже смотрят вперед, когда запасы нефти истощатся. Да к тому же на экологии чокнулись, как все европейцы. Ну да, с кем-то из норвежских депутатов, указавших ему на фирму «Торкетилл», отец Влада разговорился на экологической сессии ПАСЕ…

Откуда же все-таки они узнали о метаноле? Да какая, к черту, разница? Климов заказал перевод подробного технологического описания малотоннажной установки и отослал в Норвегию. Это была еще не полная технология, а только приманка, но описание давало представление о процессе. Вскоре из города Тронхейма пришел ответ. Норвежцы готовы купить технологию.

И теперь у Климова были все основания радоваться и предвкушать. Ему даже плясать хотелось. Он вызвал представителей института из Троицка, они приедут в понедельник. Норвежец прилетает во вторник первым рейсом, переводчик приглашен, всем вместе им предстоит пробить глухую стенку и внедрить-таки современную российскую технологию на Западе. А остальные, не ответившие на его деловое письмо, пусть потом локти себе кусают. Конечно, Климов и им технологию продаст, но много позже, когда норвежский партнер уже получит преимущество от эксклюзивного пользования.

Глава 2

Долгожданный вторник наступил. Стоял апрель, любимый месяц Валерия Климова. Было на удивление тепло и сухо. От зимы воспоминаний не осталось. Климов съездил в аэропорт вместе с Саранцевым встретить норвежского гостя. Саранцев, окончивший в свое время иняз, в отличие от Климова свободно говорил по-английски. Но он относился именно к категории гидов, на переговорах был стопроцентно бесполезен. Двухметрового норвежца по имени Арне Нюквист они встретили, благополучно привезли в Москву и заселили в гостиницу, после чего Влад распрощался и отчалил: мол, дальше вы сами.

Климов специально выбрал для гостя гостиницу «Савой» в двух шагах от офиса. Недешево, но они все обговорили заранее. Арне, человек небедный, к тому же привыкший к дороговизне жизни в родной стране, согласился. Он даже не стал распаковывать чемодан и прямо из гостиницы пешим ходом направился вместе с Климовым в офис. По пути изъяснялись в основном улыбками.

В офисе их уже ждала переводчица. Климову она не понравилась: на вид совсем девчонка. Мальчишеская фигурка, мальчишеская стрижка, взгляд вызывающий и как бы говорящий: «Да пошел ты…» Посмотрела на Светочку в приемной, перевела взгляд на Климова и, кажется, пришла к неверному выводу. Он и сам не понял, почему его это так задело. Чуть было не кинулся объяснять, что Светочка ему никто… Нет, а какого лешего он должен что-то объяснять? Да пошла она, эта девчонка!

Одета черт знает как: джинсы, ковбойка, короткая джинсовая курточка, на ногах массивные черные ботинки на шнуровке. Впрочем, Климов заметил, что на ногах у двухметрового Арне Нюквиста такие же башмаки, только калибром побольше. Он мысленно пожал плечами: пусть одеваются как хотят. Но если эта девица будет «плавать» на переговорах, он с Карины Агаджановой, хозяйки переводческого агентства, лично шкуру снимет. А девчонку выкинет из окна третьего этажа. Офис у него в старинном особняке, потолки высокие, она костей не соберет. Неужели это она переводила техническое описание? Да ни в жисть!

Напрасно он сомневался. Девчонка, представившаяся Линой Полонской, держалась очень уверенно. Она сидела с безучастным, отсутствующим лицом, но после каждой реплики Арне выпускала профессионально бесстрастным, как из радиоприемника, голосом автоматную очередь по-русски, а после слов Климова или разработчиков из Троицка – по-английски. Изредка переспрашивала, уточняла, но ни разу не запнулась, не подыскивала нужное слово. Климов не понимал, как у нее это получается. Сам он пытался вникнуть в речь варяжского гостя, но у него ни черта не выходило. Казалось, норвежец держит во рту горячую картофелину и за разговором пытается ее остудить.

Они заключили договор о намерениях. Сама Лина надела очочки, села к компьютеру – вот бы ему такую секретаршу! – и напечатала этот договор по-английски, переводя с подготовленного русского черновика. Она же перепечатала документы набело. Светочке хватило бы работы на неделю, она печатала «методом тыка», а эта и на компьютере строчила как пулемет. Арне прочитал и одобрил.

Переговоры затянулись до обеда, всем хотелось есть. Климов предложил сходить пообедать в ресторане гостиницы «Савой». Лина попросила ее извинить.

– Я перевожу только деловые переговоры. Думаю, за обедом вы сами справитесь.

– Что ж мы – жестами объясняться будем? – обиделся Климов.

– За столом вы не будете говорить о делах. А треп на общие темы – не моя епархия. Пригласите кого-нибудь еще, – сухо предложила Лина.

– Да кого ж я приглашу вот так – с места в карьер? – возмутился Климов.

Арне заинтересовался, в чем дело. Лина перевела ему. Он покормил ее горячей картошкой. Климов вопросительно взглянул на Лину.

– Господин Нюквист говорит, что за обедом сам справится, но ему нужен переводчик вечером. Он хочет пригласить вас всех на ужин. Отметить сделку.

– Это по-нашему! – одобрительно засмеялся инженер из Троицка.

– Хорошо, тогда приходите вечером, – предложил Климов.

– Я не могу. Найдите другого переводчика.

Климов подумал о Владе, но тут же отринул эту мысль. Хватит с него Влада Саранцева на сегодняшний день. К тому же ему ужасно хотелось ее уговорить.

– Пожалуйста, приходите, я вас очень прошу. Я заплачу вдвое, – пообещал он.

Впервые за весь день эта решительная особа вроде бы задумалась. Заколебалась. Похоже, ей нужны деньги, – догадался Климов.

– Я не стану переводить никакой флирт, – начала Лина.

– Какой флирт? Откуда ему взяться? Здесь одни мужчины. Кроме вас, – галантно добавил Климов.

– Флирт в ресторане вам устроят без моей помощи. Охотницы найдутся. А я сексуальных услуг не оказываю, – отчеканила Лина.

– Никто не будет вам навязываться, я прослежу, – заверил ее Климов. – Приходите к семи в «Савой», встретимся прямо у входа.

– Неужели вы не можете сами? – спросила она с досадой.

– Вы не представляете, как мне важна эта сделка!

Тут опять вмешался Арне, захотел узнать, о чем они говорят. Лина перевела явно нехотя. И с еще большей неохотой передала Климову слова норвежца: он хочет пригласить именно ее, и никого другого.

– Ну вот видите! Не отказывайтесь, все будет хорошо. Я вас потом домой отвезу.

– Спасибо, я сама доберусь. Вы же выпьете, как вы за руль сядете?

– У меня есть шофер. Вы, главное, приходите.

– Неужели вы без меня не справитесь? – хмурясь, повторила Лина.

Климов виновато развел руками. Он мог самостоятельно отремонтировать автомобиль или любой бытовой прибор, прекрасно разбирался в самых сложных промышленных агрегатах, а вот что до английского языка… После школы, института, специальных курсов и занятий с частным преподавателем он все еще блуждал в бермудском треугольнике to be – to have – to do[3].

– Ладно, я приду.

Климов хотел заплатить ей за работу, но она сказала, что платить надо агентству, а уж они ей выдадут, сколько причитается.

Климов всегда работал с переводчиками, но только теперь задумался о том, сколько и как им платят. Значит, сидит где-то некая Карина Агаджанова, хозяйка агентства, которой он ни разу в глаза не видел, общался только по телефону да по электронной почте, и решает, сколько из заработанных этой девочкой денег выделить ей, а сколько оставить себе. Выполняет эта Карина, по сути, диспетчерские функции, но – Климов не сомневался! – себе оставляет львиную долю. Да, до сих пор он всегда переводил деньги на счет агентства через банк, а что там дальше – не его забота. Он решил, что вечером заплатит наличными, так и сказал Лине на прощание.

– Не говорите в агентстве, что идете с нами вечером в ресторан. Это наше частное дело.

– Хорошо.

Впервые за весь день она улыбнулась. И исчезла за дверью.

Вечером не обманула, пришла ровно к семи. Даже сменила джинсы и ботинки со шнуровкой на нормальное платье. Вернее, не платье, а костюм. Красивый, из тонкого дымчатого шелка. Натурального, уж в чем, в чем, а в шелке Климов разбирался: ему и с шелком приходилось иметь дело, не только с мокросолеными шкурами.

Он все смотрел на Лину. Она как будто и похорошела немного, похоже, чуть-чуть подкрасилась. И туфли на каблуке надела, и тонкие чулки. Ноги ничего: тощеватые, но, в общем, нормальные. Стройные, не кривые. Но смотрела по-прежнему букой, словно спрашивала: долго еще вы будете мне голову морочить?

Климов никак не мог понять, что его привлекает в этой девушке. Он видал много красивее. Черт, да он женат на женщине раз в десять красивее этой Лины! Вот только радости от той красоты нет никакой.

* * *

В первый же год брака он понял, что женина красота не про него писана. Пока он был женихом, Татьяна старалась выглядеть, а для мужа зачем стараться? Поэтому он лицезрел жену в халате, непричесанную и с жирным кремом на лице. Всего неприятнее был именно этот подтекст: ты – уже отработанная цель, наряжаться и краситься я буду для других.

Наверно, это мать его сглазила из могилы, часто думал Климов. Отомстила за тот обидный разговор о бросившем их отце, за то, что он так мало ее любил. А иначе как получилось, что он женился на женщине характером точь-в-точь в его мать?

Познакомился с ней в агентстве по недвижимости. Она была риелтором и помогла ему прибрать к рукам помещение его фирмы. Пробила по базе, все выяснила и ему подсказала, как надо действовать. В том же старинном, с лепниной по фасаду трехэтажном доме размещалось еще несколько контор. С собственностью на дом, разузнала Татьяна, не все было чисто. В самом начале 90-х этот дом продали двум фирмам сразу, в две разные страны – случай по тем временам нередкий. С тех пор из-за него тянулась многолетняя тяжба префектуры с зарубежными предпринимателями, претендующими на недвижимость.

По бумагам выходило, что здание принадлежит и тем и другим, они предъявляли претензии уже не тому, кто так ловко продал дом сразу в два места, а городским властям, взявшим здание на баланс. Нужна им эта головная боль, эти регрессные иски? Но не отдавать же собственность, раз уж за нее деньги плачены, законному владельцу, тем более что его установить невозможно? А тут обозначился шанс сбыть с рук горящую головешку. Следующий покупщик считался уже «добросовестным приобретателем», с него взятки гладки и отнять у него здание никто не сможет. Вот этим «добросовестным приобретателем» и стал Валерий Климов.

Правда, не он один. Климов договорился с хозяевами остальных фирм, и они вместе выкупили у префектуры весь особняк. Пришлось дать астрономическую взятку, якобы взнос в фонд строительства автостоянок. Делили сумму в соответствии с занимаемой площадью. Не у всех нашлись такие деньги. Климов на этом даже выиграл: внес долю за соседа, но за это отобрал у него часть помещения. Без обид.

Взятка была так велика, что после этого пару лет пришлось передохнуть, накопить сил и средств, отдать взятый в банке кредит. Зато через эту самую пару лет они сделали в доме капитальный ремонт, а то совестно было иностранцев водить по осыпающейся старой лестнице.

Риелтор Татьяна получила положенные комиссионные, тоже, между прочим, немалые. Вот на этом бы и расстаться, но нет, Климова черт дернул закрутить с ней роман. Она вцепилась в него мертвой хваткой, и он, дурак, женился.

Вот уже пятый год они женаты, дочке Настеньке два годика. Если бы не Настенька, Климов сбежал бы давным-давно, хотя Татьяна много пользы ему принесла. Квартиру, например, присмотрела в центре, недалеко от работы.

До чего же хорошо в центре жить, думал Климов. Он раньше как-то не задумывался об этом, не замечал. Всю жизнь прожил в новостройках среди безликих, бездушных бетонных коробок, а попал в центр и почувствовал себя по-другому. Не давит среда, глазу есть на чем отдохнуть. Все дома – разные. И закругленные, и с колоннами, и – как его офис – всякими лепными завитушками украшенные. Дышится по-другому. Если бы при этом у него была хорошая семья…

Татьяна была деспотична, как его мать, всегда норовила настоять на своем. Но если мать, как запоздало понял Климов, действовала из любви к нему, то Татьяна блюла исключительно свои интересы. Ну и ладно, он стал столько зарабатывать, что вполне мог себе позволить от нее откупаться. Что и делал на каждом шагу. Но у нее были и другие закидоны.

Вот ушла бы Татьяна с работы, их семья, возможно, сохранилась бы. Но нет, куда там! Она не без основания считала себя преуспевающей бизнес-леди, а о муже и дочери вовсе не думала. Ее невозможно было заставить выполнять обычные женские обязанности по дому: она воспринимала это как покушение на свою независимость, сразу поднимала крик, что ее эксплуатируют.

Любое домашнее дело превращалось у них в состязание – кто кого столкнет с занятых позиций. Чтобы не выяснять ежедневно, чья очередь мыть посуду, Климов купил посудомоечную машину. Это не помогло, начались выяснения, кому эту машину загружать. И так во всем.

Кроме того, Татьяна обожала впрягать его в свою работу. Выяснив за завтраком, что он едет, например, на Бескудниковский бульвар, просила:

– Заскочи по дороге в БТИ, мне надо там одну бумагу передать.

– В БТИ очереди стоят, – отвечал хорошо знавший конъюнктуру Климов.

– Да ну ерунда, ты без очереди пройдешь. Тебе ж не документы оформлять! Передашь договор, и все.

Он взял договор и поехал. Конечно, его не пустили без очереди. Озлобленная долгим ожиданием очередь ощетинилась как еж и слушать ничего не хотела. Климов поскандалил немного, плюнул да и ушел. У него своих дел было по горло.

Зато вечером ему нагорело по первое число от Татьяны.

– Ты что, не мог для меня сделать такую ерунду? А у меня из-за тебя сделка сорвется, что я потом клиентам говорить буду?

– Не знаю. Меня это не касается. Тебе надо – ехала бы сама. Или найди себе кого-то, чтоб за тебя в очереди стоял. За долю малую. А что? Я так начинал. И сейчас многие так подрабатывают.

Татьяна не хотела платить. Не то чтобы денег было жалко, просто ей нравилось эксплуатировать мужа. У нее это называлось «припахать». Климов стал врать ей. Говорил, например, что едет в Красногорск или в Троицк, хотя вовсе туда не собирался. Но она и там находила для него дела. Тогда он отказался наотрез. В открытую. И все равно чуть ли не каждое утро Татьяна просила:

– Ну что тебе стоит? Ты же там рядом…

– Я тебе не курьер, – отвечал Климов. – Я курьером работал пятнадцать лет назад. Все, хватит, надоело.

Она обижалась. Не понимала, почему он не хочет оказать ей дружескую услугу. И у нее была, как говорил Климов, «тяжелая артиллерия»: отец и мать. Это у него никого не было, а у Татьяны – полный боекомплект, включая дедушек и бабушек. Вся эта артиллерия обстреливала его с разных точек. Особенно старался тесть – вел с Климовым долгие задушевные разговоры о том, что Танечка много работает, надо ей помогать.

– Я тоже много работаю, – угрюмо отвечал Климов.

– Но ты же мужик!

– Я обслуживаю себя сам. И стираю, и посуду мою, и пуговицы пришиваю. Я не могу еще и работать за нее. Много раз предлагал ей с работы уйти – не хочет.

– Ну… ты же знаешь этих современных женщин! Им независимость нужна, самоуважение…

– Вот если ей нужно самоуважение, пусть делает всю свою работу сама.

Тесть вздыхал и сокрушенно качал головой. Теща одним своим видом могла выжить Климова из дому.

Однажды – тесть с тещей как раз приехали в гости – начался пожар в доме напротив. Примчались с воем пожарные машины, сбежались зеваки, появились журналисты, подкатила съемочная группа, все как полагается. О пожаре, конечно, сообщили по телевизору. Все каналы обзавелись передачами о городских происшествиях.

Наутро на работе, когда друзья стали расспрашивать Климова, он мрачно сострил:

– Тещенька моя подожгла. Как раз в гости приехала. У нее глаза – линзы, глянула в окно, там и загорелось.

Бабушки и дедушки в те редкие разы, когда Климов ездил с женой к ним в гости, тоже заводили песню о бедной Танечке, которая так много работает, или давили на него негодующим молчанием.

Пока Климов с Татьяной были любовниками, роман протекал бурно, а вот супружеские отношения пошли ни шатко ни валко. После рождения дочери они совсем перестали спать вместе, утратили интерес друг к другу. Но это еще можно было пережить, такое бывает сплошь и рядом, тем более что многие женщины охотно предлагали Климову свои услуги.

Хуже всего было то, что Татьяна не любила дочку. Настенька ее раздражала. Она срывалась, кричала на девочку… Как-то раз Климов вернулся домой и увидел треснувшее стекло кухонной двери. Татьяна закрылась в кухне, чтобы поговорить по телефону, а дочка требовала внимания и, колотя по двери какой-то игрушкой, рассадила стекло.

– Ты с ума сошла, – сказал Климов жене. – Она же ребенок! Она могла пораниться!

– У меня был важный разговор. А с ней сладу нет, она всюду лезет.

– Ребенок не может стоять по стойке «смирно». Я найму няню.

– Нет, – поморщилась Татьяна, – никаких нянь. Не хочу, чтоб мелькало перед глазами чужое лицо. С ней мама может посидеть.

– Что ж сегодня не посидела? – угрюмо спросил Климов.

– Она была в поликлинике. Она же не машина, у нее давление высокое! – Это выплеснулось уже криком.

– У машин тоже бывает высокое давление, – изрек Климов, ни к кому не обращаясь. – Они от этого взрываются.

– Я отдам ее в садик, – нашлась Татьяна.

Сказано – сделано, она отдала дочку в детский сад. Это было нелегко, но у нее обнаружился блат.

В двухлетнем возрасте другие девочки уже болтают вовсю, а Настенька заметно отставала в развитии, еще не умела разговаривать связными предложениями, произносила только отдельные слова, скорее даже слоги. Она была запуганной и нервной, кричала, чтобы привлечь к себе внимание. Климов обожал ее. Только ради нее и терпел жену.

* * *

Он выбрал для ужина ресторан «Майор Пронин» на Большой Лубянке. Во-первых, это было в двух шагах от офиса и от «Савоя». Во-вторых, там было занятно, и в то же время музыка не грохотала, можно поговорить. А в-третьих и в-главных, там вкусно кормили.

По дороге Климов попросил Лину немного рассказать Арне Нюквисту о майоре Пронине.

– Хорошо, – кивнула она, – но тогда мне придется какое-то время говорить только по-английски. Не обижайтесь.

Троичане немедленно обиделись.

– А мы – пустое место? – вознегодовали они. – Мы тоже хотим послушать.

Лина принялась рассказывать на двух языках, что майор Пронин – нечто вроде советского Джеймса Бонда, персонаж повестей давно забытого писателя Льва Овалова, переживший своего творца, ставший героем множества анекдотов.

Климов заметил, что она и анекдоты излагает ровным бесстрастным голосом, отчего они звучали еще смешнее.

Когда пришли в ресторан, Лина рассказала, что оформление придумал веселый и мудрый художник Андрей Бильжо. Она называла персонажей, изображенных на портретах, объясняла предназначение раритетов, развешанных на стенах. Внутри ресторан представлял собой небольшой музей советского прошлого, причем самые мрачные его детали здесь были осмеяны.

Сели за стол, и Лина начала переводить меню. Салат «Красная армия», борщ «Полковой», курица «Красный террор»… Арне выбрал «Котлеты охотничьи по-завидовски», а она рассказала, что в Завидово была дача Сталина…

Но разработчикам из Троицка хотелось выпить, и Арне был не против, а вот Лина наотрез отказалась пить.

– А переводить кто будет? – спросила она с едкой усмешкой.

– Ну одну рюмочку, – уговаривали разработчики.

Чтобы положить этому конец, Климов заказал ей вина.

– Можете не пить, – шепнул он Лине. – Просто сделайте вид.

У него уже был опыт общения с трезвенниками, и он знал, как это тяжело. Пришлось однажды работать с Германом Ланге, гендиректором корпорации АИГ. Мужик отличный – деловой, толковый. Климов ему финскую систему водоснабжения ставил, замкнутого цикла, чтоб природу не загрязнять. Дело хорошее, но дорогое. Так этот Герман ухитрился часть финансирования из министерства природных ресурсов, нагруженного также заботой об экологии, выбить, хотя это была практически невозможная вещь.

С Климовым расплатился щедро, но не по-купецки, нормально. Заказал такую же систему на все свои заводы, а их таки у него, вернее у его тестя Голощапова, было немало, и внедрение поручил климовским бригадам. Климов тогда на нем очень хорошо заработал. А главное, они подружились.

Но когда устроили банкет – отметить это дело, – оказалось, что Герман Ланге, такой же двухметровый великан, как Арне Нюквист, не пьет ни капли. Климову пришлось признать, что это сущее мученье. Герман ел с аппетитом, поддерживал разговор, но остальным было неуютно в его присутствии, хотя он никого не осуждал, лекций о вреде алкоголя не читал, скромно сидел за столом и ни во что не вмешивался. Финны напились до поросячьего визга, а он на все предложения выпить хоть рюмочку отвечал отказом. Потом, видимо, почувствовал, что давит на всех своим присутствием, тихонько попрощался с Климовым и ушел, хотя был главным виновником торжества.

Лина ела мало, переводила и делала вид, что пьет. Все попытки приударить за ней Климов пресекал железной рукой. Наконец до гостей дошло, что хозяин сам положил на нее глаз. Один из них поутих, второй выпил больше и все порывался завести приватный разговор. А Климов и сам не знал, положил он на нее глаз или нет. Ну да, смотрел он на нее. Смотрел и пытался определить, чем его так заинтересовала эта девочка-мальчик. У нее была ультракороткая стрижка, этакий ежик. Волосы неопределенного пепельного оттенка. Носик остренький. Она походила на нахохлившегося воробушка. По-английски шпарит бойко, это да, а так… ничего особенного. Как в старой песне:

Я гляжу ей вслед —

Ничего в ней нет…

Ребята из Троицка – понятное дело: выпили, дошли до того градуса, когда «нет некрасивых женщин, есть мало водки». Но сам-то он выпил совсем чуть-чуть! И за Арне следил, не давал им его спаивать.

У него и такие случаи уже бывали: наши почему-то считают своим священным долгом напоить иностранца до положения риз. Однажды до разрыва отношений дошло. Не захотел измученный похмельем швейцарец подписывать контракт с русскими варварами. Так и улетел обратно в свой Базель. Сделка сорвалась.

У Климова накопилось много опыта подобного рода. Взять, к примеру, икру. Он ездил за границу и на первых порах, пока был молодым и неопытным, возил в подарок икру. Оказалось, что многие ее не любят. Не все, но многие. Ее вежливо открывали, ставили на стол, после чего Климов доедал ее сам. Не пропадать же! Он усвоил урок и перестал привозить. Вот и сейчас на всякий случай спросил у Арне, не хочет ли тот икры, и, получив отказ, успокоился.

Его взгляд то и дело возвращался к Лине. Он все ломал голову: что в ней такое есть? И нашел только один ничего не объясняющий ответ: «Цепляет».

Тот из троичан, который никак не хотел от нее отстать, хотя вроде бы понял, что ему не светит, заговорил ненатурально игривым голосом (мол, спрашиваю-то я одно, а на уме-то у меня совсем другое, мы же с вами понимаем):

– Скажите, Линочка, а артист Полонский вам не родственник?

– Это мой отец, – ответила Лина.

Климов заинтересовался, прислушался.

– Да что вы говорите! – притворно изумился ловелас из Троицка. – А чего ж он больше не снимается? Такой хороший артист был!

– Он перешел на продюсерскую работу.

– Надо же, какая жалость! А Нелли Полонская вам, стало быть, мать?

– Стало быть, – сухо подтвердила Лина.

Троичанин начал было восторгаться, какая у нее мать красавица, но Лина его прервала:

– Извините, наш разговор неинтересен гостю.

– Ну почему же! Вы ему скажите, что у вас родители – кинозвезды!

– На Западе не знают наших кинозвезд. Никому они не интересны. Лучше вы спросите его, не родственник ли он кому-нибудь из Нюквистов.

– А кто такие Нюквисты? – оторопел инженер из Троицка.

– Их много. Свен Нюквист – знаменитый шведский кинооператор. Последний фильм Тарковского снимал. Гарри Нюквист – тоже швед, правда, в Америку уехал, специалист по информатике. А Микаэл Нюквист – актер. С Томом Крузом снимался. «Миссия невыполнима – 4».

– Так то шведы, а он норвег.

– Норвегия до 1905 года была Швецией, – сказала Лина.

Арне как раз оживился, услышав свою фамилию, и она перевела ему разговор. Он радостно закивал, но признался, что ни одному из прославленных Нюквистов он не родственник. Разве что самый дальний – норвежской писательнице Герд Нюквист. Никто из присутствовавших за столом ее не читал, но Лина сгладила неловкость. Зато Арне сказал, что его имя означает «орел», а название его фирмы – «Торкетилл» – «котел Тора», а Тор в Норвегии – бог грома и молнии.

Лина все это передала по-русски.

– Нет, ты ему все-таки про себя скажи, – настаивал ее новоявленный ухажер, но тут уж Климов его осадил:

– Не приставай к девушке.

Когда все доели-допили, принесли счет. Арне Нюквист знаками показал, что платить будет он. Перед ним и положили кожаную папку с тисненой надписью «Приговор». Лина перевела. Арне захохотал. Он сунул в папку золотую карточку, попросил Лину передать, чтобы с этой карточки сняли десять процентов сверх счета – на чай, потому что у него нет русских денег. Лина перевела. Климов сказал официанту, что этого не нужно: на чай они сами дадут. Лина и это покорно перевела, присовокупив, что официанту так выгоднее. Арне не стал спорить.

Но пока они ждали возвращения карточки, сказал, что просит именно Лину заняться переводом всей технической документации и именно ее приглашает в Норвегию, когда они будут подписывать официальный договор.

– Не могу вам обещать, – ответила Лина. – У меня семейные обстоятельства.

Сидевший рядом Климов уловил слово «family» (семья), но так и не понял, в чем дело. Что ее – родители не отпустят? Она уже взрослая. Но он решил не мучиться над непонятным вопросом, оставить на потом.

Арне проводили до «Савоя», парни из Троицка отправились в свою, куда более скромную, гостиницу, а Климов распахнул дверцу машины перед Линой.

– Спасибо, я сама доберусь.

– Сказал, подвезу, значит, подвезу. Я с вами еще не расплатился, между прочим. В машине рассчитаюсь. Вы где живете?

– На Ордынке. Да я на метро быстрее доеду!

– Нет уж, садитесь.

Он сел рядом с ней сзади, назвал шоферу адрес.

– Как вы ухитрялись его понимать – ума не приложу, – признался Климов уже в машине. – У него сплошная каша во рту.

– Это еще что, – отмахнулась Лина. По голосу было слышно, что она устала, но улыбается. – Я однажды на книжной ярмарке работала с индусами, вот это был конец света. У них уже язык особый выработался – хинглиш.

– Хинглиш? – озадаченно переспросил Климов.

– Хинди плюс инглиш получается хинглиш.

– И как же вы справлялись?

Она пожала плечами.

– Иногда просила написать, что они хотят сказать. Да, и до такого доходило. Один меня замучил словом «шурум». Я никак понять не могла: что за «шурум» такой? Это было давно, я только начинала, еще неопытная была.

– «Рум» – это «комната», – похвастал своими гигантскими познаниями Климов.

– А «шу» – это «ботинок», – подхватила Лина. – Вот я и думала: может, он мусульманин? Может, ему нужно помещение, где можно обувь снять и помолиться? Но по контексту не подходило.

– А что же это было?

– Оказалось, что это «шоу-рум» – выставочный зал.

Климов засмеялся.

– Вам смешно, а попробовали бы сами помучиться! – Но Лина тоже смеялась.

– Что вы, куда мне! – замахал руками Климов. – Я английский столько лет учил, и все без толку…

– А где вы учили? Как? По какому учебнику?

– Я? По Бонку, – ответил Климов на самый легкий вопрос.

– Между прочим, Бонк – это женщина. Наталья Александровна Бонк.

– Да? Я не знал.

– Но учебник, по-моему, неудачный, – продолжила свою мысль Лина. – По нему много поколений училось, и никто языка толком не знает.

– А почему? – полюбопытствовал Климов.

– Потому что они идут к английской грамматике через русскую. Вы все время мысленно переводите с английского на русский и наоборот. Надо учиться мыслить по-английски.

– Это легко сказать, – вздохнул Климов, вспомнив, как кричала и ругалась на него частная преподавательница.

«Глагол-связка где? Какой предлог?» Глаголы-связки он забывал, в русском же нет никаких глаголов-связок! А в английском, хочешь задать вопрос – непременно тащи глагол «делать». Или «быть». А то и «иметь». «Where have you been?» «Где ты имел быть?» Тьфу ты, пропасть! С предлогами совсем беда. Ему все время хотелось сказать «in school» – «в школе». Как по-русски. Но почему-то полагалось говорить «at school». Преподавательница ужасно злилась. Даже матом его крыла. Она вообще была очень колоритная: высокая, рыжая старорежимная дама. Курила как паровоз, расхаживала по комнате, пока он отвечал урок, и всюду у нее стояли пепельницы, чтобы пепел стряхивать и сигарету тушить где придется.

Климов рассказал об этом Лине. Добираться с Лубянки на Ордынку было минут десять, но это если без пробок. Машина тащилась с черепашьей скоростью, и он вполне успел выслушать ее ответ.

– В Интернете можно найти сколько угодно методик, как учить английский «не по Бонку», – посоветовала Лина. – На курсы можно пойти.

– На курсах я тоже был, – горько вздохнул Климов. – А вы не хотите меня научить? Я бы к вам приходил, вы бы меня учили. Или вы ко мне, если вам так удобнее.

– Я ни так, ни этак не могу, – отказалась Лина. – У меня своей работы много. И вообще, учитель из меня никакой. Когда-то пробовала, но поняла, что резьба по дубу – не мое призвание.

– Резьба по дубу? – переспросил Климов, но тут до него дошло, и он захохотал.

– Вот здесь остановите, пожалуйста, – попросила Лина, когда на Ордынке они поравнялись с большим серым домом, стоявшим в глубине огороженного каменным забором двора.

Климов вышел из машины и открыл ей дверцу. Дуб дубом, но такие вещи он знал.

– Спасибо вам большое, Лина, выручили. Вот, держите деньги. – И он протянул ей заранее заготовленный конверт. – Орел Арне от вас в восторге. Я, честно говоря, тоже. Будем сотрудничать дальше?

Лина молча спрятала конверт в сумку, а на его вопрос ответила лишь очередным пожатием плеч. Ему не хотелось вот так ее отпускать.

– Вы здесь живете? – спросил Климов, окинув взглядом дом.

– Да, я здесь живу.

– Давайте я провожу вас до подъезда.

– Не стоит, у нас не опасно. Калитка на замке, – отказалась она.

– Нет, все-таки, мало ли что…

Лина опять пожала плечами и открыла калитку магнитным ключом. Казалось, ей хочется поскорее избавиться он него. Климов довел ее до подъезда.

– Ну все, здесь уж я сама. До свиданья, спасибо, что подвезли.

Климов порывисто обнял ее и поцеловал. Ее губы были прохладны и строго сжаты, но они раскрылись от удивления, и ему удалось продолжить поцелуй.

Лина почти сразу же высвободилась.

– Аплодисменты будут по щекам, – предупредила она. – Мы же договаривались без флирта! Вот возьму и напишу вашему Арне, что вам верить нельзя.

Это была шутка, Климов так и понял. Если бы он знал, как эта невинная шутка аукнется! Но он лишь улыбнулся:

– Простите, не удержался. Спокойной ночи.

– И вам сладких снов, – насмешливо откликнулась Лина.

Она приложила к щитку тот же магнитный ключ, и тяжелая дверь подъезда закрылась за ней.

Глава 3

Все пошло вроде бы нормально и, как любил говорить Климов, штатно. Он принял у специалистов из Троицка всю техническую документацию по малотоннажным установкам, сам подробно с ней ознакомился, прочитал отзывы специалистов. Да, это был настоящий технологический прорыв.

Надо отдать должное разработчикам: все прошедшие десять лет они не сидели сложа руки, совершенствовали установку. Побочный продукт изготовления метанола – формальдегид – тоже имел промышленное значение, причем стоил дороже метанола. На выходе довели выработку до шестидесяти процентов метанола на сорок процентов формальдегида – отличное соотношение.

Он передал техническую документацию в агентство – бюро, Светочка, бюро! – Карины Агаджановой и специально оговорил, что перевод должна делать Лина Полонская, таково требование заказчика. На перевод дали месяц.

Она уложилась в срок, Климов отослал перевод в Норвегию, получил оттуда положительный отзыв. Климов уже готовил на начало июня новое приглашение Арне Нюквисту и сопровождающим его лицам, – на подписание большого договора орел Арне собирался прилететь с целой стаей орлов помельче, – как вдруг в конце мая позвонили из Троицка.

Они получили по электронной почте какое-то странное письмо от шведской фирмы «Ансти», занимающейся биотопливом и крайне заинтересованной в малотоннажных установках по производству метанола.

Климов поначалу отмахнулся: десять лет назад он рассылал деловое предложение по сотням фирм, может, одну из них наконец пробило на это дело? Странно, конечно, что это случилось как раз накануне завершения сделки с норвежцами…

Но Климова еще больше насторожило другое: почему это шведская фирма «Ансти» обращается напрямую в Троицк, а не к нему, Валерию Климову, в его компанию «Прорыв»? Откуда у них электронный адрес в Троицке? В его деловом письме десятилетней давности говорилось, конечно, что установка разработана в Троицке, но никаких адресов, тем более электронных, там точно не было. Он попросил переслать письмо ему.

Переслали. Все по-английски, он понимал с пятого на десятое, но одно зафиксировал в сознании четко. В письме фигурировало имя Pauline Polonsky. Шведы, как это обычно бывает в деловой переписке, сохранили в ответном письме – а это было именно ответное письмо! – полученный ими первоначальный текст.

В первоначальном тексте – познаний Климова на это хватило – некая Pauline Polonsky предлагала шведской фирме всю документацию по чрезвычайно выгодной установке, производящей метанол и формальдегид в соотношении шестьдесят на сорок. В письме был указан электронный адрес троицкого института и, насколько понял Климов, было рекомендовано вести дальнейшие переговоры с ними напрямую.

Некоторое время Климов сидел молча, пытаясь это осмыслить. И тут, как в театре, появился в самый нужный момент Влад Саранцев.

– На, – Климов перебросил ему распечатку письма, не отвечая на приветствие, – ты английский знаешь. Может, объяснишь, что это значит?

Влад пробежал глазами письмо.

– Некая Паулина Полонски предлагает шведам установку, с которой ты так носился. Я только не понимаю… А-а, она хочет торгануть в обход тебя?.. Понял, понял. И что ты собираешься делать?

– Я ей голову оторву.

Климов уже достиг точки кипения. Он был не в состоянии анализировать собственные чувства, но помимо ярости, помимо страха, что сделка вот-вот сорвется, его душило разочарование. Паулина Полонски! Мысленно он выругался самыми грязными словами. Она выглядела такой порядочной! Такой недотрогой! Воробушек нахохленный! Как она могла оказаться предательницей? Что он теперь скажет Арне Нюквисту, которому эта девка так понравилась? Да черт с ним, с Арне, она посмела понравиться ему – Валерию Климову!

Влад пребывал, как обычно, в состоянии иронического благодушия. Он никогда не принимал к сердцу чужие проблемы. Хотя эта проблема и его касалась: он реально потерял бы в деньгах, если бы сделка сорвалась.

– Давай без уголовщины, – хладнокровно предложил Влад. – Но в прокуратуру, я думаю, сообщить надо. У моего деда там волосатая лапа есть. Хочешь, я ему позвоню?

– Нет уж, обойдемся без твоего деда, – отказался Климов.

– Бошки отрывать – тоже не выход. Ты что, хочешь сам сесть?

Климов потер лицо руками, стараясь прийти в себя.

– Нет, убивать я ее не буду, но пригрозить придется. Может, и прокуратурой, это ты верную мысль подкинул…

– Только меня не упоминай, – перебил Саранцев. – Не хочу, чтоб моя фамилия светилась в какой-то афере. Надо будет – ты мне так… частным образом дай знать, и я тебе вмиг организую прокурора.

Саранцев ужасно гордился своей фамилией. Климов это знал, но ему сейчас было не до того.

– Мне важно сделку спасти и лицо фирмы. Не понимаю, на что она рассчитывала. Неужто думала, ей с рук сойдет?

– Бабы – дуры, – флегматично заметил Саранцев.

– Эта – совсем не дура.

– А откуда ты вообще ее знаешь? – Саранцев посмотрел на часы.

Шестой час. Надо еще потянуть время.

– Так это ж она переводила на переговорах! Ты тогда свалил, мы из агентства переводчика вызвали. Пришла, очаровала Арне, он настоял, чтобы она всю техчасть взяла на себя… – Климов схватился за голову. – Если описание попало к шведам…

– Да успокойся, Арне ничего не узнает. Это ж разные страны, – утешил его Саранцев.

– До 1905 года Норвегия была Швецией, – вспомнились Климову слова Лины.

– Да? Ну надо же… Не знал.

«Что ты вообще знаешь!» – с досадой подумал Климов, но вслух сказал другое:

– И вообще, это один Евросоюз, да притом одна Скандинавия. Там все друг про друга все знают.

– Ладно, не паникуй. Шведы честные, не станут они внедрять без договора, без оплаты…

– Я тебя просил перевести, что они там пишут, – буркнул Климов.

Саранцев вновь перечитал письмо.

– Пишут, что принцип их заинтересовал. Что готовы к сотрудничеству.

– Это я и сам понял. Переведи мне, как эта Паулина Полонски на них вышла.

– Тут не сказано. Просто предлагает рассмотреть возможность… бла-бла-бла…

– Но обращаться просит не к ней, а прямо в Троицк, так? – уточнил Климов.

– Именно так.

– Не понимаю… – И вдруг Климов вспомнил: «Вот возьму и напишу вашему Арне, что вам верить нельзя». – О, чтоб ты сдохла!

– Что такое? Ты о чем?

– Она же… Тварь! Она же мне сама сказала!!! Шантажировать нас хочет.

– Что она тебе сказала? – насторожился Саранцев.

Климов, задыхаясь, как от удушья, схватился за горло.

– Ну, ты давай охолони маленько, – забеспокоился Саранцев. – Так и окочуриться недолго. Светочка! – позвал он нежно: – Водички холодненькой организуйте шефу.

– Не надо мне никакой воды, – тяжело дыша, проговорил Климов.

– Тогда объясни толком, в чем дело.

Климов не собирался объяснять Саранцеву, что провожал Лину домой и поцеловал ее на прощанье.

– Она тогда сказала, ну в шутку вроде бы, что напишет Арне, будто мне верить нельзя. Но это я дурак, подумал, что в шутку, а она, оказывается…

– Да-а, надо с девочкой потолковать, – глубокомысленно протянул Саранцев. – Девочка-то, оказывается, непростая… Припугнуть надо.

– А ты откуда знаешь, что она девочка? – подозрительно покосился на него Климов.

Саранцев расхохотался.

– Ну, старик, ты даешь! Паулина Полонски? Кто ж она, по-твоему? Мальчик?

– Может, старая кошелка, откуда тебе знать?

– А у меня что в юбке, то и девочка, – беспечно отмахнулся Саранцев. – Да, надо мозги вправить. Ты знаешь, где она живет?

– По базе пробью, – буркнул Климов.

– А зачем по базе? Суетиться, хлопотать… Позвони Каринке. Ты ж ее у Каринки нанимал? – спросил Саранцев. – Давай ее спросим, я Каринку сто лет знаю. С одного курса. Хочешь, я сам позвоню? – И он вытащил сотовый телефон.

Тут как раз в дверях появилась Светочка с бутылкой минералки.

Ну, раз уж воду принесли, Климов решил ее выпить. «Черт, и правда, нервы никуда, – думал он, глотая воду прямо из горлышка. – Так и убил бы эту суку. Может, Влад прав? Может, под суд ее отдать?» Прижав холодную бутылку ко лбу, он представил себе Лину с ее дерзким, вызывающим взглядом за решеткой в зале суда. Судьям не скажешь: «Да пошел ты!»

И все же он решил до суда не доводить. Не нужна ему шумиха. Нет, это дело надо разрулить по-тихому, чтобы Арне не узнал. Минимизировать ущерб. Но и Лина не уйдет безнаказанной. Он что-нибудь придумает. Он ей покажет, как чужие идеи воровать.

Саранцев тем временем говорил в телефон:

– Карина? Приветик. Мне нужен адрес одной твоей пчелки. Э-э-э… Полина Полонская. Да нет, ничего не случилось, просто нужно кое-что уточнить. Она для нас кое-какую работу делала. Нет, сама ты ей не звони, мы справимся. Та-а-ак, записываю… – Он примостился на край стола и что-то записал на листке. – Ага, понял. Гран мерси. Ну пока, киска, я еще позвоню как-нибудь. Может, потусуемся… Чао.

С этими словами он спрятал мертво молчащий телефон с сенсорным экраном в замшевый футляр и сунул его в карман.

– Вот тебе адрес. Это на Ордынке.

– Знаю, – нечаянно проговорился Климов.

Он тут же прикусил язык, но было уже поздно.

– Откуда ты знаешь? – удивился Саранцев.

– Я ее до дому подвез после ресторана.

– А-а, понятненько. Ну а теперь нагрянь к ней сюрпризом. То-то она удивится!

– Сюрпризом не получится, – покачал головой Климов. – Там кодовый замок на калитке. Дом за забором. Эта твоя Карина телефон дала?

– Дала, но мы звонить не будем. Весь сюрприз изгадим.

– А как войдем? – спросил Климов.

– Говно вопрос! – радостно объявил Саранцев. – У меня есть мастер. Ну чего ты на меня вылупился? Мастер-ключ ко всем замкам. Мало ли, какие ситуации бывают? Нет, к этой девочке надо вломиться без подготовки, взять ее тепленькую, а то отопрется.

– Ты так говоришь, будто ты ее знаешь.

– Может, и знаю… Но вряд ли. Зато я других знаю. Девочки, – Саранцев по-павлиньи выгнул грудь, встал со стола и принялся расхаживать по кабинету, – они все такие. Даже богатые. То у нее на мобильнике деньги кончились, то она кредит по карточке превысила, то машина на сервисе застряла, то на сапожки-сережки папа не дает.

– Лина не такая, – невольно вырвалось у Климова.

Саранцев глянул на него с любопытством. Можно сказать, с ба-а-альшим аппетитом.

– Ах, она у тебя «Лина»? Ты что – запал на нее?

– Ни на кого я не запал! Просто она совсем не такая, как ты рассказываешь.

– Ну ладно, может, и не такая, – примирительно согласился Саранцев. – Но она же тебе сделку порушила? Значит, самостоятельная… Надо же, какую аферу закрутила… – Он опять бросил взгляд на часы. – Ладно, поехали.

Поехали на машине Саранцева. Логично, раз мастер-ключ у него. В машине он включил навигатор, ввел адрес и, застревая в пробках, – ехать пришлось в самый час пик! – подвез Климова к уже знакомому серому дому за каменным забором. Добирались целый час.

Оба вылезли из машины, Саранцев извлек из кармана связку ключей на замысловатом брелоке с головой дракона, выбрал один. С виду обыкновенный магнитный ключ. Но он подошел к калитке. Климов вдруг почувствовал себя взломщиком, но тут же прогнал нелепую мысль. Эта дрянь торгует его технологиями у него же за спиной. Сейчас он ей доходчиво объяснит, что с ним такие номера не проходят.

Саранцев проводил его до нужного подъезда.

– Тут тоже магнитный замок.

И опять смутное подозрение кольнуло Климова. Опять он спросил:

– А ты откуда знаешь?

– Да ты что, это везде так!

Сомнения точили Климова: уж больно гладко у Влада все получалось! Но он был так зол, так хотел взять за горло ненавистную Pauline Polonsky, что ему было не до того.

Саранцев открыл универсальным ключом дверь подъезда.

– Ну ладно, дальше ты сам. Извини, подождать не смогу, дела. Но ты же отсюда сам доберешься?

– Доберусь. Пока.

– Письмо не забыл? – заботливо спросил Саранцев.

– Да уж не дурей тебя.

Климов вошел в подъезд. Лифта не было, а квартира сорок четыре, как оказалось, находилась на четвертом этаже. Это было очень высоко, этаж фактически последний, но Климов, обуреваемый злостью, преодолел подъем и даже не заметил. Вот она, квартира сорок четыре. Он позвонил в дверь.

За дверью раздалось удивленное: «Кто там?» Ее голос.

– Климов. Компания «Прорыв», – добавил он. Вдруг она не помнит его по имени?

Дверь открылась. На пороге стояла она, Лина. В домашних брючках «капри» и трикотажной футболке. На ногах… кажется, это называется «эспадрильи». Холщовые такие тапочки на веревочной подошве. Она отступила вглубь, впуская его в квартиру, и Климов оказался в прихожей.

Прихожая представляла собой короткий, метра в три, коридорчик. В правой от Климова наружной стене было окно и – ближе к входной двери – вешалка с одеждой. А по другую сторону от окна помещались книжные полки. Прямо напротив входной двери была полуоткрыта дверь в комнату, Климов видел стоящий на столе компьютер. А по левой стороне стенка обрывалась, там шел под прямым углом другой коридор.

– Я вас слушаю, – сказала Лина.

– Нет, это я хочу тебя послушать. Что это значит? – Климов выхватил из кармана распечатку письма. – Вот это – что такое?!

– Не кричите. И с каких это пор мы перешли на «ты»?

– Ты мне зубы не заговаривай, не выйдет. Лучше прямо скажи…

Тут слева до него донесся топот ножек, из-за угла коридора высунулись две круглые, белобрысые, коротко стриженные башки – одна повыше, другая пониже. На него уставились четыре круглых глаза, в которых любопытство быстро сменялось тревогой. Оба мальчики. Один – примерно ровесник Настеньки, другой постарше. Вот они – ее семейные обстоятельства.

Климов запнулся. Ему предстояло – прямо сейчас! – обрушить их маленький уютный мирок.

– Это что – оба твои? – спросил он машинально.

– Оба мои, – холодно подтвердила Лина.

Он как-то не ожидал, что у нее двое детей. А мужа нет. Неизвестно почему, но в этом Климов был твердо уверен.

– Ладно, это ничего не меняет, – заговорил он вслух. – Отвечать все равно придется.

Лина наклонилась к детям.

– Митя, Витя, – сказала она, – идите к себе, поиграйте, я скоро приду.

– Это вряд ли, – процитировал Климов красноармейца Сухова.

Неудержимое любопытство заставило его заглянуть за угол. За углом тянулся длинный, заставленный книжными полками коридор. Две двери налево, дверь направо, дверь в торце. Мальчики послушно потопали по этому коридору и вошли в правую дверь. Окончательно добило Климова то, что старший держал младшего за руку. Но он решил, что и это его не разжалобит.

– Итак…

– Вы мне чем-то угрожаете? – спросила Лина.

– Я не угрожаю, я пока только спрашиваю, что означает это художество. – И он опять потряс в воздухе распечаткой письма. – Мы что, так и будем в коридоре стоять? Может, сядем? – И не удержавшись, добавил: – Ты-то наверняка сядешь.

– Все-таки угрожаете.

Лина поднесла к глазам письмо, но без очков ей было плохо видно. Она повернулась и, не приглашая Климова, прошла в первую комнату, ту, что напротив входной двери. Он последовал за ней без приглашения. И обувь не снял, хотя надо было, наверное, снять. Ничего, не у матери дома. Правда, тут дети… Вот уж кому-кому, а им сильно не повезло с матерью.

– Ну? – спросил он нетерпеливо.

Но Лина все тянула время. Надела очки, прочитала письмо… Потом взяла сотовый телефончик, набрала номер…

– Кому звонишь? – Климов схватил ее за запястье.

– Вы с ума сошли! – Лина высвободила руку. – У меня двое детей, их кормить надо! Спать укладывать! Нет, это я не тебе, – заговорила она в телефон. – Галюся, ты можешь прямо сейчас спуститься? Ребят надо покормить и вообще… посидеть с ними. Да брось ты эту краску, потом докрасишь! Ну и пускай засохнет… Новую купим, – сердито закончила Лина.

Интересно, кто это к ней спустится? Карлсон с крыши, что ли? И что это за имя такое – «Галюся»?

Ответа пришлось ждать недолго. Щелкнул замок входной двери и в прихожей, а потом и в комнате появилась небольшого роста женщина – коренастая, некрасивая, кургузенькая такая, но удивительно милая. Трудно было сказать, сколько ей лет. От тридцати до сорока, но с таким же успехом ей можно было дать и двадцать, и даже еще меньше. В ее добром простодушном лице сохранилось что-то подростковое. Она была в трикотажных шароварах и фуфайке. И то, и другое со следами побелки.

– Галюсенька, милая, – обратилась к ней Лина, – посиди с ребятами. Покорми их, я все приготовила, займи их чем-нибудь. Я скоро приду.

– Так я ж даже не переодевшись… – начала Галюся.

– Ничего, не страшно. Посиди с ними.

Галюся покосилась на Климова, которого Лина так и не представила, и ушла во вторую комнату.

– Ну теперь, когда с домашними делами разобрались, может, ответишь на пару вопросов? – осведомился он со всем возможным сарказмом.

– Я не знаю, что это такое. – Голос Лины звучал холодно и бесстрастно. – Впервые вижу.

– Значит, решила играть в долгую. И имя Pauline Polonsky тебе ничего не говорит?

– Нет. Это не я писала.

– А кто? Пушкин?

– Не хамите мне.

– Девочка, ты еще хамства не видела. Ничего, в камере насмотришься.

– Перестаньте мне угрожать. – Она держалась с редкостным самообладанием, пришлось отдать ей должное. – Повторяю: я этого не писала. Понятия не имею ни о какой фирме «Ансти».

– И об институте в Троицке? По адресу улица Солнечная, двенадцать? Тоже не имеешь?

– Этот адрес стоял в бумагах. Мне их давали на перевод. По вашему заказу.

– И ты решила толкнуть технологию другой фирме как бы уже от себя, верно?

– Ничего я не решала! Сколько раз повторять, это не я писала!

– А кто писал?

– Не знаю, – уже усталым, севшим голосом проговорила Лина, – но точно не я. Тут слишком много ошибок.

– Чего? – растерялся Климов.

– Ошибок. Я таких не делаю. Я не пишу «Дорогие сэры», это неграмотно. Так можно только в единственном числе. Я пишу «Джентльмены», когда во множественном. Тут и других ошибок полно. Это писал кто-то учившийся «по Бонку».

– Ну… а может, ты нарочно.

– А зачем?

– Ну мало ли… Чтобы нас запутать. Как же это не ты писала, когда тут твой мейл остался? Давай-ка проверим. – И Климов двинул прямиком к компьютеру.

– Минутку. – Лина заступила ему дорогу. – Комп трогать не дам.

– Ну еще бы! – зловеще ухмыльнулся Климов. – На что спорим, я найду там это письмо?

– Ничего вы там не найдете. Идите-ка лучше отсюда, я ведь могу и милицию вызвать.

– Милицию? – обрадовался Климов. – Давай, вызывай. Спорим, тебе слабо́?

Лина демонстративно сняла с гнезда телефонную трубку:

– На что спорим?

Надо же, храбрая какая! В душу Климова впервые закралось сомнение. Нет, впервые еще тогда, когда он увидел ее семейные обстоятельства. Не может женщина с двумя такими хорошими, чистенькими, послушными детьми быть аферисткой. Да нет, если уж совсем честно, он с самого начала никак не мог поверить… Климов прогнал эти малодушные мысли.

– Давай так, – предложил он, – ты сама включай, и мы проверим почту. Но только так, чтоб я видел. Если ты ни в чем не виновата, я извинюсь и уйду. Но если письмо там есть, я тебе не милицию, я тебе сразу прокуратуру обеспечу. Идет?

– Идет.

Она была уверена в себе! Значит, успела уничтожить письмо в своем компьютере. Ничего, след всегда остается. Ему в голову пришла идея.

– Погоди, – снова заговорил Климов. – Лучше пригласим третейского судью. Специалиста, лицо незаинтересованное. У меня есть знакомый – ас по компам.

– А почему я должна доверять вашему асу? Может, вы с ним заранее сговорились? У меня тоже есть знакомый ас.

– Ладно, – уступил Климов. – Ты зови своего, а я своего.

Лина опустила городской телефон на базу и взяла сотовый. Проработав несколько лет в переводческом агентстве Карины Агаджановой, она познакомилась с очаровательной женщиной – Эллой Абрамовной Королевой, переводчицей, как и она сама. По возрасту Элла Абрамовна годилась ей матери, но была милой, душевной, умной и обаятельной.

Они однажды встретились в агентстве, случайно разговорились и подружились. Это была странная дружба. Элла Абрамовна не приглашала Лину к себе домой, у нее была проблемная дочка годами чуть помладше Лины. Лине долгое время тоже некуда было приглашать. У нее своих проблем хватало. Но они обменялись телефонами, перезванивались, пару раз выручали друг дружку: если одна не успевала или просто по каким-то причинам не могла сделать заказанный перевод, отдавала его другой. Главное – не отказать заказчику, а то можно всех клиентов растерять.

Изредка встречаясь у Карины, Элла Абрамовна и Лина шли в кафе, угощали друг друга по очереди, обменивались новостями. Так Лина узнала, что у проблемной дочки жизнь наконец-то наладилась, она вышла замуж за компьютерного аса.

Вот к Королевой Лина и решила обратиться.

– Элла Абрамовна, – заговорила она в трубку, – добрый день. Вы не могли бы мне помочь? У меня неприятности.

– Что случилось, Линочка? – встревожилась Элла Абрамовна.

– Вы говорили, у вас зять – ас по компьютерам. Мне надо проверить компьютер.

– Сломался? – участливо спросила Элла Абрамовна.

– Нет, надо кое-что проверить. Меня обвиняют в мошенничестве.

– Вас? Линочка, но это же нелепость! Это полный абсурд! Хорошо, вам нужен Даня? Я сейчас же ему позвоню.

– Передайте ему, пожалуйста, что он нужен мне срочно. У меня дома. Вы ему дайте мой сотовый, у нас тут коды…

– Как и везде.

– Но чем записывать, – продолжала Лина, – лучше я ему прямо на месте продиктую. Пусть он мне сам позвонит, когда подъедет. Это на Ордынке, запишите адрес. Он сможет приехать сегодня? Прямо сейчас?

– Я ему скажу, что это срочно.

По тону Эллы Абрамовны Лина поняла, что зять с ней спорить не будет.

Тем временем Климов тоже поговорил с компьютерным специалистом, объяснил ситуацию с метанолом, который теперь, выходит, оспаривали две скандинавские фирмы.

– Ладно, я понял, – сказали на том конце. – Погоди, мне теща любимая звонит по второй линии.

Климов скрипнул зубами: ему очень хотелось прояснить ситуацию поскорее. Но у него тоже была теща, и он знал, что не ответить ей – это чревато. Протекли томительные минуты, показавшиеся ему вечностью. Потом голос вернулся:

– Ну, ребята, вы даете! На Ордынке, говоришь? Мне теща звонит, говорит надо срочно ехать на Ордынку, какую-то там ее подружку в мошенстве обвиняют. Ну-ка повтори адрес?

Климов повторил.

– Тот же самый. Цирк, а в ём кино. Ладно, я еду.

– Поздравляю, – повернулся Климов к Лине. – Ас по компам у нас с тобой один. Может, не будем его ждать, посмотрим сами?

– Лучше подождать. Все равно я не дам вам трогать мой компьютер.

Климов решил не спорить. Хоть бы Даня скорее приехал. Интересно, что у Лины общего с его тещей. Спросить? Нет, не стоит. К делу отношения не имеет, а она его и так загрызть готова. Одними глазами.

Опять послышался топот в коридоре, и в комнату ворвались мальчишки. Уже в пижамках, явно только что выкупанные. За ними вбежала Галюся.

Лина присела на корточки и обхватила разом обоих.

– Вот мое стадо бизонов!

Галюся извинялась, что не сумела их удержать, пацаны что-то лепетали наперебой, младший требовал «каску». «Сказку», – догадался Климов.

– А ну кончай шалман! – с шутливой грозностью потребовала Лина, ни к кому в особенности не обращаясь.

Смолкли сразу трое, и Климов утвердился в своей догадке, что Галюся по возрасту недалеко ушла от своих подопечных.

Лина ласково пообещала «каску» рассказать завтра, а сегодня попросила вести себя хорошо, слушаться Галюсю и идти спать.

– Ану каску… – жалобно тянул младший.

– Иди, Витенька, будь хорошим мальчиком. Ты же мой хороший мальчик, да?

– Дя…

– Вот и хорошо.

Лина расцеловала обоих. Опять они взялись за руки, заметил Климов. Галюся увела их.

Распрямившись, Лина глянула на Климова с настоящей ненавистью. Никогда она ему не простит, что не дал ей пообщаться с сыновьями, вторгся, разрушил семейную идиллию, понял он.

– Я бы хотела знать, как вы сюда попали, – произнесла она ледяным тоном.

– В смысле?

– Калитка на замке, подъезд тоже. Вы не звонили по домофону.

Рассказывать ей про Влада с хитрыми ключами? Она и без того считает его жуликом и негодяем. Не стоит усугублять.

– Мне просто повезло. Кто-то выходил, я вошел.

– И в калитку, и в подъезд? Надо же, какое везенье!

Тут зазвонил ее сотовый, прервав неприятный разговор.

– Здравствуйте, Даня. Спасибо, что приехали. – Лина продиктовала код калитки, а когда он благополучно миновал калитку, и код парадного.

Загудел домофон. Лина направилась к двери, но, увидев, что Климов собирается остаться в комнате, отрывисто скомандовала:

– А ну выйдите! Я вам доверяю не больше, чем вы мне.

Пришлось подчиниться. Пока Лина впускала Даню, пока он поднимался на высокий четвертый этаж, Климов стал изучать корешки на книжной полке в прихожей. И пришел к выводу, что Лина Полонская – очень умная, образованная и начитанная девушка. Было видно, что она все эти книжки читала. В некоторых торчали закладки – и даже не по одной.

Но вот раздался звонок в дверь, Лина, ухитряясь не поворачиваться спиной к Климову, открыла, и на пороге появился хорошо знакомый ему компьютерный ас Даня Ямпольский – рыжий, вихрастый, веселый, как всегда.

– Здрасте, я Даня. Ну? Что там у вас за танго с метанолом?

В руках у него был чемоданчик. Лина провела его в комнату.

– Этот человек утверждает, будто я написала вот это письмо, – она показала распечатку, – и отправила со своего компьютера. Можете убедиться, что я ничего не писала и не отправляла.

– Ладно, сейчас посмотрим. Можно?

С этими словами Даня сел за компьютер, по экрану которого плавали на черном фоне разноцветные кубы, шары, треугольники и другие фигуры.

Даня вышел на рабочий стол и нажал кнопку электронной почты. Лина и Климов следили за ним, не отрываясь. Вот мелькнула на экране дружелюбная мордочка летучей мышки в почтальонском кепарике и с сумкой на ремне вокруг шеи, прямо как в стихах Маршака. Даня открыл папку «Отправленные».

– Когда было послано письмо?

– Двадцать пятого мая, – ответил Климов, сверившись с распечаткой.

– Тэк-с, у нас сегодня двадцать восьмое… – Даня стремительно пролистал почту на три дня назад. – Вот ваше письмо.

– Что и требовалось доказать, – сквозь зубы пробормотал Климов.

Ему страшно было взглянуть на Лину. Она не покачнулась, но стояла бледная, хотя по-прежнему с прямой спиной.

– Я не понимаю, как это может быть… – прошептала она. – Я этого не писала… И не отправляла…

– Как же не отправляла, когда письмо – вот оно! – потерял терпение Климов.

– Я не знаю, как оно сюда попало. Я не могла написать такое безграмотное письмо.

– Для маскировки? – предположил Климов.

– А потом оставить его в почте? Если бы это я писала, что мне стоило его стереть? Что мне стоило сочинить новый адрес в другом браузере и подписаться вымышленным именем?

– Тогда как оно сюда попало?

– Да говорю же, не знаю! – в голосе Лины уже слышалось отчаяние.

На самом деле все она знала, Климов видел по лицу.

– Давайте не будем впадать в мрак, – бодро предложил Даня. – Сейчас мы кое-что проверим.

Он раскрыл чемоданчик, вынул другой компьютер, подсоединил проводком. Его пальцы замелькали над клавишами с бешеной скоростью, картинки на экране менялись так быстро, что ни Климов, ни Лина не успевали ничего осмыслить: в глазах рябило.

– Кручу-верчу, запутать хочу, – тоном уличного фокусника провозгласил Даня, плеснув в мрачного Климова и бледную, подавленную Лину веселым взглядом зеленых глаз.

Ему хотелось разрядить обстановку, но они не отреагировали. Сумасшедшая карусель продолжалась несколько минут, потом опять появилась задорная мордочка мышки-почтальна и искомое письмо.

– Аккаунт не взломан, – поставил диагноз Даня. – Его и не пытались взломать. И пароль у вас хороший, – одобрительно кивнул он Лине, – защита сильная. Письмо отправлено отсюда, с этого компа, двадцать пятого мая в одиннадцать двадцать три утра.

– Но я… – Оборвав себя на полуслове, Лина взяла со стола ежедневник и пролистала. – Двадцать пятого мая я ездила в агентство. К одиннадцати утра.

– А дети где были? – быстро спросил Климов. – И эта твоя Галюся?

– Дети были в садике, а Галюся…

– Да какая разница? – прервал ее Даня. – Ясен пень, что дома никого не было. Кто-то здесь побывал в ваше отсутствие и отправил письмо. Давайте-ка лучше проверим получателя. Момент…

Опять закрутилась карусель пальцев и калейдоскопически меняющихся кадров на экране. Даня работал на двух компьютерах одновременно, еще что-то проверял – упорный, упрямый, умелый… При этом он приговаривал:

– Ах ты так, да? А мы тебя вот так, сволочь. Сейчас я тебя достану, гнида. Да вы садитесь, – кинул он взгляд на Климова и Лину. – Это займет… минут несколько.

Климов спросил: «Можно?» и сел на стул. Он и вправду устал стоять. Лина, не отвечая, опустилась на краешек дивана. Но, только они сели, как «минут несколько» истекли.

– Взял гада! – объявил Даня.

Лина и Климов дружно вскочили.

– Да вы сидите, сидите, – великодушно разрешил Даня. – Ну вот, что и требовалось доказать. Никакой фирмы «Ансти» не существует. Ни в Швеции, ни вообще где-либо. Адрес сгенерирован в Москве, хотя и на дот-коме[4]. Ну это для отвода глаз. Чтоб мы поверили, будто прислано из-за границы. Пароль лажовый – «метанол». Я бы его раньше расколол, но написано неправильно. По-английски «methanol», а тут «h» пропущено. Могу засечь айпишник[5], если надо. Хотите?

– Не нужно, – ломким, словно стеклянным голосом ответила Лина.

– Нет, почему же, – вмешался Климов, – очень даже нужно! Я хочу знать, кто со мной такие шутки шутит. Может, это ты и есть? – напрямую обратился он к Лине.

– Я знаю, как пишется «метанол» по-английски, – бросила она Климову с огромным презрением. Кажется, даже ожила немного. – Как и многие другие вещи.

– Зря ты, Валер, на девушку бочку катишь, – вступился Даня. – Я с самого начала знал, что вы ни в чем не виноваты, – повернулся он к Лине. – Раз уж мама Элла просила вам помочь… Она абы за кого просить не станет.

– Мама Элла? – недоуменно переспросил Климов.

– Моя любимая теща! – с гордостью объявил Даня.

– Пробей мне айпишник, – мрачно попросил Климов. – Хочу знать, кто меня так подставляет.

– Кто танцует танго с метанолом, – весело кивнул Даня. – Я к себе перекачал, пробью.

– Простите, а можно не сейчас танцевать это танго? – вмешалась Лина. – И не здесь?

– Ясное дело, – с готовностью согласился Даня. – На это ваш комп уже не нужен. Но я вам, Лина, очень советую сменить замки. Кто-то здесь побывал. Вы ключей недавно не теряли?

– Нет, не теряла.

– Ну тогда отмычки. Хотите, проверим? У меня знакомый следователь есть, мировой мужик. Они такие штуки делают, у них экспертиза есть. Просветят рентгеном, и будет ясно, вскрывали замок отмычкой или нет.

Климову вспомнился мастер-ключ Влада.

– Не нужно, – устало покачала головой Лина. – Не было никаких отмычек. Спасибо, Даня, спасибо вам большое.

– Если что… Вот вам моя визитка, звоните напрямую.

Даня протянул ей визитную карточку. Лина проводила его до двери. Климов упорно держался сзади.

– То есть ты знаешь, кто это сделал? – спросил он, когда дверь за Даней закрылась.

– Догадываюсь, – сухо ответила Лина.

– Со мной поделиться не хочешь?

– С какой стати? Ты же меня подозреваешь?

Он замялся.

– Я был уверен, что это ты. Помнишь, ты сказала: «Вот возьму и напишу Арне, что вам верить нельзя»?

Лина вернулась в комнату, чтобы не говорить в коридоре.

– Во-первых, у меня был повод. Нечего было лезть с поцелуями. Во-вторых, я бы не стала затевать такое танго с вымышленной фирмой. Я во всем люблю простоту. Захотела бы – я бы прямо самому Арне и написала. Вот этими самыми словами и написала бы: что тебе нельзя верить.

Наконец-то она назвала его на «ты»! Но особой радости Климов не ощутил.

– А теперь? – спросил он. – Теперь напишешь?

– Нет. Но если ты думаешь, что я еще хоть раз приду тебе переводить…

– Ладно, это мы потом обсудим, – торопливо перебил ее Климов. – Скажи мне, кто это сделал.

– А тебе зачем? – Лина устало опустилась на диван.

Климов принял это за приглашение и тоже сел.

– Как «зачем»? Хочу знать, с кем я танго танцевал. Этот танцор знает и меня, и тебя. Для меня этот метанол – сделка всей жизни. Я пробил на Запад нашу технологию!

– Боишься, теперь тебе Нобеля не дадут? – усмехнулась Лина.

– Да при чем тут Нобель?! Если и дадут, то не мне, а ребятам из Троицка. Да и то вряд ли. Не того масштаба открытие. Но эта афера затеяна против меня, и я должен знать…

– Успокойся, – остановила его Лина. – Афера затеяна против меня. А ты просто послужил кошачьей лапой.

– Кошачьей лапой? – не понял Климов.

– Ну да. Басня такая есть у Лафонтена. Мартышка «на слабо́» подбила кота таскать каштаны из огня. Он таскал, обжигался, а она ела. Кота еще и слуга побил за воровство, а мартышка осталась ни при чем. И сыта, и не бита, и не обожглась. Мораль: уж если воровать, так для себя.

– Ладно, с моралью все ясно, – нахмурился Климов. – Ты лучше скажи, кто у нас мартышка? И что ей от тебя нужно?

– А вот уж это – точно не твое дело, – отрезала Лина.

– Нет, мое. Не люблю, когда меня держат за болвана.

– Вот и разберись. Наверняка ты его знаешь. Он-то тебя знает как облупленного.

– Влад? – догадался Климов. – Влад Саранцев?

– Откуда ты его знаешь? – спросила Лина.

– Влад Саранцев, – с горечью признался Климов, – это моя крыша. Ну… не он сам, конечно, он – так… зиц-председатель Фунт. Но сидеть не будет. За ним силы стоят. Но я-то понятно, я фирмач. Дань плачу. А ты? У тебя-то что общего с Владом Саранцевым?

– Это не твое дело, – упрямо повторила Лина. – Твоей сделке ничего не грозит. Уходи. Я устала.

Ему очень многое хотелось сказать, спросить… Но у нее и впрямь был измученный вид. Он испортил ей вечер, который она могла бы провести с детьми. Наорал на нее, нахамил… Заподозрил в мошенничестве… Угрожал… В отличие от его Таньки, она любит своих детей. И они ее любят.

Климов посмотрел на нее. Ничего, ну ровным счетом ничего особенного. Как же это получается, что одна девушка, причем даже не самая красивая на свете, вдруг становится для тебя единственной? А ты все испортил и уже ничего не поправишь…

Он встал и двинулся к двери, но на пороге обернулся.

– Хочешь, я тебе помогу замки сменить? Я умею.

– Спасибо, я лучше слесаря позову.

– Ну, прости, если что…

Вот дурак, ничего умнее не нашел!

Лина закрыла за ним дверь. Щелкнул замок, от которого еще у кого-то есть ключи…

– С Владом я разберусь! – пообещал Климов уже за порогом.

Глава 4

За три года до этого

Господи, как же пить хочется! Голова трещит, во рту помойка. Полька дрыхнет, конечно, у Галюси выходной. Кой черт я ее отпустила? Все с Полькиной подачи: Галюся тоже человек, имеет она право на личную жизнь?.. Какая на хрен личная жизнь у такой каракатицы? Кому она нужна?

Лежи вот теперь и майся. Не надо было вчера столько пить… Да ладно, в кои веки раз можно же и оттянуться… После гастролей – законный повод. Зато теперь… Тоска-то какая… Горло пересохло, и не дозовешься никого. Видно, самой вставать.

Нелли Полонская еле разодрала слипшиеся, словно клеем смазанные веки – наверняка опухли, блин! – и со стоном приподняла голову над подушкой. Дурацкие часы с проекцией – цифры светятся на потолке. Опять Полькина кретинская идея. Надо будет выбросить к чертовой матери. Запрокинуть голову и посмотреть наверх Нелли не решилась: слишком рискованный вольт в ее состоянии. Да и какая разница, который теперь час? Рано! Это она и без часов знает.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, помогая себе обеими руками, Нелли приняла сидячее положение. Спустила ноги на пол. Вслепую нашарила тапочки. Блин, это разве тапочки? На высоком каблуке, с одной перемычкой, увенчанной пышным меховым помпоном. Мех натуральный, а радости? В таких опереточных шлёпках хорошо любовника принимать, когда ты трезва, ну или чуть-чуть хмельна и вся заточена на секс. Но утром с похмелья, когда глаз не продрать, в такой шузне и навернуться можно. Не дай бог, ногу сломать…

Идти босиком? Галюся убирает чисто, но… Нет, все-таки босиком Нелли брезговала. Всунула-таки ноги в тапочки, будь они неладны. Поднялась, закачалась… Ухватилась за спинку кровати. Спинка низкая, пришлось нагнуться, сразу закружилась голова, тошнота плеснула в рот.

Постояла, подержалась… Выпрямилась. У стариков есть такие ходунки… Вроде открытого манежика. Обнимают тебя с трех сторон… Держишься за него и идешь…

«Тьфу, дура, типун тебе на язык! Ты не старуха!» – яростно напомнила себе Нелли. Она не любила вспоминать о возрасте, всячески его скрывала. Дочку Полину родила в двадцать лет, потом начала врать, что в девятнадцать, восемнадцать, семнадцать… Когда дошло да пятнадцати, на нее стали посматривать как-то диковато. Ну да, выходило, что ее бывший растлил малолетку. А главное, перестало помогать. Даже если допустить, что она родила в тринадцать, все равно выходит слишком много. Нелли для себя определила, что ее возраст – двадцать пять. Ну, в крайнем случае тридцать, но не больше. Только поддерживать иллюзию становилось все тяжелее.

* * *

Нелли и вправду – если рассуждать формально – потеряла невинность в тринадцать лет, хотя на самом деле невинной не была, сколько себя помнила. Разве что в чисто физическом плане, если называть невинностью состояние virgo intacta[6].

Нелли помнила это как сейчас. Огромная квартира в Старом Таллине. Двухуровневая: большая гостиная с камином – прохладная, полутемная – расположена ниже остальных помещений, отделена от них невысокой ступенькой. Там, в гостиной, все и случилось. Нелли с самого начала решила, что не станет путаться с мальчишками – неуклюжими, неловкими, неумелыми. Сдались они ей! Нет, ее сделает женщиной опытный мужчина.

Она соблазнила одного из материных любовников. Мать актриса, материала хоть отбавляй. Развести этого типа на секс оказалось до ужаса легко. И все получилось великолепно. Нелли уже и имени его не помнила, зато помнила, как все было. Он долго целовал ее, ласкал, готовил, подводил к самому заветному, и она испытала все, что положено, а в решающий момент, не теряя хладнокровия, ловко выскользнула из-под него, и они испортили ковровый диван в гостиной. Родителям Нелли сказала, что нечаянно пролила стакан молока, и ей поверили. А может, сделали вид, она не вникала.

В общем, все вышло отлично. Правда, этот старый козел потом разнюнился, что-то понес про любовь, но Нелли живо его осадила, объяснила доходчиво и кратко, в чем его роль заключалась, а он назвал ее «набоковской Лилит». Она так и не удосужилась узнать, кто это такая, хотя звучало красиво.

Через два года отца-генерала перевели из Таллина в Москву, и семья переехала с ним. Нелли радовалась, что едет в столицу, но жить в Москве оказалось куда тяжелее, чем в провинции. В Таллине отец был большим начальником, его жена-актриса играла ведущие роли в местном русском театре, а в столице начальников было много и покрупнее его. Пожив в Москве всего ничего, он начал попивать и через пару лет умер от сердечного приступа, вызванного очередной выходкой дочери.

А чего? Нечего было с дачи возвращаться не вовремя. Да, у нее была тусовка! Она уже студентка, имеет она право? Да, на тусовке они план курили, – подумаешь, большое дело! – а кто-то из мажористых московских мальчиков еще и кокс притаранил, они нюхнули для бодрости и устроили легкую групповуху. Ничего особенного. И было это, между прочим, не в первый раз. Для отца, правда, оказалось, что в последний, но… смотри начало: нехрена с дачи возвращаться не вовремя. Нелли не ощущала за собой никакой вины.

Мать смотрела на нее с ужасом и что-то лепетала бессвязное, Нелли уловила в основном: «Как мы теперь жить будем?» Сама Нелли была бесстрашно уверена, что «что-нибудь придумается». Досадно, конечно, что после смерти отца-генерала их с матерью выселили из квартиры в высотке на площади Восстания, но эту проблему она решила. Ну, пусть не сразу и уже без матери, но решила.

Мать после смерти генерала Кузякина начала сильно болеть: рак поджелудочной железы. Хуже не бывает. Пожелтела вся, скукожилась, Нелли боялась к ней прикасаться, даже жить в одной квартире. К счастью, к сорока восьми годам мать совсем свернулась, как сухой лист. Хоронили за казенный счет.

Актеры у нас негласно делятся на больших (самое почетное звание), прекрасных, хороших, блистательных и известных. Кроме них – разве что начинающие. Гениальными и великими называют только после смерти, так что это неинтересно. Нелли старалась о смерти не думать.

К тому времени, как умерла мать, сама она была начинающей, подающей надежды, и очень скоро выбилась в блистательные. А вот мать дальше известной не пошла. Так и писали в некрологах: умерла известная актриса Алевтина Кузякина. После смерти ее все сразу забыли. Первой забыла дочь.

У самой Нелли к тому времени все стало складываться интересно и успешно, она окончила ВГИК, но еще студенткой начала сниматься и вышла замуж за однокурсника, сменив плебейскую фамилию Кузякина на шикарную – Полонская. Тогда же и имя заодно поменяла. Ее «идёйный», как говорила сама Нелли, папаша, дал ей имя Нинель. Если отбросить мягкий знак и прочесть задом наперед, получится «Ленин». Недолго думая, Нинель переделала себя в «Нелли». Нелли Полонская! Звучит роскошно.

И вообще все пошло хорошо. Еще студентами они с мужем стали звездной парой. Попали в какой-то резонанс. Их охотно снимали вместе, и обожатели у них были общие. Их так, парой, и воспринимали. И квартирный вопрос решился… ну пусть не совсем гладко, но решился же!

Дочка, правда, получилась неудачная, но пока она была маленькая, было не так заметно. Эх, если бы дети вовсе не росли! Пока ребенок маленький, мама выглядит молодо. А вот подросший напоминает о материнском возрасте. «Вы выглядите как сестры»… Нелли считала, что это сомнительный комплимент. И уж точно неискренний. К тому же они с Полькой вовсе не выглядели как сестры. В смысле, фамильного сходства не наблюдалось.

Нелли – белокурая красавица, мечта всех мужчин, эротический сон любого подростка. Роскошная фигура, великолепная грудь… А Полька – не разберешь, мальчик или девочка, плоскогрудая, типичная травести. Да и в актрисы не пошла, дура. А может, оно и к лучшему. Нечего материнское имя позорить. В семье должна быть одна недосягаемая звезда. И никаких спутников ей не надо.

Вспомнив о спутниках, Нелли поморщилась, и опять, как колоколом набатным, в голову ударила боль. У звезд есть секретари, агенты, администраторы, менеджеры… А у нее никого, если не считать Галюси, но Галюсю точно можно не считать: ее даже личной горничной не назовешь. Так, домработница.

Ну и пусть. Всем этим агентам и менеджерам надо отстегивать по десять процентов заработков, а ей самой вечно денег не хватает. Она будет как эта… как ее? Кажется, Мария Каллас. Правда, Марию Каллас долгие годы муж опекал, но потом она развелась и стала вести свои дела сама. Так и говорила: «Я стою ровно сто процентов». И никому не отстегивала. Вот и мы так будем.

* * *

Стараясь не кряхтеть – еще чего не хватало! – и все-таки постанывая, Нелли накинула роскошное кимоно с драконами, добралась до двери и вышла в коридор. По стеночке, по стеночке… По сторонам не глядим… В доме полно зеркал, но Нелли знала: пока не ополоснешься под душем, не сделаешь зарядку, не вотрешь утренний крем, пока хоть минимально не приведешь себя в порядок, не выпьешь чашечку кофе, в зеркало смотреть нельзя. Она воспользовалась уборной, вымыла руки, старательно не поднимая головы к зеркалу в ванной, ополоснула лицо, тут же намазала его особым утренним кремом и отправилась в кухню. Если не глотнуть хотя бы водички, так и умереть недолго.

Нашла в холодильнике бутылку «Эвиан» и выпила прямо из горлышка. Ничего, пока никто не видит, можно себе позволить и по-простому. При посторонних Нелли всегда – ну, положим, не всегда, но сама она своих промахов не замечала – вела себя утонченно. Пила только «Эвиан» в стеклянных бутылках (в эту минуту с радостью предпочла бы пластиковую: все-таки полегче) из высоких тонкостенных стаканов, охлажденных заранее. Прислугу со скандалом приучала соблюдать эту процедуру. Но сейчас ей было не до изысков, она пила, как вьючный верблюд на водопое после тяжелого и долгого перехода.

Надо остановиться, под глазами мешки будут…

Ну и черт с ними, она сегодня никуда не поедет, останется дома, поработает на тренажерах…

Встреча назначена с продюсером телесериала.

Плевать, можно не пойти. Впервой, что ли, ей срывать назначенные встречи? Она – звезда!

Нет, лучше пойти, подсказал расчетливый и трезвый голос девятижильной стервы, сидевшей у нее внутри чуть ли не с рождения.

Все равно плевать, она очки наденет. У нее пар двадцать очков с полузатененными стеклами, все шикарные, разных оттенков, к любому костюму. А может, вызвать массажистку Надьку? Не ее день, но раз уж Нелли встала так рано, можно попробовать.

Который же теперь час? Темно. В августе уже раньше темнеет и позже светает. В кухне висели часы в виде дрезденской фарфоровой тарелки с ажурными стрелками. Но это свет зажигать… Нелли открыла дверцу холодильника и попыталась при свете внутренней лампочки увидеть часы. Ни черта не видно. По мобильнику можно узнать, но он в спальне остался.

Напившись, Нелли двинулась обратным ходом в спальню, но по дороге не утерпела и свернула в прихожую. Там тоже есть часы. Замысловатые, под старину, с вращающимися золотыми цацками в стеклянных полусферах. Да не в часах дело, ее неудержимо тянуло взглянуть на себя в зеркало. В прихожей окон нет, но можно включить маленькое бра на стене, дающее интимный, рассеянный свет. И зеркало хорошее – от старинного шкафа.

От этого шкафа ничего не осталось, кроме зеркала. Шкаф ей не подходил: слишком мал. Огромный трехстворчатый шкаф – куда его девать? У нее гардеробная. Нелли приказала его раскурочить – мастер плакал – и облицевать что-нибудь драгоценной древесиной. Она не замечала, как нелепо и безвкусно смотрится ее обстановка, собранная из разнокалиберных, не сочетающихся друг с другом предметов. Не эклектика даже, а барахолка. У нее был вкус сороки: падка на блеск. Ей казалось, что золоченые часы с висюльками прекрасно смотрятся с лампами а-ля Тиффани и старинным зеркалом в резной раме.

Зеркало было дорогое, при советской власти его в семьсот рублей оценили в магазине антиквариата – немыслимые по тем временам деньги! – но Нелли продавать не стала, оставила себе. Старинная серебряная амальгама давала удивительно благоприятное отражение. Проверено много раз. Наложив макияж при беспощадном театральном освещении у себя в гардеробной, Нелли выходила в прихожую и сразу превращалась в красавицу. Она, положим, всегда была красавицей, строго напомнила себе Нелли, но… Вот бы все видели ее только в этом зеркале!

Она включила бра в прихожей и отважилась взглянуть. Кошмар. Даже волшебное старинное зеркало не могло скрыть следы вчерашних бесчинств. Веки опухли, глаза заплыли. Мешки под глазами – с армейский рюкзак. Щеки похожи на пирожки, и опять заметна перетяжка между линией челюсти и подбородком. А ведь недавно подтягивалась, неужели опять?

Безумием было рожать в ее возрасте. Безумием. Но ей казалось… Да нет, не казалось, она была уверена, так твердо уверена… А теперь приходится заделывать бреши. Надо пойти на золотые нити. Чем она хуже Катрин Денев? Нелли была искренне убеждена, что ничем не хуже.

Она слегка помассировала проблемную зону – чуть обвисшую мешочками кожу по бокам от подбородка. Это называется «брылы». Боже, слово-то какое противное! Ну, ничего, это нетрудно будет подобрать, подтянуть, надо позвонить в клинику…

«Ты сперва денег скопи!» – напомнил ей практичный внутренний голос. На золотые нити нужно штук пятьдесят баксов. Вот тебе и разница: у Катрин Денев они есть, а у тебя нет. А я снимусь в сериале, рассуждала Нелли, в антрепризе отыграю, схожу на банкет, приведу богачам пару молодых профурсеток, получу гонорар, вот и…

В голову полезли совсем уж неприятные мысли. Не хотелось вспоминать о театре, где она совсем еще недавно работала, о скандале, о режиссере Галынине, об этой сучке Королевой… К черту, она там больше не работает, плевать на все. Надо просто вернуться в постель, взбить подушки повыше, поспать еще немного, сделать маску на лицо, вызвонить Надьку-массажистку… Ничего, найдет «окошко», хоть и не ее день. Я ей столько плачу…

Резко отвернувшись от зеркала, Нелли широким рукавом кимоно – настоящий шелк, тончайший, из Японии, но жутко неудобное, за все цепляет – смахнула Полькину сумку, оставленную на подзеркальном столике. Незастегнутая сумка полетела на пол, из нее вывалились вещи. Плевать, не будет она наклоняться, еще чего не хватало! Полька потом встанет, сама подберет. Или Галюся… Нелли все никак не могла сообразить: когда же Галюся должна вернуться? Черт с ней, не так это важно.

Не гася свет, чтобы не наступить в темноте на выпавший зонтик или кошелек, старательно глядя под ноги, Нелли отошла от зеркала и… Ее внимание привлекла выпорхнувшая из сумки дочери бумажка. Бумажка легкая, ее отнесло в сторону. И уж больно знакомая на вид. Пришлось все-таки наклониться, держась за стену. Очков не было, контактные линзы она перед сном вынула, но и без линз видела, что это такое. Сама не так давно держала в руках такую бумажку.

Щурясь, поднося казенный бланк чуть не к носу под самой лампой, Нелли прочитала: «беременность – восемь недель».

Она света невзвидела. Мигом забыла и о брылах под подбородком, и о похмелье, и о Надьке-массажистке, и даже о шлепанцах на высоченных каблуках. Вихрем промчалась по коридору, свистя рукавами кимоно, как летучая мышь, и ворвалась в комнату дочери.

– Это что такое?!

Лина с трудом оторвала от подушки встрепанную голову. И тотчас послышался детский плач.

– Ты чего ребенка будишь? Ненормальная, – проворчала дочь, начисто игнорируя вопрос, и склонилась к стоящей возле кровати колыбельке. – Митенька, солнышко мое! Рано еще, спи. Тихо-тихо-тихо… Ты мокрый? Нет, ты сухой. Вот умница! Спи, мой родной, спи!

– Я спрашиваю, что это такое?! – Нелли потрясла бумажкой в воздухе.

– Не ори, – хмуро отозвалась дочь.

– Нет, ты морду-то не вороти!..

Лине пришлось спустить ноги на пол и взять мальчика на руки, он все никак не унимался.

– Тихо-тихо-тихо… Тихо-тихо-тихо… Выйди отсюда. – Это к матери. – Вот так, вот так, мой хороший мальчик… Мой умный мальчик…

Нелли широко открыла рот за новой порцией воздуха, но Лина ее упредила:

– Иди на кухню, там поговорим. И не шуми мне тут.

Пришлось выйти. Успокоив малыша, Лина тоже вышла.

– Ты куда? – окликнула ее Нелли, увидев, что дочь отклонилась от маршрута.

– Пописать можно? – язвительно осведомилась Лина. – Пойди сядь, успокойся, в твоем возрасте нервничать вредно.

Насчет возраста, это она, конечно, шпильку пустила. Не может не сказать гадость матери. Никакого уважения.

В кухне Нелли разыскала сигареты и нервно закурила. Ей опять хотелось пить, но она вспомнила о встрече с продюсером и решила притормозить. Нет, все-таки отхлебнула глоточек, пока Полька не видит. Сил нет терпеть.

– Ну? – спросила Лина с кухонного порога. – Чего ты разоралась? Ты и без меня знаешь, что это такое. И с каких это пор ты по моим сумкам шаришь?

– Я не шарю, – бросила Нелли с надменностью графини, которую недавно играла в костюмном фильме. – Нечаянно зацепила, она и выпала.

– И что тебе неясно? – столь же насмешливо продолжала Лина.

– Да ты с ума сошла! – завизжала мать, забыв про графиню. – Живо на аборт! Мало тебе одного байстрюка?

Лина больше не слушала, глядя на мать с отвращением, доходящим до тошноты. И почему ее считают красавицей? Ну высокая, ну ноги длинные… И больше ничего.

Нелли в последнее время сильно сдала позиции. Ее стало разносить. Она сидела на «освенцимских», как говорила Лина, диетах, качалась на тренажерах, чуть где целлюлит, бежала на липосакцию. При этом вид у нее был, решила Лина, как у полуобглоданной курицы. Появляться в бикини больше нельзя: липосакция вырыла борозды на животе и на бедрах. Их разминали, разглаживали, массировали, полировали, но это не больно-то помогало.

Сзади на шее появилась выраженная холка. Один врач сказал, что это климактерический горб, и Нелли разоралась, устроила истерику, требовала, чтобы его уволили. Больше в ту клинику не пошла, сказала, что ноги ее там не будет. Но холка от этого нисколько не уменьшилась.

Однако еще страшнее, казалось Лине, выглядело лицо. Это убитое ботоксом лицо оставалось неподвижным даже в минуты сильного волнения. Как воском залито. Никакой мимики. И это актриса?! Лина считала, что из всего мирового репертуара ее матери больше всего подходит роль Франкенштейна. Можно утверждать без проб и без грима.

– Я не дам разводить тут детсад! Это мой дом!

– Корсакова не тревожит по ночам?

Выпад подействовал: Нелли замолкла, злобно уставившись на дочь.

* * *

Их квартира когда-то принадлежала знаменитой оперной певице Корсаковой. Чего только о ней не рассказывали, кого только не записывали ей в любовники! И Сталина, и Берию, и каких-то маршалов… Впрочем, Берия тоже был маршалом. Ну так еще парочку до кучи.

Корсакова дожила до весьма преклонного возраста, похоронила всех своих домработниц и приживалок. А когда она – дряхлая и беспомощная – осталась совсем одна, к ней, рассказывали недоброжелатели, и втерлась в доверие молодая да ранняя Нелли Полонская. Клялась, что будет ухаживать, как за родной матерью. С мужем фиктивно развелась и сумела-таки прописаться в квартире Корсаковой.

В результате выжившая из ума и полуослепшая старая певица подписала какую-то бумагу да и отправилась в Дом ветеранов сцены. Нелли задурила ей голову, сказала, что отправляет ее в санаторий на месяц, только забрать подопечную из «санатория» забыла. Там Корсакова вскоре и умерла, а ее сказочные старинные драгоценности, антикварная мебель и, главное, сама квартира – роскошная квартира в сталинском небоскребе на Котельнической набережной – перешли к молодой наследнице.

Нашлись энтузиасты, желавшие оспорить завещание. Сколотили инициативную группу, ходили куда-то, ходатайствовали, рассылали бумаги… Хотели превратить квартиру в мемориальный музей. Опасность грозила только с одной стороны: государство охотно присвоило бы золото и драгоценности, не говоря уж о квартире. Но Нелли нашла ловкого адвоката, и он объяснил восторженным почитателям таланта Корсаковой, что оспорить завещание можно лишь в том случае, если оперную диву официально признают невменяемой. Она уже мертва, освидетельствовать ее невозможно, да и нужна ли ей столь сомнительная посмертная слава? Энтузиасты отступились.

Лина тогда была еще совсем малышкой и ничего этого не знала, но история аукнулась, когда ей исполнилось уже лет двенадцать. Они пошли всей семьей в Большой театр на премьеру, и в антракте произошла безобразная сцена: какая-то восьмидесятилетняя старуха, страшная, как ведьма, даже с торчащим зубом, отхлестала по щекам ее мать.

– Это тебе за Калю! – кричала она.

Калей – Калерией – звали певицу Корсакову.

Нелли в ответ обозвала страшную бабку «ненормальной сырихой».

Сырихами когда-то называли безумных поклонниц Козловского и Лемешева. Рассказывали, что одна из них, увидев, как Лемешев купил в Елисеевском магазине триста грамм сыра, тут же купила такого же сыра и съела, не отходя от прилавка. Форма истерии. Отсюда и название пошло – «сырихи».

Эту историю двенадцатилетняя Лина уже знала. Козловский и Лемешев сошли со сцены задолго до ее появления на свет, однако сырихами – и даже сырами, потому что были и мужчины, – стали называть любых энтузиастов оперно-балетного искусства. Но она не понимала, какое отношение «ненормальная сыриха» имеет к Нелли.

Кругом уже толпился народ, все стояли и перешептывались, кто был в курсе, на ухо рассказывали тем, кто не в курсе. Лине хотелось провалиться сквозь землю. К счастью, тогда еще был папа. Он отошел купить воды в буфете, а тут примчался на крик, всех растолкал и увел рыдающую Нелли и онемевшую Лину. Они в тот день так и не досмотрели спектакль. Впрочем, что собой представляет ее мать, Лина уже тогда знала и не очень удивилась. Потом, став взрослее, узнала и всю неприглядную историю Калерии Корсаковой. А теперь жестоко и расчетливо напомнила об этом матери.

* * *

– Какая же ты дрянь! – с ненавистью прошипела Нелли.

– Вся в тебя, – бросила Лина ей в ответ.

– Короче, я не дам тебе принести в подоле, даже не надейся.

– Больно надо! Я на Ордынку уеду. И Митьку заберу, а то ты им опять торганешь.

Эти слова испугали Нелли еще больше.

– Как это на Ордынку? Что значит – на Ордынку? Там жильцы, ты что, забыла?

– Это ты кое-что забыла, – холодно откликнулась Лина. – Квартира – моя, что хочу, то и делаю. Велю жильцам съезжать – и все дела. Кстати, заметь, квартира мне досталась честно, я никого со свету не сживала. Да, я и Галюсю с собой позову, хватит тебе над ней измываться.

Перспектива потерять квартиру, вернее полторы тысячи долларов арендной платы в месяц, так потрясла Нелли, что новость про Галюсю она пропустила мимо ушей.

– Ты не можешь так… Мне нужны эти деньги…

– Моя квартира, мои деньги, – безжалостно проговорила Лина. – Ты ж не дитя малое? Вот и крутись.

– Мне надо операцию делать, золотые нити…

– Ты уже большая девочка, решай свои проблемы сама. – И Лина пошла обратно в свою комнату.

Нелли догнала ее в коридоре.

– А этот твой… Он знает?

На сей раз ей удалось задеть дочь за живое, но Нелли была так поглощена своими проблемами, что в полутемном коридоре даже не заметила, как Лина изменилась в лице.

– Тебе-то что за дело?

– Ну как же! Он должен знать! Пойди к нему, – возбужденно заговорила Нелли, – может, он одумается… Может, женится…

– Да пусть хоть на коленях приползет, я за него не пойду.

– Ну и дура. Если ты не скажешь, я сама ему скажу. А квартиру на Ордынке я тебе не отдам…

– Ой, не хвалися, идучи на рать! – перебила ее Лина все с той же язвительной насмешкой, неизменно выводившей Нелли из себя. – А что ты сделаешь? Документы у адвоката папиного, тебе до них не добраться. А и найдешь – не возьмешь: у нотариуса копия. Мой тебе совет: Ордынку выброси из головы прямо сейчас. Я плату на книжку класть буду. Пока рожу, набежит приличная сумма.

– Ты не можешь так со мной поступить. Я твоя мать…

– Даже не начинай, – опять жестко перебила Лина. – Какая ты мать, я с детства знаю.

– Ну сколько можно попрекать! Был дурацкий случай, половину ты сама выдумала! Крик подняла, Ольгерта против меня настроила, чуть съемки не сорвала, а ничего же не было!

– Давай не будем, Неля, – опять прервала ее Лина. – Хватит, надоело. Вон уже Митька опять плачет.

И она бросилась бегом к себе в комнату, а Нелли осталась одна.

* * *

Полина Полонская – ей не нравилось сочетание «пол» – «пол», она всем представлялась просто Линой, и только мать звала ее Полькой, – начала сниматься в кино в шестимесячном возрасте. Еще бы, дитя звездной пары, любимцев всего Союза! В младенчестве у нее проявились прямо-таки феноменальные способности. Мама с папой снимались в картине, где герой бросает героиню с ребенком и уходит. Мизансцена была выстроена следующим образом: в коридоре стоит в дверном проеме героиня с младенцем на руках, а герой пересекает коридор ко входной двери и скрывается за ней. А героиня так и остается с младенцем на руках. Не говорит ни слова, и лишь одинокая слеза катится по ее щеке, когда дверь за героем закрывается. Очень трогательно.

Шестимесячная Полина внесла коррективы в этот сахариновый сценарий. Когда герой пересек коридорчик и взялся за ручку двери, она вдруг разревелась в голос. Папа развернулся и бросился к ней. Это получилось так естественно, так правдиво, что режиссер решил этот вариант утвердить. Герой все равно уйдет, но пусть сперва помучается.

Однако выяснилось, что то ли свет не так стоял, то ли помрежи что-то напутали (кажется, забыли накинуть на плечи героине платок, бывший на ней в предыдущей отснятой сцене), и кадр пришлось переснимать. Переставили свет, накинули платок, мотор! И опять Полина заплакала в нужный момент. Сама, без подсказки. Опять отец бросился к ней.

Тут уж режиссера охватил азарт. Он снял еще несколько дублей, и всякий раз повторялось одно и то же: полугодовалая Полина ударялась в плач в тот самый миг, как папа готов был ее бросить. Ради такого дела решили немного изменить сценарий: сцена расставания с дочерью – правда, по сюжету был сын, но кто будет интересоваться водопроводным краником спеленутого младенца? – преследовала героя как кошмар на протяжении всего фильма, и в финале он возвращался к любимой женщине, которую бросил на старте. Полине сулили большое кинематографическое будущее.

К счастью или нет, эти прогнозы не оправдались. Нелли и потом приводила ее на съемки, выторговывала для дочери пусть хоть маленькую, но роль в каждом фильме, в котором снималась сама. Но Полина росла диковатой и замкнутой, в ней не было необходимой актерам открытости, общительности, стремления поделиться собой, выплеснуть страсти наружу, того, что Анджей Вайда в своем великом фильме назвал «все на продажу».

К тому же она уродилась «ни в кого». Ее отец и мать были звездной парой: он красавец, она красавица. А вот Полина красотой не блистала. Обычная девочка, умненькая, рано развившаяся интеллектуально, начитанная, но обремененная массой детских комплексов. Возможно, потому, что в звездной актерской семье ей мало кто уделял внимание.

Когда Полине было года два, в доме появилось экзотическое существо – фанатка. Ну типа сыриха. По-английски их еще называли «групи». Правда, изначально «групи» были скорее фанатичными поклонницами – сырихами – рок-групп и отдельных рок-звезд, но в последнее время свои «групи» появились и у футболистов, и даже у знаменитых преступников. Как бы то ни было, Галя Обухова – так звали эту «групи» – была фанатичной поклонницей Нелли и Владимира Полонских. Звездной пары в целом. Она приехала из подмосковного города Электроугли с рюкзачком, в котором были сложены все ее нехитрые пожитки, вооруженная одной лишь наивной, но непрошибаемой уверенностью, что здесь она нужна, здесь ее место, здесь ей будут рады. Ей было шестнадцать лет.

Ее наивный оптимизм неожиданно оправдался. Правда, сама Галя Обухова, может, и не так представляла себе свою новую гламурную жизнь в Москве, но ее никто не спрашивал. Как раз уволилась очередная Полинина няня, и Нелли, долго не раздумывая, сунула девочку Гале Обуховой. Галя была согласна на все. Ребенка нянчить? Будем нянчить ребенка. Что угодно, только бы не возвращаться в опостылевший город Электроугли, где нет никакой работы и вообще тоска.

У Гали не было образования, кроме десяти классов школы, да и то из последнего она удрала, зато доброты и преданности было хоть отбавляй. Маленькая Полина первая назвала ее Галюсей и даже Галюсечкой. Так и прижилось. Имя «Галюся» ей очень шло. Она была маленькая, коренастого сложения, с тяжеловатыми бедрами и коротковатыми ногами. И лицо некрасивое: большой выпуклый лоб, под ним прячутся маленькие глазки, щечки по-детски пухлые, носик кукишем. В общем, такая… такая Галюся.

Зато Галюся умела преданно любить. Полинины мама и папа вели богемную жизнь, вечно пропадали на съемках, превращали ночь в день и наоборот, а Галюся устроила Полине разумный распорядок, заботилась о ней, кормила, следила, чтобы девочка была всегда умыта и чисто одета, водила ее гулять да еще успевала убирать в доме и готовить.

Владимир Полонский, увидев такой расклад, настоял, чтобы Галюсе положили жалованье и платили вовремя, а то Нелли, не любившая раскрывать кошелек, готова была принимать ее услуги бесплатно. Когда семья переехала в огромную квартиру певицы Корсаковой на Котельнической набережной, Галюсе там выделили темную комнату и прописали.

Вот в этой квартире и случилась некрасивая история. Полине было тогда лет семь, она не все поняла. Ее родители жили так называемым «открытым браком»: изменяли друг другу напропалую. И без обид. Но когда Владимир Полонский однажды соблазнился неказистой Галюсей, а Нелли его застала, она устроила грандиозную сцену, изображая чуть ли не Медею[7], ее едва удалось остановить, окатив водой.

Бедная Галюся на время лишилась языка от испуга, но не ушла из дому, не бросила Полину. Через пару месяцев произошел другой страшный случай, смысл которого Полина поняла много позже, хотя сразу почему-то почувствовала, что он как-то связан с тем скандалом двухмесячной давности. Она лишь знала, что у Нелли с Галюсей был тяжелый разговор, потом Галюся ушла, исчезла куда-то на три дня, а когда вернулась, долго и надсадно рыдала у себя в темной комнате. Испуганная Полина сидела с ней, гладила по голове, как сама Галюся ее гладила, когда она маленькая плакала, поила водой, но боялась даже спросить, что случилось, лишь повторяла изредка: «Ну, Галюсечка… ну, Галюсечка…»

Это было так страшно, что даже Нелли не осмелилась ничего сказать. Ходила по дому мрачная, курила, рассыпая всюду пепел, и молчала. Галюсе потом пришлось этот пепел собирать, из ковров вычищать. Отца дома не было, он уехал сниматься, это называлось «в экспедицию». А когда вернулся, все уже было забыто, и ему никто ничего не сказал.

Галюся осталась в доме. Нелли ей время от времени напоминала, как страшно она виновата. Самой Нелли это пришлось очень кстати: из раздавленной чувством вины Галюси можно было веревки вить. Взваливать на нее горы работы, платить с опозданием и вообще держать в черном теле. В ответе за все. Если бы не эта дура Полька, забивающая Галюсе голову всяким вздором про равные права и прочей чушью, думала Нелли, было бы просто отлично.

Так прошло больше двадцати лет.

* * *

Нелли все это время продолжала сниматься, а вот Владимир Полонский после тридцати как-то рано… не то что состарился или подурнел, но заматерел, начал терять волосы. Он снялся в восьми картинах в роли героя-любовника, в шести из них – в паре с женой, потом еще в нескольких – в характерных возрастных ролях и на этом «завязал», перешел на административную работу. Стал продюсером и преуспел. Он первый предложил жене возрастную роль, а Нелли в ответ опять устроила сцену чуть ли не с кровопролитием.

Она обожала царапаться, чуть что – пускала в ход ногти. Маленькая Полина однажды видела, как уходил из квартиры – в отсутствие отца – один из материных любовников. Заслышав громкие голоса, Полина, тогда пятилетняя, с любопытством вылезла из кровати и прямо в пижамке босиком прошлепала в коридор.

Дверь ванной была открыта, а в ванной стоял какой-то дядька, разглядывал себя в зеркале. Он был уже в брюках и в рубашке, но без пиджака. Рубашка местами пристала к нему, и в этих местах проступили кровавые борозды. Полина так испугалась, что плюхнулась прямо на пол. К счастью, ее прикрывала распахнутая дверь: ни дядька, ни подошедшая из спальни Нелли ее не заметили.

– Идиотка! Психопатка! – разорялся дядька. – Как я теперь пойду? Мне на работу!

– Ты просто не понимаешь, что такое темперамент, – голосом гран-кокет из дореволюционного театра проговорила Нелли.

Дядька закатил ей оплеуху. Полине все было видно сквозь щелку двери.

– Темперамент? Я тебе покажу темперамент!

Нелли тоже начала его бить и опять пустила в ход ногти.

– Я тебе всю рожу разукрашу, подонок!

Противнее всего было то, что после драки они снова обнялись и бросились обратно в спальню, так и не заметив сидящую на полу девочку. Полина еще немножко посидела, отдышалась и ушла к себе. Никому ничего не сказала. Но про себя решила, что у нее никогда ничего такого не будет. Не подпустит она к себе ни одного дядьку.

Вот и в тот раз, когда папа предложил Нелли возрастную роль, она бросилась на него, как дикий зверь. Папа обниматься с ней не стал, оттолкнул так, что она отлетела. Возрастная роль досталась другой актрисе. А Нелли как ни в чем не бывало еще долго требовала у него роль молодой героини. Он отказал.

Оглядываясь назад, Лина видела много таких безобразных сцен. Казалось, все ее детство из них состоит. Вот говорят, в прошлом вспоминается одно только хорошее. Лине было уже двадцать три года, а единственным светлым пятном в ее детстве осталась Галюся. Это притом, что Галюся сама всего боится и ни защитить ее, ни помочь ей не может. В детстве, когда становилось страшно, они бросались друг к дружке и просто обнимались, стараясь пересидеть, переждать грозу, как пара испуганных котят.

Нет, в детстве был еще папа, папа тоже хороший, но он слишком часто пропадал куда-то из дома, а когда Лине стукнуло четырнадцать, ушел насовсем. Распалась звездная пара, развелся он с Нелли и женился на другой женщине.

Лина его нисколечко не винила. Напротив, она его прекрасно понимала и вовсе не считала, что он ее предал. Часто бывала у него в гостях. Папина новая жена, Зоя Артемьевна, тоже неудачно побывала замужем, и у нее от первого брака тоже осталась дочка. Но Зоя Артемьевна, хоть и работала на киностудии, была звукооператором, а не кинозвездой, не графиней, не Медеей. И ее дочка Аллочка, на несколько лет младше Лины, была обыкновенной девочкой, в кино не снималась.

Лина привязалась к ним обеим, охотно сидела с Аллочкой, пока Зоя Артемьевна готовила обед (Нелли не знала, с какого бока подойти к кухонной плите), и радовалась за папу. Они были – Лина долго не могла подыскать верное слово – нормальные. Ничем не выдающиеся просто люди. Они просто жили, им никому и ничего не надо было доказывать.

Это Нелли вечно устраивала из своей жизни спектакль. Завела лысую кошку-сфинкса, на вид мерзкую, как крыса, но ужасно приятную на ощупь, только для того, чтобы принять участие в каком-то телешоу. Приняла. Кокетничала, сажала своего сфинкса на плечо, говорила, что гладит его не переставая и жить без него не может.

Но дома обнаружила, что сфинкс оставляет коричневые разводы пота на ее платьях, и уже близко его к себе не подпускала. А вскоре несчастная кошка подохла, объевшись чего-то неудобоваримого. Сфинксов, оказывается, надо кормить по особой диете, но никто в доме Нелли этого не знал. Лина и Галюся уложили бедного зверя в коробку из-под обуви и со слезами похоронили в парке «Сокольники». Нелли даже не спросила, куда девался экзот.

Глава 5

Тот эпизод, что Лина припомнила матери, произошел на съемках, когда Лине было тринадцать лет. Эти съемки стали для нее последними. Они проходили в Литве, в Зарасайском районе. Военная драма, Нелли с Линой играли мать и дочь, разлученных войной: когда дочке стукнуло тринадцать, Нелли наконец-то согласилась на возрастную роль. На самом деле фильм повествовал об обретении новой свободной Литвы. Белый всадник на белом коне[8], но только на материале Второй мировой.

Снимал этот фильм знаменитый литовский режиссер Ольгерт Куртинайтис. И зачем он пригласил Нельку, как мысленно называла ее Лина, на главную роль? «Она по типу подходит», – ответил он Лине, когда она прямо спросила. Но это было позже.

Лина согласилась только из-за Ольгерта: он ей нравился. Правда, он был, как загадочно выражались, «не по этой части», но тринадцатилетняя Лина, наученная невольными и скандальными наблюдениями за матерью, об «этой части» старалась вообще не думать. Просто Ольгерт был умный, веселый, симпатичный, с рыжеватой шкиперской бородкой, и глаза у него были тоже рыжие. Всегда в них светился насмешливый огонечек. А главное, Ольгерт разговаривал с ней уважительно, как со взрослой. Словом, он уговорил Лину сниматься. Уговорил, раз уж Нелли без нее не соглашалась.

И в Зарасае ей ужасно понравилось. Тут дышалось по-другому. Никогда в жизни Лина не видела такой красивой природы, как в Литве. В прозрачном и чистом воздухе все краски приобретали особую гармоничность, любой пейзаж казался законченной картиной.

Их с Нелли поселили на хуторе рядом с живописным озером. И хутор, и озеро тоже снимались в кино, но по утрам, если ранней съемки не было, Нелли и Лина ходили купаться. Пересекаешь широкий луг, над которым летают неправдоподобно красивые бабочки-махаоны, и спускаешься по невысокому, но крутому, местами скользкому глинистому склону к крошечной бухточке. Весь склон порос кустарником, местами на тропинку вылезают корни, приходится под ноги смотреть. Внизу места ровно столько, чтобы встать двоим, ну или вещи сложить.

Нелли, как всегда, оказалась на высоте, она привезла купальник. И даже не один, хотя выпендриваться вроде бы не перед кем. А вот тринадцатилетняя Лина купалась голышом. Все равно на озере, по крайней мере в этой бухточке, любезно загибающейся рукавом из-за крутой излучины как будто специально для них, не было больше ни души. И даже на лугу Лина ни разу никого не встретила, кроме махаонов. Некого стесняться.

Они уже почти все отсняли, осталось кое-что по мелочи и последняя большая сцена встречи матери и дочери после долгой разлуки, как раз и символизирующей обновление страны. Ранним утром, как обычно, Нелли и Лина пошли искупаться. И вдруг на бережок, на крошечный пятачок, где они оставили свои вещи, вышел латышско-русский актер Валдис Соколовскис, исполнявший роль героя. Вот он был – по этой части. Ужасно противный, самодовольный, как актер, по мнению Лины, полный ноль. У него была по сути отрицательная роль, казалось бы, простор для актера, а он с ней не справился. Во всяком случае, Лину не убедил. Зато красавец.

И уж конечно, он завел роман с Нелли. Вернее, так: у них с Нелли завелся роман. У Нелли они заводились как тараканы. Она спала со всеми своими партнерами, если ориентация позволяла. Чтобы их чувствовать, как она сама говорила.

Лина не обращала внимания, ее давно не интересовали материнские романы. Но Валдис внушал ей страх. Он и ее, нескладного тринадцатилетнего подростка, вздумал, как он сам говорил, «оприходовать».

Никто в съемочной группе не принимал его усилия всерьез, только сама Лина, когда Валдис впервые взял ее сзади двумя пальцами за шею, чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Конечно, она не стала жаловаться матери, прекрасно понимая, что это бесполезно. Но Валдис все время норовил щипнуть ее потихоньку, и она сказала Ольгерту.

Увы, Ольгерт тоже отмахнулся от ее слов. Слишком уж курьезно это выглядело со стороны. Он одернул Валдиса, велел близко не подходить к девочке, тем более что они по сюжету не пересекались, да и забыл о дурацком эпизоде, а вот Валдис ничего не забыл. Он придерживался в жизни лозунга: «Всех женщин не переимеешь, но к этому надо стремиться».

И теперь, когда Валдис появился на берегу, Лина испугалась. Она сидела голая в воде, ей уже становилось холодно, а Валдис все стоял и, похоже, не думал уходить. Он был явно навеселе. Нелли вылезла из воды, собрала свои вещи, накинула на плечи полотенце и, как была, в купальнике, принялась карабкаться по косогору наверх.

– Мама! – тревожно окликнула ее Лина.

– Чего тебе? – обернулась Нелли.

– Дай мне полотенце.

– А сама не можешь? – удивилась Нелли. – Тоже мне барыня нашлась!

– Мама, я же голая! Скажи, чтоб он ушел.

– Сама скажи. И вообще не валяй дурака. Пора привыкать. Ты же актриса!

Валдис стоял, глумливо на нее пялясь. А Нелли смерила их обоих взглядом, послала Валдису многозначительную ухмылку – давай, мол, действуй, – и повернулась спиной.

– Ма-ма-а-а-а– а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а– а-а-а-а-а-а-а-а-а! – закричала Лина так, что сорвала голос.

Нелли как ни в чем не бывало взобралась на пригорок и скрылась из глаз.

А Валдис так и остался на берегу. Расставил ноги пошире, глядя прямо на Лину.

– Уйдите, – хрипло попросила Лина.

Он не двигался.

Лина просидела в воде еще с четверть часа, чувствуя, что коченеет, и наконец сдалась, вылезла на бережок. Сгибалась в три погибели, прикрывалась руками и коленями, но берег был глинистый, скользкий, и она не удержалась, взмахнула руками, чтобы не упасть. Валдис наблюдал за ее манипуляциями с глумливой усмешкой. Лине хотелось сказать ему что-нибудь едкое, но она всерьез простыла и повредила голос. К тому же ей было страшно, и она понимала: нельзя показывать ему свой испуг.

Она решила не одеваться, просто замоталась в полотенце, взяла свои вещи и, аккуратно обогнув Валдиса, попыталась уйти. Он загородил ей дорогу. Лина попробовала с другой стороны его обойти. С тем же успехом. Она налево, и он налево. Она направо, и он направо. В нем чувствовалось упрямство пьяного.

Лина тоже была упряма, она сделала третью попытку. И тут он схватил ее. Быстро, мгновенно всю общупал опытными руками. Лина извивалась, как червяк, но добилась лишь того, что они оба упали, и Валдис навалился на нее.

– Вы с ума сошли… мне тринадцать лет, – проговорила Лина сорванным полушепотом.

– Ничего-ничего, это возраст Суламифи, – пропыхтел Валдис ей в ответ.

Может, если бы она не брыкалась так отчаянно, все бы на этом и кончилось… Может, он хотел только попугать… поиграть с ней… Похоже, Валдис и сам не знал, как далеко собирается зайти. Но Лина бешено отбивалась, и он вошел в раж.

Ей все-таки удалось вырваться, оставив в его руках полотенце, но Валдис снова настиг ее уже на косогоре, повалил, перевернул на спину… Под его тяжестью Лина съехала со скользкого пригорка вниз. Какой-то острый сучок или корешок впился ей в спину и распорол до крови. Валдис заломил ей обе руки за голову, засунул язык в рот и уже пытался раздвинуть коленом бедра, но Лине удалось высвободить одну руку. Она вцепилась ему в волосы и дернула изо всех сил. Он невольно вскинулся, уже замахнулся, чтобы ее ударить, но на этом самом замахе Лина увернулась, вырвалась, сгребла свой сарафан и сандалии и молнией взлетела на пригорок.

Валдис был упорен, он бросился в погоню, но, как раньше Лина, поскользнулся и растянулся во весь рост. А она уже неслась что было сил по лугу, вся в глине и в крови, неслась босиком, не замечая красивых бабочек-махаонов и колющей босые ступни сухой травы. Только добежав до хутора, Лина остановилась, надела сарафан и сандалии. Трусы и полотенце так и остались на берегу, она и не заметила, как обронила. Лифчик в тринадцать лет ей был не нужен.

Натянув сарафан на голое, вымазанное в глине и крови тело, Лина сделала шаг и вдруг согнулась пополам. Ее вырвало. Только перевела дух, и опять вырвало. В желудке уже ничего не осталось, рвало одной желчью, но схватки не отпускали. Лина опасливо оглянулась: нет, вроде Валдиса не видно. Надо же добраться до хутора, вымыться, переодеться…

С трудом разогнувшись, Лина увидела, что к ней со стороны конюшен бежит невестка хозяев хутора Тереза.

Подбежав, Тереза, красивая полька, совсем не говорившая по-русски, обняла девочку и повела ее к хутору. Из ее торопливой речи Лина различала лишь беспрестанно повторяющееся «Матка боска». Тереза привела ее в дом на хозяйскую половину.

Свекровь Терезы Данута по-русски говорила свободно: детство и юность провела в сибирской ссылке. Там она и родителей похоронила, там и мужа встретила, Ионаса. Но в этот ранний утренний час ее муж и сын, тоже Ионас, были уже на работе.

Лина вообще, прожив две недели в этом доме, где молодые перебрались на половину родителей, чтобы освободить комнаты им с Нелли, поражалась, какие литовцы трудолюбивые. У старого Ионаса были еще два сына, они жили отдельно, но все работали на ферме. Работы много: и молочная ферма, и своя сыроварня, и лошади… Ионас вместе с сыном работал допоздна, но и вернувшись домой, не отдыхал, а начинал что-то ладить, чинить, приколачивать и так до позднего вечера. Да и сама Данута – Лина это точно знала – только что вернулась с дойки. Она всегда угощала Лину парным молоком.

Сейчас, увидев, в каком девочка состоянии, Данута что-то быстро и ворчливо, как показалось Лине, приказала Терезе. Тереза вышла и сразу вернулась с эмалированным ведром воды. Поставила его на плиту.

– Надо тебя вымыть, – сказала Данута, – а баню топить долго.

Тереза снова вышла и на сей раз вернулась с корытом. Потом принесла еще ведро воды – холодной. Вода на плите меж тем согрелась.

– Полезай в корыто, – скомандовала Данута, пока Тереза разводила в бадейке воду, – снимай все. Э, да у тебя кровь идет!

Данута сама стянула с Лины сарафан и, убедившись, что больше на ней ничего нет, кроме крови и грязи, мотнула головой Терезе. Вместе они быстро смыли глину, а вот кровь все сочилась из рваной раны на лопатке.

– К доктору надо, – решила Данута, но Лина воспротивилась.

– Не надо доктора, и так все пройдет.

– Шрам останется, – предупредила Данута.

– Не буду носить декольте, – презрительно фыркнула Лина, вспомнив о матери, обожавшей оголяться до неприличия.

Этого Данута не поняла. Она обработала рану перекисью, перебинтовала и сумела остановить кровь. Вместе с Терезой она помогла Лине вымыть волосы, тоже перепачканные в глине. Вытерли, расчесали, заплели в косу. Косичка, правда, получилась маленькая, жиденькая… У Лины плохо отрастали волосы, она дала себе слово по возвращении в Москву подстричься, но для фильма требовалась коса. На съемках ей даже вплетали фальшивую.

Тереза скрылась в глубине дома и вышла с домотканым платьем. Платье было кремового цвета, все затканное шитьем, очень красивое. Лину обсушили полотенцами и обрядили в платье. Мягкая ткань ласкала кожу. Только теперь Лина начала понемногу успокаиваться и приходить в себя. Данута напоила ее горячим молоком и велела съесть хлеба с маслом. Лина боялась, что ее опять стошнит, но тут уж Данута настояла на своем. Пришлось осторожно откусить от щедрого ломтя темного, ноздреватого, пахучего, изумительно вкусного деревенского хлеба. Лина не заметила, как съела весь ломоть.

– Еще? – спросила Данута.

Девочка покачала головой.

– А теперь скажи мне, кто это с тобой сделал.

Но Лина не могла сказать. Не могла еще раз пережить весь этот ужас и позор.

– Никто, – ответила она. – Я упала. Поскользнулась на берегу и упала. За сучок зацепилась.

Тереза что-то быстро проговорила по-литовски.

– От сучка убегала? – насмешливо спросила Данута. Она взяла Лину за обе руки, приподняла их над столом. На запястьях остались синяки и ссадины. – И за руки тебя сучок хватал? – Она поднесла Лине зеркало. – И все лицо разукрасил?

Лина глянула на себя в зеркало. На коже, особенно вокруг рта, виднелись грубые ссадины от мужской щетины. Губы как будто размазаны по лицу. Она еле удержала в себе только что выпитое молоко, зажала рот рукой. Но, отдышавшись, упрямо повторила:

– Я упала. Можно я пойду? Спасибо вам большое, я вам платье потом верну. Сарафан постираю и верну.

– Оставь себе, – проворчала Данута, а Тереза – это было явно ее платье – кивком подтвердила: да, мол, оставь себе. – Сарафан твой я сама постираю. Надо в холодной воде, а то кровь запечется.

И Данута властным жестом приказала Терезе приготовить таз с водой. Та мигом кинулась исполнять.

– Нет, спасибо, оно мне велико и… – Лина хотела сказать, что не стоит дарить ей такое платье – не платье, а прямо наряд принцессы! – но смешалась, не зная, как это сказать, чтобы не обидеть добрых женщин.

Обняв на прощанье и Дануту, и Терезу, она ушла на свою половину.

– Где ты шляешься? – встретила ее Нелли. – Нам давно пора на съемку, Ольгерт уже звонил.

На хуторе не было водопровода, а вот сотовая связь действовала отлично.

– Что это за прикид? – продолжала Нелли, не дождавшись ответа на первый вопрос.

Впрочем, и второй вопрос остался без ответа. Лина подошла и встала прямо перед матерью.

– Я тебя ненавижу, – произнесла она больным после крика, но внятным, отчетливым голосом. – Никогда в жизни больше не назову тебя мамой. И сниматься с тобой не буду.

– Не ерунди, – поморщилась Нелли. – Что за дешевая мелодрама? Ничего с тобой не случилось. Пора взрослеть. Можно подумать, он тебе целку сломал! – пустила она вслед дочери, скрывшейся в своей комнате.

Ничего больше не слушая, Лина открыла чемоданчик, отыскала и натянула чистые трусы взамен оставленных у озера. Возвращаться за ними она не собиралась. Ей казалось, она умрет, если только придется еще раз пересечь луг с красивыми бабочками.

Только взялась крест-накрест за подол платья Терезы, хотела снять, но не успела: во дворе послышался визг тормозов, хлопнула дверца машины, и в дом ворвался Ольгерт Куртинайтис.

– Вам отдельное приглашение? Почему вся группа вас ждет? Свет теряем!

– Полька! – позвала Нелли.

Так и не переодевшись, Лина вышла в большую комнату.

– Здравствуйте, Ольгерт Иосифович. Я больше не буду сниматься. Заменяйте, кем хотите.

Ольгерт хотел выпустить пулеметную очередь ругательств, даже воздуха заглотнул с запасом, но, вглядевшись в лицо Лины, промолчал.

– Кто это сделал? – спросил он.

– Да ну ерунда, – засуетилась Нелли, – гримом замажем, будет незаметно. И вообще, это даже работает на образ: мало ли, что с ней могло быть за годы разлуки?

Ольгерт повернулся к Нелли и заговорил со смертельным спокойствием, куда более страшным, чем любая пулеметная очередь:

– Я спрашиваю, – чеканил он слова, – кто так хорошо поработал над образом. Ладно, можешь не отвечать, дрянь, я и без тебя знаю. Не ракетостроение, догадаться можно. Но ты-то куда смотрела, сука? Ты же мать?!

– Ольгерт, ты преувеличиваешь, – залепетала Нелли, – ничего страшного не случилось…

Лина протиснулась мимо них и ушла.

Она вышла на заднее крыльцо и села на завалинку. В голове было пусто, а сама голова тяжелая, как камень. И опять поташнивало. Что теперь делать? Надо уезжать отсюда, но, пока съемки не закончатся, никто не уедет. Самой нельзя – несовершеннолетняя. «Это возраст Суламифи», – вспомнилось ей. Интересно, что это значит. А впрочем, нет, неинтересно. Дать телеграмму отцу? Это надо ехать в Зарасай, ближе почты нету. Или есть? Кажется, тут где-то есть поселок, километрах в двадцати от хутора. Пешком не дойти. А если встать утром рано?..

Человек обычным шагом проходит четыре километра в час. За пять часов… У Нелли новое увлечение: делать по два шага в секунду. Говорят, очень помогает сбросить вес. Но если делать по два шага в секунду, моментально выбьешься из сил. Можно одолжить у Дануты с Терезой велосипед. Или попросить, чтобы Ионас отвез на машине. Или на мотоцикле, у них и мотоцикл есть. Да нет, ерунда все это, у нее же денег нет на телеграмму. Натуральное хозяйство, они в пятом классе проходили. Денег у них попросить? Не хочется… И что писать в такой телеграмме? «Папа, забери меня отсюда, меня пытались изнасиловать»?

Из дома вышел Ольгерт, сел рядом с ней на завалинку и закурил. Ольгерт курит «Данхилл» с коричневым фильтром, в России таких сигарет пока нет, но он же иностранец. И здесь, в Литве, он у себя дома. Сигареты жутко крепкие, но пахнут приятно. Впрочем, Лина сидела, отвернувшись, не глядя на него, и упорно молчала.

– Так и будем в молчанку играть? – заговорил Ольгерт. – Я тебя понимаю: злишься. Ну злись, имеешь право. Но и ты меня пойми, девочка: ты ж меня без ножа режешь. Нам каждый день простоя знаешь во что встает? Я должен закончить фильм, я под него деньги занял, это ты понимаешь? Чужие деньги. Их надо вернуть. Съемочная группа… В чем они виноваты?

В работе над фильмом участвует чертова уйма народу. Одних продюсеров штук пять: линейный, исполнительный, креативный и еще какие-то, Лина всех не помнила. А еще администраторы, помощники, ассистенты, – не путать, это разные должности! – операторы, осветители, дольщики… Дольщик – это не тот, кто пай в деле имеет, это тот, кто операторскую тележку возит. Тележка называется «долли». И есть еще водители, обычные шоферы, они баранку крутят. Костюмеры, гримеры, бутафоры. Звукооператоры – целый цех. Есть еще и каскадеры, вот в их картине, например, есть. Урода Валдиса дублируют и еще кое-кого из персонажей. Да мало ли кто еще! Недаром титры кинофильма растягиваются на километр. Всех надо упомянуть. Как ни скромна роль какого-нибудь дольщика или водителя, а без него «кина не будет», как шутил когда-то Савелий Крамаров.

Но Лина упрямо покачала головой.

– Не буду я с ней сниматься, хоть убейте. Не буду ее обнимать и звать мамой. Слушайте, – вдруг повернулась Лина к режиссеру: собственные слова навели ее на мысль. – А может, вы другой финал снимете? Пусть меня убьют. Пусть застрелят прямо у нее на глазах. Выйдет очень драматично.

– Ты так жаждешь умереть? – усмехнулся Ольгерт. – Не рановато ли – в тринадцать лет?

– Это возраст Суламифи, – сказала Лина. – Только я не знаю, кто она такая.

– Почитай у Куприна. Так и называется – «Суламифь». Да, ей было тринадцать лет, и ее убили. Она была женой царя Соломона.

– В тринадцать лет? – ахнула Лина.

– На Востоке девушки рано созревают. Но ты на нее ни капельки не похожа. В общем, не морочь мне голову, мне надо, чтобы мать и дочь встретились. В этом весь смысл, не могу я менять сценарий. Послушай, – заговорил он горячо, – я этого гада Валдиса урою. Прости, надо было тогда тебя послушать, а я, дурак… Думал, он до края не дойдет. «Возраст Суламифи»! Вот сволочь! Но ты все-таки меня послушай, – повторил Ольгерт, – я знаю, как тебе плохо. Ну и чего ты хочешь? Чтобы всем было плохо? Всю группу хочешь наказать? Валдис к тебе больше близко не подойдет, я обещаю.

– Да при чем тут Валдис… – рассеянно откликнулась Лина, не отвечая на основной вопрос. – Валдис просто болван.

– Ты ее винишь? – уточнил Ольгерт, вглядываясь в профиль девочки. – Думаешь, она это подстроила?

– Не знаю, – устало вздохнула Лина. – Нет, она не подстраивала, но она была там, видела, что он пьян, и бросила меня одну. Я не хочу об этом говорить. Пожалуйста, отправьте меня домой! Я хочу к папе! Ну придумайте что-нибудь, вы же режиссер, вы все можете!

Опять он усмехнулся.

– Далеко не все, и ты прекрасно это знаешь. Хорошо, а если не с ней? Нам с тобой одну сцену доснять осталось, будешь работать, если не с ней?

– А как? – спросила ошарашенная Лина.

– Моя забота. Мне главное, чтобы ты согласилась. Ну так как? Будешь, если не с ней?

Лина помолчала. На двор вышла Тереза вывешивать ее выстиранный сарафан и приветливо помахала им.

– Вот если б вы Терезу снимали… Она такая хорошая, такая красавица! Она куда больше подходит. Уж получше Нельки.

Тереза и впрямь красавица, просто загляденье. Высокая, стройная, натуральные, без всякой краски, льняные волосы, правильные черты, яркие голубые глаза. Как у Пушкина: «Нет на свете царицы краше польской девицы». И при этом Тереза простая, милая, добрая, никого из себя не корчит.

– Ну, во-первых, она не актриса, – начал Ольгерт.

– А Нелька актриса? – язвительно спросила Лина.

– Да, представь себе. – Ольгерт не стал говорить Лине, что ему нужна была звезда, громкое имя, узнаваемое лицо, иначе не было бы финансирования, а Нелли с ее внешностью девушки на коробке сыра «Виола» идеально подходила по типажу. И еще, что она, находясь в простое, была сговорчивей в смысле условий и денег. Нелли и на участии дочери в съемках настояла главным образом потому, что Лине тоже полагался гонорар, а раз она несовершеннолетняя, деньги автоматом доставались матери. – Во-вторых, – продолжал Ольгерт, – я твою Терезу увидел только здесь, когда поселил вас на этом хуторе. А в-третьих, она слишком молода. У нее не может быть дочери такого возраста. Но она могла бы стать дублершей, рост и фигура подходят. Если она согласится… Или кого-нибудь из группы попробовать… Ты-то согласна?

Он осторожно обнял Лину за плечи и вдруг нащупал под платьем повязку.

– А это что такое?

– Это так, ничего, – смутилась Лина. – Я за сучок зацепилась.

– Плечом? А ну покажи!

– Что, прямо здесь раздеваться? Нелька так и сказала: пора привыкать.

– При мне можно.

Циничная усмешка Ольгерта погрустнела. Лина до сих пор вообще не задумывалась о таких вещах, а тут вдруг сообразила, что ему, может, и не в радость роль, навязанная случайной игрой каких-то природных сил. Ей не хотелось ничего об этом знать. Ольгерт хороший и, как она только что поняла, несчастный человек.

Ольгерт как будто угадал ее мысли и опять улыбнулся по-прежнему. Губы у него при этом почти не двигались, усмешка вспыхивала в веселых рыжих глазах.

Тереза подошла к ним и заговорила с режиссером по-литовски. Лина не понимала, но догадалась, что она говорит как раз о ранке на ее плече. Ольгерт кивнул, а Лине бросил по-русски:

– Поехали к доктору.

При съемочной группе был еще и доктор на всякий случай. Правда, в титрах его не упоминали.

– Я пойду переоденусь, – сказала Лина. – В этом платье неудобно.

– Беги быстро.

Она побежала к себе в комнату, бережно сняла красивое домотканое платье – оно было ей велико и длинно, до полу доставало, – но быстро не получилось. К ней влетела Нелли.

– Что ты про меня Ольгерту наболтала?

– Ничего.

Лина поспешно натянула шорты и взялась за блузку, но Нелли больно ухватила ее как раз за раненое плечо и развернула лицом к себе.

– Что ты ему сказала, дрянь?

Она уже размахнулась, чтобы ударить дочь, но ее в буквальном смысле поймал за руку появившийся на пороге Ольгерт.

– Даже не думай, – проговорил он зловеще. – Только тронь ее, я тебе такое устрою… – И он продекламировал из Грибоедова: – «Я правду о тебе порасскажу такую…»

– Ольгерт, ты не понимаешь. Это недоразумение…

– Это недоразумение сейчас у тебя на физии проявится, – пригрозил Ольгерт. – Ну, ты готова? – обратился он к Лине. – Пошли.

– Вы куда? – суетилась Нелли. – А как же съемки?

– Э-э-э, видишь ли, – с издевательской вежливостью объяснил Ольгерт, – у твоей дочери рана на спине. Рана скверная, вот опять кровь пошла. А ты и не заметила. Я отвезу ее к доктору.

– Я же ничего не знала, – лепетала Нелли, выходя вслед за ними во двор, – она мне ничего не говорила…

– И поэтому ты устроила ей допрос с пристрастием? Садись, Лина! – велел Ольгерт, захлопнул за ней пассажирскую дверцу джипа, сам сел за руль…

– И они скрылись в дыму и пламени, – торжественно и мрачно провозгласила Лина, когда джип вихрем вылетел со двора, пугая брызнувших из-под колес кур.

Ольгерт весело подмигнул ей.

– Ты мне так и не ответила. Будешь сниматься, если не с ней?

– Буду.

– Вот и славненько. Оказывается, я и впрямь все могу.

Ольгерт, не снижая скорости, заговорил по-литовски в телефон, укрепленный на приборном щитке, но тут уж Лина, поднаторевшая за время съемок, поняла, о чем речь. Он говорил второму режиссеру: на этот день съемки отменяются, работаем завтра. Нужен доктор. На всякий случай – это Лина уже потом догадалась – Ольгерт вызвал, кроме доктора, еще и старшего группы каскадеров.

Он оказался прав: доктор, милая женщина-терапевт, мало чем могла помочь при лечении рваной раны. Она сделала Лине противостолбнячный укол и ввела новокаин, а вот у старшего группы каскадеров нашлось все, что нужно, в том числе и умение, чтобы рану зашить.

Старший группы каскадеров был русским, звали его Эдик Степанов.

– Где ж это ты так? – спросил он.

Лина повторила свою версию: пошла купаться на озеро, поскользнулась на глинистом спуске, зацепилась за сучок. Как и Данута с Терезой, Эдик Степанов все понял.

– Я бы этому сучку… Что ж… Может, еще и встретимся… на узкой дорожке.

– Отставить самодеятельность, – вмешался Ольгерт. – С сучком я сам разберусь.

Доктор смазала Лине лицо и запястья какой-то мазью, хотела запястья забинтовать, но Лина отказалась: само пройдет.

– Сегодня уже больше не мойся, – велела доктор. – Спину мой осторожно, чтобы вода не попала. Тебе бы поспать. Я не буду пластырь накладывать, лучше свободную повязку, чтобы заживало, но старайся ее не сбить. Не ложись на этот бок, хорошо?

– Хорошо.

– Мазь возьми с собой, смазывай раз в два-три часа.

– Ладно. Спасибо.

Основная часть съемочной группы жила в вагончиках и трейлерах, только для Нелли и Лины сняли комнаты на хуторе, километрах в трех от импровизированного городка на колесах.

– Давай-ка мы тебя сегодня в трейлере положим, – предложил Ольгерт, – а то с твоей мамашей полоумной ты, пожалуй, выспишься…

Лина в который раз подивилась, какой он внимательный и заботливый.

– Я только вещи возьму, – сказала она. – Книжку, одежду, зубную щетку…

– Ладно, садись в машину.

Тут навстречу им попался Валдис Соколовскис.

– Ну что? Почему не работаем? – спросил он с наигранной бодростью.

– Слушай ты, козел, – заговорил неподражаемый Ольгерт Куртинайтис с таким расчетом, чтобы его слышали только сам Соколовскис да стоявшая рядом Лина. – Еще раз ее тронешь, и я вырву все, чем ты зарабатываешь на жизнь. Понял?

– Да я ее пальцем не тронул, – забормотал Соколовскис, трусливо косясь на Лину.

– То-то ей Эдик Степанов двенадцать швов наложил.

– Я… Это не я, – принялся оправдываться Валдис. – Это случайно вышло. Я… да я пьяный был! – ухватился он за последнее оправдание.

– Пьяный, говоришь, был? А у меня на съемках сухой закон, ты что, забыл? Так я напомню. С тебя снимается съемочный день – в договоре записано. Съемки ты нам сорвал – еще день. Ну и девушке кое-что положено… за беспокойство. Ты кем себя возомнил, сучок? Романом Полански? Так он компенсацию платил. Ба-а-альшие миллионы. Тебе столько в жизни не заработать с твоей мягкой игрушкой!

– Ничего же не было… – тянул Соколовскис.

– Да черт с ним, Ольгерт Иосифович, – вступилась Лина.

– Ну, как скажешь. А ты все-таки не расслабляйся, – грозно покосился Ольгерт на Соколовскиса, – и денежку копи. Я так думаю, штук пять баксов ты ей задолжал.

– Пять штук баксов? – ужаснулся Валдис.

– Грабеж среди бела дня, – в тон ему подтвердил Ольгерт. – Но все же лучше, чем без причиндалов остаться. Положишь на карточку и ей отдашь вместе с пин-кодом. Карточку новую откроешь, как только в Вильнюс вернемся. Я прослежу. Пин-код тебе выдадут в запечатанном виде, так ей и отдашь, а то я тебя знаю, с тебя станется карточку заблокировать. Да, а Эдика обходи стороной, у него на тебя во-о-от такой зуб точится.

Когда вернулись на хутор, выяснилось, что трейлер не нужен. Данута с Терезой предложили Лине переночевать и вообще дожить до конца съемок на их половине. Показали комнатку. Это была неотапливаемая застекленная веранда, но стояло жаркое лето, Данута пообещала дать теплое одеяло на всякий случай. Лина согласилась.

Женщины мигом перетащили на веранду пружинную кровать, старомодную, с никелированными шишечками, и все Линины пожитки. Нелли замкнулась в негодующем молчании, но на нее никто и не смотрел. Непривычная, неуютная ситуация для звезды.

Лину уложили, Ольгерт усадил обеих женщин в кухне и завел длинный разговор по-литовски. Лина догадывалась, о чем он говорит: подбивает Терезу стать Нелькиной дублершей. Они говорили долго, спорили, Лине с ее веранды было слышно, хотя она задремывала пару раз. Потом ей ужасно захотелось есть. Она встала и вошла в кухню.

– Обедать? – догадалась Данута. – Сейчас соберем.

И она с привычной, никого не обманывающей суровостью прикрикнула на невестку, чтобы та собирала на стол.

Лина села рядом с Ольгертом.

– Успехи? – спросила она тихо.

– С хозяином придется утрясать. Но, я думаю, он не откажет. Им обеим идея понравилась. Какие золотые тетки! Обе на твоей стороне. Меня оставляют обедать.

К обеду вернулись домой мужчины – Ионас-старший и Ионас-младший. Лина не понимала ни слова, но ей было интересно наблюдать, как степенно они садятся за стол, как размеренно, без жадности, едят, как неспешно течет беседа. И Ольгерт Куртинайтис – светский, блестящий, утонченный эстет – вписался в эту компанию. Сидел за столом как свой, ел простую деревенскую пищу, словно самое изысканное лакомство, держался так же непринужденно, с той же скупой грацией и экономией движений, что и крестьяне.

Он уговорил их отпустить Терезу на съемки, и Ионас-младший даже не выразил желания поехать посмотреть, не начнет ли кто-нибудь приставать к его красавице-жене, не вздумается ли ей самой с кем-нибудь пококетничать.

На следующее утро начали очень рано: надо же было репетировать. Нелли, фыркавшую, как недовольная лошадь, нарядили в костюм, наложили грим. Одели и девочку по имени Аудра, Линину ровесницу, найденную в соседнем поселке.

Аудра приехала на съемки с родителями. Дитя уже новой Литвы, она совсем не знала русского. И на Лину была ни капельки не похожа. Лина так и сказала Ольгерту, а он ее успокоил, что важны только рост и фигура.

Вообще обстановка на съемках в этот день была нервно-взвинченная и в то же время балаганная. Всем хотелось посмотреть на дублирующие друг друга пары. Пришли не только актеры, не занятые в этой сцене, но и каскадеры, костюмеры, бутафоры, администраторы, водители, буфетчики, словом, все, кому на съемочной площадке делать было решительно нечего.

Ольгерт провел несколько репетиций и наконец объявил пробную съемку. По команде «Мотор!» Нелли бросилась бежать по полю, простирая руки к выходящей из леса Аудре. Аудра крикнула «Мама!», две женские фигуры сошлись в объятиях. Камера старательно выхватывала голову Нелли, ее лицо, по которому катились глицериновые слезы. Вот она взяла девочку за плечи, отстранила от себя на расстояние вытянутой руки, жадно вглядываясь в нее, словно желая удостовериться, что это и вправду ее потерянная и вновь обретенная дочь. Вот снова притянула к себе.

Они прижимались друг к другу даже не щеками, а ушами, как велел Ольгерт, чтобы ничем не заслоненное лицо матери можно было снять крупным планом, а от дочери виднелся бы только затылок в косынке. Вот камера отъехала: общий план, просто две женщины посреди поля. Вот поднялась на кране вверх: фигурки кажутся хрупкими, словно игрушечными, а земля – огромной, прямо-таки земным шаром.

Все это так затянулось, что они, как говорили кинематографисты, «потеряли свет». Тени ложились уже в другую сторону, снимать больше нельзя. Пришлось перенести вторую часть на следующий день и молиться, чтобы погода не изменилась. Во второй половине дня доснимали всякую мелочовку, где главные героини не участвовали.

На следующий день на съемочной площадке собралась такая же толпа. Второй дубль: в поле стоит Тереза, переодетая в костюм Нелли. На опушке показывается Лина. Теперь глаз камеры направлен на нее. Съемка ведется с другой стороны.

– Мама!

Две женщины сближаются, бегут друг к другу по полю. Встретились, обнялись… Лине не надо заставлять себя обнять Терезу. Она прижимается к Терезе – ухом, как учил Ольгерт, – и слезы текут по ее лицу. Настоящие.

Настоящие слезы нетрудно отличить от глицериновых. Они не срываются с верхнего века на середину щеки, а стекают по слезному каналу во внутреннем уголке глаза, как только и могут течь настоящие слезы. Камера отъезжает… взмывает вверх… Стоп, снято!

Потом монтажеры склеили эту сцену так, что ни лицо Терезы, ни лицо Аудры не попали в кадр. Лишь очень опытный специалист смог бы догадаться, что Нелли и Лина снимались порознь. Широкая публика вообще ничего не заметила. Даже в тот момент, когда мать отстраняет дочь, чтобы рассмотреть ее получше, невозможно было заподозрить подмену.

После съемок группа вернулась в Вильнюс. Предстояли монтаж и озвучивание, но Ольгерт сразу, не успела Лина выступить и заявить, что с Нелькой озвучивать не будет, сам сказал Нелли, что ее миссия окончена.

– Как? – возмутилась Нелли. – А озвучка? Я всегда озвучиваю себя сама.

– Загляни в контракт, там насчет озвучки ничего не сказано, – холодно ответил Ольгерт. – Мне еще монтировать месяц, хочешь месяц торчать здесь за мой счет? Август на дворе, Полине скоро в школу.

– Да черт с ней, с Полиной…

– Слышу голос любящей заботливой матери, – вставил Ольгерт, не дав ей договорить. – Короче, получи расчет, и я вас больше не задерживаю. Хочешь еще пожить в Вильнюсе – милости прошу, за свой счет. – Нелли презрительно фыркнула. – Я так и думал. Деньги получи сейчас, до обеда, билеты вам заказаны на сегодня же, на пятичасовой. И не вздумай, – добавил он, понизив голос, – вымещать зло на девчонке, а то всплывет история с Соколовскисом и твоя роль в ней. У меня свидетели есть.

Ольгерт умел запугивать, когда хотел. Нелли отшатнулась от него, побледнела, даже не спросила, что за свидетели.

Насчет свидетелей Ольгерт блефовал. Настроение у него было ужасное. Он уже просмотрел отснятый материал и понял, что Лина права: не надо было приглашать звезду по дешевке. Его суровый, четкий, геометрически выстроенный, картезианским умом выверенный сценарий в исполнении Нелли Полонской превратился в дешевую мелодраму. Было бы лучше взять неизвестную литовскую актрису, чьи реакции оказались бы по крайней мере непредсказуемыми для публики. А еще лучше…

Ему вспомнилась Данута, хозяйка хутора. Старовата, ей уже небось под шестьдесят, но вот такой, только помоложе, он видел свою героиню. Суровой, непреклонной, упорно идущей к цели. А Нелли Полонская… Косметические рубцы так и не превратились в благородные морщины, наложенные жизнью и страданиями. Хорошо, хоть голоса ее зрители не услышат. Он уже прикидывал, как смонтирует ее роль по кусочкам, вставляя неожиданные крупные планы, снятые в те моменты, когда камера заставала ее врасплох. Материала отсняли много, можно будет скомпоновать…

– Я хочу попрощаться с Линой, – объявил он. – Наедине.

Нелли передернула плечами. Вот уж что-что, а это она умела делать артистически. Передергивала, прямо как затвор винчестера. Того и гляди, гильза выпадет.

Разговор происходил в номере гостиницы «Барбакан-Палас».

– Полька!

Лина вышла из своей комнаты.

– Пойдем кофейку попьем в баре, – пригласил Ольгерт. – Я тебе мороженое куплю.

– А меня ты не хочешь угостить в баре? – обиделась Нелли.

– Тебя? Тебя могу угостить прямо здесь, даже в бар идти не нужно. Но не при Лине. Идем, детка.

И он осторожно обнял Лину за плечи. Они спустились в холл гостиницы, не обращая внимания на обиженно-злобный взгляд Нелли, проводивший их до порога. Ольгерт предпочел бы удобные диваны и кресла, но Лина все-таки была еще тринадцатилетней девчонкой, ей хотелось посидеть на высоком табурете у стойки, и он не стал спорить.

– Вот, держи, – Ольгерт протянул Лине карточку «Виза». – И вот пин-код.

Пин-код был записан на обратной стороне визитной карточки.

– Это ведь не от Соколовскиса, – недоверчиво проговорила Лина. – Это ваша карточка.

– Новую карточку десять дней ждать, а я хочу поскорее спровадить Нелли в Москву, мне каждый ваш день в отеле дорого обходится. Но ты не волнуйся, это деньги Соколовскиса. И тебя они ни к чему не обязывают. Можешь рассказывать, кому хочешь. Можешь на него в суд подать.

На глазах у Лины невольно выступали слезы. Она покачала головой.

– Я не смогу. Как вспомню – наизнанку выворачивает.

– Вот этим они и пользуются. Лина, скажи мне только одно… – Ольгерт помедлил, не зная, как бы помягче выразиться. – Он…

– Он меня не насиловал, – пришла Лина ему на помощь. – Пытался, но я вовремя вывернулась. Сама не знаю как.

– Прости, – сказал Ольгерт.

– Что вы, Ольгерт Иосифович! Вы-то в чем виноваты? Мне так понравилось на этом хуторе! Они хорошие люди. Я Ионаса сперва боялась, он такой молчаливый, а он мне разрешил на лошади покататься. И малину собирать, сколько хочу. У них там малинник есть.

– Они с сыном отдубасили Соколовскиса, – рассказал Ольгерт.

– Вдвоем? – насторожилась Лина. – Так нечестно.

Ей не хотелось расставаться со сложившимся в душе образом добродушных великанов Ионасов – старшего и младшего.

– Подробностей я не знаю, можешь у них сама спросить. А Валдис с тобой поступил честно?

– Все равно вдвоем на одного нельзя, – упрямилась Лина.

– Я думаю, они и поодиночке могли с ним справиться. Ты бы хотела вернуться на этот хутор?

Ответа на этот вопрос Лина не знала. Люди хорошие, душевные, кормят вкусно, кругом красота и на ферме столько всего интересного, но… еще раз пройти по этому лугу, спуститься по проложенной в зарослях крутой тропинке к озеру…

– Они мне адрес дали, – ответила Лина уклончиво. – Я им напишу.

– Ладно. Карточку спрячь получше, а то Нелечка увидит. – Ольгерт накрыл ладонью ее руку. Вот интересно: с ним Лина ничего не боялась. Что бы он ни делал, не было в этом никакого гнусного намека. – Не поминай лихом.

– И вы меня простите.

– А тебя за что?

– За Нельку.

– Не ты же ее родила, – усмехнулся Ольгерт. – А карточку спрячь подальше, – повторил он. – Не мое дело тебе советовать, но деньги все-таки побереги. Они тебе еще понадобятся.

Лина сунула обе карточки – кредитую и визитную с пин-кодом – в карман ковбойской рубашки и застегнула пуговичку. На прощанье она поцеловала Ольгерта.

Глава 6

Когда вернулись в Москву, Нелли как ни в чем не бывало потянула дочь сниматься в очередном фильме, но Лина встала насмерть.

– Даже не мечтай. Будешь приставать, я все папе расскажу.

Эта угроза подействовала: Нелли отстала от дочери с предложениями новых съемок, хотя не упускала случая напомнить Лине, какая она зажатая, закомплексованная идиотка.

Зажатая, закомплексованная идиотка, вернувшись в Москву, первым делом взялась за Куприна: прочитала и «Суламифь», и много других повестей и рассказов.

– Как жаль, что «Суламифь» никто не берется поставить, – вздыхала Нелли.

– Не переживай, тебя все равно на главную роль не возьмут, – мстительно отвечала Лина.

– Я могла бы сыграть царицу Астис!

– Да, ты любишь кровь пускать, только этого мало. Надо еще уметь любить, – безжалостно парировала дочь.

– Ты просто дура и неблагодарная тварь. Я в твоем возрасте все уже знала и умела, а ты так в девках и останешься.

И Нелли, ничуть не смущаясь, рассказала дочери о своем первом таллинском любовнике. Это было новое издание, исправленное и дополненное, приукрашенное романтикой и щедро сдобренное мелодраматической белибердой, но на Лину так и не произвело впечатления. Ее заинтересовала только «набоковская Лилит».

– Он называл меня «набоковской Лилит»! – хвасталась Нелли, понятия не имея, что это значит.

Лина разгадала тайну, когда разыскала и прочла стихотворение Набокова. Она кое-что уяснила себе насчет матери, но это уже не имело никакого значения. Ее мнение о Нелли к тому времени сложилось окончательно.

А тогда, десять лет назад, ее ждал новый удар: отец с новой семьей решил перебраться в Америку. Нелли вцепилась в него мертвой хваткой.

– Вот выплати мне разом все алименты за Польку, а то не подпишу. Где я тебя в Америке искать буду с исполнительным листом?

У Полонского таких денег не было, чтобы выплатить все алименты разом. Он их даже рассчитать не мог. Он был продюсером и жил с прибылей, у него не было фиксированного заработка.

– Прости, папа, – сказала Лина, приехав в гости.

– Ну что ты, доченька, ты-то в чем виновата?

– Ты из-за меня не можешь уехать.

– Ты тут ни при чем. Я сам чувствую себя скотиной. Уезжаю, бросаю тебя с ней…

– Ничего, я справлюсь. Послушай, пап, а может, квартиру продать? Тогда ты смог бы с ней рассчитаться.

– Да я уж сам думал… Но ужасно не хочется продавать. Если там не выгорит, надо оставить здесь запасной аэродром. Чтобы было куда вернуться в случае чего. И вообще, это Зоина квартира, я не имею права…

– Я понимаю, – кивнула Лина. – Слушай, пап, у меня идея. У меня есть пять штук баксов…

– У тебя? – изумился отец. – Откуда?

– Да не важно, – засмущалась Лина, – я могу…

– Лина, откуда у тебя такие деньги?

– Мне Ольгерт дал, за съемки, – соврала Лина. – Нелька у меня все деньги отбирала, а он устроил, чтобы на карточку… Чтобы она не знала…

– Все равно это слишком много. Ты что-то темнишь… Знаешь же, что обманывать нехорошо…

– Папа, это мои деньги. Я их не украла. Нелька о них не знает. Давай предложим ей как будто от тебя, а на остальное ты ей расписку напишешь… Ну я не знаю… Можно у адвоката заверить…

– Можно. Но я хочу знать, откуда у тебя эти деньги.

Пришлось сказать правду.

– Ко мне один дурак приставал. Ольгерт его заставил заплатить, на карточку положить. А литовцы – мы у них на хуторе жили – его вздули.

– А я блистал отсутствием, – с горечью подытожил Полонский. – А он не…

– Нет, – оборвала отца Лина. – Ничего не было, пап, он просто пытался меня лапать. Забудь.

– А Нелли? – упрямо продолжал Полонский.

– Вот кто блистал отсутствием, так это наша Нелечка. В общем, речь не о том, пап, у меня есть эти деньги, и она о них не знает. Давай попробуем…

– Давай попробуем другой вариант. Ты не хочешь поехать со мной? – спросил отец.

– Нелька не пустит, – тут же нашлась Лина. – И потом, на кого я Галюсю оставлю? И большевичку?

Полонский обнял ее.

– Я не заслужил такую дочь. Чувствую себя сволочью…

– Да ну тебя, пап, что за ерунда! Давай о деньгах.

– Ладно, давай, – вздохнул Полонский. Делиться с дочерью своими угрызениями… Он и сам понимал, что это непорядочно. – Я попробую. Если предложить ей энную сумму аккордно… Не пять тысяч, конечно, я и своих добавлю, а на остальное составить договор… У меня есть адвокат, надеюсь, он сумеет ее убедить, что я все ей выплачу… что договор действителен и в Америке тоже… А тебе все верну до цента. И бабушкина квартира тебе останется, а Зоину мы будем сдавать – вот и алименты. Главное, чтоб Нелли не знала, а то решит, что слишком просто получилось. Когда я раскручусь… Все пойдет тебе.

– Да ладно, пап… Тебе самому на первых порах деньги понадобятся. И Алке на колледж копить. Я знаю, там все копят.

– Я еду под твердый договор. У нас есть проект… Всякое может случиться, но, думаю, все будет хорошо. Вот только тебя совестно бросать этой крокодилице.

– Да нормально все, пап, я с ней справлюсь. Она сама меня боится.

* * *

Разработанный отцом и дочерью план удался. Нелли согласилась взять часть суммы аккордно, ей как раз нужны были деньги на очередную подтяжку. Пяти тысяч, конечно, не хватило, но Полонский добавил своих, вышло вполне солидно. На остальное хитрый адвокат составил договор, по которому выплачивать алименты будет он лично, из своих денег, а уж потом Полонский вернет ему этот долг. На самом деле это были деньги, которые адвокат получал по доверенности за аренду квартиры Зои Артемьевны, папиной жены. Нелли не вникала в такие тонкости. Ей важно было, чтобы энная сумма ежемесячно ложилась ей в карман.

Конечно, она ни копейки не тратила на дочь и даже не задавалась вопросом, откуда берутся деньги на хозяйство, на квартплату, на одежду, обувь, учебники для дочери. Хотела еще побазарить в последний момент, увеличить сумму, но Лина пригрозила, что всем расскажет о ее роли в истории с Валдисом Соколовскисом.

– Не то что алиментов не увидишь, еще и родительских прав лишат.

– Хватит меня попрекать! Ничего же не было! – разозлилась Нелли.

– А давай об этом по телику расскажем, – злорадно предложила Лина. – В передаче «Рассудите нас, люди».

Нелли смолкла. Она как раз уговаривала дочку выступить вместе с ней на телевидении, в передаче «Отцы и дети», и только теперь поняла, что лучше ее не звать и самой не ходить. В 90-е годы большинство ток-шоу еще шли не в записи, а в прямом эфире. Вредная Полька могла ляпнуть такое, что не дай бог.

Вечно они с дочерью были не в синхроне, как в кино говорят. То, что составляло для Нелли предел мечтаний, Лина отвергала с порога. Нелли была уверена, что из вредности.

Как не мечтать о славе, о популярности, о направленных на тебя софитах и глазках видеокамер? Ей искренне казалось, что только так и можно существовать. Неужели же слиться с серым морем людишек, перебивающихся на гроши? Нет, лучше умереть.

Людишки для того и живут на свете, чтобы тебя боготворить, восхищаться, завидовать. Им снисходительно рассказываешь с экрана, как тяжек твой труд, как невыносимо вставать в пять утра и ехать на съемку, как слепит жар «юпитеров», как приходится играть зиму летом, а лето зимой. Людишки почему-то особенно падки на такие байки.

Кое-кто мнит себя поумнее, таким толкаешь историю, как ты ищешь «зерно образа». Нелли разговоров о «зерне образа» не любила, старалась избегать. Лучше попроще. Правда, на простоте она в тот раз тоже налетела – будь здоров. Репортерша вредная попалась.

Нелли не стала участвовать в программе «Отцы и дети» за отсутствием достижений на этой ниве: кроме Польки, отказавшейся наотрез, предъявить было некого. Зато она пробилась в другое ток-шоу, и там одна гадина с невинным видом спросила, как поживает ее дочь Полина, оправилась ли она уже после случая на съемках «Долгого пути домой». Всем, конечно, захотелось узнать, что за случай, и Нелли пришлось импровизировать на ходу.

Она сказала, что ее дочь упала и поранилась на берегу озера, но съемочное время звезды стоит дорого, пришлось снять ее с дублершей, а уж потом доснимать крупный план с Полиной. Жаль, добавила Нелли, но этот фильм вообще не оправдал ожиданий. Над ним словно рок висел с самого начала. В Канны его не взяли, в Венецию тоже, а режиссер, великий режиссер Ольгерт Куртинайтис, говорят, умирает. Такая жалость! Ну вы же знаете, от чего умирают такие люди…

…Ольгерт Куртинайтис умер через два года после этой передачи. Перед смертью успел снять еще один фильм, признанный во всем мире вершиной его творчества, взявший все призы и в Каннах, и в Венеции, и в Голливуде.

Но это было позже, а пока Нелли радовалась, как ловко ей удалось выйти из положения. Она и с репортершей-гадиной сумела поквитаться: разузнала, кто ее муж, и подсунула ему одну из начинающих звездочек. Наплела семь верст до небес, будто бы только через него можно добиться интервью на телевидении. Та и клюнула, дуреха. Жене вовремя стукнули, где и как ее муж проводит селекторное совещание. Скандалище был – ужас черный. Семья распалась, и звездочку Нелли спалила, но не пожалела ничуть. Оттянулась классно. Полька сказала ей: «Какая же ты дрянь», но на Польку плевать, что она понимает! Кто она вообще такая?

Так время и прошло незаметно: ее бывший уехал, и никто о нем не вспомнил.

* * *

Лина проводила отца с Зоей и Аллочкой в аэропорт.

– Ты к нам приедешь обязательно, – говорил папа, обнимая ее.

– Ага, – отвечала Лина, прекрасно понимая, что этому не бывать. Она расцеловала Зою Артемьевну и Аллочку и, чтобы снять пафосность момента, громко шепнула названной сестренке: – Давай, Алёк, оттянись там за меня. Защипку в бровь, в пупок, татушек наставь и дави из них «Харлей».

Десятилетняя Аллочка захихикала.

– Пиши мне, папа, – добавила Лина. – Как мейл заведешь, сразу скинь чего-нибудь, у меня адрес и высветится.

– Лина, – озабоченно говорил Полонский, – адрес адвоката не потеряй. Чуть что, сразу дай ему знать, у него генеральная…

– Да знаю, пап, чего тыщу раз повторять? Ну, чтоб все, – туманно напутствовала Лина отца с женой и дочерью, помахала им вслед, еще и подпрыгнула напоследок, чтобы увидеть их над границей матового стекла, когда они скрылись из виду.

А потом села в автобус – тогда, в 90-е, еще ходили рейсовые автобусы – и вернулась в Москву.

Ей только-только стукнуло четырнадцать, а она уже, как ни громко это звучало, чувствовала себя ответственной. Правда, сама Лина столь громкими словами не выражалась, просто знала, что двадцативосьмилетняя к тому времени Галюся, в душе так и оставшаяся восторженной соплюшкой, без нее пропадет. Взять хоть эти проводы в аэропорту. Галюся умирала как хотела поехать, взглянуть в последний раз на своего кумира, проститься с ним, но Нелли ее не пустила. Не пустила просто из вредности, все равно толку в этот день от Галюси не было никакого, у нее все валилось из рук, она поминутно принималась плакать.

Но просто сказать Нельке: «Вы тут не командуйте, я сама по себе, что хочу, то и делаю», – Галюся не могла. «Фирс», – говорила про нее начитанная Лина. Впрочем, это было не совсем верно, она и сама понимала. Фирс хоть ворчал на хозяев: «Шубы не надел, в пальто поехал… Я-то не поглядел… Молодо-зелено!» С высоты своих лет он был отчасти за старшего над несмышлеными, как ему казалось, господами. А Галюся, прожив в доме двенадцать лет, все еще смотрела на Нельку, как кролик на удава.

«Ну ничего, – думала Лина, – дайте институт кончить, а там уж я сама начну зарабатывать. Нет, не буду ждать окончания, с первого курса и начну. Еще три года потерпеть».

В Москве осталось еще одно существо, зависевшее от нее во всем. Существо экзотическое – почище кошки-сфинкса. А главное, куда более живучее. Прабабушка. Что самое интересное, прабабушка неродная. Но именно от нее пошла фамилия Полонских.

* * *

Виктория Полонская родилась в петербургской дворянской семье 22 января, страшно сказать, 1901 года, поэтому ее назвали в честь усопшей в тот же день английской королевы. Как и многие дворянские отпрыски, тезка королевы с юности увлеклась революционной романтикой, связалась с эсерами, потом перешла к большевикам.

У нее был склад фанатички. Какие бы крутые виражи ни закладывала история России, какие бы головокружительные изменения ни претерпевало марксистско-ленинское учение, для Виктории Полонской оно оставалось единственно верным. Она служила только ему. Может, потому что была нехороша собой? Потому что личная жизнь не сложилась? Виктория не задавалась такими вопросами. Невысокая, худенькая, с длинными лошадиными зубами и прямыми, остриженными в кружок волосами, заткнутыми гребнем, она всю себя посвятила борьбе.

Работала в Наркомпросе, в Институте красной профессуры, потом в ИМЭЛе – Институте марксизма-ленинизма. «Чистки» 30-х миновали Викторию, она была слишком незначительной пешкой и всегда придерживалась правильной линии. К тому же она была одинока. Интересно же брать людей со связями, когда можно за разные ниточки тянуть, а эта бобылка… Из дому на работу, с работы домой. Ни родных, ни друзей. Не за что зацепиться. То есть при желании, конечно, можно, но… Как-то так получилось, что проехало рядом красное колесо и не раздавило букашку на обочине, хотя сама она по наивности то и дело норовила под него угодить. Выступала на собраниях в защиту некоторых врагов народа, даже Сталину письма писала в святой уверенности, что произошла ошибка и там разберутся.

Во время войны Виктория осталась в Москве, рыла окопы, дежурила по ночам, сбрасывала с крыш «зажигалки». Видела, что все эти окопы – смех один, никакой защиты городу, но молчала. Она пережила в городе три самых страшных дня – пятнадцатое, шестнадцатое, и семнадцатое октября, – когда он лежал открытый и практически беззащитный, не взятый лишь чудом. Ее не покидало ощущение, что война – чудовищное, страшное испытание – пришлась как-то уж очень кстати после разгула репрессий в 30-е годы, что она словно призвана списать пролитую до нее кровь, перечеркнуть в памяти. Конечно, никому Виктория таких крамольных мыслей не поверяла, боялась даже лицом их выдать.

Во время войны она устроилась работать в «Правду» на скромную должность выпускающего редактора и тут нашла себя. Виктория получила до революции прекрасное гимназическое образование, знала три иностранных языка, да и русским владела не в пример свободнее многих газетных корреспондентов. Беспощадно вылавливала ошибки, многие даже специально просили отдать статью на редактуру Виктории Ивановне Полонской.

Был как-то раз случай, уже после войны, когда прежние союзники окончательно превратились в противников и с ними на страницах партийной газеты велась яростная полемика по любому поводу.

Многие правдинские «золотые перья» сильно пили. Приходили в буфет, где продавались в то время и вино, и водка, и коньяк, и просили: «Анна Васильна, стаканчик чаю с ложечкой». Буфетчица Анна Васильевна наливала доверху граненый стакан коньяку и совала в него алюминиевую ложку. Типа это чай, а в нем сахар, надо размешать. Все знали этот секрет Полишинеля, но молчали.

Как-то раз дежурный правдинский обозреватель, засадив стакан «чаю с ложечкой» и просматривая так называемую «белую тассовку», то есть подборку сообщений ТАСС, не предназначенных для посторонних глаз, вычитал очередной недружественный выпад в адрес Советского Союза и решил построить на нем ответную статью. В тассовке была дана ссылка на боннскую газету «Генерал-Анцайгер», а обозреватель спьяну решил, что речь идет о звании и фамилии. Так и написал в ответной статье: «Некий генерал Анцайгер позволил себе усомниться…»

Эта статья пришлась не на ее дежурство, Виктория заметила ошибку, когда номер уже вышел. Подошла к автору и объяснила, какой ляп он допустил. Обозреватель побелел, заюлил, начал уговаривать Викторию не сообщать наверх. Никто, мол, не заметит, а опровержений «Правда» все равно не дает. Так и останется навек некий генерал Анцайгер, в чем-то там позволивший себе усомниться.

Но Виктория наотрез отказалась его покрывать.

– Мы работаем на передовой, можно сказать, на самом острие фронта идеологической борьбы. Нас читают враги! И вы хотите это скрыть? Да они не преминут воспользоваться нашим слабым местом, нашим невежеством!

И она доложила о ляпе на летучке. Незадачливый журналист получил строгача с занесением, редактора, пропустившего ляп, уволили, а Викторию устно похвалили за бдительность.

А еще через год ее, скромную труженицу, выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Видимо, разнарядка пришла отыскать именно женщину с хорошим партийным стажем из служащих. Наглядное подтверждение справедливости советского строя.

Разумеется, избиратели за нее проголосовали.

Но в 1948 году система и эту скромную труженицу решила испытать на прочность. Арестовали мужа одной ее коллеги, товарища по работе (Виктория Полонская никогда и никого не называла подругами, а уж тем более приятельницами). Вслед за мужем ждала ареста и жена, только недавно оправившаяся от родов.

Все ее родственники погибли в войну, она обратилась к Виктории, умоляя взять новорожденную девочку к себе. Виктория уже готова была отмахнуться – мол, государство воспитает! – но не смогла, дрогнула, проявила слабость при виде пухлощекого розового личика. Договорились, что девочку запишут под фамилией «Полонская», чтобы в дальнейшем не указывать в анкетах, что она дочь врага народа. Самой Виктории в этом смысле очень повезло: ее отец, пусть и дворянского происхождения, был инженером-путейцем, поэтому в анкетах она писала «из служащих».

И опять Виктория чуть было не отказалась: обманывать родную партию? Но пухлощекое личико дышало невинностью – где там крыться правым и левым уклонам, саботажу и вредительству? Безродному космополитизму? А прецеденты, когда детей арестовывали и сажали за грехи отцов, уже были, этого Виктория, будучи человеком внутренне честным, не могла отрицать, хотя вроде бы сам товарищ Сталин еще до войны сказал, что сын за отца не отвечает. Оказалось, что отвечает, да еще как отвечает!

Чего стоят слова товарища Сталина, выяснилось тогда же, еще до войны. Обещал не трогать родных Зиновьева и Каменева, если они согласятся на открытый процесс и признают вину. Они согласились. Их родных начали расстреливать сразу же после них самих. Взять, к примеру, Льва Борисовича Каменева, соратника Ленина и первого, еще до Свердлова, председателя ВЦИКа. Вскоре после него самого расстреляли обеих его жен, в том числе и бывшую. Расстреляли обоих сыновей, младшего – Юру – в 1938-м, хотя ему и семнадцати еще не было. Кого не расстреляли, посадили, дали по двадцать пять лет. Название для таких специальное придумали – ЧСИР: член семьи изменника родины. Словом, Виктория согласилась взять девочку и записать под своей фамилией.

Ей это решение далось нелегко. Впервые в жизни она имела дело с совершенно безответственным существом. Брала питание на молочной кухне, капала на кожу на внутренней стороне локтя, – не горячо ли? – училась пеленать, стирать, сушить и проглаживать пеленки с двух сторон. Нанять прислугу? И речи быть не могло: это же эксплуатация человека человеком! То, против чего она всю жизнь боролась.

Да, а работа? Такие вещи невозможно совмещать. Виктория вытребовала положенный матери двухмесячный отпуск и записала девочку в ясли. При газете «Правда» были прекрасные ясли, но все равно дети часто болели. Виктории пошли навстречу, разрешили брать работу на дом. Все-таки она была депутатом Верховного Совета! Особо секретные материалы ей привозил фельдъегерь в шинели и в сапогах, стоял навытяжку, пока она проверяла, на все приглашения присесть, выпить чашку чаю, что-нибудь съесть басом отвечал: «Не положено». Виктория спешила, стараясь его не задерживать, но все-таки ошибок не пропускала.

Зато ей пришлось пропускать партсобрания – немыслимая для нее вещь! Но не с малышкой же приходить на людные сборища? Еще заразу какую подхватит… Виктория никогда не плевала через левое плечо, не стучала по дереву, никогда, даже мысленно, не добавляла «боже упаси». Она была настоящей атеисткой.

По той же причине она была вынуждена на время отказаться от приема населения. Она же депутат! Прием населения за нее вели помощники.

Однажды, когда малышке Октябрине – Виктория сама выбрала ей имя, отвергнув данное несознательными родителями безыдейное имя Мария, – было три месяца, приемная мать начала было дочку в очередной раз перепеленывать: поняла по хныканью, что уже пора. Расстелила, как всегда, на письменном столе байковое одеяльце, положила Октябрину на спинку, развязала пеленки… И тут зазвонил висевший в коридоре на стене телефон. Не ответить на звонок? Исключено. Виктория вышла, сняла трубку, даже успела что-то сказать, когда ее прервал отчаянный рев. Бросив трубку, она в ужасе кинулась в кабинет. Голенькая Октябрина лежала на полу, заливаясь плачем.

Виктория страшно перепугалась, кое-как завернула орущую благим матом девочку в одеяльце и кинулась к врачу. Надо было бы в Четвертое управление, а она, ни о чем не думая, еле добежала до ближайшей детской поликлиники. У врача очередь. Всем нужно, у всех с острой болью, у всех орущие младенцы на руках. Впервые в жизни Виктория пустила в ход свой депутатский статус.

И впервые в жизни увидела, как остальные родители, обремененные собственными горестями и болестями, смотрят на нее с ненавистью, а главное, ничуть не боятся!

Виктория только теперь, хотя было не до того, поняла, что всегда сторонилась других людей, той самой массы, ради которой так беззаветно трудилась. Читала лекции на заводах, перед ней было море лиц, а что там – на этих лицах, старалась не вникать. Больше всего не любила, когда начинали задавать вопросы. Студенты в лектории задают нормальные грамотные вопросы: о троцкистских формулировках (у Виктории был особый нюх на троцкистские формулировки), о разнице между правым и левым уклоном, просят рассказать, как она видела Ленина… Виктория видела его не раз, даже беседовала с ним однажды – на Третьем всероссийском съезде комсомола – и уже сама себе начинала казаться каким-то памятником.

А вот рабочие на заводах… Крестьян ей было не жалко: темные, отсталые, навек закрепощенные собственнической психологией, одним словом, Вандея. Но рабочий класс, самый прогрессивный, самый передовой, ради него революцию делали! Однако ж после лекции все норовят спросить про расценки, про неподъемные нормы выработки, даже про огороды, которые обещали выделить и все не выделяют, а без подсобного хозяйства не проживешь…

Виктория была категорически против подсобных хозяйств, они казались ей мелкобуржуазным пережитком, недостойным рабочего человека, но, стоило начать объяснять, как толпа тотчас же становилась враждебной и переставала слушать. Виктории ненавистно было вранье, ей не хотелось трусить, но она начинала врать, что узнает в горкоме, что напишет запрос в ЦК…

Вот и здесь, в детской поликлинике, ей пришлось столкнуться с несознательными людьми, находящимися в плену таких же мелкобуржуазных предрассудков. И, главное, что обидно, – с ними не поспоришь! По Конституции все равны. Но Виктория все-таки настояла, чтобы ее приняли без очереди: Октябрина оказалась ей дороже принципов и даже Конституции. Пока ее пропускали в кабинет, она услышала за спиной несколько вариантов своей сомнительной биографии.

Увы, у нее в жизни не было случая задуматься о привилегиях и об истинном отношении людей к таким, как она. Виктория инстинктивно отгоняла от себя подобные мысли, жила в мире партийной организации и партийной литературы. А в эту минуту ей тем более было не до того: она слишком сильно боялась за дочку.

А врач еще добавила ей страхов. Виктория, входя в кабинет, успела машинально отметить про себя: женщина-врач, до революции таких было раз-два и обчелся, а советская власть дает дорогу и равные права женщинам.

– Сколько раз я вам, идиоткам-мамашам, говорила: кладите на пол?! – прервал ее размышления пронзительно-визгливый голос врачихи. – Уж с пола-то ребенок точно никуда не улетит, неужели не ясно?

Никакого уважения ни к должности, ни к партийному стажу.

– Это негигиенично, – пролепетала Виктория.

– Зато шею сломать, голову разбить – очень гигиенично! – возмущалась женщина-врач. – Уборку влажную проводить в помещении – не меньше двух раз в сутки! Не меньше!

Виктория послушно кивала и чувствовала себя… ну вот в точности, как в детстве, еще при царе, когда люди еще не обрели свободы, были скованы условностями и тащили на себе груз исторической вины.

К счастью, с Октябриной обошлось. Она не сломала шею и не разбила голову, просто ушиблась и напугалась. Дети гибкие, как кошки, если их распеленать, они при падении инстинктивно группируются, выставляют вперед ручки и ножки, чтобы смягчить удар. Бывает хуже, когда дети падают нераспеленутые.

Но это падение со стола стало для них как бы дурным знаменьем. Таких страшных случаев больше не было, однако Виктория и потом не раз оказывалась недостаточно проворна. Погруженная в свои статьи, лекции, исторические изыскания, не поспевала она за Октябриной.

Страшный удар нанес Виктории ХХ съезд партии. Умом, внутренне присущим ей чувством справедливости, тем, что люди за неимением других синонимов называют совестью, она понимала, что надо сказать правду о злодеяниях и несправедливостях, надо выпустить невинных из лагерей, надо вернуть оклеветанным честное имя. Но уж больно страшна эта правда. А новые лидеры не внушали ей доверия. За Сталиным народ шел, а за этими – во главе с Маленковым и Хрущевым – разве пойдет? Нет, не пойдет.

И, главное дело, реформы оказались уж больно половинчатыми. Так сказать, «без Сталина по сталинскому пути». Фестиваль 1957 года, обрушивший границы, конкурс Чайковского с первой премией Ван Клиберну (ходили слухи, будто потребовалось личное вмешательство Хрущева: в ЦК считали, что наши непременно должны быть первыми, хотя и жюри, и публика были на стороне американского пианиста), «Новый мир» и «Юность», «Один день Ивана Денисовича», поэтические концерты в Политехническом – это все с одной стороны. А с другой – подавление восстания в Венгрии, Берлинская стена, травля Пастернака, журналы «Октябрь» и «Огонек», скандал на выставке в Манеже, искореженный фильм «Застава Ильича», позорное дело валютчиков, расстрелянных по закону, которому придали обратную силу, и многое, многое другое…

Особенно остро эту половинчатость ощутила молодежь. Октябрина как с цепи сорвалась. Отказывалась носить пионерский галстук, при первой же возможности срывала с шеи. Когда Виктория приступила к ней с вопросами, ответила: это для малышни. То же самое с комсомольским значком. Сидеть на собраниях, изнывать от скуки, кому это надо? Ей хотелось как можно скорее стать взрослой.

Она и становилась – на свой лад. Танцульки, мальчики, курево, портвейн, заграничные шмотки, прическа «Приходи ко мне в пещеру», прорваться в кино на «детям до шестнадцати», а еще лучше на кинофестиваль – вот это жизнь!

А ведь началось еще при Сталине, вынуждена была признать Виктория. Первые стиляги – «музыка на костях», «шузня с разговорами»[9], клетчатые пиджаки, «атомные» галстуки – все это было уже при нем. «Как они не боятся?» – ужасалась Виктория.

Не боялись. Слушали нехорошую джазовую музыку, и фильм «Дело «пестрых» ничему их не учил. А уж при Хрущеве… как плотину прорвало. Побежала молодежь из колхозов, парни начали в массовом порядке косить от армии, а в городе Новочеркасске – мыслимое ли дело! – дошло до разгона рабочей демонстрации военной силой. Все было сделано так трусливо, так подло… О событиях 1–2 июня 1962 года в Новочеркасске запрещалось давать какую-либо информацию, но Виктория имела доступ к закрытым источникам, а вся страна гудела слухами.

С дочерью она, конечно, не делилась закрытой информацией: незачем молодым, неокрепшим душам об этом знать. Но провалы в экономике скрыть невозможно, они затрагивают всех.

На следующий год после Новочеркасска ударил неурожай. Викторию он поразил даже больше, чем карибский кризис. Как в таких условиях работать с молодежью? Как прививать идейность? Порадовались было Гагарину, но другие события, куда более страшные, заслонили космический подвиг. Вот Рина – так, для краткости, стала называть себя Октябрина – и «слетела с катушек», как они сами выражались, эти молодые.

Она познала радости земные в возрасте Суламифи, даже не подозревая, как мало ей отпущено, а когда стукнуло семнадцать, пришла к своей строгой старой матери и призналась, что беременна. Ни тени смущения, никакого стыда, а ведь только школу окончила! Отца она не назовет. Вот еще не хватало – своих закладывать! И вообще, было темно, развлекались под Сальваторе Адамо целой компанией при зеленом огонечке магника.

Tombe la neige…[10]

Под эту песню столько детей было зачато!

На самом деле Октябрина знала, от кого забеременела: от Кости Бабича, самого крутого и модного мальчика в классе. У них была английская спецшкола, и Косте, сыну крупного дипломата, разрешалось все, что другим и не снилось. Ходить в джинсах, а не в школьной форме, носить длинные волосы, создать в школе вокально-инструментальный ансамбль и петь песни «Битлз», когда их еще официально запрещали и статьи дурацкие про них писали в маминой газете «Правда».

Любая девочка согласилась бы дать Косте Бабичу без всяких условий, а он закрутил роман с ней, с Октябриной Полонской, и она была на седьмом небе от счастья. Но он сделал ей ребенка, а когда Октябрина на выпускном вечере ему призналась, прямым текстом дал понять, что она для него – не тот контингент. Ему дипломатическая карьера уготована, и невеста уже есть, так что извини, детка, было весело, но… сама понимаешь: потехе час, и этот час миновал. Пора делом заниматься.

– И не вздумай стукнуть на меня этой твоей партийной мамаше, – предупредил Костя. – Я десяток друзей приведу, и все подтвердят, что с ними ты тоже спала.

Это было больно, жестоко и несправедливо, но Октябрина промолчала. Она и вправду спала с другими мальчиками, но весь последний год – только с Костей, и он это знал. Но как докажешь?

– Сделай аборт, какие проблемы? – посоветовал Костя напоследок.

Не будет она делать аборт, решила Октябрина. Так и сказала матери. Плевала она на этот институт! Школу еле-еле кончила, скукотища такая, и еще пять лет лямку тянуть? Лучше ребеночка родить, а в институт в крайнем случае и потом можно. А в чем дело? Ты ж меня родила без мужа, и ничего!

Виктория усадила беременную дочку на диван и рассказала правду. О судьбе родителей Октябрины она узнала, когда начались реабилитации. Ее отец – генетик, по-тогдашнему «вейсманист-морганист» – был арестован после позорно знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Он попал в «Серпантинку»[11], где его и расстреляли в 1949-м. Мать просто сгинула в страшном лагере Эльген.

– Время было такое, – жалко лепетала, сгорая от стыда, «железная» Виктория. – Нужно было поднимать сельское хозяйство, нужны были передовые методы…

– Ну и как? Подняли сельское хозяйство? – угрюмо спросила Октябрина. – И где эти методы? Я помню, как ты бутерброды мне из ЦК приносила. Даже не икру, а сам хлеб помню – белый-белый. В магазинах такого не было. И вообще никакого. И фрукты ты в распределителе берешь, и колбасу… И ради этого погиб мой отец?

– Прости, Риночка…

– Да ты-то в чем виновата, ты меня вырастила, – великодушно простила Октябрина. – И не попрекнула ни разу, и не намекнула даже… Но их я ни за что не прощу, так и знай!

Виктория не стала спрашивать, кого это «их» Октябрина имеет в виду. Академика Лысенко? Нет, скорее всего не его, а… Виктории страшно было даже выговорить святые имена. Она попыталась убедить дочку, что надо все-таки учиться, но Октябрина слушать ничего не желала. Ей хотелось ребенка, а там… видно будет.

Когда подошел срок, Виктория повезла дочку в цековскую больницу и, как оказалось, напрасно. «Полы паркетные, врачи анкетные» – недаром же так говорят! Лучше бы любая районная акушерка, лучше бы та грубиянка-врачиха, что семнадцать лет назад, не разбирая чинов, орала на Викторию и называла ее идиоткой. Зато она знала свое дело… Может, и обошлось бы…

У Октябрины родился мальчик, но роды были тяжелые, произошел разрыв матки, и врачи не смогли остановить кровотечение. Викторию пустили к ней, она сидела, сжимая руку дочери, и видела, как та угасает прямо на глазах, как вытекает из нее жизнь, а врачи бестолково суетились вокруг и спрашивали:

– Вы жаловаться не будете?

– Сделайте что-нибудь, – отвечала на это Виктория.

Они уже ничего не могли сделать.

– Ты его не бросишь? – последним еле слышным шепотом спросила Октябрина.

– Ну что ты, доченька, я его выращу, никому не отдам, – пообещала Виктория.

Она сдержала слово. Назвала мальчика Владимиром – понятно, в честь кого, – и даже отчество дала Ильич. Фамилия – Полонский. Ни дочь, ни внук не имели кровной связи с Полонскими, но другой фамилии у Виктории не было.

С внуком вышло еще хуже, чем с дочерью. Теперь Виктория Ивановна Полонская была уже полноправной пенсионеркой союзного значения, но продолжала работать, аккуратно платя партийные взносы. Она еще и в райкомовской ветеранской комиссии заседала, давала характеристики желающим выехать за границу. Как депутат Верховного Совета она имела множество льгот, но они не могли сделать ее моложе. А жила она с конца 30-х годов в нелепейшем, тогда только выстроенном, пятиэтажном доме на Ордынке, где были четырехметровые потолки, но не было лифта. Квартиру ей дали на четвертом этаже, втаскивать туда коляску с младенцем было нелегко. Все советовали взять домработницу, но у Виктории были железные принципы. Никакой эксплуатации наемного труда в частном секторе.

Ее выручала вселившаяся в середине 50-х соседка. Эту соседку – Лидию Григорьевну Асташову – Виктория страшно невзлюбила с самого начала, зачуяв в ней классового врага. Асташова была лет на пятнадцать моложе, но Виктория не завидовала возрасту, она была выше подобных мелочей. Асташова, вдова какого-то секретного физика, занимала трехкомнатную квартиру, а старая большевичка Полонская – только двухкомнатную, но и такие детали Виктория не удостаивала вниманием. Дело было в другом: Асташова дворянских кровей, однако, в отличие от Полонской, не отреклась от глупого дворянского гонора, напротив, культивировала его вовсю.

Мода на дворянство возникла еще при Сталине, еще в пору гонений на безродных космополитов. Хорошо знакомый Виктории пушкинист Сергей Михайлович Бонди с презрительной усмешкой говаривал, что до войны он был вынужден скрывать свое дворянское происхождение, а вот после войны, наоборот, пришлось его выпячивать, а то нескольким бдительным товарищам его фамилия показалась подозрительной. В конце 40-х Виктория тоже испытала на себе это усердие не по разуму. Ее даже хотели уволить из «Правды»!

– Полонская? Да это же еврейская фамилия! – заявила на партсобрании одна бдительная коллега.

– Эту фамилию, – просветила ее Виктория, – носят и русские, и белорусы, и поляки, и евреи. – В польских гербовниках она встречается с XVI века. Мой отец был дворянином.

– А как же тогда вас не лишили прав? – набросился на нее кто-то еще. – Вы что же, в анкетах не указывали свое дворянское происхождение? Значит, скрывали?

– Я с шестнадцати лет служу революции, – гордо ответила Виктория. – Из семьи ушла, отринула ее. К вашему сведению, и Ленин, и Дзержинский тоже из дворян.

На том дело и кончилось. В 1949 году, после публикации в «Правде» статьи «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», дворянское происхождение стало непобиваемым козырем. Поэтому Сергея Михайловича Бонди Виктория прекрасно понимала. Она вообще считала кампанию против космополитизма величайшим позором для партии, однако волна шла такая, что об этом невозможно было говорить вслух.

Но одно дело отбиться от глупейшего и постыдного обвинения в космополитизме, и совсем другое дело – устроить у себя дома филиал дворянской усадьбы. У Асташовой на стенах висели картины, вся квартира была обставлена старинной мебелью, хрустальными светильниками, фарфоровыми безделушками, собирающими пыль, и прочим старорежимным хламом. Одна картина была музейной ценности, да и фарфор тоже, но Виктория считала, что в таком случае всем этим вещам место в музее, а не в частной коллекции. Частных коллекций вообще быть не должно. На какие деньги, спрашивается? Честно таких денег не заработаешь.

Сама Виктория готова была довольствоваться голыми лампочками, брезентовой койкой, грубо сколоченными занозистыми полками, на которых стояли сочинения классиков марксизма, а весь пол в квартире еще во времена Октябрины застелила линолеумом: он гигиеничнее и легче моется, чем паркет.

И вот с этой женщиной ей пришлось кооперироваться. Асташова рано стала бабушкой, ее внучка была ровесницей Володечки, и они вместе ходили гулять. Боевой расчет таков: Асташова стаскивает во двор обе коляски, а Полонская уже ждет внизу с ребенком на руках и караулит, пока Асташова в очередной раз поднимается за своей внучкой. На обратном пути Полонская сидит во дворе на лавочке с двумя детьми, Асташова поднимает наверх одну коляску, потом другую и опять возвращается за ребенком: шестидесятичетырехлетней Полонской трудновато было бы втащить на четвертый этаж, равный шестому в панельном доме, двух карапузов разом.

Необходимость караулить коляски возмущала Викторию до глубины души. Караулить коляски – это ж надо такое придумать! В советской стране! Увы, когда она решила делом доказать Лидии Григорьевне, что караулить коляски нет нужды, коляску сперли. Что самое противное, это была коляска Асташовой, и бедной Виктории пришлось обратиться в закрытый распределитель, чтобы возместить утрату.

Здесь ее ждал неприятный сюрприз. Заведующий сказал, что по реестру она числится как уже отоваренная коляской. Виктория призналась, что коляску украли.

– Ну, не знаю, не знаю, – заведующий побарабанил пальцами по прилавку. – Может, вы спекульнуть хотите дефицитным товаром, откуда мне знать?

Виктория зашлась от гнева, пригрозила написать на него докладную и, не веря своим глазам, заметила, что ему ни капельки не страшно. Уже не в первый раз ей давали понять, что ее авторитет кончился, что она никто и звать ее никак.

Ей стало плохо прямо там, в распределителе, пришлось вызывать неотложку. Оклемавшись, Виктория решила ни в коем случае не оставлять это дело, хотя Асташова тем временем купила подержанную коляску – как знать, может быть, тоже у кого-то украденную? – и возместить пришлось всего лишь коляскину стоимость.

Упрямая Виктория довела-таки дело до конца, написала докладную. Заведующему поставили на вид и перевели – без понижения в должности! – на другое место работы. А Викторию партийные начальники, отводя глаза, как могли, попытались успокоить.

И по этому, и по другим случаям она поняла, что опять поменялась эпоха. Вроде бы наступила стабильность, более того, изобилие. Нищее, жалкое, постыдное советское изобилие, но… Казалось бы, еще совсем недавно соседи ходили к соседям смотреть, кто сегодня – Ниночка или Валечка[12]. И никому в голову не приходило отказать: мол, это наш телевизор, покупайте свой и смотрите.

А теперь стали поговаривать о втором телевизоре на дачу, о втором холодильнике – туда же. Наступила эра массовой автомобилизации, навесных лодочных моторов, кооперативных квартир и этих самых дач. Народ стал все активнее отделяться от государства. Еды, правда, по-прежнему не хватало.

Виктория наблюдала за переменами, за мелкобуржуазным перерождением, как она это называла, презрительно щурясь сквозь папиросный дым. Написала доклад к очередному съезду, куда была избрана делегатом, но попала в число тех ораторов, кто за неимением времени и исчерпанием повестки дня слова не получает.

Маленький Володя перерос и коляску, и манежик, после чего справляться с ним стало еще тяжелее. Лидия Григорьевна помогала Виктории, чем могла. И той проклятой коляской ни разу не попрекнула, но все равно Виктория продолжала на нее злиться. Наверное, потому, что легче было злиться на безответную Асташову, чем на окружающий мир, все более прагматичный, циничный и холодный.

Сама Лидия Григорьевна еще куда ни шло. Ну, мещанка с этим своим драгоценным стеклом и фарфором. И иконы в углу висят. Но Виктории еще больше не нравился сын Асташовой – никчемный бездельник, байбак. Пристроился в каком-то сомнительном НИИ, разрабатывает новаторский подход к процессу варки манной каши. И это сын секретного физика?! Вот уж на ком природа отдохнула! Такого бы – под трудовую мобилизацию, кайло в руки – и вперед. А его жена еще хуже: работает в комиссионном магазине, где ее мать директорствует. Мысленно Виктория раз и навсегда окрестила невестку Асташовой «спекулянткой».

Они бросили дочку на Лидию Григорьевну, а сами появлялись раз в неделю, да еще жаловались, что тяжело подниматься на пятый этаж.

Пятый этаж в доме был не полный, а вроде как полуторный. С четвертого этажа на него вела совсем маленькая лесенка. И потолки пониже, чем на полных этажах. Лидия Григорьевна в шутку называла свою квартиру антресолями. Любопытный Володя, когда подрос, спросил, что это значит. Лидия Григорьевна с улыбкой ответила, что в барских домах антресолями назывался верхний полуэтаж, где жила прислуга. А Виктория прочла мальчику свирепую лекцию о социальном неравенстве и эксплуатации человека человеком до революции.

Ей не нравилось, что он часто бегает к Асташовой и «впитывает мещанскую обстановку», как она это называла. Но приходилось с этим мириться: ей самой трудно было угнаться за резвым внуком.

Впрочем, пору детства Виктория потом вспоминала с ностальгическими вздохами. Куда хуже стало, когда внук вырос. Началась фарцовка. Не «мир – дружба – жвачка» времен хрущевского фестиваля молодежи и студентов, не самострочные клетчатые пиджаки и галстуки типа «закат в джунглях», а самые откровенные спекуляции.

Клетчатые пиджаки и музыка на костях – это было, может, и плохо, и безыдейно, но в этом была хотя бы некая удаль, отвага, общественный вызов, то, что импонировало тайным бунтарским струнам в душе Виктории. А тут…

Виктория ценой больших мук и унижений достала Володе в цековском распределителе пыжиковую шапку, а он взял да и сменял шапку на джинсы у какого-то американского туриста.

– Как ты мог? – возмущалась Виктория. – Ты хоть представляешь, чего мне это стоило?

– Ну не сердись, бабуль, – уговаривал он с очаровательной улыбкой озорного чертенка. – Ну ты пойми, меня ж в этой шапке друзья засмеют! Я ж не секретарь ЦК! А джинсы – это… Настоящие «ранглеры» с лейблами! Да за них жизнь отдать не жалко!

– Твои деды жизнь отдавали, чтоб ты мог учиться… – начала было Виктория и осеклась на полуслове. Ей было больно и стыдно. Она прекрасно знала, за что отдал жизнь его дед. – А ты гоняешься за буржуазными тряпками, – все-таки закончила она свою мысль. – Рядишься в одежды врага.

– Да ладно тебе, бабуль. Я же учусь. А джинсы, между прочим, одежда американского пролетариата. Мы же дружим с американским пролетариатом? Слушай, а ты не можешь достать еще одну такую шапку? У меня ее с руками оторвут.

Виктория, не отвечая, ушла в свою комнату, задымила папиросой… В ее лексиконе не было слов передать то, что она чувствовала. Это называлось поражением. Она не умела плакать, и от этого ей было еще хуже.

Володя догадался, что ей плохо, вошел, обнял тощие, костлявые плечи…

– Да ладно, бабуль, я пошутил. А знаешь, почему пыжика не хватает даже для номенклатуры?

Виктория по тону догадалась: сейчас последует анекдот, один из тех мерзких анекдотов, что она всегда терпеть не могла. Она не ошиблась.

– Потому что отстрел пыжика идет постоянно, а номенклатуру не отстреливали с тридцать седьмого года, – захохотал внук.

– Ты, – проговорила Виктория, задыхаясь от ненависти. – Твоего деда расстреляли в сорок девятом году! Он был ученым! А ты…

– Ну не сердись, – уговаривал ее внук. – Ну прости…

Она прощала. Володя в общем-то неплохой мальчик и учится хорошо, но он… ничего не принимает всерьез из того, что ей дорого.

Ее пригласили к нему в школу прочитать лекцию, и какие-то мальчишки устроили обструкцию, начали улюлюкать, а когда учителя навели порядок, стали задавать издевательские вопросы. Володя с ними по-дрался. Виктория говорила, что надо уметь отстаивать свои убеждения словами, а не кулаками, но в душе ей было приятно.

Она была страшна как смертный грех, многие шептали это у нее за спиной, а кое-кто – так и прямо в лицо говорил, а вот Володя ее не стеснялся, не делал вид, будто он с ней не знаком. Но он заступался за свою бабушку, ему бы и в голову не пришло защищать дорогие ей идеи. Это он, Володя, уже лет с четырнадцати начавший интересоваться «самиздатом», принес ей ту ужасную книгу, из-за которой Виктория потом не спала ночей.

Эта книга была опубликована еще в 1949 году, ее тогда же тайно перевели в СССР: считалось, что надо «знать врага в лицо». Но Викторию это знание в тот момент миновало, номерной экземпляр ей не достался, и она еще три десятка лет прожила спокойно. Ей доверяли читать антисоветские книги, но ни Солженицын, ни Домбровский, ни Евгения Гинзбург, ни ее сын Василий Аксенов, ни другие авторы не произвели на нее такого сокрушительного впечатления, как этот проклятый англичанин. Озлобленные люди выплескивают негативные эмоции. Сами эти эмоции отчасти даже можно понять: с людьми поступили несправедливо. Напрасно только они вымещают этот негатив на своей родной стране. Не надо отдельные отрицательные моменты обобщать и распространять на всю Россию.

Для Виктории слова «Россия» и «социализм» были синонимами. «Россия выстрадала марксизм», – повторяла она фразу Ленина и от себя добавляла, что у нас народ особенный – левый. Форпост мирового социализма. У нас безобразий капитализма никогда не будет. И быть не может.

Но в этой книжке был со смаком, со знанием дела описан жуткий тоталитарный строй, названный социализмом, и он распространялся на весь мир. Три сверхдержавы подпирали друг друга, как снопы. Две из них вечно воевали друг с другом, взяв третью в союзницы. Альянсы все время менялись, но всякий раз державы делали вид, будто нынешнее положение продолжается от века, и никогда ничего другого не было. Человек был лишен всего, даже воспоминаний.

Виктория читала, задыхаясь от ненависти и негодования, и узнавала в иносказательном повествовании историю своей страны. А ведь автор иностранец, англичанин. И так все вызнал, понял, изобразил? Ей стало дурно, впервые в жизни ей пришлось вызвать врача. Володя ужасно перепугался, сидел с ней, просил прощения, но причины ее волнений не понимал.

– Да ты что, бабушка, ты из-за книжки? Заплюнь. Ну прости, что я принес, ну дурак, но я же не знал, что ты так близко к сердцу…

– Ты вообще никогда меня не понимал, – с горечью попрекнула его Виктория.

– Нет, не понимал и, наверно, никогда не пойму, – признал Володя. – Зато я тебя люблю.

Впервые в жизни мужчина признался ей в любви. Виктории было уже под восемьдесят.

Она немного успокоилась, но не оставила усилий. Во-первых, все-таки дочитала проклятую книгу до конца. Она всегда все доводила до конца. Во-вторых, постаралась побольше узнать об авторе. Отыскала в библиотеке ЦК еще одну его книгу – «В честь Каталонии» – и с некоторым облегчением узнала, что автор – троцкист. Это многое объясняло. Правда, он был каким-то неправильным троцкистом: не пламенным трибуном, как сам Лев Давидович, а отстраненным, бесстрастным и бессердечным, как показалось Виктории, наблюдателем. Следовал, к примеру, правилам уравниловки, но не потому, что искренне в нее верил, а, как ученый, ставил на себе эксперимент.

Виктория почитала и критику ненавистного пасквилянта, но критические статьи показались ей неубедительными. Чувствовалось, что критики, в отличие от автора, не могут назвать вещи своими именами, а потому огрызаются, бессильно тявкают… Аналогия с моськой и слоном напрашивалась сама собой. Ведь если говорить начистоту… выходит, что проклятый автор прав!

– Где ты взял эту книгу? – спросила Виктория у Володи.

– Товарищ дал, – ответил он уклончиво.

– Товарищ, – презрительно хмыкнула Виктория. – Небось Асташова дала. Ты хоть понимаешь, что за это срок получить можно?

– Ну ты ж меня не заложишь, бабуль? А тетя Лида тут ни при чем, мне правда товарищ дал.

– Не смей читать такие книги. Это опасно.

– А что мне читать? Маркова? Проскурина? Писателя Брежнева? Бэ-э-э-э… – Володя сделал вид, что его тошнит.

А Виктория не нашлась с ответом.

Глава 7

Нет, все-таки ее Володечка – золотой мальчик. Внимательный, заботливый, любящий. Он рано начал интересоваться: бабушка, а где мои папа и мама? Ну, это естественно. В первые послевоенные годы сиротство никого не удивляло, но Володя родился в год двадцатилетия Победы. Виктория рассказала ему всю правду: что она ему не родная бабушка, что она взяла его маму новорожденной крохой… А он все равно ее любит как родную.

Но, когда подрос, он стал спрашивать, кто его отец. Виктория честно сказала, что не знает, Октябрина ей не говорила. Кажется, кто-то из одноклассников. Володя попросил посмотреть сохранившиеся фотографии. Они перебрали их вместе, сидя на комковатом клеенчатом диване в комнате Виктории. Этот диван, списанный из приемной института марксизма-ленинизма, она забрала к себе еще в 1957 году.

Среди фотографий был традиционный снимок выпускного класса с учительницей: каждое лицо в овале и с подписью. Володя внимательно изучил его и нашел похожее лицо.

Бабушке он ничего не сказал: зачем ее волновать? Пошел в справочное бюро, назвал имя и фамилию, примерный год рождения… Ему не хотели выдавать информацию без предъявления паспорта, но он сочинил трогательную историю: мама умерла, он ищет отца, с которым жизнь разлучила… Строго говоря, и то и другое было правдой. Ему посочувствовали и выдали адрес.

Он долго выслеживал своего предполагаемого отца. Целыми днями слонялся возле цековской «кирпичницы» в одном из арбатских переулков. Трудно было узнать в солидном, заматеревшем господине мальчишку с битловской длинноволосой прической, изображенного на школьной фотографии, которую Володя тайком от бабушки переснял и увеличил в мастерской, чтобы не таскать с собой заворачивающийся рулоном снимок всего класса.

Солидный господин сам его узнал. Глянул сначала мельком, хотел было пройти мимо, потом обернулся и посмотрел пристально. Володя прочел узнавание в его взгляде. Изумление, а следом – тотчас же – страх. Володя понял, что угадал верно.

– Привет, папуля.

– Что? Ты что тут делаешь, пацан? Что тебе нужно?

– Посмотреть хотел на своего папулю.

– Какой я тебе папуля, ты что, сдурел?

– Константин Львович Бабич? – веским голосом милицейского полковника из сериала «Следствие ведут знатоки» осведомился Володя.

– Как ты меня нашел? Что тебе нужно?

– Ну как же, – притворно удивился Володя, – мало ли, что в жизни бывает? Может, у тебя дочка есть, а, папуля? Вот прикинь: сниму я девочку, и вдруг окажется, что она моя сестра? Нехорошо получится…

– Ты к моей дочери близко не подойдешь! – отрывисто пропыхтел Бабич. – Не тот контингент…

– Это мы еще поглядим, кто какой контингент, – перебил его Володя. – У меня блат большой. Бабушка – депутат, старейшая большевичка.

– Эта старая ведьма? – невольно вырвалось у Бабича. – Она еще жива? Значит, ты сын Октябрины?

– Вот видишь, вспомнил, – усмехнулся Володя, не отвечая на вопрос. – Да, я сын Октябрины. Которую ты обрюхатил и бросил.

– Мы с ней тогда еще объяснились, что нам не по пути…

– Не тот контингент? – предвосхитил Володя его любимую фразу. – Небось еще и на аборт ее посылал, – добавил он с ненавистью. – Может, и денег предлагал?

– Никаких денег я ей не предлагал, – все больше нервничая, ответил Бабич. – Слушай, шел бы ты отсюда, а? Ты ничего не докажешь. Дело давнее, она сама от меня отстала. Никаких претензий. Это она тебя прислала?

Сказать этому жлобу, что Октябрина умерла? И что это он свел ее в могилу? «Это не он, это ты свел ее в могилу», – напомнил себе Володя. На него напало ощущение опустошенности. Он уже сам не помнил, чего ждал от этой встречи, но разочарован был чуть не до слез.

– Никто не присылал, я сам пришел. Надо же, думаю, знать, кто мой папаша. Может, наследственный люэс, мало ли…

– Что тебе нужно? – напрямую спросил Бабич, а сам подумал: «Денег не дам ни за что, а то опять придет просить».

– Да ни хрена мне от тебя не нужно, не парься, – насмешливо бросил Володя. – Следи за афишами. Может, ты у меня еще автограф попросишь… папуля. Физкульт-привет!

Повернулся на каблуках и ушел.

В общем-то контакт можно считать успешным, утешал себя Володя. Он здорово напугал новоявленного папулю. Вот и хорошо. Значит, денек прошел не зря.

Володя Полонский начал сниматься в кино с пятнадцати лет. Сам не набивался, его пригласили. Вот просто так взяли и пригласили. Сразу на главную роль. Виктория пришла в ужас и хотела отказать, но внук бросил на нее такой взгляд, что она поняла: если не разрешит, он ей этого никогда не простит.

Он был не столько красив, сколько хорош: ясноглазый, с открытым чистым лицом, спортивный, пластичный, приятно худощавый, а главное, артистичный. Была бы жива Октябрина, сказала бы, что вылитый отец. Володя так умел копировать Брежнева, что все сгибались пополам и помирали со смеху. Ну, положим, копировать Брежнева все умеют: как-никак восемнадцать лет отпущено было на репетиции. Но Володя передавал не только гыкающий южнорусский говор, но и интонацию, тембр, косящий в никуда мертвый глаз, словом, все.

Впрочем, Брежнев – это так, ерунда. Сам не зная, как и откуда, Володя умел очень многое. В нем обаяние сочеталось с достоверностью, почти документальностью облика. Лицо, выхваченное из толпы, но до чего симпатичное лицо! Режиссеры сразу на это клюнули. Любые банальности сюжета, любое тоскливо-советское назидание можно было протащить и оправдать присутствием на экране этого мальчика. В те годы еще не знали слова «харизма», но это было оно самое. Володя снялся в позднекомсомольском фильме «Догони мечту» и проснулся знаменитым. Его тут же снова пригласили на съемки.

Виктория была страшно недовольна. Кино – это же богема, разврат, безнравственность! Человек должен заниматься настоящим делом, а не комедию ломать. Актерская профессия, особенно для мужчины, представлялась ей чем-то вроде проституции. Она так и сказала внуку.

Володя в ответ напомнил ей фразу Ленина о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино». Этот лозунг красовался в фойе всех кинотеатров страны. Но тут уж Виктория сразила его эрудицией. Оказалось, что на самом деле знаменитая фраза звучит так: «Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк».

– Ну и пусть, – отмахнулся Володя. – Народ давно уже весь грамотный, а кино до сих пор важнее всего. Кино, – пришла ему в голову новая мысль, – это, между прочим, промышленность. Целая отрасль. Не все же трактора клепать! Ну пойми, бабуль, может, это мое призвание! Ты представь, как мама бы гордилась, что у нее сын – артист!

На этот довод у Виктории не нашлось ответа. Октябрина и вправду лопнула бы от гордости. Так Володина судьба была решена. Он с ходу поступил во ВГИК и все годы учебы продолжал сниматься. Стал любимцем всей страны. Там же, во ВГИКе, и женился на своей партнерше по очередному фильму.

О встрече с «папулей» Володя не стал рассказывать бабушке, но когда пошел получать паспорт, попросил, чтобы отчество ему записали Константинович.

– Почему именно Константинович? – насторожилась Виктория.

– Просто так. Мне кажется, моего отца звали Константином. Да мне все равно, пусть хоть Мордыхаевич, только не Ильич. Меня дразнят, как ты не понимаешь?

Нет, она не понимала. Не понимала, за что дразнят и что плохого в том, чтобы зваться Владимиром Ильичом. Но она понимала другое: такое имя-отчество налагает ответственность, а ее внук – что греха таить? – до такой ответственности явно не дотягивает.

– Ладно, пусть будет Константинович, – вздохнула Виктория.

* * *

В стране между тем назревали перемены. Нет, это был не ветер, наоборот, затхлое затишье перед грозой, когда воздух особенно душен и неподвижен. Брежнев умер, но еще два года просуществовал после смерти в виде агонизирующего Андропова с его облавами по баням и парикмахерским и совсем уж позорного Черненко.

А потом началось. Виктория не думала, что доведется до такого дожить, но вот – довелось. Хлынула новая волна реабилитаций, разоблачений, стали печатать запрещенные прежде книги. Напечатали и ту, что так мучила Викторию: «1984» Джорджа Оруэлла.

Появились кооперативы. Начались кровавые разборки. Народ, казавшийся Виктории таким левым, особенным, лишенным западной меркантильности, ринулся обогащаться. Многие подались за границу. Раньше в Москве стояла одна очередь, которой можно было гордиться, – очередь в Мавзолей. Теперь две длиннейшие очереди выстроились в первый «Макдоналдс» на Пушкинской площади и в американское посольство за визами.

Еда даже в Москве стала понемногу исчезать. Ввели карточки. Страшнейшие очереди давились в пустых магазинах за порцией в триста грамм масла или сероватых сосисок. Виктория ходила за покупками вместе с Лидией Григорьевной Асташовой. По-прежнему ее не одобряла, но ходить в одиночку стало совсем тяжело. Две старухи, поддерживая друг друга, добывали пропитание, а потом, все так же поддерживая друг друга, поднимались на верхний этаж нелепого здания, выстроенного каким-то недотепистым доморощенным конструктивистом еще в начале 30-х.

Они брали с собой старые газеты, подстилали и садились передохнуть на верхней ступеньке каждого лестничного марша. Виктории хоть внук помогал, если не был на съемках, а бедную Асташову сын совсем забросил. Внучку они с женой при первой же возможности отправили в Америку. У нее, видите ли, проявились способности к теннису. «Как будто теннисом дома нельзя заниматься!» – по привычке негодовала Виктория, но, будучи честна с собой, признавала, что в рушащейся стране не то что теннисом, вообще ничем заниматься невозможно.

Она наблюдала за крушением страны с молчаливым ужасом. В душе роптала на бога, в которого давно, а может, никогда, не верила. Зачем он оставил ее на этой земле, зачем дал ей увидеть такое? Кто же еще мог это сделать, как не бог? Заставить ее пережить свою страну, пережить крушение партии, в которой она состояла больше семидесяти лет? Потерять все, что было дорого?

Володя боялся за нее, уговаривал лечь в больницу, но Виктория отказывалась. Она смертельно боялась больниц, это во-первых. А во-вторых… Зачем продлевать такую жизнь?

Она по-прежнему много курила, хотя любимые папиросы «Казбек» куда-то пропали в одночасье. Сигареты с фильтром? Неописуемая гадость. Превращают настоящее честное курение в какое-то извращенное жеманное баловство. Володя где-то доставал ей кубинские горлодерки без фильтра с издевательским названием «Extra suaves»[13]. Зато от Фиделя, с острова Свободы, где до сих пор социализм.

Еще одним светлым пятном в ее жизни стала правнучка. С женой Володя крупно ошибся, а вот с дочкой ему повезло. Полинка птичкой взлетала на четвертый этаж, равный шестому в панельном доме, с возгласом «Привет, пра!» чмокала сморщенную пергаментную щеку и бралась за уборку, а потом готовила на кухне что-нибудь вкусненькое. Не какие-нибудь там разносолы, а что-то немудрящее, например сырники. И они с прабабушкой садились пить чай. Так хорошо! Словно и нет за окном всего этого безобразия, нищеты, разрухи, новых русских.

– Давай, пра, я тебя подстригу?

Виктория с тех пор, как поселилась в этом доме, стриглась в ближайшей парикмахерской за тридцать копеек. Ну, ладно, это, допустим, преувеличение, деньги и при советской власти менялись. Но когда советская власть кончилась…

Она не сразу догадалась, что заботливый Володя договорился в парикмахерской, чтобы с нее по-прежнему брали тридцать копеек. Несколько раз парикмахершам – у Виктории, разумеется, никогда не было «своего мастера», стриглась у первого попавшегося, – удавалось ее провести. Ее подстригали, просто укорачивали ее седые, жидкие и тонкие волосы, она закалывала их полукруглым гребнем – еще костяным, не пластмассовым! – и уходила. Ей-богу, больше тридцати копеек это не стоило.

Но когда начались все эти тысячи… Это называлось инфляцией. Виктория догадалась и перестала ходить в парикмахерскую. У нее и монеток-то прежних не осталось – тридцать копеек набрать. Отросли космы. Купить шпильки? Заколки? А где? Можно спросить у Асташовой, она всю жизнь с пучком ходит, но Виктории гордость не позволяла. Она нашла дома черную круглую аптекарскую резинку и стала стягивать волосы в хвост на затылке. Но передние пряди оказались слишком короткими, они неряшливо вылезали из-под резинки, Виктория не знала, что с ними делать.

И тут подросла Полинка. Такое солнышко! Виктория садилась на табуретку посреди комнаты, под табуретку предусмотрительно подстилали старую газету… Чик-чик и готово. Правнучка стригла не хуже парикмахерши. Аккуратно, ровно, как по линейке. И папиросы «Казбек» научилась где-то доставать. Успокоенная привычной стрижкой Виктория вытряхивала из пачки папиросу, ловким жестом, сразу двумя руками, ломала крест-накрест мундштук и блаженствовала.

Полинка чрезвычайно далека от политики, от капитализма-социализма-коммунизма, и в то же время нет в ней ничего ненавистного Виктории, буржуазного, того, что она называла «мещанством». Виктории даже казалось, что девочка немного похожа на нее. Ну, не внешне, разумеется, не дай бог никому быть похожей на нее внешне, но по духу, по складу характера. Такая же несгибаемая, прямодушная, бескомпромиссная. Такая же независимая, равнодушная к тряпкам и финтифлюшкам, готовая довольствоваться малым и самым простым.

Виктория точно знала, что в Полинке нет ни единой хромосомы Полонских, поэтому духовное сродство трогало ее еще больше.

Правда, Полинка очень уж увлекается всеми этими новомодными штучками: компьютер, Интернет, сотовый телефон… Виктория всей душой была за прогресс, но новомодные штучки ее пугали. Какая-то неслыханная вольность! Нажимаешь кнопку – раз, и ты в Австралии. Или в США. Все известно, все доступно, никаких тайн.

– Зато Интернет, знаешь, чем хорош? – успокаивала ее Полинка. – С ним никогда не будет того, о чем Оруэлл писал.

Полинке Виктория призналась, как напугала ее в свое время книга Оруэлла. С Володей она не хотела об этом говорить, а вот с Полинкой смогла. Вообще с правнучкой проще было находить общий язык, чем с внуком, хотя и тут возникали легкие стычки.

На углу открыли французскую булочную. Виктория негодовала:

– Мы что, сами вообще уже разучились печь хлеб?!

– Да будет тебе, пра! Этот вкуснее.

Французский хлеб и вправду был вкуснее, но до чего же горько это признавать!

При проклятых демократах настало изобилие – настоящее, не советское. Все можно купить, были бы только деньги. Но Виктория продолжала ворчать.

– Курица из Бразилии! Что, ближе не нашлось?

– Да ладно, пра! Какая разница? Зато мы ее сейчас запечем… м-м-м… С хрустящей корочкой.

Холестерин вреден, но правнучка решила, что ее старенькой прабабушке уже можно все.

Полинка расспрашивала о том, о чем никогда не заикались ни Октябрина, ни Володя.

– Пра, а почему ты замуж не вышла?

– Я служила революции.

– И тебе не хотелось, чтоб у тебя был свой ребеночек?

Виктории понравилось, что Полинка сразу перевела разговор с замужества на ребенка.

Только правнучке она решилась признаться, что ненавидела свою семью, где была гадким утенком, и ее жестоко дразнили. «Держи голову выше, Виктория», – говорили ей родные с намеком, что ее ростом бог обидел.

– Может, они не со зла? Просто шутили? Может, не надо было обижаться? – простодушно спросила правнучка.

– Может, и не надо было, но мне было больно и обидно. Они же видели, что мне больно! И все равно продолжали.

– Может, не видели?

– Если не видели, значит, были слепы и глупы. Да нет, все они прекрасно видели и понимали, им просто нравилось меня мучить. Я была самой младшей, и все меня пинали, как мячик. И отец с матерью, и старшие сестры. Подшучивали, говорили, что я никогда не выйду замуж. Что ж, в этом они оказались правы. Я возненавидела сам институт семьи, мне казалось, что это буржуазный пережиток. Что со временем семья отомрет, и детей будут воспитывать все вместе. И никто не будет никого дразнить. Не будет быта, всех этих унизительных обязанностей. Все возьмут на себя машины…

Она излагала Лине четвертый кошмар Веры Павловны, и Лина слушала с легкой усмешкой, но не спорила.

– Да ну их, пра! В общем, ты же им показала, да? Своим родным? Надрала им задницу.

– Верно! – соглашалась Виктория, чувствуя, как отпускает сердце, как становится легче на душе. – Я в четырнадцать лет начала курить, а в шестнадцать уже ушла из дому.

– И не было страшно?

– Мне с товарищами было куда проще, легче и понятнее, чем дома, – призналась Виктория.

– Мне папа дал книжку Кнебель почитать. Ужасно интересно! Она была некрасивая, но ей сказали, уже не помню кто, кажется, Станиславский, что это хорошо: будет играть характерные роли, это куда интереснее, чем инженю.

– Ну у меня актерских задатков нет, – покачала головой Виктория.

Она все еще не одобряла профессии внука. Еще больше ей не нравилось, что Володя и Нелли таскают на съемки Полину.

* * *

После памятных съемок в отделившейся Литве Лина пришла к прабабушке и сказала, что больше не будет сниматься. Виктория давно уже перестала выходить из дому, не могла преодолеть подъем. Но она все еще бродила по квартире, бессмысленно шаркала шваброй по линолеумным полам, пыталась стирать пыль с корешков книг и тосковала страшно. Работы не стало. Правда, она злорадно наблюдала по телевизору, как мечется народ, как отшатывается от своих вчерашних кумиров и тоскует по советским порядкам, когда какой-никакой, а минимум жизнеобеспечения все же был.

В Эсэсэре я жила,

Я за рубль сыта была, —

декламировала какая-то бабка, впрочем, много моложе Виктории, на коммунистическом митинге.

Виктории этот стишок запомнился. Но ей – вот незадача! – не нравились новые коммунисты. Положим, они ей еще со времен Брежнева не нравились и даже раньше, теперь-то уж можно себе сознаться, ей и Сталин никогда не нравился. Она считала его начетчиком и интриганом, но он хоть сумел сплотить народ и построить великую страну, а вот нынешние…

Виктория не вступила ни в КПРФ Зюганова, ни в Союз компартий Шенина, хотя ее звали и туда и сюда. Чувствовала себя неприкаянной, пребывала в подвешенном состоянии, как космонавт в невесомости. Это только со стороны кажется, что здорово вот так парить в пространстве. Виктории в свое время довелось беседовать с космонавтами, и они говорили, что от этого парения хочется поскорее избавиться, ухватиться за что-нибудь, прислониться к чему-нибудь. Ей не к чему стало прислоняться.

А тут еще Володя объявил, что собирается в Америку, как какая-нибудь асташовская внучка.

Шел девяносто девятый год.

– Дай мне умереть, – сказала ему Виктория, – а потом уже делай, что хочешь.

– Бабуль, – уговаривал ее Володя, – я же не эмигрирую. Остаюсь российским гражданином. Я еду работать…

– А что, здесь нельзя работать? – тут же вцепилась в него Виктория.

– Нет, бабуль, здесь нельзя. Здесь сейчас никто толком не работает. Нет денег, нет пленки, нет идей. А я еду под конкретный проект. Считай, что в командировку.

– Что за проект? – презрительно щурилась Виктория, стряхивая пепел в переполненное уже щербатое эмалированное блюдце, много лет служившее ей пепельницей. – Что за командировка? Кто тебя посылает?

На последний вопрос Володя предпочел не отвечать.

– В Штатах осело много русских. Есть пожилые люди, им никогда не выучить английский. Другие просто тоскуют, ностальгируют. Они смотрят русские фильмы по видео. Мы хотим эти фильмы оцифровать…

– Что значит «оцифровать»? Я этого вашего жаргона не понимаю.

– Это не жаргон, бабуль, это термин. Это техника, прогресс. – Полонский знал, что его бабушка уважает прогресс, хотя в личной жизни яростно цепляется за военный коммунизм. – Оцифровать – значит перевести с пленки на современные носители. Пленка воспламеняется, выцветает, портится, а цифре все это не грозит. Мы хотим убрать помехи, сделать качественное изображение, качественный звук…

– Чтобы отщепенцы, бежавшие от советской власти, могли ностальгировать с комфортом? – ядовито перебила его Виктория. – Что ж они отсюда уезжали, если им наши фильмы так нравятся?

– Ты же знаешь, бабуль, наши фильмы не имели никакого отношения к нашей жизни. Но у нас есть хорошие фильмы… по крайней мере были. Мы будем оцифровывать Эйзенштейна, Барнета, Пудовкина, Кулешова! Тарковского, Ромма, Шукшина, Рязанова, Авербаха! Это на века, понимаешь?

– Понимаю. Ты будешь обслуживать эмигрантов, а как же те, кто остался здесь?

– Они – в первую очередь. Я именно для них и буду стараться. Может, еще советская власть вернется? – лукаво подмигнул ей Володя, правда, не стал уточнять, что собирается поставлять свою продукцию в Россию не бесплатно. – Нам есть чем гордиться. У нас оцифровывать невозможно, – добавил он, предвосхищая следующий вопрос. – У нас такой техники нет. У американцев есть. Нашлись люди, готовые эту работу проделать. Там же тоже есть прогрессивные люди, бабуль.

Виктория молчала, щурилась сквозь дым. Вспоминала.

Володя стал клянчить у нее «декку» (так называли видеопроигрыватель) еще в начале 80-х. Пришлось купить. Сам процесс покупки показался ей отвратительным и позорным: покупать у спекулянтов сертификаты, идти в «Березку»… Сертификатами по цене два к одному их снабдила невестка Асташовой. Виктории было до того противно иметь дело с этой особой, что она чуть было не отказалась, но Володя ее уговорил. Он бредил кассетами, обменивался с приятелями, разыскивал по Москве какие-то редкие фильмы, смотрел вместе с Викторией.

Многие из этих американских фильмов тревожили и смущали Викторию, подрывали ее веру в правильность собственных представлений о мире. Вот взять хотя бы картину «Бонни и Клайд». Володя все твердил про «эпохальный», по его словам, кадр, где Фэй Данауэй сбегает с лестницы, а ее снимают снизу. Недаром фильм взял «Оскара» за операторскую работу! Но Виктория сочла, что это мерзость: как под юбку заглядывают. Ее поразило другое. Если американцы так критически изображают свою жизнь, значит… Ничего это не значит, одергивала себя Виктория. Но ей пришлось признать, что мы свою жизнь так критически изображать не умеем. Боимся. А они, стало быть, не боятся. Значит, уверены, что от правды их строй не рухнет.

Или, скажем, «Нечто», фильм, по которому Володя сходил с ума, «напряг», как он сам говорил, всю Москву, чтобы его достать. Виктория равнодушно отнеслась к ужасам и к спецэффектам, но вот идея героической гибели на морозе за Полярным кругом – тихой, стоической гибели, незаметной для человечества, которое никогда не узнает и не оценит этой жертвы, – произвела на нее сильное впечатление. Более сильное, чем «Семеро смелых».

– Пра, давай я к тебе переселюсь, – поддержала отца четырнадцатилетняя Лина. – А папа пусть едет. Я о тебе позабочусь. Тебе нельзя оставаться одной.

– А алименты будет получать твоя бывшая? – недружелюбно спросила Виктория, не отвечая правнучке.

– Она с меня уже все получила разом, – ответил Полонский, не вдаваясь в подробности. – Иначе разрешения не давала. Да ты не волнуйся, бабуль, я вас с Линой без денег не оставлю.

– Ладно, делай как знаешь, – досадливо отмахнулась Виктория. – Но я хочу, чтобы моя квартира досталась Полине.

Она не желала называть правнучку Линой, считая это жеманством.

Лина и ее отец переглянулись и заулыбались. Они поняли друг друга без слов.

Каких трудов стоило Полонскому в свое время уговорить бабушку приватизировать квартиру! Одно это слово – «приватизировать» – вызывало у Виктории чуть ли не судороги.

– Мне эту квартиру государство дало! Мне ее партия дала! И если ты думаешь, что я буду ее «приватизировать»… – Презрительные кавычки явственно слышались в голосе Виктории. – Я вроде бы еще в своем уме, но напомни, запамятовала: когда это тебе сделали лоботомию?

– Того государства уже нет, – убеждал ее внук. – Той партии больше нет.

От этих слов становилось только хуже. Виктория не желала напоминаний, что того государства и той партии больше нет.

– Вот я умру, тогда и разбирайтесь. Мне будет уже все равно. Ничего не хочу знать, – твердила она.

Наконец он придумал ход.

– Бабуль, – сказал Полонский голосом провокатора из фильма о разведчиках, – вот ты подумай: ты хочешь, чтобы твоя квартира досталась Чубайсу?!

Этот довод добил Викторию. Она не желала что бы то ни было оставлять Чубайсу.

Внук сводил ее в БТИ, они уплатили двадцать пять рублей – сиреневую купюру из еще прежнего, привычного мира, которой вскоре предстояло исчезнуть вместе с этим миром, – и им выдали регистрационное удостоверение о том, что Полонская Виктория Ивановна является собственницей двухкомнатной квартиры такой-то площади, расположенной по такому-то адресу.

– Я могу завещать свою «приватизированную» квартиру правнучке? – надменно спросила Виктория.

– С приватизированной квартирой ты можешь делать что угодно. Продать, подарить, завещать… Я думаю, надо Лину сюда прописать. И завещание оформить надо, она же родственница не первой очереди.

Виктория уже не могла идти к нотариусу, но при ненавистной новой власти нотариусов развелось видимо-невидимо, и они стали оказывать услуги на дому. Недешево, но дело того стоило.

Нотариус посоветовал не завещание, а дарственную. Лину прописали к прабабушке, в четырнадцать лет она стала квартировладелицей. Она сдержала слово и переехала к прабабке, хотя в школу вставать приходилось очень рано: школа-то была на Котельнической.

– Ничего, – утешала Лина Викторию, – для меня специально трамвай проложили, очень удобно.

Через три года Виктория умерла.

Она стала совсем крошечной, ссохлась вся, напоминала насекомое в энтомологической коллекции, на обтянутом коричневым пергаментом лице отчетливо проступали кости черепа. Руки-ноги стали тонкие, как спички. Только черные глаза до конца горели неукротимым огнем.

В один нехороший день она не смогла встать утром с постели. Рот перекосился, слова не выговаривались. Лина поняла, что это инсульт, и вызвала «Скорую».

Врач попался хороший.

– Сердце удивительно здоровое, – сказал он, осмотрев больную. – Попадаются такие долгожители: у них еще с детства, с рождения запас здоровья заложен. Другая вода, другой воздух, еда другая… Но класть в больницу бесполезно, организм крайне изношен. В больнице могут подлечить, укрепляющие проколоть, поставить капельницу, но…

– Я ни за что не отдам прабабушку в больницу, – заявила Лина. – Доктор, а мы не можем с вами договориться частным образом? – При этом она опасливо покосилась на постель: что-то скажет на слова «частным образом» ее грозная прабабушка? Но Виктория промолчала, видимо, ей было уже все равно. А может, говорить не могла. – Все, что нужно… Уколы я сама могу делать, но капельницу… Я в вену не попаду.

Договорились частным образом. Врач с медсестрой приезжали через день, делали уколы, ставили капельницу. Вместо штатива пришлось использовать стремянку. Лина ее отмыла до стерильного состояния и на всякий случай задрапировала прокипяченной, проглаженной с двух сторон марлей. К ней и крепили мешок с лекарственным раствором.

Лина кормила прабабушку с ложечки простоквашей (Виктория не признавала йогуртов, как и всего заграничного), варила ей манную кашу на молоке. Достала очень удобное судно – плоское, под крестец, – врач даже позавидовал.

– По Интернету нашла, – сказала Лина уже в коридоре, провожая его к двери, чтобы Виктория, упаси бог, не услышала. – В канадской аптеке продается.

– Нашим больницам такие не по карману, – вздохнул врач.

– Я вам потом отдам, – пообещала Лина. – Его же можно простерилизовать?

– Конечно, можно, – подтвердил доктор. – Но вы не торопитесь. У нее хорошая динамика.

Виктория и вправду как будто пошла на поправку. Речь вернулась. Ей страшно хотелось курить, но Лина не давала. К счастью, все это происходило летом: в школу ходить не надо.

Лина, конечно, вызывала на подмогу Галюсю. Вместе они поднимали почти невесомое тело, обмывали, протирали, меняли постельное белье. У Виктории не было ни единого пролежня.

Так прошло два месяца. Однажды, когда Лина поправляла подушки после смены белья, Виктория поцеловала ее руку. Поцелуй пришелся выше запястья.

– Пра, ты чего? – смутилась Лина.

– Спасибо, что не отдала меня в больницу, – прохрипела Виктория.

– Да ты что, у меня и в мыслях не было!

В эту же ночь случился второй инсульт. Лина заметила утром, что рот опять перекошен и не закрывается. Позвонила врачу. Он смог приехать только к вечеру и констатировал, что она права.

– Она больше не ест, – пожаловалась Лина. – Я сую ложку в рот, а все обратно выливается. Колотый лед в рот кладу, чтоб не пересыхал.

– Это не самое страшное, – вздохнул врач. – У нее пропал глотательный рефлекс. Она обезвожена, сейчас я еще капельницу поставлю с физраствором.

– А что самое страшное? – спросила Лина опять в коридоре, чтобы Виктория не слышала.

– Может пропасть дыхательный рефлекс. Я пропишу кислород, но…

Дыхательный рефлекс пропал в ту же ночь. Это был третий и последний инсульт, освободивший мятежную душу Виктории Полонской от бренной земной оболочки. Лина встала страшно рано, часа в четыре утра – ее словно что-то толкнуло – и нашла прабабушку бездыханной. Черные глаза мертво смотрели на нее. Она их закрыла.

На похороны прилетел из Америки внук. Вместе с Линой Владимир Полонский проводил бабушку в последний путь. С ними поехала восьмидесятивосьмилетняя старуха-соседка. Нелли, разумеется, не поехала. Вот еще! Но она потребовала встречи с бывшим мужем и с дочерью. Ей хотелось знать, что станет с квартирой. Двухкомнатная квартира на Ордынке, можно сказать, с видом на Кремль – это же не шутки!

– Квартира принадлежит Лине, – сказал Полонский.

– Семнадцатилетняя девчонка не может распоряжаться квартирой! Квартиру надо сдавать. Найти приличных жильцов и сдавать. Я даже не представляю, сколько может стоить квартира в таком районе. Какая там площадь?

– Там много недостатков, Нелечка, – сладеньким голоском проговорила Лина. – Лифта нет, замучаешься карабкаться на четвертый этаж.

– Ничего, найдем жильцов помоложе, – бодро откликнулась Нелли.

– В любом случае, деньги за аренду принадлежат Лине, – вставил Полонский.

– Она несовершеннолетняя! Она под моей опекой!

– Ну все, у нее перед глазами засверкали бриллианты, – насмешливо продекламировала Лина отцу из «Бесприданницы». – Оставь, папа, я тут сама справлюсь. Возвращайся к Зое. Как там Аллочка?

– Нормально. – Полонский пристально смотрел на дочь. – Давай уйдем отсюда. – Он имел в виду квартиру Нелли, вернее, квартиру певицы Корсаковой на Котельнической, где происходило объяснение. – Нам надо поговорить.

– Я тоже хочу послушать, – встряла Нелли. – Я имею право знать, что вы там замышляете.

– Нет, не имеешь, – холодно отрезал Полонский. – Пошли, Линка, посидим где-нибудь в кафешке. Надо же бабушку помянуть.

– Не надо с ней спорить, папа, – сказала Лина, когда они устроились в кафе. – Я это лето пропустила, но уж на будущий год поступлю в институт и уйду от нее. Недолго осталось.

– Я не стою тебя, – тихо, почти не обращаясь к дочери, проговорил Полонский, но Лина услышала.

– Не надо, пап. Пра так тобой гордилась! Попросила меня все твои фильмы достать, каждый вечер мы по паре пересматривали, и ей не надоедало.

– А тебе надоедало, но ты терпела, – догадался отец.

– А вот и нет, мне тоже нравилось. Если бы не Нелька…

– Я даже не знаю, что там у вас тогда случилось в Литве.

– Ничего. Надоела, и все.

– Но теперь тебе придется с ней жить.

– Да говорю же, это ненадолго, – отмахнулась Лина. – Пап, надо Лидии Григорьевне помочь. Она совсем обнищала. Этот ее сын…

– Я дам денег. А ты… Ты же будешь ее навещать?

– Конечно, буду!

Полонский обнял и поцеловал дочку.

– Вот в кого ты у меня такая хорошая?

– Уж точно не в Нельку, – засмеялась Лина.

– Точно, – кивнул он. – Я тоже не сахар…

– Да брось, папа, ты хороший. – Увидев, что отец качает головой, Лина добавила: – Может, в бабушку?

– Она умерла родами, ты же знаешь. Но, по-моему, она была обычная девчонка. Легкомысленная…

И Полонский неожиданно для себя рассказал дочери, как искал и нашел своего отца.

– Вот кто точно не подарок, так это он. Я на него похож, – помрачнел Полонский. – Я сейчас такой, каким он был, когда я его нашел. Смотрюсь в зеркало и вижу его, представляешь, ужас? И все-таки я тебе запишу имя и адрес на всякий случай.

– Да не надо, пап.

– Ну вдруг в нем совесть проснулась? На всякий случай, – повторил Полонский. – На самый крайний. Если уж совсем некуда будет пойти.

– Пап, ты чего? Ты себя хорошо чувствуешь?

– Плохо, что бросаю тебя здесь, а так – нормально. Ты права, с моим папашей – дурная идея. У тебя телефон адвоката есть?

– Папа. – Лина выждала нарочитую паузу. – Перестань волноваться. Все у меня есть: и телефон, и адрес, и мейл. Все о’кей.

* * *

Еще через день Полонский вернулся в Америку, а Лина – в квартиру на Котельнической. Она нашла мастеров – сделать ремонт в прабабушкиной квартире. Грустно это было. От прабабушки практически ничего не осталось. Мебель – рухлядь, щербатое блюдце-пепельница, никому не нужные тома классиков марксизма… Рукописи… Лина пробовала их читать – безнадежно. Сдать в музей? Бывший музей Маркса и Энгельса оккупировало Московское дворянское общество. Она обратилась в отдел рукописей Ленинской библиотеки, и там, к ее удивлению, у нее все приняли. Среди прабабушкиных книг были редкие дореволюционные издания.

Лина жалела, что так мало осталось фотографий. Увеличенный фотопортрет бабушки Октябрины, школьные снимки, фотопробы отца к разным фильмам. И почти ни одной фотографии самой Виктории. Лина все-таки нашла пару снимков и заказала с них увеличение. В двух экземплярах: один отослала отцу.

Когда сделали ремонт, Лина порыскала по Интернету и нашла себе весьма экстравагантных жильцов: гомосексуальную пару. Самое забавное заключалось в том, что один из них был армянином, второй – азербайджанцем. Оба работали поварами в двух разных ресторанах и своей ориентации, разумеется, не афишировали, иначе их могли уволить. Оба, как все работники общепита, ежемесячно проходили медицинскую проверку, но страх перед СПИДом был так велик, что уволили бы обоих моментально.

Лина встретилась с ними, поговорила, и они ей понравились. Такие тихие, вежливые, воспитанные… Боязливые. Лина не сомневалась, что никаких оргий у них не будет и никто из соседей с жалобой не придет. Они даже старались, чтобы их вместе никто не видел: входили в квартиру и выходили из квартиры только поодиночке.

Оба хорошо зарабатывали и, не моргнув глазом, согласились платить две тысячи долларов в месяц. Лина выбрала их, помимо всего прочего, еще и в память об Ольгерте Куртинайтисе.

Глава 8

Нелли, разумеется, потребовала всю квартплату себе, и Лина не стала с ней спорить, но соврала, что квартиру она сдает якобы за полторы тысячи в месяц, а разницу – пятьсот долларов – за спиной у Нелли стала отдавать Лидии Григорьевне Асташовой, хозяйке трехкомнатной квартиры «на антресолях».

– Господь тебя не забудет, девочка, – плача, проговорила Лидия Григорьевна, когда Лина впервые пришла к ней с деньгами. – Я не знаю, как концы с концами сводить… Пенсия грошовая, на авторские больше ничего не получаю, все работы заморожены. Квартплату уже за полгода задолжала. Телевизор бабушкин ты мне отдала, спасибо, а то так и стоял старый советский, я на один ремонт бог знает сколько денег извела. Надо ж знать, что в мире делается!

– Лидия Григорьевна, у меня к вам есть интересное предложение. Вы не согласитесь одного из моих жильцов у себя зарегистрировать? Они боятся, что из милиции стукнут по месту работы, если узнают, что у них один адрес. А они вас на кошт возьмут, сами предложили. Они хорошие ребята.

– Конечно, Линочка! Я только боюсь, до домоуправления уже не дойду. Вернее, назад не взберусь.

– Не надо ходить! Напишите мне доверенность, я сама все оформлю. И квитанции давайте, я буду сама за вас платить. Мне бы раньше сообразить!

– Все равно денег не было. Мне пришлось кое-что из коллекции продать, а то бы совсем с голоду померла.

У Асташовой была великолепная коллекция фарфора, который неукротимая Виктория считала «мещанством», и несколько хороших картин. Одна – так просто фантастическая, если ее продать, можно было бы сразу озолотиться. Лина уже слышала как-то раз историю этой картины, но она была тогда еще маленькой, и теперь попросила рассказать еще раз.

Они сидели в гостиной у Асташовой и пили чай с гренками из черного хлеба. На более изысканное угощение у Лидии Григорьевны денег не хватало. Сидения на кухне она – единственная из всех, кого знала Лина, – не признавала. Только в гостиной, за круглым столом, застеленным бархатной скатертью, поверх которой стелилась ромбом другая – белая, крахмальная. Тончайшие, как будто из бумаги вырезанные, фарфоровые тарелки и чашки.

– Это Розенталь, – сказала Асташова, расставляя чашки на столе.

Лина знала только одного Розенталя – Дитмара Эльяшевича, автора пособия по русской орфографии и пунктуации, – но согласно кивнула.

– Супер. – А что, спорить, что ли? Чашки и вправду красивые. – Расскажите про картину, тетя Лида.

– Это было в 1955 году, – начала Лидия Григорьевна. – Нет, началось еще за год до этого. После революции в Москве осталась дочь Щукина, сам-то он эмигрировал. В 1918 году ленинским декретом музей национализировали, а ее назначили хранителем… Нет, наверно, начать надо со Щукина Сергея Ивановича…

– Не надо, – перебила Лина. – Я знаю, кто такой Щукин. Читала.

– Хорошо. В 1948 году музей нового западного искусства закрыли. В рамках борьбы с космополитизмом, – презрительно добавила Лидия Григорьевна. – Полотна грозили уничтожить. Просто физически уничтожить, представляешь? Вот тогда-то, я думаю, дочь Щукина и забрала кое-что к себе домой. Чтобы спасти. В конце концов варварство удалось остановить, картины поделили между собой Пушкинский музей и Эрмитаж, но их не выставляли, спрятали в запасниках. А эта картина, – Асташова бросила взгляд на полотно, – один из вариантов «Скал в Бель-Иль», остался у дочери. Точно я не знаю, но думаю, именно так все и было. А может быть, и нет, может, картина всегда висела у них дома и не была национализирована в восемнадцатом году.

Как бы то ни было, дочь Щукина сильно обнищала, когда музей закрыли, и в 1954 году решила продать картину Пушкинскому музею. Ну а с музеем дело иметь – долгая песня. Провели атрибуцию, установили, что картина подлинная – настоящий Клод Моне. Потом запросили у министерства деньги. Хозяйство-то было плановое, а картины Моне не каждый день всплывают. Пока ждали денег, наступил уже 1955 год. И в начале марта пятьдесят пятого года «Правда» опубликовала статью Соколова-Скаля… Был такой… художник, с позволения сказать. Статью о том, что импрессионизм – это буржуазная диверсия под маской течения в искусстве.

Асташова отставила допитую чашку.

– Извини, я уже не помню всех тех глупостей, что он там понаписал. Хочешь еще чаю?

– Нет, спасибо, – покачала головой Лина, – вы про картину расскажите. Интересно же!

– После статьи, – продолжала Асташова, – музейщики связались с дочерью Щукина и говорят: «Извините, мы не можем купить. Нам смету не утвердят». Она забрала картину и отдала в комиссионный магазин. Я ее понимаю, – добавила Лидия Григорьевна с горькой усмешкой. – Мне тоже пришлось кое-что из коллекции продать… Ну, это я уже говорила. В комиссионном картину оценили в четыреста пятьдесят рублей. Ты даже представить не можешь, что это за сумма. В 1961-м Хрущев провел реформу, и эти четыреста пятьдесят превратились в сорок пять. – Лидия Григорьевна безнадежно махнула рукой. – Все равно советские деньги – липовые, ни с чем реальным не связаны. Но в 1955-м четыреста пятьдесят рублей для советского человека – это были большие деньги. Мой муж хорошо зарабатывал, по тем временам – просто сказочно, но я, когда картину увидела, мне пришлось метаться по всей Москве, одалживать у знакомых, чтобы четыреста пятьдесят рублей наскрести. Наскребла, заплатила и – вот… – Она повела рукой, словно демонстрируя результат. – Теперь уже самой не верится… Сын все подбивает продать, но я не хочу продавать, я ее государству завещаю.

«Вот это прабабушка одобрила бы», – подумала Лина.

По первым числам Лина заезжала за квартплатой и всякий раз снимала показания со счетчика, заполняла квитанции, платила за квартиру Асташовой. Но заезжала она не раз в месяц, чаще, старалась, чем могла, помочь одинокой старой женщине. Лидия Григорьевна ухитрялась прожить на триста долларов в месяц, а остальные двести норовила вернуть Лине.

– Мне хватит, Линочка, – говорила она, – мне твои мальчики каждый вечер еду из ресторана приносят. Я так вкусно никогда не ела, даже поправилась.

– Вы же не станете их закладывать? – полувопросительно сказала Лина.

– Закладывать? – ахнула Лидия Григорьевна. – Я в жизни никого не закладывала, мне уже поздно начинать. Они хорошие, добрые ребята. А что там у них за отношения, никого не касается, я им не судья.

Лина хотела сказать: «Да я не вас, я сына вашего боюсь», но постеснялась. Зачем расстраивать добрую женщину?

Деньги – двести долларов – она брала. Ей тоже приходилось нелегко: стукнуло восемнадцать, алименты кончились. Впрочем, когда они были, Нелли тратила все на себя и не брала в голову, что надо заплатить за квартиру, заплатить Галюсе, купить продукты, какие-то вещи и хотя бы учебники растущей дочери.

Квартплату и жалованье Галюсе Лина каждый месяц выдирала из матери со скандалом, а заветные двести долларов припрятывала, копила. И при каждом удобном случае сбегала из безвкусно обставленных бывших корсаковских хором на Котельнической в тесную, с заниженными потолками квартиру на ордынских антресолях.

Сидели, пили чай теперь уже не с черными сухарями, а со свежайшей пахлавой из азербайджанского ресторана, и вспоминали прошлое. Вспоминали Викторию.

– Твоя бабушка, – говорила Асташова, – была золотая женщина…

– Прабабушка, – упрямо поправляла Лина. – Знали бы вы, как она вас осуждала!

– Я знала, – спокойно отвечала на это Лидия Григорьевна. – Она от меня своих взглядов не скрывала. Но человек она была золотой. Володе, твоему папе, вещи доставала в распределителе, и моей внучке тоже подкидывала – чтоб по справедливости. Брала ее к себе, сидела с ними с обоими, когда мне надо было к врачу или еще куда-нибудь. Билеты на елку приносила для обоих…

– Кстати, как там ваша внучка? – спохватилась Лина.

– Серены Уильямс из нее не вышло, – презрительно усмехнулась Асташова, – но она пристроилась, окончила какой-то заштатный колледж. Гражданство получила. Теперь работает.

– Пишет? – спросила Лина.

– Открытки присылает на Пасху их католическую да на Рождество. Все уговаривает меня завести компьютер и по компьютеру писать: это, дескать, проще. Откуда ж мне денег взять на компьютер? – покачала головой Лидия Григорьевна.

– Ну, компьютер – это не проблема, – возразила Лина. – Хотите, я вам свой отдам? Я на новый коплю, скоро уже сумма соберется, а мой старый могу вам отдать. Вы не думайте, он хороший…

– Я не думаю, – улыбнулась Асташова. – Только года мои уже не те – с компьютером разбираться…

– Я вам все покажу, – уверяла Лина, – это просто. Насчет компьютера ваша внучка права. Компьютер возродил эпистолярный жанр.

Но Лидия Григорьевна отказалась.

– Это вам, молодым, просто, а куда мне, старухе… Да еще сын, не дай бог, увидит, спросит, откуда взяла…

– Вы что, его боитесь? – догадалась Лина. – Он… он вам угрожает? Так я на него управу найду.

– Ну, «угрожает» – это громко сказано, но… – Асташова замолчала надолго. – Твоя прабабушка его терпеть не могла. С ходу верно оценила, с первого взгляда. У нее голова была забита, прости, Линочка, всяким марксистским вздором, но суть человека она схватывала верно и моментально. Я сама не знаю, в кого он такой… Нет, знаю.

Опять наступило долгое молчание. Лина его тактично не прерывала, рассеянно следя, как курится парок над тонкими розенталевскими чашками.

– Я родила не от мужа, – заговорила наконец Лидия Григорьевна. – Мой муж… он хороший человек и большой ученый, но он не мог иметь детей. Он же был атомщик… Они рентгены хватали тут и там, у них это называлось «мазаться». В те времена все же делалось вручную, на коленке, на голом энтузиазме… Вот он и замазался. Только с рентгенами перебрал. «Технически», как они там говорили, он был здоров, у него был доступ к работе, а вот детей… Ну а я молодая была, мне детей хотелось…

– Он знал? – перебила Лина.

– Конечно, знал! – всплеснула руками Асташова. – Думаешь, такое можно скрыть? Мы с ним поговорили, и он сказал, что все понимает. Благословил, можно сказать. Тогда ведь не было никаких этих «инвитро» и прочих чудес. Да и не только в детях дело. Он сказал, что понимает: я молодая женщина, мне нужна половая жизнь. Попросил только, чтоб я действовала… ну… деликатно, что ли. Чтобы не было скандала, сплетен, пересудов… Для начала предложил мне развестись. Я отказалась. Я его любила. Обещала действовать деликатно. Но мы жили в закрытом городке, в «почтовом ящике». Там такие страсти кипели, на десяток Шекспиров хватит. И был там один… Зам начальника по внутреннему распорядку. Он на меня глаз положил, как тогда говорили.

– Так и теперь говорят, – осторожно вставила Лина, видя, что Асташова опять смолкла. – Он вас принуждал?

– Не совсем… Зря я с тобой об этом заговорила, ты еще маленькая, тебе рано…

– Мне восемнадцать лет, – сказала Лина. – И я давно уже все знаю. Меня, между прочим, в тринадцать пытались изнасиловать, пять лет назад. Возраст Суламифи. Вот странное дело: вроде не так давно это было, а кажется, будто сто лет прошло. Я уже совсем не такая… Даже не помню, какая я была тогда, в этом возрасте Суламифи.

– Такая же, как сейчас, – улыбнулась ей Лидия Григорьевна. – Добрая, храбрая, упрямая. Умная.

– Это все не то, – отмахнулась Лина, – я не помню, какая была внутренне. Не помню, что я чувствовала… Нет, опять не то. Что чувствовала, помню, а вот как переживала… Ладно, не в этом дело.

– Надеюсь, в тот раз до дела не дошло? – озабоченно спросила Асташова.

– Нет, не дошло. Но было мерзко. – Лина поежилась, вспомнив, как ее рвало на лугу возле хутора. – А главное, она осталась ни при чем.

– Она? – озадаченно нахмурилась Лидия Григорьевна.

– Моя мать. Она все это подстроила.

– Не может быть!

– С моей мамашей все может быть. – Лина вкратце рассказала, как было дело. – Не знаю, чего она добивалась, может, хотела меня «просветить», может, просто было плевать, но она бросила меня, ушла. Потом хвасталась, как у нее все красиво «склалось» уже в тринадцать лет с любовником матери.

Асташова глядела на нее с тревогой.

– Чего она добивалась, догадаться нетрудно. Низвести хотела. До своего уровня. Линочка, – осторожно предложила Лидия Григорьевна, – а ты не хочешь ко мне переехать? Место есть.

– Спасибо, тетя Лида, но я не могу. У меня там заложница осталась. Галюся, няня моя. Она меня вырастила, без нее я могла бы и не выжить… с моей-то мамашей. Но Галюся беспомощная, как ребенок. Теперь я ей помогаю… выживать. Не будем об этом, доскажите, что с вами было, тетя Лида. Если вам не больно. Он вас насиловал? – догадалась она с ужасом. – Этот «замком по морде»?[14]

– Нет. Хуже всего то, что он меня не насиловал. Но мне пришлось… он меня заставил. Как-то узнал… Да почему «как-то»? – рассердилась на себя Асташова. – У него все личные дела хранились, а там медицинская карточка, каждый месяц – проверка. В общем, он узнал, что у моего мужа доза превышена, а врача уговорил – или пригрозил, на него это больше похоже, – чтоб молчал, никому не докладывал. А мне сказал: хочешь, чтоб твой кузнечик работал?.. Он был как танк, ему невозможно было сопротивляться, на него ничего не действовало, ни слова, ни слезы, ни уговоры… Я знала, что для мужа работа – это все, единственный смысл жизни. И смолчала. Это тянулось какое-то время, потом я ему надоела, он нашел себе новую жертву. Но специально все так подстроил, чтобы мой муж узнал. Думал, ничего ему не будет, хлюпик-интеллигент смолчит, все стерпит. А хлюпик-интеллигент пошел и дал ему в морду. Замком по морде, – засмеялась Лидия Григорьевна. – Ну, был скандал, партийное дело: поднял руку на военного при исполнении. Только муж-то мой был конструктором, его мозги государству оказались дороже погон какого-то солдафона. Но своего этот мерзавец добился: мужа отстранили от активной работы, он стал чистым теоретиком. Я была уже беременна, сын родился, мы в Москву переехали, и мой муж ни словом, ни намеком не дал понять ни разу, что это не его сын. Но потом он умер, и вот… что выросло, то и выросло. А того бог наказал: перевели на Байконур, и он там погиб в шестидесятом вместе с маршалом Неделиным.

– Все равно вам нужно научиться на компьютере, – вернулась Лина к прежней теме. – Это другая жизнь, другой мир!.. Вот прабабушка тоже боялась компьютеров.

– Мы уже старые, – повторила Асташова. – Ты не представляешь, как страшно жить старикам во время перемен. Невольно начинаешь на бога роптать: зачем я все это вижу?..

– Остановите землю, я хочу сойти, – пошутила Лина.

– Вот-вот.

– Но вы все-таки не уступайте сыну, тетя Лида. Он к вам заходит?

– Заходит, – вздохнула Асташова. – Вот недавно иконки серебряной хватилась – Серафима Саровского.

– Вы же не думаете… – начала было Лина.

– Думаю. Больше некому. Да и не в первый раз. Ему все время деньги нужны. Науку бросил, да и что это за наука? Смех один. Теперь вот бизнесом занимается. И все равно: то одно у него не так, то другое не так…

– Не верьте. Он у вас всегда денег требовал, и когда в науке сидел, и теперь…

– Такой характер, – вздохнула Лидия Григорьевна. – Давай не будем об этом. Расскажи, как у тебя дела.

– Ничего, в институт готовлюсь.

– Куда ты пойдешь? Уже решила?

– Уже решила, – кивнула Лина. – В «мглу», как теперь говорят. Лингвистический университет, – добавила она, увидев, что Асташова не понимает. – Московский государственный.

– Это который раньше был Мориса Тореза?

– Он самый. Иняз.

– Хорошо, – одобрила Лидия Григорьевна. – Ты умница, ты выучишься. Я однажды с твоей прабабушкой о языках говорила. Почему, спрашиваю, при советской власти обучение иностранным языкам было так плохо поставлено? Она, конечно, со мной не соглашалась, но все-таки признала, что плохо.

– И почему? – заинтересовалась Лина.

– Я думаю, это была часть железного занавеса. С иностранцами не общаться, книжек не читать, радио не слушать, ничего не понимать.

– А как же шпионы? – удивилась Лина. – В смысле, разведчики?

– Ну, разведчиков, конечно, обучали по-особому, но ты вспомни, кто у нас были главные разведчики? Зорге, Абель, Ким Филби и компания… А простому советскому человеку иностранные языки, считалось, ни к чему. Вот Виктория Ивановна – еще старой гвардии, до революции языки учила, она знала. А я лет на пятнадцать младше – уже неуч. А знаешь, когда прорвало этот занавес? С приходом «Битлз». У детей стимул появился, стали учить сами, радио слушать, «голоса» ловить. Так и пошло. Твоя прабабушка новые времена ругала, а я ей говорю: посмотрите, сколько людей теперь английский знает! Раньше из-под палки загоняли, а теперь сами учатся. И все-таки жить страшно… – с тоской добавила Лидия Григорьевна. – Твоей прабабушке сколько было? Ведь уже за сто?

– Полный сто один год.

– Вот я сижу и думаю: неужели и мне суждено до таких лет дожить?

Лине вспомнилось, как доктор, пытавшийся спасти Викторию, говорил о долгожителях. «Другая вода, другой воздух»… Вот перед ней еще одна такая долгожительница.

– А что плохого? – попыталась она подбодрить Лидию Григорьевну. – Знаете, песенка такая была:

Ах, как хочется нам не стареть!

Ах, как хочется все посмотреть!

– Мне уже, Линочка, ни на что смотреть не хочется. Это ты молодая, у тебя жизнь впереди, а у меня… Здоровья нет, сил нет, денег мало, неизвестность страшит, сын, которого я люблю даже меньше, чем его отца… – Асташова замолчала, сама устрашившись своих признаний. – Прости, детка. Не надо тебе такие вещи слушать.

– Ничего. У меня дома свой цирк с конями. Вот странное дело: прабабушка Виктория ведь нам была неродная…

– Как?! – изумилась Лидия Григорьевна.

– Вы не знали? – удивилась в свою очередь Лина. – Это, в общем-то, уже не секрет… Она бабушку Октябрину взяла совсем грудной, она – в смысле бабушка Октябрина – была дочерью врагов народа. Родителей посадили, отца потом расстреляли… Он был ученый, как ваш муж, только генетик.

– Я знаю, как это бывало, – кивнула Лидия Григорьевна.

– Ее мать тоже не вернулась, – продолжила рассказ Лина, – а пра вырастила и бабушку Октябрину, и потом моего папу – ну это уже при вас. И она нас всех любила, как родных. И мы ее любили. Ну, про бабушку Октябрину я точно не знаю, я ее никогда не видела…

– Я видела, – сказала Асташова. – Она была прелестной девочкой, жадной до жизни, нетерпеливой. Ужасно жаль, что она так рано умерла. Но я бы ни за что не поверила, что она Виктории не родная дочь. Конечно, Октябрина ее часто огорчала, все дочери огорчают матерей, но не со зла… Просто она была веселая, безалаберная и хотела жить, а не учиться. А Виктория… ты же понимаешь…

– Хотела воспитать ее настоящей коммунисткой, – весело закончила мысль Лина.

– Но они все-таки были дружны, – продолжала Лидия Григорьевна. – Октябрина при всем своем легкомыслии очень нежно относилась к матери, заботилась о ней. Я, конечно, удивлялась, откуда у Виктории дочка, совсем на нее не похожая, но и мысли не допускала, что она не родная. – Она улыбнулась каким-то своим мыслям. – Помню, учила я Викторию гречку прокаливать и перебирать. Ее это страшно раздражало, но я сказала, что детям полезна гречка, а ради детей она горы могла свернуть. Я ей не раз предлагала перебирать и для нее, и для себя, но куда там! Она считала, что все должна делать сама. Потом стала доставать в своем распределителе продел. Его не надо перебирать, он чистый. И обязательно делилась со мной.

Лина так и не довела тогда до конца свою мысль. Виктория любила приемную дочь, как родную. А потом и внука, и правнучку. А бедная Лидия Григорьевна не могла любить родного сына. Что ж, Лина ее прекрасно понимала. Но вслух говорить не стала, чтобы еще больше не огорчать бедную женщину.

Ей очень нравились эти посиделки. И страшно не хотелось домой к постылой матери и глупой безответной Галюсе.

* * *

Она дождалась вступительных экзаменов и поступила в «мглу». Но, как в школе у нее не было мальчиков, так и в институте не возникло. Красотой не блистала, на язык была чересчур остра. А главное, у нее выработалась привычка выставлять колючки и давать отпор, не дожидаясь нападения. Любые знаки внимания вызывали в памяти сцену на бережке литовского озера, лапающие руки, расплющивающий ее вес огромного мужского тела и чужой язык во рту. Или эпизоды из детства, когда Галюся плакала, а в ванной умывался чужой мужик в рубашке, кровавыми бороздами прилипшей к телу. Ни за что, никогда, говорила себе Лина. На хрен никто не нужен.

Как второй и третий языки она выбрала немецкий и итальянский (французский учила в школе, английский выучила дома сама) и принялась с энтузиазмом их осваивать. Немецкий – потому что практично, с немецким легко работу найти, а итальянский – потому что красивый. И к французскому очень близок, значит, сам бог велел.

Лина не участвовала в студенческих тусовках, ни разу не заглянула в «корпус Г», как прозвали маленькую пивную, притулившуюся к институту, где ее товарищи любили собираться после, а иногда и во время лекций. Ее дразнили «ботаничкой». Ей было все равно.

* * *

Между тем, когда Лина перешла уже на пятый курс и писала диплом, знаменательное событие произошло в жизни ее матери. Нелли пригласил сниматься один из самых престижных режиссеров России. Супермодный, суперклевый, космополит, сибарит, живущий по всему миру, прославившийся – помимо всего прочего! – пышным букетом романов, обаятельный плейбой, прозванный «русским Роже Вадимом»[15]. Его биография читалась как «Декамерон».

Лина давно уже не следила за карьерой матери, но тут пришлось обратить внимание. На съемках между сорокадвухлетней, но по-прежнему косящей под девочку Нелли и уже семидесятилетним к тому времени маэстро завязался роман. И многоопытная Нелли приняла эти отношения всерьез. Он был женат, но это ничего не значило. Подумаешь, он ведь женат уже в шестой раз! Где шесть, там и семь. Для нее это был бы такой грандиозный финал, такой роскошный венец ее любовной карьеры!

– Водная феерия с фейерверком, – прокомментировала Лина, когда распираемая гордостью Нелли поделилась с ней своими планами. – Слезай с телеги, он тебя кинет.

– Ты ничего не понимаешь. У нас любовь. Господи, с кем я разговариваю! Что ты вообще понимаешь!

– «Никто меня не понимает, и молча гибнуть я должна», – издевательски пропищала Лина.

Нелли уже не слушала, вызывала на мобильном номер очередной подружки. Она не только не скрывала своих отношений с режиссером, напротив, она ими упивалась и бахвалилась перед всеми, кто готов был слушать. Под это дело ей начали поступать предложения сняться у других режиссеров, но она всем отказывала. Может, цену набивала, а может, думала, что отныне ее карьера и впрямь обеспечена на годы вперед.

Но съемки кончились, прошло озвучивание, и режиссер дал понять, что на этом их пути расходятся. А Нелли заметила признаки беременности и предъявила ему. Он уклонился от ответа. У него и без нее было полно детей – и в России, и в других странах. Она пригрозила осрамить его, сказала, что подаст на отцовство. Он рассмеялся ей в лицо.

Одновременно вскрылась история с другой актрисой, исполнявшей в том же фильме роль молодой героини. Как режиссер ухитрился крутить две интрижки разом, при том, что ни одна из женщин не подозревала о другой, так и осталось загадкой. Впрочем, на то он и маэстро, русский Роже Вадим, делатель звезд.

Как говорилось в старом анекдоте, «вы будете смеяться», но молодая актриса, новая находка русского Роже Вадима, еще одна звездочка, запущенная им на орбиту, тоже оказалась беременной. Но ей хватило ума вовремя сделать аборт и шума не поднимать, хотя без бурной публичной сцены с Нелли не обошлось. А вот Нелли затянула, пропустила все сроки. Все ей казалось, что ее семидесятилетний жеребец одумается, бросит очередную жену и придет в ее несвежие объятья.

Он не пришел. А Нелли пришлось рожать.

Последние три месяца стали для нее кошмаром. Тяжесть, вздутие, отеки, бессонница, геморрой, полный простой, играть же невозможно с пузом! Лине эти три месяца постоянных истерик тоже дались нелегко, но она стояла над матерью как командор с каменной десницей.

– Может, твой тухлый Ромео одумается и придет, когда ты родишь.

– Что ты понимаешь? – Любимая фраза Нелли. – У него детей – видимо-невидимо по всему свету.

– Зато этот – последний. Вот представь: он придет, а у тебя винегрет уже нарезан.

– Думаешь? – с сомнением спрашивала Нелли.

– На свете возможно все, что не противоречит законам физики, – отвечала Лина.

– Тебе легко говорить! – распалялась Нелли. – Так и помрешь бобылкой, как эта ведьма старая, прабабка твоя. А я по твоей милости торчу тут с пузом!

– По моей милости? – смеялась Лина. – Нет уж, извини. Я ж не голубь, непорочное зачатие – не мой профиль.

Нелли не собиралась оставлять себе ребенка, но Лина пригрозила, что соберет у дверей роддома толпу репортеров. И слово сдержала. Но тут уж Нелли пришлось признать свою оплошность: никуда не денешься, сама всем раззвонила, что у нее ребенок от маэстро. Она вышла из этих дверей со свертком на руках. В мережку была продернута голубая ленточка. Мальчик.

После родов Нелли активно занялась собой. Надо же подтянуться! Но еще до подтяжки надо сбросить вес. Диета – есть какая-то модная: ешь все одного цвета, зеленое, скажем, или желтое, надо будет попробовать, говорят, помогает, – тренажеры, липосакция… И работать где-то надо. Пока не вернула форму, придется в театре.

Глава 9

Ох, как ей не хотелось возвращаться в театр! Это был уже не тот театр, куда она устроилась в начале 90-х. Вот раньше было хорошо: союз кинематографистов – что-то вроде профсоюза. Но в начале 90-х он практически перестал действовать. На киностудии штатных актерских единиц нет, группу подбирают под фильм, по окончании съемок распускают. Но надо же, чтобы трудовая книжка лежала!

Вот Нелли и устроилась в начале 90-х в захудалый театр, чтобы книжка лежала и стаж тек. Она редко удостаивала свой театр посещениями, но числилась. Выходила в дурацкой американской комедии пару раз в год – она звезда, ей можно. Играла коварную интриганку, разговаривала раз и навсегда усвоенными стервозными интонациями Джоан Коллинз из сериала «Династия». Передергивала плечами. Становилась спиной, а потом резко поворачивалась на свою реплику. Очень эффектно. Все были довольны.

И вдруг, десять лет спустя, появился новый режиссер. Совсем мальчишка, непонятно, как сумел пролезть. И при этом возмутительный красавец. Долгое время Нелли вообще была не в курсе, снималась в кино и горя не знала, ее как кувалдой по голове шарахнуло, когда он вздумал их американскую комедию, кормилицу-поилицу, снять с репертуара. Нелли вместе с другими заинтересованными лицами настрочила на него «телегу» в министерство.

Это была уже вторая «телега», первую настрочили еще при старом директоре. Директор был сволочь, его все ненавидели, но свое дело он знал. И сидел крепко, казалось, никаким динамитом не сдвинешь. А вот сдвинули, у мальчишки нашелся какой-то неслыханный блат. Старый директор ушел со слезами, Нелли его даже пожалела, хотя вообще-то была совсем не жалостлива.

Потом мальчишку утвердили главным режиссером. Спектакль он, видите ли, эпохальный поставил. В директора себе подобрал ровесника, такую же шелупонь. Укрепил тылы и пошел махать: ставил, по мнению Нелли, несусветную хрень, ее в свои спектакли не приглашал (она бы, положим, и сама не пошла, уверяла себя и подруг Нелли), но это бы еще ладно, это бы она пережила, не больно-то и надо. Но он начал старые спектакли закрывать!

«Телега» не помогла. Мальчишка по фамилии Галынин вызвал ее к себе. Не одну – если бы одну! – всех авторов «телеги» вызвал.

– Чем жаловаться в министерство, могли бы сначала со мной обсудить.

Актеры выдвинули вперед старого «зубра», бывшего красавца, перешедшего на роли «благородных отцов». Заслуженного-перезаслуженного, засушенного-перезасушенного.

– Вы никого не слушаете! – начал он хорошо поставленным голосом мастера старой школы. – Я в театре сорок лет, всякое бывало, но такого произвола я в жизни не видел! Вы устроили тут террор! Кто вы вообще такой? Вы дешевый рекламщик, а не режиссер, я все про вас знаю! Кто вам позволил снимать с репертуара наши спектакли? Не вы их ставили, не вам снимать.

– Вы имеете в виду «Голышом на лужайке»? – прищурился режиссер, не отвечая на личные выпады. – Такие спектакли позорят марку театра.

– На них ходит зритель! – велеречиво провозгласил «благородный отец».

– На «Кривое зеркало» еще больше ходят. Даже не ходят, дома сидят, телевизор смотрят, – парировал режиссер. – Рейтинг, доля… Это не довод. На мои спектакли тоже ходят.

– Но нас вы не считаете нужным занимать, – обиженно продолжал «благородный отец». – Вот вы ставите «Закат». Мне эта затея с «Закатом» вообще кажется сомнительной. Не понимаю, зачем нам эта еврейская тема, – добавил он апартом[16]. – Ну да бог с ней. Но вы приглашаете актеров со стороны. Из-за границы! Вам своих мало? Вы могли бы предложить, например, мне. Я в театре сорок лет…

– Зачем же я буду вам предлагать, если вам не по душе еврейская тема? – недоуменно поднял бровь режиссер.

– Вы могли бы предложить, – упрямо повторил «благородный отец». – Хотя бы из чувства приличия.

– Из чувства приличия не стоило бы заводить этот разговор, – едко усмехнулся Галынин. – Вам в «Закате» роли нет. В «Недоросле» я вас занял, и вы роль провалили. Да еще – было дело! – и текст сократили самовольно, ушли до окончания спектакля.

– Я спешил на поезд…

– Меня это не волнует, а зрителей – тем более, – прервал его режиссер. – Стоило бы вычесть из вашей зарплаты треть стоимости билетов, раз уж вы самовольно спектакль укоротили. А по-хорошему, вас надо было просто уволить.

– Как уволить? – возопил «благородный отец». – Я в театре сорок лет…

– Вы уже в третий раз это повторяете. Почитайте КЗОТ, там все сказано. И успокойтесь, я же вас не уволил. Пока. У кого еще претензии?

Выскочила вперед бойкая субретка:

– Вы нас не занимаете, Николай Александрович, а что же нам делать? Есть-пить надо?

– Ну вас, положим, я занял. Вы у меня в «Онегине» Ольгу играли. А в скольких сериалах за это время снялись? Сколько раз мне пришлось вас заменять?

– Есть-пить надо, – уже жалобно повторила субретка.

– Ладно, вот что я вам скажу: приглашу кого-нибудь со стороны, пусть что-нибудь для вас поставит. Как насчет «Мышеловки»? Но такой откровенной халтуры, как «Голышом на лужайке» или «Графская спальня», я больше в театре не допущу. Не нравится – увольняйтесь, я никого не держу.

«Графская спальня» – это как раз и была та самая комедия, где играла Нелли. Поверхностная, пошлая – американское представление о «графьях». Нелли смотрела на режиссера, и ей хотелось укусить его за зад. Как он был хорош! Сволочь, подонок, но до чего хорош! Одна эта выгнутая бровь… Надо будет с ним наедине потолковать.

Идея с «Мышеловкой» Агаты Кристи всем понравилась. Ролей много, аншлаг обеспечен. Только почему он не хочет сам ставить? Вот этот вопрос и задала ему Нелли, но уже позже, оставшись наедине.

– Не мой профиль, – холодно ответил Галынин.

– А почему вы не хотите пригласить меня в один из ваших спектаклей? – томно продолжала Нелли.

Это было задолго до съемок у «Роже Вадима», ни о каких родах она тогда не помышляла, была в форме, чувствовала себя красавицей.

– Пожалуйста, попробую вас на Двойру, – холодно ответил Галынин. – Вторым составом, первый у меня уже есть.

– А почему не на Марусю? – вспыхнула Нелли.

– По возрасту не подходите.

Она фыркнула и гневно сверкнула глазами.

– Я вообще не понимаю, зачем ставить «Закат». Дался вам этот нафталин!

– Вот поэтому вы не режиссер. И здесь вам не ресторан, я не ставлю по заказу.

– Почему бы не поставить «Идеальный муж»? – не сдавалась Нелли.

– Я подумаю.

Конечно, ей хотелось сыграть миссис Чивли. Мечта всей жизни! Пьеса гламурная, роскошная, великолепные диалоги, а главное, наряды в авторских ремарках прописаны. Нелли уже видела себя в парче и в мехах, в каскадах драгоценностей. От сорочьего вкуса никуда не денешься: она обожала платья с пайетками и вообще все блестящее. Но еще больше ей хотелось соблазнить режиссера.

Она разузнала о нем все. Был женат на какой-то профурсетке, но это было давно, в прошлом тысячелетии, а совсем недавно женился на банкирше. Нелли пришла на банкет после премьеры «Заката», хотя ее не звали: в спектакле она не участвовала, не пошла играть Двойру вторым составом.

Ей было интересно взглянуть на галынинскую супружницу. Возненавидела люто, с первого взгляда, почуяла не просто соперницу, а существо из другой галактики. Вот так, наверное, авантюристка и мошенница миссис Чивли ненавидела порядочную и чистую леди Чилтерн.

Конечно, он женился из-за денег, сказала себе Нелли. Конечно, гуляет налево от этой постной рожи. Правда, в театре ему многие на шею вешались, однако безрезультатно. Но это еще ничего не значит, подумала Нелли. Она провела неделю в спа-центре, прошла полный курс и двинулась на приступ.

Приступ не удался, не смогла она сразить его с первой атаки. Но Нелли решила проявить терпение и потребовала роль. В театре уже вовсю репетировали «Короля Лира». Тоже нафталин, по мнению Нелли, но выбирать не приходится. Галынин пригласил ее попробоваться на Гонерилью. Нелли, конечно, обиделась: почему не на Корделию? Потом поразмыслила и решила, что это к лучшему: у Гонерильи роль выигрышнее. Текста больше зубрить, но это ничего, хотя от шекспировского текста можно с тоски повеситься.

Увы, и с Гонерильей она пролетела. Посмотрел ее Галынин, послушал…

– Вы играете, как триста китайцев, – сказал он и взял другую актрису.

Нелли решила подстроить ему ловушку. Опять прошла курс спа: капсула, пилинг, шоколадное обертывание, массаж, маска из розовой глины… Нарядилась в ажурное черное белье: черный цвет – самый сексуальный! Специально купила платье с запа́хом: раз – и ты раздета. Черные туфли на высоком каблуке. Замшевые или лаковые? Говорят, замшевые сексуальнее, но Нелли, одолеваемая любовью к блеску, не удержалась и надела лаковые.

Пришла пораньше и выкрала у вахтера ключ от кабинета. Получилось легко. Все ключи на досточке пыльного зеленого бархата в рамочке висят. У вахтера на столе телефон. Нелли заранее набрала его номер на мобильном, а мобильный в сумочку спрятала. Вахтер кинулся отвечать – алё, алё, а в трубке никого. Пока он алёкал, Нелли сняла с доски ключ от кабинета главного, а вахтер и не заметил.

Отперла дверь и примерно таким же макаром вернула ключ на место, только уже по телефону звонить не стала, а как бы ненароком что-то смахнула с вахтерского стола. Прямо как в фильме про шпионов! Он кинулся поднимать, а она ключ на крючочек повесила. Всего делов.

Пошла будто бы в уборную переодеваться, а сама – шасть в кабинет к главному и заперлась изнутри. Он пришел. Нелли рванула платье и вмиг оказалась в одном только соблазнительном белье. Кружевной лифчик, кружевные крошечные трусики, кружевной пояс с резинками и черные ажурные чулки. «Секрет Виктории». Нелли вспомнила свою страшенную свекровь и мысленно усмехнулась.

Но ни черта этот секрет Виктории ей не помог. Нелли думала, Галынин сейчас бросится на нее как чумной и раздерет хрупкие кружева в клочья. Это было бы так эффектно и эффективно! В самом деле, на кой оно еще нужно, это кружевное белье, кроме как для того, чтобы разбудить в мужике зверя? Нелли даже сунула в сумку запасной комплект белья на всякий случай, чтоб не возвращаться домой голышом. Но оно не понадобилось.

Галынин поначалу остолбенел, но быстро пришел в себя. Вынул из кармана мобильник и вежливо спросил:

– Можно вас сфотографировать? – Ответа дожидаться не стал, щелкнул камерой и добавил: – Ну вот, теперь, когда ваш целлюлит запечатлен на веки вечные, можете одеваться. Или сейчас сюда ворвется толпа свидетелей?

– Как вы смеете так… так оскорблять? – тяжело задышала Нелли. – У меня нет целлюлита!

– Как же нет, когда я только и слышу, как вы с ним боретесь?

– Сволочь! – Нелли уже рыдала. – Скотина! Мерзавец! Мог бы мне подыграть, от тебя бы не убыло! Что, банкирша на сворке держит? А вот я скажу, что ты меня изнасиловать хотел! Бросился как зверь! – И она схватилась за кружевной лифчик.

– Ни один зверь на вас не бросится, что вы! – все так же невозмутимо успокоил ее Галынин. – Они очень разборчивы. Так что не надо рвать бюстгальтер на груди. Вам никто не поверит.

Лопаясь от негодования, Нелли застегнула и оправила на себе платье.

– Да, а как вы попали в кабинет? – остановил ее Галынин уже у двери. – Нет-нет, не отвечайте. Идите, не задерживайтесь.

Словом, попытка соблазнить Галынина закончилась для нее колоссальным унижением. А ключи от кабинетов после этого случая стали держать под замком. В шкафчике с застекленной дверцей.

Нелли решила поквитаться за пережитое унижение. Нашла продажного репортера, и он опубликовал в своей продажной газетенке статейку о том, что Галынина содержит жена-банкирша: именно она якобы финансирует из фондов банка его сомнительные постановки.

Нелли казалось, что она здорово подгадила и самому Галынину, и этой сушеной вобле – его женушке. Но ликование обернулось кошмаром. Прямо к ней на квартиру завалился какой-то жуткий амбал. Начальник службы безопасности банка.

Она решила все отрицать, но оказалось, что репортера они уже обработали, и он ее сдал. Ей стало очень страшно. Этот костолом мог и впрямь что-нибудь ужасное с ней сделать. Изуродовать, например. Хорошо, Полька взяла разговор на себя и сумела его уболтать, хотя родную мать при этом костерила так, что Нелли дала себе слово с ней потом разобраться.

– Уйди, – сказала она матери. – Я сама поговорю.

Нелли ушла в соседнюю комнату, но ей оттуда все было слышно.

– Простите ее, дуру старую, – говорила Полька начальнику службы безопасности. – У нее климакс подступает, вот и бесится. Хотите, она извинится и перед ним, и перед женой?

– Вера Васильевна Нелюбина, – пробасил амбал, – отказалась подавать в суд. Говорит: много чести. Так что с этой стороны, считайте, вам ничего не грозит.

– Ну а в чем тогда проблема?

– Задета репутация банка. Это нельзя просто так спустить на тормозах. У нас партнеры, клиенты. А если начнут вклады забирать?

– Из-за Нелькиной фигни? – недоверчиво спросила Полька. – Да такой заметкой, вы меня простите, подтереться – срам, не то что читать и панику поднимать.

Амбал басовито хохотнул за дверью. Видимо, шутка насчет «подтереться» ему понравилась. Но заговорил мрачно и строго:

– Вы, девушка, жизни не знаете. Тут фактически сказано, что банк неэффективно расходует фонды. И не из-за такой ерунды, бывало, паника поднималась.

Полька помолчала, подумала… У Нелли сердце замирало в груди.

– Вы можете подать в суд на газету. Потребовать опровержения. А хотите, мы сами опровержение напечатаем? С извинениями?

– Опровержение газета уже дала. – И амбал, судя по шуршащему звуку, протянул Польке газету.

– «…редактор, допустивший публикацию, основанную на слухах, распространяемых ревнивой, завистливой и неумной женщиной, наказан, репортер, принесший заметку в редакцию, уволен», – прочитала она вслух. – Но имя не названо. Что ж, спасибо и на этом.

– Суда не будет, – продолжал амбал, – нам лишняя шумиха не нужна. Мы с газетой уладили дело миром, большой штраф с редакции взяли. Разорительно большой, чтоб впредь неповадно было. Но где гарантия, что ваша мать не обратится в другое издание?

И опять Полька замолчала.

– Я не могу дать вам гарантию. Она сдвинутая на всю голову, по-хорошему, ей бы в дурке самое место, но вы же понимаете…

– Понимаю, – откликнулся амбал, – но и вы нас поймите. Мы не можем так рисковать.

– И что вы предлагаете?

– Пятьдесят тысяч долларов, – отчеканил амбал. Полька ахнула. – Это минимум, наш босс пятьсот требовал, Вера Васильевна его еле уломала.

– У нас нет таких денег, – сказала Полька.

Нелли ждала, затаив дыхание.

– Есть, – жестко отрезал амбал. – Квартира большая, машина. Я выяснял, ваша мать неплохо зарабатывает.

– Но еще больше тратит. Вы… вы не представляете. Моя мать тратит деньги, словно они ей в руки из крана текут. Если вы сделаете на нас такой начет, отдавать придется мне. А я студентка. По-вашему, это справедливо? А главное, ее это ничему не научит.

– Ну почему же? Мы можем арестовать ее будущие гонорары.

– Но это же только через суд? – уточнила Полька. – А в суд вы идти не хотите. Я вас очень прошу, на этот раз давайте оставим все как есть. Вы ее напугали. Я за ней пригляжу… ну… постараюсь. Пожалуйста, я вас очень прошу, – повторила она, – вы, конечно, можете арестовать ее гонорары, можете провернуть это дело по-тихому, но отольется все равно мне.

– Ладно, – сдался амбал после долгого раздумья. – На первый раз – так и быть. Но считайте, я простил вас дважды: первый раз – он же и последний.

Полька проводила его к выходу.

– Как ты смеешь так говорить о матери? – налетела на нее Нелли, когда дверь за страшным начальником службы безопасности закрылась. – В дурку сдать? Меня?!

– Тебя-тебя, Нелечка. Я думала, ты мне спасибо скажешь… И когда же я поумнею? В общем так: сиди тише воды, ниже травы. Это серьезные люди, тебе не по зубам. Из театра лучше уйди… от греха подальше.

Но Нелли и не думала увольняться. Вот еще не хватало! Галынин слово сдержал, пригласил другого режиссера поставить «Мышеловку». Ей досталась роль судьихи миссис Бойл. Роль возрастная, грима много, и убивают ее самой первой, но Нелли решила: плевать. Главное, трудовая книжка лежит и стаж течет. Галынин ее в своих спектаклях не занимал и вообще старался не замечать. И «Идеального мужа», сволочь, так и не поставил. Ну и черт с ним.

Но через год после истории с кружевным бельем в театре появилась некая Юламей Королева. Полунегритянка, что по понятиям Нелли было равнозначно слову «образина», но фигурка аккуратненькая, с этим не поспоришь. Сперва она была всего лишь инструктором по гимнастике. Ну это еще куда ни шло. Но потом Галынин вздумал лепить из нее актрису и протащил-таки в театр. Прямо на втором курсе.

Этого Нелли не могла стерпеть, запустила машину слухов. Теперь заметки в газетах даже оплачивать было не надо, а ведь та первая заметка о банкирше, жене Галынина, обошлась ей как раз в пятьдесят тысяч. Правда, рублей. Теперь же, наоборот, ей приплачивали, любой материал рвали из рук. Нелли только просила на условиях анонимности.

– Что ты творишь? – сказала ей Полька, услышав, как она обсуждает с репортером смачные подробности прямо по телефону. – Мало тебе того раза?

– Заткнись, что ты понимаешь, – привычно отмахнулась Нелли.

Потом вышел второй облом. Не такой, как первый, но, пожалуй, даже хуже.

Юламей Королева неотразимо действовала на мужиков, скрепя сердце признала Нелли. То один, то другой олигарх желал заполучить ее к себе на банкет. Она ж и пела, и плясала, на все руки мастерица. Но эта сучка – настоящая собака на сене! – всем отказывала. Недотрогу корчила.

Цену набивает, решила Нелли.

Мир большого бизнеса естественным образом тяготеет к миру театра и кино, где крутится много молодых особей мужского и женского пола, способных украсить или хотя бы скрасить собой чей-то досуг. Но главное даже не в этом. Мир театра и кино – нищий и продажный, но гордый и кастово замкнутый – это и есть настоящий гламур. Что делали бы бизнесмены 90-х с цепями «Бисмарк» на бычьих шеях и золотыми перстнями-«гайками» на сосисочных пальцах, что делали бы их вульгарные жены, если бы полуголодные, но неотразимые актеры и режиссеры не показали бы им, как тратить деньги с шиком?

Думаете, это вы нас покупаете? Да, мы будем приезжать в нанятых вами лимузинах на ваши безвкусные корпоративы, да, мы будем под ваше чавканье и ржанье разыгрывать заказанные вами спектакли, будем петь и танцевать, будем даже спать с вами за ваши деньги, все равно мы для вас – законодатели мод, недосягаемые, изысканные и утонченные. Наш мир закрыт, и никогда вам не стать в нем своими. Внутри своей гильдии мы будем судить об успехах друг друга, критиковать и рвать неудачников в клочки, но вы?.. Вам сюда хода нет, попробуйте только суньтесь. Думаете, мы у вас на содержании? Допустим, но все равно вы зависите от нас. Это вы щеголяете друг перед другом, покупая и перекупая нас, а мы смеемся у вас за спиной. Вас так легко развести на бабки… Вот примерно такой «мессидж» мир театра и кино посылает бизнесу.

В среде бизнесменов и их жен особый трепет вызывали экзотические дивы, почти иностранки вроде Лаймы Вайкуле или Илзе Лиепы. Вот и Юламей Королева идеально вписывалась в этот стандарт. Нелли знала: кому удастся залучить эту недотрогу на корпоратив, тому обломятся большие комиссионные, пожалуй, равные гонорару самой Королевой. Знала она и проблемную биографию Королевой, уже уложившей в могилу одного такого шустрого.

И все же Нелли переговорила с секретарем одного очень богатого человека, а тот, услышав, что речь пойдет о Королевой, соединил ее с боссом напрямую.

– Приведешь – озолочу, – пообещал олигарх. – И так и этак подъезжал, цветы дарил, кольца, браслеты, – он говорил, сильно придыхая, «брхаслеты» с ударением на первом слоге, – назад отсылает. Я чумной, да?

– Ну что ты, Рашидик, ты у нас золотой. Бриллиантовый! Девка глупая, упрямая, я с ней поговорю.

– Пхагавари. Приведешь – озолочу, – повторил небогатый словами Рашид.

Окрыленная обещанной суммой, Нелли начала действовать. Но она не стала ничего говорить этой дуре Юльке Королевой: знала, что без толку. Действовать пришлось через Галынина. Тоже, между прочим, нелегкая задача после бельевой интермедии! Он с ней едва здоровался, гаденыш, и сразу отворачивался. Но обещанная сумма подогревала ей сердце, и Нелли решилась.

Официально:

– Николай Александрович, мне нужно поговорить с вами по делу.

– Без стриптиза? – уточнил Галынин.

Нелли едва не сорвалась, но… сумма, сумма!

– Это деловой разговор, – повторила она сухо.

– Ну прошу. – И он столь же сухо пригласил ее к себе в кабинет. – Я вас слушаю.

– У Рашида Азизовича Сеидбекова скоро день рождения. Он хочет пригласить наш театр со спектаклем. Вы же знаете, он человек очень щедрый, – поспешно добавила Нелли, увидев, как Галынин хмурится.

– Знаю. А в чем проблема? Поезжайте к нему со своей «Графской спальней». Вы ж ее возобновили в антрепризе.

– Он не хочет антрепризу. Он хочет наш театр.

Галынин все больше хмурился. Да, Сеидбеков – человек щедрый, деньгами сорит не по-детски, а деньги театру всегда нужны. Ему уже и директор намекал, его друг Ефим Мирошник, что хорошо бы заработать на корпоративах. Но уж больно противно играть спектакль перед жующей аудиторией, которой этот спектакль ни на хрен не нужен, разве что для выпендрежа.

– Николай Александрович, – принялась уговаривать Нелли, видя, что молчание затягивается, – все так делают! И «Сатирикон», и «Современник», и «Ленком»! Тут ничего такого особенного нет.

– Какой спектакль? – отрывисто спросил Галынин.

– Ну… вы же только что поставили «Завтрак у Тиффани»! Было бы идеально: камерный спектакль, и по тематике подходит.

– По тематике? А какая тематика, по-вашему, в «Завтраке у Тиффани»? – насторожился режиссер.

Неспортивно он себя ведет, злилась Нелли. Только что поставленный спектакль «Завтрак у Тиффани» сидел у нее занозой в заднице. Ей так хотелось сыграть Холли Голайтли! Чувствовала, что это ее роль. Заранее видела все подходы, все приемы, все повороты. Но отдали, конечно, этой кривляке Юльке. Нелли даже просить не стала, понимая, что унижаться бесполезно. Но она попросила хотя бы небольшую роль манекенщицы Мэг Уайлдвуд. Уж это – точно ее роль! Отказали. Ей было до слез обидно.

На вопрос Галынина она отвечать не стала.

– Он как раз подходит к случаю.

– Потому что речь идет о девушке, ищущей богатого покровителя, в спектакле играет Королева, а Сеидбеков ее домогается? – подсказал Галынин.

– Да ничего он ей не сделает! – не сдержалась Нелли. – Ему бы только пофорсить: ни у кого нет, а у него есть.

– У него тоже не будет, – отрезал Галынин. – Мы к нему не поедем, так и передайте.

– Ну почему?.. – взвыла Нелли, но он резко оборвал ее:

– Извините, мне некогда.

Делать нечего, Нелли попыталась урезонить саму Юламей.

– Чего ты ломаешься? Споешь, стишок прочтешь, станцуешь с именинником и поедешь домой в лимузине. Вот с таким гонораром! Поди плохо!

– Спасибо, мне денег хватает.

Конечно, ей хватает, у нее муж в крутой фирме работает, весь такой упакованный. А Юлька небось с его шефом спит. Надо будет эту идею газетчикам толкнуть. И как ей раньше в голову не пришло? На хрен Юльке какой-то Галынин? Своих бабок у него нет, сушеная вобла-банкирша держит на коротком поводке, а тут под боком свой олигарх! И между прочим совсем еще не старый! И очень даже интересный мужчина! Недавно женился, но жена, как известно, не стена, можно подвинуть. Надо будет протолкнуть кого-нибудь из знакомых фотографов к ним на корпоратив, пусть щелкнет олигарха с Юлькой. Можно даже не в интиме, просто рядом. А там уж мы знаем, что делать: размытый фон, фотошоп и все тип-топ, срифмовалось в голове у Нелли. И перед Рашидом будет чем оправдаться, если она не сумеет обломать эту черномазую.

Но Нелли попробовала лаской:

– Юленька, ну, пожалуйста, не упрямься. Съезди к нему, ну… так надо. Рашид тебя не обидит…

– Зато я его обижу, если лапать полезет. Я уже одного спровадила на тот свет. Так и передай своему Рашиду. Я замужем, мог бы хоть это уважать. У них на Востоке попробуй подступись к замужней женщине, разом достоинств лишат, и будешь потом до самой смерти тенором петь. А у нас, значит, можно?

– Я тебе удивляюсь, – с ненавистью заговорила Нелли. – Что ты так цепляешься за своего еврейчика?

– Вот только попробуй повтори, – почти ласково отозвалась Юламей, – и я подарю тебе твои же глазки. Чао!

Повернулась и ушла. Ничего не боится. Ладно, сучка, ты у меня попляшешь, мысленно пообещала Нелли.

Она исполнила свой план. Подослала фотографа, и тот сделал нужную фотку. Даже корпоратива ждать не пришлось: искомый олигарх, шеф Юлькиного муженька, пришел на банкет после очередной галынинской премьеры. С Юлькой обнимался-целовался, даже фотошопить особенно не пришлось. Фотограф дал Нелли несколько подретушированных фоток на маленькой штучке, называемой «флешкой». Нелли понятия не имела, как эти штуки работают, хотя уже и фильм вышел, который так и назывался – «Флешка». Ладно, не ее это дело – в технику вникать.

За флешку – за саму болванку – пришлось заплатить отдельно. Тысячу рублей! Нелли бездумно тратила десятки тысяч на наряды и украшения, а тут пожалела:

– Да верну я тебе эту дрянь, на хер она мне? Скажи только, как сделать, чтобы это попало в Интернет?

Об Интернете Нелли знала ровно столько, сколько нужно, чтобы включить компьютер, нажать на кнопку, набрать в поисковике нужное слово и прочитать, что вывалится.

– В Интернет можно с любого компьютера, даже с телефона.

– А потом можно отследить, с какого компьютера?

Он пожал плечами.

– Ну… в принципе можно… если очень захотеть.

– Они захотят. Слушай, а текст можно к фоткам приписать?

– Можно.

– А как?

– Чего «как»? – удивился фотограф. – Садишься за комп, набираешь текст. Качаешь на ту же флешку и все дела. Можно оформить одним файлом как текст с иллюстрациями.

Набирать Нелли не умела. Она сочинила текст, фотограф его набрал и перевел на флешку.

– Ложись на дно и носа не показывай, – приказала Нелли. – Да, а Интернет?

– Иди в интернет-кафе. Там могут паспорт спросить, но ты им заплати, и все дела. Попросишь оператора, он скачает. На «Народ» или еще куда-нибудь. На «Компромат. ру»…

Насчет «народа» Нелли ничего не поняла.

– Слушай, а давай ты сам, а? Ты в этих делах сечешь, а я нет…

– Ишь, хитрая! – засмеялся фотограф. – Велела залечь на дно, а теперь спалить хочешь? Нет уж, давай сама!

Пришлось действовать самой. Нелли все продумала. Специально для этого случая напялила пышный рыжий парик а-ля Пугачева и надела черные очки. Оделась так, как никогда в жизни не одевалась: купила в паршивом магазине для ветеранов пальто из ткани типа «драп-дерюга» на два размера больше, чем надо, и уродскую шапку.

Зашла в интернет-кафе, заплатила оператору, чтобы скачал файл с флешки «на народ». И чтобы молчал. Из оператора интернет-кафе при желании всю информацию вытрясут, но он не сможет ее описать. Она даже голос изменила: говорила так, будто у нее тяжелая простуда. Как в фильме про шпионов.

Никто ничего не докажет, ликовала Нелли.

Доказали.

Выйдя из интернет-кафе, она прямо на улице содрала с себя кошмарное пальто и шапку. Очки слетели сами, но Нелли не придала значения. Выбросить эти мерзкие одежки было некуда, пришлось запихнуть на заднее сиденье машины. В общем, она замешкалась, завозилась, не сразу уехала. И не заметила, что бдительный оператор успел сфоткать и ее, и машину вместе с номерами.

Рашиду Нелли сказала, что у Королевой уже есть покровитель. Так обидно было остаться без комиссии! Тем более она столько своих денег потратила… Но она уже думала, что вышла из этой истории без особых потерь, как вдруг кошмар повторился: звонок в дверь и опять визит начальника службы безопасности. Правда, на этот раз не банка, а компании «РосИнтел», да и не похож он был на того амбала, но какая разница? Все равно ужас.

Пришел этакий кабанчик – невысокий, крепко сбитый, с маленькими, но все подмечающими глазками. Типичный кагэбэшник. Лет уже под шестьдесят, но они же бывшими не бывают. Представился Рымаревым Геннадием Борисовичем. И выложил перед Нелли на стол фотки, отснятые проклятым оператором интернет-кафе.

Ну что ж, недаром она актриса.

– Это фальшивка, – заявила Нелли. – Это смонтировано.

– Вот это фальшивка. – Он выложил на стол распечатанные художества из Интернета.

– Вы ничего не докажете, – начала было Нелли, но кабанчик ее перебил:

– А мне и доказывать ничего не надо. Выложу это в Интернет рядом с вашей стряпней, пусть народ повеселится.

Нелли хотела отмахнуться, плюнуть… Подумаешь, большое дело! Фотки дрянные, в Интернете никто ничего не разберет. И тут ее как обухом по голове хватила мысль о Рашиде. Уж он-то точно все поймет!

– Не надо, я вас умоляю, мне не жить, если это вскроется… Я Сеидбекову обещала Юльку привести, он слова «нет» не понимает, а она заартачилась, дуреха. До чего ж бабы дуры, – философски добавила Нелли. – Таскают между ног клад, а открыть – ума не хватает…

Она осеклась, увидев буравящий ее взгляд кагэбэшника.

– Хотите торговать собой – ваше полное право, – бросил он с презрением. – Только чужими кладами торговать не советую. А эти снимки я обязательно в ход пущу. Пора вам отведать собственного лекарства.

– Нет! – Нелли в отчаянии оглянулась на Лину, до сих пор наблюдавшую эту сцену молча. – Поля, скажи ему…

– А что я скажу? Я не знаю, что говорить. Ты же обещала сидеть тихо после того раза. Забыла?

– Он убьет меня, – повторила Нелли. – Хочешь, чтоб меня убили?

– Геннадий Борисович? – обратилась Лина к пришедшему. – Позвольте мне с вашим шефом поговорить. Пожалуйста.

Ее просьба очень не понравилась начальнику службы безопасности: видно было по лицу. И Лина понимала, почему. А ну как прислушается шеф «РосИнтела» к ее просьбе? Вот и выйдет, как она попросит, а не как он, Рымарев Геннадий Борисович, задумал. Самого Рымарева просить бесполезно, она сразу поняла.

– Мой шеф – человек занятой, – недовольно пробурчал Геннадий Борисович. – А вы, я извиняюсь, кто такая будете?

– Я Лина Полонская. Дочь, – она повела головой, не желая называть Нелли по имени. – Пожалуйста. Мы могли бы поговорить хоть по телефону. По скайпу, если у него есть.

Предположение, что у его шефа может не быть скайпа, позабавило сурового начальника службы безопасности, он даже вроде бы смягчился немного.

– У Никиты Игоревича этих игрушек – на целый Диснейленд хватит! – объявил он с гордостью. – Только что вы ему говорить будете?

– Я буду говорить при вас, – пообещала Лина. – Пойдемте ко мне в комнату.

– Ишь, прыткая какая! – покачал головой Рымарев. – Я ему сперва сам позвоню. Еще посмотрим, захочет ли он с вами разговаривать.

У Лины сжалось сердце. Если шеф такой же долдон, как его начальник службы безопасности, Нельке не сносить головы.

Но он согласился на разговор. Лина провела Рымарева в свою комнату, включила компьютер, включила скайп. Бледная, насмерть перепуганная Нелли остановилась в дверях.

– Я сам соединю, – ворчливо буркнул Рымарев.

На экране появилось лицо. Нестарое, довольно симпатичное, решила Лина, кого-то смутно напоминающее.

– Здравствуйте, Никита Игоревич, – произнесла она первую, отрепетированную в уме фразу, – извините за беспокойство. Я Лина Полонская.

– Здравствуйте, я вас слушаю.

– Я хочу извиниться за… – Лина запнулась, но все-таки выговорила: – свою маму. – Незачем ему знать, какие у них с Нелькой отношения. – Она… ужасно виновата, но я вас очень прошу: простите ее.

– А почему вы за нее просите? – нахмурился Никита Игоревич. – Ей самой нечего сказать?

– Она… Ну понимаете… – Лина рассердилась, и это помогло ей успокоиться. – Конечно, ей нечего сказать! Она сделала гнусность, думаете, легко в этом признаваться? Вам было бы легко на ее месте?

– Разница между нами в том, что я не делаю гнусностей. И каяться мне не в чем, – сухо ответил Никита Игоревич.

– Ей деньги были нужны, – принялась оправдываться Лина, чувствуя, как закипает в душе ненависть. И к себе, и к Нельке, и к этому Никите Игоревичу, показавшемуся ей поначалу таким симпатичным. – Вот она и обещала Сеидбекову свести его с этой Королевой…

– «Эта Королева», как вы ее называете, – заговорил Никита Игоревич в явном бешенстве, – мне как дочь. И она уже нахлебалась столько, что на четверых хватит.

– Никита Игоревич, – в испуге заторопилась Лина, – я же с вами не спорю. Но вы же не думаете, что в это кто-нибудь поверит? А Нелли ужасно боится Сеидбекова, понимаете? Пообещала и не сделала. Она хотела просто отмазаться, чтобы он ее не убил.

– И при этом замазала меня и Юлю. Ваша мать не умеет просчитывать варианты.

– Да уж не Карпов с Каспаровым! – невольно вырвалось у Лины.

Вот тут он засмеялся. И сразу стал ужасно симпатичным. А Лина вспомнила, кого он ей напоминает: Ольгерта. Правда, у него не было шкиперской бородки, и вообще лицо другое, зато у него были светло-карие глаза, и сейчас, когда он засмеялся, в этих глазах зажегся веселый рыжий огонечек. У Лины даже сердце дрогнуло.

– Пожалуйста, – повторила она, решив ковать железо, пока горячо, – не размещайте в Интернете ее фотки.

– Какие фотки? – насторожился Никита Игоревич.

– Ну те, из интернет-кафе. Ну, где видно, что это она, только шифруется. Если Сеидбеков увидит, он ее убьет. Вам так нужна ее кровь?

– Не нужна мне ее кровь! Я вообще впервые слышу о каких-то фотках!

Лина поняла, что невольно выдала начальника службы безопасности. Видимо, это была его идея – опозорить Нельку в Интернете, – а с шефом он не посоветовался.

– Можно доказать, что ваши снимки с Королевой сфабрикованы, – заговорила она, тщательно подбирая слова, – и что это ее рук дело. Сама-то она Интернетом не владеет, вот и пошла в интернет-кафе, а там кто-то вместо нее выложил. Но потом он ее сфотографировал, как она выходит и пальто чужое с себя снимает, как очки падают, ну и вообще, там номер ее машины есть.

– А теперь хочет выложить эти веселые картинки в сети? – догадался Никита Игоревич. – И как же я могу ему помешать?

Лина оглянулась на Геннадия Борисовича: мол, ваш ход. Он подошел, она уступила ему место за компьютером.

– Не волнуйтесь, Никита Игоревич, все под контролем. Фотографии я выкупил. Но я предупредил эту… дамочку: еще одна такая выходка, и разборки с Сеидбековым ей не миновать.

– Хорошо. Я хочу попрощаться с этой милой девушкой.

Лина снова села.

– Лина? Скажите, вы учитесь, работаете?

– Кончаю институт.

– А какой, если не секрет?

– Тореза, – сказала Лина, – чтобы не объясняться насчет «мглы».

– Если будете искать работу, загляните ко мне. Геннадий Борисович даст вам координаты. Всего хорошего.

– Спасибо.

На этом разговор закончился.

– И вам, барышня, спасибо, – поблагодарил Геннадий Борисович, – выручили. Сам бы я церемониться не стал, слил бы эти фотки в Интернет, и пусть бы она попотела, – он неприязненно оглянулся на Нелли. Она повернулась и ушла. Для нее история на этом закончилась. – Но шеф у меня – гнилой либерал.

– Вам бы нагорело, если б вы слили фотки у него за спиной, а он бы потом узнал? – догадалась Лина.

– Не то слово! – усмехнулся Рымарев.

Лина решила, что он, в общем-то, тоже симпатичный, и улыбнулась ему.

Он тут же снова помрачнел.

– Вы все-таки посоветуйте своей мамаше не расслабляться. Фотки я выкупил, но вы же барышня продвинутая, сами понимаете: тут гарантий нет. Может, у него еще копия осталась. Может, он в сеть выложит или продаст Сеидбекову… Правда, насчет Сеидбекова хочу вас успокоить: у него напряглись отношения там, – Рымарев вскинул взгляд, – наверху. Не в тот нефтепровод деньги вложил. Пришлось срочно лететь в Азербайджан. И вряд ли он скоро вернется.

– Спасибо вам огромное.

Лина крепко пожала ему руку и проводила до двери.

Нелли лежала у себя в спальне, прижимая ко лбу пузырь со льдом. Над ней хлопотала Галюся. О сбежавшем в Азербайджан Сеидбекове Лина решила ей не говорить. Сама узнает. А пока пусть помучается, ей полезно.

На следующий день после визита начальника службы безопасности компании «РосИнтел» в квартиру доставили с курьером письмо. Нелли Полонской предлагалось немедленно явиться в театр. Нелли хотела не ходить просто назло, но страх и любопытство повлекли ее в театр.

В кабинете главного режиссера ее встретили двое: режиссер и директор. «Спелись уже, шерочка с машерочкой», – злобно подумала Нелли. Не говоря ни слова, режиссер протянул ей лист бумаги. Это было сгенерированное на компьютере заявление об уходе из театра. По собственному желанию. И дата уже проставлена – ровно через месяц. Не хватало только ее подписи.

– Я этого подписывать не буду, – надменно заявила Нелли.

– Не будете – уволим по статье, – ответил Галынин.

– Не отрезайте себе путь к бегству, – посоветовал Мирошник.

– Я на вас в суд подам, – пригрозила Нелли.

– Подавайте, это ваше право, – пожал плечами Галынин. – Но с этой минуты вы числитесь в законном отпуске. И можете не возвращаться. Пропуск, пожалуйста.

Нелли еще постояла, помолчала…

– Ну, как хотите, – прервал это молчание Галынин. – Все равно он недействителен. Я его приказом аннулирую. Здесь вы больше не появитесь.

Нелли поняла, что спорить бесполезно, они сильнее ее. Подписала заявление, швырнула на стол пропуск и с порога послала обоих на три веселых буквы. Подумаешь! Она и без них обойдется.

– Подождите! – окликнул ее Мирошник. – А книжку-то трудовую получить не желаете? Не курьера же по десять раз гонять!

Нелли зашла в отдел кадров и забрала трудовую книжку. Ей хотелось верить, что она держится королевой, она старательно задирала подбородок, но губы у нее дергались, мысли путались, руки дрожали, слезы наворачивались на глаза. Она даже не смогла сообразить, должен ей что-то театр в смысле материальном или нет. Хоть отпускные? Нет, кажется, она все отпуска тут отгуляла давным-давно, еще и за свой счет прихватывала.

Выйдя на улицу и успокоившись немного, Нелли машинальным движением вытянула из кармана сотовый телефон. Вроде недавно изобрели, а она уже представить себе не могла, как раньше обходилась без мобильника. Хваталась за него, как герой вестерна хватается за револьвер. Номеров столько, что пришлось завести карту памяти. Но этот номер был у нее забит в телефон, и она быстро нашла его в книге. Пора стребовать должок.

Нелли позвонила одному известному театральному режиссеру, с которым была хорошо знакома. Этот режиссер отличался нетрадиционной ориентацией и однажды, пару лет назад, соблазнил семнадцатилетнего мальчика. Не первого и, надо полагать, не последнего, но этот мальчик насчет собственной ориентации не был твердо уверен. Режиссер его просветил, но на мальчика открытие произвело такое оглушительное впечатление, что, придя домой, он повесился.

Как на грех, мальчик был сыном высокопоставленного чиновника, ярого гомофоба. Вскрытие подтвердило, что имел место гомосексуальный контакт, хотя следов насилия не обнаружило. Чиновник и слушать не стал, он поклялся найти и уничтожить того, кто опоганил и убил его сына. Пока, правда, не нашел.

«Вот зачем нужны гей-парады, – пришло в голову Нелли. Она редко думала о ком-нибудь кроме себя, а тут вдруг ее пробило на размышления. – Пришел бы этот сомневающийся в себе мальчик на гей-парад, увидел бы, что он не один такой и стыдиться тут нечего, что в случае чего будет кому за него вступиться. На крайняк ушел бы из дому от папаши-гомофоба. А так – в петлю и амба».

Но лично ее устраивала не эта, гипотетическая, а реально имевшая место версия событий, поэтому Нелли выбросила из головы ненужные мысли и набрала номер. Секрет режиссера знала она одна. Узнала чисто случайно, просто вошла на какой-то тусовке не в ту спальню, но ситуацию мигом просекла. Она не стала шантажировать беднягу-режиссера и чувствовала себя все это время необычайно благородной. А теперь бестрепетно набрала номер.

– Привет, Петюня, это я, твоя Нелли. Надо бы потолковать.

Он сразу встревожился, заюлил, заныл, что ему некогда…

– Зато мне есть когда, – оборвала его Нелли. – Да не волнуйся, это много времени не займет.

Договорились встретиться в кафе недалеко от театра, где он работал. Нелли села в машину и поехала. Опоздала, конечно, но она же не виновата, что в Москве пробки, а по центру вообще не проедешь? Режиссер ждал в зале для курящих, перед ним стояла полная пепельница, официант сменил ее на чистую, когда пришла Нелли.

Она заказала чашку эспрессо и приступила к делу без предисловий.

– Устрой меня к себе в театр, Петечка.

Режиссер завел нудную песню, что он в этом театре на птичьих правах, но Нелли не стала слушать.

– Мне надо, чтобы книжка где-то лежала. Займи меня в одном спектакле, мне плевать – в каком, и дай роль поменьше. Все, больше я ни о чем не прошу. И не трепись, не так уж много я прошу. Захочешь – сделаешь. Не сделаешь – живо дам знать Мещеряковым, что это ты был с Юркой. Они его до сих пор оплакивают. Ровно через месяц я должна выйти на работу, ясно?

Бедный режиссер кивком подтвердил, что ему все ясно. Он устроил Нелли на работу, и потекла жизнь своим чередом – в новом театре не хуже, чем в старом. Только тут не было такого красавца, как Галынин, на шею вешаться некому. Ну и не надо. Нелли начала сниматься, неприятности забылись как страшный сон.

В этот театр она и вернулась после родов. Потом подтянулась, вошла в форму и снова начала сниматься.

Глава 10

Мальчика между тем растили Лина и Галюся. Назвали Митей. Просто так, в честь никого. Просто имя душевное. Лина к тому времени, как Митя появился в доме, уже писала диплом. Защитилась и нашла работу. Даже в двух местах – в издательстве и в переводческом бюро, где начала подрабатывать еще во время учебы.

В бюро давали на перевод техническую документацию, научные статьи, договоры, апостили… Тяжелая, нудная, но неплохо оплачиваемая работа. В издательстве платили неизмеримо меньше, зато переводить приходилось книги. Правда, Лине попадались все больше романы из жизни Средневековья, хотя и написанные современниками.

Лина мечтала перевести «Контрапункт» Олдоса Хаксли или – с итальянского – «Если однажды зимней ночью путник» Итало Кальвино, но эти великие романы давно уже были переведены другими людьми, а на ее долю осталось только фальшивое Средневековье.

– Века были средние, жизнь тоже была так себе, – сказала она Лидии Григорьевне, придя в очередной раз в гости, когда та начала расспрашивать о литературных переводах.

– Ничего, детка, потерпи. Еще что-нибудь хорошее напишут.

– Думаете, будет и на нашем стрите голидей? – пошутила Лина. – Эти уже ничего не напишут, они умерли.

– Другие напишут, – уверенно улыбнулась Лидия Григорьевна. – Хорошие писатели рождаются в любом веке. А ты пока на Средневековье потренируйся.

– Нет, там есть и восемнадцатый век, и девятнадцатый даже попадается. Я только одно условие поставила: не буду переводить про гарем и про благородных индейцев.

– Почему? – заинтересовалась Лидия Григорьевна.

– Противно. Я проецирую ситуацию на себя, ничего не могу поделать. Как про гарем, хочется взять пулемет и веером от живота, чтоб всех разом положить. Как про благородных индейцев, сразу почему-то вспоминается Шамиль Басаев.

Лидия Григорьевна засмеялась.

– Они пошли тебе навстречу?

– Пошли.

– Ну и слава богу.

С появлением Мити ей все трудней становилось выбираться к Лидии Григорьевне на Ордынку. Лина решила не огорчать добрую старую женщину, уже уверенно догонявшую годами Викторию, и не рассказывала ей подробностей, но Митю приходилось буквально стеречь.

Однажды, когда мальчику было уже пять месяцев, переводческое агентство «Вавилон» предложило Лине необычайно выгодную командировку. Крупная нефтеперерабатывающая компания, недовольная качеством итальянского оборудования для бензоколонок, не выдерживающего российских морозов, решила сменить его на немецкое и обратилась к известной фирме «Шлюмбургер». Итальянские представители, не желавшие терять крупный заказ, заявили, что тоже примут участие в переговорах, им, дескать, важно понять, какие у них недостатки. Лине предложили поехать в Гамбург переводчиком как уникальной специалистке: она знала и немецкий, и итальянский.

Богатая нефтеперерабатывающая компания оплачивала и перелет, и страховку, и проживание в гостинице, и питание да плюс к тому еще обещала солидный гонорар. Нелли, узнав о такой выгодной работе, пришла почему-то в страшное возбуждение, хотя Лина старалась не делиться с нею своими гонорарами, а дань от аренды квартиры на Ордынке после рождения Мити свела к тысяче.

– Поезжай, – зудела Нелли. – Это такие деньги!

– Тебе все равно не дам, – отвечала на это Лина. – Это мои деньги.

– Какая же ты дрянь! Матери родной копейки не даешь!

На самом деле Лина, конечно, давала деньги матери. Нелли умела создать в доме такую атмосферу, что легче было дать, откупиться, а не терпеть. Но на этот раз она заупрямилась:

– Я не могу бросить Митьку.

– Да куда он денется? – королевским жестом отмахнулась Нелли. – Мы с Галюсей за ним присмотрим.

– Вы с Галюсей? – насмешливо переспросила Лина. – Ну-ну.

Нелли все-таки сумела ее уговорить, дожала, что называется. Лина уехала на пять дней в Гамбург.

Вернувшись, она застала мерзнущую во дворе на февральском ветру Галюсю.

У Лины сердце оборвалось, она бросилась к Галюсе с криком:

– Где Митя?

Галюся разрыдалась, из нее никак не удавалось вытрясти внятный ответ.

– Пошли домой, – скомандовала Лина.

– У меня ключей нет.

Лина не стала выяснять, куда девались Галюсины ключи.

– Пошли, – повторила она.

Никогда лифт не полз на девятнадцатый этаж так медленно! Но Лина решила не начинать расспросов в лифте. Она уже знала, что застанет квартиру пустой. И все-таки пролетела по ней вихрем, когда отперла дверь.

Никого.

Лина сбросила пальто и сапоги, прошла на кухню и заварила чай.

– Рассказывай, – потребовала она у Галюси.

Галюся плакала и все никак не могла остановиться.

– Ну, Галюсечка, ну возьми себя в руки. – Лина поставила перед ней большую, с толстыми стенками, кружку чая. – Где Митя?

– Я не знаю, н-не знаю, – икая от плача, ответила Галюся. – Нелли Леонидовна меня домой отправила.

– Домой? В Электроугли? Когда?

– Только ты уехала. Она… она говорит: Галюся, ты давно в отпуске не была, съезди домой.

– А ты?

– А я говорю: как же я поеду, а Митя?

– Ну а дальше? – нетерпеливо расспрашивала Лина. – Что я из тебя каждое слово клещами тяну?

Галюся бросила на нее виноватый взгляд и отхлебнула чаю.

– Она говорит: ничего, я за ним присмотрю, никуда не денется. Лина, что я могу? Я же ничего не могу. Пришлось ехать. Аж на две недели она меня отправила. И ключи забрала. Оставь, говорит, ключи, а то еще там где-нибудь потеряешь. Я каждый день из Электроуглей сюда ездила, с самого первого дня. Одних денег на электрички просадила…

– Деньги я тебе верну, забудь. Ну ты ездила, и что?

Галюся опять разревелась.

– В первый же день приезжаю – никого, дверь заперта. Звоню-звоню… До вечера во дворе просидела, последней электричкой назад уехала. И так каждый день…

Лина обняла ее, успокоила, как могла.

– Пойди проверь чемоданы, а я пока в Интернете кое-что посмотрю.

Но сначала она позвонила матери по сотовому. «Абонент временно недоступен». Ничего другого Лина и не ждала. Она прошла в свою комнату, включила компьютер и нашла в Интернете дома ребенка.

Митя обнаружился в ближайшем: на Пятницкой. Недалеко же спрятала его Нелли! Но радоваться рано. Еще предстоит вытащить его оттуда. Суббота… Конечно, из начальства никого на месте нет. Но… ждать до понедельника? Немыслимо.

Лина позвонила Павлу Понизовскому, адвокату отца.

– Павел Михайлович, извините. Это Лина Полонская…

– Здравствуйте, Лина. Что-то случилось?

Лине очень нравился этот адвокат. Как и Ольгерт Куртинайтис, он разговаривал с ней уважительно и серьезно, когда она была еще подростком. Папа говорил, что ему можно доверять, и Лина в этом не сомневалась. Пока ей не исполнилось восемнадцать, именно он передавал ей приходившие от отца алименты. Всегда спокойный, сдержанный, корректный.

– Простите, что беспокою вас в выходной, но у нас ЧП. Я в командировке была, в Германии, а Нелли сдала Митю в Дом малютки. Я не знаю, что делать…

– В какой именно дом? Вы знаете?

– Да, я узнала. Недалеко от нас. На Пятницкой.

– Молодец.

– Павел Михайлович, они говорят, что она на усыновление отдала, что его скоро заберут!

– Не надо паниковать, – мягко успокоил ее Понизовский. – Вы сколько пробыли в Германии?

– Пять дней. Вот только что вернулась, но сегодня суббота…

– За пять дней они ничего не могли успеть. Давайте съездим туда. У меня есть доверенность, что я представляю ваши интересы. Захватите все свои документы: паспорт, метрику… Все, что есть, по Германии: загранпаспорт, корешок билета, если сохранился, все. Даже диплом можете взять на всякий случай. В таких делах лишних бумажек не бывает. Да, и поищите документы ребенка, хотя вряд ли… А что она сама говорит?

– А ее дома нет. И не было все это время.

– Понятно. Давайте встретимся там через час.

Они встретились через час у Дома ребенка. Встретились втроем: Галюся тоже поехала. Но Понизовский попросил ее внутрь не ходить.

– Посидите в кафе, подождите нас. У вас есть сотовый телефон?

Галюся, всхлипнув, покачала головой.

– Это мое упущение, – мрачно признала Лина. – Будь у Галюси мобильник, она бы мне позвонила в Гамбург, я бы раньше приехала.

Понизовский не стал говорить, что вряд ли ей удалось бы поменять билет и прилететь из командировки раньше срока.

– Вот, возьми пока мой, – Лина сунула Галюсе свой мобильник.

– Я ж не знаю, что там и как, – испугалась Галюся.

– Если зазвонит, откроешь, нажмешь вот на эту кнопку, где трубочка зелененькая, и ответишь. На, вот тебе деньги, вон кафе, посиди там, попроси кофе или чаю, пирожное какое-нибудь, все, что понравится. И жди нас. Давай, Галюсечка, не реви, делай, как я говорю, а мы пойдем Митьку выручать.

Лина поцеловала домработницу и мягко подтолкнула ее в направлении кафе.

– Какая она у вас… забитая, – вырвалось у Понизовского. – И мобильным пользоваться не умеет…

– И в кафе не была ни разу, – мрачно подхватила Лина. – Нелькина школа. Но без нее я бы пропала. Она меня вырастила. Идемте.

Их не хотели пускать в Дом ребенка, но Понизовский сумел настоять на своем. Показал «корочки». При желании он умел напускать на себя солидность и властность.

Им пришлось иметь дело с дежурной воспитательницей.

– Вызовите директора, – приказал Понизовский.

– Да как же я его вызову в выходной?

У Лины все дрожало внутри, но Понизовский казался спокойным.

– Например, по телефону? – любезно подсказал он.

– А по какому вопросу?

– У вас здесь находится пятимесячный мальчик, Дмитрий Полонский. Он находится здесь незаконно. Мы хотим его забрать.

– Как это «незаконно»? – обиделась воспитательница. – Да его мать принесла! Его усыновить хотят! Сразу взяли…

– Взяли? – испугалась Лина. – Его здесь нет?

– Линочка, успокойтесь, – остановил ее Понизовский. – Так быстро эти дела не делаются. Мальчик на месте? – повернулся он к воспитательнице.

– Мы ему сразу нашли усыновителей, – упрямо гнула свое воспитательница. – Мальчик чистый, домашний, без дурной наследственности… Да таких с руками отрывают!

– Ну, насчет наследственности – это вы глубоко заблуждаетесь, – снова вмешалась Лина. – Видели бы вы его мамашу! Я вам такого порасскажу, спать не будете.

– Я ее видела. Приличная женщина, все документы в порядке…

– Правда? – насмешливо перебил воспитательницу Понизовский. – А эта приличная женщина вам сказала, что у ребенка есть сестра? Ваши усыновители знают, что разлучать брата с сестрой нельзя по закону?

– Какая сестра? – оторопела воспитательница.

– Вот его сестра. – Понизовский легонько толкнул Лину вперед.

– Я позвоню директору, – сдалась воспитательница.

Директор тоже оказался женщиной. Ей до смерти не хотелось ехать на работу в выходной день. И еще меньше хотелось отдавать ребенка.

– Давайте перенесем этот разговор на понедельник, – предложила она по телефону.

– Нет, мы хотим забрать ребенка сегодня. Немедленно, – ответил Понизовский.

– Как это вы можете забрать ребенка, когда все закрыто? Это должен суд решать!

– Нет, родственники могут забрать и без суда.

– Я еще погляжу, что вы за родственники, – сварливо проговорила директорша. – У вас документы есть?

– Вот приезжайте и увидите.

Она приехала. Пока ехала, дежурная воспитательница, ставшая вдруг на удивление любезной и разговорчивой, пригласила их в столовую, предложила чаю и булочек с маком.

– Я хочу увидеть брата, – начала Лина, но Понизовский незаметно сжал ей руку выше локтя: мол, не надо спорить.

За чаем воспитательница рассказала им, что на «их мальчика» мигом нашлись усыновители, причем иностранцы. Американцы, большие деньги дали. Видимо, она недолюбливала директрису, а та не делилась с ней взятками или делилась не слишком щедро.

Лина изнывала от беспокойства, хотя и понимала, что этот откровенный разговор может оказаться им очень полезен. Понизовский спокойно и приветливо расспрашивал, внимательно слушал.

Директриса, представившаяся Зинаидой Степановной, взяла быка за рога:

– Ребенка я вам не отдам. Его мать отдала на усыновление.

– А его мать сказала, что у него есть родная сестра? – поинтересовался Понизовский.

– Какая еще сестра? Послушайте, девушка, – обратилась директриса прямо к Лине, – если вы его сестра, – она окинула Лину взглядом, прямо говорившим, что она в этом сомневается, – не ломайте жизнь малышу. Его в Америку берут! Ему там будет лучше, чем у вас, тем более, ваша мама… Она вам мама? Так вот, – продолжала директриса, не дожидаясь ответа, – она сказала, что сама вытянуть его не сможет. Она актриса, у нее съемки, ее вечно дома нет… А там – полноценная семья, состоятельные люди…

– Ни в какую Америку я его не отдам, – перебила директрису Лина. Она изо всех сил старалась сдерживаться, хотя ее пробирала дрожь. – Он не знает никакой матери кроме меня.

– И где ж вы были? – с ехидцей спросила Зинаида Степановна.

– В командировке. Вот, могу документы показать.

– И бросили мальчика с такой мамашей?

– Нет. У нас есть няня, она еще меня растила, но Нель… Нелли и ее обманула, услала в отпуск, сказала, что сама справится. Я не собираюсь перед вами оправдываться, но больше я ее к ребенку близко не подпущу. У меня своя квартира есть, я туда перееду и его с собой возьму. Там она нас не достанет.

– Это все слова, – пренебрежительно бросила директриса, – а слова к делу не пришьешь. Процесс усыновления уже запущен…

– Мы можем его остановить, – вмешался Понизовский. – У этого мальчика, между прочим, отец есть. Знаете кто? – И он назвал фамилию киномэтра. – Не худо бы и его спросить.

– Но он же ребенка не признал, – с тоской, близкой к панике, возразила директриса.

– А его никто не спрашивал. Давайте спросим, а потом уж поговорим об усыновлении в чужие руки. А сейчас мы хотели бы забрать мальчика домой, – добавил он, словно ощутив, что Лина уже готова сорваться. – Нечего ему тут делать.

– Да вы понимаете, что говорите?! – возмутилась Зинаида Степановна. – Чтоб я вот так, неизвестно кому, без документов, ребенка выдала?!

– Документы у нас есть, – невозмутимо продолжал Понизовский. – Лина, покажите документы. Главное, метрику.

Лина достала документы, но директриса облила их презрением.

– Ну и что? Где тут сказано, что вы ему мать? Я по такой филькиной грамоте ребенка выдать не могу. Да меня саму привлекут!

– Привлекут, – эхом отозвался Понизовский. – У вас тут на окнах решетки и рамы глухие краской заподлицо замазаны. К вам пожарная инспекция когда в последний раз приходила? – Он весело подмигнул Лине и онемевшей от восторга дежурной воспитательнице. – Держу пари, тут СЭС тараканов найдет. Хотите, я вам это устрою?

– Это шантаж… – запыхтела директриса.

– Ого! Слова-то какие знаем! – восхитился Понизовский. – А слово «киднепинг» вам знакомо? Похищение ребенка? Скажите лучше, сколько вам заплатили эти американцы.

– Да как вы смеете…

– Смею, дорогая, смею. У вас зарплата какая? Ладно, можете не говорить, я и сам знаю, что небольшая. Но вы подъехали сюда на не самой дешевой «Тойоте», шубка на вас – тоже не кролик под котик… Да я могу у них самих спросить, если до суда дойдет.

Директриса тяжело дышала, ее немалая грудь бурно вздымалась под расстегнутой шубой.

– Они дали только на расходы, на оформление…

– И вы уже успели эти деньги потратить, – утвердительно кивнул Понизовский. – А сколько дали-то?

– Десять тысяч долларов.

– Многовато. Я им эти деньги верну, но лучше сразу сбросьте половину, а то неудобно выйдет, если они скажут, что давали только пять.

– Они дали десять. Вы не представляете, какие у нас расходы…

– Представляю. Один бензин, – насмешливо подсказал Понизовский. – Взятка судье… Или на это отдельные деньги полагаются?

– Не ваше дело, – буркнула директриса.

– Как раз мое, я же адвокат. Кстати, в каком состоянии дело? Вряд ли оно уже в суде…

– Идет проверка документов, – нехотя сообщила Зинаида Степановна. – Все надо проверить, заверить, чтоб все было чисто.

– Да, мне знаком этот вид спорта. – Понизовский опять повернулся к Лине и дежурной воспитательнице. – Клиента доводят до кондиции, дожимают, чтоб щедрее был. Тянут с проверкой, волокита в суде, потом в органах опеки какая-нибудь крыса сидит и не подписывает. У американцев уже виза истекает, им домой хочется, а дело ни туда ни сюда. Пока не сообразят, что надо еще подмазать. Словом, клиентов я беру на себя. Вот моя визитная карточка, если что – звоните. А мне дайте их координаты, я с ними свяжусь. И ребенка, пожалуйста, отдайте по-хорошему.

– Только по суду.

– То есть вы хотите по-плохому. Ладно, сколько?

У директрисы забегали глаза.

– Так дела не делаются…

– А кого стесняться, тут все свои. Но советую отдать бесплатно, а то огребете целую кучу неприятностей. Хватит с вас того, что вы уже взяли у американцев. А может, вы мамаше обещали долю? Но вы не беспокойтесь, ведь дельце не выгорело. Стало быть, вы ей ничего не должны.

– Идемте в канцелярию, – с уже безнадежной злобой проговорила директриса. – Надо же бумаги оформить.

– Дайте мне взглянуть на брата, – попросила Лина, – хоть на руки его взять! Он же напуган до смерти! Не бойтесь, я не сбегу.

– Мы пока оформим бумаги, а Лина принесет мальчика, – примирительно предложил Понизовский. – Не беспокойтесь, у меня доверенность.

– Ее подпись тоже нужна, – пролаяла директриса. – Она же – ответственное лицо!

– Я распишусь, где надо, – заверила ее Лина, – но я хочу видеть брата.

– Проведи, – бросила директриса дежурной воспитательнице.

Та повела Лину наверх, и Лина издалека услышала рев многих надрывающихся глоток. Она уже почти бежала, дежурная воспитательница еле поспевала за ней.

В палате для грудничков царил ад. Замученная нянечка бегала от одной кроватки к другой, механически всовывая соски то в один, то в другой орущий рот. Если это и помогало, то ненадолго.

– Ты куда пропала, Семенна, я тут совсем с ног сбилась! – попрекнула она воспитательницу. – А это кто еще?

– За Полонским пришли, – представила Лину воспитательница. – Вот ваш мальчик.

– Его ж американцам отдают, – начала было нянечка.

– Молчи, не твоего ума дело.

Лина уже ничего не слушала, схватила белый кулечек и заглянула внутрь. Он ее узнал. Сразу перестал плакать. Вроде бы даже улыбнулся.

– Митенька, – сказала Лина. – Ты мой родной. Ты мой золотой. Испугался, да? Куда Лина подевалась? Вот она – Лина! Сейчас домой поедем.

– Пеленки казенные, – предупредила воспитательница.

– А где то, в чем его привезли? – обернулась к ней Лина.

– Ну, у нас, знаете… В чем привозят, сразу идет на прожарку и…

– Ясно. – Лина уже вышла из орущей палаты в коридор и дверь прикрыла, все-таки стало потише. – Но я не могу везти его домой голышом, зима на дворе. Я вам верну эти пеленки. Хотите, расписку напишу? А еще лучше – куплю.

Увидев, как загорелись глаза воспитательницы, она поняла, что последнее предложение – самое удачное. Неловко удерживая одной рукой малыша, Лина попыталась другой расстегнуть сумку.

– Давайте я пока подержу, – предложила воспитательница.

– Нет уж, спасибо, теперь я его из рук не выпущу.

Лина одной рукой вытащила бумажник, раскрыла…

– В евро возьмете? У меня рублей нет, я только что из-за границы. – Лина взяла с собой несколько тысяч рублей на всякий случай, но она кое-что истратила на такси из аэропорта, остальное отдала Галюсе на кафе. Все так же действуя одной рукой, она извлекла из бумажника две купюры – пятьдесят и сто евро. – Вот, это примерно шесть тысяч рублей. Думаю, на пеленки хватит.

И она стала спускаться по лестнице. Ею уже владели совсем другие мысли. Она успела заметить, что дома не осталось ни кроватки, ни коляски, ни детского белья, ни единой игрушки. У нее столько всего было! Устройство для подогрева бутылочек, целая коллекция сосок, одежки на вырост, одеяльца, «правильный» полужесткий матрасик… Ладно, все это ерунда, все можно заново купить.

«Квартплату не отдам», – мстительно думала Лина. Но… Допустим, эту ночь Митя поспит с ней, а кормить? Кормить-то надо уже сегодня! Придется попросить Понизовского отвезти их в магазин и подождать, пока они хоть что-нибудь по минимуму купят. Хоть питание и в чем его разогреть. Памперсы. Распашонку. Одеяло. Что еще? У нее мысли путались. Да, хоть какие-нибудь игрушки. Надо его отвлечь, он напуган. Наверно, придется показать врачу. Может быть, даже детскому психологу. Ладно, это не так срочно. Главное, цел.

В канцелярии Лина не глядя, ни на секунду не выпуская из рук драгоценный сверток, подмахнула подсунутую ей бумагу и демонстративно повернулась к Понизовскому:

– Мы можем идти?

– А пеленки? – спохватилась директриса. – Пеленки казенные?

– Я уже расплатилась с вашей коллегой, с нее вычтите. Кстати, моя дорогая мамуля, наверно, отдала вам все Митины вещи? Я дома ни кровати, ни коляски – ничего не нашла. Так что мы в расчете.

И она вышла, не дожидаясь ответа.

Галюся, конечно, не пошла ни в какое кафе, мерзла на улице у входа. Увидев мальчика на руках у Лины, обхватила их обоих и разревелась. Митя тут же подхватил.

– Тихо, тихо, не пугай его. Павел Михайлович, – обратилась Лина к Понизовскому, – мне придется вас еще немного задержать. Нам нужно детское питание, памперсы и хоть какое-нибудь белье. Остальное я завтра по Интернету закажу, но…

– Никаких «но». Лично я, например, терпеть не могу покупать по Интернету, – признался Понизовский. – Вечно берешь кота в мешке. Вот недавно купил пылесос, а он оказался огромный, как слон. Негде приткнуть. Поехали.

Они загрузились в его большой тяжелый джип, Понизовский нашел адрес ближайшего детского магазина…

– Мне надо деньги поменять, – нервничала Лина. – Кстати, сколько я вам должна, Павел Михайлович?

– Нисколько, – ответил Понизовский, – у меня договор с вашим отцом, Линочка, он все оплачивает.

– Ладно, спасибо вам за все. Вот здесь давайте остановимся, у аптеки. Тут и питание, и бутылочки купить можно.

– Зачем? Давайте заедем в «Пренатал» и купим все разом.

– Боюсь, на все разом у меня денег не хватит.

– Хватит. Я заплачу, мы с Владимиром Константиновичем потом сочтемся.

Понизовский был прекрасным адвокатом, одним из лучших в Москве. Лина знала, что он защищал интересы отца, когда тот осуществил свой план, который излагал еще Виктории, и оцифровал классику советского кино. Возник спор об авторских правах: Министерство культуры и российские кинодеятели настаивали, что все это принадлежит России, проще говоря, хотели пользоваться возрожденными шедеврами бесплатно.

Был долгий процесс, но Понизовский его выиграл, доказал, что за проделанную работу надо платить. Суд, правда, проходил в Стокгольме, выиграть дело в российских судах было немыслимо, но пункт о стокгольмском арбитраже, слава богу, фигурировал в договоре между американской фирмой и Госфильмофондом. Владимира Полонского еще долго поносили в газетах за отсутствие патриотизма, стяжательство и рвачество, но все в конце концов забылось. А какой Понизовский адвокат, Лина только что убедилась в Доме ребенка.

Они купили все, что нужно, нагрузили джип как верблюда, Лине показалось, что он заметно просел. Только кроватку и коляску им обещали доставить в понедельник.

Лина нервничала: Митя проголодался и заплакал. Понизовский предложил погреть одну из бутылочек с готовым питанием на радиаторе машины. Сказано – сделано. Галюся скинула шубейку, закатала рукав до локтя и – как когда-то Виктория с Октябриной – попробовала: не горячо ли? Мальчик получил свою бутылочку и затих.

– Как вы думаете, надо показать его детскому психиатру? – спросила Лина.

– Вот в этом я не копенгаген, – пошутил Понизовский. – Посоветуйтесь с вашим лечащим врачом. А мой вам совет – скажите матери, чтобы подала на отцовство. Я вам по мейлу скину всю документацию. Если она будет получать алименты на сына, не возникнет соблазн избавиться от него.

– Это мысль! Спасибо вам огромное.

Он помог им выгрузить и занести в квартиру детское приданое.

Нелли появилась в квартире в понедельник поздним утром.

– Что, думала, избавилась? – злорадно встретила ее Лина. – Как тебя только земля носит, не понимаю. Неужели у тебя вообще никаких чувств нет? Ты же его родила!

– Ты просто не понимаешь, что такое спонтанность, – снисходительно уронила Нелли. – Меня пригласили в Питер. Надо же было его где-то передержать.

– Передержать? И поэтому ты сначала отправила Галюсю в Электроугли, а потом отдала ребенка на усыновление?

– Они сами предложили. Я подумала, что в Америке ему будет лучше, чем здесь.

Лина видела, что ее ничем не прошибешь, и решила не спорить.

– Больше тебе не удастся провернуть такой фортель. Только попробуй, и я выложу в сеть фотки, как ты выходишь из интернет-кафе, теряешь очки и шляпку. Мне Рымарев оставил экземплярчик. Рашид тебя и из Баку достанет.

– Какая же ты дрянь! – с ненавистью бросила Нелли.

– Кто бы говорил! Да, кстати, Понизовский считает, что тебе надо подать на отцовство. Пусть твой кобель хоть алименты платит. Он богат, с него взять можно немало.

Лина говорила и видела, как загораются алчностью глаза Нелли, как она мысленно уже начинает подсчитывать барыши.

– А не поздно? – с сомнением спросила Нелли.

«Что за подлая натура, – подумала Лина. – Вот только что ругалась, последними словами обзывала, а как о деньгах, сразу все забывает».

– Да ты что, – сказала она вслух, – на Западе вон аж покойников из земли выкапывают, чтобы установить отцовство. Понизовский берется за это дело, так что если ты твердо уверена…

– Это ты о чем? – подозрительно уставилась на дочь Нелли.

– Ну ты же, Нелечка, у нас гулящая… Точно знаешь, от кого залетела?

Нелли замахнулась на дочь, но Лина давно уже научилась уворачиваться от ударов. Она и сейчас ловко отскочила в сторону, а Нелли налетела на кресло и ушибла колено.

– Может неудобно получиться: вдруг окажется, что ребенок не его? – продолжала Лина, не обращая внимания на ахи-охи и площадную брань. – Подумай хорошенько. Нет, если ты уверена, тогда никаких вопросов.

Нелли подала на отцовство. Маститого кинорежиссера пришлось долго отлавливать, он не являлся в суд по повестке, пришел, только когда пригрозили насильственным приводом. Сдал кровь на анализ. У маленького Мити тоже взяли образец ДНК, но Лина не позволила его колоть, обошлись прядью волос.

Потом развернулась целая детективная история: режиссер пытался дать взятку, чтобы образец подменили. Ему надоело платить алименты многочисленным детям, рассеянным по всему миру. Многих из них он никогда в глаза не видел. Но на предложение пользоваться презервативами или сделать вазэктомию неизменно отвечал отказом. Ему хотелось полноты сексуальных ощущений, которых презерватив, по его мнению, не давал, а операции он попросту боялся. Приходилось платить.

Подменить образец Понизовский ему не дал. Сравнительный анализ ДНК подтвердил отцовство, и маэстро пришлось платить. Деньги оказались не так велики, как хотелось бы Нелли, но…

– Все больше, чем ноль, – издевательски утешила ее Лина.

Все эти деньги уходили, как всегда, на нужды Нелли. Малыш рос под опекой Лины и Галюси. Лина неплохо зарабатывала, на жизнь хватало. Правда, с тех самых пор, как Лина стала работать, Нелли старалась под любым предлогом увильнуть от оплаты квартиры и расходов на еду, но Лина нашла на нее управу. Ей было чем пригрозить матери.

Сама она после того печального случая с нефтеперерабатывающей компанией категорически отказалась от любых командировок и даже на переговоры соглашалась лишь изредка и неохотно. Больше всего ей нравилось работать дома. Сама себе хозяйка, можно время распределить и малыш всегда перед глазами.

Приключение в Доме ребенка он вроде бы благополучно забыл, ему исполнилось восемь месяцев, он уже активно подтягивался на ручках и вставал в кроватке, уже говорил «агу-агу». Только Нелли боялся: инстинктивно хватался за Лину или Галюсю, прятал мордаху и начинал хныкать. К счастью, встречаться с родной матерью выпадало нечасто.

Нелли после долгих колебаний, сомнений, уговоров согласилась сняться в рекламе. Потом втайне досадовала, что так долго валяла дурака. Рекламных денег хватило, чтобы «вернуть себе форму», как она выражалась. Правда, в рекламе все равно изображение было не подлинное, а вычищенное и подправленное на компьютере. Но кому какое дело? Главное, чтобы зритель поверил в чудодейственную биодобавку, волшебным образом преображающую не только фигуру, но и кожу, волосы, зубы и ногти.

Глава 11

В квартире на Котельнической воцарился пусть и относительный, но мир. Мать и дочь игнорировали друг друга и почти не сталкивались. Исподтишка Нелли наблюдала за дочерью. Лина вечно ходила в джинсах, свитерах, футболках, рубашках-ковбойках, обожала высокие башмаки армейского образца со шнуровкой или удобные кроссовки, стриглась очень коротко, предпочитая любым другим прическам армейский «ежик». Втайне Нелли признавала, что ей идет. Сама Лина сокрушалась лишь об одном: стричься приходилось чуть ли не раз в две недели. Стоило волосам немного отрасти, как форма нарушалась.

У нее не было никаких драгоценностей, и уши она не проколола. Вместо косметики – стиль «вода с мылом». И это – втайне и нехотя признавала Нелли – ей шло. Бывают же такие лица! Девке двадцать три, а выглядит… ну не на пятнадцать, для этого у нее слишком много мозгов на морде отпечатано, но… выглядит юной. В отца пошла. Вот он такой же был в ее возрасте. Удивительно, что мужики на нее не западают, хотя… может, и западают, да она всех отшивает. Дура.

И вот, когда Мите было восемь месяцев, пока он ставил рекорды по подтягиванию на ручках и произнесению «агу-агу», случилось неизбежное: один мужик запал на Лину, и она его не отшила. То ли мужик такой попался, то ли просто пора пришла.

Она была в агентстве, получила гонорар и очередной перевод. Мелочь, пустяк – диплом и медицинская справка отъезжающего в Штаты молодого специалиста. Лина щелкала такие как орешки. На апостиль у нее специальная «рыба» заготовлена – трафарет, в котором проставлялись только имена и даты.

Лина приняла у заведующей эти документы, пересекла полутемный коридор и взялась за ручку входной двери, но дверь открылась без ее помощи. На пороге стоял мужчина. Он смерил Лину неторопливым взглядом с головы до ног и с ног до головы. Их глаза встретились. У Лины колени подкосились от этого взгляда. Никогда она раньше в эту чепуху не верила, думала, что так бывает только в переводимых ею книжках из романтических времен, а вот оказалось, что и в жизни бывает…

Он был хорош. Пожалуй, чересчур хорош, но в эту минуту спасительный юмор изменил Лине. Он был похож на Алена Делона: роковой красавец с черными волосами и синими глазами. И почему она не вспомнила, что ей никогда не нравился Ален Делон?

– Мы знакомы? – спросил мужчина, не трогаясь с места.

– Вряд ли. Я бы вас запомнила, – ответила Лина, даже не сознавая, что говорит ему комплимент.

Он улыбнулся и стал еще краше.

– Надо этот пробел восполнить.

– Простите, я уже ухожу, а вы… у вас тут дела?

– Просто просили забросить одну бумажку, благо мимо проезжал. – Он вышел вместе с Линой во двор, усадил ее на скамейку. – Подождите меня, я мигом. Я на машине, подвезу куда скажете. Меня зовут Влад.

Его звали Владимиром, как Лининого отца, более того, Владимиром Владимировичем, но он считал это имя-отчество слишком банальным, слишком замазанным ненужными ассоциациями с Маяковским, Познером, Путиным, вот и сократил до первого слога. Правда, опасался ненужной ассоциации с Владом Листьевым. Как будто кто-то мог бы хоть на миг принять его за Влада Листьева! Впрочем, сам он считал, что наделен неотразимым обаянием, и ему нередко удавалось убеждать в этом других.

Вот эта девочка, например. Не красавица, но что-то в ней есть… Такая пикантная, оригинальная, умненькая… Свеженькая. Хорошо бы ее взнуздать. Для географии. А может… Чем черт не шутит, может, она старику понравится? Надо будет разузнать о ней побольше. Каринку расспросить… но не сейчас, не надо заставлять ее ждать. Еще удерет.

Лина не удрала. Она послушно сидела на лавочке во дворе на Николоямской улице, где обосновалось переводческое агентство «Вавилон».

– Что за пчелка? – спросил Влад у хозяйки агентства, своей сокурсницы и старой любовницы Карины Агаджановой, кивнув в окно.

– Эта? – удивилась Карина. – На кой она тебе?

– Я задал вопрос, – уже угрожающе произнес Влад.

– Переводчица, – пожала плечами Карина. – Дочка актрисы Полонской. Круглая дура, если хочешь знать мое мнение. Но пашет, как трактор.

– А по-моему, это ты у нас, Кариночка, круглая дура. На, переведи к понедельнику. – Он вынул из «дипломата» и бросил Карине на стол договор. – Но ей не давай. Я ее по другим каналам прощупаю.

Карина ухмыльнулась, хорошо представляя себе, что это за «другие каналы», но спросила обидчиво:

– Что, самому слабо́ перевести? Ты с ней один вуз кончал.

– А не царское это дело – ерундой заниматься. Тебе за это деньги платят. Пока. Да, и не вздумай натрепать ей обо мне.

Карина проводила его тоскливым и злобным взглядом.

Она тоже окончила тот же самый вуз, что и Лина и Влад, и на первом курсе имела глупость от него залететь. Сделала аборт, конечно. Влад сказал ей, что на армянке никогда не женится. Но аборт сделали неудачно, занесли какую-то инфекцию, долго пришлось лечиться, а потом Карине поставили диагноз: бесплодие.

Медицинское заключение Влад то ли выкрал, то ли выкупил и начал шантажировать Карину. Ее отец очень хотел внуков, солидного династического брака, а был он большим начальником. Влад, еще несколько лет после окончания института числившийся ее женихом, получал и выгодные посты, и ссуды в банках под небольшой процент.

И вот – ей тридцать восемь, дважды побывала замужем, сейчас в разводе, ни о каких детях и речи нет, но Карина продолжала бояться Влада. Еще неизвестно, что скажет отец, если узнает, что ее бесплодие – результат неудачного аборта, хотя он вроде бы уже смирился, что внуков у него не будет.

А теперь Влад нацелился на эту молоденькую дурочку. На кой она ему сдалась? «Для географии», – как он выражается. Предупредить ее? Нет, пусть сама разбирается. Карина ненавидела не только Влада, но и себя, и весь белый свет. Но все-таки Влада – больше всех. Когда же он себе роги обломает?

Влад же тем временем совершенно забыл про Карину, скорым шагом пересек коридор в обратном направлении и вышел во двор.

– Итак, на чем мы остановились?

– Вас зовут Влад. А меня – Лина.

– Очень приятно, но зачем такой официоз? Не перейти ли нам на «ты»? И не сходить ли в кафе для закрепления знакомства?

– У меня работа и… – начала Лина и осеклась.

Ей почему-то было стыдно рассказывать этому человеку про брата и все свои домашние неурядицы.

– Ничего, я тебя потом подвезу. Давай пройдемся. Денек сегодня что надо.

День и вправду выдался погожий. Прохладный, но ясный и солнечный майский день. Влад подхватил Лину под руку и потянул за собой. Они вышли через арку из двора на улицу.

– Зайдем? – кивнул он на дверь знаменитого пивного бара.

– Я не люблю пиво, – призналась Лина.

– Да ты что? Пиво – это основа бытия! – Но Влад решил не настаивать. – Не хочешь пива – можно кофе выпить. Или чаю.

Ему хотелось щегольнуть: он был знаком с владельцами ресторана и имел доступ в ВИП-зал.

Лина покорно вошла в распахнутую перед ней дверь. Влад, на ходу кивая барменам и официантам, провел ее в ВИП-зал, откуда открывался красивый вид. Вид из окна понравился Лине куда больше, чем мертвые березовые стволы и искусственные зеленые косицы, украшавшие интерьер, но она промолчала. А Влад решил не заказывать пиво. Он же предложил ее подвезти? Вот и не надо пить за рулем. И пивная отдушка ему тоже не нужна для того, что он задумал.

Лина отказалась и от пельменей, взяла только чаю с пирожным. Влад заказал себе кофе.

– Значит, ты переводчик, – аккуратно, как бы и не расспрашивая, заговорил он. – Я тоже когда-то с этого начинал… Но это было давно, тебя тогда и в проекте не было.

Лина улыбнулась и впервые назвала его на «ты»:

– Ты хорошо сохранился для своих лет…

Знала бы она, сколько усилий он для этого прилагал! Пожалуй, не меньше, чем ее мать, хотя до липосакции и подтяжек дело пока не дошло. Но ему и лет было меньше.

– Я в начале 90-х шарашил и договоры, и технику, и литпереводы… Тогда сразу резко стали переводить все подряд. Халтурили страшно. По первому значению, не заморачиваясь. И проходило. С руками рвали, лишь бы скорей издать.

– Типа «Я рассчитываю на вашу дискретность»? – засмеялась Лина. – Сейчас халтурят точно так же. Я тоже литературные переводы делаю. У меня недавно был случай… Наше издательство хотело выпустить одну книгу из тех, что читают всегда. Извини, назвать не могу, меня обязали не разглашать. Но это вроде Шерлока Холмса: раз в пару лет подрастает новое поколение и хочет прочесть. А права на перевод – классический перевод – перекупило другое издательство, конкуренты.

– Ну? И что дальше? – заинтересовался Влад, предвкушая историю о мошенничестве.

– Решили сделать свой перевод, новый, и тогда к правам вопросов нет. Но дали по протекции какой-то пэтэушнице, а она такого наслесарила… В общем меня попросили отредактировать. И я там переводческих перлов нахватала… Отнесла в нашу «мглу» любимой профессорше. Она коллекцию собирает – «ложных друзей переводчика».

Влад знал эту профессоршу, она еще в его времена преподавала. Хотел соврать, что тоже дарил ей «ложных друзей переводчика», но вовремя спохватился: а ну как эта примерная ученица упомянет о нем профессорше, а та скажет, что ничего он ей не дарил и вообще еле окончил курс?

– И что там было? – спросил он, просто чтобы продвинуть разговор.

– Ну, например, «наконец-то вышли из леса!».

Влад захохотал.

– Мне дед когда-то рассказывал… Он болельщик заядлый, так вот, он рассказывал, как Вадим Синявский однажды комментировал матч, а был такой футболист знаменитый, Слава Метревели, форвард, так вот, он пошел в атаку, а Синявский как закричит: «Слава! Наконец-то ты вышел из леса!»

Лину слегка царапнуло, что Влад привел в пример историю, не имеющую отношения к английской идиоме «выйти из леса», то есть «избавиться от опасности», но история была забавная, и она от души посмеялась. Хотела сказать: «А у меня в семье никто не болеет», но решила, что не стоит рассказывать ему про семью, пока он сам не спросит. Если спросит.

– Что еще там было? – азартно спросил Влад, отсмеявшись.

– Там много чего было, но самое смешное – немец-пастух.

– То есть? – не понял Влад.

– Ну переведи обратно на английский! Немец – German, пастух – shepherd. Овчарка немецкая!

Влад рассмеялся, но решил прекратить дальнейшие расспросы. Не надо ей знать, что он не слишком блестяще владеет английским. Она должна смотреть на него с открытым от восхищения ртом. Он только так понимал отношения с женщинами.

– Так сразу и не въедешь. И что было дальше? С этой пэтэушницей?

– Они сказали, чтоб ноги ее больше не было в издательстве, но она успела получить деньги, понимаешь? Гештальт завершен: сдала перевод – получила гонорар. По высшей категории, как за классику. И фамилия ее на обложке красуется. А фактически перевод сделала я, но мне заплатили как за редактирование. Раза в четыре меньше, чем ей.

«Значит, ты из лузеров, – подумал Влад. – Что ж, это ничего, это даже неплохо».

– Я так и думал, что без мошенства не обошлось, – заметил он вслух.

Лина допила свой чай, доела пирожное.

– Мне пора, – сказала она.

– Я подвезу. – Влад сделал знак официанту, чтобы принесли счет. – Ты где живешь?

– На Котельнической.

Его брови взметнулись вверх.

– В высотке?

– Да, – помрачнела Лина.

«Значит, не одна, – соображал Влад, в очередной раз пропуская ее в дверях, – значит, домашняя девочка, все еще с мамой». Дочка актрисы Полонской, вспомнились ему слова Карины. Что он знает об актрисе Полонской? Не так уж мало. Скандальная бабенка. А дочка ничуть на нее не похожа.

– А у меня своя квартира, – он распахнул перед Линой дверцу «Лексуса». – Хочешь, заедем ко мне?

– Нет, мне домой пора, – застеснялась Лина.

– Ладно, в другой раз.

Он верно оценил расклад сил: штурмом такую девочку не возьмешь. Надо вести правильную осаду. Для начала пригласить в театр. Культур-мультур… Влад погонял по Интернету и нашел идеальное решение. В Большом театре поставили «Летучую мышь». С одной стороны, Большой театр – это солидно, солидней некуда, зато с другой стороны, «Летучая мышь» – это оперетта, хоть не заснешь от скуки. Он прочел в Интернете несколько рецензий, чтобы не выглядеть неучем. Спектакль-то, оказывается, непростой. Гламурный, осовремененный, но с оттенком разоблачения пошлой мещанской среды. Блеск. Как раз то, что ему нужно.

Он взял билеты и пригласил Лину. Заехал за ней в высотку на Котельнической. Познакомился с ее стремной мамашей. На экране Нелли Полонская по-прежнему выглядела красавицей, зато вблизи напоминала ощипанную курицу. Лина волчком сереньким следила, как мать кокетничает с Владом, приглашает его на свой антрепризный спектакль.

Следила, но не заметила, не поняла, не почувствовала, как два хищника среагировали друг на друга. Мгновенное узнавание. Как будто зубами щелкнули и разошлись. Как будто сказали: своих не сдаем.

Лина не придала никакого значения материнскому кокетству. Нелли всегда ведет себя с незнакомыми мужчинами, особенно с молодыми и интересными, так, словно они давно знакомы и у них есть некий особый секрет. Влад отвечал на ее авансы снисходительной усмешкой. «Раскусил», – подумала Лина.

Сама она в этот день постаралась выглядеть как можно лучше. Накрасилась чуть-чуть, надела свой универсальный парадный костюм. Этот костюм серовато-зеленого переливчатого шелка (она называла этот цвет «русалочьим», он очень шел к ее глазам) Лина купила в модном магазине при одном ателье на Покровке.

Он был выставлен в витрине, поэтому достался ей задешево, а то бы не купила. Костюм с ложным жакетом: полы застегиваются одной жемчужной пуговичкой у горла, а дальше разлетаются в стороны, обнажая жемчужно-серую блузку. На самом деле никакой блузки нет, все вместе надевается через голову. Юбка прямая, без затей. Ее стиль.

Она попрощалась с Митей, велела ему быть умным, вести себя хорошо, слушаться Галюсю. Не заметила, каким взглядом окинул мальчика Влад.

Для Влада наличие малолетнего ребенка стало неприятным осложнением. Он уже пожалел, что связался с этим делом и потратился на билеты в Большой. Дело не в деньгах, а в напрасно потерянном времени. Женщина с ребенком ему не нужна. Но он решил не торопиться с выводами и все выяснить. Лина не похожа на мать-одиночку.

– Твоя мама всегда кокетничает с твоими кавалерами? – спросил он шутливо, решив подобраться к волнующему его вопросу обиняком.

– Не знаю, – ответила Лина. – У меня не так много кавалеров.

Зря она это сказала, сама тут же поняла, но было уже поздно.

– Может, ты просто не приводила их домой? – любезно подсказал отмазку Влад.

Лина улыбнулась ему. Пусть думает, что у нее тучи кавалеров, но она до сих пор не знакомила их с матерью.

– А этот мальчик… – осторожно начал Влад.

– Это мой брат.

У него сразу улучшилось настроение, словно гора с плеч свалилась. Легкое беспокойство, правда, осталось: уж больно она нянчится со своим братом. Ничего, если у них все склеится, если старик ее одобрит, он ей популярно объяснит, что она должна нянчить только его детей. А пока можно расслабиться.

Расслабляться не пришлось. Малышка такая умная, с ней надо держать ухо востро. Они посмотрели «Летучую мышь» в Большом театре, и Лина сказала именно то, что Влад вычитал в рецензиях. Только сказала своими словами, в данную минуту пришедшими ей в голову:

– По-моему, публика не просекла иронию и все приняла за чистую монету.

Влад порадовался, что она его опередила, а то ляпнул бы что-нибудь из Интернета. Вдруг она тоже читала?

– Ты хочешь сказать, что автор издевается над публикой? – заметил он осторожно.

Сам он тоже принял все за чистую монету и никакой иронии не уловил.

– Конечно! Он все про эту публику знает, все ее реакции просчитал заранее. Знает, что эта публика носит, что ест, чем восхищается…

Влад с важностью кивал, а сам думал, нужна ли ему эта девочка. Понравится ли она старику? Вряд ли, старик жуткий ретроград. Зубр, мамонт, динозавр! А с другой стороны… Она порядочная, у нее на лбу написано. Старику такие нравятся. И вообще, он уже закрутил роман, надо довести дело до конца.

– Давай заедем ко мне? – предложил он, подсаживая ее в машину.

– Нет, уже поздно, отвези меня домой, – отказалась Лина.

На самом деле ей было просто страшно.

– Думаешь, мама заволнуется? – насмешливо спросил Влад.

– Ты же ее видел. Она не каждый день вспоминает, что я на свете есть. Все хочет выглядеть моложе, а тут – живое обличение.

– Вот и пощадим ее нервишки. Я хочу показать тебе свою квартиру.

Не слушая больше никаких возражений, Влад повез ее к себе. А Лина замолчала. Не хотелось выглядеть наседкой, хотя она беспокоилась за Митю.

После того страшного случая с фирмой «Шлюмбургер» и Домом малютки она больше не ездила в командировки и старалась не оставлять брата наедине с Нелли. Купила Галюсе сотовый телефон, ввела в память свой номер, велела звонить, если что. Но она прекрасно понимала, что Галюся от Нельки не спасет. Одна надежда: Нелька теперь получает алименты и не захочет их терять.

Влад привез ее в свой дом. Оказалось, что это та самая цековская «кирпичница» в одном из арбатских переулков, где когда-то Владимир Полонский выслеживал своего беглого отца. Лина сохранила карточку, на обороте которой папа записал ей фамилию и адрес, и теперь встревожилась.

– Здесь живет один отцовский знакомый. Бабич, знаешь такого?

– Знаю, – слегка удивился Влад. – Он дипломат. Сейчас в отъезде. А что, хочешь навестить старого знакомого? Но он же уже старик!

– Я его даже не знаю, – смутилась Лина. – Просто папа говорил, что он здесь живет. Забудь. Я просто так сказала.

Мысленно она выругала себя. Нашла, о чем вспомнить! Что ей за дело до мерзавца, обрюхатившего и бросившего ее бабушку? Ей надо думать совсем о другом… Неужели и для нее наконец настал возраст Суламифи? Неужели это сейчас случится?

У нее не было никакого опыта кроме Валдиса Соколовскиса, но тогда, слава богу, до дела не дошло. Зато она до сих пор носила на лопатке тонкий шрамик в память о том столкновении на берегу. И теперь впервые пожалела, что не позаботилась его свести. Вдруг Владу не понравится? Вдруг покажется безобразным?

«Ты просто трусишь», – одернула себя Лина, пока они поднимались в лифте.

Ей не должна была понравиться эта квартира, здесь было слишком много пижонства и слишком мало книг, да и те – одни детективы, но Лина ничего не видела. Уже на пороге Влад обнял ее и начал целовать. Она растерялась: не ожидала такого напора. Мягко отстранилась, прошептала:

– Давай не будем спешить… Покажи мне свою квартиру…

Влад решил, что ей нужно в туалет. Провел по квартире, показал, где что находится. Лине и впрямь нужно было в туалет, но больше от страха, чем от реальной нужды. Она воспользовалась уборной, вымыла руки в ванной и вышла в кухню.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – предложил Влад. – Шампанского? Шерри?

Лина хотела отказаться, но передумала. Для храбрости неплохо было бы выпить.

– Я никогда не пробовала шерри…

– Прекрасно. – Он налил ей рюмку сладкого шерри, который держал специально для девушек, а себе – настоящего коньяку.

Как часто бывает с людьми непьющими, от одной рюмки шерри Лина мгновенно опьянела. Ее словно подхватила теплая, ласковая волна. Она дала себя обнять и отвести в спальню.

В спальне стояла невероятных размеров кровать – настоящий сексодром. Постельное белье было шелковое. Но Лина ни о чем не думала кроме своего страха и того, что сейчас случится.

Влад был очень опытен: хорошо понимал, как устроена одежда, ловко нащупывал застежки, не возился, ничего не рвал и не комкал. Лина и оглянуться не успела, как осталась без всего. Он тоже быстро разделся без возни и суеты, незаметно для нее надел презерватив.

После неприятного случая с Кариной Агаджановой на первом курсе Влад твердо решил для себя, что больше ни одна сучка не принесет от него щенят. Заводить детей он собирался только в законном браке и всегда был во всеоружии с целой пачкой презервативов.

Вот и сейчас он атаковал Лину, натянув на солдата мундир. Она не противилась, лишь в самый последний момент слабо вскрикнула, а Влад, ощутив преграду, замер от неожиданности.

– Целка? – сорвалось у него с языка.

Обманчиво теплая и ласковая волна швырнула Лину об отвесный скалистый берег. Она оцепенела на миг, потом отодвинулась от него, свернулась калачиком.

Влад тут же понял, что оплошал, обнял ее, начал гладить и утешать.

– Прости, дорогая, прости, я… я не ожидал. Я просто не думал…

Он просто не думал, что в ее возрасте еще бывают девственницы. Ему такие не попадались. Но уж теперь, раз такое дело, он твердо решил не отступать, окончить начатое.

Его ласки, поцелуи, извинения, уговоры возымели действие, она снова расслабилась, стала послушной… Он овладел ею решительно и грубо – уж рубить, так одним ударом! – но потом еще долго утешал, гладил, целовал, уговаривал…

– Все хорошо… Ну все же хорошо?..

И Лина дала себя уговорить. Она сама не знала, хорошо ей или нет (пожалуй, нет), тень Валдиса Соколовскиса нависла над ней, но она заставила себя успокоиться, ответила на поцелуи Влада и сказала, что все хорошо.

Она оставила кровавый след на его шелковых простынях, но он решил, что дело того стоило. Старался быть нежным, внимательным, помог ей одеться…

Только теперь Лина заметила презерватив, и ее чуть не стошнило, до чего это было противно. Ее знобило и буквально шатало из стороны в сторону, но она превозмогла себя и улыбнулась ему.

Влад повез ее домой. По дороге оба молчали, он чувствовал, что сейчас лучше не втягивать ее в разговор, и, только подъехав к высотке на Котельнической, высадив Лину из машины, обнял ее и сказал полувопросительно:

– Я позвоню?

– Да, конечно, – дрожащими губами проговорила Лина.

Ей хотелось как можно скорее оказаться дома и залезть в ванну.

Влад решил подержать ее в неизвестности, позвонил только через три дня. Лина за это время успела оправиться от полученной травмы и успокоиться. Он пригласил ее в ресторан, и она согласилась.

Театры, рестораны – для Влада все это было необходимой, но тягостной прелюдией к постели. В ресторанах он любил бывать в большой компании, чтобы было весело, чтобы «зажигали» и чтобы по возможности не ему приходилось платить. Это была не жадность, не скупость, а какое-то иное, странное чувство, которому он сам не мог подобрать названия.

На его имя переводили огромные суммы те фирмы, которые он «доил», но то была абстракция, как пачки ассигнаций в банке. Кто их видел, эти пачки ассигнаций? Банкиры, кассиры… Он тех денег в руках не держал, да и распоряжался ими не он, а другие люди. Кто конкретно? Его дед, которого Влад называл зубром, мамонтом и динозавром, и какие-то товарищи деда по прежней работе. А вот счет в ресторане – вещь вполне реальная, осязаемая. Но Влад твердо знал, что быть прижимистым – не клево, и платил не морщась. Ему до ужаса хотелось быть клевым.

Они с Линой снова оказались в постели, и на этот раз все прошло гораздо лучше. Прошло бы и вовсе замечательно, если бы Влад не был так твердо уверен в своей неотразимости, а главное, в том, что секс должен доставлять удовольствие в первую очередь ему. Лина только-только что-то почувствовала, как все было уже кончено.

– Я хочу еще, – прошептала она ему на ухо.

– Ишь ты какая ненасытная! – засмеялся Влад. – Будет тебе еще, дай мне передохнуть чуток.

Теоретически Лина была вполне подкована. В переводимых ею романах встречались развернутые эротические сцены, а в издательстве, когда дали первый роман на перевод, ее предупредили:

– Если встретится непереводимая игра слов или трудная реалия, можете это место обойти, сократить, выкинуть, пересказать приблизительно. Но эротические сцены вы обязаны переводить от слова до слова. Многие женщины только ради этого и покупают романы. Не лишайте их удовольствия.

Она переводила добросовестно, а теперь решила применить полученные знания на практике: принялась возбуждать Влада руками.

– Я же сказал, дай передохнуть! – недовольно оборвал ее Влад. – И вообще, ты не умеешь. Попробуй ртом.

Вот этого Лина не смогла, хотя и про такое случалось переводить. У нее мгновенно появился позыв к рвоте. Она страшно смутилась и отодвинулась.

– Прости.

– Ничего, ты у меня еще всему научишься! – ободрил ее Влад.

Ей не хотелось ничему учиться. Ей хотелось испытать то, что кончилось чуть ли не прежде, чем началось. У нее осталось чувство неловкости и отвращения к себе.

Отдохнув, он опять проник в нее, но, хотя на этот раз Лина отвечала ему яростно и энергично, торопя приближение судорог, финал опять наступил для Влада раньше, чем для нее. И уж теперь ему пришлось помочь ей руками, чтобы она смогла разрядиться.

Что он умел, так это внушить ей, будто случившееся, вернее, не случившееся – ее проблема. Это она не способна кончить вовремя. Лина поверила.

И все же она убедила себя, что счастлива. Они несколько недель встречались, опять сходили в театр на шикарно-гламурный спектакль, на этот раз «МонтеКристо» в Театре оперетты. Там пели на чудесные остроумные стихи Юлия Кима, и Лина осталась довольна. И в постели у нее стало получаться: она научилась не торопить, а задерживать наслаждение. Однажды они с Владом так увлеклись, что презерватив порвался. Опять испачкали шелковые простыни, но обоих это происшествие позабавило.

Правда, Лину немного смущало и озадачивало, что Влад, похоже, вечно свободен. В любое время суток. Когда он работает? Сказал, что у него отец депутат, а сам он предприниматель. Лина знала, что предприниматели вкалывают чуть ли не сутками, видела это не раз, а вот у Влада не было проблем с досугом. В отличие от него Лина очень много работала, нервничала, совестилась, что мало уделяет внимания Мите, а он уже скоро ходить начнет! Уже начинает! Нельзя бросать его на одну Галюсю, у нее же не десять рук. Как она за мальчиком приглядит, когда ей и убирать, и стирать, и готовить? Хорошо, что Нелька укатила на два месяца на гастроли, именуемые в просторечии чёсом, без нее можно убирать не так часто и готовить раз в три-четыре дня, да притом не по особому освенцимскому рецепту.

И Лидию Григорьевну она совсем забросила, а это уж вообще никуда не годится. Лина звонила ей каждый день, но заехать получилось всего пару раз. Первого июня, когда ей надо было забирать деньги, Влад подвез ее на Ордынку. Лина предложила ему подняться, подождать у соседки, у нее так интересно! И картина Моне есть, и драгоценный фарфор, и хрусталь – целая коллекция, как в музее! Но он отказался, сказал, что подождет в машине.

Вместо того, чтобы просидеть у Лидии Григорьевны целый вечер, как обычно, Лине пришлось подняться на минутку, снять показания со счетчика, забрать другие квитанции, извиниться и убежать.

– Ничего, Линочка, беги, веселись, – напутствовала ее Лидия Григорьевна. – Что тебе со старухой сидеть!

Лина чмокнула ее в щеку и помчалась вниз.

Она рассказала Владу, что здесь жила ее прабабушка, старая большевичка, и ее, Лину, к себе прописала, а теперь она эту квартиру сдает и соседке помогает. Умолчала только об особенностях своих жильцов. Это никого не касается.

– Нам давно уже обещают наружный лифт пустить, и все никак. А так дом хороший, двор зеленый, стены толстые, в общем…

Влад слушал, снисходительно кивая.

И вот настал торжественный день, когда Влад объявил, что хочет познакомить ее со своей семьей. Они живут за городом, будет семейный обед в воскресенье.

Лина разволновалась, побежала в знакомый и уже любимый магазинчик на Покровке, купила еще один выходной наряд. Уже не первый, она и на «Монте-Кристо» решила не ходить в том же, в чем была на «Летучей мыши», а тут такой ответственный момент… Стоял уже июль, и она купила платье темно-синего цвета, знойного, как испанская ночь, с абстрактным рыжевато-красным и белым рисунком. К платью полагался легкий белый жакет.

Она совершила ошибку. Купила платье, потому что ей понравилось платье, а надо было бы понравиться себе самой в этом платье. Платье ее убивало, она терялась в нем. Увы, Лина не умела примерять наряды и ничего не заметила. Впрочем, платье – это была не самая страшная ошибка.

Но Лина поняла это чуть позднее.

Влад заехал за ней и повез за город. В этот день он был настроен неожиданно торжественно и заметно волновался, чем никак не помог Лине.

– Понимаешь, – признался он ей по дороге, – мой дед – человек старорежимный. Зубр, мамонт, динозавр. Профсоюзный деятель, член ЦК партии…

Влад умолчал о том, что профсоюзный деятель по совместительству работал в КГБ.

– Слуга царю, отец солдатам, – пошутила Лина, чтобы сбросить напряжение.

– Он к этим вещам относится серьезно, – недовольно покосился на нее Влад. – Саранцевы – дворянский род, мы служили государству с незапамятных времен.

«Но ты-то не служишь», – хотела сказать Лина, но прикусила язык: уж больно он был мрачен.

– У меня прабабушка была старорежимная, – успокоила она Влада. – Старая большевичка. И тоже дворянского рода, правда, она им не кичилась.

Ой, кажется, зря она так сказала… Словно намекнула, что Влад кичится. К счастью, его мысли были заняты другим.

– Мой дед еще и ярый антизападник. В советское время статьи в «Правде» писал, почему наших фигуристов заставляют рок-н-ролл танцевать и по телевизору это показывают.

– Понятно.

И, как шпионка Мата Хари,

К нам аэробика вползла, —

процитировала Лина.

Влад кивнул с важным видом, хотя даже не знал, что это стихи Евтушенко.

– Моя прабабушка была точно такая же, – с улыбкой добавила Лина. – Из-за французской булочной со мной воевала, из-за бразильской курицы… Может, она и с дедом твоим была знакома, она же в «Правде» работала.

Ее прабабушка была совсем не такая, в чем ей вскоре предстояло убедиться.

Лина по наивности думала, что они едут на дачу. Но оказалось, что это не дача, а целый дом, помпезный и безвкусный дворец с колоннами, увенчанными фронтоном в стиле сталинского ампира.

– Я думала, это музей, – пошутила Лина, когда они подъехали.

– У деда старомодный вкус, – ответил Влад. – Я тоже не в восторге, но что поделаешь? Старость нужно уважать.

– Да, конечно.

Лина напомнила себе, что сама живет в сталинской высотке. Правда, не по своему выбору, но кто она такая, чтоб осуждать?

Но ей и внутри не понравилось. Это точно был музей. «Музей-усадьба первого секретаря обкома», – сострила она уже мысленно. А больше всего ей не понравились обитатели музея-усадьбы. Отец Влада был человеком шумным, говорливым и, как ей показалось, неумным. Он и дома держался как депутат на трибуне, жестикулировал и болтал беспрерывно, словно стремясь заглушить какую-то внутреннюю пустоту.

Мать Влада помимо «здравствуйте-садитесь-угощайтесь» не проронила ни слова. Оба они – и отец, и мать – были хороши собой, но это была красота манекенов. Главным человеком в доме оказался дед. Его все слушались беспрекословно, никто не сел за стол, пока он не сел, никто не начал есть, пока он не начал. Для полноты патриархальной картины не хватало только молитвы в благодарность о хлебе насущном, но молитвы не было.

Некоторое время площадку за столом держал депутат, но по мановению руки своего отца умолк, и в разговор вступил сам хозяин дома.

Он был уже очень стар. Не так, как прабабушка Виктория, но все-таки ему было, наверное, уже за восемьдесят. Тоже череп, обтянутый пергаментной кожей, но больше он ничем не напоминал Викторию и показался Лине неприятным, даже страшным. Глаза, полуприкрытые веками, как у рептилии. Проваленный шамкающий рот. Неужели он при таких деньгах не может обзавестись нормальным протезом?

Он стал расспрашивать Лину о семье. Да, он знает ее мать, она дочь генерала Кузякина, к сожалению, рано умершего. Да, ее отец был когда-то хорошим актером. А теперь? Живет в Америке? Жаль.

– Папа работает, – принялась защищать отца Лина. – Всю советскую классику оцифровал!

Дед Влада пропустил эти слова мимо ушей. Его интересовало, откуда Владимир Полонский родом.

– Он не знал своего отца, – ответила Лина. – А его мать – приемная дочь Виктории Ивановны Полонской, старой большевички.

– Приемная? – оживился страшный старик.

У него были седые кустистые брови, раскидистые, словно у филина или рыси, двигавшиеся как будто сами по себе. Веки приподнялись и тотчас снова опустились, но глаза успели блеснуть тусклым змеиным блеском.

– Да, она вырастила дочку своей сослуживицы, арестованной в сорок восьмом году. Я бабушку Октябрину никогда не видела, только на портрете. Она умерла родами.

Все за столом заахали, сочувственно завздыхали. Все, кроме старика. Он даже для приличия не умолк. Как ни в чем не бывало задал следующий вопрос:

– А кто были ее родители, вы, конечно, не знаете?

– Ну, почему же, знаю. Ее отец был генетиком, его расстреляли. Про мать я уже говорила: она работала вместе с прабабушкой в «Правде». Ее посадили как члена семьи врага народа, она умерла в лагере.

Казалось, он хотел еще что-то спросить, но передумал. Замолчал, начал что-то жевать, вместо него опять заговорил его сын. Он выпил и был заметно навеселе. Лине хотелось поскорее встать и уйти.

Глава 12

Все кончается, и это кончилось. Прошел тягостный обед. Но вместе с обедом кончилось и Линино недолгое обманчивое счастье.

Влад отвез ее домой – хмурый, недовольный.

– Прости, кажется, мне не удалось произвести впечатление на твоих родных, – улыбнулась Лина ему на прощанье.

«Они мне тоже не понравились», – добавила она мысленно.

Влад вымученно улыбнулся ей в ответ.

«Какое мне дело до его родных? – рассуждала Лина. – Нелька тоже чума, но он же не испугался».

Влад позвонил на следующий день, попросил о встрече. Следующий день был понедельник, Лине надо было заехать в агентство, отдать готовый перевод и получить деньги. Она так и сказала.

– Вот там и встретимся.

И никаких нежных слов, ничего. Неужели он так на нее рассердился? За что?

Лина поехала в агентство к часу дня, как и было велено. Сама она предпочла бы съездить пораньше, а то весь день пропадает, режется пополам, но деньги в кассу доставляли не раньше часа. Тут не поспоришь.

Влад ждал ее во дворе на той самой лавочке. Она села рядом и робко улыбнулась ему.

– Вот что, детка, – заговорил Влад, не отвечая на улыбку, – на этом наша с тобой история кончается. Больше мне не звони и адрес забудь.

Лина не понимала. Ей казалось, она ослышалась.

– Но почему? Что случилось?

– Ты не понравилась старику. Я на тебе жениться хотел, но если он не даст «добро», я жениться не могу. Деньги у него, понимаешь? Он блажит, совсем из ума выжил, но кубышку держит крепко. Папаша ему не нравится, я, видите ли, ему не нравлюсь, сказал, что все оставит только правнуку. Признает только законный брак по православному обряду. Я думал, ты ему понравишься… – протянул Влад со вздохом. – А просто так с тобой хороводиться мне не резон, надо невесту искать. Такую, чтоб понравилась старику, а то он грозится все башли в «Русскую власть» отписать.

Лина замерла, сидела как оглушенная, пока на нее сыпался этот град ударов. Смотрела на него и не узнавала. Как будто впервые видела. Видела она перед собой дешевую копию Алена Делона, того, что не говорит по-французски и пьет «Тройной» одеколон[17]. Ей и настоящий Ален Делон, тот, что пьет двойной бурбон, никогда не нравился. Красавец? Бесспорно. Но жестокий, бездушный красавец, амплуа «холодный любовник». Как же она могла польститься на дурную копию? Как могла принять всерьез человека, который спит на сексодроме, застланном шелковыми простынями, ничего не читает и, по всей видимости, нигде не работает?

Она ведь тогда его прямо спросила, где он работает, и он сказал, что у него свой бизнес. Но он был не похож на бизнесмена. И не потому, что у него не было бычьей шеи с цепью «Бисмарк». Лине попадались разные бизнесмены, но их всех объединяло одно: они работали как про́клятые. Пахали, как трактора. А у Влада всегда находилось свободное время.

– Наследственность подкачала, – пустился в объяснения Влад, видя, что она молчит. – Мы, Саранцевы…

Лина перестала слушать. Его отец тоже вчера все повторял: «Мы, Саранцевы, любим простор», пока водил ее по дому. А потом за столом: «Мы, Саранцевы, любим вкусно поесть». Вдруг до нее донеслось:

– Ты же не знаешь, кто сделал ребенка твоей Октябрине…

– Почему не знаю? Знаю. Твой сосед по дому, Константин Львович Бабич.

– Да?.. – на миг растерялся Влад. – Ну, Бабич – это еще ладно. А кто ее родители? Уж их-то ты точно не знаешь…

– Знаю, – холодно прервала Лина рассуждения Влада. – Мне прабабушка все рассказала. Фамилия ее отца – Раппопорт. Тебя ведь это волнует? А фамилия твоего дедушки, часом, не Геббельс? – Она поднялась со скамьи. – Auf Wiedersehen[18].

Влад догнал ее.

– Вот язва! Но это мне в тебе и нравилось. Давай без обид, а? Мы, Саранцевы…

– Вы, Саранцевы, знатней худородных Романовых, – перебила Лина. – Я вам не подхожу. Я поняла. Без обид. Ты тоже адрес забудь.

Она шла, словно окутанная неким коконом. Боли не было, был стыд. Ей вспоминалась вся их так называемая любовь, постель, возраст Суламифи. Хотелось выскочить из собственной кожи. «Ален Делон – не царь Соломон», – срифмовала Лина, пытаясь призвать на помощь юмор. Да уж, на царя Соломона он явно не тянет… Явно! Но ведь пошла же с ним, влюбилась как дурочка, таскалась по ресторанам, ложилась в постель-сексодром с шелковыми простынями…

У него по стенам были развешаны эротические картины, казавшиеся ему очень изысканными. Лина, когда впервые разглядела стилизованное изображение фаллоса на красном фоне, видимо, символизирующем вагину, сразу сказала: «Килька плавает в томате». Влад тогда заржал, но в душе, кажется, обиделся немного. Надо было сразу, тогда же, бежать от него, бежать куда глаза глядят, а она осталась. Проглотила эту кильку.

Ее вдруг затошнило чуть ли не как тогда, на лугу с бабочками в Литве. Пришлось остановиться и отдышаться.

Мимо шли равнодушные люди, спешили к переходу: как раз загорелся зеленый свет. Надо идти. Не на этот светофор, так на следующий. Надо жить. Если не для себя, так хоть для Митьки. Для Галюси. Для Лидии Григорьевны.

Лина вспомнила, как недавно, но еще до Влада, она в очередной раз приехала на Ордынку за деньгами, а во дворе ее поджидал сын Лидии Григорьевны. Уже совсем старый, уже пенсионер, неспособный подняться по крутой лестнице на пятый этаж. Но все такой же противный, каким он ей запомнился с детства.

– Ты… это… на чужой каравай рот не разевай, – сказал он ей, не здороваясь. – Квартира моя, даже не надейся. Эта старая колотушка, – Лина не сразу сообразила, что это он мать родную «колотушкой» называет, – назло мне на свете зажилась. Я знаю, ты ей деньги даешь. Думаешь, не знаю? На что ей деньги? Померла бы давно, не мучилась. Но если ты на квартиру заришься, учти: я ее психиатру покажу, есть у меня верный человек, признают недееспособной. Любое завещание оспорю.

– Все? – спросила тогда Лина. – Вы все сказали? У меня тоже есть верный человек, еще посмотрим, чья возьмет.

И она проскользнула мимо него, скрылась в подъезде. Решила не расстраивать Лидию Григорьевну и ничего ей пока не говорить. Надо посоветоваться с Понизовским, он в таких делах дока. Но вскоре после этого она встретила Влада, та неприятная встреча, а вместе с ней и решение посоветоваться с Понизовским вылетели у нее из головы. Молодец, Линочка, умница. Друг, называется. Вот теперь пойди и убейся об стенку.

Лина добрела до светофора, перешла улицу. Движение на Таганской площади тяжелое, да еще летом, в жару… Ей опять стало дурно. Нет, она не позволит себе расклеиться из-за этого подонка. Дошла-таки до метро. А зачем ей метро? От «Таганской» до ее дома пешком можно дойти. Правда, ноги не идут. Взять такси? В разгар дня пробки. Автобусом – то же самое, только небось еще и стоять придется.

Она подняла руку, «проголосовала». Сколько раз Влад подвозил ее отсюда до дому! Забудь, нет никакого Влада. Есть «Тройной» одеколон… который пьет тройной бурбон… Но он не царь Соломон…

Остановилась машина, Лина села. Водитель попался веселый, словоохотливый.

– Двести рубликов дадите? Что-то вы, девушка, больно бледная… Вот я и говорю: когда ж они, гады, развязку построят? Тут ехать – всего ничего, а в пробках три часа простоишь…

Его слова проскакивали мимо ее сознания, почти не задевая. Только бы не стошнило в машине. Сил нет терпеть. Надо. Надо терпеть. Надо о чем-то думать. Карина в этот раз ничего на перевод не дала. Дома ее ждет очередной роман – из американской жизни времен войны Севера и Юга. Прекрасная южанка влюбляется в янки. Опять вышло в рифму. Борьба между любовью и долгом. Победила дружба.

Нет, в книжке победила, конечно, любовь, в которую Лина больше не верит. Невсамделишная, картонная любовь. Так у них уютно и складно все устроилось… Он остался с ней, помогает отстраивать чудом сохранившееся поместье. Все довольны и счастливы. Но до этого счастливого финала надо еще добраться. Пока еще любовь борется с долгом. Неодолимое влечение. О, как она себя презирает, эта гордая южанка, за свою телесную слабость! Что ж, это хотя бы понятно. Это нам теперь знакомо.

Лина еле дотерпела до дому, еле успела добежать до туалета. Вышла бледная, умылась… Ничего, надо терпеть. Все совсем не так страшно, как тогда, в Литве. Надо просто забыть, не думать и жить дальше. Все проходит и это пройдет, как говорил царь Соломон. Ничего не случилось. Мир не рухнул.

Случилось.

Рухнул.

Тошнота стала повторяться с пугающей периодичностью, а вот кровь вовремя не появилась. Лина пошла в женскую консультацию, сдала анализ, получила результат. И тут вернулась с гастролей Нелли.

* * *

После бурного объяснения августовской ночью Нелли стала «доставать» дочку в ежедневном режиме. Иди на аборт, пока не поздно. Мы не можем себе позволить еще одного ребенка. Мне нужны деньги. Скажи Владу, может, он женится. А не женится, пусть хоть алименты платит. Нет, пусть лучше даст денег на аборт.

Лина не хотела делать аборт. Ребенок мучил ее тошнотой, но тошнота скоро пройдет, а ребенок… Она уже любила его. Ребенок Влада… Но ребенок же ни в чем не виноват! Вдруг он вырастет таким же подонком, как Влад? Нет, она его воспитает. А если в нем это подонство генетически заложено? Не может быть. Мой прадед был генетиком? Вот и посмотрим, как наследственность поборется с воспитанием.

Надо что-то делать. С Нелькой больше жить нельзя. Говорят, беременным вредно волноваться. Беременным много чего вредно. Например, Митьку поднимать – а она поднимает. Надо с этим завязывать.

Но в одном вопросе Нелли ее «достала» окончательно. Лина решила поговорить с Владом. Ничего она у него просить не будет – вот еще! – просто скажет, что ждет ребенка. Это честно.

Если бы она знала, как дорого ей обойдется эта честность, ни за что бы не пошла. Но она не знала. Откуда ей было знать?

Тошнота через месяц прошла, Лина почувствовала себя лучше и отважилась. Нет, она его совершенно не боялась, но все-таки… Не дай бог, затошнит прямо при нем… еще чего не хватало!

Адрес она, конечно, не забыла и код калитки помнила, а дверь подъезда оказалась распахнутой настежь и подпертой клинышком, чтоб не закрывалась. Отлично. В домофон звонить не надо.

Лина пришла ранним вечером, пришла наобум, звонить не стала, втайне надеясь, что его нет дома. По вечерам его обычно не бывает. Если его не будет дома, она повернется и уйдет, считая долг выполненным. Ну не склалось, как любит говорить Нелли.

Но Влад оказался дома. И не один, у него была вечеринка, и это он дверь подъезда оставил нараспашку, заблокировал ее клинышком, чтоб не бегать к домофону, пока собираются гости.

Лина позвонила в дверь. Открыла роскошная блондинка, намазанная готическим гримом. У нее за спиной гремела музыка.

– Детуля, ты к нам? З-заходи, – промурлыкала она.

– Мне нужен Влад, – сказала Лина, не переступая порога. – Он дома?

– Всем нужен Влад, – парировала девушка-гот. – Заходи, чего жмешься? Мы не кусаемся.

Эта шутка показалась косящей под вампира авторше настолько смешной, что она захохотала неудержимо, никак не могла отсмеяться. Лина поняла, что она здорово под газом.

– Прекрати. Позови Влада, – потребовала Лина, понимая, что второй раз сюда уже не придет.

– Ну, не знаю, не знаю. У нас тут такой гудеж…

– Да я уж вижу. Мне нужен Влад, – терпеливо повторила Лина. – Важный разговор.

Блондинка смерила ее скептическим взглядом, в котором читалось, что вряд ли она понравится Владу, но ушла. Лина понадеялась, что на поиски Влада. И в самом деле через несколько минут, показавшихся Лине вечностью, он выглянул в оставшуюся открытой дверь. Веселый, тоже под газом.

– Лина? Что тебе нужно? Ну заходи, раз пришла.

– Я пришла не в гости. Выйди, там шумно.

Он насторожился. Вышел на площадку, прикрыл за собой дверь.

– Ну?

– У меня будет ребенок.

Пока он соображал, Лина пристально следила за игрой лицевых мышц. Как она могла когда-то находить его привлекательным? И не когда-то, напомнила себе Лина, это было совсем недавно.

– А чего ты это мне-то говоришь? – родил наконец Влад. – А-а, хочешь сказать, я имею отношение? Слушай, я думал, ты честная. Начинаю терять веру в человечество.

Лина молчала. Влад решил развить свою мысль, увидев, что она не понимает.

– Мы с тобой трахались, не отрицаю, и я был у тебя первым, что, конечно, лестно, если это была не куриная печенка. Но я всегда трахаюсь с резинкой. Так что извини, детка, не от меня надуло.

– А помнишь, был у нас легкий перепихон, – заговорила Лина с нарочитым цинизмом, чтобы наверняка уничтожить и себя, и Влада, и то, что она принимала за любовь, – и резинка порвалась? Так что надуло от тебя.

– Что, с одного раза?.. Ну сделай аборт, – предложил Влад. – Может, тебе денег дать?

– Я знала, что не надо было сюда приходить. Забей на это дело. Считай, разговора не было.

Лина повернулась и ушла. Не стала лифта дожидаться, спустилась по лестнице. Ах, если бы этого разговора действительно не было!

Она поехала на Ордынку – посоветоваться с Лидией Григорьевной. Та всегда была ей рада.

– Я беременна, – объявила Лина, когда Асташова, расставив на столе «дитмар-эльяшевичей», как Лина стала в шутку называть сервиз Розенталь, налила ей чаю.

– Что ты будешь делать? – спросила Лидия Григорьева.

– Рожать. Я уже решила, да и поздно аборт делать. Но это будет вариант без отца. Как у бабушки Октябрины.

– А твоя мать как к этому отнеслась? – осторожно поинтересовалась Асташова. – Или она еще не знает?

– Вы схватили самую суть, – улыбнулась Лина. – Я хотела ей не говорить, пока незаметно, но она случайно узнала. Справку из консультации нашла.

– И как?

– Поедом ест, – вздохнула Лина. – Я хочу сюда переехать, но, думала, пусть мальчики еще поживут до срока. А теперь, боюсь, придется им сказать, чтоб съезжали как можно скорее.

– Линочка, – заговорила Лидия Григорьевна после долгого молчания, – а зачем тебе их прогонять? Переезжай ко мне.

Лина задумалась, но потом решительно покачала головой.

– Нет, это невозможно. Как вы себе это представляете? У меня же Митя! И Галюся. Если я ее там оставлю, Нелька из нее всю кровь выпьет. Да и не могу я без Галюси. Она меня вырастила, теперь с Митькой помогает. Мне же нельзя его поднимать, он уже здоровущий! И возни с ним много, а мне работать надо.

– Я понимаю, – кивнула Асташова, – но я не вижу, в чем проблема. Переезжайте все вместе. Всем места хватит.

– Нет, вы не понимаете. Митя уже большой, он ходит, всюду лазает, он вам всех «дитмар-эльяшевичей» переколотит.

– Думаешь, мне «дитмар-эльяшевичи» дороже живого мальчика? Я завещание написала, хочу квартиру оставить тебе, а коллекцию – государству. Но я думала, уж после меня, да, видно, придется сейчас отдать.

– А что ваш сын говорит? Он знает? – спросила Лина.

Она до сих пор так и не решилась пересказать Асташовой свой разговор с ее сыном во дворе.

– Знает. Он мне звонит. Подняться уже не может, но звонит.

– И что говорит? Я его во дворе встретила. Еще в апреле дело было, не хотела вас огорчать. Он грозил вас освидетельствовать и признать недееспособной.

– Да, он мне самой так и сказал по телефону. Надеюсь, ты его отбрила?

– Да отбрить-то отбрила, но надо что-то думать. У меня есть хороший адвокат, надо с ним посоветоваться.

– Вот и давай этим займемся. Он дорого берет? – спросила Лидия Григорьевна.

– Что вы, даже не думайте, я сама заплачу! – всплеснула руками Лина. – Вообще-то у папы с ним договор, он все оплачивает, и мои нужды тоже.

На дворе был уже совсем вечер, но Лина набрала номер Понизовского.

– Здравствуйте, Павел Михайлович, это Лина Полонская. Извините, если поздно.

– Ну что вы, Лина, время детское. Случилось что-нибудь?

– Наша соседка, то есть прабабушкина соседка, – уточнила Лина, – хочет завещать мне свою квартиру, а ее сын грозится объявить ее сумасшедшей. Вы можете помочь?

– Так сразу даже не скажу. Мне надо поговорить с вашей соседкой. Она может прийти на консультацию?

– Нет, она старенькая, а тут лестницы крутые. Сто лет обещают наружный лифт поставить, и все никак.

– Хорошо, подождите минутку, я посмотрю, нет ли окна в ближайшее время. Это ведь срочно, как я понимаю?

– Считайте, как у зубного. С острой болью без очереди.

В трубке наступило молчание, потом вернулся голос Понизовского:

– В ближайшую среду, в девять утра. Устроит?

Была пятница.

– Конечно, устроит!

В тот же вечер, когда Лина призналась Асташовой, она поговорила и со своими жильцами. Они проявили понимание, хотя и пожалели, что лишаются такой прекрасной квартиры. Лина разрешила им пожить до февраля, когда ей рожать, но они пообещали съехать пораньше, к Новому году. Ей же надо все устроить, мебель купить.

Понизовский пришел, как и обещал, в среду к девяти. Лина дожидалась его во дворе, сама открыла калитку и подъезд, чтобы он не возился с кодами.

– У нас тут лестницы крутые, – снова предупредила она.

– Ничего, меня еще не возят в коляске, – бодро откликнулся Понизовский.

Они поднялись на пятый этаж, Понизовский внимательно прочитал завещание Асташовой.

– Вы сами решили свою проблему, – улыбнулся он. – Завещали коллекцию государству. Ваш сын не сможет объявить вас недееспособной. Завещание можно оспорить только в целом, а государство ему не даст: оно заинтересовано в коллекции. Кстати, коллекция впечатляет. Особенно Моне.

– Но я хочу отдать коллекцию уже сейчас, – сказала Лидия Григорьевна.

– Это сути дела не меняет. Я свяжусь с нужными людьми, к вам придет оценщик, все опишет, потом коллекцию перевезут. До вашей кончины… Извините, что приходится об этом упоминать, дай вам бог долгих лет…

– Ой, не надо! – отмахнулась Лидия Григорьевна. – Мне девяносто пять, хватит уже.

– Нельзя торопить смерть, – покачал головой Понизовский. – Помните, как Высоцкий пел? «В гости к богу не бывает опозданий». Так вот, до вашей кончины коллекция будет считаться вашей собственностью, только храниться в другом месте. Проще было бы оформить дарственную, но раз у вас такой сын… Словом, я обо всем позабочусь.

Его заставили выпить чаю, рассказали историю Моне. Затем адвокат откланялся.

– Если ваш сын будет, как теперь говорят, «возникать», позвоните мне.

И он оставил Асташовой визитную карточку.

Лина ушла вместе с ним.

– Сколько я вам должна?

Понизовский лукаво улыбнулся ей.

– У нас уже сложилась добрая традиция вешать эти счета на вашего отца. Извините, что вмешиваюсь не в свое дело, но… он знает о вашем состоянии?

– Да, я уже сказала, что сделаю его дедом. А что, уже так заметно?

– Почти незаметно, но я догадался. Просто не хотелось невольно вас подставить в разговоре с ним. Давайте я вас подвезу, я на машине.

– Да я сама… – начала было Лина, но он и слушать не стал.

– Вам нужно беречь себя. Если я правильно понял, вы собираетесь сюда переехать?

– Да. Меня мать уже задолбала, извините мой французский. А Лидия Григорьевна предложила у нее пожить, пока прабабушкина квартира не освободится.

– Если что-то понадобится – звоните.

С этими словами Понизовский высадил ее у высотки на Котельнической.

Нелли сумела-таки договориться с продюсером телесериала, несмотря на весело проведенный вечер накануне и бурное ночное объяснение с дочерью. Ее утвердили на роль, и, когда сериал запустили в производство, она укатила на съемки. «В экспедицию». А Лина, Митя и обмирающая со страха Галюся собрали свои вещи и переселились в трехкомнатную квартиру на Ордынке. Коллекция была вывезена заблаговременно, на растерзание Мите остались лишь его игрушки.

Лина оставила записку матери, но адрес не указала. Не оставить ли Нелли злосчастное сине-рыжее платье? В последний момент Лина все-таки бросила его в чемодан. Не из жадности, просто на Нельку бы не налезло. Зачем зря дразнить гусей?

Разъяренная Нелли, вернувшись со съемок, позвонила ей по сотовому.

– Как ты могла меня бросить? Я вернулась в пустой дом!

– Неля, не начинай, – холодно ответила Лина. – Тебе не пять лет, тебе уже скоро полтинник стукнет.

– Я не могу жить одна! Как ты могла забрать Галюсю?

– Крепостное право, помнится, отменили сто пятьдесят лет назад. Галюся не вещь, чтоб ее забирать, сама уехала. Кстати, я тебя предупредила, что Галюся поедет со мной.

– Я была в таком состоянии…

– Это сути дела не меняет, – перебила ее Лина. – Мы уехали, смирись с этим.

– Но я не могу оставаться одна! Кто-то должен мне помогать!

– Заведи домработницу. Объявлений полно. Ты же умеешь пользоваться Интернетом.

– Полька, вернись!

– Ни за что, – отрезала Лина. – Я уже на пятом месяце и буду рожать. Так что ты скоро станешь бабушкой. Ты хочешь стать бабушкой, Нелечка?

– Ты можешь отдать ребенка на усыновление.

Если и скребли у Лины кошки на душе, что она слишком круто обошлась с матерью, от этих слов все они разбежались.

– Прощай, Неля. Послушай моего совета: пора взрослеть.

И Лина отключила связь.

* * *

Она доработала до самых родов, но предупредила и Карину Агаджанову, и издательство, что на некоторое время выбывает из игры. На счету в сберкассе скопилась приличная сумма, ее милые жильцы дожили-таки до января, а съезжая, сделали ей в подарок полный ремонт: побелили потолки и стены, постелили, по Лининой просьбе, ламинат вместо ковролина, сменили всю сантехнику. Она купила стиральную машину. Зато почти не пришлось покупать детскую мебель: Митина была в исправности. Конечно, ему самому уже требовалась кроватка побольше, ее и купили вместе со специальными детскими шкафчиками. А коляска, колыбелька и манежик плюс игрушки, весы и прочее перешли по наследству.

Лина купила диван-кровать для себя, полки, платяной шкаф, письменный и кухонный стол со стульями. Пригласила мастеров, и они в один день расписали ей дальнюю комнату, отданную детям, веселыми рисунками.

Лидия Григорьевна, наблюдая за ее приготовлениями, предложила:

– Вам там будет тесно, пусть Галя живет у меня.

Лина молча обняла добрую женщину. Это великодушное предложение решило все ее проблемы. Но она все-таки купила толстый надувной матрац: первое время придется спать с детьми. А раскладной диван подождет.

– Я давно хотела спросить, Линочка, – осторожно начала Лидия Григорьевна, – почему у тебя так мало друзей?

– Как это мало? Вы – мой друг.

– Я не в счет.

– Очень даже в счет! – Но Лина задумалась. – Когда я в школе училась… были подружки, но… Я же в кино снималась. То ли завидовали, то ли… не знаю. Ну и мать… Я даже в гости никого позвать не могла. Потом за прабабушкой ухаживала. Поступила в институт… Нет, меня звали на разные тусовки, но мне было не до того. Работаю я дома. И слава богу, я бы не могла отсиживать в конторе от сих до сих. Вот теперь начну заводить друзей, – усмехнулась она. – Когда дети подрастут.

Когда пришла пора, Галюся проводила Лину в роддом, а малолетнего хулигана оставили на попечение Лидии Григорьевны. На прощанье Лина, закусывая губу и морщась от накатывающих схваток, строго-настрого велела ему не шалить, не бегать и слушаться бабушку Лиду. А когда приехали в роддом, попросила Галюсю не ждать и немедленно возвращаться: боялась, что Лидия Григорьевна не сладит с разбойником.

– Я потом сама позвоню, Галюсечка, ты не волнуйся, у меня все будет хорошо, поезжай.

Но маленький разбойник не причинил Лидии Григорьевне никаких беспокойств. Он сам был напуган до смерти. Митя, конечно, не помнил своих приключений в пятимесячном возрасте, но какая-то не выразимая словами тревога поселилась в нем надолго. Со словами у него вообще было пока туговато, их было слишком мало, они свободно бродили у него в голове, не зацепляясь друг за друга. А мир был так огромен!

Сперва Митя жил в пугающе огромном доме. Когда Галюся выводила его гулять, он все норовил запрокинуть голову и увидеть этот дом целиком, хотя и было страшно, и голова кружилась. А главное, все равно ничего не получалось, сколько ни запрокидывай голову. Тогда он в виде эксперимента лег на землю. Увидел больше, но не все. Испугался так, что разревелся и никак не мог успокоиться. Галюся даже ругать его не стала за испачканный комбинезон. Увела внутрь, а там уж он бросился к маме.

Единственной мамой для Мити была Лина. Мама добрая, веселая, играет с ним, с ней не страшно. Галюся тоже добрая. Но в доме время от времени появлялась страшная тетька, пугавшая Митю. У нее были противно шуршащие одежки, и сама она… Однажды Митя увидел ее с совершенно зеленым лицом, вымазанным какой-то гадостью. Он испугался, спрятался и не желал вылезать. А в другой раз лицо у тетьки стало белое-белое, как будто тестом залепленное, одни глаза торчат. Мама рассказала ему сказку про Бабу-ягу, и он мысленно, а иногда и вслух, стал звать так страшную тетьку. У него выходил в одно слово: Баб-яга.

Ему казалось, что Баб-яга живет где-то в башнях страшного дома и лишь иногда прилетает к ним в квартиру.

Увидев перепачканный комбинезон и шапочку, Лина спросила Галюсю:

– Он что, упал?

– Да нет, сам лег!

– Митенька, ты зачем ложился на улице?

– Там Баб-яга… – только и сумел сказать Митя.

– Ты видел Бабу-ягу?

Мальчик замотал головой. Он не видел, он только хотел увидеть, где Баб-яга живет, но как объяснить?

– Он дома боится, – с неожиданной проницательностью заметила Галюся.

– Дома? – не поняла Лина. – Чего ему тут бояться?

– Нет, не нашей квартиры, – смущенно пояснила Галюся, – он дома боится. Дом большой, вот ему и страшно. Все время голову задирает. Я тоже боюсь, – призналась она. – И не хочу смотреть, а тянет. Того и гляди вся эта махина на тебя рухнет.

Лине эти объяснения показались вздором, но отмахиваться она не стала. Прижала к себе мальчика, успокоила, вытерла ему слезы…

– Ничего, мы скоро переедем, вы еще вспомните этот дом, как начнем по лестницам бегать.

И вот они переехали, не стало Баб-яги, появилась добрая бабушка Лида. Но Мите было по-прежнему страшно. Мама стала меняться. У нее появился большой выпирающий живот, и там что-то шевелилось, стучало изнутри, она давала ему послушать. Мама говорила, что это маленький братик. Митя не понимал.

– Ты такой же был! Маленький-маленький! А теперь смотри, какой ты большой!

И вот мама пропала куда-то вместе с Галюсей. Митя видел, что лица у всех озабоченные и немного испуганные, тревожные. Мама ему велела не шалить, но ему и не хотелось шалить, он забился в уголок и тихонько заплакал. Галюся вернулась, а мама нет.

– Де мама? – спросил Митя, и ему сказали, что она вернется с маленьким братиком.

Мите не хотелось ни есть, ни гулять, ни спать ложиться, он капризничал и требовал маму. Потом позвонили по «тифону». Он в свои два – ну, почти два года уже знал, что такое «тифон», у него даже был свой игрушечный «тифон»: по-настоящему ему не разрешали нажимать на кнопочки. Позвонили по «тифону», и Галюся с бабушкой Лидой сразу стали веселые, сказали, что все хорошо и что теперь у него есть маленький братик.

– Де мама? – упрямо повторил Митя и даже ножкой топнул, чтобы ему не морочили голову никакими братиками.

И опять потянулась канитель: мама скоро придет, надо еще немножко подождать. Его спать уложили, он утром проснулся, а мамы все не было. И еще целый день прошел, и еще, а она все не приходила. Галюся взяла его с собой, они поехали на машине – позвонили по «тифону» и вызвали такси. А когда приехали, Галюся велела шоферу ждать и повела Митю куда-то за дом. Там, с другой стороны дома были окна нараспашку, хотя стояла зима. Люди кричали, и в окна кто-то высовывался. Галюся тоже закричала:

– Лина! Ли-на!

И Митя крикнул:

– Ма-ма!

Она высунулась. В каком-то чужом халате, он ее сразу и не узнал. Но потом узнал. Это была она, его мама. Больше он ничего не мог сказать, отчаянно замахал руками. Галюся подхватила его и подняла высоко. И мама его узнала. Помахала ему. А потом Галюся увезла его домой.

Когда мама вернулась, Митя не мог от нее отлипнуть. А она показала ему кулечек из одеяла, а в кулечке маленького-маленького человечка.

– Это твой братик.

Мите не понравился братик. Какой-то он был ненастоящий и неприятный на вид. Но зато мама вернулась домой насовсем. И большой живот исчез. Вернулась такая же, как раньше была.

Правда, она все время возилась с маленьким братиком, а Мите говорила: «Ты такой же был».

Неужели он был такой? Не умел ни ходить, ни есть сам? Есть сам он, положим, до сих пор не очень умел, но все-таки научился брать хлеб пальцами и совать в рот. Ложкой в основном колотил по тарелке с кашей. Ему было весело, а взрослые сердились, но не очень сильно.

Как бы то ни было, этот маленький даже ложку держать не умел. И говорить не умел, и стоять на ногах. Его возили гулять в коляске. Митя в свои почти два года рядом с ним чувствовал себя великаном. Ему говорили, что это его коляска, его кроватка, его погремушка, но он не верил. Он же уже большой!

– Мам, я басёй?

– Ты уже большой, солнышко мое. Погоди, Витя тоже скоро вырастет.

Лина назвала сына Виктором в память о прабабушке Виктории. Она постепенно встраивалась в новый жизненный ритм. Расходов прибавилось, а квартирная рента иссякла. Но в общем и целом она зарабатывала вполне прилично, на жизнь хватало. Правда, она теперь уже не смогла бы так свободно купить себе новое платье или туфли, но не слишком горевала, донашивала то, что есть. Когда Витенька немного подрос и его уже стало можно оставлять с Галюсей и Лидией Григорьевной, Лина начала даже соглашаться на устный перевод: за него больше платили.

Снова позвонила Нелли с обычной песней: она не может одна, ей одиноко, ей нужны деньги, ей нужна помощь.

– Денег у меня нет, – холодно ответила Лина. – Надрываюсь на двух работах, у меня, между прочим, двое детей. Кстати, алименты за Митю до сих пор получаешь ты. Ладно, я не против, мы и без тебя справимся. А если тебе трудно одной, я же говорила: найми домработницу.

– Тебе легко говорить! А чем я ей платить буду?

– Есть вариант, – предложила Лина, немного подумав. – Поезжай в общежитие ВГИКа, возьми студентку из какого-нибудь Усть-Зажопинска за стол и квартиру. Чтоб готовила, стирала, убирала… Посели ее в моей комнате. Любая с радостью пойдет, чем в общежитии мыкаться. Только умерь свой характер, Нелечка, а то она сбежит.

Глава 13

Проявился сын Лидии Григорьевны. Пришел, встащился на пятый этаж, да не один, с обещанным частным психиатром. У него остались ключи от квартиры матери, хотел войти без приглашения. Но Лидия Григорьевна давно уже по совету Лины сменила замки. Пока коллекция была у нее, квартира стояла на охране, но когда почти все вывезли, она от охраны отказалась. И теперь в панике позвонила Лине: сын трезвонит в дверь, грозится высадить.

Лина вышла из своей квартиры.

– Что вы тут шумите? Сейчас милицию позову.

– Я не могу войти к себе в квартиру! Эта сумасшедшая старуха заперлась и не пускает.

– Это вы о матери так? – Лина взглянула на его спутника, еще не старого, но полноватого, одышливого господина. – Простите, а вы кто?

– Я врач, – пропыхтел он обиженно.

– Психиатр? – уточнила Лина.

Он с важностью кивнул.

– У вас оплата почасовая? Мой вам совет: уходите скорее, а то вы тут даром время теряете. Лидия Григорьевна Асташова завещала свою квартиру мне.

– Вот видите! – взорвался сын, повернувшись к психиатру. – Ну разве не бред – завещать какой-то девке, а родному сыну…

– Шиш с маслом, – закончила за него Лина. – Дело в том, – продолжала она, обращаясь исключительно к психиатру, – что у Лидии Григорьевны коллекция музейного значения завещана Пушкинскому музею. Точнее, музею личных коллекций, но это один черт. Понимаете? Нельзя признать ее невменяемой по одной половине завещания и вменяемой по другой. Государство от своей доли ни за что не откажется. Они уже приходили, все оценили и описали. – Лина не стала добавлять, что коллекция уже вывезена. – Так что вам ничего не светит. А у вашего клиента своя квартира есть. Оставьте несчастную старуху в покое.

– Я не знал… – растерянно промямлил психиатр. – Я не в курсе…

И он стал спускаться по лестнице, а несчастный Desdichado[19], как мигом прозвала его Лина, бросился вслед за ним с криком: «Как же так?..»

Когда они скрылись за поворотом лестницы, Лина позвонила в квартиру Лидии Григорьевны и сказала, что горизонт чист, опасность миновала. Бедная Лидия Григорьевна уже дрожащими руками капала в рюмку валокордин.

– Давайте я чай поставлю, – предложила Лина. – Скажите, – спросила она, когда они уже сидели за столом и пили чай из «дитмар-эльяшевичей», с которыми Асташова не пожелала расстаться, в то время как остальной «севр» и «мейсен» отошел государству. – Вы не жалеете? Не хотите передумать?

– Линочка, я все думаю, что бы со мной было, если бы не ты. Нет, я ничуть не жалею. Я все сделала правильно. Теперь и умереть не страшно. – Немного успокоившись, она добавила: – Надо тебя ко мне прописать. Чтоб не ждать полгода, пока завещание вступит в силу.

– Вы уже собрались на тот свет? – иронически осведомилась Лина.

– Ох, Линочка, мне на тот свет давно уже пора, зажилась…

– Вот ваш… условный сын, – мигом нашлась Лина, – тоже так говорил. Не стоит за ним повторять.

– Ладно, сколько бог даст, поживу, – улыбнулась Лидия Григорьевна. – Но прописаться тебе все-таки надо. А в прабабушкиной квартире Галю оставь.

– Хорошо. Я и Витеньку туда прописала.

– А Митю?

– Он прописан с Нелей. Она ж на него алименты получает.

– Извини, не мое дело, но… ты с матерью совсем не видишься?

– С Нелей? Как переехали к вам, так и не виделись.

Лидия Григорьевна помолчала.

– Ты совсем не называешь ее матерью?

– Она мне такая же мать, как ваш условный сын вам сын. Пришлось бы каждый раз добавлять «биологическая», а это длинно.

– Ты не хочешь ее простить? – осторожно спросила Асташова.

– Нет, – отрезала Лина. – Если бы она раскаялась, я бы, конечно, простила, но она ни о чем не жалеет, какая была, такая и осталась. Бомбит меня звонками, требует вернуть Галюсю, дать ей денег…

– Прости.

– Ее? – не поняла Лина.

– Нет, меня, дуру старую, что затеяла этот разговор.

– Ну что вы, Лидия Григорьевна, что бы я без вас делала?

– Взаимно, – улыбнулась Асташова.

Не откладывая дела в долгий ящик, Лина пошла в паспортный стол и прописалась в квартиру Асташовой. Это стоило ей пятьсот рублей, но она решила, что для хорошего дела не жалко.

Вообще жизнь более или менее налаживалась, сын подрастал. Уже в десять месяцев Витя научился ходить и начал выговаривать первые слова. Лина внимательно вглядывалась в него, но не находила никаких следов Влада. А может, ей просто хотелось так думать? Но ее сын рос хорошим, послушным мальчиком, охотно играл со старшим братом, не подозревая, что тот ему дядя. Митя постепенно привык к нему, перестал ревновать.

Оба были светленькие, белоголовые. Ну, Митя понятно в кого – в Нельку, она блондинка. А Витя? Витя пошел в нее, в Лину. Она много раз видела себя на экране, в детстве волосы у нее были светлее. Может, и у сына с годами волосы чуть потемнеют, но брюнетом, как Влад, ему точно не быть. Вот и хорошо. Они с Митей и впрямь похожи на братьев.

Лина и за Митей внимательно наблюдала. Первое время на новом месте он иногда оглядывался, словно искал чего-то. Иногда что-то отрывистое лепетал про Баб-ягу. А потом успокоился, забыл. О пережитой в раннем детстве психологической травме тоже забыл: детская память милосердна. Но Лина подмечала в нем некоторую робость, опаску, даже мнительность. И ей очень нравилось, что он заботится о младшем братике, не отпускает его от себя.

Она начала хлопотать о детском саде. Это было немыслимо трудное дело, легче на Марс слетать. Нашелся один садик, но Лине он не подошел. Во-первых, в Вешняках, ехать очень далеко. Во-вторых, детей берут на пятидневку, а ей не хотелось расставаться со своими мальчиками так надолго. В-третьих, есть место только для одного. Ей хотелось найти садик поближе к дому и сразу для двоих.

В одном месте намекнули, что примут двоих, но за мзду. Это был частный детский сад в центре Москвы: и без того дорого, а тут еще давай взятку за сам факт приема. У Лины таких денег не было. Пришлось звонить отцу.

Лина часто перезванивалась с отцом, не реже чем раз в неделю, и каждый раз он говорил: «Давай я перезвоню, чтоб тебе деньги не тратить», хотя Лина купила телефонную карточку и звонила за копейки.

На этот раз, выслушав ее, Владимир Полонский сказал:

– Я переведу тебе эти деньги через Павла, как всегда.

– Папа, а как у тебя дела? – осторожно спросила Лина.

– У меня? Прекрасно. Меня опять пригласили сниматься.

Папа уже снялся в сериале «Закон и порядок», ему дали ключевую роль в эпизоде о русской мафии. Роль не гангстера, а как раз человека, ценой своей жизни разоблачающего банду. Серия была двойная, с продолжением, его убивали только в конце второй части. Диск с фильмом Полонский прислал Лине, они с Галюсей и Лидией Григорьевной вместе посмотрели.

Но то сериал, а на этот раз речь шла об участии в полнометражном фильме, причем в одной из ведущих ролей. Лина порадовалась за отца.

Он перевел ей деньги, как и обещал, она заплатила, сколько просили, и ее парни начали ходить в детский сад.

Лидия Григорьевна умерла вскоре после этого. Ей было девяносто восемь лет. В отличие от Виктории она не мучилась, просто не проснулась однажды утром. Лина с Галюсей ее похоронили.

Лина сочла своим долгом разыскать телефон ее сына и сообщить ему о смерти матери.

– Что теперь будет с квартирой? – спросил он.

– Ничего. До девятин вообще ничего трогать нельзя. Потом сороковины… А потом мы сделаем ремонт. Больше вас ничего не интересует? Может, хотите пойти на кладбище, помянуть? Я вам скажу номер участка и могилы.

– Да иди ты… – Он бросил трубку.

Но опять «проявился», «возник», как сказал бы Понизовский. Опять подкараулил Лину во дворе дома.

– Ты… это… Все-таки не по-людски получается. Я этой квартиры, можно сказать, всю жизнь ждал, а ты захапала.

– Во-первых, мы с вами свиней не пасли, обращайтесь ко мне на «вы», – начала Лина. – А во-вторых, я лишь исполнила волю вашей матери. Я за ней ухаживала до самой смерти, а вы только и знали, что деньги с нее тянуть. Крали у нее. Она сама мне рассказывала.

– Ничего я не крал! – вспыхнул он. – Свое брал! Свое! Там все мое было! – Он помолчал и заговорил уже другим, просительным тоном: – Могла бы хоть половину мне отдать.

– Половину чего? – не поняла Лина.

– Стоимости квартиры. Ты ж ее сдавать будешь, я знаю. А вот я возьму и стукну в налоговую.

– Валяйте. Займитесь любимым делом.

И Лина ушла.

Она даже не стала беспокоить Понизовского по этому никчемному поводу. «Условный сын» с тех пор больше не появлялся. Но совершенно неожиданно позвонил Влад.

Лина давно уже стерла его номер из памяти сотового телефона, но узнала, когда он позвонил. У него был особый номер – не через восьмерку, как у большинства людей, а прямой.

Как ни в чем не бывало:

– Привет, давно не виделись. Как у тебя дела?

– Нормально, – растерялась Лина.

– Надо бы встретиться, поговорить.

– Мне не о чем с тобой разговаривать.

– Ну брось, у нас же с тобой кое-что было…

С каждой минутой Лине становилась все тревожнее. Уж больно голос у него подозрительный – вкрадчивый, почти заискивающий…

– Что тебе нужно? – спросила она напрямую.

– Так говорю же: встретиться, поговорить.

– Мне не о чем с тобой разговаривать. Не так расстались, чтобы опять встречаться.

И Лина нажала кнопку отбоя, но успела расслышать в трубке слово «сука», произнесенное от всей души.

– От кобеля слышу, – сказала она в уже мертвый телефон.

Как и сын покойной Асташовой, Влад подкараулил ее во дворе. Только это был не двор дома на Ордынке, а все тот же двор на Николоямской, возле переводческого агентства «Вавилон», где они встретились впервые.

– Надо поговорить.

– Тебе надо, ты и говори. А я слушать не хочу.

Лина хотела уйти, но Влад заступил ей дорогу.

– Ну погоди… Нам правда надо поговорить. Я, конечно, скотина, наговорил тогда гадостей, но ты и меня пойми: я ж думал, ты понравишься старику… Жениться хотел, честное слово!

– Я рада, что не понравилась старику.

А вот Владу не нравилось, что его перебивают. Ему хотелось высказать все до конца.

– Я ж тебя обхаживал… Билеты в театр брал…

– Тебе вернуть деньги за билеты? Хорошо, я обязательно верну. У меня с собой столько нет, но…

– Да нет, ты не понимаешь. – Влад с тоской огляделся. Стояла зима, было ветрено, их привычная лавочка обледенела. – Давай сходим куда-нибудь, посидим.

– Никуда я с тобой не пойду. Говори, что тебе надо, и проваливай.

Влад собрался с силами.

– Ты родила, я знаю. Мальчика.

Лина внутренне похолодела. Острая льдинка застряла где-то ниже горла и ни туда, ни сюда.

– Откуда ты знаешь?

– Ну… есть источники.

– Нельке звонил, – догадалась Лина. – И что же все-таки тебе надо?

– Понимаешь, я женился…

– Поздравляю. Она понравилась старику?

Влад опять огляделся по сторонам.

– Слушай, ну так невозможно разговаривать. Давай зайдем в «Пельмень».

– Нет, мне домой пора. Хочешь что-то сказать, говори по дороге.

– Давай я тебя подвезу.

– Думаешь, я сяду к тебе в машину? Значит, ты еще глупее, чем мне казалось.

И Лина решительным шагом двинулась к выходу из двора. Влад догнал ее, пристроился рядом. Но он не умел ходить в ногу, все время забегал вперед.

– Старику угодить невозможно, он совсем сдурел. Но я женился, все было более-менее, только она, сука, никак родить не может.

Лину пронзила страшная догадка. Но она не подала виду, ничего не сказала, упорно шла вперед и слушала.

– Понимаешь, – доверительно продолжал Влад, – старик совсем плох. Я должен ему правнука предъявить, иначе денежки тю-тю.

– Как ты себе реально это представляешь? – спросила Лина.

– Ну как-как? У тебя же реальный пацан! Мы его усыновим…

– Стоп! – скомандовала Лина, останавливаясь на знакомом светофоре. Все равно свет был красный. – Во-первых, ты не верил, что это твой ребенок, помнишь?

– Да ладно, это я только так тогда сказал… Чтобы ты ушла. Конечно, мой! И потом, можно же анализ сделать…

– Ошибаешься, он не твой.

– А чей же?

– Мой и только мой. И никакой анализ я тебе делать не дам. – Лина вспомнила, как устанавливали отцовство русского Роже Вадима, и содрогнулась от отвращения.

– Ну, я, положим, могу через суд затребовать…

– А ты не забыл, что мой прадед – Раппопорт?

– А мы деду не скажем. Я покопался в сети, нашел такого Муралова, президента ВАСХНИЛ. Он вполне подходит. Давай скажем, что это он. Какая тебе разница?

– Ну, во-первых, мне есть разница. А во-вторых, ты не заметил, что этот Муралов, президент ВАСХНИЛ, расстрелян в 1937 году? И моим прадедом быть никак не может?

– Черт, я как-то не обратил внимания. Дед обязательно заметит…

– Еще бы, – со зловещей усмешкой перебила Лина, пересекая второй светофор. – Небось сам и расстреливал. Но это чисто академический спор, – добавила она, заметив, что Влад порывается еще что-то сказать. – Я сама поставлю в известность твоего деда, что мой прадед – Раппопорт. Кстати, я не поленилась, слазила на сайт «Русской власти». Видела лозунг «Жить без страха иудейска!» А ты дедушку обмануть хочешь. Нехорошо.

– Линка, ну чего ты такая вредная? У деда бабла – немерено. На твоих правнуков хватит. Я тебе пацана верну, как только дед копыта откинет. Но он должен составить завещание и все записать на моего сына. До восемнадцати – я его опекун, за это время я бабки по счетам раскидаю… Не бойся, на его долю тоже останется…

– Я ничего не боюсь, – опять перебила Лина, – потому что ничего этого не будет. Я не отдам тебе ребенка. Не понимаю, как тебе такое в голову пришло. Деньги твои нам не нужны – ни мне, ни моему сыну.

– А ты его спросила? Может, он тебе спасибо не скажет, когда вырастет. Может, даже проклянет?

– Я рискну. – Они дошли до метро. У входа, уже овеваемая теплым воздухом из беспрерывно открывающихся дверей, Лина повернулась к Владу. – Выброси из головы эти бредни. Тебе нужен пацан? Обратись к моей мамаше. У нее есть ходы на «Мосфильм», там тебе и пацана сыграют, и что хочешь.

Зачем она это сказала? Сама толкнула его к Нелли. Потом, когда было уже поздно, готова была голову себе оторвать.

– Ты не понимаешь… – озабоченно заговорил Влад, удерживая ее за руку. – Это должен быть мой сын, наша кровь… Мы, Саранцевы…

– Знаю, слышала. Мне до вас, Саранцевых, дела нет. Никогда никому смерти не желала, но… скорей бы твой дедуля кони двинул.

Лина решительно высвободила руку и шагнула к теплым освещенным дверям станции метро.

– Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому! – залпом ледяного ветра ударил голос Влада ей в спину.

Лина сама не помнила, как вернулась домой. Она была в таком состоянии, что решила подняться в пустующую квартиру Асташовой и немного отдышаться. Но здесь ей стало еще хуже. Они с Галюсей заходили каждый день, прибирались, чтобы не было пыли, поливали цветы… И все равно чувствовалось, что квартира нежилая. Галюся даже спать тут не хотела, устраивалась на надувном матраце в комнате мальчиков.

– Зато я их слышу, – говорила она. – Чуть что – я тут. И спать мягко, хорошо.

Ремонт они на семейном совете решили отложить. Денег подкопить.

И вот теперь Лина сидела в этой пустой квартире, пытаясь собраться с мыслями, а на душе у нее росла тревога, переходящая в панику. Она попыталась взять себя в руки. Порылась в сумке и нашла старую, уже оплаченную квитанцию. Перевернула и принялась на обратной стороне набрасывать план.

Позвонить отцу.

Обратиться к Понизовскому. Нет, к Понизовскому, пожалуй, первым долгом, а потом уж к отцу.

Все, больше у нее никого нет. Помощи просить не у кого. Надо идти домой, ее же ждут. Волнуются. Лина бросила взгляд на часы. Опять она ездила в агентство в середине дня, опять день, можно считать, пропал. Что ж поделаешь… Не она заказывает эту музыку.

Ее неприятно поразила одна странность. Карина вызвала ее в агентство к часу дня, хотя никаких денег ей на этот раз не причиталось. Когда Лина спросила, почему именно к часу, Карина ответила, что документ для перевода доставят только к часу. А когда Лина спросила, нельзя ли заехать за ним завтра к десяти утра, чтобы не ломать день, Карина сказала, что документ срочный и завтра к десяти утра он должен быть уже готов.

Влад подгадал к тому самому моменту, как она вышла из агентства с документом, оказавшимся медицинским заключением. Может, и вправду срочно? А может, и нет… Может, Влад и Карина знакомы? Может, они заодно? Лина никогда не видела их вместе, но они примерно одного возраста и оба кончали один с ней институт. Когда она впервые увидела Влада, он сказал, что его попросили забросить в агентство какие-то бумаги. Типа он тут случайно. Его попросили, он и забросил. А если все это не случайно?..

Лина приказала себе остановиться. Так и до паранойи недалеко. Ей тут же вспомнилась шутка: если тебя действительно преследуют, это не паранойя. Случайно произошло ее знакомство с Владом или нет (скорее всего все-таки случайно), это к делу отношения не имеет. Сейчас он преследует ее вполне реально. Надо вернуться домой. Надо звонить Понизовскому.

Дома оказалось, что Галюся не стала обедать, Лину ждала. А Лина сказала, что не хочет есть, и закрылась у себя в комнате. Позвонила Понизовскому. Домашний телефон не отвечал. Ничего удивительного: он на работе. Лина позвонила по сотовому. «Телефон абонента выключен». Тоже естественно: он же адвокат, он может быть в суде.

У него был современный аппарат с двумя сим-картами. На всякий случай Лина набрала и второй номер – с тем же результатом. Что же делать? Звонить отцу? Если он сейчас в Нью-Йорке, там глубокая ночь. А если в Лос-Анджелесе? Наверно, у него разгар рабочего дня…

Но Лина больше не могла ждать. Набрала длиннейшую цепочку кодов и позвонила.

Он оказался в Нью-Йорке, она его разбудила.

– Папа, прости, но мне срочно нужна твоя помощь. Я хочу уехать к тебе. С детьми.

И Лина, стараясь не сбиваться, рассказала, в чем дело. В трубке наступило долгое молчание.

– Линочка… Я бы рад всей душой, но тебя не пустят.

– Как? Почему? Я твоя дочь!

– Если бы ты ехала одна, оставив детей в заложниках, могли бы пустить. Но ты хочешь вместе с ними. В посольстве тебе наверняка откажут: побоятся, что ты тут останешься нелегально, будешь претендовать на работу, а у них и так много безработных. И даже не это самое главное. Митю ты вывезти не сможешь: нужно согласие отца и матери.

– Я получу согласие. С Нелькой это только вопрос денег, а этому старому Казанове все равно.

– А твой сын? Для него тоже потребуется согласие отца.

– Я записала в метрике, что отец неизвестен.

– Боюсь, тебе откажут, – повторил Полонский. – И я ничего сделать не смогу.

– Хорошо, а если Витя поедет один? Ну, не один, конечно, но ты мог бы прилететь и взять его к себе погостить?

– Давай оставим этот вариант на крайний случай, – предложил Полонский. – Первым долгом поговори с Павлом, послушай, что он скажет.

– У него телефон не отвечает.

– Ничего страшного, он наверняка сидит в процессе. Держи меня в курсе. Надо будет – я обязательно прилечу и заберу Витеньку. Честно говоря, у меня в голове не укладывается, что такое можно сделать…

– У меня тоже. Ладно, пап, спасибо. Я еще позвоню. Целуй своих.

Дав отбой, Лина опять позвонила Понизовскому. С тем же результатом. Она порылась в записной книжке. Где-то у нее был телефон его конторы… Время уже предвечернее, но наверняка там кто-нибудь еще есть. Найдя номер, Лина набрала его. В таких местах обязательно требуют представиться, и она представилась:

– Здравствуйте, это говорит Полонская Полина Владимировна. Могу я поговорить с Павлом Михайловичем Понизовским?

– Он в процессе. Когда освободится, не знаем. Не желаете ли обратиться к другому адвокату? Могу записать к Саркисяну или к Логинову… Вы по какому вопросу?

– Спасибо, не нужно.

И Лина повесила трубку.

Надо будет попозже перезвонить Понизовскому домой. Скоро уже за детьми в детский сад. Что за срочный документ дала ей Карина? Голова не соображает. Надо поговорить с Галюсей, предупредить ее. Или не надо? Галюся перепугается… Нет, поговорить надо обязательно. И в детском саду предупредить, чтоб никому не отдавали ребенка, никакому «папе»… Господи, неужели это возможно? Такой произвол? Такой гангстеризм?

Лина задавала себе эти вопросы и находила только один ответ: Влад способен на все. Как же она могла быть так слепа? Впрочем, этот вопрос, как она сама сказала, представлял чисто академический интерес. Была слепа, потому что влюбилась. Потому что ее время подошло. Созрела. Дожила до возраста Суламифи, будь он неладен. Надо поесть. Не хочется, но надо. Чтобы были силы.

Лина поела «через не могу». За обедом, осторожно подбирая слова, рассказала о встрече с Владом.

– Пора в детский сад.

– Тебе ж работать. Я сама съезжу. Ты не беспокойся, Линочка, я нашего Витю никому не отдам.

– А если он придет не один? – мрачно спросила Лина.

– А я Смирнова попрошу, он меня проводит.

* * *

У Галюси завелся поклонник. Однажды малолетний Витя (Митя был уже большой и таких штук больше не откалывал) ухитрился пописать на компьютерные разъемы и устроил в доме замыкание. Лина вызвала электрика из домоуправления. Раньше у них был другой электрик, дядя Коля. Он был сильно пьющий и работал за бутылку. В один нехороший день дядя Коля, как он сам выражался, «поймал белку». Только в тот раз скорее она его поймала. Откачать не смогли.

И вот появился в доме новый электрик. Лина видела его впервые. Пришел справный мужичок – крепкий, коренастый, трезвый, с деловыми ухватками. Он не только починил, вернее заменил разъемы, но и соорудил закрывающийся герметично пластиковый ящичек, чтобы никакому малолетнему вредителю было до них не добраться со своей мочой. Взял недорого, спросил, не надо ли еще чего починить.

Плохо действовал контакт выключателя в ванной – он заменил. Сказал, что он и по плотницкой части может. Увидел в детской надувной матрац на полу и предложил сколотить кровать на ножках, а то с полу подниматься тяжело. Лина с Галюсей отказались: мальчишки начнут лазить на кровать, а потом будут с нее падать, лучше потерпеть, подождать, пока они подрастут.

Нового электрика, представившегося Федором Ивановичем Смирновым, оставили пить чай. Он понравился обеим, а ему явно приглянулась Галюся. Как видел ее во дворе, сразу кидался поднести сумку или коляску. Через несколько недель пригласил в кино. Но разрешения пришел просить у Лины.

– Галя, – ужасно непривычно было называть Галюсю Галей! – взрослая женщина, почему вы меня спрашиваете? – удивилась Лина. – Она меня вырастила, это я у нее разрешения спрашивала.

– Ну вы же знаете, Полина Владимировна, без вас она не пойдет.

– То есть вы хотите и меня пригласить?

– Да нет же… Нет, если хотите, идемте с нами, – спохватился Смирнов, но Лина с улыбкой отказалась.

А главное, Галюся тоже отказалась.

Смирнов продолжал ухаживать и всякий раз просил разрешения у Лины. Она давала «добро», но Галюся неизменно отвечала «нет».

– Почему, Галюся? – осторожно расспрашивала ее Лина. – По-моему, он славный человек. Внимательный, добрый…

– Он замуж зовет. А как я пойду?

– А почему бы и нет? Я бы за тебя порадовалась…

– Ну что ты такое говоришь, Лина! Как же я тебя брошу? А мальчики как же?

– Галюся… – Лина заглянула в глаза своей верной няне. – Ты еще молодая женщина… Неужели тебе не хочется своим домом пожить? Может, ты еще родишь? А что, многие в сорок рожают.

– Я тебя не брошу, – упорно отвечала на это Галюся. – И детей не брошу.

– Ну, поскольку мы живем в одном доме, думаю, это не проблема.

Федору Ивановичу домоуправление выделило однокомнатную квартиру в полуподвальном этаже их дома. Правда, не в их подъезде, но какая разница?

Лина стала приглашать его в свободную минуту к ним домой, раз уж Галюся в кино не ходит. Его угощали ужином, потом Лина укладывала детей и обычно уходила в свою комнату поработать перед сном, а Галюся с Федором Ивановичем еще сидели на кухне, о чем-то степенно беседовали. Однажды Лина вышла к ним, уложив мальчиков, и услышала его страшную историю.

Федор Иванович долгие годы жил в Ташкенте, его родители поехали туда отстраивать город после землетрясения 1966 года, да так и осели там. Сына четырехлетнего к себе вывезли из-под Калуги. Он прижился, привык к ташкентской жаре, вырос, окончил Институт инженеров железнодорожного транспорта.

Там же, в Ташкенте, Федор Иванович и работу нашел, там и женился.

– Жена мне дочку родила, все было хорошо. Жена тоже русская, но и с узбеками мы мирно жили, ладили. Вот поверите – до девяносто первого года я слова дурного не слышал. В гости друг к другу ходили, плов варили, чай пили вместе. Как-то раз один мой сослуживец – вместе на вокзале работали, в инженерно-техническом отделе – стал плохо говорить про евреев. Так мой сосед Байрам Мамедов ему говорит: ты, говорит, дуряк, ты, говорит, ишяк… Это они так мягко выговаривают. Словом, застыдил совсем. У меня и среди бухарских евреев были знакомые – милейшие люди! Только они еще при советской власти все в Израиль уехали. А я…

Федор Иванович горестно задумался.

– Судьбы своей человек не знает, – продолжал он. – Распался Союз, и куда все подевалось? Прежние друзья волком глядят. Скольких русских из домов повыгоняли: вы нам тут не нужны! Самим жить негде! Я думал, все же продержимся, успокоится это море, но однажды стояли мы с женой на остановке, хотели сесть в автобус. Подошел автобус, все стали садиться, и мы тоже. А сами говорим между собой. Я узбекский знаю, но между собой-то, конечно, по-русски! Мы же русские! И получил я за этот разговор ногой, я извиняюсь, в морду от кого-то, кто впереди меня на ступеньку поднялся. Упал, весь в крови, жена в крик. Никто не подошел, не помог, не помню, как до дому добрались. Вот скажите, за что они нас так? Что мы им плохого сделали?

– Когда происходят такие… – Лина хотела сказать «катаклизмы», но решила, что это слишком сложно, – события, в людях пробуждается самое дурное, низкое, скверное, злобное. Вот возьмите балтийские страны или Западную Украину. На Украине я не была, а вот в Прибалтике была. Там очень много хороших людей! Но в сорок первом году, когда ушли части Красной армии, они сами принялись уничтожать евреев и местных русских. Сами! Когда немцы пришли, поле было уже зачищено. А теперь о погромах вспоминать не хотят – не модно перед Европой, – но погромщиков чтят. Памятники ставят этим своим эсэсовцам. Извините, я вас перебила.

– Я же сам спросил. Вот после того случая я и решил: надо возвращаться в Россию. Но поехал один: надо, думаю, сперва осмотреться, закрепиться, жилье найти, работу, а потом уж семью перевозить. Долго здесь мыкался, на трех работах вкалывал – и по столярному делу, и водопроводчиком, и дворником… Деньги копил, а часть в Ташкент отсылал. И вроде вот уже все наладилось, дом купил в Подмосковье… Далековато, правда, под Талдомом, и дом – развалюха, ну ничего, думаю, починю, подремонтирую, можно будет жить… А тем временем в Ташкенте убили мою жену и дочку. Двенадцать лет ей было…

Он горестно замолк. У Лины осталось немного водки: у Вити ушко болело, она ему по совету врача делала полуводочный компресс. Может, предложить? Это как раз тот самый случай, когда можно налить стопку. А потом вспомнила спившегося дядю Колю и подумала, что лучше не стоит.

– Когда это случилось? – спросила она.

– В девяносто девятом. Я с тех пор чурок… видеть не могу.

– А вот это напрасно, – покачала головой Лина. – Не надо уподобляться тем, кто убивал.

Федор Иванович поднял на нее недоуменный взгляд.

– Те, кто убил ваших родных, кто ударил вас ногой по лицу, точно так же думали о русских. Обо всех русских. Не о том, что русские им город заново отстроили и жили рядом, помогали, лечили, учили. А о том, что оккупанты. В их домах живут, последнюю миску плова или пиалу чая отнимают. Или молятся не так. Или разговаривают по-своему. А чем мы лучше их? Нам дома таджики строят, молдаване ремонтируют, овощи-фрукты нам со всего Союза привозят, а мы их ненавидим. За что, спрашивается? Они вашу жену и дочь не убивали. А ненавидят их за то же самое, за что нас в бывших республиках ненавидят. Пришлые. Чужие. По-своему разговаривают. Деньги домой отсылают. Вот ваш сосед Байрам Мамедов. Он же хороший человек?

– Это он мне сказал… – насупился Смирнов. – Я домой звоню по сотовому – дозвониться не могу. Позвонил ему. А он и говорит: нету их больше, убили. Он и хоронил.

– Вот видите!

– Ладно, простите. Наверно, вы правы, Полина Владимировна, только сердце уже не переделаешь. Хороший человек Байрам Мамедов, но ведь не уберег, не вступился за них…

– Откуда вы знаете?

– Да уж известно, своя рубашка ближе к телу. Зло меня взяло. До сих пор тоскую по Ташкенту, по теплу, по фруктам, но их… никогда не прощу. Нет, я ни с кем не дерусь, вы не думайте…

– Я не думаю. Что же было дальше?

– Ну бросил я свой дом-развалюху под Талдомом, ремонтировать не стал, зачем мне одному? Я и в общежитии проживу. Несколько мест сменил, вот к вам прибился, здесь квартиру дали. Комната – пятнадцать метров! Куда мне столько?

И Федор Иванович выразительно посмотрел на Галюсю.

– Ну что, – спросила Лина, когда он ушел, – не хочешь за него замуж?

– А может, он на квартиру зарится? – предположила Галюся.

– Глупости, ни на что он не зарится, у него своя квартира есть. На нее и намекал. Он же не знает, что ты тут прописана. Может, он думает, ты у меня на птичьих правах живешь.

– Все он знает! – заупрямилась Галюся. – В домоуправлении работает, что ему стоит в домовую книгу заглянуть?

– Надо же, какая ты стала подозрительная! – засмеялась Лина.

– Не люблю я его, – со вздохом призналась Галюся.

– Все принца ждешь? Принцев не бывает. Ты не торопись, еще подумай. Вот сделаем ремонт – я с мальчиками в трехкомнатную жить уйду, а вам эту оставлю.

– Что ты, что ты! – Галюся замахала на Лину руками. – Эту лучше сдать. Как хорошо было, когда сдавали! Хоть пожить вольготней…

– Сын Лидии Григорьевны грозится на меня налоговую напустить.

– А я Федор Иванычу скажу! Он ему покажет налоговую!

– Вот видишь, – засмеялась Лина, – не любишь, а чуть что – к нему побежишь.

* * *

Вот и теперь Галюся вспомнила о своем верном поклоннике.

– Он машину купил. Подержанную, но на ходу. Иномарка, между прочим, «Рено Логан» называется.

Лина уже видела этот «Рено Логан». Машина показалась ей неказистой, какой-то квадратной. Ей даже вспомнилась реклама немецкого шоколада: «Quad– ratisch. Praktisch. Gut». Но какая разница, если на ходу? Пусть будет «квадратиш-практиш», лишь бы «гут». Лишь бы бегала. Лине, кстати, и в роскошном «Лексусе» Влада чудился какой-то фенольный привкус.

И все-таки Лину не отпускали сомнения.

– Сейчас самые пробки, вы три часа проездите. Лучше на метро.

– Ладно, – покорно согласилась Галюся, – поедем на метро. Но я Смирнова попрошу, он со мной съездит.

Галюся оделась и ушла, а Лина осталась одна. Попыталась еще раз позвонить Понизовскому. «Абонент недоступен». Тогда она села переводить на немецкий медицинское заключение. Работала механически, не вникая в смысл.

Что она знает о Карине? – вдруг пришло ей в голову. Как это все-таки получилось, что Влад подвалил в агентство к тому самому часу, когда она приехала за переводом? Правда, внутрь не входил, дожидался во дворе, но все равно подозрительно. Откуда он мог знать?

А в тот самый первый раз, когда они встретились и познакомились, он вошел в агентство. «Просто надо отдать одну бумажку», – сказал он тогда. Надо будет расспросить Карину… Только вряд ли Карина ей расскажет. Несимпатичная особа. Неужели она в сговоре с Владом?

Ее тяжелые мысли прервало возвращение Галюси с детьми. Они все-таки приехали на машине – на неказистой, квадратной, но ходкой «Рено Логан». Мальчишки были в восторге.

Их покормили, искупали, разрешили часок поиграть в тихие игры и в восемь уложили спать. А Лина опять позвонила Понизовскому. С тем же успехом: «Абонент недоступен». В чем же дело? Все суды давно закрыты, они, кажется, вообще до шести. Лина опять позвонила домой. Ответил женский голос. Тонкий, неприязненный, Лине и раньше приходилось на него натыкаться.

– Его нет дома.

– Простите, он по сотовому не отвечает, я волнуюсь…

– Вы волнуетесь? – насмешливо переспросил голос. – Я его жена и то не волнуюсь. А вы кто?

– Клиентка… – смутилась Лина. – Полина Полонская. Он мне нужен по срочному делу. Вы не подскажете, когда он вернется?

– Понятия не имею. – Судя по голосу, жена явно не собиралась передавать мужу, что ему звонила какая-то Полина Полонская. – Мог на дачу уехать, – снизошла она до объяснения и тут же бумкнула трубку на рычаг.

На дачу? Зимой? Хотя дачи теперь у всех теплые… Надо было телефон спросить… Но теперь уже перезванивать неудобно…

Лина выждала час, закончив тем временем перевод, и в энный раз позвонила на сотовый. «Абонент недоступен». Тогда она оставила голосовое сообщение: «Павел Михайлович, это Лина Полонская. Мне необходимо с вами поговорить. Вопрос жизни и смерти». Может, это прозвучало мелодраматично, но сама Лина считала, что нисколько не преувеличивает.

Глава 14

Понизовский перезвонил только на следующий день после обеда. С утра Лина успела съездить на Николоямскую и отдать Карине перевод. Приехала к десяти, прямо к открытию.

– Что ж ты так рано? – с неудовольствием спросила Карина.

– Вы же говорили, что перевод срочный, к десяти должен быть у вас.

Похоже, Карина забыла, что говорила накануне. Что ж, у лжи всегда короткие ноги.

– Деньги будут после часа.

– Ничего, я в другой раз получу. Карина…

Но Карина не дала ей договорить.

– А мне, думаешь, охота деньги тут в сейфе хранить? А если ограбят?

– Не такие это деньги, чтобы ради них…

– А вор, думаешь, знает, сколько в сейфе денег?

– Ну тогда он и в пустой сейф полезет, – потеряла терпение Лина. – Мне нужно задать вам один вопрос. Вы знаете Влада Саранцева?

Отяжелевшее к сорока годам восточное лицо Карины Агаджановой сильно переменилось при этом вопросе. «Знает, но не скажет», – поняла Лина.

– А в чем дело? – спросила Карина.

– Вы его знаете?

– Один институт кончали. Извини, мне некогда. Рано ты приехала, у меня для тебя еще работа есть, но ее позже подвезут.

– Отдайте кому-нибудь еще, – попросила Лина. – Мне сегодня не до того. Я бы хотела, чтобы Влад меня тут больше не караулил.

– А при чем тут я? – изобразила удивление Карина.

– Вчера он точно знал, когда я приеду. А сказать ему могли только вы.

– Послушай, девочка… – Карина даже привстала, но тут же снова тяжело опустилась в кресло. – Влад подонок. Он мне всю жизнь поломал.

– Вы это знали, но мне не сказали. Тогда, три года назад.

– А ты бы поверила?

– Может, и не поверила бы, но теперь винила бы только себя, – меня предупреждали! – а не вас.

– Я не могла. Он меня шантажирует.

– Тогда мне лучше больше сюда не приходить, – решила Лина.

– Хочешь без работы остаться?

– Ну почему же? Найду другое агентство.

– Да брось, если ему надо, он тебя у дома подкараулит. Хотела бы я знать, чем ты его так зацепила.

– Ребенком, – ответила Лина.

– А я аборт сделала, – призналась Карина. – Дура была. Может, он бы сейчас не за тобой, а за мной гонялся. В общем, не валяй дурака, работа для тебя всегда найдется. Если надо, я с курьером на дом пришлю. Да мы по большей части по электронке работаем, сама знаешь.

– А деньги? – спросила Лина. – Тоже по электронке?

– Ну, если Владу что-то нужно, дома ты не отсидишься. Попробуй как-то иначе от него избавиться.

– Ладно, попробую.

Лина вернулась домой в подавленном настроении, снова набрала Понизовского, выслушала тот же ответ, оставила новое сообщение в голосовой почте и села переводить очередной роман. Громадное издательство исправно снабжало ее романтическими приключениями.

Что же делать? Обратиться к Бабичу? Лина сохранила переданную отцом записку с его адресом и телефоном, но номера с тех пор сто раз поменялись. Ну, положим, номер она узнает, не проблема. А дальше? Здравствуйте, вам звонит ваша внучка, не согласитесь ли передержать у себя правнука? А то его грозят у меня отнять.

Сбросить такую бомбу в дымоход ничего не подозревающему дедушке? Да его кондрашка хватит, а ей потом отвечать. Папа говорил, что он не подарок… Еще неизвестно, в Москве ли он. Нет, он уже старый, неужели до сих пор по командировкам ездит? А может, не такой и старый… Бабушка Октябрина родила в семнадцать лет, они в одном классе учились, значит, ровесник. Если папе сорок шесть… Значит, ему еще и семидесяти нет. И все-таки звонить не стоит. Он в одном доме с Владом живет. И Влад уже знает, что Бабич – ее дед. Все выболтала, идиотка.

Только ближе к трем зазвонил ее сотовый.

– Лина, что случилось? Простите меня, ради бога, я сижу в процессе, вчера так замотался, что забыл телефон включить после суда.

– У меня хотят отнять сына, – сообщила Лина.

– Кто? Это невозможно!

– Биологический отец. И в наше время все возможно, вы же знаете.

– Давайте не будем паниковать, – предложил Понизовский. – Знаете, что? Вы не могли бы сейчас сюда приехать? Я в Замоскворецком суде, это совсем рядом с вами, одна остановка. У нас тут сейчас большой перерыв: противная сторона один документ важный не представила, только копию, а мы затребовали оригинал. Вы сможете приехать?

– Уже еду, – ответила Лина.

Опять она поручила Галюсе забрать мальчиков из детского сада и звонить ей, если что-то пойдет не так, а сама, на ходу застегивая теплую куртку, поехала на «Павелецкую» в Замоскворецкий суд. От метро пришлось еще пешком пройти с полкилометра, и Лина, оскальзываясь на плохо чищенном тротуаре, с особой остротой прочувствовала, что не может, не имеет права сейчас упасть и сломать ногу. Она спешила, но все-таки старалась ступать осторожно, чтобы, не дай бог…

Вот и суд. Охранник строго спросил ее, к кому идет. Лина ответила, что к Понизовскому, и оказалось, что на ее счет все уже предупреждены. Ее провели в тесный кабинетик.

– Извините, что сам не встретил, – добродушно улыбнулся ей Павел Михайлович. – Не мог отлучиться, а то кабинет тут же заняли бы. Пришлось бы нам с вами беседовать в коридоре. – Он заглянул в бледное, осунувшееся лицо Лины, в ее затравленные глаза и сразу стал серьезным. – Расскажите, в чем дело. Можете не торопиться, сегодня заседания уже не будет. К сожалению, я сам узнал, когда вы уже выехали.

Лина сделала слабый неопределенный жест рукой, давая понять, что ей все равно, где разговаривать. В кабинетике было жарко, она сразу вспотела и расстегнула пуховик.

– Я родила от… одного человека, – Лине хотелось сказать «мерзавца», но она решила не привносить лишние эмоции. – Мы расстались. Задолго до родов. Он сказал, что я ему не подхожу. А теперь прошло два года, почти три уже, и ему вдруг понадобился мой ребенок.

– Зачем?

– Для наследства. Оказывается, с самого начала речь шла о наследстве. Большие деньги – целое состояние! – завещают только моему сыну. Но для этого я должна его отдать.

– Это полный абсурд, – покачал головой Понизовский. – Ни один суд…

– Это могущественные люди, – перебила его Лина. – Захотят – купят любой суд. После развода сенатора Слуцкера я уже ничему не удивлюсь.

– Давайте не будем паниковать. Расскажите мне об отце ребенка.

Но Лина видела, что довод насчет сенатора Слуцкера произвел впечатление на адвоката.

– Мы с ним встретились, как мне показалось, случайно, три года назад. У нас были отношения, – сухо и неприязненно докладывала Лина. – Я забеременела. Правда, я тогда еще не знала… Он познакомил меня с семьей, я думала, у нас все серьезно. Но потом он сказал, что я ему не подхожу и нам надо расстаться. Одного не могу себе простить: я ему рассказала о беременности. Мы уже расстались, меня мать вынудила – ну, в смысле, сказать ему. Если б я к нему не пошла и не сказала, ничего бы этого не было… Он бы так и не узнал… А я, дура, пошла и сама все рассказала…

– Что он ответил? – мягко спросил Понизовский.

– Что ребенок не его, а даже если и его, это моя проблема. Предложил сделать аборт. Даже денег предлагал.

– Но вы не взяли. Ладно, это лирика. Скажите мне вот что, Лина. Когда он проявился?

– Вчера.

– А до этого?

– В каком смысле? – не поняла Лина.

– После того, как вы рассказали ему о беременности, и до вчерашнего дня.

– Я о нем думать забыла. Он обо мне тоже, как мне казалось.

– Хорошо. Что он вам сказал? Вчера?

– Что женился, но его жена все никак не забеременеет. А ему позарез нужен ребенок. Он готов усыновить моего, потому что его дед уже плох, вот-вот помрет, а кубышка у него. И он якобы грозится завещать только правнуку. Сыном он недоволен, – добавила Лина, увидев, что Понизовский не понимает, – внуком недоволен, остается только правнук. Или «Русская сила».

– Как его звать? Отца вашего ребенка?

Что-то насторожило Лину в лице адвоката.

– Влад. Влад Саранцев. А в чем дело? – спросила она.

– Я не смогу представлять ваши интересы в суде, – ответил Понизовский. – Влад Саранцев – мой родственник. Двоюродный брат.

Побледневшая Лина начала молча подниматься из-за стола, но он ее удержал. Она шлепнулась на стул с размаху, ноги словно подломились.

– Погодите, Лина, не бегите, – заговорил Понизовский тихо и ласково. – Я же не отказываюсь вам помочь. Я с этим семейством не имею ничего общего. Но моя мать – сестра Владимира Саранцева старшего. Отца вашего Влада.

– Он не мой, – отрезала Лина.

– Да, я понимаю. Моя мать была студенткой, училась в МГУ на филологическом. А мой отец читал там лекции. У них начался роман, они поженились. Мой отец – крупнейший специалист по мировой литературе, но он еврей, для Саранцевых – персона нон грата. Мама ушла из их дома навсегда, они вычеркнули ее из завещания… – Понизовский улыбнулся какой-то шутке, понятной лишь ему одному. – Но я знаю и Влада, и его отца. Мне очень жаль, что вам довелось с ними столкнуться.

– Ну, раз уж вы не можете мне помочь… – Лина опять сделала движение подняться.

– Да погодите же! – с досадой остановил ее Понизовский. – Кто сказал, что я не могу помочь? Я не смогу представлять ваши интересы в суде, но, может, до суда еще и не дойдет. А если дойдет, найду вам другого представителя, в моей конторе адвокатов полно. И все равно я буду помогать, буду консультировать, закон этого не запрещает.

– Я боюсь, что они похитят ребенка, – призналась Лина. – Хотела уехать к папе, но он говорит, меня могут не пустить.

– Ну, вряд ли они пойдут на похищение. Это чересчур даже для них.

– У Влада отец – депутат. Ему все с рук сойдет.

Опять Понизовский улыбнулся. Хорошая у него была улыбка, и лицо хорошее – некрасивое, но симпатичное. Лицо умной обезьяны, определила его про себя Лина. Тяжеловатая, выдвинутая вперед челюсть и глубокие мимические морщины, залегающие от крыльев носа к углам рта. Морщины смеха. А вот лоб не покатый, не срезанный, как у обезьяны, а мощный, выпуклый. Лоб мыслителя. И глаза умные.

– Не преувеличивайте его могущества. Давайте-ка я ему позвоню.

– Он же, наверно, на заседании…

Вот тут уж Понизовский рассмеялся от души.

– Вы когда-нибудь бывали в Думе? Видели эти заседания?

Лина покачала головой.

– Я вам расскажу. Зал заполнен хорошо если на треть. Докладчика никто не слушает. Все, кто есть в зале, висят на телефонах. Кому-то надо кредит выбить, кому-то груз на таможне протолкнуть, кому-то еще – еще какое-нибудь дельце утрясти. Другое плохо: у меня в мобильном нет его номера. Ничего, сейчас узнаем.

Он позвонил куда-то и потребовал, чтобы ему узнали номер депутата Саранцева.

– Давайте я пока расскажу вам немного об этом семействе. Чтобы вы представляли, с кем имеете дело.

– Да я составила примерное представление, когда меня привели на смотрины, – желчно отозвалась Лина.

– Ну как хотите.

– Нет-нет, вы не поняли! Мне не помешает любая информация.

– Старый Саранцев, – принялся рассказывать Понизовский, – был засланцем от КГБ в профсоюзы. Занимал высокую руководящую должность. Когда Союз распался, приватизировал много разной вкусной собственности. Но он не бизнесмен. Не то, что, например, покойный Голощапов. Слыхали такую фамилию?

Лина кивнула.

– Он тоже захапал немало собственности, но сумел построить бизнес, приносивший выгоду не только ему одному, а многим людям. А старый Саранцев… Кстати, он тоже Владимир Владимирович. Фактически он мой дед, но никаких родственных чувств между нами нет и быть не может, как вы понимаете. Так вот, старый Саранцев – человек глубоко провинциальный, отсталый и недалекий. Его страшно травмировала смерть Гришина, например. Это был первый секретарь Московского горкома партии, – пояснил Понизовский. – Умер в девяносто втором, стоя в очереди в собесе. Пенсию грошовую пришел оформлять и умер. Старого Саранцева это потрясло, он страшно перепугался. Да и деловой жилки у него нет. Ничего умнее не придумал, как сдавать прихватизированную собственность в аренду. Ну и рэкет организовал через своего сына-депутата. Многие ему дань платят. А что делать с деньгами, он не знает. Уводить в офшор боязно – вдруг отрежут? Закроют границу – деньги там, а он тут. Знаю, это несусветная чушь, но он так мыслит. Внутри страны размещать? Еще хуже. Вложишь невыгодно, и пропадут деньги.

– Бедный, бедный! – иронически протянула Лина. – И что же? Он закопал свои сокровища на острове, как капитан Флинт?

– Не совсем, – улыбнулся Понизовский, – но вроде того. Кстати, деньги не так велики, как Владу и его папаше кажется. Во-первых, старику тоже приходится делиться. С бывшей конторой, например, с властями на местах. Никто не дал бы ему всем этим владеть в одиночку. Во-вторых, много денег уходит на этот его мавзолей с колоннами. Сына и внука надо содержать. Депутатство стоит недешево. Что-то вложено в акции и приносит доход, что-то еще…

Тут зазвонил его сотовый. Понизовский ответил, выслушал и записал несколько цифр.

– Ну вот, номер есть. Попробуем позвонить дядюшке. – Он набрал номер. – Привет, Володя, это Понизовский. Нет, ты меня выслушаешь прямо сейчас. Важнее этого разговора у тебя ничего на свете нет, поверь. Тем более что разговор будет короткий. Разговор такой: оставьте Лину Полонскую в покое. Забудьте – и ты, и твой отпрыск – о ней и ее ребенке. Нет, ты не имеешь права видеть внука. Почему? А потому что она мать. Вот она – точно имеет право. Например, самой решать, с кем надо видеться ее сыну, а с кем не надо. Твой сынок ее бросил. Он понятия не имел, кого она родила, как им живется… И до вчерашнего дня его такое положение вполне устраивало. Вот пусть и дальше обходится без них. Да, я знаю о завещании старика. Меня это не волнует, выкручивайтесь сами. А как хотите. Я не дам делать из ребенка отмычку. Это безумие – отнимать сына у матери. Как тебе только в голову взбрело? Лина? Она образцовая мать, даже не начинай эту песню. Мы с тобой один вуз кончали, но тебе, видать, впрок не пошло. Судиться хочешь? Полный вперед. Нет-нет, я не забыл про наши родственные отношения. Ничего, я найду себе замену в суде, только лучше бы до суда не доводить. А потому что ты сам под статьей ходишь. Позволь тебе напомнить, я в курсе твоих художеств. Знаю, как ты недвижимость толкал французам и американцам одним разом. Срок давности истек? Не смеши. Если поднять эту историю, тебе мало не покажется. Помнишь Нессима Гаона и его фирму «Но́га»?[20] Я тебе гарантирую десяток таких «ног». Пару десятков! Хочешь, чтобы нашу госсобственность арестовывали по всему миру? Тебя отмазывать никто не станет, не та фигура. Лишат депутатства, и будешь потом писать… «записки из подполья». Договорись как-нибудь со своим полоумным папашей. Как? А как знаешь, не мой вопрос. Но Лину и ее ребенка не вздумай трогать, иначе будешь иметь дело со мной. И давай без уголовщины. Втолкуй Владу: если он решится на киднепинг, статья ему светит длинная. Ну, бывай.

Лина смотрела на него со страхом и восхищением.

– Я не все поняла…

– Долго рассказывать, – отмахнулся Понизовский. – Давайте-ка я вас, Линочка, домой отвезу, раз уж все так удачно сложилось.

Они вышли из здания, он помог ей сесть в машину.

– Старик у них в семье вожак, – снова заговорил Понизовский, трогая с места. – Альфа-пес. Женщин он вообще за людей не считает, сына в грош не ставит, внука тоже. А ведь это он их такими сделал. Мне и Влад, и его отец напоминают… Знаете, бывают такие карликовые деревца?

– Бонсай, – подсказала Лина. – Терпеть не могу этих уродцев. Деревья должны быть большими. По определению. А бонсай – это издевательство над природой.

– Согласен, – кивнул Понизовский. – А теперь представьте, что в карликовом виде вырастили не дерево, а человека.

– То есть вы хотите сказать, что Влад и его отец – жертвы?

– В определенном смысле да.

– Нет, – решительно покачала головой Лина. – У человека всегда есть выбор. Они ж не в Северной Корее выросли! Видели, как вокруг люди живут, книжки читали… Вот, к примеру, ваша мать. В той же семье росла, но из нее же не удалось сделать бонсай, верно?

– Верно.

– А теперь они хотят изуродовать моего сына. Компрачикосы. Человек, который смеется.

– Надо вас с моим отцом познакомить, Лина. Это тонны ассоциаций – исторических, литературных, языковых… Вам понравится.

– Я с удовольствием… Только потом, когда все утрясется. Пока что я сама трясусь. Мне страшно.

– Будем надеяться, что это конец. Я дядюшку припугнул. Вы не слышали, но мне-то в трубке было слышно, как он струхнул. Он в девяносто втором году продал одно здание в центре Москвы французам, а потом американцам. По-моему, они до сих пор с мэрией судятся.

– Но ему ничего не было, – с горечью заметила Лина.

– Его отец тогда был еще в силе, живо послал сыночка в глубинку, чуть ли не на Дальний Восток. И это не единственная его махинация. Правда, так грубо он уже не работал, но накуролесил много. Тут важно копнуть что-нибудь одно, а дальше такое потянется, только успевай записывать.

– Неужели вы с ним вместе учились? – спросила Лина.

– А кто сказал, что мы с ним вместе учились?

– Вы говорили… что один вуз кончали.

– А-а… Мы и правда учились в одном вузе, на юрфаке МГУ, только, когда я учился, он уже лекции читал. По марксизму-ленинизму. Мой папа называет это «Майн краткер курс»[21]. Вряд ли вы оцените шутку…

– Ну почему же? У меня прабабушка была старая большевичка. Мне все больше нравится ваш отец, Павел Михайлович.

– Очень приятно. Но, возвращаясь к нашему разговору, сам я скорее ровесник Влада. Лина, если еще что-то случится, звоните мне.

– А вы не отключайте мобильник.

– Простите. В суде приходится отключать, а вчера я так устал, просто из головы вылетело.

– Я звонила вам домой, вас не было.

– А я из суда сразу на дачу уехал, мне там легче думается. Кстати, на даче у меня тоже есть телефон, я вам дам номер.

Понизовский высадил ее у дома, попрощался, еще раз напомнил, чтоб звонила.

Когда Лина вошла в квартиру, дети были уже дома. Началась обычная вечерняя суета – покормить, искупать, сказку, приготовить чистую одежду на завтра, загрузить грязную в машину. Только после этого взрослым можно самим поужинать и заняться своими делами.

За ужином Лина рассказала Галюсе о встрече с адвокатом.

– Будем надеяться, что на этом все и кончится. Но ты, Галюсечка, не расслабляйся. Влад способен на любую крайность. Федор Иванович опять с тобой ездил?

– А как же! На машине!

– Понравилось тебе на машине ездить?

– Ой, понравилось… – призналась Галюся. – Как по небу плывешь.

– Вот и выходи за него, пока не передумал.

Но Галюся упрямо покачала головой.

– Надо сперва в этом деле разобраться.

– Да как в нем разберешься? – вздохнула Лина. – Так и будем жить под дамокловым мечом.

Но ей не хотелось жить в подвешенном состоянии. Она приказала себе не думать, не ждать, пока упадет пресловутый второй башмак.

* * *

Жизнь пошла своим чередом. Пару раз мальчики простужались, болели – стоит одному рассопливиться, как тут же вслед за ним заражается и второй. Это было нестрашно. Неделя дома – и оба выздоравливали.

Пару раз звонила Нелли. Тоже ничего особенного. Она все эти годы звонила время от времени. Вот и теперь, в первый раз позвонила просто так – пожаловаться на жизнь. Денег нет, квартплата непомерная…

– Есть вариант, – предложила ей Лина. – Продай эту квартиру, она миллионы стоит, купи поменьше. У тебя останется разница, притом немалая.

Нелли раскричалась в ответ.

– Ты что, не понимаешь? Я слишком долго дралась за эту квартиру! И теперь съезжать?

– Тогда не жалуйся, – ответила Лина. – Я тебе ничем помочь не могу, я одна двух детей тяну. Сколько можно повторять одно и то же? Хватит, надоело, меня работа ждет.

И повесила трубку.

Во второй раз Нелли позвонила с конкретным предложением.

– Нас с тобой приглашают сняться в телепередаче. На канале «Домашний».

И такое уже бывало раньше. Теперь Нелли не боялась тащить дочь на телевидение. Прямой эфир пропал начисто.

– Нас? – насмешливо переспросила Лина. – Ты иди, а я дома посижу.

– Передача называется «Мать и дочь».

– Ну извини. У меня других дел полно.

И опять Нелли перешла на крик:

– Ты хоть раз в жизни можешь что-то сделать для матери?! Для меня это реклама! Мне лишний раз показаться на экране – это шанс! Это деньги! Мне это нужно для работы, как ты не понимаешь? Между прочим, тебе тоже заплатят.

– Меня это не интересует. Пойди в «Женский взгляд», или в «Женские истории», или как оно там называется.

– Я уже была в «Женском взгляде». Мне нужно в «Мать и дочь».

– Неля, да какая ты мать? Не смеши. И вообще, не морочь мне голову. Никуда я с тобой не пойду. У меня работы полно.

Обычные досадные мелочи. Лина привыкла не придавать им значения. Но у нее сохранялось стойкое ощущение, что где-то за горизонтом, невидимо и бесшумно, разворачиваются войска противника. И она ничего не могла с этим поделать.

Первый пробный залп, который она позднее назвала пристрелкой, раздался в феврале. Вдруг позвонили прямо в дверь квартиры. Лишь много позже Лине пришло в голову удивиться, почему не по домофону. А пока она спросила «Кто?» и прильнула к глазку. Женский силуэт. Но бдительности терять не следует. На вопрос «Кто?» ей ответил дрожащий от слез голос:

– Откройте, пожалуйста, мне надо с вами поговорить!

Лина открыла.

На площадке стояла хорошо, чтобы не сказать роскошно, одетая молодая женщина. Жакет из золотистой норки, из-под него – широкая, мягкими складками юбка из шерсти букле «бутылочного» темно-зеленого цвета и замшевые сапожки на высоком каблуке, нелепые по московской слякотной погоде, но новенькие, ни единого пятнышка. На пышных белокурых кудрях заломленный набок, как у Марлен Дитрих, беретик. На носу темные очки, как у Нелли, с «туманными» стеклами.

– Можно войти?

– Кто вы и что вам нужно? – спросила Лина.

Она не впустила бы незнакомку в квартиру, если бы не разглядела за одним из этих стекол темнеющую припухлость.

– Я – жена Влада Саранцева, – ответила та, но Лина уже отступила, пропуская ее через порог.

– А как вас зовут?

– Оля. Оленька Разумовская.

– Ну… мое имя вам уже известно, – предположила Лина.

– Да. Пожалуйста, выслушайте меня!

Был будний день, мальчики в детском саду.

– Идемте в комнату, – пригласила Лина. – Жакет можете снять, здесь тепло.

Оленька Разумовская сняла жакет, оставшись в тонком кашемировом свитере цвета чайной розы, сняла берет и «туманные» очки. Да, здоровенный фингал под глазом, тщательно заштукатуренный, но все-таки заметный. Хорошенькое личико белокурой куколки с голубыми глазками и вздернутым носиком. Рельефная, как определила Лина, фигура. Ей самой такая не снилась. Приглядевшись внимательнее, Лина узнала в ней ту самую девушку-гота, что три с лишним года назад открыла ей дверь в квартиру Влада.

Гостья прошествовала в комнату. Каблуки были такие, что она словно несла себя на подносе. Хозяйка вежливо указала место на диване, чтобы подальше от открытого на письменном столе компьютера, а сама села в вращающееся эргономическое кресло, повернувшись к ней лицом и загородив компьютер спиной.

– Я вас слушаю.

– Я – жена Влада Саранцева, – повторила Оленька и умолкла надолго. – Понимаете, у меня не может быть детей.

– Понимаю. Это он вам «фонарь» поставил?

– Он меня убьет, – вновь заплакала Оленька.

– Ну не преувеличивайте, – поморщилась Лина.

– Точно убьет! – Оленька перешла на драматический шепот и даже огляделась по сторонам, словно Влад мог их подслушать. – Это страшные люди, у них разводов не бывает.

– В смысле? – не поняла Лина.

– Развод – это имущество делить, а они не хотят. Им проще убить.

– Извините, я вам не верю. Убийство – это даже для Влада чересчур. Да и кишка у него тонка.

– Что вы! – всплеснула руками Оленька. – Его и не спросят. Там его дед всем заправляет…

– Это мне известно, – перебила ее Лина. – А чего вы все-таки от меня хотите? Если моего сына, я вам его не отдам. Ни за что.

– Ну, пожалуйста, войдите в мое положение, – возбужденно зашептала Оленька, и опять ее голубые глаза наполнились слезами, – меня правда убьют! Ему у нас будет хорошо, я буду его любить, у него все-все будет! Мы можем вас в доме поселить, чтоб вы при нем были. Разве вы не хотите, чтобы он унаследовал состояние?

– Нет, не хочу. Мой сын вырастет нормальным человеком и будет сам зарабатывать себе на жизнь. Уж сколько получится.

– А зачем, когда можно взять сразу все?

Лина внимательно смотрела на женщину, видимо, получившую одобрение «старика». Красавица, да. Нордического типа. У Лидии Григорьевны была немецкая фарфоровая статуэтка XVIII века – точно такое же личико со вздернутым носиком. Пастушка. Но при свете дня стало видно, что эта пастушка уже совсем не юная. Может, и за тридцать.

– Простите, вам сколько лет?

– Тридцать. На самом деле тридцать три. – Опять Оленька воровски оглянулась. – Я скинула три года. Еще когда в первый раз замуж выходила.

«Стало быть, Влад у нее не первый, – подумала Лина, – и три года назад, когда она изображала семнадцатилетнюю соплячку в готическом гриме, ей было уже тридцать».

– Вы еще молоды, – сказала она вслух. – Вы еще вполне можете родить.

Оленька покачала головой.

– Я бесплодна. У врача проверялась. Глупостей наделала по молодости лет, вот и… Если б знала, когда замуж шла, что ему дети нужны, я бы не пошла. Но он ничего не сказал. Он только об одном и думал: чтобы я понравилась старику.

– И вы ему понравились.

– Нет, не понравилась. Старик сказал, что я уже перестарок, разведенка, до Влада дважды замужем побывала. А Влад кричал, что старику не угодишь и что у меня хорошая родословная…

– Они прямо при вас все это кричали? – уточнила Лина.

– Ну да, – криво усмехнулась Оленька. – Это правда, у меня оба деда – академики, а теперь уже и отец академик.

– Они не то имели в виду. Им не звания научные важны, а чистота крови. Похоже, они решили, что вы ведете свой род от графа Разумовского. Ну прямо княжна Тараканова…[22] – Увидев, что Оленька ее не понимает, Лина вернулась к насущной теме. – Но если вы все это видели и слышали, зачем же замуж вышли?

– Жить хорошо хотела, – откровенно бухнула Оленька.

Лина пристально посмотрела на нее, чувствуя, как угасает в душе и без того едва теплившийся огонек сострадания. Перед ней была Нелли – издание двадцать пятое, стереотипное.

– Я ничем не могу вам помочь. – Лина поднялась с кресла. – Сына я ни за что не отдам. Кстати, передайте мужу, он может здорово погореть. Адвокат Понизовский предупредил его отца, чтоб они оставили меня в покое. Оба под статьей ходят. Так и передайте.

Оленька бросилась было еще чего-то просить, еще как-то уламывать, но Лина ее прервала.

– Почему бы вам не прибегнуть к суррогатному материнству? Это будет ребенок Влада, вы пару месяцев походите с подушкой, задурите голову старику…

– Да-а… Тебе легко говорить, – жалобно протянула Оленька. – Где ее взять, эту суррогатную мать? И сколько ждать? И еще неизвестно, кого она родит. А вдруг девочку? А тут готовый мальчик…

– Уходите, – приказала Лина. – Уходите сейчас же. И больше не появляйтесь.

Оленька, всхлипывая, направилась к двери.

– Ну что тебе стоит? – все-таки попыталась она еще раз, всовывая руки в рукава норкового жакета. – Вернем мы тебе твоего мальчика, не бойся. Может, старик завтра помрет…

– Уходите, – повторила Лина. – И забудьте все, что я говорила о суррогатном материнстве. Таким, как вы с Владом, детей иметь вообще противопоказано. Прощайте.

И она закрыла дверь перед носом у Оленьки. Лишь много времени спустя ей пришло в голову поинтересоваться, как жена Саранцева попала к ней в дом, миновав калитку и домофон.

Неприятная встреча уже выветрилась из памяти Лины, когда Карина переслала ей электронной почтой очередной заказ: переписку двух фирм и техническое описание производства метанола на малотоннажных установках. Научная разработка из города Троицка.

Лине не раз приходилось переводить научные и научно-технические тексты, она давно научилась различать, где наука, а где, как говорила прабабушка Виктория, «новаторский подход к процессу варки манной каши». Это чувствовалось по стилю, по повторам или отсутствию таковых, по структурной организации текста. Здесь, с уверенностью решила для себя Лина, была наука. Текст четко структурирован, без «воды», авторы из Троицка даже любезно указали известную им терминологию по-английски. Она была им благодарна, хотя и сама могла найти в Интернете нужные термины.

Лина все перевела, отослала электронной почтой, в указанный день съездила в агентство и получила деньги. Никакого Влада поблизости не наблюдалось. Неужели когда-нибудь она привыкнет ездить в агентство, не опасаясь встречи с ним?

Если бы она знала…

Это Влад велел Карине дать переписку и техническое описание процесса на перевод именно ей, Лине Полонской.

– Почему бы тебе не оставить ее в покое? – проворчала Карина.

– У нее есть кое-что мое, – обаятельно улыбнулся Влад. – А я свое никогда не упускаю, ты же знаешь. Слушай, Кариночка, детка, помоги мне провернуть это дельце, и я оставлю в покое тебя. Ты же этого хочешь, правда? Ты же, говорят, опять замуж собралась? Думаешь, твой женишок обрадуется, узнав о некоторых твоих шалостях? Нет, не обрадуется. Я уйду, клянусь тебе, ты меня больше не увидишь. Хочешь, расписку дам? Но с этим дельцем ты мне подмогни. Никто не пострадает, все абсолютно законно. В итоге все будут счастливы, даже Лина, упрямая дурочка. А от тебя всего-то требуется дать ей на перевод, что я скажу. И держать язык за зубами. Вот и все.

Карина сдалась. Она и вправду собиралась замуж, на этот раз за солидного вдовца с двумя детьми. Он не будет ждать от нее ребенка. Он уже сам немолод, ему нужно, чтобы жена вела дом и исполняла, как теперь принято говорить, представительские функции. Когда-то Карина открыла переводческое агентство, потому что модно было быть деловой женщиной. Зато теперь… ей больше не надо будет разыгрывать из себя бизнес-леди. Она сможет бросить опостылевшую работу и зажить полноценной жизнью, какая подобает дочери министра. И никогда больше не увидит Влада Саранцева. Она согласилась.

Вскоре в агентство поступило на перевод еще одно письмо из Норвегии. Некая фирма всерьез заинтересовалась метаноловым проектом. Позвонил Влад и велел и это письмо, и ответ на него дать на перевод Лине. А потом сделать так, чтобы именно она пришла на переговоры.

– Она не любит ходить на переговоры, хочет дома работать.

– А ты постарайся, чтоб пошла. Скажи, что это крайне важно, что они просят именно того, кто делал техническое описание. Кстати, это чистая правда. Тебе из фирмы позвонят и попросят, чтоб переводчик был «в теме». Пообещай ей вознаграждение. Больше того, что обычно платишь. Ей деньги нужны, я точно знаю. Разницу я тебе возмещу.

Карина сделала все, как он сказал.

Глава 15

Неожиданно опять позвонила Нелли. Да не просто так, потребовала встречи с сыном.

– Что вдруг? – спросила Лина, стараясь не выдать голосом охватившей ее тревоги.

– Я мать, я имею право видеть сына.

– Ты не видела его почти четыре года. А теперь вдруг соскучилась?

– Я имею право его повидать. Меня никто материнских прав не лишал.

– Еще бы, ты же алименты получаешь! – фыркнула Лина. – Ну хорошо. Но только в присутствии адвоката.

– Какого еще адвоката? – оторопела Нелли.

– Понизовского. Он представляет наши интересы – мои и Митины. Да не дури, ты его прекрасно знаешь. Я с ним созвонюсь, договорюсь, когда ему удобно, он человек занятой. А ты подстраивайся. И еще одно: тебе придется приехать сюда, на Ордынку. Я не потащу малыша… – Лина вдруг вспомнила, как Митя ложился на спину и задирал голову, поняла, что он имел в виду, и закончила мысль соответственно: – туда, где Баб-яга живет.

– Что? – не поняла Нелли. – Что ты несешь?

– Твой сын тебя боится. Называет Бабой-ягой. Я его прекрасно понимаю. Может, и я тебя так в детстве называла да забыла.

– Это ты его настраиваешь против меня! – взвизгнула Нелли.

– Не сорви голос, – хладнокровно посоветовала Лина. – В твоем возрасте вредно брать верхнее до. Короче, будет так, как я сказала. Чувствую, ты затеваешь какую-то пакость, не знаю только, зачем тебе Митька понадобился. Но если хочешь его видеть, приходи сюда.

Нелли неожиданно согласилась без дальнейших споров. Даже против адвоката возражать не стала.

– Я перезвоню, – пообещала Лина.

Она позвонила Понизовскому, договорилась с ним. Назначили день и час. Лина чувствовала, что дело вовсе не в Мите, нарочно договорилась на одиннадцать утра буднего дня, когда он наверняка будет в детском саду. Перезвонила матери и назвала ей время. Та приняла условленный день и час безропотно.

У Лины росло в душе чувство, что она приглашает в дом вампира. Согласно поверью, вампир ведь сам переступить порог не может, только по приглашению.

Но Лина и не подозревала, насколько близка к истине.

В назначенный день Нелли явилась. Опоздала, конечно, но Лина решила ее не попрекать. Все равно, что воду в ступе толочь.

– Извините, – сказала она Понизовскому, – у нее комплекс Мэрилин Монро. Всюду опаздывает.

Торжественное антре кинодивы оказалось несколько смазанным тяжелой одышкой. Лине пришлось вынести матери стул в прихожую, чтобы она села и отдышалась.

– Воды дать? – участливо спросила Лина. – Извини, не «Эвиан».

Она вынесла в прихожую и дала Нелли стакан обыкновенной минералки. Нелли жадно выпила.

– Газированная, – фыркнула она с отвращением. – Ты же знаешь, я газированную не пью!

– Это нарзан, – кротко объяснила Лина. – У него природная газация. Ну идем.

Она провела мать на кухню, где уже ждал Понизовский. Лина специально выбрала кухню: в той комнате, которую она считала своим кабинетом, все место на столе съедал компьютер с ковриком для мыши и пюпитр, на который она ставила переводимые книги или документы. В детской стола вообще не было, если не считать игрушечного. А вдруг писать придется? Оставалась только кухня, там прекрасный свободный стол.

Что характерно, отметила про себя Лина, Нелли даже не спросила, где ее сын, которого якобы приехала повидать. Холодно кивнув Понизовскому, она села возле кухонного стола боком и закинула ногу на ногу. «Ну, конечно, – подумала Лина, – наши ноги нас кормят. А вы любуйтесь, пока мы добрые».

– Я хочу, чтобы мой сын жил со мной, – объявила Нелли.

– С какой радости? – спросила Лина.

– Я не позволю тебе выставлять меня плохой матерью.

– Ты никакая мать, – отозвалась Лина. – Ни плохая, ни хорошая, вообще никакая.

– Давайте не будем ссориться, – вмешался Понизовский. – Если я правильно понимаю, мальчик нужен вам для какой-то пиар-акции?

– А даже если так! Что тут такого? Это мой сын! И никакая это не пиар-акция, я хочу вернуть его отца. Он опять разводится. А тут сын. Сама же мне говорила… – повернулась Нелли к дочери. – Винегрет нарезан.

Лина не ответила, посмотрела на биологическую мать молча. Может, показалось, потому что давно не виделись, но выглядела Нелли плохо. Если честно, просто ужасно. Похудела наконец, но худоба не пошла ей впрок. Кожа на лице пожелтела и обвисла дряблыми складками. Видать, так и не накопила на золотые нити. Вряд ли престарелый Казанова на нее польстится. Разводится? Ему семьдесят пять, но к его услугам полно молоденьких дурочек.

Пожалуй, теперь, подумала Лина, на Нельку налезло бы то сине-рыжее платье. Она похожа на вешалку. Но вряд ли оно будет ей к лицу.

– Ты давай завязывай со своими освенцимскими диетами, – посоветовала она матери. – Выглядишь плохо.

– Не твое дело, – огрызнулась Нелли. – И не уходи от темы. Мне нужен сын.

– Митя будет жить со мной, – заявила Лина.

Она уже предварительно переговорила с адвокатом и чувствовала себя храброй.

– Я его через суд верну, если понадобится! – пригрозила Нелли.

– И вот тут на сцену выхожу я, – шутливо объявил Понизовский. – Вы по телефону сказали дочери, что хотите повидать сына. Я верно излагаю?

– А что, мне нельзя его повидать? – огрызнулась Нелли. – Я чуть ли не четыре года его не видела! Это, по-вашему, нормально?

– Однако вот мы сидим тут, беседуем, но вы до сих пор даже не поинтересовались, где он.

– Меня Полька с толку сбила. И лестница эта ужасная! Я не знаю, как жива осталась! А она, выходит, каждый день его по этим лестницам таскает?

– Итак, вы хотите вернуть ребенка через суд, – невозмутимо продолжил Понизовский, не отвечая на риторический вопрос. – Скажите, сколько у него зубов?

– Чего? – не поняла Нелли.

– Зубов, зубов, – терпеливо повторил адвокат.

– Понятия не и… А почему вы спрашиваете? – насторожилась Нелли.

– Это не я, это суд у вас спросит. Сколько у него зубов, какие прививки ему сделаны, какими детскими болезнями переболел… Какая у него любимая игрушка, какую сказку он любит слушать на ночь, на каком боку засыпает. Как зовут его друзей. У вас есть ответы на все эти вопросы?

Нелли нервным жестом вытащила сигареты.

– Не кури тут, – остановила ее Лина. – Я не разрешаю курить в доме, здесь дети.

– Где дети? – Нелли огляделась по сторонам.

– В детском саду, но все равно курить нельзя. Дым застаивается, впитывается, детям это вредно. Хочешь курить – иди на лестницу.

– Хорошо, – неожиданно кротко согласилась Нелли. – Я пойду на лестницу.

– Погоди, я дам тебе что-нибудь – пепел стряхивать. Не на пол же.

Лина хотела достать что-то из шкафа, но Нелли ее остановила.

– Не надо. У меня своя пепельница есть. Переносная.

И она вынула из сумки кокетливый маленький контейнер с крышечкой на цепочке, отделанный золотом и расписанный фривольными рисуночками в стиле «Fin de siècle»[23]. Это было настолько в духе Нелли, что Лина немного успокоилась.

– Вы и вправду думаете, что у нее нет шансов в суде? – спросила она Понизовского, когда Нелли вышла.

– Ни единого. И, мне кажется, она это понимает. Вот потому-то меня так и смущает этот визит. Она пришла с какой-то другой целью.

– С какой? Красть у меня нечего. Ладно, подождем.

Ожидание затянулось. Похоже, Нелли выкурила на площадке не меньше двух сигарет. Но вот дверь хлопнула, раздался дробный цокот каблучков по коридору, и она вернулась. От нее пахло дымом – не придерешься.

– Все эти ваши вопросы ничего не стоят, – заявила она Понизовскому. – Как я могу что-то знать о сыне, когда Полька его от меня скрывает? Я так и скажу на суде.

– Скрывает? А когда вы в последний раз интересовались его здоровьем? Вы же говорите с дочерью по телефону?

– А это ее слово против моего, – злорадно улыбнулась Нелли. – Вы ничего не докажете.

– Знаете, – улыбнулся Понизовский ей в ответ, – если бы я каждый раз, как слышу фразу «Вы ничего не докажете», получал по десять копеек, я бы уже озолотился. Давайте вспомним эпизод четырехлетней давности. Вы сдали сына в Дом малютки.

– Сколько можно попрекать? У меня было безвыходное положение. Меня пригласили с театром на гастроли, а Полька укатила в командировку.

– В доме оставалась еще няня, но ее вы предусмотрительно услали в отпуск.

– Полька меня вечно пилит, что я Галюсе отдохнуть не даю. Нет, я не понимаю, какие ко мне претензии? И то я делаю не так, и это не так!

– Вы отослали ее в отпуск, а сами собирались заниматься ребенком? – с невинным видом уточнил Понизовский. – Одна?

– Ну да. Кто ж знал, что подвернется приглашение в Питер?

– И по возвращении из Питера вы собирались забрать сына домой?

– Разумеется.

– Позвольте вам не поверить. Вы удалили из дома все детские вещи, включая мебель.

– А это кто может подтвердить? – ехидно спросила Нелли.

– Помимо вашей дочери и Галины Романовны Обуховой? Я могу подтвердить. Именно я вместе с Линой покупал для вашего сына новые вещи. Включая мебель.

Глаза у Нелли забегали, но она нашла выход из положения.

– Они потребовали все. Эти, из Дома ребенка.

– Нелли Леонидовна, давайте я сэкономлю время нам всем. Вы оставили в Доме ребенка письменное согласие отдать сына на усыновление. Если бы Полина не вернулась вовремя, он мог бы жить уже в Америке. Ваше заявление, отказ от прав и прочие документы у меня. Я забрал их из Дома ребенка вместе с мальчиком. Хотите судиться? Ваше право, но предупреждаю: я предъявлю эти документы в суде.

Нелли тяжело задышала.

– Это была минута слабости. Они на меня надавили. Сказали, что в Америке ему будет лучше. Что его с руками оторвут: не больной, из семьи, без дурной наследственности.

– Не могу представить такую минуту слабости у моей матери. Да и вообще ни у одной нормальной матери. Уважающие себя женщины дерутся за своих детей как тигрицы. Когтями и зубами. Впрочем, это будет суд решать. Но фон, должен вам сказать, очень для вас неблагоприятный. Предлагаю другое. Вы хотели отдать ребенка на усыновление? Отдайте его вашей дочери. Пусть она будет официальным опекуном.

– И алименты тоже ей пойдут? Вот вам! – И Нелли, забыв, что она графиня, утонченная светская дама, показала адвокату кукиш.

– Это трудно занести в протокол, но я постараюсь, – невозмутимо ответил Понизовский. – Советую вам подумать хорошенько. Мы ведь можем довести до сведения отца ребенка, что его сын проживает не с матерью и алименты до него не доходят. Суд вы проиграете, – добавил он, не давая Нелли возразить. – Очень не советую даже пробовать, потому что вам придется оплатить как минимум судебные издержки. Предлагаю решить дело миром. Просто подпишите заявление о передаче опеки над сыном вашей дочери.

И Понизовский протянул Нелли заранее составленный документ.

Она не удостоила его даже взглядом. Вскочила и метнулась вон из кухни, не попрощавшись. Лина пошла проводить ее в прихожую. Нелли, не глядя на дочь, выскользнула за дверь. Каблуки зацокали вниз по лестнице.

– Не нравится, мне это, не нравится, – нахмурился Понизовский, когда Лина вернулась в кухню. – Зачем она приходила? Ясно, что ребенок – только предлог. Лина, вы меня простите, но я советую вам осмотреться, все ли на месте.

– От Нельки, конечно, всего можно ждать, но это чересчур даже для нее. Ладно, давайте посмотрим. В детскую она не заходила, это рядом с кухней, мы бы слышали.

– И все-таки, – стоял на своем адвокат.

– Хорошо. – Лина отворила дверь в детскую и огляделась. – Вроде все в порядке. Табаком не пахнет.

– Посмотрите внимательнее, все ли вещи на месте, – повторил Понизовский.

– Да, на месте. Здесь никто ничего не трогал, с тех пор как я утром убрала.

– Да, а где Галюся? – спохватился он.

– Думаете, она Галюсю похитила? – засмеялась Лина. – Я Галюсю на строительный рынок отправила, за краской. Специально, чтобы она с Нелькой не встречалась. Галюся при ней ужасно нервничает. Мы ремонт затеяли в квартире Лидии Григорьевны.

– А ну-ка давайте посмотрим в той квартире, – предложил Понизовский. – Она же выходила на площадку!

– Там заперто, Павел Михайлович. Ладно, если хотите, пойдем посмотрим.

– Сначала здесь. В вашей комнате.

Тут уж самой Лине стало тревожно: компьютер! Она опрометью кинулась в свою комнату, но компьютер тихо и мирно стоял на своем месте. Закрытый. Лина огляделась. Все остальные вещи тоже, похоже, никто не трогал.

– Проверьте свою сумку.

Сумка лежала в прихожей на подзеркальном столике. Паспорт, бумажник, пачка бумажных носовых платков, пара запасных очков…

– Все здесь.

– Ключи?

Ключи висели на гвоздике у двери. Лина терпеть не могла автоматически захлопывающихся замков, всегда у нее были только такие, которые надо закрывать и открывать ключом. Но она никогда не оставляла ключ в двери: мало ли что? У Галюси свои ключи, приходит и уходит, когда ей нужно. А если ключ вставлен изнутри, как ей открыть снаружи? Звонить? А если у детей тихий час?

– Вот они, на месте.

– Зайдемте в ту квартиру.

– Ладно.

Лина покорно взяла ключи, выпустила Понизовского, заперла с другой стороны. Поднялась по короткой лесенке наверх, открыла дверь в квартиру Лидии Григорьевны.

– Видите, здесь никого нет. Никто не входил.

– Вы все ключи носите на одной связке? – спросил Понизовский.

– Да, так удобнее. Тяжеловато, конечно, но я привыкла. А вот и Галюся возвращается.

Галюся вернулась не одна, а с кавалером, мужчиной лет пятидесяти. Он тащил в обеих руках по большому пластиковому ведру с белой эмульсионной краской, а она безуспешно пыталась отнять у него одно из ведер, приговаривая:

– Отдай… Тяжело же…

Понизовский бегом спустился на один пролет и перехватил ведро.

– Давайте я вам помогу.

– Спасибо. Да мы уже почти пришли. – Освободившейся рукой мужчина вытер пот со лба.

– Мне не дал нести, – пожаловалась Галюся. – Ой, здравствуйте, – сказала она, узнав Понизовского. – Случилось что-нибудь?

– Да вроде пока нет, – улыбнулся он.

Сделали еще одну ходку вниз за краской. На этот раз адвокат со слесарем принесли все.

– Давайте я вас хоть чаем напою, – предложила Лина.

– Нет, спасибо, я пойду. Если что-то случится, сообщите мне немедленно.

– Хорошо. Спасибо. Вы уверены, что я вам ничего не должна?

– Уверен. – Опять Понизовский улыбнулся ей этой своей доброй улыбкой. – Счет, как всегда, получит ваш отец. Но таскание тяжестей я в него не включу. Субботник – дело добровольное.

Он забрал свой портфель, легким шагом преодолел первый пролет и скрылся за поворотом лестничного марша.

* * *

Пока Понизовский с Линой осматривал квартиру на предмет хищения, а потом помогал Федору Ивановичу таскать наверх оставленные в подъезде контейнеры с краской, Нелли вышла из калитки на улицу. Ее ждала машина. За рулем сидел Влад Саранцев.

– Как прошло? – спросил он, когда она забралась на пассажирское сиденье.

– Как по маслу, – огрызнулась Нелли. – Где мои деньги?

– Где мои слепки?

Этому разговору предшествовал другой, состоявшийся десятью днями раньше. Сначала Влад позвонил Нелли по телефону.

– Нелли Леонидовна? Здравствуйте, с вами говорит некто Саранцев. Помните меня? Ваш несостоявшийся зять.

– Чего надо? – угрюмо спросила Нелли.

– У меня к вам интересное предложение. Надо бы встретиться, поговорить.

Нелли была в ужасном состоянии. Душевно и физически. Все никак не могла обрести форму. Все никак не могла накопить на золотые нити.

Ей посоветовали магические таблетки для похудения, стоившие уйму денег, не продающиеся в аптеках, добытые из-под полы. Нелли заплатила и начала их принимать. Таблетки и впрямь оказались магическими, она похудела очень заметно, но лучше от этого не стало. Кожа сморщилась и повисла, даже в волшебном зеркале от старинного шкафа в прихожей она больше не выглядела красавицей, сколько ни бегала на массаж, сколько ни делала косметических масок, сколько ни втирала коллаген, сколько ни накладывала макияжа.

И чувствовала она себя все хуже и хуже. Нелли была слишком невежественна, ей и в голову не приходило, что скверное самочувствие напрямую связано с чудодейственными таблетками. Ее мучило ощущение горечи во рту. Она полоскала рот, чистила зубы по десять раз в день, сосала ментоловые пастилки, но ничего помогало. Кожа приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Временами накатывала слабость и дурнота. Иногда – причем все чаще! – начиналось колотье в боку. Было так больно, что Нелли ложилась, сворачивалась крендельком и шевельнуться не могла. Стала принимать болеутоляющие.

В последнем сериале, где она снималась, пришлось изменить сюжет. Ее героиня якобы попала в аварию, ей сделали пластическую операцию, после чего на ее роль взяли другую актрису, а Нелли осталась ни с чем.

Она сидела дома, жила доходами с рекламы, с проката старых фильмов и Митиными алиментами. Телефон звонил все реже. Нелли никуда не ходила, не только потому, что плохо себя чувствовала. Была причина посущественней: ее перестали приглашать. А она все мечтала о золотых нитях. Ей казалось, стоит только прошиться, как сразу все наладится и боли исчезнут.

Поэтому слова Влада упали, как сыр на макароны.

– Заезжайте ко мне, я дома.

Этого плейбоя она просчитала сразу, как только увидела впервые. Ей лишь одно было непонятно: что он нашел в Польке. Не его тип. Настолько не его, что Нелли удивлялась, как сама Полька этого не понимает. Ведь вроде не дура. Хотя… Полька же влюбилась как кошка. От любви люди дуреют. Уж ей ли не знать? Сама сдурела, когда русский Роже Вадим закрутил с ней роман.

Но этот Полькин хахаль… Нелли моментально поняла, что он сволочь. Обсмотрел ее всю – при первой-то встрече! – раздел глазами и как будто сказал: «Нет, детка. Еще лет двадцать назад… может быть. Но не сейчас». А ведь это было три года назад, она тогда еще… Ладно, к черту. Зато теперь она ему понадобилась. Интересно, зачем.

Когда запел домофон, Нелли самой пришлось идти открывать дверь. Она последовала совету дочери и наняла студентку за стол и квартиру, но эта студентка – Ксюша – отпросилась у нее на неделю к родным… куда-то там. Не то в Армавир, не то в Таганрог… А может, и в Череповец… Или в Невинномысск… Да пусть хоть в Усть-Зажопинск, как сказала Полька. Нелли было все равно.

Выслушав Влада, она даже порадовалась, что Ксюши дома нет.

– Ты понимаешь, что это уголовщина? – спросила Нелли.

– Понимаю. – И он одарил ее фирменной ухмылкой, словно говорившей: «Да, я сукин сын, но разве можно меня не полюбить?»

– Нет, я на такое не подпишусь. Я еще не сошла с ума.

– Ты не учитываешь две вещи, ласточка моя, – сладко улыбнулся Влад. – Во-первых, это будет считаться уголовщиной, только если тебя поймают. А тебя не поймают. И во-вторых, подумай о вознаграждении.

– Ну и сколько? – поинтересовалась Нелли без особого энтузиазма.

– Пять штук баксов, – без запинки выпалил Влад.

Нелли запрокинула голову и театрально расхохоталась. Тут же кольнуло в боку, но она не подала виду. Посмотрела ему в глаза.

«А ведь такой и зарежет – недорого возьмет… Но не сейчас. Сейчас я ему нужна. Вот интересно, если я велю лечь, он ляжет? Да ну его, на хрен он мне сдался», – решила Нелли.

– За пять штук баксов иди сам, – сказала она вслух. – Там от одной лестницы очумеешь, на четвертый этаж взбираться. Лифта нет. А если меня застукают… Ты ж мне передачи носить не будешь?

– Да какие передачи, окстись! Мысли позитивно. Дело плевое. Ты приходишь в гости к дочке…

– Она ни за что не поверит, – перебила его Нелли.

– Ну придумай что-нибудь. О! – Влад вскинул палец. – Ты пришла повидаться с сыном. Может, ты хочешь его к себе забрать. Может, ты хочешь, чтоб он жил с тобой? А что, вполне логично.

– Она не поверит, – упрямо повторила Нелли.

– Да плевала ты на это. – По лицу Влада пробежала рябь недовольства. – Это предлог. Придешь, поговоришь, закуришь. Она же не курит – дочурка твоя. И тебе не даст. Промолчит – ты сама спохватишься, что в доме лучше не курить. Выходишь в прихожую, берешь ключи – они на гвоздике висят у двери, это моя корова разузнала, – и вот здесь, – Влад протянул Нелли аккуратный плоский ящичек, похожий на набор косметики, и откинул крышку, – чудный воск, вернее даже не воск, а мастика. Пластичная, в меру жесткая. Прекрасно хранит форму. Следов не оставляет. Делаешь мне слепочки с ключей и идешь на лестницу курить.

Нелли его почти не слушала. Она думала. Когда Влад закончил расписывать чудесные свойства воровской мастики, она бросила на него ледяной взгляд.

– Пятьдесят штук баксов.

– Скока-скока? – оторопел Влад.

– Ты меня слышал.

– Да ты никак охренела.

– Тебе это нужно? – спросила Нелли с самым простодушным видом. – Значит, бабки найдешь. И торговаться я не намерена. Мне нужно на операцию. Пятьдесят штук баксов и ни цента меньше.

Она была уверена, что он не откажется и не уйдет. Сидела и курила молча, давая ему привыкнуть к этой мысли.

Он не отказался и не ушел. Не стал торговаться и говорить, что это грабеж среди бела дня. Ему зачем-то позарез понадобились Полькины ключи. Он дозрел и сказал:

– Идет.

Нелли даже пожалела, что не попросила больше.

Все прошло как по маслу. Она действовала будто заправская шпионка. Слава богу, Галюси дома не было. Фактор Галюси ее больше всего волновал, но Полька куда-то услала домработницу, Нелли не стала спрашивать, куда и зачем. А сама Полька и этот ее адвокат, сволочь, ничего не заподозрили. Нет, адвокат-то, кажется, заподозрил… Ушлый, гад. Но они ничего не докажут, твердила себе Нелли, спускаясь по лестнице. Вниз идти было легче, чем вверх, но, пока вверх, она все-таки здорово натрудила бока. Кололо нестерпимо, на обратном пути Нелли всухую проглотила таблетку болеутоляющего.

Она настояла, чтобы Влад привез ее сюда на своей машине и доставил обратно домой. И деньги чтобы показал заранее. Он показал.

– Отвези меня домой, – приказала Нелли. – Там обменяемся.

Вот теперь он стал опасен. Теперь, когда деньги еще не отдал, а слепки с ключей уже почти у него в руках, он может зажадничать. Нелли не понимала таких людей, как ее родная дочь, и поэтому они бесили ее до чертиков, а вот таких, как Влад Саранцев, понимала прекрасно. Она сама была такая.

– И не дури, – добавила она, – я письмо оставила. Если со мной что случится, тебя найдут.

– Ну что ты, детка, мы же свои люди.

К тому времени, как они добрались до высотки на Котельнической, Нелли была уже чуть ли не в обмороке. Ни черта этот пэйн-киллер – американский, между прочим! – ей не помогал. Он ее убивал, а не боль. Только мысль о деньгах – о вожделенных пятидесяти тысячах, о золотых нитях – поддерживала Нелли. Она старательно держала сумку на длинном ремешке перекинутой через шею, чтобы Влад не сорвал с плеча и не сбежал. «А если он тебя задушит этим ремнем?» – мелькнуло в голове.

Про письмо Нелли, конечно, соврала. Поверил он или нет? Дура, надо было написать и отправить. Просто самой себе. Жаль, только теперь сообразила.

Войдя в квартиру, она первым долгом, даже не раздеваясь, бросилась на кухню, схватила бутылку воды и запила сразу две голубеньких таблетки. Полегчало? Так быстро не бывает, но ей самой хотелось верить, что полегчало. Нелли прошла в гостиную и села боком в коротком конце углового дивана. Лечь бы и свернуться калачиком. Только так можно надеяться, что боль уйдет. Но сперва пусть уйдет Влад.

– Ну?

– Ну?

– Положи деньги так, чтобы я их видела.

Он тоже сел и выложил деньги на красный бархат дивана.

– Где слепки?

Стараясь сдержать дрожь в руках, Нелли открыла сумку и вынула плоскую продолговатую коробочку в блестящем темно-вишневом корпусе. Ни дать ни взять, набор румян и теней для век.

– Вот твои слепки. – Нелли откинула крышку.

– Почему так много? – нахмурился Влад.

– Ну извини. Сколько было, я столько и сделала. Там еще маленькие были, но это уж точно от почтового ящика. Надеюсь, почтовый ящик тебе не нужен?

– Ладно, давай, – буркнул Влад.

– Давай так: вставай и иди к двери. Я тебе у дверей отдам.

Но Владу надоели эти игры. Он выхватил коробочку с мастикой из рук Нелли, а потом уж встал и пошел к двери. Но деньги оставил, спасибо и на этом. Нелли сгребла деньги… и тут Влад вернулся. Она испугалась, принялась лихорадочно запихивать пачки в сумку. Ее элегантная дамская сумочка была слишком мала.

– Да не дергайся ты! – остановил ее Влад. – Бабки твои, заработала. Ты мне еще понадобишься.

– Нет уж, больше я туда ни ногой, – отказалась Нелли.

– А я и не прошу. Нет, ты мне здесь нужна.

– Здесь?

– Ну да. У Линки же эта… прислуга. Детей она сдает в сад, это я точно знаю. Как ее саму выманить из дому тоже уже придумал. А вот прислугу тебе придется взять на себя.

От боли Нелли плохо соображала. Галюся… Галюсю надо будет выманить из дому. А что, это можно. Она улыбнулась Владу.

– Десять штук.

– Не борзей, – нахмурился Влад.

– Ничего, не обеднеешь. – Нелли скалилась уже не в улыбке, а в гримасе боли. – Тебе это нужно? Значит, заплатишь.

– А как ты ее выманишь?

– Не твоя забота. В тот самый день с утра привезешь мне десять штук, понял? И она уйдет из дому в нужное тебе время. А иначе никак. – Нелли из последних сил изобразила усмешку светской львицы.

– Ладно, пользуйся моей добротой. Нет, правда очень надо.

– Не вопрос. Иди уже. Закрой дверь с той стороны.

Когда он ушел, Нелли свернулась клубочком на диване, дожидаясь, пока боль отпустит. Деньги… Деньги надо спрятать. Еще, не дай бог, Ксюха найдет… Куда ж их спрятать? У Нелли не было ни сейфа, ни даже сберкнижки, деньги у нее в руках не задерживались, жгли карман. Всегда находилась какая-нибудь очередная финтифлюшка, которую ей хотелось купить как от смерти. Как от смерти…

Не надо об этом думать, строго одернула себя Нелли. Эти пятьдесят кусков пойдут на золотые нити. Без вариантов. А уж потом она свое наверстает. Выйдет в свет – ослепительно прекрасная, все головы будут поворачиваться в ее сторону. Ее пригласят в кино. В настоящее кино, а не в тягомотные сериалы, снятые на мутной, сероватой пленке. Володьке надо позвонить, ее бывшему. Надо же, звездит в Голливуде! С Джорджем Клуни вместе снимается! Пусть и ее пристроит, что ему – жалко замолвить словечко? Но сначала золотые нити. Нет, сначала деньги. Деньги надо спрятать.

Мысли сделали полный круг.

Нелли с трудом разогнулась и поднялась с дивана. Деньги. Она собрала пачки и пошла к себе в спальню. Куда спрятать? Под подушку? Ксюха кровать перестилает, может найти. В гардеробной? Не факт, что Ксюха не шарит по полкам, когда ее нет дома. Надо так спрятать, чтоб никто не нашел. Засунуть в зимний сапог? В старую сумку? Нет, не пойдет.

Нелли бродила по спальне с деньгами в руках, не зная, на что решиться. Под матрас? Она подошла к кровати.

Матрас… Она откинула простыни и осмотрела матрас. Матрас в чехле на «молнии». Вот и тайник. Ксюха ни за что не догадается. Нелли нашла язычок «молнии». Отлично, у задней стенки. Дернула, открыла и, ломая ногти, принялась запихивать пачки в матрас. А вдруг заметит?.. Пачки выпирают, очень заметно. А я ей больше не дам стелить постель, я сама буду. И у меня будет еще десять тысяч! – взбодрила себя Нелли. Последняя коллекция Диора… Она там видела такое платье… Бархат и газ. Разумеется, черный. Нет, лучше винтажное, черное с золотом, как у Марлен Дитрих… Обнаженные плечи и длинные кружевные перчатки… Она прилегла на постель и стала напевать:

Возле казармы, в свете фонаря

Кружат попарно листья сентября,

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

Этот шикарный перевод, перевод Бродского, ей Полька когда-то нашла для одного эстрадного номера. Тогда Нелли выступала в белом платье со стразами – тоже костюм Марлен Дитрих, его потом скопировала Мэрилин Монро. Но Нелли изображала именно Марлен Дитрих, произносила монолог и напевала низким, чувственным голосом с томной оттяжечкой. И прическу, и грим себе сделала, как у немецкой дивы.

Надо будет этот номер обновить, номер был бесподобный, пользовался бешеным успехом на корпоративах. Только теперь надо будет взять черный костюм, черный с золотом. Обнаженные плечи и черные кружевные перчатки выше локтя.

Где-то у нее был этот перевод… Там еще так дивно переплетался немецкий текст с русским… Получалось в рифму… Где же он? Ничего, Полька найдет в Интернете. Тут Нелли вспомнила, как только что продала Польку со всеми потрохами. Ну и наплевать, она сама найдет текст в Интернете. Надо набрать «Лили Марлен», перевод Бродского, и все дела.

Про Бродского Нелли знала только две вещи: что он слинял за границу еще при советской власти и что ему дали Нобеля. Мысли о Нобеле опять вернули ее к деньгам. Может, спрятать на верхней полке? Ксюха и в гардеробной убирает, но на верхней полке стоят шляпные коробки. Да, у нее есть несколько шикарных шляп. Положить в шляпу, и никто не догадается. А то, если она будет сама постель стелить, вдруг Ксюха заподозрит…

«Не хочет ли барин жениться?» – вынесло гоголевскую фразу из дальних уголков памяти. Никогда она не играла в «Женитьбе», слава богу. Отвратная пьеса, зачем ее вообще ставят, непонятно. Но ведь ставят и ставят! Ей там роли нет, вот и хорошо. Надо перепрятать деньги… Нелли уже забыла, куда хотела их перепрятать. Может, рассовать по разным местам, чтоб не все враз потерять?

Но-но, не будет она ничего терять, эти деньги пойдут на золотые нити. Надо встать, умыться, нельзя валяться в гриме, а то и тон, и румяна, и тушь – все въестся в кожу. Полежать еще чуть-чуть… Нет, так и уснешь – не заметишь…

Нелли заставила себя подняться, добраться до ванной. Стараясь не смотреть в зеркало, смыла макияж, осторожно втерла в кожу смягчающий и омолаживающий крем. Не тот, что рекламировала по телевизору, куда более дорогой, купленный в аптеке.

Вообще-то она ненавидела аптеки, врачей, медицину, все лекарства доставала по случаю, под прилавком. Боялась, что врач ей «что-нибудь не то скажет». Но этот крем купила в аптеке, тоже ориентируясь на рекламу. Его рекламировали голливудские актрисы, гораздо более известные, чем она. Да и гонорары не сравнить.

В нужный день Влад приехал, как и договаривались, к десяти утра. Для Нелли это была неслыханная рань, но ради десяти тысяч, ради черного с золотом платья и черных кружевных перчаток выше локтя она заставила себя подняться. Он был страшно недоволен тем, что его увидела домработница, но тут уж ничего нельзя было поделать: без Ксюшиной помощи Нелли, пожалуй, не сумела бы встать. Влад велел отослать домработницу на весь день. Пусть в кино сходит или в кафе с подружками. Даже денег на это дело выделил. Нелли отдала их Ксюше, велела ей сходить прогуляться, развлечься и раньше шести домой не возвращаться. Это было с большим запасом.

Ксюша посмотрела на хозяйку с подозрением, но деньги взяла и ушла.

– Ну все, дорогая, я выдвигаюсь на боевые позиции, – сообщил Влад. – Телефон не занимай, я отзвонюсь, когда надо начинать. Поняла?

– Не дурей тебя, – огрызнулась Нелли.

Он ушел, а она пошла прятать деньги. Перепрятывание денег стало для Нелли навязчивой идеей: все ей казалось, что ее обкрадывают. Она встала на стул, чтобы спрятать деньги в шляпной коробке, и еле удержалась, схватившись за край полки. Больно ободрала руки. Да что руки, чуть операцию не сорвала!

Ладно, деньги и потом можно спрятать. До шести время у нее есть. Она побрела в кухню… Есть совсем не хотелось. Вот и хорошо. Будем сохранять стройность. Нет, надо бы поесть, а то сил уже нет ни на что. Но при одной мысли о еде ей стало тошно. Нелли заварила себе зеленого чая, – говорят, он целебный! – и с отвращением выпила. С чаем проглотила витаминную пилюлю. Все в порядке, теперь все нужные элементы у нее в организме есть. «Все в порядке», – твердила себе Нелли.

Зазвонил телефон: это Влад подает сигнал. Нелли взяла трубку, выслушала приказ начинать и, дав отбой, перезвонила на Ордынку.

– Алло! Алло! Галюся? Галюся, ты меня слышишь?

– Нелли Леонидовна? – раздался в трубке испуганный голос Галюси.

Испуганный. Как раз то, что надо. Столько лет прошло, а эта курица до сих пор ее боится. Что ж, отлично.

– Галюся, где Лина?

– Ушла… За переводом поехала… – Галюся как будто оправдывалась.

Вот и прекрасно. Подбавим властности и металла в голос.

– Мне срочно нужно лекарство. Раз ее нет, хоть ты мне помоги. Приезжай немедленно.

Нелли хотела добавить, что у нее домработница ушла, но потом передумала. Вот еще не хватало – перед Галюсей отчитываться! Да кто она такая?

– Я… я сейчас приеду, – покорно согласилась Галюся. – А… какое лекарство? Я по дороге куплю.

– Купи мне «Панзинорм» и «Эссенциале». Да запиши, а то ж ты все перепутаешь. И давай скорее, мне плохо.

И опять все прошло, как по маслу. Галюся, идиотка, ничего не заподозрила. Привезла лекарства и даже денег не взяла. Нелли при ней приняла таблетку «Панзинорма», легла, попросила немного посидеть. Галюся посидела. Потом перезвонил Влад, что дело сделано, и она прогнала Галюсю.

Интересно, что все-таки за дело? А впрочем, какая разница? Ведь не бомбу же он собирается подкинуть Польке в квартиру? Уж скорее хочет выкрасть что-нибудь. И это «что-нибудь» ему нужно позарез, раз не моргнув согласился выложить пятьдесят… нет, пардон, шестьдесят кусков.

Глава 16

Танго с метанолом

Когда за Климовым закрылась дверь, Лина чуть не рухнула прямо в коридоре. Нет, надо держаться. Надо позвонить Понизовскому. Уже девять вечера, он наверняка не в суде. Хоть бы сотовый не забыл включить.

Лина вернулась в комнату и выбрала из памяти телефона знакомый номер.

– Павел Михайлович? Вы можете сейчас говорить? Я не помешала?

– Нет, Лина, я вас слушаю. Что случилось?

– Вы были правы. Теперь я знаю, зачем она тогда приходила.

Но вместо того, чтобы рассказать, Лина вдруг разрыдалась. Она была не из плаксивых и сама не ожидала от себя такой реакции. Несколько раз пыталась заговорить и все никак.

Понизовский страшно перепугался.

– Лина, вы дома? Я сейчас приеду. Только не плачьте.

Это подействовало.

– Нет-нет, не надо, уже поздно. Я вам так расскажу, по телефону. Извините. Сама не знаю, что на меня нашло.

– Это вы меня извините. Глупо говорить «не плачьте», когда человеку надо выплакаться.

– Простите, мне ужасно совестно… – начала было Лина.

– А вот это напрасно. Вам нечего стыдиться. Ну рассказывайте, а то накажете меня смертью от любопытства.

Лина невольно фыркнула от смеха, шутка помогла ей успокоиться. Она рассказала всю историю о метаноле, подметном письме и визите Климова.

– Кто такой этот Климов? Думаете, он замешан? – спросил Понизовский, когда она закончила.

– Нет, он просто болван. Это не я, это он сам так сказал. Влад его использовал.

– Понятно. Лина, вам нужно первым долгом сменить все замки.

– Завтра же с утра. Я Федора Ивановича попрошу. Вы его видели в тот последний раз, краску ему помогали поднести, помните? Он у нас мастер на все руки.

– Лина, а кто он? Откуда вы его знаете?

– В домоуправлении у нас работает. Золотой человек. Галюсин поклонник.

– Это я догадался. Ну что ж, дай им бог счастья. Если вы ему доверяете…

– Да, ему я доверяю.

– Хорошо. Вы уверены, что этот Климов не будет ничего против вас затевать?

– Не знаю, но мне кажется, что нет. Он под конец страшно смутился, даже прощения попросил. Обещал с Владом разобраться. И, как мне показалось, разбираться он будет кулаками.

– Вот как? – В голосе Понизовского впервые за все время разговора зазвучало веселье. – Что ж, Владу не помешало бы слегка подпортить портрет. А я займусь его папашей. Скажите мне, как вы? Может, мне все-таки приехать?

– Нет, спасибо, я уже успокоилась. Все прошло.

Они попрощались, и Лина тут же набрала номер Эллы Абрамовны.

– Спасибо вам за Даню, Элла Абрамовна. Я в него прямо влюбилась.

– В Даню все влюбляются, – засмеялась Элла Абрамовна.

– Он мне очень помог.

– Да, он мне уже звонил. Лина, если вам нужна еще какая-то помощь…

– Нет, спасибо, все уже разъяснилось. Я вам потом позвоню, расскажу все по порядку, а сейчас, извините, я просто с ног падаю.

Положив трубку, Лина задумалась. Позвонить Нелли? А зачем? Стыдить ее? Она таких высоких материй не понимает. Ну ее к черту. Хорошо, что Лидии Григорьевны уже нет и она не видит всей этой срамотищи. А ведь могло сработать. План слишком сложный, слишком изощренный, вычурный, легче было бы ей патрон в карман подкинуть или косячок «травки», но и этот громоздкий план мог сработать, окажись Климов чуть проще, грубее, примитивнее. Мог ведь и прямо с ОМОНом к ней прийти.

Климов. Сама себя стыдясь, Лина почему-то вспоминала о нем время от времени с того самого дня, как переводила на переговорах о метаноле. Вспоминала, как простодушно он восхищался ее знаниями, как честно признался, что сам он в английском – ни в зуб ногой. Можно сказать, он ей понравился. Да ну его, не стоит о нем думать. И чего она вспомнила? Да пошел он!

Ее опять затрясло, как в лихорадке. Лина выключила компьютер и встала. Сегодня уж какая работа? Даже пытаться не стоит. Она пошла в кухню, расположенную в торце коридора, по пути заглянула в детскую. Мальчики мирно спали, сиял неярким голубым светом ночник в виде ангела с раскинутыми крыльями, папин подарок еще маленькой Лине.

«Надо папе позвонить, – подумала Лина. – Сейчас самое время… если только он не в Калифорнии».

Если бы она уехала с ним тогда, вместе с Зоей и Аллочкой… Но тогда у нее не было бы Вити. А Митя, может, и родился бы, но угодил бы в детдом. А кто ухаживал бы за старой большевичкой? И за Лидией Григорьевной? Надо будет внимательно осмотреть квартиру: может, Влад и ей тоже что-нибудь на память оставил?

Но при одной мысли об этом Лина почувствовала такую усталость, что даже голова закружилась. Она вошла в кухню, где ее ждала Галюся.

– Галюсечка, налей мне чайку горяченького, пожалуйста.

– А ужинать?

– Не могу, кусок в горло не лезет. Ты что, меня ждала? Ну ты поешь, а я не буду, только чаю попью.

Но Галюся знала к ней подход.

– Я запеканку творожную сделала, с цукатами, как ты любишь. Съешь с чаем кусочек. Это я во всем виновата, – добавила Галюся, присаживаясь за стол напротив Лины.

– Ты? О чем ты говоришь?

– Знаю, о чем говорю, – нахмурилась Галюся. – Вот помнишь, мы со Смирновым за краской ездили? А у тебя адвокат этот был? Фамилия смешная, длинная?

– Понизовский.

– Ну да. Он нам еще краску помог донести.

– Я помню, – насторожилась Лина, – и что же?

– Я в тот день Нелли Леонидовну видела.

– Да, она к нам заходила. Я из-за нее и вызвала адвоката.

– Нет, это не то, – смешалась Галюся. – Я ее на улице видела.

– Ну и что?

– А то, что она в машину села. Пока мы краску выгружали.

– Галюся, – потеряла терпение Лина, – она водит машину. Она же не пешком к нам пришла!

– Это была не ее машина, – стояла на своем Галюся. – И она не за руль села, а с другой стороны. Машина приметная, я ее раньше видела. Он на такой ездил.

– «Лексус»?

– Да. Мне бы раньше сказать… Тебя расстраивать не хотела.

– Галюсечка, ты ни в чем не виновата! Откуда тебе было знать, чья это машина? Мы бы все равно ничего не поняли.

– А когда меня Нелли Леонидовна к себе вызвала, помнишь, я тебе рассказывала?

– Помню, – кивнула Лина. – В тот самый день он и отослал письмо с моего компьютера. А она была с ним в сговоре, им надо было тебя из дому выманить, чтобы он вошел без помех. Дети в саду, я к Карине поехала… Она тоже замешана, – вздохнула Лина, уже размышляя вслух.

– Нелли Леонидовна просила лекарство купить и с ней посидеть. Я сидела, – упрямо продолжала Галюся. – А потом у нее телефон зазвонил, она сама ничего не сказала, только послушала. И сразу велела мне уходить. Я тогда еще подумала, что как-то это странно, но тебе не сказала…

– Галюсечка, мы уже ничего не могли изменить. Они уже обтяпали дельце к тому времени. Я не проверяю папку «Отправленные» в почте. Зачем мне? Я туда и не заглядываю почти никогда. Давай не будем больше об этом думать, а то мы с ума сойдем. Давай спать. Я еще только папе позвоню и лягу. Да, и душ приму. Хочется вымыться после такой грязи.

* * *

Климов еле дождался утра. Вечером он звонить Владу не стал, решил помучить его неизвестностью. Он не сомневался, что с утра, «с ранья», как любила говорить его мать, тот сам к нему пожалует. И не ошибся.

Ну, не с самого ранья, Влад не из тех, кто любит вставать рано, но все же по утрянке, часов в десять, Саранцев завалился в офис. Как ни в чем не бывало спросил:

– Ну и как прошло?

Климов уже наметил целый план, как будет его потрошить, но при виде такой наглости не сдержался и сразу, не говоря ни слова, врезал Владу по носу. Влад упал.

– Эй, ты чего? – заорал он, поднимаясь с полу. – Сдурел, что ли?

Климов разозлился на себя за несдержанность. Надо выудить из Влада информацию, набить ему морду он всегда успеет. А теперь попробуй добудь ее – эту информацию. Однако Владу самому позарез нужна была информация, поэтому он проглотил обиду. Но юшку Климов ему пустил и теперь взревел в интерком:

– Света!

Светочка возникла на пороге дрожащим одуванчиком и, увидев кровь, тихо взвизгнула.

– Принесите салфетки.

– Салфетки?

Светочка всегда испытывала трудности при соотнесении названий с сущностями, Климов давно уже это заметил. Вот и сейчас она впала в недоумение, словно он требовал у нее дубнинский синхрофазотрон.

– Салфетки, – подтвердил Климов. – Салфетки «клинекс», у вас на столе целая коробка стоит. И воды принесите. Знаете, аш-два-о, – не удержался он от колкости.

Светочка жалобно заморгала.

– Бутылку воды из холодильника, – сжалился над ней Климов.

И вдруг его осенила догадка. Когда Светочка вернулась, он отобрал у нее коробку «клинекса» и бросил Владу, а сам спросил:

– Света, это вы дали господину Саранцеву копаться в моих файлах?

– Я… я ничего не знаю, – пролепетала Светочка. – В к-каких файлах?

– В старых файлах, – подсказал Климов.

– Я не з-знаю…

– Ладно, зайдем с другой стороны. Вы с ним спали, так?

Саранцев тем временем кое-как остановил кровь.

– Что ты пристал к девочке? И вообще, устроил тут гестапо…

– Я хочу знать, как ты вышел на метанол, – ответил Климов. – Присядьте, Светлана.

Бедная Светочка села на краешек стула у самой двери.

– Итак? – подбодрил ее Климов.

– Да не сходи с ума! – взорвался Влад. – Ты на этом метаноле свихнулся. Трубил на каждом углу. Да, Светуля?

Но Светочка не поддержала его версию.

– Я же не знала, – заговорила она еле слышно.

– Чего вы не знали? – спросил Климов.

– Ну… что ему нельзя показывать. Вы же партнеры… Я думала, это ничего, можно.

– Ну, допустим. А почему вы мне не сказали, что Влад проявляет интерес к моим старым файлам? Он вас просил не говорить?

– Да… Он сказал, что хочет сделать вам сюрприз. Порадовать. Я думала…

– Ладно, это уже история. Хотя в новых файлах, в последних, вы ему тоже дали покопаться. Соотношение шестьдесят на сорок – это совсем свежая информация. И вчера, когда мне позвонили из Троицка и письмо переслали, это ведь вы его предупредили, верно? Чтобы он вовремя явился? А иначе как бы он узнал? Мне очень жаль вашу маму, Светочка, но вы уволены. Я готов подождать, пока вы найдете новую работу, но вы с этим не затягивайте. Пожалуй, выдам вам зарплату за три месяца, надеюсь, этого хватит.

– Ну ты крут, – протянул Влад. – Ты чего так вызверился? За то, что она со мной спала? Но ты же с ней не спишь, я точно знаю.

– Света уже большая девочка, может спать с кем угодно, это ее законное право, – холодно отчеканил Климов. – А вот открывать проходимцам мои файлы…

– Я же не знала, – снова пискнула Светочка.

– В следующий раз будете знать. – Климов пододвинул к себе лист бумаги, нацарапал на нем распоряжение выдать трехмесячный оклад, расписался и протянул Светочке. – Вы свободны.

У него самого гора с плеч свалилась, когда она, всхлипывая, вышла.

– Ты чего озверел? – повторил Влад.

– Ты меня использовал как кошачью лапу.

– Чего-чего?

– Басня Лафонтена, – подсказал подкованный Климов. – Разве ты не знаешь?

– Понятия не имею, – буркнул Влад.

Настроение у Климова значительно улучшилось.

– Я давно знал, что ты неуч – помимо всего прочего. – И Климов близко к тексту изложил то, что ему накануне поведала Лина о глупом коте и ловкой мартышке.

– Не знаю, что ты этим пытаешься доказать…

– Я думаю, знаешь, – перебил Влада Климов. – Это ты отправил то письмо с Лининого компьютера. Это ты натравил меня на нее. Еще пока не знаю зачем, но узнаю.

– Она у меня сына украла, – мрачно сообщил Влад.

– Что значит «украла»? – В душу Климову запрыгнула большая, холодная, склизкая жаба. Значит, Лина тоже с ним спала. Только ее не уволишь, как Светочку. – Как это «украла»?

– Родила, а теперь не отдает.

И Влад выложил всю историю про своего чокнутого деда, который сидит, как Кощей, на миллионах и грозится передать их «Русской власти», если Влад ему правнука не родит. А жена Владу попалась – корова яловая, никак родить не может, хотя он окучивает ее исправно вот уже скоро три года.

– Я ее по-хорошему просил, – нудил Влад. – Я ж не навсегда, что я, зверь, что ли? Ну что плохого, если пацан с отцом поживет?

«Ану каску…» – прозвучал в ушах у Климова жалобный детский голосок.

– Ну ты и кретин… – заговорил он. – Это ж не кукла заводная, это живой пацан! Он же плакать будет, маму звать!

– Я все продумал, – заявил на это Влад. – У нас дом большой, я хотел ей предложить к нам переехать. Ну… на время. Главное, чтобы дед успокоился и завещание составил как надо, а там шла бы со своим пацаном на все четыре. Ты бы знал, чего мне стоило деда уломать, чтоб признал внебрачного! Так нет, она, видите ли, принципиальная! Декабристка, Жанна д’Арк, мать ее! Уперлась – и ни в какую.

– И ты решил ее припугнуть.

– Ну да, – подтвердил Влад, не чуя подвоха. – Если на нее уголовка наедет… Да я ничего такого не хотел! – добавил он, увидев, как багровеет Климов. – Я думал, ты ее припугнешь письмом этим, пригрозишь прокуратурой, а я…

– А ты появишься весь в белом и предложишь ей свободу в обмен на мальца, – перехватил инициативу Климов.

– Ну да. Надо было тебе сразу все рассказать. Действовали бы заодно. Слушай, и сейчас еще не поздно, – оживился Влад. – Пробей мне это дело, наедь на нее, ну, я не знаю, пригрози…

– И что мне за это будет? – осведомился Климов подозрительно вежливо, но Влад, захваченный новой идеей, опять ничего не заметил.

– Я уйду из бизнеса, – предложил Влад. – Ты никому не будешь платить, пусть все думают, что ты подо мной, как раньше, никто тебя больше не тронет, но ты не будешь платить.

Это было чертовски заманчивое предложение, настолько заманчивое, что Климов даже дрогнул, но вспомнил Лину, ее несчастное, бледное лицо, вспомнил мальчика, просившего сказку, вспомнил, как мужественно она держалась до самого конца, не просила, не умоляла, не унижалась. А ведь она уже знала то, что он услышал только сейчас.

– Покажи ключ, – отрывисто бросил Климов.

– Что? Какой ключ? – растерялся Влад и машинально потянулся рукой к карману.

Климов вскочил, перехватил его руку и вытащил из кармана замысловатый брелок с головой дракона. Дракон сжимал в зубах связку ключей. Надо было надавить на гребень у него на голове, чтобы зубы разжались. Климов надавил и вынул из связки обыкновенный на вид круглый магнитный ключ. Остальные ключи бросил Владу.

– Где ты его взял? Это ведь он – ключ от калитки и от ее парадной?

– Да какая, блин, разница? У одного чувака купил, у ее соседа. Твоя Лина до того ушлая, всех ограбила. У соседа квартиру увела, у меня – сына…

Климов вспомнил, как вышел на площадку после вчерашнего вселенского позора и увидел ранее не замеченную лесенку, ведущую на последний этаж. Он даже поднялся тогда по этой лесенке. Перед дверью лежал резиновый коврик, покрытый влажной тряпкой, но все равно на ступеньках остались следы побелки. Вот откуда прилетел Карлсон.

– Что за сосед? – спросил он отрывисто. – Что за квартира?

– Да тебе-то что за дело? А-а, ты на нее глаз положил… Ну, в общем, жила по соседству старая бабка какая-то, а наша борзая Лина к ней и подольстилась. Она мне сама рассказывала. Коллекция у бабки, видите ли, мирового значения, так они, слышь, как хитро придумали? Коллекцию та старуха музею завещала, а квартиру – Лине. – Влад оживился, как всегда, когда рассказывал об аферах. – А сыну родному – шиш. Он хотел в суд подать – ну, что бабка умом тронулась, но не вышло. Суд не принимает, сечешь? Если квартиру отнимать, тогда и коллекцию тоже, а коллекция-то уже, считай, государственная. Так и погорел мужик, без квартиры остался. Да хрен с ним, он уже сам старый дед. Купил я у него этот ключ, зачем ему? Остальные-то замки старуха давно сменила…

– Ясно, – остановил его Климов. – А ключи от квартиры где достал?

– О, это целая история! Мне ее мамаша подмогла – Линкина, – прикинь? Такая сучка! – В голосе Влада прорвалось живейшее восхищение. – Пятьдесят кусков с меня слупила, нет, шестьдесят! Пятьдесят, а потом еще десять, чтобы эту ее няньку из дому выманить.

– Ладно, теперь давай о метаноле.

– Ты, Климыч, совсем помешался. Тебя послушать – так это ядерная кнопка, никак не меньше.

– Просто хочу восстановить порядок событий, – примирительно проговорил Климов. – Ты решил использовать меня, пришел к Светочке и…

– Я в технике ни бум-бум, – откровенно признался Саранцев, – но мне эта разработка показалась перспективной. Папаша как раз намылился в Страсбург, в эту их ПАСЕ. Я его и настропалил, чтоб нашел перспективного клиента. Он нашел. Нет, я не понимаю: ты-то чем недоволен? Какие претензии? Ты же вечно трындел, что хочешь что-нибудь наше толкнуть на Запад. Я тебе реального клиента нашел.

– За клиента спасибо. Получишь комиссионные.

– Да не надо мне комиссионных, хрен с ними. Мне пацан нужен. Ну помоги, будь другом!

Климов много чего мог бы на это сказать. Типа: я видел этого пацана, он любит свою маму… Но он даже не знал, который из сыновей у Лины от Влада. Да и не подействует на Влада вся эта лирика.

– Я кое-чего не понимаю, – признался Климов. – Зачем такие сложности с ключами… Ты мог зайти на ее почтовый сервер и отправить от ее имени все что угодно.

– Тебе легко говорить! А как зайдешь, когда пароля не знаешь? Хакера нанимать? Ненадежная это публика. Наймешь такого, а он тебя потом сольет или тебе же в систему червя запустит.

– У нее на почтовом ящике мог замок стоять, – заметил Климов. – У меня, например, стоит.

– Так то в офисе, а она дома работает. Дома-то зачем ей замок? Я все гениально просчитал! Ты бы на себя посмотрел еще вчера, от тебя аж пар валил! Не понимаю, что пошло не так.

– Ты не учел Лину, – любезно объяснил Климов. – Она держалась как кремень. Хакера не побоялась пригласить.

– Ну и что? Письмо отправлено с ее компа.

– Он так и сказал. Только он со всех концов проверил: нет, говорит, такой фирмы «Ансти», а адресок в Москве сляпали, хоть он и доткомовский. Так что айпишник твой засвечен, старик. Знаю, ты эту переписку давно стер, но опытный хакер найдет и восстановит.

Видимо, Влад переписку не стер. Он занервничал, поднялся, сокрушенно оглядывая пятна крови на шелковой рубашке.

– В холодной воде постирай, тогда отойдет, – насмешливо посоветовал Климов.

– Давай о деле, – в последний раз попросил Влад. – Мне нужен пацан. Ненадолго! – заторопился он. – Пусть старик к нему привыкнет, умилится, слезу пустит, завещание составит и привет. Но лучше бы обойтись без Линки, она жутко вредная. Еще стукнет старику, что ее дедушка – Раппопорт, и пиши пропало.

– А ее дедушка – Раппопорт? – полюбопытствовал Климов.

– А хрен ее знает, может, это она из вредности придумала. Но старик двинутый на всю голову… Отчасти я его понимаю. Мы, Саранцевы…

– Тебе не идет фамилия Саранцев, Влад, – перебил его Климов. – Засранцев – самое то.

– Слушай, ты… – Влад двинулся на него с кулаками. – Я ведь хотел по-хорошему… Хотел тебе бизнес оставить. А так – я тебе мигом рейдеров организую и отсидку лет на пять.

– Плевать я на тебя хотел, – ответил на это Климов. – Завтра же сверну бизнес и поминай как звали.

– А жить на что будешь?

– Ты за меня не беспокойся. У меня этот офис в бессрочной аренде, я его выкупил. Тут у меня двести метров полезной площади… Сдам в субаренду… в таком престижном месте у меня по штуке баксов за метр с руками оторвут. Два с половиной лимона грин в год – и это самый скромный минимум, можно взять и подороже. Так что с голоду не помру.

Никогда в жизни он не стал бы бездельничать и жить на ренту, но на Влада эта арифметика произвела впечатление. Он мерил всех по себе.

– Мы еще поглядим, что за бессрочная аренда…

– Тебе правда хочется знать? – уже открыто глумился Климов. – У папаши своего спроси. Это он толканул домик амерам и французам за раз. Я, считай, оказал мэрии любезность. Ладно, это к делу не относится.

Климов вплотную подошел к Саранцеву и сгреб его за грудки.

– Мне за многое надо тебе спасибо сказать. Клиента ты мне реального нашел на метанол – спасибо. – Он отпустил загубленную рубашку и двинул Саранцеву кулаком по скуле. Влад отшатнулся, взмахнул руками, ловя равновесие, и, как говорят в боксе, «раскрылся». – Дом этот ты мне устроил – спасибо, – продолжал между тем Климов. Следующий удар пришелся в живот, и Влад согнулся пополам. – А главное, за Лину тебе спасибо. – Следующим ударом стал апперкот, снова вздернувший наверх безжизненно мотающуюся голову.

Влад рухнул к ногам Климова. Тот выждал положенные десять секунд, поднял его на ноги, заглянул в глаза. Мутноватые, но вроде смотрят. Значит, в сознании. Климов усадил Влада, похлопал по щекам, плеснул ему в лицо уже потеплевшей воды из принесенной Светочкой бутылки.

– Запомни, – закончил Климов, – еще раз к ней сунешься – и ты покойник. И сюда больше не приходи. Я стукну куда надо, что ты мне чуть сделку не сорвал.

С этими словами он вывел Влада из кабинета, придал его телу нужное направление и легонько толкнул в спину. Влад покачнулся, но удержался на ногах и побрел к выходу, цепляясь за стену.

Из дверей высовывались головы. Все – и климовские заместители, и бухгалтер, и юрисконсульт, и еще не ушедшая Светочка – провожали его глазами, смотрели вслед.

– Концерт окончен, – мрачно бросил Климов, когда за Владом закрылась входная дверь.

– Круто, – покачал головой один из замов. – Думаешь, он не вернется?

– Я не буду думать, сделаю так, чтобы не вернулся. Деляра Аббасовна, – любезно обратился он к бухгалтеру, – рассчитайте, пожалуйста, девушку и зайдите ко мне.

Когда Деляра Аббасовна вошла к нему в кабинет, Климов велел больше не переводить сорок процентов прибыли на известный ей счет. Счет заблокировать. Выписать оговоренную сумму комиссионных за посредничество и послать ее, в виде исключения, почтовым переводом Саранцеву В.В. по такому-то адресу. Расходы на пересылку фирма возьмет на себя, пусть она ему скажет, он лично возместит эту сумму.

Деляра Аббасовна все аккуратно записала.

– Я рада, что вы уволили Шепелеву, – добавила она. – Нет у нее никакой больной матери, все это вранье.

– Откуда вы знаете? – изумился Климов.

Деляра Аббасовна смутилась.

– Я нечаянно… Вы не думайте, Валерий Сергеич, я не подслушивала… В женском туалете, случайно… Я подошла, а она по сотовому кому-то говорила, что очень удачно придумала про больную маму. Мне из-за двери было слышно. Хотела вам раньше сказать, да как-то неловко было.

– Ничего, спасибо, что сказали. Теперь моя совесть чиста.

Следом за бухгалтершей в кабинет ввалились оба зама и потребовали объяснений.

– Что за бой быков? – спросил Венька Шимбаревич, однокурсник Климова по Бауманке.

– Выгнал я Саранцева, что непонятно?

– Насовсем? – уточнил второй зам, Женя Лысаков.

– Нет, на пару дней, – съязвил Климов. – Все, ребята, давайте работать. Веня, тебе же в арбитраж! Я ничего не путаю?

– Я Антонова послал с бумагами. Если что, он мне отзвонит.

– Ладно, короче: все по местам, я первым долгом поищу нам новую секретаршу.

– А новую крышу не хочешь поискать? – спросил Лысаков.

– Подумаю. Да ничего они нам не сделают, работаем спокойно. Я их обоих держу за яйца, и отца, и сына.

– Ну ладно… – Шимбаревич поднялся, а за ним и Лысаков. – Держи нас в курсе. А то так не по-товарищески: все веселье пропустили.

– Венька, сгинь.

– Уже.

Оставшись один, Климов набрал на телефоне одному ему известный номер, некогда добытый по его просьбе Даней Ямпольским. Включил автоответчик, чтобы записать разговор. Как только на том конце ответили, заговорил:

– Говорит Валерий Климов из НПО «Прорыв». Наш разговор записывается. Владимир Саранцев младший чуть не сорвал мне важную сделку из личных корыстных побуждений. Я в таких условиях работать отказываюсь. Больше не ждите от меня перечислений. При любой попытке наезда детали аферы Саранцева будут преданы огласке. Конец связи.

Он дал отбой и начал искать новую секретаршу, хотя первым делом надо было, наверное, искать новую крышу. У него была пара идей на этот счет, но Климов, как Скарлетт О’Хара, решил заняться ими завтра. Посмотрел в Интернете адреса агентств, выбрал одно и позвонил. Потребовал секретаря с опытом, со знанием английского языка, владеющего компьютером, желательно, постарше годами, внешность не имеет значения. С испытательным сроком. Можно мужчину.

Ему назвали такую сумму оклада, что Климов чуть было не дрогнул, но решил, что дело того стоит. У Никиты Скалона небось Светлана Андреевна процент от прибыли получает, зато дело знает чуть ли не лучше шефа и предугадывает, что он только собирался подумать. Вряд ли Климову так повезет, Светлана Андреевна одна такая, но рискнуть стоит. Договорились на послезавтра.

Ну а пока секретарши не было, пришлось все делать самому. С Владом он провозился до обеда, остаток дня прошел незаметно. Климов, что было для него нехарактерно, ушел с работы еще до шести, созвонился с тещей и сказал, что сам заберет Настю из детского сада. Она, конечно, осталась недовольна. Она уже одевалась, она уже настроилась, она любимый сериал на запись поставила, почему он раньше не предупредил?

– Извините, Раиса Прокофьевна, занят был на работе. – Климов хотел добавить «больше не повторится», но решил, что это было бы уже чересчур. Да и сглазить боялся. – Смотрите свой сериал, я сам Настю заберу.

Сказано – сделано. Он забрал дочку из садика, привез домой, блаженствуя в тишине, покормил, искупал и уложил спать. Настя, конечно, капризничала, но не очень: с ним она всегда была тихой и более или менее покладистой.

Она уже крепко спала, когда вернулась с работы Татьяна. Девятый час. Нормально, он сам иногда приходил с работы позже. Гораздо позже. Он же работал и за себя, и за Светочку. А теперь не будет, сообразил Климов и повеселел.

Распорядок своей жены он разучил досконально. Первым делом под душ – ну да, ей же по работе приходится много бегать, клиентам квартиры показывать, – и косметические процедуры: маски, пенки, лосьоны, кремы… Он не помнил, что в каком порядке, кажется, пенка раньше маски. Когда Татьяна вышла из ванной вся намазанная жирным кремом, – стереть через пятнадцать минут! – ее уже ждал на кухне разогретый ужин. Сама она, по принципу «нечего баловать», никогда не оказывала таких услуг мужу и теперь покосилась на него с недоверием.

Климов дал ей поесть, заговорил, только когда она отставила тарелку:

– Таня, я не могу так больше жить. У нас ничего не получается. Нам надо развестись.

Она бросила на него оскорбленный взгляд, но взгляд этот потерялся на фоне лоснящегося вазелинового крема и не произвел должного впечатления.

– Квартира моя, – отрезала Татьяна.

Климов совсем не этого ожидал, даже оторопел немного. Но сказал с облегчением:

– Я и не претендую, квартира твоя. Но Настя будет жить со мной.

– Пожалуйста, забирай.

У Климова стало совсем легко на душе. Значит, споров не будет. И алименты не платить. Тут Татьяна сказала примерно то, что он и ожидал услышать:

– Ты что, новую кралю себе завел?

– Нет пока, – кротко ответил Климов.

Татьяна ему не поверила, хотела еще что-то добавить, но вспомнила про крем и опрометью бросилась в ванную – смывать. Или стирать. Кажется, его надо «бережно удалить салфеткой».

Когда она вернулась, Климов уже составил тарелки в посудомойку. А Татьяна решила развить свою мысль:

– Если это твоя секретутка, учти, она убирать-готовить не будет.

Спорить с ней? Уверять, что Светочка тут ни при чем? Да какая разница? Пусть думает, что хочет. И все-таки Климов сообщил новость:

– Я ее сегодня уволил. С дорогой душой.

– Да-а? – протянула Татьяна. – А где ж ты жить-то будешь?

– Я думаю на первых порах снимать. Может, подберешь мне что-нибудь по старой дружбе?

Татьяна мгновенно переключилась в деловой режим.

– Двушку? Трешку?

– Думаю, на первых порах мне хватит двушки. Но только в центре, поближе к работе. А пока квартиры нет, я еще здесь поживу, хорошо?

– Ладно, живи, – пожала плечами Татьяна. – Я завтра посмотрю что-нибудь. Только учти: в центре дороже.

– Ясное дело. Ничего, могу себе позволить. А в пробках стоять еще дороже обходится.

Вот и весь разговор о разводе. Климов ощутил просто невероятную легкость и, с учетом того, что ему предстояло на следующий день, пораньше лег спать.

На следующий день он не повел дочь в садик. Покормил ее, умыл, одел понаряднее, сам заплел косички. Ему это не казалось ни стыдным, ни мелким, ни даже неприятным. Он обожал дочку, не брезговал менять ей подгузники, когда она была маленькой, носил на руках, давал бутылочку, поглаживал по спинке, чтобы она срыгнула после еды, бережно утирал ротик и радовался. Приговаривал: «Откат нормальный».

Но в этот день ему было немного боязно. Он, конечно, не Влад Саранцев, но он тоже собирался использовать дочь как отмычку. А если ничего не получится? Пожалуй, он поторопился с разговором о разводе. Крутить педаль обратно? Нет, ни за что. Он же собирался няню взять! Значит, придется взять. Только как-то слишком много всего разом навалилось: и крышу искать, и секретаршу новую, и квартиру, и няню. А на будущей неделе уже Арне приезжает.

Климов взял Настю, усадил ее в машину, застегнул в специальном детском сиденье и поехал на Ордынку. Даже не позвонил, чтоб не струсить.

Глава 17

Он воспользовался отнятым накануне у Влада магнитным ключом, открыл калитку и подъезд. На руках поднял дочку на высокий четвертый этаж, дал ей нажать на кнопку звонка и только после этого поставил на пол.

– Кто там? – раздался знакомый голос за дверью.

– Климов.

Дверь распахнулась рывком: кажется, Лина хотела послать его по известному адресу, но, увидев маленькую девочку, замерла. Опустилась на корточки и спросила:

– Как тебя звать?

– Ня-ня!

– Няня? – удивленно переспросила Лина, переводя взгляд с девочки на Климова и обратно. – Ты его нянечка?

Настенька хихикнула, а Климов помрачнел.

– Это она так говорит «Настя». Говорить еще не очень умеет.

Он хотел опять взять дочку на руки, но тут послышался уже знакомый топот ножек, и из-за угла коридора высунулась на этот раз одна круглая стриженая башка с круглыми от любопытства глазами. Меньший, заметил Климов.

Увидев девочку, мальчик подошел к ней. Это было незабываемое зрелище. Две особи вида «дети» подвида «мелюзга» изучающе уставились друг на друга. Несколько томительно волшебных секунд протекли в молчании, Климову было захватывающе интересно узнать, что будет дальше. Он даже боялся посмотреть на Лину, чтобы не упустить волнующий миг развязки.

И вот этот миг наступил. Мальчик взял девочку за руку и потянул за собой. Она пошла. Климов вслед за дочерью переступил порог квартиры, хотя его вроде бы не приглашали, но Лина молча посторонилась, давая ему дорогу. Он заглянул в длинный коридор.

Две особи вида «дети» чинно шествовали по этому коридору, держась за руки. Походка у обоих была еще немного «подагрическая»: они столько же топтались на месте, сколько продвигались вперед. Но вот они достигли двери в правой стене коридора и скрылись за ней.

Еще с полминуты протекло в молчании.

– Они там не поубивают друг друга? – не выдержал Климов.

– Мы услышим, – пожала плечами Лина. – Можем пойти в кухню. Это рядом с детской.

На этот раз Климов сделал движение снять ботинки, но Лина его остановила.

– Не надо. Здесь не мечеть.

Он невольно рассмеялся.

Они прошли по коридору. Климов старался сориентироваться. В первой комнате напротив входа он уже побывал раньше, там был кабинет Лины, а возможно, и ее спальня. Огромный коридор съедал кучу места, вот она и заставила его книжными полками, уходящими прямо под четырехметровый потолок.

– Здесь туалет и ванная, – указала по пути Лина на две двери в левой стене. – А вот кухня.

Климову больше всего хотелось заглянуть в детскую, но он покорно прошел в кухню. Кухня просторная, с угловым диваном, уютная.

– Можно мне глянуть? – все-таки не утерпел он, кивнув на оставшуюся позади дверь.

Лина опять пожала плечами и вышла вместе с ним в коридор.

Дверь детской была полуоткрыта, и за этой дверью царила тишина. Подозрительная тишина. Климов на цыпочках подкрался к двери и, вытягивая шею, заглянул внутрь. Потом посторонился, чтобы Лине тоже было видно.

Сын Лины и его дочь сидели на полу друг напротив друга и что-то складывали из раскиданных вокруг игрушек, заполняя оставшееся между ними свободное пространство. Они действовали целеустремленно, выкладывая некую им одним понятную мозаику. Климов глазам своим не поверил, но они… черт побери, они соблюдали очередь! Сначала один выбирал из валявшихся вокруг игрушек что-нибудь и клал в середину, потом другая… Они ничего не рушили, не отнимали друг у друга, не ссорились, каждый терпеливо ждал, пока другой сделает свой выбор. Никакой системы в этой их мозаике Климов уловить не мог, но, похоже, им было виднее. Они работали так сосредоточенно, с такой важностью! И, судя по всему, прекрасно понимали друг друга. Он тихонько отошел от двери, вернулся в кухню, чтобы им не мешать.

– Ну, – со смущенной усмешкой повернулся он к Лине, – похоже, две судьбы мы устроили. Может, поговорим о нас?

– А что о нас?

– Вообще-то я пришел сказать, что разобрался с Владом. Ну и извиниться. Дочку привел – думал, без нее ты меня с лестницы спустишь.

– Очень хотелось, – призналась Лина. – Но твоя дочка мне понравилась. И моему сыну вроде бы тоже. Да, а как ты вошел? – спохватилась она. – Опять повезло?

– Нет, я ключ у Влада забрал. – Климов вынул магнитный ключ из кармана и протянул Лине.

Она рассеянно положила ключ на подоконник.

– А Влад где взял?

– У твоего соседа.

– Соседа? Какого соседа? – нахмурилась Лина.

– Не знаю, он имени не называл. Сказал, что ты у него квартиру украла.

– Ах вот оно что, – протянула Лина. – Никакой он не сосед и в квартире в этой не жил… последние сто лет. Там жила его мать. Я за ней ухаживала. Она оставила квартиру мне. А у него, значит, остался ключ от парадного: замки-то она все поменяла. Только не понимаю, где его черт с Владом свел?

– Ты сама ему рассказала, – тихо ответил Климов. – Он этого сына с твоей подачи нашел.

– Ты садись, – пригласила Лина, только теперь спохватившись, что они оба все еще на ногах.

Климов сел на диванчик. Лина предпочла стул.

– Я идиотка. Все ему выложила… в смысле, Владу. Пароли, явки, адреса.

– Он очень наблюдателен, когда речь заходит о собственности, жилплощади, имуществе и прочем. – Климов помедлил. – Этот твой Витя – его сын?

– Его.

– А старший?

– Старший?

– Ну да. Кстати, где он?

– В садике, – сказала Лина.

– А Витя почему дома?

– У них в группе воспитательница заболела.

– А-а, – протянул Климов. – Прости, что я спрашиваю, но старший… Он ведь не от Влада?

– Митя? – Лина засмеялась. – Он мой брат.

– Брат?

– А что тебя так удивляет? Да, брат. Единоутробный. Мамаша у меня артистка… та еще. Родила и бросила.

– А ты подобрала, – догадался Климов. – А он знает, что он твой брат?

– Как ты себе это представляешь? – саркастически усмехнулась Лина. – Ему пяти еще нет! И я буду ему объяснять, что он мне брат, а Витя ему племянник? Пусть подрастут оба, тогда разберемся. Вообще-то я хотела его усыновить официально, но мать не дает. Ей на него алименты капают.

– Ты знаешь, что это твоя мать украла ключи? – задал следующий вопрос Климов.

– Я догадалась, – сухо подтвердила Лина. – Она была у меня здесь – якобы сына хотела повидать. Я сразу не поверила, но, что ей было нужно, поняла, только когда ты явился.

– А у меня была хорошая мама, – вдруг неожиданно для самого себя признался Климов. – Она меня одна воспитывала, тянула изо всех сил. Умерла рано, о себе не думала, не заботилась, все только мне…

– Как ее звали?

Этот вопрос показался Климову неожиданно трогательным. Никто никогда не интересовался его матерью.

– Марья Ивановна, – ответил он. – Марья Ивановна Климова. Смешно, правда?

– Почему смешно? – не поняла Лина.

– Ну… как в песне получается. – И он негромко напел:

Мурка,

Маруся Климова,

Прости любимого!

– А отец? – продолжила расспросы Лина, видимо, не оценив его вокальные данные.

– Я его и не помню. Совсем не помню. От него алименты приходили – когда на шесть рублей, когда на восемь… Это в советское время было. Мама плакала, – добавил Климов, – а я… Фамилию его ношу, а встретил бы на улице и не узнал бы.

– А у меня хороший папа, – отозвалась на это Лина. – Он в Америке живет, но меня не забывает. А фамилия у нас у всех от прабабушки. И она нам была не родная. В смысле – не биологическая.

– Как это? – заинтересовался Климов.

Лина встала и поманила его за собой. Они вернулись в первую комнату, заглянув попутно к детям. Настя и Витя продолжали мирно играть на полу. Идеальное попадание, решил Климов.

В большой комнате, как окрестил ее Климов, хотя она была ничуть не больше детской, висели на стенах фотографии в рамочках. В первый раз он не обратил на них внимания, не до того было. Лина показала ему на одной из них старушку с пролетарской прической по моде не то 20-х, не то 30-х годов прошлого века: короткие, на косой пробор расчесанные волосы, ровно подстриженные чуть ниже уха и заткнутые полукруглым гребнем на затылке. Даже на фотографии было видно, какой у нее суровый горящий взгляд.

Лина рассказала всю историю, как прабабушка Виктория – «я в ее честь сына назвала» – взяла на воспитание бабушку Октябрину, и показала другую фотографию: смеющееся, совсем еще детское личико.

– Странное ощущение, – призналась Лина. – Я сейчас старше своей бабушки. Она родами умерла, а прабабушка воспитала папу. Вот он.

Лининого папу Климов знал, не раз в кино видел. Его фотографий было много. Матери – ни одной, заметил он.

– И все мы по прабабушке – Полонские, – продолжала Лина. – Мать, когда замуж за отца выходила, тоже его фамилию взяла. И Митя у нас поэтому Полонский, и я, и Витя… И квартира эта от прабабушки мне досталась. А у Насти… есть мама?

– Можно считать, что нет, – мрачно доложил Климов. – Мы разводимся.

– Она об этом знает? Твоя жена, – подсказала Лина, увидев, что он смотрит на нее в недоумении. – Или ты это только что придумал?

– Какое там «придумал»? – обиделся Климов. – Мы вчера вечером поговорили и все решили.

– И что вы решили? Если не секрет?

– Никаких секретов. Она сразу сказала, что квартира остается ей. Я не спорил. Я себе другую куплю.

– А тебе что остается?

– А мне остается дочь. Я ей одно-единственное условие поставил: Настя будет жить со мной.

– И как она отреагировала?

– «Забирай», говорит. У меня сразу как гора с плеч свалилась. Нет, ты пойми, – заторопился Климов, – моя жена – баба неплохая, но дочку не любит. Деловая, вся в работе – риелтором работает, – а ребенок ее раздражает.

Он рассказал, как Настя разбила стекло в кухонной двери.

– До сих пор, как вспомню – прямо страх берет. Отстает она, другие девчонки в ее возрасте уже болтают вовсю, только что не пишут, а она до сих пор лепечет.

– У нее речь уже на подходе, не волнуйся, – утешила его Лина. – Между прочим, их пора кормить. Пошли на кухню. Мой Митя говорит «кушня»: от слова «кушать».

Климов усмехнулся из солидарности, хотя его снедала тревога. За обедом его Настя покажет себя во всей красе. Всегда капризничает за столом.

– У нее есть аллергия? – деловито спросила Лина, зажигая плиту и выставляя кастрюльки и сковородки. – Может, ей чего-нибудь нельзя?

– Все ей можно, – вздохнул Климов, – только она ничего не хочет. Капризная. Это у меня в детстве была аллергия на молоко – гиполактазия, а мама… – Он хотел сказать «сердилась», но в последний момент средактировал версию: – огорчалась.

– Тебя тоже с ложечки покормить?

– Да нет, спасибо, я сам.

– Ладно, но сначала дети. Эй, бригада, – позвала Лина, ловко расставляя по столу расписные небьющиеся тарелочки, – перерыв на обед!

Привычный к ритуалу Витя послушно оставил игру и пришел в кухню. Настя потянулась за ним. Лина заставила обоих вымыть руки. Климов усадил дочку на колени, но она, увидев еду, тут же начала вертеться и хныкать.

– Нет, так не пойдет. – Лина забрала у Климова девочку, бросила через плечо: – Покорми Витю.

Витя оказался не капризным, даже ложку умел держать сам, ему только нужно было немного помогать, чтоб не проносил мимо рта: координацию рука – рот слегка заедало. Климов с интересом следил за развитием событий на женской половине.

Лина усадила Настю к себе на колени и спросила:

– Ты есть не хочешь?

Девочка яростно замотала головой.

– Ладно, есть не будем. Покажи-ка мне лучше, как ты делаешь «ам». Ну-ка раскрой рот пошире! Еще шире! – Лина впихнула в широко открытый рот ложку куриного бульона с вермишелью. – А теперь – ам!

Настя проглотила бульон.

– Неплохо, – одобрила Лина. – Ну-ка, для закрепления успеха еще раз – ам! Молодец… И еще разок… А теперь большой-большой ам! Вот так… Умница… Теперь котлетку… Ну мы же не едим, мы играем в «ам». Вот смотри, как Витя умеет. Но ты же тоже умеешь! Давай-ка – ам!

На этой нехитрой уловке было съедено прямо на глазах у Климова и первое, и второе. Компот прошел сам собой без особых капризов.

– Паси…

Это означало «спасибо».

– А теперь детям нужно спать, – распорядилась Лина. – Но сперва зубы чистить и на горшок.

– Я зубную щетку забыл, – спохватился Климов.

– Ничего, у меня есть запас, я их оптом закупаю. Все равно раз в три месяца менять. Настенька, смотри, какая щеточка! Это будет твоя!

И Лина протянула Насте новенькую красную щетку с круглой бомбошкой на конце, скалящейся, как деревянный солдат Урфина Джуса. Климову всегда казалось, что дети должны пугаться этих страшных рож, но Настя хватко сжала щетку в кулачке.

Санобработка и оправка были проделаны по-военному четко.

Лина уложила обоих в стоявшую в детской двухъ-ярусную кроватку, приговаривая:

– Порядочные люди должны с детства привыкать спать на нарах. Витенька, ты ложись в Митину кроватку, хорошо? Ты же хотел в Митину кроватку? А Настеньку мы внизу положим…

Она мгновенно постелила чистое белье, раздела и уложила девочку. Задернула плотную шторку на окне. Витя потребовал «каску», и Лина тихим, чуть напевным голосом принялась рассказывать про доброго волшебника Оле-Лукойе, который приходит к послушным детям и раскрывает над ними радужный зонтик… Через две минуты дети уже спали.

– Ты прямо как этот… – завистливо вздохнул Климов. – Ну этот… Фамилию забыл. Ну… который главный по педагогике.

– Ушинский? Коменский?

– Нет, итальянец какой-то.

– Монтессори? Кстати, это женщина.

– Да нет, еще какой-то был… Вертится на языке, а вспомнить не могу. Я вообще жутко темный. Вот у тебя книги… – Климов взял одну наудачу. Из нее торчали аж четыре закладки. – Выготский. Имя вроде знакомое, а кто такой, не знаю.

– Ну мы Выготского по психологии проходили в институте. А тебе зачем забивать голову? Тебе же это не понадобится. Зато ты в технике разбираешься, а я два на два столбиком умножаю.

А я простой советский Песталоцци,

И мой товарищ серый брянский волк… —

тихонько запела Лина на мотив песни Юза Алешковского.

– Вот! Вспомнил! Песталоцци! – обрадовался Климов.

– Он не итальянец, он швейцарец.

– Ну прости. Я ж говорю – темный. Тундра неасфальтированная.

– Хочешь, чтобы я тебе стала нянечкой?

– Я хочу, чтобы мы поженились, – напрямую выложил Климов.

– А ты не слишком торопишься? Пошли пока поедим, – предложила Лина. – Ты, по-моему, еще не разведен.

– Вопрос времени. – Климов проследовал за ней на кухню, где опять замелькали кастрюли, сковородки, тарелки, приборы. – Лина, я серьезно.

– Ты меня даже не знаешь.

– Знаю. Если хочешь знать, я на тебя сразу запал, когда ты переводить пришла.

– Не смеши. – Лина выставила перед ним на стол тарелку супа. – Ты на меня волком смотрел с самого начала.

– Да я боялся, что ты переговоры сорвешь.

– Это с какой такой стати я должна переговоры сорвать? – возмутилась Лина.

– Я просто волновался. У меня такое пару раз бывало. Присылают девочку-неумеху…

– И ты решил, что я – тот самый случай.

– Ну… – замялся Климов, – я же не знал… Это были очень важные переговоры…

– Я их сорвала?

– Нет. Арне от тебя без ума. И я, между прочим, тоже.

– То-то ты сюда ворвался, как демон из преисподней! Поверил… такой туфтовой туфте! Вот возьми этого Даню. Вот за него бы я пошла. Он мне поверил. Сразу, не раздумывая.

– Ну Даня, к счастью для нас всех, женат. Счастливо женат. Знаешь, на ком? На актрисе Королевой. Я ее один раз видел. Красавица! Посмотришь – ослепнешь.

– Какая же я дура! – вдруг схватилась за голову Лина.

– Почему это ты дура? – обиделся Климов.

– Я не сообразила… Ты поел? Вот, бери второе. Я как-то не сопоставила… Если бы Даня знал, может, и не полетел бы мне на выручку. Может, и не поверил бы вот так, сразу, что я ни в чем не виновата.

– Почему? – Климов был страшно заинтригован. – Чего он не знал?

– Я знакома с его тещей, – начала рассказывать Лина. – Она тоже переводчица, мы с ней дружим. И я знала, что у нее есть дочка. Но не сообразила, что ее дочка – та самая актриса… Моя мать делала ей гадости. Хотела свести с одним восточным нуворишкой. Он ей большие деньги посулил. Но у матери ничего не вышло, и тогда она смастырила фото Королевой с другим миллионером и слила в сеть. Скандал был жуткий, я мать еле отмазала от мести этого восточного нуворишки. Она ж ему наобещала, а он – как в «Белом пуделе»: «Трилли хочет собачку». Вынь да положь ему эту Королеву!.. Ну да, и фамилия та же, что у Эллы Абрамовны, и негритянка она, как же у меня в голове-то не перемкнуло? Мне почему-то казалось, что та история отдельно, а эта отдельно. Если бы Даня знал, что я имею отношение…

– Но ты не имеешь отношения, – строго заметил Климов. – Это же не ты сводила Королеву с нуворишкой! – Климову ужасно понравилось это слово. – Даня хороший парень. Мировой парень, могу тебе прямо сказать. Он не стал бы тебя винить за то, что твоя мать накосячила.

– Зато ты сразу поверил, что я черт знает кто, чуть ли не шпионка Анна Чепмен, – попрекнула его Лина.

– А вот на том и строился расчет, – со вздохом подтвердил Климов. – Мне были ужасно важны эти переговоры. Может, это глупо, может, я и впрямь свихнулся, но… Понимаешь, это моя работа. Я занимаюсь инновациями…

– Нынче модно, – усмехнулась Лина.

– Я занимался, когда еще не было модно, – с горечью заговорил Климов. – И господдержки у меня как не было, так и нет. Ну и черт с ней, мне даже лучше, когда никто в дела не лезет. Но мне обидно, что мы только все западное ввозим, а своего им ничего предложить не можем. А ведь у нас есть, что предложить, есть! Но чаще просто наши уезжают на Запад и там работают. И их берут охотно, у нас башковитые ребята, слава богу, не переводятся. Вот недавно двоим Нобеля дали… Но, понимаешь, здесь они не могли развернуться с этим своим графеном, база не та. Извини, я отвлекся. Так вот, можешь считать меня маньяком, но я так обрадовался, когда норвежцы заинтересовались метаноловым проектом! Нашей разработкой! Вещь и правда толковая, без балды. А теперь оказывается, что все было подстроено…

– То есть как это «все»? – нахмурилась Лина. – Что, Арне тоже подставной? И фирма «Торкетилл»?

– Нет, Арне настоящий и фирма тоже, – улыбнулся Климов. – Но Влад специально их нашел. Не для того, чтоб внедрить разработку, плевал он на это, а чтоб ребенка у тебя украсть. Целый план продумал. И отвел мне такую поганую роль… Я-то, конечно, дурак, что поддался, надо было раньше сообразить. Но он знал, как для меня это важно – продвинуть на Запад нашу технологию, на это и поставил. А я попался. Ты простишь меня?

– Я только одного не понимаю, – не отвечая на вопрос, заговорила Лина, – зачем ему было весь этот огород городить? К чему такие сложности? Ключи от квартиры он добыл через Нель… через мою мать. Мог подбросить мне краденое или дозу наркоты и…

– Нет, не скажи, – перебил ее Климов. – Влад, как говорится, дурак-дурак, а мыла не ест. У него был другой план. Даже не знаю, говорить тебе или нет…

– Ну уж начал, так говори.

– Краденое или наркота – это верная тюрьма. А ему невыгодно сажать тебя в тюрьму. Разве что в самом крайнем случае. Он ведь прекрасно понимает, что мальчик будет вырываться и плакать, а его жена, эта его «корова яловая», как он выразился, пацана не уймет. В общем, он понял, что без тебя трогательной семейной сцены не получится. Рассчитывал тебя запугать, чтоб ты с ним поехала. Была бы при сыне нянькой или вроде того.

– Да, – подтвердила Лина, – мне этот план выложила сама корова яловая. Визит мне нанесла, – добавила она, увидев, как воззрился на нее Климов. – Вернее, это была пристрелка. Разведка боем. Только они надеялись, что я соглашусь добровольно. Но я не согласилась. Вот тогда Влад и решил вильнуть умищем. Разыграл целый спектакль.

– Пригрозить тебе прокуратурой… Это моя роль, – криво усмехнулся Климов, – а он, как рыцарь, придет тебя спасать. Но не бесплатно, а в обмен на сына.

– А если бы я сына не отдала? – угрюмо спросила Лина. – В благодарность за спасение?

– Тогда прокуратура и суд. Может, реальный срок и не дали бы, но суд признал бы – помимо прочего, – что ты не можешь обеспечить ребенку надлежащий уход, а тут родной отец наготове. Полноценная семья, все условия… А ведь этот кретинский план мог сработать, – признал Климов. – Никогда себе не прощу. Ты-то сможешь меня простить?

– Подумаю.

– Ну а чего тут думать? – И Климов перешел в наступление. – Ты, между прочим, тоже хороша. Как ты могла поверить, что я сплю со Светочкой?

– А для чего еще нанимать такую идиотку? Да я и не думала вовсе… Ты для меня был… просто работодатель. Мое дело – перевести, а кто с кем спит, меня не касается.

На самом деле весь вчерашний день Климов стоял у нее перед глазами. Лина ругала себя, гнала из головы эти мысли, но они приходили сами, без стука. Она твердила себе, что ничем ему не обязана. Бога надо благодарить, что Климов не оказался упертым остолопом, не явился к ней с ОМОНом. Бога, а не Климова. Его заслуги тут нет. Но воспоминания возвращались к ней сами собой. И не только о вчерашнем дне. Лина вспоминала, как он вел себя в ресторане: не давал ее спаивать, оберегал от любвеобильных инженеров из Троицка. Домой подвез. Расплатился по-честному. Правда, он ее поцеловал, хотя такого уговора не было, но на самом деле она почти не рассердилась. И дочка у него хорошая. Стыдясь себя, Лина даже об этой чертовой кукле-секретарше вспоминала: неужели он с ней спит?

– Я с ней не сплю, – словно угадав ее мысли, заявил Климов. – И никогда не спал. Я ее вчера уволил.

– Я смотрю, у тебя вчера был насыщенный день. С Владом разобрался, секретаршу уволил, с женой развелся… А биржевой курс не ты обрушил?

– Вот язва! – усмехнулся Климов.

Лина помрачнела.

– Не говори так. Меня так Влад называл.

– Злючка-колючка, – нашелся Климов. – Как тебе такой вариант?

– Сойдет. Пора детей будить. Давай, ты – Настю, чтоб она не испугалась, а я – Витю.

Они осторожно разбудили детишек. Тем сразу понадобилось в туалет.

– Вторичный выброс, – подтвердила Лина. – Ситуация штатная.

Климов счастливо засмеялся.

– А ты сечешь в технике!

– Я столько технических переводов в жизни сделала, что пора уже мне Нобеля давать. За мир и дружбу между народами.

Удовлетворив естественные надобности, Витя потребовал поиграть «в пьятки», и Лина согласилась. Климов остался недоволен, они не довели до конца важный разговор. Он сделал ей предложение, а она не ответила. Но ему пришлось смириться: дети – это святое. А вскоре он уже и сам порадовался, что не стал спорить. Такой игры в прятки он в жизни своей не видел.

Лине, конечно, выпало водить. Она закрыла глаза руками, произнесла волшебную формулу: «Солнце разгорается, игра начинается, раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, кто не спрятался, я не виновата». Дети забились в узкий промежуток между двухэтажной кроваткой и стеной. Их было отлично видно, но Лина прикинулась, что не видит.

– Где же мои дети? – спросила она громко. – Где же они спрятались? А, я знаю: в шкафу. – Она по очереди открыла оба детских шкафчика. – Здесь вроде нет. Может, на верхней полке? – Порылась для виду на верхних полках. У нее за спиной послышалось отчетливое хихиканье. – А-а, на шкафу, – не обращая внимания на смех, продолжала Лина. Подтащила себе табуретку, влезла на нее, заглянула на шкаф. – Нету… Может, на люстре? И тут нет. Где же они? Витя! Настя! А, поняла: под подушкой!

Лина подошла к «нарам», за которыми давились от смеха дети, перевернула нижнюю подушку, верхнюю…

– И здесь их нет… Знаю. Под матрацем.

Под матрацем их тоже не оказалось. Лина придумывала самые невероятные места, заглядывала под игрушечный столик, перелистывала страницы книжки: не спрятались ли они в сказке? Проверила стоявшую в углу коробку из-под игрушек. Пусто! Все свои действия она, как футбольный комментатор, старательно дублировала голосом. Искала за батареей, даже за окном. Нигде их нет!

Теперь уже не только дети, но и стоявший в дверях Климов корчился со смеху. Лина спросила, не проскользнули ли они мимо него, не спрятались ли в ванной. Когда оказалось, что и в ванной их нет, Лина опять закрыла лицо руками и сделала вид, что плачет:

– Где мои дети? Куда они подевались? Как же я без них жить буду?

– Я зесь! – выскочил из-за кроватки Витя. – Мама, я зесь!

За ним выбежала и Настя, Лина присела и сгребла в охапку обоих.

– Вот они мои! А теперь – тихие игры! – приказала она, становясь строгой.

И дети послушно уселись на пол – достраивать свою мозаику.

– Да, Песталоцци, – уважительно протянул Климов, – это был мастер-класс. Тебе надо завести семерых. Кстати, мы не договорили. Ты мне так и не ответила.

Лина тихонько вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Климов заметил, что в этой двери не было никакого замка, торец дверного полотна абсолютно гладкий. «Правильно, – подумал он, – чтобы дети, не дай бог, нечаянно внутри не защелкнулись».

Вообще в этой комнате все было устроено разумно, с пониманием детской психологии и потребностей: мебели почти нет, ручки и на входной двери, и на дверцах шкафчиков – утопленные, углы шкафов – обтекаемые, обе секции «нар» защищены подъемными запирающимися бортиками, никто с них не свалится. Очень понравился Климову укрепленный высоко на стене ночник в виде ангела. Все продумано, все с любовью. И большой надувной матрас на полу.

Он вышел вслед за Линой в кухню.

– Не считай меня занудой, я правда хочу на тебе жениться. Ты пойдешь за меня?

– Всю жизнь мечтала! – насмешливо фыркнула Лина и вдруг осеклась.

Даже в собственных ушах ее слова прозвучали как-то чересчур искренно. Она внимательно посмотрела на Климова. Не принц, но не она ли сама убеждала Галюсю, что принцев не бывает? Он был из тех, чье амплуа в театре шутливо называют «фуражечный герой». Плотный, но не толстый, среднего роста, но широк в плечах. Ей даже вспомнилось собственное определение «квадратиш-практиш-гут», примененное к машине Смирнова «Рено Логан». Ну неказист Климов. Зато функционален.

Лина вгляделась в его лицо. Волосы такие же, как у нее, пепельно-русые. Чуть-чуть вьются. Глаза серые, самые обычные. Нос немного бульбой, уши слегка оттопырены, губы полные… Этакий губошлеп. Но это все не важно. Главное, он… нормальный. Не Ален Делон, не пьет бурбон… надо надеяться, одеколона тоже не пьет. Квадратиш. Практиш. Гут.

– Я не могу вот так вдруг, – ответила Лина. – Я тебя вижу… третий раз в жизни. И сразу замуж? Давай чайку попьем. И детей надо полдником покормить. И за Митькой уже скоро ехать…

– Я на машине. Давай я съезжу, – предложил Климов, пока Лина накрывала на стол.

– У нас есть кому съездить, – отклонила его предложение Лина. – Я Смирнова попрошу.

– А кто у нас Смирнов? – насторожился Климов.

– Наш электрик и водопроводчик. Золотой мужик. Галюсин ухажер. Мне ужасно хочется, чтобы у них все получилось, но Галюся все тянет. Носом вертит.

– Вот и подай ей пример, – подсказал Климов. – Выходи за меня. Может, две свадьбы сыграем.

– Это нечестный прием, – покачала головой Лина и пошла звать детей полдничать.

Настя совсем позабыла свои обычные капризы и активно выпила чаю с сырниками. Климов вслед за матерью называл их «творожниками».

– Вот умница! – похвалила ее Лина, а Климов твердо решил про себя, что никуда он отсюда не уйдет, хоть палками его гоните.

Когда они сами сели пить чай с творожниками, Лина вернулась к прерванному разговору.

– Как я понимаю, тебе негде ночевать?

– Не совсем так, – отозвался Климов. – Я могу вернуться домой, только, честно говоря, ужасно не хочется. И Настя… Это было бы жестоко – возвращать ее домой, где мать на нее орет. Я по первости думал снять квартиру, даже Татьяну попросил, бывшую мою, подыскать что-нибудь. Она же риелтор. Но мне будет тяжело одному. Настенька в садик ходит, но все равно… Это не спасает. Я весь день на работе, только сегодня каникулы устроил. Думал няню взять… Так ее еще найти надо…

– Ясно, – прервала его Лина. – Сегодня можешь переночевать в квартире Лидии Григорьевны. Галюся со Смирновым там ремонт делают, но Смирнов может только по вечерам, он же в домоуправлении работает, целыми днями по вызовам ходит… Короче, они начали с кухни и одну комнату уже отделали. Галюся и сейчас там – что-то доделывает. Привези Настины вещи, кроватку, ну и себе что-нибудь. Только дай мне сперва Митю из садика забрать.

У Климова был на уме несколько иной расклад, но он решил не спорить. Главное, тут закрепиться, а там видно будет.

– Я не могу оставить Настю: вдруг она испугается, заплачет?

– А что ж ты – с собой ее повезешь? Думаю, я тут с ней справлюсь. Поезжай. Правда, сейчас самый час пик… Погоди, я Галюсю позову…

– Почему ты ее так зовешь? – полюбопытствовал Климов. – Галюсей?

– Это я в детстве ее так называла. Привыкла… Мне было столько же, сколько твоей Насте. Галюсечка? Ты что там застряла? И обедать не пришла… А у нас гости… А вот спустись и увидишь… Скоро уже за Митькой ехать…

Галюся вошла в квартиру и, увидев Климова, попятилась.

– Опять этот злыдень? Что вы к Лине пристали? Что вы ее в покое не оставите?

Настя, заметив незнакомое лицо да еще услышав, как ее папу ругают, уцепилась за отцовскую ногу и ударилась в рев. Климов подхватил ее на руки. Лина тем временем вразумляла Галюсю:

– Он не злыдень, его Влад обманул. А он Владу в морду дал, когда разобрался.

– Нокаутировал, – подтвердил Климов, укачивая плачущую дочь. – Я в школе боксом занимался. Что ж ты? – обратился он к Лине. – Ты уж все рассказывай.

– Замуж зовет, – добавила Лина.

– А он драться не будет?

– Нет, – улыбнулся Климов, – я вообще-то тихий. Только если гаду какому-нибудь наподдать, тогда да.

Галюся перевела взгляд с Климова на Лину.

– Не смотри на меня, – рассердилась та. – Я еще ничего не решила. Но человеку с ребенком жить негде, вот я и подумала, пусть пока у нас поживут. У Лидии Григорьевны. Только надо будет кровать притащить. Мы всю мебель сдвинули в большую комнату, – пояснила Лина Климову, – но кровать, думаю, вытащить можно. И стул какой-нибудь – хоть вещи повесить… И детскую кроватку там поставим. А где Федор Иванович? Он тебе сегодня не помогал?

Галюся покачала головой.

– У него сегодня вызовов много. Я за Митей сама съезжу.

– Давайте я подвезу, – предложил Климов. – Я на машине.

Галюся с сомнением взглянула на Лину.

– Поезжай, Галюсечка. Что тебе в метро давиться? Поезжай. Настенька, идем еще в прятки поиграем. Дай мне ручку.

Настя доверчиво вложила ручонку в ладонь Лины, и та увела ее по коридору, а Климов решил поторопиться, пока она не хватилась его и не разревелась опять.

– Поедемте, – сказал он Галюсе. – Честное слово, я хороший.

– Ладно, поехали. Но если что, я ведь Смирнову позвоню, вы не думайте.

– Галюся, я вас не обижу. Можете на меня положиться.

Когда они вернулись с Митей, притихшим в присутствии незнакомого дяди, прятки уже кончились, Лина читала детям сказки. У Климова от сердца отлегло: Настя не плакала, сидела, привалившись к Лининому боку, и слушала. «Точно надо здесь оставаться, – решил он. – Диспозицию только поменять».

– Я им еще немного почитаю, – сказала Лина, – а ты поезжай за вещами.

Климов съездил домой, хотя уже мысленно называл это не «домом», а «Татьяниной квартирой», разобрал на части Настину кроватку, увязал, снес в машину, погрузил в огромный багажник джипа. Потом снова поднялся за вещами. Татьяны не было дома. Он оставил ей записку: «Мы с Настей переезжаем. Не волнуйся, у нас все в порядке».

Вернувшись к Лине, он первым долгом собрал Настину кроватку.

– А можно, мы их всех вместе положим? Тут кроватка встанет. И, если можно, я бы лег здесь, на матрасе. Я не храплю. Вдруг Настя ночью проснется и испугается? А вам, Галя, я в той квартире кровать вытащу, хорошо?

И опять Галюся вопросительно поглядела на Лину.

– Если ты не возражаешь… – начала Лина.

– Как скажешь, – отозвалась Галюся. – А хочешь, я на кухне лягу, на диване? И кровать не таскать.

– А вам будет удобно? – засомневался Климов.

– Я маленькая, я помещусь, – бодро махнула рукой Галюся.

На том и порешили.

Детей искупали и уложили, Галюся перетащила свою постель на кухонный диванчик, а Климову постелили свежую на матрасе в детской. Но он не стал ложиться, он прошел в первую комнату, к Лине.

Глава 18

– Мы не договорили.

– Слушай, не дави на меня. Дай мне время. Я же тебя совсем не знаю.

– Зато я тебя знаю.

– Этого мало, – нахмурилась Лина. – Я даже не знаю, как тебя зовут.

– Как это ты не знаешь? Климов.

– Тебя так и нарекли – Климовым?

– А-а, – улыбнулся Климов, – понял. Валерий. Валерий Сергеевич. Но все зовут меня просто Климов. Я привык.

– Ладно, я тоже буду, – с улыбкой кивнула Лина. – «Валерий» звучит как-то слишком пышно. Хотя тебе идет. Ты здоровый, а «Валерий» значит здоровый. Да, вспомнила, тебя Даня Валерой называл! Но «Климов» мне больше нравится.

– Вот и хорошо.

Климов подсел к ней и вдруг увидел, что компьютер открыт.

– Ты что, работать собираешься? Уже поздно!

– Я сегодня весь день не работала…

– Не надо, – принялся уговаривать ее Климов. – Ты все успеешь. Давай просто поговорим, Воробушек.

– Как ты меня назвал?

– Воробушком. Ты на него похожа. Ну… мне так кажется. Но если тебе не нравится…

– Нет, почему же, – насмешливо глянула на него Лина, – это даже лестно. Воробушком называли Эдит Пиаф. Слово «piaf» и значит «воробушек».

Климов честно признал, что он об этом впервые слышит.

– А знаешь, чем ты выгодно отличаешься от Влада? – огорошила его Лина.

Климову вообще не хотелось, чтобы его сравнивали с Владом, но раз выгодно… Он вопросительно уставился на Лину.

– Влад тоже тундра неасфальтированная, но всегда делает вид, будто он в курсе. А ты честно признаешь, что не знаешь.

– Что ты вообще в нем нашла? – пробурчал Климов.

Лина нахмурилась. Пожалуй, не надо было об этом спрашивать, запоздало сообразил Климов. Но она призналась:

– Я и сама все время задаю себе этот вопрос. Наверно, просто время мое подошло, возраст Суламифи. А он тут как тут.

– Кого возраст? – честно спросил неасфальтированный Климов.

– Суламифи. Ты что же, и Куприна не читал?

– Как-то не пришлось. Я рос в пролетарской среде, у нас с этим проблемы. Но я прочту.

– А вот я говорила про «Белого пуделя». Это тоже Куприн написал.

– Я кино смотрел, – выдал классическую отмазку Климов. – Так что там с этой, как ее?..

– Суламифью? Она была любимой женой царя Соломона. Это из Библии. «Песнь Песней», слыхал?

– Смутно. А при чем тут возраст?

– Суламифи было тринадцать лет, но дело не в этом. На Востоке девушки рано созревают, – повторила Лина слова, когда-то сказанные Ольгертом Куртинайтисом. – Для меня возраст Суламифи – это возраст любви. И когда он настанет, неизвестно. У всех по-разному. – Увидев, что Климов по-прежнему пытливо смотрит на нее, она продолжила: – У меня было проблемное детство. Мать гуляла, я такого насмотрелась, что не дай тебе бог. Потом сюда переехала, за прабабушкой ухаживала. Она дожила до ста одного года, долгожительница моя, но она же была совсем беспомощная. Потом Митя родился, его надо было нянчить… В общем, я припозднилась. Влад был у меня первым. Сравнить было не с чем. Теперь-то я сама удивляюсь: что я в нем тогда нашла?

– Ну не скажи. Влад красавец.

– Тебе нравится? – усмехнулась Лина.

– Нет, – ответил Климов очень серьезно. – Такому сразу хочется дать по роже. Но я думал, женщинам такие нравятся.

– Мне – нет. Не мой тип, – покачала головой Лина. – Сама не знаю, что на меня нашло. Сразу ведь было видно… Но я была как в чаду… Ничего не видела, не слышала… Теперь вспомнить стыдно.

– Не мучайся. Прости себе, – посоветовал Климов.

– Смотри-ка ты: Выготского не читал, а в психологии разбираешься! – засмеялась Лина. – Я уж было простила… И тут он опять возник.

– Больше не возникнет. Я должен тебе кое-что рассказать, – озабоченно нахмурился Климов. – Я Владу морду отрихтовал и счет закрыл, на который деньги ему переводил. Но за ним стоят другие люди, и они могут на меня наехать.

– Но тогда… нам надо что-то делать! – воскликнула Лина так энергично, словно они опаздывали на самолет.

Климов готов был ее расцеловать.

– Я тебя обожаю. Нет, серьезно. Но я уже кое-что предпринял. Во-первых, слил Влада этим людям. Он же мне чуть сделку не порушил! Они такого не прощают…

– А я поговорила с адвокатом… Он обещал заняться владовским папашей. Прости, я тебя перебила. Ты сказал «во-первых». А что во-вторых?

– Во-вторых, буду искать другую крышу. И заняться этим надо срочно, завтра же с утра пораньше.

– А без крыши никак нельзя? – наивно спросила Лина.

– Никак нельзя. Но есть вариант. Есть у меня пара знакомых… Крупные бизнесмены – настоящие, честные. Жаль, что всего пара, но при нашей системе больших деревьев выросло мало. И все же, пусть пара, но есть. В их тени можно укрыться.

– Да ты поэт! – одобрительно улыбнулась Лина.

– Первый раз в жизни… Наверно, это от любви, – пошутил Климов.

– Ты меня даже не знаешь.

– Я уже видел достаточно. И вообще, любовь слепа, ты же сама говоришь.

Лина помрачнела.

– А вдруг я окажусь Владом в юбке?

– Это вряд ли, – опять процитировал Климов любимый фильм. – Ну сама подумай: разве Влад мог бы так классно переводить? Да он не знает, как «метанол» по-английски пишется! И разве Влад мог бы так любить детей? Так их понимать? Так с ними играть?

– Ой, смотри, возгоржусь! – Лина нахмурилась, что-то вспоминая. – Я у Агаты Кристи читала в одной книжке, что для счастливого брака нужно, чтобы люди совпадали по трем параметрам.

– По каким?

– Во-первых, – Лина принялась старательно вспоминать, – они должны любить свежий воздух. Ну или не любить. Ты любишь?

– Люблю, – подтвердил Климов. – А еще?

– Еще они должны любить рано вставать или поздно. В общем, в одно время. Ты сова или жаворонок?

– Я жаворонок. С детства привык вставать рано. Мать на работу вставала в жуткую рань, ну и я с ней.

– Я тоже жаворонок, – призналась Лина.

– Ну вот видишь! Пока совпадаем. Ты же тоже любишь свежий воздух? А третье что?

– А третье я не помню, – огорченно вздохнула Лина. – Да ладно, все это ерунда.

– Я тоже так думаю. – Климов осторожно обнял ее одной рукой. – У нас все будет хорошо, Воробушек. Я тебя не обижу. Я, в общем-то, неплохой. Не курю, не пью… Нет, ну могу рюмашку за компанию, но чтоб надираться… Никогда. А еще я хозяйственный. Могу приготовить, могу посуду вымыть. Убрать, постирать…

– А работать когда? – с усмешкой перебила его Лина.

Климов тяжело вздохнул.

– Не хочу плохого о своей бывшей, но она этого всего не делала. Принципиально.

– А зачем тогда замуж шла? – удивилась Лина.

– Ну… брак же не только из этого состоит.

– Из этого тоже.

– Я только хотел сказать, что не буду сидеть у тебя на шее, – пояснил Климов. – Я буду помогать.

– Ты что-то говорил про честных бизнесменов, – напомнила Лина. – Мы отвлеклись.

Климову ужасно хотелось отвлечься всерьез.

– Я знаю двоих. К любому из них пойду филиалом. Ну чтоб меня не обирали разные Влады. Между прочим, Влад обещал уйти, не брать с меня долю, если я на тебя наеду.

– Когда это он обещал? – встревожилась Лина.

– Вчера утром. Перед тем как я ему физию начистил.

– Что ж, это большая жертва. Ценю. А эти твои бизнесмены… Они согласятся?

Климов пожал плечами.

– Я спрошу. Фирма у меня хорошая, солидная. Чистая. Я такое дело задумал… Нефтепереработка, представляешь?

– Смутно, – улыбнулась Лина уголком рта.

– Мы из тонны сырой нефти получаем в три раза меньше бензина, чем на Западе. Хочу внедрить технологию. Но для этого нужно на государственный уровень выходить. Они бы мне помогли. Ну… я надеюсь.

Лина нахмурилась.

– Лучше брось это дело.

– Почему?

– Выходить на государственный уровень – это опасно. Тебя же потом и перемелют в пыль. Твои честные бизнесмены – нефтяники?

– Нет, – признал Климов. – Один – металлист, другой – айтишник. Даня у него работает. Из нефтяников я никого не знаю.

– Вот и не спеши, – посоветовала Лина. – Даже я слышала, что мы получаем меньше бензина, чем на Западе. Или читала где-то, не помню. По-моему, об этом по телику говорили уже сто лет назад. Но раз такое положение всех устраивает…

– Да никого оно не устраивает! Просто наш российский пофигизм. Рассуждают так: нам и этого хватит. Или, знаешь, как на Украине говорят? «Нэ трэба», – изобразил Климов украинский акцент. – Мне бы на одного нефтяника крупного выйти и пробить это дело, а он потом умоет всех своих конкурентов.

– По-моему, у нас давно уже нет конкуренции в этой области, – осторожно заметила Лина. – Самый крупный нефтяник сидит в тюрьме. Не знаю, тебе, конечно, виднее, но будь осторожен.

Климов вспомнил историю с асфальтом.

– Может, ты и права. Но я поговорю… со своей новой крышей. У них есть выход на самый верх.

– Ладно, – кивнула Лина. – Просто будь осторожен.

– Давай ложиться спать, – предложил Климов. – А то завтра вставать рано.

– Тебе в детской постелено.

– Нет, я хочу с тобой.

– Не гони картину. Мне страшно, – призналась Лина.

– Думаешь, мне не страшно? Еще как страшно! Скажи… – Климов замялся. – Знаю, об этом спрашивать не полагается, но… тебе было хорошо с Владом?

Лина не рассердилась, но ответила не сразу.

– Я не знаю. Честное слово, не знаю. Не с чем сравнивать. Я целую гору романов перевела, и там всегда все безупречно. Герои – красавцы, героини – красавицы, и все у них прекрасно получается. Нет запаха изо рта, никто не портит воздух газами, все – сексуальные гиганты. На самом деле так не бывает. Могу тебе сказать одно: Влад не был сексуальным гигантом. Но давал мне понять, что это я во всем виновата. А я была влюблена, как дура, и верила.

– Давай все же попробуем, – попросил Климов. – Даже если с первого раза не получится, никакой катастрофы не будет. Кстати, зубы я почистил. И газы меня не мучают.

Лина прыснула со смеху. Он обнял ее.

– Погоди, дай хоть кровать разложить. И чего мы бедную Галюсю сослали на кухню, если ты спишь здесь?

– Могу сказать ей, что детская свободна.

– Да ладно, одну ночь – куда ни шло. – Лина разложила диван, расстелила постель… – Погаси свет. Я стесняюсь.

– Зря. У тебя все на месте.

– У меня шрам на плече. Прямо как у миледи из «Трех мушкетеров».

– Дай посмотреть, – попросил Климов.

Лина стянула футболку и осталась в белом трикотажном лифчике, который по-прежнему, даже после Витиного рождения, был ей не очень нужен. У Климова перехватило дух, столько было в этом жесте чистоты и доверчивости. Ему все в ней нравилось – и эта маленькая, отрочески неразвитая грудь… Лина повернулась к нему спиной.

– На левой лопатке – видишь?

Климов взял ее за плечи и прижался к этому месту губами.

– Вижу. Откуда он у тебя?

– Долгая история, как-нибудь потом расскажу. Но тогда-то я и узнала про возраст Суламифи. Мне было тринадцать лет, как ей. Погаси свет.

Климов погасил, быстро разделся в темноте и лег рядом с ней.

В отличие от Влада он был нежен и терпелив. И стоек. Осыпал ее ласками и поцелуями, перешел к активным действиям, только когда Лина сама этого захотела. Ей стало немного грустно, даже слезы выступили на глазах. Ей казалось, что будет как с Владом, что вот сейчас все и кончится, когда она только-только… Она ошиблась. Ничего не кончилось. Это была отчаянная, бешеная скачка, они как будто спасались от погони, она судорожно цеплялась за него и шептала, сама не зная, что говорит:

– Давай, давай, давай скорее…

И все получилось чудесно. Она достигла вершины и испустила тонкий торжествующий крик, а потом замерла, испугавшись, что ее услышат. Но в квартире было тихо, дети не проснулись. А потом она услышала его ответный крик – низкий, протяжный стон. Они еще долго лежали, вцепившись друг в друга, утонувшие любовники, вынесенные на берег волной. Они сами не заметили, как уснули.

* * *

Климов проснулся в пять, как обычно. У Лины был будильник с проекцией на потолок, он увидел время и решил дать ей поспать еще часок. Он не знал, когда просыпаются дети. Его Настя – обычно не раньше семи. К этому часу он уже успевал позаниматься гимнастикой и позавтракать, но в этот день послал гимнастику ко всем чертям. Они отлично поупражнялись ночью, и лучше этой гимнастики, подумал Климов, ничего на свете не бывает.

Лина… Возраст Суламифи… Какое счастье, что они встретились, что ее возраст пришелся как раз на него… Он даже Влада готов был простить за такой подарок. Но расслабляться не следовало: Влад-то ему ни за что не простит. Климов обдумал, что ему первым долгом предстоит сделать, потом тихонько позвал:

– Воробушек… Просыпайся.

Лина зашевелилась и приподнялась на локте.

– Значит, это был не сон…

– Нет, не сон. Ты жалеешь?

– Ни капельки. Давай я приготовлю тебе завтрак.

– Погоди, еще шести нет. Можем полежать еще чуточку. Слушай, нам надо подыскать жилище попросторней. Здесь тесновато.

– У нас есть еще одна квартира, – напомнила Лина. – Трехкомнатная.

– Все равно мало. Я хочу, чтоб у нас были еще дети. Общие.

– Эти тоже общие. Я уже люблю твою Настю. А Вите она, кажется, разбила сердце.

– Ничего, до свадьбы заживет. – Климов улыбнулся, прижимаясь лицом к нежной ложбинке между ее шеей и плечом. – Ты не сказала насчет общих детей. Ты не против?

– Нет. Но ты что – прямо сейчас хочешь их делать? До завтрака уже не успеем.

Климов счастливо рассмеялся.

– С тобой не соскучишься, Воробушек. Ладно, встаем. Давай ты первая.

Лина легко, как настоящий воробушек, вспорхнула с постели, надела отброшенную за ненадобностью и скомканную ночную рубашку и убежала. Вернулась она в белом махровом халате и сказала, что горизонт чист.

Климов к ее возвращению уже успел натянуть белье и брюки.

– Надо мне будет тоже халатом обзавестись, а то неудобно.

Он быстро принял душ и снова надел что было. «Надо перебираться сюда… основательно. Вещи перевезти. Нет, надо найти другое жилье. Позвонить Татьяне…»

Когда он вышел в кухню – «кушню», – женщины, уже умытые и одетые, предложили ему завтрак.

– Ты что больше любишь, кофе или чай? – спросила Лина.

– Кофе с молоком, если есть.

– Ты же говорил, у тебя гиполактазия?

– Наше магазинное можно. А ты? Что ты пьешь?

– А я – чай.

– Надеюсь, это не третье правило?

– Какое правило? – не поняла Лина.

– Ну, у Агаты Кристи.

– А-а, – сообразила Лина. – Нет. Не помню, в чем там было дело, но точно не в кофе.

После завтрака они разбудили детей, и следующий час прошел в суете умывания, одевания, кормления. Лина заметила, что Митя какой-то насупленный. Он тихонько потянул ее за руку. У нее была еще куча дел, но она решила его выслушать, увела в свою комнату.

– Мам, а дядя с нами будет жить?

– Да, он на мне жениться хочет. Ты не против?

Митя уже хорошо разговаривал связными предложениями, только буква «эр» ему пока не давалась. Лина собиралась в самом скором времени отвести его к логопеду.

– Он плохой.

– Он не плохой, Митенька, что ты! Он хороший! У него дочка Настенька, правда, хорошая девочка?

На лице у Мити появилось знакомое ей упрямое выражение. «Не морочьте мне голову никакими Настеньками».

– Он тебя обижал.

– Его другой дядя обманул, и он подумал, что я плохая, – втолковывала Лина. – Но он разобрался и злого дядю наказал. Он хороший, Митенька, не бойся его. Он не будет нас обижать.

Митя все хмурился.

– Ну, заинька, ну ты же у меня умный мальчик! Ну сам подумай: разве я пустила бы к нам плохого дядю?

– А тетька была. Баб-яга.

– Ты все еще ее помнишь? Я думала, ты забыл. Забудь, нет никакой тетьки. Никому я тебя в обиду не дам. Идем, мой хороший, тебе уже в садик пора.

– А Витя?

Лина позвонила в детский сад и выяснила, что Витина группа все еще закрыта. Она оставила сына на попечение Галюси, а сама вместе с Климовым развезла по садам Митю и Настю. На прощанье еще раз поцеловала Митю, постаралась его успокоить.

– Ничего не бойся.

По дороге домой Климову позвонила на сотовый бывшая жена.

– Климов, ты куда запропал?

– Я не пропал. Настю в садик отвез. Сейчас на работу еду.

– А ночевал где?

– Приютили добрые люди. – Климов вспомнил «Иронию судьбы». – Обобрали и подогрели. То есть подобрали и обогрели.

– Значит, квартира тебе больше не нужна?

Лина тихо сидела рядом с ним и слушала в установленном на щитке аппарате визгливо-сварливый женский голос.

– Ну почему же, нужна. Очень даже нужна. Только не двушка. У меня теперь трое разнополых детей и в перспективе еще намечаются. Плюс жена и няня.

– Климов, ты что – пьян?

– Ничего я не пьян. Разве что от счастья. Серьезно, мне нужна большая квартира. Очень большая.

– Тогда, может, сразу таунхаус? Или особняк?

– М-м-м… Нет, не думаю. Это ж за городом, значит, в пробках стоять.

– Слушай, – оживилась Татьяна, – у меня есть один в черте города. На Можайке. Не дом – сказка. Не таунхаус, не блокированный, настоящий особняк, двести метров, все удобства, стоит в лесу. Пять минут – и ты на Кутузовском. Правда, дорого.

– А на Кутузовском сколько в пробках стоять? – скептически поморщился Климов.

– Да брось, не нагнетай. На Кутузовском пробок, считай, нет. Начальство утром туда проехало, вечером – обратно, и конец.

– Все равно до центра не добраться.

– Ну, не хочешь – как хочешь, – обиделась Татьяна. – Нет, можно и в центре купить, но особняки большие, под офис. Тебе же не нужно две тыщи метров? А тут жилой дом, под ключ. Не хочешь – уйдет в минуту.

– Да нет, погоди… А посмотреть можно? – спросил Климов.

– Можно. Но не затягивай.

– А давай прямо сегодня, – предложил Климов. – Созвонимся ближе к вечеру. Ты как, не против? – повернулся он к Лине, уже отключив связь.

– Давай посмотрим дом, а потом уж будем решать, – ответила Лина. – Ты на работу ехать не боишься?

– А чего мне бояться?

– Не знаю. Мне тревожно.

– Брось, – успокоил ее Климов. – Влад зализывает раны. Дед его теперь точно наследства лишит – за такую грязную работу.

Лине ужасно хотелось позвонить Понизовскому, но она стеснялась. И вдруг он позвонил сам. У нее в кармане запел телефон, она его вынула и узнала знакомый номер.

– Павел Михайлович! – обрадовалась Лина. – Я как раз хотела с вами поговорить!

– А вы где?

– Детей в сад отвозила, сейчас домой еду.

– Хочу отчитаться о проделанной работе, – заговорил Понизовский шутливо-официальным тоном. – Я передал кому нужно материалы на дядюшку. Больше Влад вас не побеспокоит.

– Я даже не знаю, как вас благодарить… – начала Лина.

– Вздор. Не берите в голову. Я сам получил удовольствие.

– Но дело в том, что у меня возникла новая проблема. Простите, что я вас нагружаю, но тут появился этот Климов…

– Опять? – возмутился Понизовский. – И что ему на этот раз нужно?

– Замуж зовет.

– А-а, – протянул адвокат. – Хотите спросить у меня совета?

Лина хихикнула.

– Нет, я уже дала согласие, но у него проблемы с Владом. А значит, и у меня тоже. Влад из его фирмы деньги выкачивает, и Климов отказался платить. Я боюсь, Влад напустит на него рэкетиров, или рейдеров, или как это теперь называется.

– Насколько я понимаю, вы сейчас вместе? – уточнил Понизовский.

– Да, едем в машине.

– Хорошо. Можете заехать ко мне прямо сейчас? Я на работе. Расписание забито, но если сумеете прямо сейчас, я вас приму. Как называется его фирма?

– «Прорыв», – ответила Лина. – Мы сейчас приедем. Поезжай на Делегатскую, – велела она Климову. – Знаешь, где это?

– По карте найду. А кто такой этот Павел Михайлович?

– Адвокат. Он мне помогал много раз. И тебе поможет. Он знает и Влада, и его отца… Вообще-то они родственники.

– И ты ему доверяешь? – удивился Климов.

Лина рассказала ему, в каком родстве Понизовский состоит с Саранцевыми.

– Ладно, – кивнул Климов, – но я не представляю, чем он мне может помочь.

– Ты не представляешь, какой он классный! И у него куча разных связей. Вот он мне сейчас сказал, что слил Владова папашу.

– Ладно, поехали.

Адвокатская контора «Понизовский и партнеры» занимала весь низ красивого, бисквитного с белым, двухэтажного особняка. Понизовский принял их у себя в кабинете. Лина торопливо изложила ему свои страхи.

– У вас есть идеи? – обратился адвокат прямо к Климову.

– Я хочу пристроиться филиалом к кому-нибудь из знакомых, – сказал Климов. – К Ланге или к Скалону. Кто возьмет.

– Прекрасный выбор, – согласился адвокат. – Я был душеприказчиком Голощапова, помогал Герману Ланге вступить в права наследства. С Никитой Скалоном мы просто старые друзья. Вместе на яхте ходим.

– Никиту Скалона я знаю, – вставила Лина.

– Откуда ты его знаешь? – удивился Климов.

– Долгая история, потом расскажу. Я с ним по скайпу разговаривала после одного из Нелькиных художеств. Он мне понравился.

– Хотите, я с ними поговорю? – предложил Понизовский.

– Нет, лучше я сам, – отказался Климов. – Нам тут дом предложили на Можайке, а у Германа офис на Кутузовском, вот я и думаю: может, это знак? Хотя мне, честно говоря, ужасно не хочется переезжать из центра. Офис у меня – прямо за спиной КГБ. Метро рядом. А на Кутузовский не всем ехать удобно. Я-то на машине, а бухгалтер, секретарша, порученцы разные?

Понизовский решил, что ему нравится этот Климов.

– Я знаю этот дом за спиной КГБ, – кивнул он, – знаю его историю. Вам не придется переезжать, даже если станете филиалом. Пожалуй, потолкую-ка я еще разок с дядей Володей.

Весело подмигнув Климову и Лине, он принялся искать в записях телефонный номер. Тот самый, сообразила Лина, что запрашивал зимой, когда она пришла к нему в Замоскворецкий суд.

– Вы же на него компромат передали! – испугалась Лина.

– Но он этого еще не знает. Значит, нам дорога каждая минута. – Понизовский нашел номер, набрал его на городском аппарате и включил громкую связь. – Володя? Привет, это Понизовский.

– Что тебе нужно? Что тебе еще от нас нужно? – В недовольно-ворчливом голосе зазвенели истерические нотки.

– Мне? Ничего. Но ты можешь кое-что сделать для своего внука. Как ни крути, а он тебе внук. Вот и сделай доброе дело напоследок. Вычеркни фирму «Прорыв» из списка ваших крепостных.

– Сволочь! – В голосе уже слышались пьяные слезы. Похоже, депутат успел хлебнуть с утра. – Мне звонили из СКП! На меня заводят дело! Это же ты меня подставил!

– Нет, дядя Володя, это ты себя подставил. Не по чину берешь, вот и получай. Но подарок внуку все-таки сделай. От тебя не убудет. Это та самая фирма, где твой сынуля чуть не сорвал сделку. Просто вычеркни ее из реестра «Русской власти», что тебе стоит?

– А что мне за это будет? И при чем тут мой внук?

– Долго объяснять. Просто сделай, и тогда, может быть, я тебе помогу.

– Я должен на слово верить?! – разорялся депутат.

– Ну… мое слово стоит куда дороже твоего. Я ж тебе говорил: оставь мальчика в покое. А вы с Владом… целый детектив разыграли! Короче, сделай что я прошу, а я, так и быть, посмотрю, как облегчить твою участь.

– Ладно, черт с тобой. Но смотри, ты мне обещал!

– Ты, главное, свое слово сдержи. Сделай прямо сейчас. Пока. Ну вот, – улыбнулся Понизовский, – считайте, вы свободны.

– Тогда, может, и филиала никакого не надо? – с надеждой спросила Лина.

– Надо, – помрачнел Понизовский. – А то рано или поздно придет кто-нибудь еще.

Они с Климовым обменялись понимающими взглядами.

– Павел Михайлович, – снова начала Лина, – а при чем тут «Русская власть»? Я заходила на их сайт, там ничего кроме шовинизма и мракобесия нет.

Климов слушал ее с простодушной гордостью. Вот он не знает таких слов, как «шовинизм» и «мракобесие». То есть, может быть, и знает, – он же смысл понимает! – но сам употребить вслух ни за что не решится. А Лина оперирует ими свободно.

Понизовский бросил взгляд на часы.

– В двух словах. Как политическая организация «Русская власть» ничего собой не представляет. Типа «Союза хоругвеносцев». Провинциальное, я бы даже сказал, местечковое сборище «бывших». Убогое и замшелое, как все, что связано со старшим Саранцевым. Правда, туда негласно входят многие видные силовики, и отнюдь не только бывшие, но, повторюсь, в политическом отношении влияние нулевое. Но «Русская власть» используется как внебюджетный фонд – для накопления, хранения и отмывки средств, не подотчетных никому. А у нашей милиции… пардон, полиции, я никак не привыкну, контры с чекистами тянутся с восемнадцатого года. Я предложил им кое-какие материалы, и они, конечно, ухватились. Тоже хотят попользоваться. К тому же мой дядюшка и двоюро́дный братец, – произнес Понизовский с ударением на «о», – изрядно пощипали общак, так что перед своими тоже придется отвечать.

– Извините, – вмешался Климов, – а можно мне еще спросить по моему делу? Слияние – это ведь фирму заново регистрировать, а у меня на будущей неделе подписание договора…

– Я понял. Давайте я вам составлю договор о слиянии, там будет кодицилл по правопреемственности, юридической силе и прочему.

– Было бы здорово. Только я еще не решил, с кем сливаться.

Понизовский улыбнулся доброй и умной улыбкой, которая так нравилась Лине.

– Не торопитесь. Мы сгенерируем так называемую рыбу, она будет забита в компьютер, я пришлю вам ее по мылу, и мы подставим нужные параметры, когда вы сделаете выбор. А теперь прошу меня извинить. Ровно через минуту у меня встреча с клиентом. Оставьте мне вашу визитку.

Они попрощались и ушли. Понизовский проводил их взглядом. Они были так явно, так трогательно влюблены! Их тянуло друг к другу. Еще в дверях Климов обнял Лину за плечи, а она обвила рукой его талию. А ведь этот Климов, пожалуй, ему ровесник…

* * *

– Давай я подброшу тебя до дому, – предложил Климов.

– Да ну, я от Маяковки на метро доберусь. Без пересадки. Поезжай на работу, зачем тебе давиться в пробках?

– Ничего. Садись, я довезу. Хороший мужик этот Понизовский! А он дорого берет?

– Очень. Но у нас с ним симпатия, я тебе выторгую скидку.

– Что еще за симпатия? – нахмурился Климов.

– Смешной ты, – улыбнулась Лина. – Я его с детства знаю. Он хороший человек и ко мне относится по-отечески.

– Ладно. Но никакой скидки мне не надо, заплачу сколько скажет. Главное, дело того стоит.

Климов подвез Лину к дому и увидел за каменным забором Галюсю, гуляющую с Витей. Климов приткнул машину к тротуару, вылез, помог выйти Лине и вместе с ней зашел во двор. Схватил мальчика и высоко подкинул. Поймал и снова подкинул. Сам он ничего такого отцовского в жизни не знал. Так пусть хоть этот мальчик, которого он уже любил как родного, узнает, зачем бывают папы на свете.

– А мона исё? – спросил Витя, когда Климов поставил его на землю.

– Мона! – радостно загремел Климов и схватил его снова. – Я сегодня с утра зарядку не делал, так хоть теперь разомнусь чуток. – И он опять подкинул малыша кверху.

– Осторожно, вы его уроните, – причитала Галюся.

– Я? Да ни в жисть!

Он еще немного покружил Витю, они полетали самолетом, после чего Климов посадил сына к себе на плечи и самолично доставил на высокий четвертый этаж.

– Что надо сказать? – потребовала Лина.

– Пасибо.

– Молодец.

– Нет, – покачал головой Климов, присаживаясь на корточки. – Скажи лучше «папа». Па-па.

– Па-па, – послушно повторил мальчик.

– Отлично. Запомни это слово. Папа – это я. Ну я пошел. Папа пошел на работу.

– Папа посёл на аботу, – повторил Витя.

– Молодец. Умница.

– Может, хоть кофе выпьешь? – спросила Лина, когда Галюся увела Витю в его комнату. – Завтракали черт-те когда.

– Нет, я на работе выпью. Мне ключи нужны, – сказал Климов. – Магнитный есть, а от квартиры…

– Точно! – спохватилась Лина. – У меня есть лишняя связка.

Она принесла ему связку ключей, а он поцеловал ее на пороге.

И поехал на работу.

На работе Климов прежде всего позвонил Герману Ланге.

– Можешь уделить мне пять минут?

– Я тебя слушаю, – раздался в трубке басовитый голос Германа.

– Вообще-то это не телефонный разговор, – замялся Климов, – но… сугубо предварительно: возьмешь меня к себе?

– В каком смысле? – удивился Герман. – На какую должность? А как же твоя фирма?

– А вот о фирме и речь. Предлагаю дружеское поглощение.

– Понятно… – протянул Герман. – Что ж, я не против. Во сколько ставишь активы?

– Пусть сумма будет символическая, – предложил Климов. – Рубль.

– Это избавит нас от многих хлопот, – послышался глуховатый смешок в трубке. – Но надо будет разработать статус, провести аудит, все дела…

– Статус я поручил Понизовскому.

– Понизовскому? – Герман даже присвистнул. – Ты его знаешь?

– Жена познакомила.

– А кто твоя жена?

– Дочь актера Полонского. Он теперь продюсер, Понизовский с ним работает. И дочери его помогает. Сам-то Полонский в Штаты уехал.

– Да, я наслышан, – отозвался Герман. – Что ж, надо встретиться втроем, обговорить детали.

– Я с ним свяжусь, – пообещал Климов. – И с тобой тоже. Скажи мне только одно: ты какой процент думаешь себе брать?

– С твоей фирмы? – Герман помолчал. – Одну десятую.

– Капитала?

– Процента.

– Процента? Не дури.

– Не имею привычки дурить, когда речь о деньгах.

– Герман, одна десятая – это не деньги. С оборота?

– Нет, с чистой прибыли.

– Герман…

– Насколько я понимаю, тебе нужна крыша? – прервал Климова Герман Ланге.

– Верно понимаешь.

– Ну вот… моя доля одна десятая процента. Какие претензии?

– Герман, такая доля – это несерьезно.

– А ты работай больше, моя доля возрастет. Я буду, знаешь, как Япония. У них военные расходы ограничены одним процентом ВВП. И при этом они все время растут.

– Ну так возьми хоть процент! – возопил Климов.

– Одну десятую процента, – повторил Герман. – С чистой прибыли. Если ты считаешь, что этого мало, внесем в договор пункт, что мои заказы ты выполняешь в приоритетном порядке и мне даешь эксклюзив на все, что связано с металлом. Идет?

– Идет. Вот на будущей неделе подпишу договор с норвегами и поручу тебе клепать установку для метанола.

– Установку для метанола? – заинтересовался Герман. – Нет, не сейчас, давай лучше договоримся о встрече.

– Следующая неделя у меня вся забита, – признался Климов.

– Ладно, давай через неделю. Я сам договорюсь с Понизовским и дам тебе знать. Ну пока, сынок.

– Почему «сынок»? – не понял Климов.

– Ну, ты ж мой филиал… Вообще-то «филиал» означает «сыновний». Или «дочерний». Хочешь, буду звать тебя дочуркой?

– Да иди ты… – беззлобно выругался Климов и отключил связь.

Ему хотелось плясать. А в чем дело? Кто запрещает? Он встал из-за стола и сплясал.

– Простите? – раздался у него за спиной незнакомый женский голос. – Мне назначено на десять…

Климов обернулся. Секретарша! Он совсем забыл.

Оглядев ее, Климов невольно спросил себя: понравилась бы она Лине?

– Проходите, пожалуйста, – пригласил он. – Садитесь. Вы из агентства?

– Да… Светлана Юрьевна Власенкова. Агентство «Ассистент».

– Светлана? – переспросил Климов.

– Да. Можно просто Света…

– Нет уж, лучше Светлана Юрьевна. У вас есть рекомендации?

– Да. – Светлана Юрьевна, заметно волнуясь, подала ему бумаги.

Климов прочитал бумаги и снова взглянул на нее. Окончила курсы секретарей. Проработала шесть лет в какой-то конторе, впоследствии развалившейся, потом – до осени 2008 года – в другой конторе, не устоявшей в кризисе. После этого – на временной работе в агентстве «Ассистент».

– Что за временная работа? – спросил Климов.

– Тоже секретарская, – еще более заметно волнуясь, ответила Светлана Юрьевна. – Там на рецепции секретарша ушла в декрет и осталась сидеть с ребенком, но она скоро выходит, так что… мне очень нужна эта работа.

– Английским владеете? – строго осведомился Климов.

– Да.

– Проверим. Работаете на компьютере?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Идите сюда. – Он вывел ее в приемную и усадил за компьютер. – Переведите мне, пожалуйста… вот этот текст.

Климов дал ей русский текст своего старого письма в фирму «Торкетилл», уже переведенного Линой.

Светлана Юрьевна Власенкова, претендующая на место Светочки Шепелевой, бодро включила компьютер, вошла в «Ворд», создала новый файл и принялась переводить. Климов решил не стоять у нее над душой. Если ей нужно лазить в словари – пусть лазит. Она, в общем, ничего. За тридцать, одета скромно, в очках. Ей нужна работа. Все нормально. Не Светлана Андреевна, но ведь уже известно: Светлана Андреевна одна такая.

Она перевела. Довольно быстро, хотя письмо, конечно, простенькое.

– Извините, пожалуйста, пересядьте вон туда, – попросил Климов, а когда она пересела, отправил ее текст Лине с просьбой оценить перевод.

Он уже знал, что у Лины включена система оповещения о приходе писем. Если она сейчас работает за компьютером, ответит быстро. Если нет… Климов хотел послать эсэмэску «Проверь почту», но тут пришел ответ: «Перевод грамотный».

– Как у вас с устной речью? – спросил он Светлану Юрьевну. – По-английски?

– Я… умею поддерживать разговор.

– А на переговорах?

Она отрицательно покачала головой, но добавила:

– Я научусь, если нужно.

Скажи она, что это не входит в обязанности секретаря, Климов выставил бы ее за дверь. А так он сказал:

– Не нужно. На переговоры мы нанимаем переводчиков. Вы приняты с испытательным сроком. Как договаривались. Зарплата тоже как договаривались. Мы работаем с девяти до шести с перерывом на обед. Есть договоренность с соседним кафе, они кормят нас комплексными обедами по талонам. Все, что сверх комплексного – за свой счет. Еда приличная. Зайдите в бухгалтерию – третья дверь по коридору, – вас оформят и выдадут талоны. Иногда приходится задерживаться после шести. У вас с этим проблемы?

Опять она покачала головой.

– Сверхурочная работа оплачивается. Идите в бухгалтерию, бухгалтера зовут Деляра Аббасовна Гениатулина. Потом возвращайтесь сюда, я постепенно введу вас в курс дела.

И опять ему захотелось сплясать. Его охватила необыкновенная легкость. Он позвонил Лине.

– Как у тебя дела? Я, кажется, секретаршу нанял.

– У меня все в порядке. Работаю.

– Я так и понял. Постараюсь освободиться к шести. – Тут Климов сообразил, что кроме него теперь некому ехать за Настей в детский сад. – Обязательно освобожусь!

– Ладно, я тебя жду.

Он по телефону слышал, как она улыбается. И она его ждет. Что еще нужно для счастья?

Глава 19

Лине позвонила Карина Агаджанова.

– У меня есть для тебя перевод.

– Отдайте кому-нибудь еще. Я больше не буду у вас работать.

– Не валяй дурака.

– Я не валяю. Я не могу работать, когда не знаю: за переводом я еду или на свидание к Владу.

– Он мне обещал, что больше не появится.

– И вы верите? Он не добился своего, не отнял у меня сына. Может еще разок попробовать. – Лина в это не верила, но добавила: – Мало ли, что ему в голову взбредет! Двадцать пятого числа вы меня вызвали по его просьбе?

– Он сказал, что это в последний раз, – упрямо повторила Карина.

– Карина, почему вы его так боитесь?

– Я уже говорила, – ответила Карина. – Я сделала аборт, а у меня отец очень строгий.

– Скажите отцу, что у вас была внематочная беременность, – посоветовала Лина.

– Влад выкрал заключение.

– А вы скажите, что оно подложное! Столько лет прошло, а вы все еще его боитесь! Расскажите отцу правду. Ну пусть не всю правду, но расскажите, что Влад все эти годы вас шантажировал. Я думаю, отец встанет на вашу сторону.

– Послушай, Лина… Я скоро замуж выхожу…

– Поздравляю. Я тоже.

– Я хочу продать агентство.

– Я его покупать не буду, – улыбнулась Лина. – Предпочитаю работать дома…

– Я не о том, – досадливо перебила ее Карина. – Меня здесь скоро не будет, и Владу нечего будет здесь ловить. Но ты же хочешь работать? Вот и приезжай за переводом.

– Теперь, похоже, вы меня шантажируете.

– И не думала даже.

– Ладно, перешлите по электронке.

– Это документ с апостилем.

– Отсканируйте, – нашлась Лина, – и пришлите копию. У вас же есть сканер.

– Апостиль плохо выходит на скане.

– Карина, у меня такое чувство, что Влад там и держит вас за горло.

– Это не смешно! Он держит меня за горло двадцать лет! Ладно, я попробую версию с внематочной. Ну? Приедешь?

– Не могу, – отказалась Лина, – честное слово, не могу. У меня сын дома, у него в саду воспитательница болеет. – Может, не надо было этого говорить? Да нет, ерунда, ничего Влад ей теперь не сделает. После того, что сказал этим утром Понизовский… – Перестаньте бояться Влада, Карина. У него большие неприятности, ему не до вас. Я точно знаю, я сама их ему устроила. Вернее, он сам их себе устроил. А документ все-таки вышлите сканом.

– Ладно, высылаю.

– Скажите мне только одно, – спросила напоследок Лина, – та первая наша с ним встреча три года назад тоже была подстроена?

– Конечно, нет! – обиделась Карина. – Я понятия не имела, что он в тот день заявится!

– А зачем он приходил?

– Три года назад? Ты что, смеешься? Я что, помню? Что-то приносил на перевод. Погоди, я даже помню, как тогда сказала: «Ты что, сам не можешь?» А он мне: «Не царское это дело». На самом деле он всегда был двоечником.

– Что еще вы помните?

– Спросил о тебе. Ты не обижайся, но я, честно говоря, не понимала, что он в тебе нашел. До сих пор не понимаю.

– Я тоже, – вздохнула Лина. – Ладно, высылайте перевод. Ко вчерашнему дню?

– Как всегда.

* * *

Они обе и не подозревали, насколько плохи дела у Влада. У него дома – не в московской квартире, а в святая святых, в огромном дедовском мавзолее, – шел обыск. После утреннего разговора с его отцом адвокат Понизовский понял, что кто-то предупредил Саранцевых. Он позвонил однокурснику в Следственный комитет и посоветовал поторопиться, пока птички не упорхнули. Там получили ордер и в тот же день приехали целой бригадой с ОМОНом, оцепили дом по периметру и начали изымать документы.

Дед впал в ступор и, похоже, не вполне понимал, что происходит.

– Вы не имеете права, – жалко лепетал Влад. – Мой отец – депутат… У него неприкосновенность…

– Дом принадлежит не ему, а вашему дедушке, – отвечал следователь. – Кстати, это здание краевого музея, приватизированное незаконно.

– Это еще надо доказать… – промямлил Влад.

– Докажем. Работа у нас такая – доказывать.

У Влада опух расквашенный нос, на подбородке красовался здоровенный синяк, оставленный кулаком Климова, голова гудела как котел и плохо соображала. «Папа!» – хотелось позвать ему. Но его папа-депутат лежал в своей спальне, как выразился один из следователей, «в состоянии неадекватном», короче, пьяный в дупель.

Обыск продолжался до вечера. Следствие изъяло горы бумаг: старик не доверял компьютерам и никогда ими не пользовался. Но Влад понял по разговорам следователей, что одновременно другая бригада проводит обыск в штаб-квартире «Русской силы», где компьютеры наличествовали.

Ладно, его все это не касается. Взять бы бабки и за бугор. Только где их теперь взять, эти бабки… Сколько у него на карточках? Влад не помнил. Может, хватит на первое время? А потом? Если счета заблокируют… «Этого не может быть. Этого просто не может быть, – твердил он себе. – Так не бывает. Я не могу быть нищим. Я не могу сесть в тюрьму. Лина… Неужели это все из-за нее? Нет, не может быть. Это все враги… А она что? Девчонка, соплячка. Я ей целку ломал… Нет, Лина тоже враг. Папа говорит, она стакнулась с этим жиденком Понизовским. Ну да, жиды всегда стоят друг за друга, не то что мы, русские. Прадед Раппопорт… Надо было слушать, когда она говорила. Нет, это дедовы и отцовские враги, я тут ни при чем. Надо бежать… Надо когти рвать…»

– Распишитесь вот здесь, – приказал следователь.

– Что это? – встрепенулся Влад.

– Подписка о невыезде. Вот постановление прокурора.

– Но я же… Я ни в чем не виноват! Я здесь даже не живу!

– Отрекаешься, гаденыш? – вдруг прошамкал дед.

– Нет, дедушка, что ты! Просто я…

– Распишитесь, гражданин Саранцев! – уже с металлом в голосе повторил следователь. – Не задерживайте следствие. Вы тоже, – обратился он к деду.

Старик, не глядя, что-то чиркнул на подсунутом ему постановлении. Влад решил еще поторговаться.

– А как же адвокат? Мне положен адвокат…

– Вы пока не под судом, надо будет – пригласите адвоката.

– Я хочу знать, в чем меня обвиняют! – воскликнул Влад, и тут его голос сорвался, дал петуха.

– Где работаете? – терпеливо продолжал следователь. – На какие средства живете?

– Я бизнесмен… предприниматель, – оговорился Влад, вспомнив, что эти, кажется, слова «бизнесмен» не любят.

– Очень хорошо. Что за бизнес? Где офис? Юридический адрес есть?

Влад в панике огляделся по сторонам. В памяти всплыла безобразная аббревиатура ПБОЮЛ – предприниматель без образования юридического лица.

– Я – ПБОЮЛ, – пролепетал он.

– Правда? – Голос следователя зазвучал явно издевательски. – Регистрация есть?

Разве для ПБОЮЛ нужна регистрация? Нет, это следак его подлавливает, с толку сбить хочет.

– Для ПБОЮЛ регистрация не нужна.

– Ошибаетесь, молодой человек. Регистрация нужна обязательно. А как же вы тогда налоги платите? Стало быть, так и запишем: лицо без определенных занятий.

– Нет, я… временно не работающий. Я помощник депутата – вот! Отцу помогаю.

– У вас есть удостоверение?

– Ка-кое удостоверение? – икнул Влад.

– Помощнику депутата полагается удостоверение, – разъяснил следователь.

– Ну… У нас все по-семейному… По-родственному…

– Распишитесь, – в третий раз повторил следователь. – Но сперва прочитайте внимательно.

Влад ничего не мог прочитать: буквы прыгали перед глазами. Он дрожащей рукой подписал бумагу.

Можно утечь через Украину… Граница открыта. Но бабки нужны. У этого старого мудака… Есть у него счета в офшоре? Кажется, нет… До сих пор боится загранки, идиот. У отца есть. Скорей бы они ушли. Ну вот, кажется, уходят. Надо пойти растолкать папашу, водой облить, черт бы его побрал… Нашел время напиться…

По комнате бестолково метались женщины – его мать и никчемушная жена Оленька. Корова яловая. Влад, вслед за дедом и отцом, привык смотреть на них как на мебель. Какого черта он повелся на эту Лину? Видел же, что она больно вумная. На хрен ему такая жена? Он бросил взгляд на Оленьку и словно увидел ее впервые. «А такая тебе на какой хрен?» – спросил чей-то чужой голос у него в голове.

– Не орите, – буркнул Влад. – Без вас башка гудит.

Его мать, словно приняв это за приглашение, издала истошный вопль и бросилась к деду, по-прежнему неподвижно сидевшему в кресле. Влад как-то отстраненно отметил, что это на нее не похоже: обычно мать смертельно боялась деда, обходила за милю.

– Он умер, умер! – донесся до него сквозь туман ее пронзительный бабий голос.

Кто умер? Влад машинально повернулся на крик. Спина матери ему все загораживала, он оттолкнул ее. И увидел остекленевшие глаза, уставленные в одну точку. Челюсть отвисла, по подбородку течет, поблескивая, слюна… Влад, не помня себя, схватил деда за плечи и потряс. Голова бессильно замоталась на тонкой старческой шее, глаза из-под полуприкрытых век словно следили за ним с насмешкой.

– Что ты делаешь? – остановила Влада мать. – Он же умер…

А может, оно и к лучшему, лихорадочно заработала мысль у Влада. Умер, ну и хрен с ним. Завещания не составил, значит, все нам. По-родственному. Нет, они же все описали… Нет, все не могли. Что-то всегда остается. А смерть мы спишем на зверства следствия. Точно! Они у нас еще попляшут. Еще ползать будут.

– Идите откачивайте этого идиота, – зло приказал он жене и матери. – Он тут теперь за главного.

* * *

Следствие по делу «Русской власти» тянулось два года, после чего тихо закрылось, так ни к чему и не приведя. Организация возобновила работу под новым именем, но ею рулили уже другие люди, а Влад и его отец остались ни с чем. Дом-мавзолей конфисковали сразу после смерти старого Саранцева, пришлось депутату вместе с женой перебираться в приватизированную московскую квартиру и на казенную дачу. Следователи добивались снятия с него неприкосновенности, но до этого не дошло: на следующей предвыборной конференции его просто не внесли в список кандидатов, сколько он ни суетился. Хорошо хоть пенсию депутатскую успел оформить. Его так и не арестовали. Видимо, Понизовский сдержал слово.

Но все это случилось позже, а пока, через пару дней после обыска, Влад решил навестить Карину. Сообразил, что негоже числиться в следственных протоколах лицом без определенных занятий.

– Каринка, привет!

– Ты же обещал больше не приходить, – приветствовала его Карина.

– Ну… то дело не выгорело… – начал было Влад.

– Я тут ни при чем.

– Да я ничего и не говорю… – Влад впервые вгляделся в нее. Какая-то она странная. Но он настолько привык не принимать в расчет других людей, что отмахнулся от тревожного впечатления. – Слушай, ты же замуж выходишь…

Карина между тем взяла сотовый телефон. У нее там была уже заготовлена эсэмэска: «Он тут». Оставалось только отправить. Она отправила.

– Ты не держишь слова, Володя.

Впервые она назвала его Володей. И говорила как-то странно, как будто по слогам: Во-ло-дя.

– Слушай, я по другому делу. – Выкупленное медицинское заключение об аборте, которым он ее шантажировал, Влад хранил в доме деда на всякий случай, и его конфисковали вместе с другими бумагами. Но Влад решил ей об этом не рассказывать. – Ты же замуж выходишь, – повторил он. – Продай мне агент-ство. Зачем оно тебе теперь?

– У тебя нет таких денег, Во-ло-дя, – по-прежнему чеканя слоги, ответила Карина. – А и были бы, все равно б не продала. Я все рассказала отцу, он знает, как ты меня шантажировал столько лет. Меня он простил, а вот тебя – нет.

– Да брось… То дело давнее, чего теперь вспоминать? Я хочу купить агентство. Какая тебе разница, кому продавать?

– Есть разница. Знаешь, как я к тебе отношусь, Во-ло-дя? Есть такая американская поговорка… Но ты ж всегда был двоечником… Так и быть, привожу на русском: «Я б на тебя не плюнула, если б ты горел».

– Ну зачем ты так…

Но Владу не суждено было договорить. В кабинет Карины ворвались два дюжих охранника, взяли Влада в «коробочку» и вынесли вон. Карине видно было, что его ноги не достают до земли, дрыгаются в воздухе. Дальнейшую экзекуцию она досматривать не стала, отвернулась от окна, позвонила отцу по телефону.

– Спасибо, пап.

* * *

А в тот богатый событиями день, когда у Влада делали обыск и умер его дед, так и не оставив завещания, Климов нанял секретаршу и отправил адвокату Понизовскому по электронной почте данные о слиянии, обговоренные с Германом Ланге. Ответ тоже пришел по электронной почте: «Прилагаю черновик договора. Ознакомьтесь и внесите ваши замечания, потом перешлите мне. Копию я отправил Ланге».

Климов прочел договор и решил, что составлено грамотно. Там уже фигурировала предложенная Германом сумма отчислений. Предусмотрено было все: право подписи, раздел ответственности по убыткам, платежи, заказы, налоги и многое другое, что Климову вот так вдруг и в голову не пришло бы, в том числе возможность выхода из договора и арбитраж. В специальном приложении, «кодицилле», как назвал его Понизовский, оговаривались правопреемственность, право на название фирмы, логотип, зарегистрированный торговый знак.

Чтобы не выглядеть лохом, Климов отнес проект договора своему юрисконсульту, тот прочел и одобрил, сделав мелкие, не меняющие сути поправки. Климов заставил секретаршу (про себя он в шутку окрестил ее «Новосветочкой») внести эти поправки в электронный текст и пометить маркером. Она внесла.

Климов на всякий случай за ней проверил, а то у Старосветочки был случай, когда она отправила письмо вместо Австрии в Австралию. Вроде все нормально. Тогда он послал договор приложением обратно Понизовскому, а в письме спросил: «Сколько я вам должен?»

К концу дня пришел ответ: «Нисколько, это мой подарок вам на свадьбу».

«Защите нечего добавить», – подумал Климов. Отправил ответное письмо с одним словом: «Спасибо». Потом еще немного подумал и всю переписку переправил Лине на домашний компьютер с постскриптумом: «Люблю, целую, скоро буду».

Тут позвонила Татьяна.

– У меня есть время прямо сейчас. Хочешь смотреть дом – лучше сегодня.

– Вот прямо сию минуту я не могу: мне за детьми в сад ехать. Давай через часок.

– А я должна час тут торчать?! – взорвалась Татьяна.

– У тебя всегда найдется бумажная работа, – примирительно заметил Климов. – А не хочешь – я найду другого риелтора, посговорчивее.

– Ладно, жду звонка, – буркнула она.

Климов позвонил Лине.

– Воробушек, едем смотреть дом на Можайке.

– А как же дети?

– С детьми поедем, как же без детей? Пусть тоже скажут свое веское слово. Им же там жить. Больше, чем нам.

– Но их же покормить надо! – всполошилась Лина.

– Покормим, не вопрос. Раз в жизни можно и пиццу купить. Устроим пикник.

– Ты с ума сошел, – сказала Лина, хотя слышно было, что она рада. – Двухлетние дети пиццу не угрызут.

– Гм… А у тебя там творожников не завалялось? Мы бы их с собой взяли.

– Не завалялось, но могу пожарить, пока ты приедешь. Это быстро.

– Давай. А по дороге туда мороженого купим. Раз в жизни можно их побаловать. Ради такого праздника. Давай так: сгоняй Галюсю за Митей, а я заеду за Настей. А ты пока творожников напеки. Будет у нас научное разделение труда.

– Ладно, считай, уговорил.

Как порешили, так и сделали.

Когда вся семья была в сборе, Климов перезвонил бывшей жене.

– Тань, давай мы поедем прямо туда. А ты подтягивайся.

– Да я раньше вас там буду.

– Ладно, встретимся на месте, – кротко согласился Климов.

Татьяна объяснила ему, где свернуть с Можайского шоссе направо.

Лина напекла гору сырников и еще оладий. Они были прямо горячие. Захватила целую пачку салфеток, но все равно велела Климову переодеться в то, что не жалко и легко стирать: в дороге дети обязательно перемажутся и их всех перемажут.

– Мне жалко твою машину.

– Новую купим! – отмахнулся Климов. – Между прочим, машина и вправду нужна побольше, – заметил он, загружая детей на заднее сиденье джипа. – Может, «Зафиру»? Она семиместная. Садитесь, Галюся. – Он повернулся к Лине. – Тебе тоже лучше сесть с ними сзади. У меня только одно детское сиденье.

– Мы со Смирновым на его «Логане» за детьми ездили без всяких сидений и ничего, – вставила Галюся.

– Нет, детские сиденья нужны обязательно, но уж сегодня авось пронесет. Все пристегнулись? Поехали.

По дороге Лина покормила детей сырниками и оладьями из своих рук, чтобы не оставляли следов в машине. И все равно они перемазались. Лина и Галюся еле успевали вытирать жирные рты и пальцы. Климову тоже досталось немного вкусностей, пока пережидали на светофорах. Когда выехали на Кутузовский, Климов показал им в просвете между зданиями один из зеркальных домов-монстров эпохи бывшего мэра Лужкова.

– Вот здесь офис корпорации АИГ. Тут Герман работает. И я теперь тут числиться буду. Пацанва, кому мороженого?

Пацанва выразила дружное согласие.

– Вон киоск. Я тут пристроюсь на автобусной остановке, пока нет никого, но если подъедет, придется чуток вперед протронуть.

Все прошло нормально, Лина успела вернуться, груженная мороженым, еще до прихода автобуса.

– Это кто? – спрашивали дети, указывая пальчиками на конный памятник с обнаженной саблей.

– Это памятник Петру Ивановичу Багратиону. Он был герой войны. А скоро увидим памятник Михайле Илларионовичу Кутузову… Вот он, смотрите. А этот круглый дом – Бородинская панорама. Вот подрастете немножко, и мы туда сходим. Там интересно. Там картинки.

Дети потребовали «катинки» прямо сейчас.

– Нет, сейчас уже поздно, – терпеливо втолковывала Лина, – панорама закрыта. И потом, мы же едем дом смотреть!

Ехали долго. Климов вел машину на нижнем пределе скорости. А вот и искомый поворот. Они свернули, и Лина с изумлением увидела за оградой слева от себя даже не парк, а кусочек самого что ни на есть натурального леса.

– Нам сюда. Вот Татьянина машина.

Климов негромко посигналил, вызвав звукоподражательный восторг пацанвы, потом высунулся и помахал Татьяне. Она открыла ворота пультом дистанционного управления прямо из машины, проехала внутрь, и Климов за ней следом.

Лине ужасно понравился этот кусок натурального леса. Он говорил ее душе нечто куда большее, чем правильный парк. Деревья, выросшие там, где семена упали, без всякого плана… Сейчас, в конце мая, этот кусок леса стоял уже весь зеленый. Лина с облегчением заметила, что тут нет тополей. Отлично, значит, пуха не будет. Наверное, по ночам сюда доносится шум города… Но все равно не верится, что он рядом.

И дом ей понравился. Не мавзолей с колоннами, аккуратный белый особнячок, двухэтажный, выстроенный без претензий на роскошь. Всего один маленький балкончик на втором этаже, даже не балкон, а лоджия, утопленная внутрь дома, а не вынесенная за пределы фасада. Еще не входя внутрь, еще ничего толком не увидев, она вдруг подумала: «Там будет наша спальня».

Машина остановилась, дети высыпали из нее, как горох. Климов даже двери закрывать не стал, тоже вышел и поздоровался с поджидавшей их женщиной. Женщина кивнула ему, но смотрела только на Лину. Жаркая неприязнь вспыхнула между ними с первого взгляда. Климов задумчиво оглядел обеих – бывшую жену и будущую.

Татьяна – чисто объективно! – красивая женщина. Блондинка, высокая, с эффектной фигурой, хорошо одетая. Правда, красится примерно как Старосветочка. Что можно увидеть из-под таких ресниц, одному богу известно. Штукатурка на лице – в четыре пальца толщиной… Рядом с ней Лина кажется совсем девчонкой и как никогда напоминает серенького нахохленного воробушка. Климов хотел обнять ее, но ощутил нечто… Ему пришло на ум слово «флюиды». Непонятное и в то же время как будто все объясняющее слово. Не надо этого делать. Не сейчас.

А Лину больше всего поразило то, что Настя, увидев эту женщину, не кинулась к ней с криком «Мама, мама!», а привычно ухватилась за отцовскую ногу и сунула палец в рот. Стоя рядом с Климовым, Лина ласково, но твердо заставила ее опустить ручку.

– Не надо, детка, не надо сосать пальчик, – шепнула она.

Климов представил своих спутниц, выслушал в ответ произнесенное сквозь зубы «Татьяна, очень приятно», и все вошли в дом. Лина взяла за руку Митю, Галюся – Витю, а Климов – Настю.

«Он ненормальный, – думала Татьяна. – На кой ему этот кагал? И бабу нашел – ни рожи, ни задницы. Ну и хрен с ним».

Лина тоже думала о сопернице нелестно. Еще по телефону ее ужаснул этот голос – грубые, склочные, торгашеские интонации… И внешность под стать голосу. Дурак ты, Климов. Тундра неасфальтированная.

Татьяна показала дом: десять комнат – шесть наверху и четыре внизу. Планировка этажей разная, наверху только спальни. Два входа, гаражный навес на три машины, внутри полная отделка, натуральная древесина, стеклопакеты, климат-контроль, в гостиной – настоящий камин, действующий, две полные ванные на втором этаже и две на первом, санузлы раздельные, кухня в пристройке, никаких запахов, на участке – тридцать соток! – только один этот дом. Есть еще дома этого кооператива, но они все – по другую сторону шоссе. Домоуправление там же. А этот дом уникален. Нет, мебель демонстрационная, но если желаете, ее можно купить вместе с домом.

– Без мебели помещения кажутся меньше, чем на самом деле, – снизошла до пояснения Татьяна. – Нерасчлененное пространство трудно оценить.

– Кстати, об оценке, – вмешался Климов. – Сколько вся эта красота стоит?

Татьяна назвала такую сумму, что у Лины потемнело в глазах.

– Но с мебелью, конечно, дороже, – добавила Татьяна. – Задаток – двадцать процентов.

Климов оглянулся на Лину.

Демонстрационная мебель обоим показалась какой-то уж слишком салонной, холодной, нежилой. Они поняли друг друга без слов.

– Нам нужно посоветоваться. Выйди, дорогая, покури. Или мы выйдем, если хочешь, – предложил ей Климов.

– Да уж проще мне, – хмыкнула Татьяна и вышла.

Пацанве, ясное дело, хотелось попрыгать и покататься на демонстрационной мебели, Лина еле их удержала.

– А ну все сели на пол! – приказала она. Мальчишки послушно сели, и Настя вслед за ними. – Мы не можем себе такое позволить, – обернулась Лина к Климову. – Это безумие.

– Почему не можем? Можем. Тебе же понравился дом, я по лицу видел.

– Да, но… – смутилась Лина, – это же страшно дорого!

– Ничего, деньги я найду. Зато на даче сэкономим.

– Это точно, – слабо усмехнулась Лина. – Отсюда можно уже никуда не ездить. И все-таки… Тебе-то хорошо, ты на машине, а мне? Мне в издательство ездить и к Карине… Она все никак от меня не отстанет. Да, и детей в сад возить!

– А может, не надо сада? – спросил Климов. – Здесь хорошо, места много, деревья кругом, безопасно, все огорожено, они могли бы играть…

– Галюсе не управиться с тремя разом, это слишком тяжело.

– А давай мы ее спросим. Галюся! Как вам тут – нравится?

Но Галюся стояла подавленная, глаза на мокром месте. Лина бросилась к ней.

– Галюсечка! Что с тобой?

Галюся заплакала. Вслед за ней и дети подняли рев в три глотки. Климову и Лине с трудом удалось их успокоить.

– Ну что такое? Ну в чем дело? Ты чего плачешь? – потребовала Лина у Галюси.

– Да-а, – всхлипывала та. – Мы переедем, а как же Смирнов?

– Что ж ты за него замуж не идешь?

– Да-а… То замуж, а то…

– А ну все вытерли слезы и успокоились! – приказала Лина. – Сбегай в машину, – попросила она Климова, – там еще салфетки остались. Надо эти сопли утереть.

Он двинулся было к двери, но не ушел, до того ему было интересно.

– Если тебе так дорог твой Смирнов, – заговорила Лина, – пригласим его сюда. Места всем хватит.

– Да-а… – плакала Галюся. – А как же работа?

– Смирнов – мастер на все руки. На той стороне улицы, как мы подъезжали, дома, дома, дома. И тут где-то платформа Сетунь рядом. Он же инженер-железнодорожник, неужто он работы не найдет? Только ты кончай дурить, выходи за него. Я же вот выхожу – и ничего, а мы с Климовым, почитай, дней пять знакомы. И началось это знакомство так, что не дай бог никому. А Смирнова мы с тобой уже сколько знаем? Больше года. Вот и давай. Мы в загс – и вы в загс. – Увидев, что Климов так и не ушел за салфетками, Лина обратилась к нему: – Ты не против, если Федор Иванович с Галюсей тут с нами будут жить? Если он, конечно, согласится?

– Я за. Места всем хватит. Купим тебе машину, будешь сама куда надо ездить. А детский сад, думаю, мы и здесь где-нибудь найдем.

– Слушай, – вдруг спохватилась Лина, – две мои квартиры! Их же можно продать!

– Не надо продавать, мы их сдавать будем, это выгоднее. И хватит самодеятельности, надо поскорее ремонт закончить. Я бригаду приглашу. Ну что, берем домик? А, пацанва? Берем?

– Биём!

– Ну все, дамы, вы в меньшинстве. Айда за салфетками вместе.

И все стадо бизонов с дружным топотом выплеснулось из дома наружу.

– Мы тут посовещались и решили: дом покупаем, – объявил Климов Татьяне. – Но без мебели. Мебель мы себе сами купим.

«Надо же, он даже как-то похорошел от любви, – подумала Татьяна. – Ну ничего, это ненадолго».

Сама она была счастлива. Когда вернулась в купленную на его деньги квартиру у Сретенских ворот и прочитала записку, проплыла, кружась, как в вальсе, по всем трем комнатам. Теперь она тут полная хозяйка. Никто не будет морочить ей голову. И чего ее тогда повело, зачем замуж шла? Никакой муж ей не нужен, а уж ребенок – тем более. Наверно, надо было замуж сходить, чтобы понять, что без мужа куда лучше. Захочет мужика – заведет любовника. По работе ей встречается немало солидных, состоятельных мужчин. Попадаются среди них и интересные. А муж… Татьяне вспомнилась шутка: идеальный муж – слепоглухонемой импотент, капитан дальнего плавания. Она чуть не рассмеялась вслух.

Галюся, вглядываясь в ее лицо, суеверно скрестила пальцы. Она не умела читать мысли, но почувствовала, что эта женщина плохо о них думает. И уж точно не желает им добра.

– Что ж, отлично. – Татьяна автоматическим жестом вынула мобильник и сообщила в агентство, что дом взят.

– Я хотела бы спросить об участке… – начала Лина.

– Вы не имеете права рубить деревья, – тут же отозвалась Татьяна.

– У меня и в мыслях не было. А, скажем, повесить качели?

Татьяна окинула детей брезгливым взглядом.

– Лучше купите садовые, на столбах. Деревья принадлежат городу. Но у дома есть место, можете цветочки посадить, если хотите, или овощи…

– Хорошо, я поняла. Спасибо.

– Завтра заеду с задатком, – пообещал Климов.

– Если выплатить всю сумму разом, можно получить пять процентов скидки. Для такой сделки сумма немалая.

– Я подумаю. Кредит в банке в один день не получишь. Попробую занять у друзей, а потом уж возьму кредит и буду с ними расплачиваться. Ну, спасибо, Тань, завтра я с тобой свяжусь. Но домик мы берем. Со скидкой или без – берем без вариантов.

– Биём! – дружно завопила пацанва.

Климов попросил в долг у Никиты Скалона – перекрутиться на несколько дней, пока ему оформляют кредит в банке.

– А что ж ты – как денег занять, так у меня, а как под крыло идти, так к Герману? – пообижался для виду Никита.

– Без обид, старик, Герман мне по профилю ближе, – отшутился Климов. – И у него я тоже займу, это только половина. Дом стоит пять с половиной зеленых лимонов.

– Так чего ж ты мне голову морочишь? Тебе нужно пять? Я дам пять. С половиной.

– Никита, это большие деньги… У меня они есть, но это страховочный фонд, у меня большая сделка на носу… Я кредит возьму.

– Я дам тебе пять с половиной зеленых лимонов. У меня есть. Без напряга. Ты, говорят, женишься?

– Да, – подтвердил Климов. – И моя жена тебя знает. Лина Полонская.

– Полонская, Полонская… Что-то знакомое…

– У тебя разборки были с ее мамашей, – подсказал Климов.

– А, вспомнил! Я с ней по скайпу разговаривал. Поздравляю, она мне очень понравилась. Слушай, Климов, а какого лешего тебе кредит брать? Проценты ломовые. Возместишь мне инфляцию, без накрутки.

– Что-то меня все подарками осыпают, – удивился Климов. – Понизовский договор бесплатно составил, Герман за крышу десятую процента запросил…

– А я бы сотую взял, – злорадно вставил Никита. – Ладно, короче: ты женишься на милой девушке, она мне ужасно понравилась. В ней чувствуется класс. Так почему бы не сделать подарок? И потом, ты же Саранцевых свалил! Мне Паша рассказал. За одно за это…

– Саранцевых не я свалил, а твой Паша, – возразил Климов.

– Ты-ты, не скромничай!

– В общем так: я возмещу тебе процент по вкладу. И не спорь. Ну если бы у тебя эти пять с половиной лимонов в банке лежали, на них бы шел процент? Вот его я и возмещу. А то не возьму, – пригрозил Климов. – И расписку напишу, что я тебе должен. Но я теперь за крышу не плачу, у меня сорок процентов уходило. Я реально верну тебе эти деньги.

– А я что-нибудь говорю? Я ничего и не говорю, – усмехнулся Никита. – Желаю счастья. Лине передай привет, скажи, что я ее не забыл.

– Передам. Спасибо тебе.

Климов перевел Татьяне всю сумму разом. На пять процентов скидки с такой суммы можно приличную мебель купить, рассудил он, и еще останется.

Лина и Галюся тем временем сделали Федору Ивановичу Смирнову предложение, от которого он не смог отказаться. Даже не стал торопиться подыскивать себе работу: вот на новом месте обоснуемся, тогда и…

На семейном совете было решено взять на новое место антикварную мебель Лидии Григорьевны Асташовой, отреставрировать, перетянуть и расставить, на сколько хватит. У нее и пианино есть. Вдруг кто-то из детей проявит способности к музыке?

В этих веселых хлопотах неделя промелькнула незаметно, а на новой неделе в Москве высадился десант из фирмы «Торкетилл», и Климов сказал Лине:

– Ну давай, Воробушек, выручай. Я даже не заказывал переводчика в агентстве. Все равно они только тебя хотят. И я тоже. – Он многозначительно подмигнул.

Глава 20

Норвежцы прибыли втроем: президент фирмы – уже хорошо знакомый Лине Арне Нюквист, – финансовый директор и юрисконсульт. В переговорах на этот раз приняли участие климовский зам и юрисконсульт, так что с его стороны тоже были трое. Из Троицка приехали разработчики. Только поздоровались, представились, расселись, как у Лины в кармане зазвонил мобильник. Из-за детей она его никогда не отключала. Лина взглянула на дисплей: Нелли.

– Извините, – торопливо бросила она присутствующим, – я сейчас. – И в трубку: – Неля, я не могу говорить, я на работе. Потом перезвоню.

Но не успела она дать отбой, как услышала неузнаваемый, словно пунктиром прерывающийся сип:

– Помоги… Приезжай… Я умираю…

Сначала Лина, хорошо зная мать, не поверила. Но тут в трубке послышалась какая-то возня, а потом раздался другой голос – молодой, отчетливый, перепуганный насмерть:

– Пожалуйста… Я вас очень прошу, приезжайте! Нелли Леонидовне плохо. Не оставляйте меня одну, я не знаю, что делать!

– Кто вы? – спросила Лина.

– Домработница, Ксюшей меня зовут, Ксенией Федосюк. Пожалуйста, ей правда плохо!

– Хорошо, я сейчас приеду. – Лина взглянула в глаза Климову. – Прости, я срываю тебе переговоры, но это моя мать. Она больна. Домработница говорит, умирает, и ей я верю.

Климов принял решение мгновенно.

– Я поеду с тобой.

– А как же… – Лина окинула взглядом присутствующих.

– Ничего, бывает в жизни форс-мажор. Переведи им. – Он уже поднялся из-за стола и подошел к Лине. И демонстративно, на глазах у всех, обнял за плечи. Флюиды сказали, что можно. А поскольку Лина продолжала молчать, он заговорил сам, собирая воедино все свои могучие познания в английском и чувствуя себя дикарем Пятницей при Робинзоне: – Wife. My wife. – При этом Климов для наглядности ткнул в Лину пальцем. Покопался в памяти. Как будет «теща», он тоже знал. Ему ужасно нравилось, что это звучит, как «мать в законе». Почти что «вор в законе». – Mother-in-law. – И ткнул пальцем себе в грудь. – Mother-in-law very bad.

Кажется, это он как-то не так сказал, неправильно. Но как сказать, что не теща плохая, а ей очень плохо? Впрочем, норвежцы и на «Mother-in-law very bad» радостно закивали. Поняли, мол.

Тут Лина опомнилась и взяла дело в свои руки. У Климова сердце наливалось гордостью, пока он слушал ее плавную, без запинок, английскую речь.

– My Mother is seriously ill, – заговорила она. – I must go and see what I can do, maybe take her to a hospital. Please, excuse me. I’ll be back as soon as I can[24]. Оставайся здесь, – повернулась она к Климову. – Я сама справлюсь.

– Нет, я поеду с тобой. Вот что, ребята, – обратился он к Веньке и юрисконсульту, – повозите их по Москве. Можете Бородинскую панораму показать, – предложил Климов, вспомнив свой недавний опыт. – Или лучше Кремль, Красную площадь. Возьмите деньги в кассе, я сейчас распоряжусь, и вперед. Но не спаивать, – предупредил он строго, а норвежцам опять сказал: – Mother-in-law. – И развел руками. В смысле: куда ж денешься? Святое!

Они сочувственно закивали, зацокали языками. А Климов позвал:

– Светлана Юрьевна!

Прибежала Новосветочка.

– Вот вам боевое крещение, – улыбнулся Климов. – У нас форс-мажор, теще плохо, а тут люди. Вы ж английским владеете? Поезжайте с ними, покажите Красную площадь, покормите в ресторане, сейчас я вам представительские выдам. Справитесь?

– А вы… когда вернетесь? – спросила Новосветочка.

– Вот уж этого не знаю. Но если справитесь, считайте, испытательный срок истек. Да, а вечером сводите их в цирк, что ли, если я не вернусь.

И он ушел, увлекая за собой Лину, на ходу договариваясь по сотовому с Делярой Аббасовной, чтобы выдала гражданам деньги на разграбление города.

– Куда ехать? – спросил он уже в машине.

– Высотку на Котельнической знаешь?

– Ясное дело.

– Вот туда.

Климову хотелось забросать ее вопросами. Она жила в высотке на Котельнической? И оттуда перебралась на Ордынку, в этот ужасный дом без лифта. Интересно почему. Не могла ужиться с матерью? Ну да, с такой матерью…

Но ничего этого он спрашивать не стал. Он гнал машину на предельной скорости. Утренний час пик уже спал, и они сравнительно быстро добрались до знаменитой сталинской высотки, где жили в свое время многие великие артисты и музыканты.

Поднявшись на девятнадцатый этаж, Лина позвонила в дверь. Открыла заплаканная девушка лет двадцати.

– Это вы Ксения Федосюк? Я Лина Полонская. А это… – Лина поняла, что долго объяснять, и сказала просто: – Мой муж Валерий Климов. Где Нелли?

Нелли лежала в гостиной, скорчившись на красном бархатном диване, и весь этот красный бархат и красный ковер на полу были испачканы рвотой. Ее рвало непрерывно.

– Принесите миску холодной воды и полотенце, – приказала Лина. И к Нелли: – Неля, что с тобой? Ты что-то съела?

– Она таблетки какие-то пила, – доложила Ксения Федосюк.

– Какие таблетки? Принесите их, – велела Лина. – А ты сбегай на кухню, принеси воды и полотенце. Любое, – попросила она Климова.

Он кинулся в кухню. Ксения Федосюк тоже побежала куда-то.

Она вернулась первая.

– Вот. Тут много всего, я не знаю, что она принимала.

Лина быстро перебрала коробочки и пакетики. В основном это были болеутоляющие, так называемые пэйн-киллеры. Некоторые – весьма мощные. Но среди прочих она нашла кустарного вида коробочку с таблетками для похудения. Початую.

– Неля? Ты это принимала?

Нелли могла лишь кивнуть, ее опять сотряс приступ рвоты. Вернулся из кухни Климов с полотенцем, водой в тазике и в бутылке. Он был сильным мужчиной, но тоже ощутил позыв к рвоте при виде корчившейся на диване Нелли. А Лина как ни в чем не бывало обтерла матери лицо, положила мокрое полотенце ей на лоб и дала попить из бутылки. Климову бросила:

– Вызывай «Скорую».

Он вызвал. Лина взяла трубку.

– Лекарственное отравление. Состояние тяжелое, беспрерывная рвота. – Потом она повернулась к Ксении Федосюк. – Быстро соберите свои вещи и возвращайтесь в общежитие. Вы ведь студентка?

Заплаканная Ксения кивнула: да, она студентка.

– У вас, наверно, денег нет? Климов, у тебя есть наличные? Давай все, – скомандовала Лина.

– Надо на больницу оставить.

– У меня кое-что есть, на больницу хватит на первое время. А девушка тут натерпелась страху, надо ей хоть как-то компенсировать.

Все это Лина говорила, продолжая обтирать лицо матери мокрым полотенцем. Климов выгреб из бумажника деньги и отдал Ксении.

– У вас сотовый есть? – спросила Лина.

И опять Ксения кивнула. Ну конечно: современная девушка лучше будет голодать, но от сотового не откажется.

– Дайте мне ваш номер. Я позвоню и дам знать, если вы еще понадобитесь Нелли Леонидовне. Но скорее всего, вам стоит поискать новое жилье, если не хотите в общежитии.

– Ты всегда подбираешь обломки крушения, Воробушек? – спросил Климов, когда Ксения ушла.

– Вот ты бы пожил с моей мамашей, тогда бы говорил.

– Да я ничего и не говорю…

Когда приехала «Скорая», Лина показала врачу таблетки для похудения.

– Да, похоже, от этого, – кивнула женщина-врач. – Надо везти в больницу, там промоют желудок.

– Доктор, у нее в желудке ничего нет, ее рвет одной желчью. Вы можете это как-то остановить?

– Могу вколоть промедол, но это смажет картину.

– А если половинную дозу? – спросила Лина.

– Попробуем.

После укола Нелли затихла и, несмотря на половинную дозу, все-таки уснула.

– Поехали, – скомандовала женщина-врач. – Захватите все лекарства, все, что она принимала.

– У меня все здесь, – заверила ее Лина.

Когда Климов с шофером «Скорой» снесли Нелли на носилках вниз, Лина спросила его:

– Может, теперь вернешься на работу?

Но он лишь посмотрел на нее в ответ. Очень выразительно посмотрел. Они сели в машину и поехали следом за «Скорой».

В больнице был уже другой врач, мужчина. Осмотрев Нелли, он вышел к ожидавшим в приемном покое Лине и Климову.

– Боюсь, что ничем вас порадовать не смогу. У нее острый панкреатит. Приступ мы купировали, но новый – только вопрос времени. Причем очень короткого времени. Она неоперабельна. В сознании. Зовет вас.

– Я пойду с женой, – решительно заявил Климов.

Врач посмотрел на него и пожал плечами.

– Это уже ничего не изменит. Идите. Только халаты возьмите у сестры-хозяйки. Сто двадцатый кабинет.

Нелли лежала в боксе одна. Она уже очнулась от сна, ее больше не рвало, но выглядела она как живой труп. Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели, желтая пергаментная кожа, иссеченная шрамами подтяжек, обтягивала череп. Лина не знала и не могла знать, но точно так же выглядела перед смертью ее покойная бабушка, актриса Алевтина Кузякина. Нелли протянула к дочери костлявую руку.

– Деньги! – прошептала она хрипло.

– Будут тебе деньги, успокойся, – сказала Лина.

– Деньги! – повторила Нелли. Ее глаза горели маниакальным огнем, в наркотическом возбуждении она заметалась по подушке, но заметив Климова, замерла, насторожилась. – Кто это?

– Валерий Климов, мой жених.

Нелли моментально потеряла к нему интерес.

– Деньги! Деньги в матрасе… Если Ксюха найдет…

– Не беспокойся, она не найдет.

Безумный взгляд Нелли стал хитрым, лукавым.

– За ней глаз да глаз нужен. Возьмет и сбежит… в Усть-Зажопинск.

– Никуда она не сбежит, не бойся, – подыграла матери Лина. – Неля, послушай, отдай мне Митю. Я на алименты не претендую, пусть все тебе идет. Я тебе еще подкину, но дай мне усыновить Митю. – Она поманила к себе Климова и шепнула: – Быстро звони Понизовскому, пусть едет сюда. У него бумага есть, только подписать надо. Я дам тебе денег, Неля.

– У меня есть деньги. – Голос шатался, как пьяный. – Пятьдесят штук баксов. Это мне на нити. И еще десять… на костюм. Я прошьюсь и буду выступать.

И Нелли запела спотыкающимся пьяным голосом:

Возле казармы, в свете фонаря

Кружат попарно листья сентября,

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен.

– Там было… – Нелли задыхалась. Лина взбила ей подушку повыше. – Там было… такое дивное место… «И нет круглей твоих колен…» Как же там дальше? По-немецки и по-русски получалось в рифму… Не зря ему Нобеля дали… «И нет круглей твоих колен…»

Лина наклонилась к ней ближе и негромко запела:

Есть ли что банальней смерти на войне

И сентиментальней встречи при луне?

Есть ли что круглей твоих колен,

Колен твоих,

Ich liebe dich[25],

Моя Лили Марлен,

Моя Лили Марлен.

– Да-да, верно! – возбужденно зашептала Нелли. – Ты мне напишешь слова? У меня был потрясающий номер… Шикарный… Я буду петь… – И она опять, забыв, что ей только сейчас подсказали, запела: – «И нет круглей твоих колен…»

А потом закашлялась.

Лина подала ей воды. Нелли напилась и немного успокоилась.

– Они дали мне что-то божественное… У меня ничего не болит! Ничего! – Нелли тут же снова сморщилась и обвела палату диким взглядом. – Деньги! У меня много денег! Ксюха… Где она?

– Ее нет, – сымпровизировала Лина. – Уехала в Усть-Зажопинск. Я сама буду за тобой ухаживать. Что там Понизовский? – обернулась она к Климову.

– Едет. Уже едет. Все встречи отменил. Потяни еще немного. Она должна дожить…

– Пойди встреть его, хорошо? И веди прямо сюда.

Лина сидела с матерью, заговаривала ей зубы, пела для нее, моля бога, чтобы действие лекарства не кончилось до приезда адвоката.

Он приехал. Климов привел его в палату.

– Неля, подпиши. Отдай мне Митю, – снова попросила Лина. – Просто распишись вот тут. Деньги останутся тебе, не бойся.

И опять потянулся тот же морок:

– Деньги у меня есть…

– Подпиши…

– В матрасе… А десять штук… Куда я спрятала десять штук? Не помню…

– Я найду тебе десять штук. Подпиши.

– Лишь бы Ксюха не нашла…

– Она уехала. Подпиши.

– Что? Что подписать?

– Что отдаешь Митю. На усыновление. Мне.

– В Америке ему будет лучше.

– Я увезу его в Америку, – пообещала Лина. – У меня там отец, забыла? Но без твоей подписи – никак. Подпиши.

Нелли подписала бумагу. Уже никого не узнавая, обвела глазами палату.

– «И нет круглей твоих колен…» Нет, не так. Как же там было? Я все время забываю.

И опять Лина терпеливо спела:

Есть ли что круглей твоих колен,

Колен твоих,

Ich liebe dich,

Моя Лили Марлен,

Моя Лили Марлен.

– Да-да, колен твоих. У меня будет черное платье. С золотом. «И нет круглей твоих колен…»

– Неля, – тихо перебила ее Лина, – я тебя прощаю.

* * *

Они вышли из больницы в седьмом часу вечера. Понизовский, хотя Лина уговаривала его уехать, остался с ними до конца, до самой смерти Нелли.

– Спасибо, Павел Михайлович. Мне с вами ввек не расплатиться.

– Давайте не будем о деньгах, Лина. Кстати, что она там все твердила про матрас и десять штук?

– Я думаю, это те деньги, что Влад ей заплатил. Чтобы она украла ключи. Я о другом хочу спросить… Климов, поезжай за детьми, меня Павел Михайлович отвезет.

– А вот фигушки вам. Я уже Галюсю настропалил с ее Смирновым. В Настин сад позвонил, чтобы им ее отдали, пока вы там с коленями разбирались. Я тоже хочу послушать. Чай, не обсевок с поля.

– Ладно. Павел Михайлович, я хочу спросить, что теперь будет с квартирой Корсаковой?

– Кого? – спросил Климов.

– Потом расскажу. Это целая история. Павел Михайлович, ее опечатают?

– Насколько мне помнится, Митя там прописан, – задумчиво произнес Понизовский. – А вы теперь его законный опекун. Конечно, нужно пройти все формальности, бумага еще не вступила в силу, но тут я вам поспособствую. Вы хотите переехать в эту квартиру?

– Нет. – Лину передернуло от ужаса при одной только мысли о мрачном склепе. – Эту квартиру надо продать. Мы дом купили на Можайке. Вот переедем и пригласим вас в гости.

– Спасибо, я с удовольствием. Но продать квартиру вот так сразу вы не сможете, надо ждать полгода.

– Ничего, подождем. Павел Михайлович, поезжайте домой. Мы вам сегодня весь день поломали. Но мне ваша помощь еще понадобится, я с вами свяжусь.

– Непременно. Вам, ребятки, надо скорее пожениться, тогда и усыновление пройдет легче.

– Мне надо сначала развестись, – помрачнел Климов. – Все руки не доходят, мы еще даже заявления не подали.

– А имущественных споров нет? – быстро спросил Понизовский.

– Мельницу, осла и кота они уже разделили, – ответила за Климова Лина. – Нам достался кот. Говорящий. Зовут Настенька.

– Ну, наш кот еще не очень говорящий, – вставил Климов, – но зовут Настенька, это правда.

– Давайте поступим так, – предложил Понизовский. – Вы все-таки найдите время, сходите в суд и подайте заявление. Потом с копией заявления и вашими паспортами – ко мне. Я добьюсь, чтобы вас развели без шума и пыли. А потом так же быстро поженили.

– Я постараюсь, – пообещал Климов, – но я работаю, жена работает… У меня завтра – важнейшие переговоры. Сегодня они сорвались, но тут уж форс-мажор, ничего не поделаешь…

Лицо Понизовского помрачнело.

– У вас нет дела важнее, чем усыновить Митю. Его однажды уже пытались сплавить в Америку. Мы с Линой его отбивали, Дом ребенка штурмом брали. Не хочу вас пугать, но… всякое может случиться. Для органов опеки дети, к сожалению, товар. А такой мальчик, как Митя – лакомый кусок. Не затягивайте.

Он попрощался, сел в свою машину и уехал.

– Поехали домой, – сказала Лина. – У меня голова кругом идет. Столько всего надо сделать… Похороны, надо в Союз сообщить, в театр… Отцу позвонить надо…

– Похороны я возьму на себя. Оформим от тебя доверенность, брошу на это дело порученца, он все сделает. Но завтра…

– Не волнуйся, – устало вздохнула Лина, – проведем мы твои переговоры в лучшем виде. Нельзя же оставить Норвегию без метанола! Только давай не будем им говорить, что она умерла. Пускаться в объяснения, выслушивать соболезнования…

– Давай не будем, – согласился Климов. – Но я в жизни не забуду, как ты ей пела… Как ты ее простила… Честно тебе говорю: я вообще-то не слаб на слезу, а тут прошибло. А что за союз?

– Какой союз? – не поняла Лина.

– Ну сама же говорила: в союз надо сообщить.

– А-а… У меня уже совсем башка не варит. В Союз кинематографистов. Она же была киноактрисой.

– А нет такого человека, чтоб ему сказать, а он уж потом обзвонил бы всех остальных?

– Я такого человека не знаю, – покачала головой Лина.

– Знаешь, что? Я, пожалуй, и на это порученца посажу. Телефон Союза можно узнать в Интернете, театра – тоже. В газеты можно позвонить. Ты не должна всем этим заниматься. Что скажешь?

– Посмотрим.

Ему хотелось, чтобы она поскорей легла и уснула. Хотелось сказать всем: отстаньте от нее, у нее только что мать умерла! Но как скажешь да и кому, если из каждого угла только и слышно: «Мам! Мам! Мам!» Впрочем, Климов уже кое-что придумал и даже принял меры. Жаль, что к этому дню не поспел.

Они покормили и уложили детей, поели сами, вымылись под душем… После больницы ужасно хотелось вымыться. Климову казалось, что липкий, жирный запах смерти пристал к нему навсегда, забрался в ноздри, и ничем его оттуда не вытащишь. Но не стал жаловаться, понимая, что Лине пришлось еще хуже. Он-то хоть рядом стоял, а она сидела на этой ужасной больничной койке, взбивала подушки, держала руку умирающей, похожую на желтую птичью лапку…

– Мне надо позвонить отцу, – сказала Лина, когда они наконец остались наедине.

– Может, завтра?

– Нет, сейчас самое время, там же восемь часов разницы.

Она позвонила и выяснила, что он в Лос-Анджелесе на съемках. Разгар рабочего дня. Но он прервал съемку, чтобы поговорить с ней.

– Папа, Неля умерла.

– Хочешь, я приеду?

– Нет, не надо, у меня все под контролем. Лучше приезжай на мою свадьбу.

– А у нас намечается свадьба?

– Прости, столько всего навалилось, я тебе даже не сказала…

Отец забросал ее вопросами.

– Он хороший, – отвечала Лина, – любит меня… Бизнесмен. Нет, средней руки, и мне это нравится. У него дочка есть… Хорошая, моему Витьке ровесница. Может, когда-нибудь и на их свадьбе погуляем… Пап, я тебе еще позвоню, а сейчас я прямо с ног падаю… Я только про деньги хотела спросить и про квартиру Корсаковой. По-хорошему, ее надо было бы государству отдать под музей. Но я не знаю… Мы дом купили на Можайском шоссе. Приедешь – увидишь. Страшно дорогой, но Климов купил. В долги влез.

– Вот и не валяй дурака, – велел отец. – Продай эту треклятую квартиру, пусть пойдет на раздачу долгов. А что еще за деньги? Ты про какие-то деньги говорила?

– Это деньги Влада. Того подонка. Он хотел меня подставить и… ключи выкрал. Если верить Неле, там шестьдесят тысяч долларов. Мне еще предстоит их найти, она куда-то спрятала и забыла. Но мне противно их в руки взять.

– Доченька, это уже не деньги Влада и не деньги Нелли, это просто деньги. Отдай мужу и не думай об этом больше. Слава богу, что все обошлось.

Лина велела передать привет Зое и Аллочке, взяла с отца слово, что на свадьбу он приедет вместе с ними, и легла рядом с Климовым. Она уснула прежде, чем ее голова коснулась подушки. Просто отключилась.

На следующий день утром Лина сполоснулась под душем, накрасилась и, сама не зная зачем, надела сине-рыжее платье.

– Воробушек, – нерешительно заметил Климов, – платье красивое, но тебе не идет.

– Знаю, – отозвалась Лина.

– Тогда зачем надела?

– Спроси лучше, зачем купила.

– Зачем купила? – послушно спросил Климов.

– Дура была.

– Не смей так говорить о моей любимой женщине.

Лина улыбнулась ему в ответ.

– Я его ради Влада купила, на дачу к нему собиралась, в гости к его родителям. Он же надеялся, что я понравлюсь старику… Так что можно считать, платье несчастливое.

– Вот и надень что-нибудь другое. Ты что, хочешь мне сделку сорвать? Хотя погоди… Это хорошо, что ты не понравилась старику. Была бы сейчас замужем за Владом… Так что платье счастливое.

– Дело не в платье. У нас с Владом все равно не дошло бы до свадьбы. А знаешь, что мне сказала его жена? Что у них там разводов не бывает. Им легче убить, чем имущество делить. Представляешь?

– Легко! – согласился Климов. – Но все-таки надень что-нибудь другое. Надень тот костюмчик с пуговкой. Серенький такой.

– Я в нем в прошлый раз была, неудобно. Арне его уже видел.

– Да что тебе за дело до Арне? – нахмурился Климов.

– Нет никакого дела, просто не хочется ходить в одном и том же. Ладно, у меня есть еще одно, но учти: оно тоже куплено ради Влада.

– Забыли Влада, – приказал Климов. – Не знаю никакого Влада.

Лина надела платье, купленное ради похода на «Монте-Кристо». Платье шифоновое, черное, с широкой плиссированной юбкой.

– О! Годится, – обрадовался Климов. – А ну-ка накинь сверху этот жакетик беленький… Сегодня прохладно. Ну вот… в самый раз. Утверждаю этот вариант. Пошли, мы уже опаздываем.

Лине хотелось поспорить, сказать, что платье слишком нарядное для деловых переговоров, но они и впрямь уже опаздывали. А Климов подумал, что у нее мало одежды, надо бы подкупить, но тоже решил отложить на потом. Все равно Лина ему нравилась, что бы на ней ни было надето. И даже если совсем ничего не было.

Они подписали контракт на изготовление в России и поставку в Норвегию малотоннажных установок по производству метанола. Арне звал их провести в Норвегии медовый месяц, уверял, что в июле в Осло жарче, чем в Сан-Франциско, обещал показать всю страну. Лина и Климов вежливо улыбались в ответ. От улыбок сводило лицевые мышцы.

– Скажи ему, что у нас трое детей, – предложил Климов.

– Да ладно, зачем его пугать.

– Скажи-скажи!

Лина сказала. Арне в ответ выложил очередную порцию своей фирменной горячей картошки.

– Что он говорит? – спросил Климов.

– Что медовый месяц с тремя детьми – это круто.

– А он не так уж неправ. Спасибо, – обратился Климов напрямую к громадному норвежцу. – Thank you very much! Мы подумаем.

– We’ll think about it, – перевела Лина.

И опять был банкет, Арне попросил сводить их в тот же ресторан «Майор Пронин», хотя Климов предлагал опробовать что-нибудь новенькое. Но нет, норвежцу хотелось показать сослуживцам именно этот ресторан, где все так занятно и познавательно, и чтобы Лина им все рассказала, как в прошлый раз рассказала ему. Он им еще в Тронхейме обещал ужин у «Майора Пронина».

Желание гостя – закон.

Опять Лина рассказала о суперагенте майоре Пронине, об Андрее Бильжо, о портретах и раритетах, о салате «Красная армия» и курице «Красный террор»… Норвежцы спрашивали ее о матери, она отвечала «файн» (хорошо) и «о’кей» (все в порядке), а они сочувственно кивали и говорили почему-то, как немцы: «Ja, Ja, Ja».

Дома ее ждал сюрприз. Климов расстарался, вовлек в заговор Галюсю и Смирнова. Когда Лина вернулась, на стене в детской висел плоский жидкокристаллический экран, на специальной, высоко привинченной, чтобы вредители не достали, полочке стоял DVD-проигрыватель, а пацанва, погруженная в глубокий транс, сидела на надувном матраце и смотрела мультики. Климов выбрал старые диснеевские мультфильмы, созданные в те еще годы, когда рисовали не на компьютере, а вручную, и целый цех специальных людей придумывал трюки, так называемые «гэги».

На экране ковбой на лошади въезжал в салун, и лошадь вытирала о лежащий перед дверью коврик сначала передние, потом задние ноги. Увидев наставленный на них «кольт», все находившиеся в баре дружно поднимали руки вверх, а на часах над стойкой стрелки взмывали к двенадцати. Потом обитатели бара упражнялись в стрельбе на меткость: подбрасывали вверх монетки и дырявили их из револьвера. У одного не хватило мелочи, он вытащил из кармана бумажный доллар, подбросил в воздух, прострелил, и на пол посыпались сто центов.

Дети сидели, не шелохнувшись, с открытыми ртами.

– Когда успел? – шепнула Лина.

– По Интернету заказал.

– Хорошие мультяшки, – кивнула Лина. – Только не злоупотреблять.

– Да полчасика, не больше, – примирительно заметил Климов. – Надо же тебе хоть дух перевести!

Лина прислонилась к его плечу.

– Я правда устала. Чувствую себя как-то нереально. Голова гудит. Галюся, ты детей покормила?

– А как же? Покормила, искупала…

Мультфильмы кончились, Лина перецеловала и уложила детей. Они были немного перевозбуждены, пришлось рассказать им тихую сказку. Потом она вышла на кухню.

– Галюсечка, ты ложись, а мы чаю выпьем.

– А ужинать?

– Мы ж из ресторана. Климов, ты есть хочешь?

– Ни боже мой. Но чаю с тобой выпью.

Лина заварила чай и предложила перейти в дальнюю комнату, чтобы не мешать Галюсе спать. На том и порешили.

– Нам нужен такой, знаешь, столик на колесиках. А уж в новом доме – обязательно, – заметил Климов, опуская поднос с чашками на письменный стол в Лининой комнате.

– Давай сперва переедем, а потом уж столик на колесиках заведем. Послушай, Климов… Норвежцы ведь завтра улетают?

– Да, притом с утра. Я поеду их провожать. Поедешь со мной? Могу Новосветочку припахать…

– Кого-кого? – не поняла Лина.

– Новосветочку. Это я так новую секретаршу прозвал. Она тоже Светлана. Прежняя была Старосветочка, а эта – Новосветочка.

– Смешно. Но ты смотри в глаза ей этого не скажи, а то неудобно выйдет.

– Ладно. В общем, я могу ее попросить, но лучше бы ты поехала. Они тебя обожают.

– Нет, лучше попроси Новосветочку, у меня дел много. А из аэропорта сразу поезжай к своей Татьяне и бегом в суд заявление подавать.

– Так быстро не получится. В суды дикие очереди стоят. Уж я-то знаю, я когда-то начинал стояльщиком в очередях. За деньги. А Татьяна не моя.

– Не придирайся к словам, – нахмурилась Лина, – ты меня прекрасно понял. Бывшая твоя. Она что – будет тянуть с разводом?

– Да нет, но и спешить ей тоже ни к чему. Над ней не каплет.

– Над тобой каплет. Надо мной каплет. – Лина задумалась. – Что же нам делать? Не хочется по мелочам тревожить Понизовского.

– Я пошлю кого-нибудь в суд – очередь занять – и к ней заеду, – пообещал Климов. – Но сначала надо собрать документы. Настина метрика у меня, но надо выписку из домовой книги и много чего еще.

Он сел к компьютеру, спросил: «Можно?»

Лина рассеянно кивнула.

Климов нашел в Интернете образец заявления о разводе, распечатал несколько экземпляров.

– Может, адвоката нанять по этому делу? Тут куча разных предложений.

– Найми, – пожала плечами Лина. – Но главное, поговори с женой. Она не будет претендовать на раздел имущества? На наш новый дом?

– Да ты что, это ж уже не с ней нажито! – возмутился Климов.

– Ты меня прости, но мне твоя Татьяна – твоя бывшая, – уточнила Лина, – ужасно не понравилась. Знаю, кто бы говорил, я ж на Влада польстилась, но ты все-таки держи ухо востро. У нее глаза… копеечные. И у меня в уме не укладывается, как можно вот так взять и бросить дочку. Мой тебе совет: возьми диктофон. У меня есть, я тебе дам. – И Лина протянула ему диктофончик.

– Да брось… – Но Климову не хотелось спорить, он сунул игрушку в карман.

Норвежцы улетели благополучно, он подбросил до работы Новосветочку и подтвердил, что она принята в штат безоговорочно, испытательный срок истек, а сам поехал к Татьяне. Созвонился с ней по дороге и узнал, что в этот день она дежурит в агентстве, ведет прием посетителей. Отлично.

Настроение у Климова было превосходное. Он приехал в агентство, даже парковочное место нашел: как раз отваливал один из клиентов.

– Тань, привет. Нам надо съездить в суд. Заявление подать.

– Что, прям щас? У меня прием.

– Нет, не «прям щас», – Климов мысленно отметил, что рядом с Линой уже и разговаривать стал иначе, – мне еще надо кучу справок собрать. Я заеду в домоуправление, а потом зайду к тебе. Но заявление можно заполнить уже сейчас.

Он протянул ей бланк и вдруг заметил, как глаза у нее сделались холодными и пустыми. И в то же время скрытными и хитрыми. Копеечными, как говорила Лина. Климов нащупал в кармане диктофон и нажал на кнопку.

– А новый дом, – начала Татьяна, – он ведь еще со мной вместе куплен…

– Ты получила комиссионные. И мы к тому времени уже расстались.

– А по бумагам выходит, что женаты. Разговоры к делу не пришьешь. Я на дом не претендую, но отдай мне половину стоимости.

Климов даже не сразу опомнился. Как он мог быть так слеп?

– А ведь Лина сразу тебя раскусила…

– Не понимаю, что ты в ней нашел, – проворчала Татьяна.

Климову хотелось сказать «мозги», но он решил, что Татьяна обидится: это же все равно что назвать ее дурой.

– Класс, – вспомнилось ему слово Никиты Скалона. – Шик, – добавил он, увидев, что Татьяна не понимает. – Изюминку. Перчик. Многое, чего в тебе нет. Чего ты и представить не можешь.

– Перчик? – обиделась Татьяна. – То есть ты хочешь сказать, что со мной тебе было пресно?

– Давай не будем, Тань. Вас невозможно сравнивать, вы с ней слишком разные. Хочешь знать, что мне в ней больше всего понравилось? Она сразу приняла Настю. Тебе этого никогда не понять. Давай-ка лучше о деле. Как ты сказала? Разговоры к делу не пришьешь? Еще как пришьешь! Вот смотри. – Климов вынул из кармана включенный диктофон. – Наш разговор записан. У меня адвокат – настоящий Перри Мейсон, он тебе враз иск вчинит. Потеряешь лицензию и вылетишь из агентства. А я бы, между прочим, мог с тебя и алименты стребовать, раз Настя живет со мной.

– Да ладно, я пошутила. Ты что, шуток не понимаешь? – струхнула Татьяна.

– Больше так не шути. Заполни заявление. Пиши: не сошлись характерами.

Она писала, а он все думал, как мог так обмануться. Да нет, честно признал Климов, он ведь многого и не ждал. Но хоть бы Настя выросла на нее непохожей! Хоть бы она побольше переняла от Лины!

Лина позвонила Ксении Федосюк и сказала, что Нелли умерла. Потом она села работать, но тут позвонили из Союза кинематографистов. Они не могут взять на себя похороны Нелли Полонской: трудности с деньгами.

– Я сама ее похороню, без вашей помощи. Как насчет панихиды? – спросила Лина.

– Ну… вы понимаете… Сейчас июнь, в Москве никого нет… Портрет мы вывесили в фойе, цветы поставили, извещение в газеты дали, они некролог напечатали. Телеграммы приходят… Мы их вам потом передадим.

– Не надо, оставьте себе на память.

– Министр культуры прислал соболезнования.

– Передайте ему, что я тронута. Всего хорошего.

Значит, соболезнований от более высоких лиц Нелли не заслужила.

В театр Лина позвонила сама. Там тоже мялись, мямлили, что сезон закрылся, театр уезжает на гастроли…

– Ясно. Счастливого пути.

Расходы и хлопоты по похоронам взял на себя Климов. Впрочем, хлопоты тут же переложил на одного из своих порученцев. Ничего, похоронное бюро все сделает. Лине было безразлично, в каком гробу хоронить Нелли. Самой Нелли тем более все равно. Уже ясно, что никто из ее прежних подруг и любовников не придет.

Лина попыталась сосредоточить взгляд на книжной странице, но раздался новый звонок. Карина Агаджанова.

– Почему я не могу до тебя дозвониться?

– У меня мать умерла, хлопот много.

– Да-а? Сочувствую. А вчера ты где была? Я звонила, мне сказали, ты на работе.

Лина вспомнила, что Галюся ей передавала: звонила Карина Агаджанова. Не до того было.

– Я переводила на переговорах, потом в ресторане.

– На каких переговорах? А я почему об этом ничего не знаю? Ты что, халтуришь у меня за спиной?

– Я замуж выхожу за владельца компании. Помогла частным образом. Кстати, это та самая компания и та самая сделка, которую вы с Владом пытались сорвать, чтобы я отдала ребенка.

– Не говори «мы с Владом». Я все рассказала отцу, как ты советовала. Даже про внематочную врать не стала. Он меня простил. Дура я, что раньше не сказала.

«Защите нечего добавить», – подумала Лина.

– Столько лет мучилась! – продолжала Карина. – Между прочим, Влад вчера заходил.

Лина хотела сказать, что ее это не интересует, но решила послушать.

– Он ведь мне обещал, что больше не придет. Я отцу рассказала, а он и говорит: если придет, дай мне знать. Охрану ко мне приставил. Влад пришел, а я отцу эсэмэску. Охранники его отмутузили.

Лина вспомнила, как отец и сын Ионасы с литовской фермы отмутузили Валдиса Соколовскиса. Как давно это было! Как потускнело, выцвело наконец страшное воспоминание!

– Дед у него умер, дачу отбирают, сами они с отцом под следствием, – упоенно докладывала Карина. – Он чего приходил-то? Агентство мое хотел купить. Чтобы был легальный бизнес. А я эсэмэску – раз! Никогда не забуду, как они его по коридору волокли. У него ноги дрыгались, до полу не доставали!

– Извините, Карина, я вполне могу обойтись без этих подробностей.

– Я думала тебя порадовать… – разочарованно протянула Карина. – Ладно, я чего звоню-то? Я замуж выхожу.

– Поздравляю.

– На агентство уже есть покупатель, – продолжала Карина. – Но я оставляю полный портфель заказов и пул переводчиков. Так что все в силе. Если позвонят из агентства «Вавилон», считай, это как от меня. Расценки прежние.

– Хорошо, спасибо, я буду знать. Желаю вам счастья, Карина.

Лина решила позвонить Элле Абрамовне. Пересказала ей новости об агентстве, умолчав о Владе.

– А как у вас дела, Лина? Та история разрешилась благополучно?

– Более чем. Я за этого Климова замуж выхожу. Ну с которым у нас Даня – общий компьютерный ас.

– Дай бог, чтобы у вас все было хорошо!

– Спасибо. Элла Абрамовна, а я и не знала, что у вас дочь – актриса.

– Мне не хотелось хвастаться. Да, актриса, и очень, как теперь говорят, успешная. Давайте я вас в театр приглашу. Вместе с мужем.

– С удовольствием. Элла Абрамовна, а ведь моя мать – та самая Полонская, что вашу дочку подкладывала под Сеидбекова. И гадости про нее сочиняла. Я просто не сразу сообразила. Вы знали?

– Нет. Я вас, Линочка, как-то не соотносила с той Полонской.

– Вот и слава богу. А то еще не стали бы мне помогать.

– Думаете, не стала бы? – Элла Абрамовна засмеялась. – Ошибаетесь. Сказать вам честно, я вас и теперь не соотношу с той Полонской. Ой, простите, она же умерла? Примите мои соболезнования.

– Спасибо. А в театр я обязательно приду. Передайте вашей дочери, что она могла бы сыграть Суламифь. Ну, знаете, купринскую Суламифь.

Только Лина положила трубку, как раздался звонок. Климов.

– Воробушек, я поговорил с Татьяной, мы написали заявление. Ты как в воду глядела: она стала требовать половину денег за дом.

– Я была бы рада ошибиться. Надеюсь, ты ей объяснил, в чем ее коренная ошибка?

Климов счастливо рассмеялся.

– Ее коренная ошибка – ты. Как и Влад, она не учла тебя.

– И что мне сегодня все Влада поминают? – досадливо поморщилась Лина и пересказала Климову свой разговор с Кариной Агаджановой. Со всеми подробностями.

– Картина маслом, – прокомментировал Климов. – Я сегодня задержусь немного: надо в домоуправление заехать за выпиской, а потом на работу. Там уже гора работы скопилась.

– Это лучше, чем когда работы нет. У меня, кстати, тоже гора. С утра так и не присела. Ладно, позвони, когда домой поедешь.

И опять: только Лина села к компьютеру – звонок. У нее был определитель номера на городском телефоне, и она взглянула на дисплей. Звонили из издательства, но не из ее отдела: первые цифры такие же, а остальные вроде знакомые, но… Вспомнила. Это тот отдел, где она когда-то редактировала чужой неумелый перевод. «Я рассчитываю на вашу дискретность». Ладно, послушаем.

– Алло.

– Можно попросить Полину Полонскую? – раздался женский голос в трубке.

– Я вас слушаю.

– С вами говорят из отдела мировой литературы. Мы хотим, чтобы у нас был свой перевод «Контрапункта» Хаксли.

«Знакомая ситуация», – подумала Лина. «Контрапункт» Хаксли выпустили в другом издательстве и переиздавали раз в пять лет, чтобы сохранить права на перевод. А Линино издательство пролетало мимо денег.

– Я больше не буду редактировать чужие тексты, – ответила она. – Я уже один раз намучилась. И в деньгах потеряла, и славы никакой.

– Нет-нет, что вы, – заторопилась незнакомая собеседница. – Мы вам предлагаем сделать новый перевод. Чтобы у нас был свой собственный Хаксли. Возьметесь?

– Возьмусь, – решительно ответила Лина.

Она много раз перечитывала этот роман в оригинале, уже мысленно его переводила, знала все трудности, знала, как с ними справиться.

– Отлично. Тогда давайте договоримся о встрече.

Договорились на вторник будущей недели. На этой Лине еще предстояло похоронить Нелли. Закончив разговор, она взяла сотовый телефон и послала загадочную эсэмэску Климову: «Теперь у меня есть все».

– Что это значит? – спросил Климов, вернувшись вечером домой.

– То, что там написано. Теперь у меня есть все. Муж, трое детей, собственный дом. Сегодня мне предложили перевести на русский один из лучших романов ХХ века, а не ту лабуду, что я обычно перевожу. Вот закончу последнюю книжку, сдам, и можно будет приступать.

– А у меня есть одна идея… – нерешительно признался Климов. – Это, конечно, не лучший роман ХХ века, но для меня это важно.

– Ну так расскажи.

– Я тут маму вспоминал… У нас был пылесос «Уралец». Советских еще времен, сейчас таких не делают. Я хочу его возродить. Фишка в том, что он в квартире места не занимает.

– Как это? – заинтересовалась Лина.

– Он по форме – как катушка для ниток, только без ниток. Такой цилиндр, поставленный на попа́́, с раструбами вверху и внизу. Высотой с табуретку. Представляешь?

– Ну представила, дальше что?

– На цилиндр наматывается шланг. А сверху надевается такой декоративный чехол, и пылесос превращается в пуфик. На нем сидеть можно. Остаются только вытяжная труба и насадки, но их нетрудно заткнуть в какой-нибудь угол или под кровать. А сам пылесос места не занимает. Обычная табуретка.

– Слушай, а это плодотворная идея! – оживилась Лина. – Не только у нас, в Европе тоже будет иметь спрос. Многие живут в квартирах эконом-класса. Мне даже Понизовский жаловался, – вспомнила она. – Купил пылесос, а он огромный, как слон, и куда его девать, неизвестно. А уж Понизовский – человек небедный, не в панельной халупе живет. Да, а какой там мусоросборник?

– Какой надо, такой и сделаем.

– Лучше бы пластмассовый стакан, чтоб не мучиться со сменными мешками, – посоветовала Лина. – Только не знаю, уместится ли он…

– А вот об этом я и буду думать, – пообещал Климов. – В Италии знаешь как автомобили проектируют? Сперва дизайнер рисует контур, а потом уж инженеры вписывают туда всю начинку. И никто не заикнется, чтобы дизайнер расширил капот, потому что у них что-то там не влезает.

– Красота прежде всего, – кивнула Лина. – Что ж, это отличная идея. Дерзай. И… знаешь, что? Это ничем не хуже романа. Если, конечно, получится.

– Если получится, назову пылесос «Марусей». Слушай, Воробушек, а давай поймаем Арне на слове! Давай съездим в Норвегию! – предложил Климов.

– С детьми?

– С детьми. А что такого? Как-нибудь справимся.

– У меня есть другая идея.

Все эти годы Лина переписывалась с Данутой. Писала, как внучка Лидии Григорьевны: на католическую Пасху и на Рождество. Писала бы чаще, но щадила Дануту, писавшую по-русски с трудом и со множеством ошибок. Даже такая скудная переписка помогала Лине быть в курсе дела. За прошедшие тринадцать лет Тереза родила Йонасу четырех детей: трех мальчиков и девочку. Они уехали с хутора, живут своим домом. А на хутор провели водопровод, Дануте трудно стало таскать ведрами воду и топить баню одной. Ей уже за семьдесят. Терезе тридцать шесть… В каждом письме Данута приглашала Лину приехать в гости, и теперь Лина подумала: а почему бы и нет? Пожалуй, надо написать Дануте, не дожидаясь Рождества. Или даже позвонить. У нее теперь и телефон есть.

Она рассказала о своих литовских друзьях Климову.

– Данута не испугается троих детей. Места там много, красота такая, что хоть ложками ешь. На ферме столько всего интересного! Можно на лошади покататься. Молоко свое, парное, творог, масло, сыр, яйца, малина… Есть где купаться, озеро рядом, – храбро добавила Лина.

«Хватит бояться озера, – сказала она себе мысленно. – Хватит бояться возраста Суламифи. Он пришел».

– А что, это круто, – широко улыбнулся Климов. – Давай, напиши ей. Я никогда не был в Литве. А в Норвегию как-нибудь в другой раз, хорошо? У нас вся жизнь впереди.

Примечания

1

Заразные заболевания. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Что он говорит? (итал.)

3

«Быть», «иметь» и «делать» – английские глаголы, выполняющие также вспомогательные функции.

4

Здесь: вне русской доменной зоны Интернета.

5

Компьютерный адрес (сленг).

6

Девственница (лат.).

7

В древнегреческой мифологии жена аргонавта Ясона, убившая из мести двух своих сыновей, когда муж предпочел ей другую женщину.

8

Восходящее к XIV веку изображение на гербе Великого княжества литовского, ставшее символом свободы и независимости Литвы.

9

Ботинки с дырочками (сленг).

10

Падает снег (франц.).

11

Тюрьма для смертников на Колыме, получившая название по ведущей к ней сильно петляющей дороге.

12

Первые дикторы советского телевидения Нина Кондратова и Валентина Леонтьева.

13

Особо мягкие (исп.).

14

Шуточное сокращение, означающее «заместитель командующего по морским делам».

15

Французский кинорежиссер (1928–2000), создатель таких кинозвезд, как Брижит Бардо, Катрин Денев и Джейн Фонда.

16

На театральном жаргоне: реплика в сторону.

17

Песня группы «Наутилус Помпилиус» на слова Ильи Кормильцева.

18

До свидания (нем.).

19

Лишенный наследства (исп.), намек на героя романа Вальтера Скотта «Айвенго».

20

Швейцарская фирма, с 1993 по 2007 год судившаяся с Россией и налагавшая аресты на российское имущество за рубежом.

21

Игра слов, сближающая книгу «Майн кампф» Гитлера и учебник «Краткий курс истории ВКП(б)» Сталина.

22

Самозванка, выдававшая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского.

23

Буквально: «конец века» (франц.). Течение в искусстве конца XIX – начала XX века, отличающееся декоративностью, жеманностью, легкомыслием.

24

Моя мать тяжело больна. Я должна поехать и посмотреть, чем я могу помочь. Может быть, отвезти ее в больницу. Пожалуйста, простите меня. Я вернусь, как только смогу (англ.).

25

Я люблю тебя (нем.).

Content

Наталья Миронова
Возраст Суламифи

Глава 1 Танго с метанолом

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16 Танго с метанолом

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания