яшка казанова

стихи

подготовишки

любили, ревновали неустанно:

помадный рот багровей всяких ран.

о детские счастливые романы

в развалинах заброшенных веранд.

о детские постыдные секреты;

песчаны руки, липки, горячи...

но, впрочем, все забудется за лето –

на даче черные ученые грачи,

на даче воздух дерзко пятки режет,

дурманит пятилетние умы.

на даче так легко проснуться нежной

от запотевшей сеновальной тьмы

и целый день с глазами взрослой птицы,

лопатки напрягая за спиной,

запрятывать под черные ресницы

ночной, случайно пойманный разбой...

но, претерпев разлуки и любови,

по осени вернуться в детский сад,

чтоб обсуждать с простой нехитрой олей

достоинства украденных помад.

1999/01/03

пиранья

а из самых глубин,

из моей груди

теплой рыбкой вспорхнул поцелуй один.

и трепещет во рту –

серебриста ртуть,

ядовита. одной опасно глотнуть.

ах, плавник остер –

мой язык истерт.

ну же, выпусти рыбку в твоих рук простор.

и – о! верх блаженств!

этот царственный жест.

и сладость, и кровь – все равно уже.

облегченья вскрик –

распугаю рыб(!)……………

на твоем запястье блестит плавник,

ищет алый грот,

и втекает в рот,

жжет и режет, и – ах! – дохнуть не дает.

но, суля мне смерть,

новых рыбок сеть

поднимается вверх, чтоб к губам взлететь...

1999/02/08

испанья

ах, пощечина жарче жести.

от пощечин плавится жесть.

ну, ударь меня, в каждом жесте

кастаньет повторяя жест.

ну, ударь меня – каждым пальцем

в пять багровых полос у рта...

это ты называешь танцем?

эту ты называешь та?

ну, ударь, разбивая губы

в кровь. о, кровь андалузских жил...

помню, – как эти пальцы любят,

так, как бьют. из последних сил.

1999/02/10

ракенрол

мама – анархия. папа – стакан портвейна.

неважно в кого. главное, чтобы – вера.

в соседнем подъезде девочка вскрыла вены.

впрочем, обыкновенно.

кто-то кого-то кем-то как-то куда-то.

мир на вкус волокнист, как сладкая вата.

я надеваю шинель погибшего брата –

великовата.

свобода – не что иное, как свойство плоти,

входящей в плоть. так в дерево входит плотник,

кусая ус, кроша – за ломтиком ломтик –

уставший локоть.

это спираль. до старости трое суток.

нужно успеть собраться: баулы, сумки,

билеты, белье, ребенок, кастрюли с супом,

течная сука,

красное платье, хлыст, высохший дилдо,

бумажник коришнево-желтый, из крокодильей

кожи. кассета с джиной гершон и дженнифер тилли.

места хватило?

и все наладится. будут новые крыши,

новые здания – выше, выше и выше.

а если не нравится – встал, извинился, вышел:

мы же «на вы» же.

и я научусь бг почитать за бога.

кричать с амвона, хотя тепло и не больно.

пора взрослеть, ценить подругу под боком.

искать работу.

завтра покончу с язычеством, сплюну мантры.

девочка вскрыла вены куском диаманта.

мама – анархия. какое нам дело до мамы?

крови мало.

1999/03/09

украшательства

ах, настурции, традесканции.

дачный домик цветет неистово.

мы с тобой занимались танцами.

мы цитировали вертинского.

пруд, уставший от посетителей,

в ярких бабочках, в ясных лилиях.

медальончики с нефертити, и

золотые цепочки длинные.

«отвернись, я поправлю лямочку...»

и от вспыхнувшей вмиг пощечины

вкус во рту. непременно яблочный.

«я влюбилась. влюбилась? еще чего!»

наши бабушки в чем-то бежевом.

под столом колено ласкать тебе.

крем-брюле на десерт. под брежневым

белый стол. ришелье на скатерти.

объяснения – мягче пальчиков.

отношения сплошь на греческом...

две сапфо глядят с фотокарточки:

галя ганская, нина заречная.

1999/04/13

женщине с видом на Spritzer

болен каждый, кто прикоснется

к вашей руке губами.

медленно, как от бессонницы,

мучительно погибаю.

натюрмортик музейно-редок

и для вас, меня не любившей:

на сливочном блюде с креветками

пенсне, забытое бывшей.

ах, чулок с ползущей резинкой

так кокетлив. весело-гадко.

замолчите о минизингерах

и послушайте о вагантах,

покусайте на пальце жилку

закажите вина. и мяса

непрожаренного, не жирного:

я вам буду читать гюйсманса,

жарко сглатывать окончанья,

чтоб свело вожделеньем скулы

но, очнусь. замечу нечаянно,

что секьюрити спит на стуле.

вечер тягостен и обманчив,

переулки греются регги...

сладко губы глинтвейном смачивать

в буфетике галерейном,

а на входе, раскланявшись с диксом,

завернуться в пальто поглубже.

в этом сумраке чтят традиции.

и никто никому не нужен.

1999/09/25

климт климтом

она пьяна, она похожа на черта.

ей восемь лет, несмотря на морщины и седость

климт. золотая рыбка. и облаченный

в облако – двор. и взгляд вороватый соседа.

она резка, она, похоже, устала

ей хочется спать..., и спать... испаряясь спиртом.

климт. квадратные ласки. не по уставу

нежная боль. мое неслышное: спите?

спите.

1999/10/02

fin

все, чем закончимся, я унесу с собой:

полоска на бедрах, корабль над головой,

цаплей в изгибе неба подъемный кран.

ты не заметишь. четыре часа утра.

и город, чужой и нежный ко всем чужим

беззвучно прольется из синеватых жил.

1999/10/02

строберри филдс форева

и кто-то в закусочной требовал пудинг...

мы землянику сажали под пулями.

смеялись, нащупав чуть выше кармашка

на синей рубашке кровавое пятнышко.

чуть выше кармашка с билетом трамвайным.

мы пели. мы песнями разговаривали.

соседи с других баррикад возмущались

внезапному, в ягодных брызгах, отчаянью.

отчаянью-счастью. дитя в бескозырке,

серебрянорукое и безъязыкое,

нам приносило воды из под крана

с осадком. сиреневым в желтую крапинку.

война танцевала на старой эстраде

под музыку африки. или австралии?? –

на помню по карте. красивое место,

растоптанное в земляничное месиво.

война улыбалась породисто-хищно

и все норовила до самого личного

добраться ладонью. валютная шлюха.

животных спасали снотворным и шлюпками,

летящими в воду поспешно и нервно.

войну забавляло все это, наверное.

седые матроны и сэры в крылатках

за наши рубахи упрямыми лапками

цеплялись. и мы невоспитанно, дико

от них откупались едой земляниковой.

мы верили в небо, в достоинство сосен,

в то, что непременно порушим отцовское,

в совокупленья, в каминные камни,

в возможность минуту схватить фотокамерой.

война нам кричала: вы – дети, вы – боги,

вы – то, что осталось от мертвых, не более...

и было так странно, что кто-то, испуганный

в забытой закусочной требовал пудинг.

1999/11/01

взросление

мы кричали. слова, будто слюни, сглатывая.

торопились закончиться, завершиться на вираже:

вот вам юбочка, еле отжитая, еле салатовая

с мятным пятныщком, выстиранным уже.

вот вам дряхлых религий застывшие гениталии:

тщетны поиски бога. стираются пальцы в кровь.

и кольцо обручальное, и крупные серьги янтарные

и вчерашняя карточка на метро –

все останется в памяти газовым сизым облаком,

чтобы проще, как птицам, нащупывать путь назад.

вот вам водка, вот вам полуголодный обморок,

вот рот, вот глаза.

мы лишались и ненависти, и гордости.

и все слушали, по-младенчески корча рот,

как над нами, подводным металлом бряцая в голосе,

хохотал повзрослевший Нерон.

1999/11/20

много синего

все было. безнадежней, чем в начале,

отчаянней. солдатски-голодна,

я лоб узорный стерегла ночами,

слезясь на спящий подо мною город, на

октябрь молодящийся, на стаи

ночной листвы... ресницы теребя,

все было. за плечами вырастало,

как крылья, ощущение тебя.

тогда казалось – жизнь тугой улиткой

чуть пискнет и замрет под языком.

ладошка, штык сжимая, стала липкой.

соседи наблюдали из окон –

как в зеркале, в лазурных пятнах гжели,

оранжевой луной обнажена

спала, обнявшись, пара отражений,

издалека похожая на нас.

1999/11/26

корабельное

твой зрачок ядовит и капризен, как ртуть.

я напьюсь его сочно и кротко.

поймаю в далеком кубинском порту

с окарминенным ртом полукровку.

и коленями сжав набухающий жар,

руку вымыв в прохладном соитьи,

воскликну: «во имя стареющих жанн

залюбите меня, залюбите!

зарубите ладонью чуть выше виска

рост и бросьте доверчивым юнгам!»

она не поймет. нам придется искать

посвободнее на ночь каюту...

рвать на ревность и страх синеватую ночь,

воя песню измены под утро.

семь демонов будут шутить надо мной,

кричать попугайски: «полундра!»

я вплетусь в увядающий стебель спины,

в грудь, в отметины прежних владельцев.

я стану собакой припадочной ныть,

извиваться, кусаться, вертеться,

чтоб, корежа клыки, замочалить во рту

вкус любви, заболевшей проказой.

зрачок ядовит и капризен. как ртуть

у самого краешка глаза.

1999/11/29

урок французского

кромсая мысли на шаткой парте,

он постоянно мечтал о том:

«кто этот юноша в длинном пальто,

с жаркой улыбкой Буонннапппарте?» –

зашелестит толпа. и к нему

бросится девушка в ярко-страстном.

«мадемуазель, – он скажет, – напрасно

вы так спешили сквозь ночь и тьму.

вот ваши письма», – тугой конверт

протянет. плавным аккордом сзади:

красная мельница, угол пизанский,

чуть поодаль рябь на неве.

он, не сутулясь, пойдет пешком

до кабака. обожжет абсентом

взгляд фиолетовый дезессента,

пухлые губы вдовы клико,

сибиллу уэйн в обносках дель-арте,

полуголодного короля...»

шатеновый мальчик резал на парте

крошечным ножичком: «здесь был я».

1999/12/05

спб

невские пальцы перебираю.

целую ладони ковш.

гладь мостовых бередят трамваи.

рвусь, отрываюсь, отогреваюсь

от сотен бетонных кож.

лакаю воду каналов стылых,

ласкаю решетки сон.

сзади, закрытым заводом в спину,

моей индустриальной пустыни

скошенное лицо.

навзничь кидаюсь. на небо. на земь.

рубашку шпилями в кровь.

пунктиром линий васильевской вязи

молюсь на юных, больных, безобразных,

на эрмитажных богов.

я – плоть от плоти. я – камень от камня

гранит на себе таскать...

хватает обугленными руками,

крюковым держит нельзя дышать мне

предпитерская тоска.

1999/12/15

для лизы

каждая знала – здесь раньше была вода,

зеленые пастбища, диких собак стада.

а по утрам две птицы летели сюда:

птица с крыльями «нет», птица с крыльями «да».

каждая верила в реинкарнацию слов,

в то, что любое имя переродится в число,

и если ты знаешь счет, то тебе повезло,

но, сколько ни умножай, от добра остается зло.

каждая помнила сотни мужей и жен.

помнила, кто горбат, кто отлично сложен,

кого колесовали, кто был сожжен,

кто губы кусал, кто твердил, что все хорошо.

каждая дергала небо за рукава,

чтобы проверить – мертва она или жива.

в жертву астарте девичья голова

и гладкие плечи в разливе солнечных ванн.

каждая думала: «я не такая, как все.

вечность сплела уздечку в моей косе.»

темные теплые кельи. портреты со стен:

самойлова, параджанов, святой себастьен.

каждая злилась: «нам нужен новый господь!»

любовь превращалась в боль, истерика – в спорт,

слегка подгнившая нежность струилась из пор.

и орфею кричали с олимпа: «братишка, спой!»

каждая ела и библию, и коран,

читала на ощупь карты покойных стран,

левую бровь приподняв, вопрошала: «сестра,

ты догадалась, что нас уничтожил страх?»

каждая знала: 2.50 – предел,

будучи здесь, не получится быть нигде.

и непременно кто-то завяжет свой день

в крепкий лайкровый узел. 70 den.

1999/12/10

один из двух

астория вся в снегу, как в плевочках,

а чего вам хотелось? это – питер.

я бреду по городу винно-водочному

в нежном, с хитрецой, подпитии.

у меня круглое личико.

звать меня лиличка.

а он гордый, чертяка.

он, даже здороваясь,

руки из кармана штанов широченных не вынет.

мне же хочется, чтоб плакал, тявкал,

чтоб любую ладонь целовал навылет,

но мою лобызал,

как христову или как шлюхину.

чтоб катался в глазах

истерически. чтоб вынюхивал

запахи на мне не его, чужие.

чтоб мы вместе до угла не дожили,

до поворота, не дотерпели чтоб

ни за что.

астория близится. сережка есенин

там размазан по стенам.

бреду на свидание... далее... далее...

люблю ночные скитания.

а он, желвачок напрягает, как металлический шар

с постоянством безумного. нарциссизма

черви в каждом жесте его кишат,

в дыме трубочном сизом.

желвачок-ромашка: женишься? не женишься?

опасливы движеньица.

ох, как опасливы. но не трусливы.

он не плачет, давится слизью,

когда мне тычется в личико,

в имя мое лиля лиличка.

он ревностью умывается, как мылом.

мой милый. большой и милый.

а потом пуля плющит висок в кашу.

я-то, дура, боялась: мол, много кашляет.

а он жолудями холодными измесил себе всю душу,

ревностью бледной, словоблудным своим «не струшу».

ну, не выдержал, спекся, сник.

вероника

тоже из тех, кто мог бы быть ведьмой.

но ты ведь мой?

только мой?

вот такой громадой себя сам сломавший...

хотя сейчас неважно.

висок – в кашу.

слюна – в соль.

трусцой

к нему. хрупкому гулливеру.

пойдите вон! я вам не верю!

где он? пустите к нему, к мёртвому.

прорываюсь увёртками.

пуль давленые виноградины

околдовали меня, его обрадовали.

лицо совсем не узнаю. что вы мне тут подсунули?

сыр сулугуни

на столе

и бутылка сухого.

и не слова.

впоследок.

и на репетицию торопится девочка дикая

вероника.

2001/02/06

одинокий из двух

а у лилички рвется коса до пояса

роза красная в волосах.

мне даже глянуть на лиличку боязно,

не то, чтоб ладони лобзать.

она шагает по каждой площади,

как по красной. каблук трещит.

была бы иная, жилось бы проще мне:

семечки, сырники, щи...

а у лилички нежность руки проклятая –

пол-луны таращусь в окно

и вою. трахея забита кляпами –

глубочайшая из всех нор.

тосковать, в каждой рюмке спиртово плавиться:

кто ласкает ее – гадать.

а она – и умница, и красавица,

строптива не по годам.

стоп, машина! я – под колеса бревенчато,

но великоват для авто.

не лечится эта зараза, не лечится.

ни в этой жизни, ни в той.

а у лилички брови вразлет по-летнему,

и арбат истоптан до дыр.

в кистях грабастаю два билетика,

глотать мешает кадык.

я бросался здороваться с незнакомками,

драться с мальчиками в «пежо» –

она не пришла. циферблатик комкался.

револьвер эрекцией жег.

и потом, коробок черепной разламывая,

пуля видела наперед:

не пришла на садовое? это не главное.

на похороны-то придет.

вот и памятник. двух штанин бессилие,

в мерополитене – бюст.

а у лилички платье синее-синее.

до сих пор ослепнуть боюсь.

2001/02/06

Reinкарнация

запирает крылатку на десять висячих замков,

и выходит в каналы с намерением утопиться

он болезненно стар, что спасает от злых языков,

но отнюдь не способствует смелости броситься с пирса.

а в прохладных каютах матросов терзают цинга

и тоска по невестиным рюшам под тяжестью юбок.

он стоит на мосту, ароматом заморских сигар

подкрепляя решимость. но где-то в прохладных каютах

юнга тихо лелеет в губах капитанскую плоть.

слишком молод, чтоб спать в одиночку. на палубе жарко.

он становится сумрачен. солнце устало стекло

по Венеции сонной, на торсе его задержалось

и коротким лучом подтолкнуло. красавицы взгляд

стал последней наградой за нежность к цветущим глубинам.

он едва улыбается. в темных каютах царят

бездыханность и ласка. но солнце, что плавно убило

казанову, уходит на мягкое дно вместе с ним,

вспоминая любовниц, любовников, их ароматы,

их оргазмы, их стоны. «усни, мой любимый, усни» –

юнга шепчет. он солон. он – непобедимый романтик.

2001/02/06

1994

я погряз в тишине, я по-черному запил,

ты умчалась к кому-то чужому на запад:

в дюссельдорф, амстердам, черт возьми, копенгаген –

пыль дорожную в пену месила ногами.

а москва принимала измученным чревом

все мои истерии, и, в целях лечебных,

наливала мне водки. тверская жалела

поворотом направо... поворотом налево...

я слонялся по городу, как сифилитик,

слушал каждое утро: болит, не болит ли

место в теле, где каждый твой локон запомнен.

я срывал занавески с окошек, запоры

с трех дверей нашей маленькой спальни. напрасно.

я анализы крови лизал от запястья

выше...выше... давился, и привкус металла

оставался на небе. густой, как сметана.

(плюс) друзья, приходившие ежевечерне,

помогали мне встать, но тугие качели

поддавались неловко. я падал, я плакал,

я твоих фотографий заплаты залапал,

заласкал, залюбил. заболел скарлатиной.

и анализы крови, и привкус противный,

и на небе московском созвездие овна:

все мне виделось только тобой, поголовно.

я примерно учился искусству тебя забывать.

2001/02/07

яблокам

въезжай в близлежащий город.

входи в безымянный дом.

она боится щекотки

и в душ убегает до.

а после лежит, как самка,

и дышит порванным дном...

въезжай в близлежащий замок,

забудь безымянный дом:

прости хозяйке халатность,

просроченный счет за газ,

протри ей ладони лапой,

с ключицы слижи загар

наплюй на ее протесты,

по-женски-слабые «don't»

и горько тебе, и тесно,

забудь безымянный дом.

меняй, как монеты, кудри

и цвет прокушенных ртов

проплакан, прожжен, прокурен

и пропит. коньяк картон

оставит на стенках глотки.

забудь безымянный дом...

она снимает колготки

и в душ убегает до.

а после в борделе теплом

ты ляжешь в постель со мной

в надрезы, кровоподтеки

рубашку мою сомнешь.

и всласть пропитавшись телом,

поймешь непреклонный знак

я очень давно хотела,

чтоб ты ко мне приползла.

2001/02/08

уроки гибкости

танцуй, танцуй на моей могиле:

Ave Maria – течет латынь.

послушай же, вряд ли меня любили

так, как любила ты.

танцуй, мне приятны удары пяток

о злую землю и нервный грунт.

все еще помнятся свежие пятна,

когда встревожена грудь.

змеиной кожей посмертно таю

под каблуками. танцуй, танцуй!

оставлю для многих, но эту тайну

я с собой унесу.

твой танец бережно-подвенечен,

вдова-невеста, моя жена.

расслабься, ладони забрось на плечи –

ты слишком напряжена.

ты слишком траурна, но напрасно,

смотри, как яростно-пестр венок!

бродяг и кошек зови на праздник,

меня вспоминай вином.

я здесь, с тобой, я в воздухе пьяном:

надгробная нежность, ласковый труп.

как сладостно было бы слиться с ядом

твоих побелевших рук.

2001/02/09

песенка в голос

в картонных домах, начиненных чужими страстями, как нежной взрывчаткой,

я тебя дожидаюсь. я съедена этим упрямством.

влюбленность томительна и горяча чрезвычайно.

не спасет даже пьянство.

одурев от любовниц, слепой казанова бредет по каналам, на трость опираясь.

я тебя дожидаюсь. я режу ладонь о секунды.

как томатная кровь, эта псевдомедовая радость,

сок тягучей цикуты.

забываю тепло и других, превращаясь в съедобного кая под сахарной пудрой.

я тебя дожидаюсь. я льдом провожу по морщинам,

мне 75, как когда-то и где-то кому-то,

и глаза очень щиплет.

в картонных домах, начиненных чужими страстями, как мальчик-тореро,

я тебя дожидаюсь. я мулету обгрызла по краю.

остается пластинка. подвластное возрасту ретро.

до тебя догораю.

2001/02/13

уснув щекой в воде

поцелуем молочным соединяться в скверике:

дотянуться губами и яблочным соком склеить их.

небо цвета бетона не первой свежести

с бледноватым крюком для люстры: хочется – вешайся.

ах уж мне эти все твои марочкимаечкилямочки...

как кстати по шее шарфик неутомимо-ярмарочный,

до одури красный, в глазах маячит брусничным.

в моде теперь зажигалки zippo, я всерьез опасаюсь за спички.

детство скачет по лужам и тонет бумажной лодкой.

движения стали размеренны и (оттого) неловки.

народ, привыкший daily двигаться по спирали,

вовсе не замечает, как смертельно он ранен.

в замызганном такси меня до тебя доносит радио.

о-ля-ля.

2001/02/13

как все

мы называли дни недели

любимых женщин именами.

и связывали нас не деньги,

хотя на деньги нас меняли.

меня, тебя... но то, что между,

что так высокопарно прочим,

цепялось даже за одежду,

бесперебойно кровоточа.

мы жили порознь и вскоре

на пальцах отмечали встречи,

и что-то нежно-воровское

прослеживалось в каждой. резче

был дым для глаз, и сок для тела

был все тягучей, ядовитей.

я снова в прагу улетела,

когда ты уезжала в питер.

и только дворикам московским,

нас не предавшим ни на йоту,

казалось: в небе слишком скользко

и слишком тесно самолету.

внезапность сумрачных посланий

сменялась выдохами трудно.

мы двигались, пожалуй, к славе

и снова встретились друг с другом.

и жизнь, смешно, как алкоголик,

стараясь избежать агоний,

качнулась влево. бродский вздрогнул

и передвинул стрелки строго

по часовой.

2001/02/15

николас доули

напалмом нежности выжег себе клеймо,

слюну глотал язвительно, как лимон,

не морщась, хотя ее желтоватый яд

был неизбежно губителен для меня.

и я подыхал, откровенно и горячо.

она, если честно, в общем-то, ни при чем:

всему свое время, а если времени нет,

хотя бы деньги: сортир, сутенер, минет.

сплетенье пальцев было для нас с тобой

родным гамаком… ну, было, и что с того?

я память рвал на тысячи мелких дат,

чтоб стать иным, чтоб в небо стихи кидать.

а вечером улицы тонут в обильи лиц…

и я шагаю, пропойца и беллетрист,

и бывший любимый, что тоже – почти погон.

какое хамство – жаловаться на погоду.

2001/02/15

арбалетик из стекла

похмельный синдром равносилен взгляду

уже не любящему. уже.

стели мне жестче. приду и лягу,

ладони буду на свечке жечь,

чтоб ты парафиновым откровеньем

на пальцы мне трогательно сползла.

столетний дворник – стоглавый веник,

а в прошлом тоже почти что злак.

как я с тобой. бесполезный, бывший,

но так и не сбывшийся. тишина.

ты спишь, ты не ждешь меня, ты не дышишь,

ты смысла дыхания лишена.

и в дряблых ладонях седую ласку

я вынесу прочь. мне пора, пора.

запомню: твой рот широко-атласный,

чрезмерно вывернутый от ран

в нежнейшем «спасибо». портрет настенный

меня осудит десятком дул.

последний визит. самострел. спасенье.

стели мне жестче. я не приду.

2001/02/15

кукallки

марионеток хрупкие суставы

трещат в борьбе за место на подмостках.

мы так надежно безнадежно сбиты в стадо,

что даже самым потаенным мозгом

вообразить себе способны только

самих себя, ютящихся по норам.

что третий глаз, полынная настойка,

что карты таро, тертый вид которых

нам открывает слабо-воспаленный

гадалок разум. как смешно и пусто:

ложимся спать, храня в уставших легких

дышать взахлеб забытое искусство.

и пробуждаясь в теплом чреве лета,

натягиваем джинсы из вельвета,

кроссовки, майки – строго по погоде,

я голоден. и никуда не годен.

я не в строю.

2001/03/05

инженерочка на вы

забудьте древнегреческие мифы,

из-под туники брызнувшие ноги...

сварите суп, котлетами кормите

его уставшего. для вас все это внове,

все непривычно, что отнюдь не значит –

неподходяще. будьте с ним глупее.

из давних подсервантовых заначек

Постройте дом и в доме кофе пейте,

и радуйтесь, что скоро выходные,

что до зарплаты дотянуть удастся....

(...ах ночь была ах робко зубы ныли

ах много табака не разрыдаться б...

какого черта ты решила: «пристань»?

я мог бы воздух вскипятить любовью...

...ах девочка мне предлагала рису,

спасая от тебя и от работы...

какого черта ты оставила зубную

ну, боль – естественно, но щетку – это слишком...)

и древнегреческие мифы позабудьте:

«орест? припоминаю... по наслышке...»

2001/02/16

старая сказка

он готовился к смерти тщательно-щепетильно.

я наблюдала за ним из соседней гримерки.

ласково гладил щетину,

уже походил на мертвого,

но весьма притягательного, этакого дон жуана.

вероятно, каждая желала быть такому желанна.

в темно-фиолетовый увел кромку век –

растушевал мизинцем.

чтоб не нервничать и не злиться,

выкурил марихуаны, затем на карте кувейт

обнаружил и выпалил пару дротиков дартса –

перед смертью всегда неосторожно хочется драться.

за окном цокольного этажа

чьи-то каблучки цокали.

он уже их не видел, эх, как жаль...

а девочки весенними плылитаяли соками...

он уже их не видел, он голень, бедро, крестец

вправлял в тонкокожие черные латы брюк.

селезенкой чуял, какая дивная степь

предстоит ему этой ночью по календарю.

я в дверную щелочку подглядывала

согнувшись и неуклюже откинув зад.

в партере уже публика, говорят. говорят, нарядная,

расписная, говорят – даже режет глаза.

он соблюдал этикет: в тон рубашке меловано-белым был,

с отражением в трюмо упрямо сталкивал лбы,

прощаясь с лицом, которое столько лет

носил на себе среди одиночества и коллег.

а мне было пора на сцену.

2001/02/16

ланчоусы

к деликатесам она привыкала легко и вскоре

яишшницу из оранжевого солнечного желтка

могла в лицо ему запустить во время ссоры,

хлопнуть дверью навылет и пойти по мужикам.

а он, идиот, продолжал every morning вылизывать с небосклона

излишнюю облачность, плавно переходящую в дождь,

чтоб ей не было грустно от пасмурного и злого

февралика, когда по утрам она заводила свое авто.

не то, чтоб он был неудачник или через чур начитался уайльда.

не то, чтоб она была сукой настолько, чтоб использовать тыл.

но так сложилось, ма шер, и оба не виноваты.

ни я. ни ты.

2001/02/19

3-уголочка на память

режу лопатки в поисках крыльев:

где-то же жалили, где-то же были.

шкуру – на шубу, клыки – на подарки.

ты испугалась? не нападаю.

падаю, пулей навылет отмечена...

комья земли и помельче, помельче, ну,

сыпь, не стесняйся. я так благодарна

пуле, а то, что навылет – подавно.

легкость отныне лишь признак прощанья.

режу лопатки... нежней... затрещали

и вырываясь из кожи, из пыли

тысячи кож, обнаружились крылья.

больно и сладко, и солоно нёбо.

движенье без тела размашисто-ново.

я брежу тобой бездыханно и мертво.

как швейной машинки стук, звук пулемета...

девочка, нежность цветущих актиний,

ты очень любима. так не любили

даже христа...

2001/03/02

постясь в весну

ладони плоскость густо собой орошаю.

правила боя с тобою не оглашаю.

коррида вслепую – все что осталось обеим.

дрожит мулета рубиновая, робеет.

мой первый шаг по песку (или, проще – снегу).

белки наливаются кровью, но их краснее

закат, текущий густо по краю марта.

твой первый выдох – катастрофически мало.

танцуй во мне, как рыбка. прокушен невод.

на каждом пальце чешуйки, на каждом нерве.

никто не сдастся, бандерильеро бессилен.

глазами друг друга вымотали, взбесили,

и лед, от нас оставшийся, тает ало.

ты помнишь, как зима весну доедала?

2001/03/06

крестик и нолики

узкие уста усталости.

узкие уста у старости.

одиночки сбились стаями,

чтоб растаять. не растаяли.

так и бродят неприкаянно,

озираясь: «где рука его?

и, какого черта, господи,

мы тебе горланим госпелы?»

в каждой глотке скрыто зернышко.

в каждой падчерице – золушка.

по краям хрустальных туфелек

отпечаталось алтуфьево –

не спеши, ну что ж ты, девица,

от тебя к кому он денется?

зимовали непотребно мы:

стариков карали тремором,

а лолиточек-леденчиков

заносили в ежедневничек,

оставались после пятнами

смутными и непонятными

на подолах и на полочках:

так-то дожидаться полночи!

уходи, уже не выдержу:

в лоб ласкать, стоять навытяжку,

воровато гладить холочку,

целый день звенеть на холоде,

ожидать тебя, румяную...

дети выли, кошки мяукали.

одиночки сбились стаями,

чтоб растаять. не растаяли.

2001/03/12

кружавчики

тосковала по тебе волком.

все казалось в толпе: вон ты!

и машины считала похожие,

расстояние чуяла кожей.

а в отеле, в надраенных до одури этажах

меня назвали почтительно «госпожа».

этот питер мне проел нервы:

город тления, причал нерпы.

телефончика междугородие:

ты мне – родинка, ты мне – родина.

рестораны, меню с начинкой из тысячи блюд.

– вы не любите рыбу?

– я? я одну люблю.

до тебя два дня и две ночи.

укрываться от тоски нечем.

сигаретного дыма веночек,

страхов-снов обильная нечисть.

и в тисках облаков через

города и поселки – в воздух:

«ты – спасенье мое, леченье

от смертельной ветряной оспы.»

2001/03/28

сон в 635

я напою тебе все колыбельные,

я напою тебя собственной влагою.

тоненький мальчик в повязке набедренной

грезит тяжелыми латами.

робко алеющий под куртизанками –

пламя мужчины живее, чем адово.

ломаный мальчик, мечтающий: завтра бы

стать гладиатором.

я дорисую тебя до излучины.

я дорискую добраться до истины.

ангеломальчик. повадки изучены,

жестикуляция искренна.

как объяснить ему соль тавромахии?

как обласкать, не касаясь заветного?

стройный подросток с улыбкой романтика,

с детски-припухшими веками.

я добегу до тебя через минное

я доползу до тебя по пшеничному

собранный мальчик, точеней змеиного

жало тугого мизинчика.

боль достижений сравнима с истерикой

после оргазма. как спешно и солнечно

бодрое утро несется из телека

в новеньких белых кроссовочках...

2001/03/01

ню Ра

щёку целовать, прощаясь:

до свиданий, до свиданий.

в мокролицем амстердаме,

в кошечнораскосой чайне.

ты дрожать при звуках танго

станешь, вычеркнешь пьяццоллу:

на руках моих каталась

тыща женщин... образцово –

показательно ступени

дней считает утлый мартик.

холода рассвирепели,

струны бледных вен ломая.

и, надеясь на взаимность,

ты мне губы стиснешь плотно,

опасаясь эпилога

всей моей привычки к играм.

2001/03/01

в обнимочку с обоймой

новостройками двигаться строго на юг,

в этих серых районах никто не живет.

колыбелю уставшую память мою

по волнам: я то выше, то ниже ее.

о, протяжное имя, которое я

забывала так долго, что помню насквозь.

я бегу, чтобы нечего было терять.

я бешусь, чтобы жгла одиночество злость.

зубы – в нежную мякоть тревожного «стой!»

через проволоку – беспросветно на юг.

я по минному полю гуляю босой,

колыбеля уставшую память мою.

прожигаю рубашки и жизнь табаком

в этих серых районах. где жизнь, как моча.

кто-то вытрясти коврик идет на балкон...

я бегу потому что так проще молчать.

и наткнувшись ладошкой на робость вихра

одуванчика, вдруг каменею, как соль.

как приятны ветра, как спокойны ветра

в минном поле, где чувствует только босой.

2001/04/02

безыменфамилий

она пахла медом и молоком,

она ходила кошачьей поступью.

хотелось выпить ее глотком,

чтоб добровольно после сдаваться в постное.

в ее жилах бежал виноградный сок,

а в моих – продирала дорогу соль.

мы были различны, как йог и йод,

но я невыносимо любила ее.

она грела солнцем семи миров,

она струилась искристей стерляди.

хотелось икры ее сладкой – в рот,

чтоб откровенно после плеваться стейками.

в ее голосе лето играло фолк,

а в моем – сентябрь, даниэль дефо.

мы спали обнявшись, и ночь напролет

я невыносимо хотела ее.

она стала мне жизнью без рваных рифм,

она ласкалась щенячьими, женскими.

хотелось в амстер, в париж и в рим,

чтоб хладнокровно после летать в ижевски.

в ее пальцах стучал барабанный блеск,

а в моих маячил туманный блюз,

но даже в самом чреве небес

я знала: кроваво ее люблю,

я знала, что соль незаживших вен,

не дернув бровью отдам взамен

за сон ее на полотне груди,

за страх исчезнуть в смоле рутины,

за смех, за ладони, за розу губ,

за сына, что нежноотважен, как гунн.

а кто-то мне говорил: «уймись,

ты так юна (по английски – мисс)

все проходит. и это пройдет».

но я мимо библий люблю ее.

2001/03/30

солосоли

волчьей тоской выстелю ей путь тудаобратно.

раз – лука. арифметический джаз.

раз. раз. раз.

я защищаюсь, плечи вплавляя в кожаный черный пиджак.

раз. раз.

дуло в самую глотку:

и так семь дней.

ослепну. оглохну.

думать о ней

мне больно, мне страшно,

а неба гладь

доверчива и тепла.

раз. раз. раз.

джизус крайст,

бог-отче, святой дух.

раз. дотяни до двух.

воскресение. тишина уик-енда.

я еду к тебе. еду. еду. еду.

рвусь на клочья в такси, встречающем самолет.

рвусь на вдохи табачные. рвется внутри. мое

сердце похоже на ситечко для зеленого чая

+ по детски голенькое устье для уст, девичье начало.

она целует меня откровенно.

я вовсе отвыкла спать.

семь дней. тишина уик-енда.

пахнет испанией.

раз. раз. разрезала себе губу табачным листиком.

кровь так ало капает. личное.

горсти друзей ссыплю в открытые их рты.

я дожидаюсь. такого глубинного: ты...

здравствуй.

2001/04/02

зависимость от слов

в сортире офисном, собой задыхаясь, кончить.

не от похоти, а от отчаянья. говорят – помогает.

всю эту слякоть мог вынести только кончес,

но он растворен в столице, заживо съеден деньгами.

я вновь не люблю апрель. повторять колдовской экзамен

по тысяче тысяч раз способны только кретины.

компьютер до одури пачкать больными глазами –

ослепнуть не страшно, страшнее промазать в тире,

когда стреляешь по банкам от пива и кока-колы,

а пули, как зерна. ими забитый зоб изувечен.

мне так хорошо, что ты не узнаешь такого,

что ты смеешься, что щеку мне лижешь встречей.

но я, как кораблик. ты прости мне такие волны.

я, может быть, рада бы – штиль или даже пристань.

но я кораблик. нелепый, семиугольный...

матросы домой катают длиннющие письма,

разлуку ладонью сжимая у основанья.

а я в сортире, где запах парфюма жарок.

теку, расплываюсь отчетливыми словами.

и голову вверх закидываю. Как большая.

2001/04/02

пляска коленочек в темноте

на куски сумерек распадаться:

прошлого много, обильно, как месячные.

прятаться в петтинг, в сёрфинг, в дансинг,

в тел темное липкое месиво.

а мне нужно, нужно: губы и руки твои, руки и губы –

всего-то малость. целуй меня учащенно.

я прихожу с шатаний (читай – с прогулок),

подставляю тебе прохладные щеки.

и ты пахнешь так детско, что хочется стать деталькой

конструктора «лего» – крути из меня робокопов.

прошлого много, прошлого с именем тайным

(играйся с буквами – непременно найдешь кого-то).

а мне нужно, нужно: ожог от твоего вдоха, в ложбинке межгрудной.

всего-то малость. целуй меня учащенно.

я прихожу с голгофы (читай – с прогулок),

подставляю тебе розовые от робости щеки.

как впервые. как раньше.

2001/04/24

сон в шереметьево-1 на 2 дня вперед

чах-чах! заглох вертолетик.

бортпроводница просит прощенья

у пассажиров.

в прокуренных легких

я сохраняю спокойствие щена,

сытное, жырное,

сонное.

невесомое.

снова задержка рейса.

красавица-стюардесса

по имени, ну конечно же, маня

обволакивает вниманием

в багажном отсеке.

разбито и сердце,

и чей-то чужой чемодан.

прошу прощенья у дам

за столь пикантные речи.

но полет невозможен без порно.

(я цитирую эмманюэль)

манины волосы гречневые,

манино подобие спора,

«эй, девушка, эй!»

я лечу в тридесятое в тридевятое

всеми ветрами вылощенное.

то ли в вологду, то ли в вятку,

а, может быть, в что-нибудь еще...

я лечу чертизнаеткуда, чертизнает зачем

отчего не сидится в столице?

весна нагая.

ах, на теплых улочках гааги

белый мальчик мулатика обнимает.

я ищу тебя в их счастливых ртах,

в аэропортах

всех стран.

а твой рейс из лиссабона.

(приземление мягко и благополучно)

а ты хороша собою.

(жду у выхода, мну ромашки в ладонях задумчиво)

я тебя люблю.

здравствуй.

2001/04/06

before полётик

во францию рваться, стремиться, бежать,

лететь Air France’ом или аэрофлотом.

в салоне такси забытый уже довезенным кем-то пиджак.

париж. кто-то – за рифмой, кто-то – за музыкой, кто-то – за фото.

у хэма нос в абсенте вымочен.

он стар и пишет вымученно,

а я давлю строчки, как сок из свежих апельсинов

(вот к каким метафорам стремят нас блага цивилизации)

париж. брутальностью скул каждая схожа с апексимовой.

бутики лагерфельда и, дабы потрафить патриотизму, зайцева.

твои ладони такие теплые, такие небешеные

небесных бедствий не чуявшие ни разу.

мои – холодные, крадучись, словно беженцы,

ползут по перилам, тащат меня на террасу

к метрвецам, к уайльду и джимми мориссону.

ласковый вечер в дожде купается-моется.

это париж. я учусь любить тебя до крови,

серенады орать на русском под раскрытыми окнами.

наш медовый месяц – безделица слаще патоки.

ты красива, ты манишь коленями где-то под платьями.

и к тебе возвращаясь от именитых покойников,

я, как джанки, шатаюсь по нашей маленькой комнате.

так глубинно в тебя влюблена, что даже надгробия

не заменят мне губ твоих черного горького грога.

этот город соитий останется в нас, как ребенок.

но нашего сына я буду звать без прононса.

2001/04/24

на Вы стрел

в войну игрались,

клюквенной кровью пачкались.

у двери рая

раскланивались со скрипачками

и прочими, то есть – другими.

из оркестрика окуджавы.

как сладки небесные гимны,

как приторны... снег лежалый

ласкает чугун ботинка

и медленно тает, льется.

в войну игрались, гляди-ка:

в ранах, как елка в блестках,

ладони.

2001/04/24

аквапрелька

длительность дней восхитительна.

хитиновой синью панциря дремлет небо.

и школьники бродят стайками, глупо хихикая –

в дневнике, истомой изогнут, алеет неуд.

мне нравится тлеть ожиданием

скорейшего потепления или даже

грядущего лета. хронологически далее

будут майские празднества.

2001/04/25

numero uno

я стала совсем больной. и эта рубаха в клетку,

настолько новая, что даже пахнет торговлей,

и кипа стихов, непомерно растущая к лету –

не панацея. мои мальчишечьи голени

стремятся покрыться шерстью, совсем как фавновы.

я бы стала нижинским, стирала мозоли в мясо.

париж остался в кишках, мерцающий фарами,

слепящей периферийкой перепоясанный.

я стала совсем чужой. на «вы» со своим отражением.

уайльда страшные сказки в салоне лайнера.

и деньги, как повод еще продолжать движение,

кончаются. блекнет париж. дурманящий лай его

шарманкой монмартра (причем тут фиалки, месье?)

звенит между слов, между взглядов, в сочащемся между...

ах, сентиментальность: соленую устрицу съев,

так нежно ее пожалеть.

2001/05/11

сострижено

ссылка затянулась. белым бантом.

как у первоклашки. было? было.

на гитаре девочка лабала.

как я эту девочку любила.

нервно полоскал листву ноябрь,

столь похожий на ее улыбку.

и, набившись в спутницы, наяды

после водки не вязали лыка,

оставаясь преданными где-то

в рвах парадных питерско-московских.

эта девочка, в любовь мою одета,

становилась трепетной и скользкой,

эта девочка купалась в теплой пене.

эта девочка умела жить на крышах.

оттого так сладко цепенею,

изредка минор ее услышав.

2001/05/12

как выяснилось – ничье

знаешь, я все же бывала в твоем париже,

ласкала рыжие кудри девочки из ротонды.

здесь небо много суровей, нежней и ниже,

и как-то настойчивей, что ли? зеленого сыра тонны

скупают в лавках юркие парижане

десятки лет отмечаясь привычным бонжуром.

от этого очень спокойно, хотя мне жаль их:

подобное постоянство уютно-жутко.

они глазеют на всех проходящих мимо,

сидя в кафе, выходящих на мостовые.

здесь неприлично влюбляться и быть любимой

до крови в горле, до жаркой раны навылет.

но, что очевидно донельзя, в почете учтивость

пардон заменяет дуэли, мерси – перчатки,

летящие в лица. меня никогда не учили

ножам и вилкам для рыбы. зеленого чая –

в пиалу, съемной квартиры холодная ванна,

и спят покроватно мои любимые лица.

зеленого чая – в пиалу, почти отвара.

и вряд ли получится нотр даме молиться,

и вряд ли получиться плакать у трапа, прощаясь.

я съела париж, как отраву, немного морщась.

а ты в это время – в питере. вряд ли чая,

скорее – абсента, а может, чего попроще.

но это неважно ни мне, ни тебе, ни спазмам

желудка, которые режут на половины.

ты помнишь про бога, про эти игрушки с паззлом?

так вот, доигрался. Veritas только in Vino.

и я его пью беззастенчиво, как в пустыне,

стараясь забыться, а, может быть, стать порочней.

хотя – это поза. приятным комочком стынет.

предложишь абсента? а, может, чего попроще.

ты знаешь. я все же бывала в твоем париже.

и пусть не с тобой, это вряд ли тебя волнует.

здесь небо много суровей, нежней и ниже,

и как-то настойчивей, что ли? непререкаемей? ну и

черт с ним.

2001/05/11

прикусывая до железа

это – не любовь вовсе. это – ралли париж-даккар.

здесь все очевидно безумцам и дуракам.

не называй нас иначе, не смей.

ах, хочешь красивостей, тогда – зови это страстью.

твой рот так ярок и так несмел...

причем тут любовь? за окном «да здравствует!»

и ор парижаночек. твой слюдяной оскал

ласкал десятки других оскалов. ла скала

стоит неподвижной скалой в миланской мыльнице.

там кто-то поет твои стоном, но не менят лица.

при чем тут любовь? просто курятник, и мы – в яйце,

как близняшки отчаянно нагло совокупляемся.

я без тебя уже не выживу. это факт.

но гонщики бьются за десять кругов до финиша.

хочешь ребенка? бэйбика? джаст фор фан.

хочешь? заказывай... я добровольно выношу,

отдам тебе все. и всех, кто был до тебя,

сложу гербарием в кляссер тисненой шкуры.

причем тут любовь? по бедрам твоим – табак

я много курю, легкие штукатурю.

при чем тут любовь? ты не сможешь спать не со мной.

другое плечо не примет правильной формы

твоей головы, но только подушку сомнет,

оставит запах еденький, канифольный...

при чем тут любовь? мы только срослись в плавниках

и боремся сами с собой в изумительном танце.

ты плачешь? любимая? весомое небо никак

не может отвыкнуть от вечных дождливых нотаций.

2001/05/14

гу гы

остываю, оставаясь для тебя нелепым спазмом,

как предродовым, но это уничтожит анальгетик.

мы с тобой насочиняли десять тысяч теплых сказок,

десять тысяч дивных сказок, детских сказок для бездетных.

мы с тобой нарисовали восемь глобусов испаний,

двадцать глобусов шотландий на пергаментной странице.

мы с тобой топтали небо босиком и засыпали,

нагулявшись до мозолей розоватых круглолицых.

не связав друг друга кровью, не убив друг друга кухней,

остываем, оставаясь фотоснимками в блокнотах.

так проходит третье лето. в рыжий выгорели кудри

узколобого мальчишки. гугенота.

2001/05/16

истоматологическое

тебе изменяя в сегодняшнем сне,

не в меру осеннем для мая,

мне трудно вытаптывать слабенький снег,

забившийся между домами.

от либидо, густо замешанного на боли и страхе

от желания познать твое прошлое собственной плотью

от дрожи в коленях (как отзвук ее набоек, звенящих старательно

когда она идет по подъезду дома напротив)

твой голос незыблемо манит меня.

как крыса на дудкины просьбы,

бреду. очень больно тебе изменять

от голода или мороза (?)

не дай мне исчезнуть. сцепи нам края

большой хирургической скобой.

я очень чужая и очень твоя.

прости, этот случай особый –

нам нужно суметь доползти по росе

пусть рваной, порывисто-сиплой.

насилие духа больнее из всех

мной нежно любимых насилий.

2001/05/18

лас.

я срываюсь темной птицей

тихой, дикой, нелюдимой.

нелюбимой, но напиться

мне тебя необходимо.

пусть воруя по-вороньи,

по-сорочьи, по-собачьи...

тонким клювом небо рою –

будто ангелы рыбачат

и находят грозном, грязном,

грозовом до спазма небе:

синий пруд, покрытый ряской,

в нем усопший академик,

как офелия. а мне бы

до тебя дорваться клювом,

тем, что тщетно роет небо.

как упорно птицы любят...

2001/07/11

пацанва

на маковке мальчика – чертово яблочко

дрожит. и колышется челочка редкая.

текучие жилки – по девственным ямочкам.

не плачьте, гражданка каренина.

каждому – своя смерть,

вам напомнить о железнодорожниках?

они пашут в четыре смены,

а тут вы с печальною рожею...

короче, оставьте лирику:

делириуму – делириумово.

на канатчиковой даче

без умолку ржут и плачут.

значит – мальчик чувствует порох?

отец бъет без промаха

(заслуга верного промо,

а если струсил пацан – вон из дома!)

прерывиста речь его.

ах, как бы сберечь его,

вильгельмовотеллева.

по телу – метель. его

худые ключичные косточки

чижиками подпрыгивают.

глаза боязливей козочкиных,

но как все вокруг бодры. его

ноги впились в чернозем,

а нам, страхам, это до фени.

мы по кромке стрелы ползем

за сладким юным трофеем.

струйка янтаря – под ноги,

вот такие мы, страхи, подлые.

умирай, пока молод, юноша!

ну, чего ты волнуешься?

папа яблоко разорвет,

сын останется жить до старости,

станет главным из воевод,

обженится на красавице.

а мог бы нарциссиком сгинуть

и не жить, отца ненавидя

за страх, пережитый под дубом

в каком-то описанном детстве.

2001/05/18

не я

ладони мудростью закоптила

и преднамеренно рот свела.

я никогда не любила тыла

тугого ноющего сверла.

а ты волнующе совершенна

мне стать бы сталью и жить, как сталь,

но я – морщинки на теплой шее

до ста считаю, до ста... до ста...

и каждой – что-то. почти молитву.

но ты спокойна, ты спишь со мной.

я никогда не любила лифты

где сразу первый. без кнопки «ноль».

2001/07/16

перекресток пробка

горло сужалось еще до возгласа:

разница местоимений значима.

«ты» вместо «я» – откровенья возраста.

поцелуи интимны (сравнимы с заначками

мелких купюр) – дотянуть до вечера,

до выдоха в подключичное таинство.

горло сужалось, текло доверчиво

неразборчивым словом «отдайотдайсямне».

четки разлук с ахматовским пафосом:

перебираю минуты по косточкам

вишни, черешни – красными пальцами,

желтыми пальцами абрикосовыми.

пальцами светофорных цветов...

2001/07/30

больные женщины

все, я иссякла, я скорчилась червем

ежевечерне страх обновляя,

но засыпая ежевечерне –

в нежности. горло, сведенное лаем,

плачет по-волчьи, по-детски, по-бабски.

все, я иссякла. старым маршрутом

пальцы текут к сигареткам болгарским

на подоконнике. тонкие руки

девочки давней не трогают вовсе,

тлеет табак в обессилевших легких.

как новобранец, я падаю: осень

заплесневевшая, в сером налете.

силюсь не то, чтобы выжить, скорее –

не умереть. в переулках приютских

заболеваю, сгораю, старею...

все, я иссякла. мне трудно даются

даже слова.

2001/08/01

прошмыгнув постового

ты тоже это видел, мальчик мой:

над городом, истерзанным чумой,

нагая смерть беременного солнца

и зверь рогатый, выкраденный мной,

покуда здесь так сладостно-темно,

на водопой стремительно несется.

точнее – это я его несу,

сломав хребет и горло – но... не суть... –

там есть вода, а он почти что высох.

и каждый куст нас ссадиной клеймит.

куст, как и всё, был порожден людьми,

и в этом я подозреваю вызов.

мне нужно драться. я придумал так,

что только в драке можно намотать

на пальцы жилы жил и жить спокойно

и спать и спать, легко ее обняв,

и не бояться, что при свете дня

мои глаза смешно, как у иконы,

засветятся...

2001/08/16

дребезги поцелуййя с чужой

судорожно ей рот ломала:

все было мало, мало мне, мало.

судорожно ей рот дробила:

все было не мило, милая, не сладко мне, не мило.

чужим языком захлебнуться, но не напиться.

самоубийца.

рвалась по деснам, стараясь тебя нащупать:

«ищу по резцам, по коренным ищу, по

тем самым дальним, что когда-то ты так любила...»

промазала. мимо.

тебя там нет. сплетаю слюну в паутину:

«тихо, девочка, я прошу тебя – тихо»

мой страх пульсирует в венах, вальсирует в венах,

«тихо, девочка, потерпи, я бываю грубой»

между коленок рвется ее колено.

это все очень напоминает игру, но

мой страх управляет моментом. ни капли секса

даже если раздеть ее и раздеться

самой.

в подъезде гулком, целуясь с твоим прошлым,

я, как герой-идиот, ощущаю победу.

я лучше, я жарче, я самая, я хорошая...

мне хочется выть.

2001/08/20

виноградинками нежность

даже если ругаюсь матом,

мой язык желанней нектара.

полагаю – сошла с ума ты,

раз считаешь, что мы – не пара.

у меня костенеют скулы

от желания злых пощечин:

ты томишься, а я рискую,

может смертью, может – еще чем.

чем-то, выношенным под левой

не молочной, но тоже горькой.

я другими переболела,

я блаженно пьяна тобою.

оставайся со мной надолго

и люби меня, будто бога.

рот надкушен, почти надорван –

я блаженно пьяна тобою.

2001/08/20

ведьмака

колыбель меня, не бей

я – отродье полнолунья.

я к неистовой тебе

приползла за поцелуем.

в лоб, как мертвых и детей

нежь меня, моя прохлада.

колыбель меня и тех,

кто со мной дышал на ладан,

кто в ладонь мою дышал,

согревая в одночасье,

колыбель, моя душа,

это счастье... это счастье...

2001/08/21

смотрю на тебя

желоб горла смялся и сузился

суицид в ожерелье праздничном.

кто-то молодо топчет улицы:

безобразничает!

мне бы жить и дышать, как маленькой –

я юна – не достать до старости.

мальчик бьет на коленке комариков

сразу стайками.

солнце бодрое, солнце бойкое,

на сандаликах крылья свежие –

отчего же сегодня так больно мне:

хочешь? – вешайся.

хочешь? – вены исследуй лезвием.

смерть – единственный дворик, где ты – моя...

золотая проклятая лесбия

жжет интимное.

2001/08/21

имя для мух

ты апельсиного цвета

ты носишь яростные майки

я ненавижу имя ***,

я очень жестко обнимаю

тебя. и каждой мертвой клеткой

запоминаю смелость впадин.

я ненавижу имя ***,

я очень мягко утопаю

в коктейле ревности и сока

из апельсинов с водкой стылой...

ах, черт, имен бывало столько

пододеяльных, подпростынных,

но выпало одно. наука

рулетки ныне мне доступна.

я губы выкушу наутро

и сердце вымучу до стука

о днище неба. череп сдавлен,

в подъезде гулко пляшет эхо –

пятиэтажный пенис зданья.

я ненавижу имя это.

2001/08/21

давнее взбулькнуло в памяти

не жадничай, будь жарче, жаль же

пока есть силы – нужно жалить.

в нелепой позе, в позе-шарже

на страсть, я только умножаю

свою отчаянную пылкость.

мой ангел, видишь соль на теле,

ее люби... не долюбили

ее желай... не дохотели...

твой рот растерзан, мой – растоптан.

семейных поцелуев вожжи

не предаю, но жив настолько,

насколько ты меня встревожишь

своим несомкнутым истоком.

не жадничай, будь злее, бей же.

не предаю, но жив настолько,

насколько в дальнем зарубежье

клочки уставших эммигрантов,

тоскующих по водке с кислой

капустой, живы. виноградом

во мне: глаза, улыбка, кисти

твои, текущие по коже

так нежно, так по-матерински...

насколько ты меня встревожишь?

тоскующих по водке с кислой

капустой я забуду тут же,

как только выгнусь гибким зверем.

твой рот теперь безмерно уже.

люби, люби... не дозвенели

колечки. цок!

2001/08/22

пажик слатткий вуайер

нежнейшим пажом –

к тебе.

ах, кто-то вошел

к тебе.

тревожится спальня,

я трепетом спаян

с волнующим дулом замочным в единое целое.

моя госпожа,

за дверью дрожать

не сладостно, но панацея мне –

твой утренний шум.

я сердце глушу

и прячу повадки в ливрею,

бледнею, бледнею, бледнею...

в покоях твоих

одно на двоих

ночами горящее ложе,

как логово пчел...

но я ни при чем –

фантазии ярки и ложны.

ты с кем-то иным.

ты с кем-то из них,

из тех, кто, наверное, проще:

кто рифм не плетет,

кто любит лото,

кто рот после ласки полощет.

нежнейшим пажом,

почти поражен,

но все-таки жив и отважен,

с замочным глазком

слепленный тоской

люблю тебя...

2001/08/30

инвертю с отжившим чертом (обрывок-с)

– о вашем пристрастии к баху, сэр...

– я пьян, я купаюсь в бахусе...

– а если подробно?

– то мужеподобно, что может быть послано на хуй, сэр

– но, сэр, вы несете бессмыслицу...

– привычка по бабам мыкаться

меня приучила

не алкать причины,

и после соития – вымыться...

– а если напомнить о фаулзе...

– все женщины в менопаузы

несносны и жарки...

попробуй вожжами

сдержать их при ветре и парусе!

– увольте, вы – просто посмешище...

– себе сочиняя посмертные

нетленные вирши,

неевший, непивший,

я верю во что-то там светлое,

во что-то манящее издали

и мученика-онаниста, и

испитого нищего...

А то, что вы ищете

воняет анахронизмами.

не смейте спешить за линию,

где были и пазолини, и

другие с проказой...

сказали бы сразу,

а то – замывать, зализывать...

вопросы подгадывать,

ответы подглядывать...

треклятая журналистика!

2001/08/31

суп

я подарю ей осенний суп

капли дождя в желтушно-бордовым

+ воскресным утром цветы принесут

положат под двери сонного дома.

она будет думать: ах, от кого?

перебирать имена давнишних...

в осенний суп добавлю гобой,

и сумасшествие, скажем, ницше.

и, черт подери, плесневелых слов:

люблю тебя – бесконечной лентой.

осенний суп. поцелуй в висок.

спасибо за лето. спасибо за лето.

2001/09/16

осенний мародер

я (без лишних ужимок) люблю, когда меня называют дрянью.

какого черта снимать белье перед каждой шлюхой?

оладушка из мерзлой картошки называется драник,

пощупай ее языком, мой хороший, пощупай.

там нет ничего от того, чем ты хотел бы казаться.

ты – трус, мой хороший, ты – нежный безвольный заяц

в моих ладонях, которые легко переносят уголь.

в моих рифмульках, которые сбиты так тесно и туго,

что мне бывает совсем неловко дышать, словно в корсете.

вот и новая осень, было б чего посеять...

и после – сжать ладонью, как тело любимой, восторженно.

ах, как в первую брачную ночь, задыхаясь от вдохновения.

брожу по улочкам: воздвиженка, якиманка, остоженка...

соломенная сторожка, неумытая, тихая... верная...

влюбленность номер сто семь, как и прежде – в самоубийство.

ха... сердце – уже не кулачок кровавый, но – бицепс,

закаленный – и сломанной женщиной, и другою, пьяной.

бицепс, обласканный и пальчиками, и репьями,

сжатый бедрами так, что неловко дышать, словно в корсете.

вот и новая осень, было б чего посеять...

2001/09/20

пародия паралитика

николас эрфе и николас доули

стали друзьями, да только надолго ли?

новый учебник истории ноет

новую песню. в плаще казановы

с окурками мятый прогноз на неделю

гороскопический. чтоб мы ни делали

звезды рассадят в порядке детсада:

садо на мазо и мазо на садо.

гигроскопический фантик ирисный

с ее телефоном. слезинки под линзами

копятся, длятся, стекают – осанна!

как мне не нравится имя... (ну, хором!)

гигроскопический. семь геркулесов

воюют с желанием сдаться. не лезу я

в эти мальчишечьи игры. досадно:

садо на мазо... ах!... мазо на садо.

маму – на мыло. садовника – в койку.

что делать с нежностью? Вы мне напомните.

теплые руки. гусиное сало.

ангина. горячка. и мазо на садо.

воет сирена надсадно! надсадно!

ха, повезло несказанно: на самой

важной страничке закончилась книшшка.

2001/09/25

встречка (минута после)

она говорит: ну что ты что ты...

не убивает, неа.

на улице мокро. зонты – как шторы.

в преддверии первого снега

к метро несутся десятки дядек,

тетек и прочих сумок.

она говорит: оставайся блядью,

наверняка, не засудят.

тут любят блядей в золоченых рамах

на столиках для закусок.

она говорит: я останусь рядом.

я тоже хочу искусства.

и мы, на двоих поделив любовно

какие-то там награды,

поем о третьей (тело любое)...

вдвоем, в золоченых рамах.

2001/09/25

не я не я не я

вот что странно: повсюду была не я.

не я глотала дешевый коньяк.

и губ ее перечных якобы яд

был тоже сцежен совсем не в меня.

+ не я боялась, что чай остыл –

ты кашляешь, что развели мосты,

что невские девочки ближе богинь,

что скажешь однажды не мне: «не покинь!»

+ не я забывала их имена,

коньяком из строчки второй пьяна;

не меня проклинали, когда темно

и болели тоже не мной не мной.

+ не я подарила ей два ребра

(щедрей, чем богу) за стыд и брань,

за перец выше помянутых губ,

за слабое сладкое «нет, не могу»...

не я – по ямам и по репьям.

но сейчас-то что нам до этих ям

и этих колючек. душа моя,

представляешь: повсюду была не я.

2001/09/25

nevaляшки

нева волочилась беременной сукой.

четвертые сутки. теряла рассудок,

но все-таки шла. бесполезно и вязко,

рожая попутно щенков водолаза,

ньюфаундленда.

нет. да.

нет. да.

ты – девочка-яблоко. девочка-ссылка

в сибирь. ты не можешь быть взрослой и сильной.

а я утешаю тебя, малолетку,

неву беспорядочно путая с летой.

пока. очевидно, так проще обеим.

нева волочилась и песьи побеги

кусали мне ноги московским бронхитом

в истерзанной дымом, смоленой и хилой

клетушке грудной.

еще по одной и...

в общем, до следующих встреч.

2001/09/26

чпок!

самоубийство – медленный процесс.

и, следуя чужому алгоритму,

я выдираю имена принцесс,

горошины пихаю под перину.

горошины, бобы, соски, как плод

засохшего стручка из подмосковья.

его сорвали в августе. тепло

чуть-чуть цвело, но увядало. вскоре

за горло – осень.

2001/10/19

сонечный круг рас рас рас

девочки сонечки. сонные девочки.

девочки солоновато-сосновые.

замысловатое «здравствуйте, деточка» –

так заплетаются: слово за слово. я

нежным волчариком вою. по чаячьи

невский прибой отпевает утопшего

мертвые запонки, даже не чая – чьи

тонкие венки увядшие. toshiba,

жесткое порно (прости, что цитирую)

девочки сонечки любят по-взрослому:

белое поле с простывшими титрами,

кожа, сеченая юными розгами.

девочки сонечки сонные сладкие

сыплют словами стихами соблазнами

стервами суками с гелями, с лаками

с лайковой кожицой с криками с ласками.

девочки сонечки. смысл – безделица:

нужно делиться собой апельсинчато –

нате вам дольку! а если не делится,

рвется цветное сердечко из ситчика?

девочки сонечки. сонечки девочки.

все постепенно меняют фамилии

и имена.

2001/10/25

пиупиупиу

я не приду на твой концерт.

я не люблю толпы.

ты что-то выкрикнешь в конце –

в глаза, ладони, лбы  –

ты провизжишь. а полчаса

отныне – на портвейн.

давай построим город-сад

в заплеванной неве?

давай устроим там бордель

для тех, кто в нас влюблен...

смотрителем ненужных тел

я быть согласна в нем.

мы продаемся за гроши,

за запах роз у ног...

прозрачным золотом расшит

мой саван-кимоно.

и за стеной – зеленый рай,

и дети в ползунках.

какая темная нора.

и выбраться никак

нельзя.

2001/11/08

русальдо

смотри-ка, я – неплохой стрелок:

руки перебродившие, мокрый лоб,

ее лицо в ореоле фонарном

с дырочкой в форме рта.

(потом: менты, угластые нары,

мертвая темнота, темная мертвота)

смотри-ка, цель оправдала срез

отпечатков с подушечек пальцев. слез

слой, обвинявший меня в убийстве,

в прикосновениях к ней,

в помыслах ab ovo лесбийских,

исторгаемых из самых-пресамых недр.

смотри-ка, она оказалась жива,

она отказалась сжирать, жевать

моих поцелуев клейкие пули.

она умнее других.

мозги сварились от похоти. пудинг

мыслей весомей чугунных гирь.

смотри-ка, это всего лишь бред

больной простуженной в ноябре.

мы с нею почти не знакомы, разве

только слепляли взгляд.

народ полупьяно спешит на праздник...

я вовсе не пью. зря.

2001/11/08

кранты

несказанных нежностей тромбофлембит

мне вылечит женшина в белой сорочке.

не врач, но в попытках целебно любить

даст фору врачам, экстрасенсам... короче –

я помню твой запах и угол плеча

пока. поправимо. залижет, загладит.

не врач, я бы вряд ли бежала к врачам

по осени. строгие стройные грани

стакана, как грации. танго. сюжет

донельзя убог. это даже приятно.

я помню твой голос невнятно, уже

замазана ранка, поставлен на якорь

бумажный корабль. и дым из трубы

коптит мне ресницы. особая пытка –

так просто лечиться любовью любых,

столь неприхотливых к еде и напиткам.

2001/11/12

отражжение

к сатиновому небушку мордой лезть рада,

к сатиновому боженьке на колени – плюх.

отчего бы тебе, господи, не подарить лекарство от рака

самой течной горячей и наглой из твоих шлюх?

я бы, черт подери, лечила им бабушку.

я бы, черт подери, свинтила из столицы за тыщу верст.

месяцем желтым горланю своей возлюбленной баю-баюшки,

месяцем желтым, по пальцам ползущим, как воск.

за буек заплывала в каждом из мелких романов.

в глубоких тонула, как в кокаиновых хлопьях.

к небу – сатиновым ртом: невкусно и мало.

дефлорация старых дев смешана с запахом хлорки.

(в этих строчках – дама с именем, спрятанным в к.

я не чуяла капель ее девства на своей руке:

признание казановы, привыкшей хватать за суть,

а потом не знающую, куда эту суть засунуть)

я медицинский наряд повешу на спинку

той, что под руку ляжет. или на спинку стула?

куда вам удобнее? налейте глоточек спирта,

чтобы я выпила залпом и наконец уснула.

2001/11/12

алоежелтое

краешек глаза неровно подкрашен –

напрочь забыто искусство кокетства.

нежная алая первая кража

в теплых объятьях семейного кресла

спит. я любить ее буду безумно,

первую девочку с именем желтым,

спящую в кресле. будильника зуммер

пойман ладонью тревожной: «пошел ты!»

девочка спит, и мы обе не знаем,

как коротка протяженность взаимства.

нет, не пугайся. я вовсе не злая.

позволь докурить. очень нравятся искры.

я вспоминаю ее слишком редко,

чтоб опасаться измены спросонья...

кружево кражи и марионетка

в старом спектакле про гюнта. про сольвейг.

2001/11/12

зубатый прикол посвящен аспушкину

зубного нерва визг мышиный.

я ненавижу бормашины.

ее глаза как черный хлеб,

укутанный пенициллином.

она нетронута, целинна,

она в оранжевом чехле

и в бутсах. я читаю снова

в своих дурных повадках сноба

не к месту вспыхнувшую дрожь.

шершавый пласт ее ладони –

к моей щеке, на алость дойной –

берите целое ведро!

и мажьте небо красным, юным

румянцем женщины. до юга

от осени – рукой подать.

подать ей руку, прилепиться

к ее руке... рецепт написан,

она – мой доктор. и педант

не в меру. значит будет снова

на кресле доктора зубного

свидание. и я отдам

на растерзанье бормашины

зубного нерва визг мышиный

и рот, шальной не по годам.

2001/11/13

литсевая сторона

что может быть ненужней моего лица?

на него так много дев любуется-молится,

на него так мало теней падало,

а если и были, то от рук, порхающих парами.

следы от пощечин с лица сползли кожурой,

замирали под кожей такой ровной, такой живой,

что шрамами выпачкать было западло

мое лицо: глаза океанами плещут на лоб,

захлебывают пространство, меня укрывая от

каракатиц, время жрущих хрустяво. цейтнот

постепенно перерастает в старость,

в ришелье морщин.

самое сильное чувство – чувство стада:

хочешь меня? – ищи.

только забудь про компас ресниц –

натяну паранжду.

мой ангел спитспит, ему что-то снится –

я не разбужу. я не разбужу.

2001/11/13

сторчалась

ты – допингом сладким, ты – джойнтом жженым,

раздвоенным шприцем стального жала...

я разрываюсь на две тяжелых

чумных половины земного шара.

ломается тело в молекулярно-

бесстыдную массу, в труху инстинктов.

пусть две этих девки со мною лягут,

ведь ты мне заранее все простила.

я буду любить их, двойняшек-кошек,

вываливать нежность тяжелым студнем,

трещать под ними уставшей кожей...

окно белесо. они уснули.

и я, наркоманка, в зрачок толкаю

твою фотографию (больно, остро)

ты очень солнечная, такая,

что я подохну от передоза.

2001/11/14

за цигарой утра припомнив

курильщик опиума. сон отвратно-ватный:

журнал мурзилка, холодящий вальтер,

раздвинутая похоть, тишина...

вчера в прихожей фуэте вертела –

каблук не выдержал сие нахальство тела

и вырвался, оставив пятке гвоздь.

так бесподобно женскость пробивалась

во мне ко мне. и ей осталась малость –

дойти до горла и излиться в плач

по сломанному каблуку...

2001/11/14

смерть молекулки

вплавляю свою тишину в разговор.

женское – в женское: не по-библейски.

люблю. не тебя. не себя. никого.

никто задохнулся от ласковой лести,

которая льет из моей тишины,

такой неподатливой бабским болтушкам.

люблю. не тебя. ласты выброшены

на берег. и маска. и трубка. мне душно

от этого тихого небытия.

от жизни внутри. ты смеешься. и ало

твой рот колосится. и небо – ты. я

молчу, уцепившись за плоть одеяла,

за плотный угольник, за плюшевый край,

мне больно молчать безъязыкой улиткой.

любовная крошка, как уголь – икра.

любовная крошка по баночным литрам

рассована.

2001/11/14

вспоминая мяту

возраст лишил меня самого главного –

мизинчики склеивать в знак равновесия...

глупо кричать наизнаночку гландами –

он это почувствовал тоже, и весь его

мир развалился на черное/белое

(читай: фотографии девушки познанной).

некому хвастать своими победами

и побеждать уже поздно (как поздно мне

вкалывать сладкие, гранотоминные

дозы лечебных надутотворенностей...)

он это почувстовал. ты не томи его,

нежно сломай полудетские ребрышки.

не дай ему вырасти в яркого юношу,

измятого женскими неврастениями.

(кои давно я охапкою ношу

где-то за щечкой...) ты растяни его

смерть на секунду длиннее, (не плакала)

чтобы успеть прошептать в назидание:

«возраст лишил меня самого главного...»

2001/11/16

бб

примята предательством, как трава

на которой забыли газету пирушки,

подстилку под совокупленья.

не жалей меня, девочка, это бывает со всеми.

2001/11/20

садо водка

странно прекрасен мой нежный цветок суицид

(я не о: пулях, веревках, карнизах, колесах),

он зарождался, когда пробивались резцы

в алом атласе тогда еще девичьих десен.

он выпускал свои тонкие стебли, когда

я колотилась по лужам троянской лошадкой.

знаешь, как славно его лепестками гадать:

любит-не любит. жениться меня приглашали...

после – женились, забыв что цветочек-жетон

много удушливей всяких любовных объятий.

я не дарила его никому, даже той,

что целовала меня до сиреневых пятен.

я берегла его, как берегла бы дитя,

если б смогла разродиться из чувства протеста.

о, безобразно-спокойный закон бытия:

самому тонкому нерву становится тесно

в самой просторной норе. так, от жен уходя,

мне оставалось казаться стервозной и скользкой.

и нимфоманно-грошовой, и в чем-то позорной, хотя

нежность к цветку беззастенчиво лузгала кости,

и, наконец, дорезвившись до детских резцов,

лопнула больно, звеня в полувлажной гортани...

я пополняю собой батальон мертвецов,

таю, таю тебя, ангел, и медленно таю.

2001/11/20

чумичка я

вас, ма шер, скорее всего сгубило

неумение быть идиоткой с высоким штилем.

а потом Вы проснулись: господи, шо жэ было?

и не пили вроде бы лишнего... или пили?

вам, майн фройляйн, попроще бы стать, помягче –

я ведь тоже – животное, плотское, как гангрена.

мне плевать, что слезинка на кромке ресниц маячит,

мне паршиво от чувства вины на ладонях прелых.

вы, май диа, пойдите в ближайший бутик,

оттолкнув ударенья, как это челюсти ловко.

вы распущенной будьте, вы шибко богатой будьте,

представляя рядом с собою аленделона...

и, ко мне возвращаясь под вечер, забудьте планы

на дальнейшее «вместе» под музыку вечных фрикций.

и оставьте мне очень мало, предельно мало –

обнаженную ножку, чтоб все-таки в вас влюбиться.

2001/11/20

любимой моей

ты такая тоненькая, мне кажется,

неровное дыхание может тебя поранить.

ты такая солнечная, что недозволено

в самом начале этой бредовой зимы.

ты девочка, с устьем, свитым виноградными лозами.

ты – женщина с устами, распочатыми мной.

ты – мой смысл, моя нескромность, мое песнопение

утром слипшимся горлом я провозглашаю тебя

в принцессу линии жизни

на моей похудевшей ладошке.

я люблю тебя.

2001/12/01

4:33

стану цветочком с бетонным стеблем

без лишних вопросов: с теми – не с теми ли.

с теменем нежным, как мизинец щенка.

ароматнее амбры твоя щека,

я цепко держусь ее очертаний

немного угольчатых. плавно растаяли

женские слезы. ошарашенно горд

по твоей отчужденности бью ногой,

ломаю голень открыто-красно.

новый виток отношений праздновать

мы будем кагором, наливай через край.

мои океаны ребенок украл.

еще не рожденный, но очень родный.

зима по обочинам жмется. и вроде бы

все так замечательно, но дело в том, –

что я стала цветочком. мой стебель – бетон.

он крошится, если мне нужно нагнуться к твоим словам.

2001/12/13

навыдохеименитвоего

ты спасешь меня многажды, тысячи раз

ты спасешь меня, милая, я это чую.

оголтелой зимы ледяная чадра

накрывает лицо обветшавшего чума,

и ребенок за рыбой бежит босиком,

наступая на краешек неба немытой

сбитой пяткой. он мне не знаком. не знаком

след его откровенно-лягуший. но мы-то

знаем, милая – всех бесприютных детей

прибирает господь на ванильную мессу.

он меня не прибрал, потому что для тех,

кто еще беззащитнее, не было б места.

он меня подарил тебе, милая, верь,

я – небесное чадо, я ангельски болен

оголтелой зимой. и я счастлив теперь

оттого, что сумел быть единым с тобою.

монолитным, как лоб, как кольца серебро

в мочке столь непременно любимой, что вряд ли

что-то может быть тоньше во мне.

2001/12/13

девочка сомлевшая моя девочка

втекла в кишки ароматом ребенка,

сонного едкого малыша...

теперь языком вензеля на бедрах

не порисуешь. меня лишать

таких удовольствий довольно жестко,

жестче наручников и хлыста.

ты спишь. и твоя вспотевшая шерстка

струит в ладонь материнство. сталь

губы заточена – я порежу

твой детский рот. опасайся, ну...

моя либидиная злая нежность

протяжно воется. на луну.

2001/12/19

полудурок-романтик 0220

все будет новым непременно.

и девочки. и (для примера)

мальчишки, и тяжелый мех

на полубелом-полуватном

ягненке (ныне – прикроватном

половичке). и колыбель

для кошки, вымоченной в виски,

а не в дожде. и кент, и винстон

в губах запретных. и слова

по-новому застрянут в горле,

и будет выбрано другое

вместо простого «целовать

ее перчатку теплой кожи».

все будет новым: свет в окошке,

не вовремя звонок... шабли,

оставит новое на память

пятно.

2002/01/09

курлыыыыыыыккурлык

погода стремительней всех моих настроений:

аааааах! – и тепло. и горло точит по-птичьи.

я непременно приеду к тебе. еле-еле

движется время. время кого-то ищет.

а за окном простывший январь, сопливый, сладкий

от крови с содранных губ, прилипших к железу.

я непременно найду твой поселок исландский

на задрипанной карте. глубже и глубже лезу

в топографический танец с материками. экватор –

совсем как талия. глобус по-женски мягок.

я непременно. я постоянно. в ватных

пальцах руки трепещутся и румяна,

и тушь, чтоб приехать к тебе красивой до рези

в глазах, привыкших к белому лаку наста.

я непременно приеду. я буду трезво

тепло и настойчиво губами с тобой пинаться.

2002/01/11

вытосковавшись до дырочек

я молюсь за тебя. ты только не смейся,

не возражай теологически точно.

иногда мне хочется молочные смеси

купить. и, как ребенка, тебя ими потчевать.

от себя ни на шажок не отпуская,

ни на минуту. мне же немного осталось.

офис такой электрический: стонет сканер,

одинокий без тани, а может, одинокий и с таней.

а я молюсь за тебя. воздух перетираю губами,

перебираю, как четки. хотя не знаю про бога.

ты только не смейся, ладно? я погибаю,

когда ты не рядом. работа... работа... работа...

2002/01/09

чикипуки

вот и запах мой сменился.

очевидно стала старше.

послезавтра еду в ниццу,

любоваться, зрить пейзажи.

в казановской телогрейке,

в маске, как меня и любят.

тетя-повар жарит гренки,

улыбаясь сонным людям.

в туристической кафешке

утро. пахнет непогодой.

телогрейка – это fashion,

это стильно, модно, гордо.

это сладко: брать любую,

как захочешь. как угодно

заманить любовной бурей –

это стильно, модно, гордо.

не пиши мне стихоспазмы.

я отвыкла, я обмякла.

из кусочков тела пазл

для невзрачного маньяка.

для того, что был когда-то

пестр, носил фривольный плащик.

для меня. не спит гадалка:

то ли хочет, то ли плачет

но о чем

ни о чем.

2002/01/16

мартышка

весной обостряется истеричность –

кусаю губы, курю до кашля.

в метро успокаиваюсь фабричной

девчонкой-бабой (кармен-алкашкой).

и этих букетиков многоликость –

насмешка марта над женским полом...

шатаюсь без дела, порог олимпа

терзаю, полубосая-полу-

каблучная. это представить просто:

каблук с набойкой – из легкой пятки

растет. так сапожник исполнил просьбу

слепить обувку. так ангел пьяный

шагает по небу, швыряя тучи

ступнями плотно ушедшими в осень.

он помнит как раньше бывал летучим,

а это много больней, чем вовсе

не знать полета. банально-жалок

его прозрачный профиль на фоне

портьер... я что-то в себе нажала

и звук исчез.

2002/03/12

влюбовь

глаза разбиваются о весеннее

и пляшут джигу в прозрачном мареве.

мартовской кошкой вопит о семени

каждая жила природы-матери.

мне пьяно от жидкого электричества

твоих недомолвок... а воздух бешено

терзает ноздрю, и хочется стричь его

косички тяжелые. русо-бежевый

солнца обрывок на подоконнике

кромсают, как хлеб, сослуживцы... кажется

никто не наестся, случатся колики

от перееданья весны. для каждого

лекарством – любовные перепалочки:

паленым пахнуть – не то, что жареным!

и под руку бродят по марту парочки,

и топчут март, и по-женски мне жаль его...

2002/03/12

стопы

ты вырываешь из горла шепот;

я выбираю крик.

чтобы чулок отношений штопать –

руку держи внутри.

пальцами чувствуй как нитки стерты

от долгих прогулок по углям и стеклам;

как рвется при каждом шажочке шов

от кесарева. большой

и болезненный, сколько бы время не ело

мое, потерявшее тело, тело.

мое, потерявшее пыл, тепло

и лоск потерявший – лоб.

2002/03/12

мат

я не стану двигать вперед эпоху,

если мне не заплатят. и это – честно.

кроме денег эпохе заметно по хуй

все. и меня всерьез беспокоит чем за-

платить за лекарства, которых надо

много: бабушка, видишь ли, вянет-тлеет.

а еще мне хочется винограда.

и босыми пятками по аллее.

2002/03/14

сыробуроманиловое

от записки в глазах – рябь.

электронной латиницы ртуть

с жидким запахом октября

почему-то застряла тут.

как в ботинке камушек, как

заусеночка на большом.

откровенно горит щека:

поминай меня лихом. шелк

электронных твоих фраз

намотаю на пальчик. как?

как получится. как раз –

и запуталась. в женихах.

2002/03/19

дэйданс

я раньше любила – как пахнет мама;

и тосковала по ней до визга.

трясусь в прохладном трамвае марта,

на зыбком поручне птицей висну.

я не привыкла к москве. и это

диагноз тихой периферии.

ну, нате строчку (толкаю enter):

перины, рифы, ревмиры, риги...

...регаты, ривкины, ревматизмы,

ребята с фигами по карманам...

на зыбком поручне птицей висну,

а крыльев мало и корма мало,

и крошки солнечные с бордюра

сметает дворник тугой метелкой.

я раньше многих любила. дура

была. а стала обычной теткой.

2002/03/19

завтрак

забавно: раз не накрасишь рот,

и сразу спрашивают – больна?

ребенком теплых чужих широт

небо валится в пальцы нам.

сахарное, черт подери,

а раскусишь – по нёбу лед...,

но другого способа – что внутри? –

я еще не усвоила.

2002/03/20

по целуй

память ласковей песка:

завитки твоих истерик

льнут покорно, мягко стелют –

жалко бить, но жестко спать

на тебе. твой бледный рот

пахнет обморочным зноем,

выбирая имя «зоя»...

я люблю его нутро,

чуть поджаренное криком,

чуть понеженное мной,

теплое, как воздух крита

золотой и жестяной.

пьяное от саперави,

от слюны другого рта...

так целуются пираньи:

жжет гортань.

2002/03/28

пяточка 29.03

еще немного – я стану влюбляться в утра,

в прожорливый запах кофе, в плач младенца соседки,

в выстрелы солнца по окнам, в удары метлы по урнам,

которые чистит выносливый дворник, во всех их

звенящие писки. в ворчанье мамы за стенкой,

в твои полусонные бредни, в мои кошмары.

и снова, черт подери, в плач младенца соседки,

и, знаешь, наверное, в сладенький запах шмали.

я буду влюбляться в женщин, в мужчин и даже

в мобильный звонок за которым живет твой уставший голос;

в меня непокинувших – раз, и – два – в меня покидавших,

но после вернувшихся – три. в откровенно-порнушно-голый

лес, недовесенний. и этим особенно мерзкий

мне, урбанистически-гибкой даже на шпильках.

и, все же влюблюсь в гостиничный одноместный

с видом на небо.

2002/03/29

мат2

я безусловно нарасхват:

курили, пели, танцевали...

одышливо ебет москва

раскрытый рот провинциальный.

мой третий год столичных благ =

дрессура в точке совершенства.

так каждой бляди сладок блат,

как мне – иллюзия ижевска:

дурацкий заводской пейзаж

с осколком дыма на багете.

я выйду вон. я выйду замуж.

пойдут пеленки, сопли, дети,

любовники. и даже – дамы

легко сразятся на дуэли

из-за меня. не ожидала?

прости. зверею. надоели

рабочие часы разлуки –

я кожей помню твой подшерсток.

смешно разглядывать под лупой

пейзаж дурацкого ижевска.

2002/04/02

после

сердце на сотни ударов рваное –

горстью бери, рассовывай по карманам его;

разбрасывай, как монетки туристы, в воду...

да, и прости, что я так долго вою.

никак не могу успокоиться – нервы

шалят, шалавы. потому что весна? наверное.

коньяк тает на языке, разламывается в жилах

на утренние истерики. ты не заслужила их.

самострелом – в висок: пах! глупые, юные

мальчики мрут. их ладошки собой убаюкивают

женщины в черном, весенним горем намазанные

иконоподобно. недолюбленные, недоласканные

женщины в черном. и я содрогаюсь от мужества –

отдернуть дуло.

2002/04/05

щание про

а я отпускаю тебя, как воздух

при выдохе. как ребятенок – детство.

мне стало странно ютиться возле

тебя. вероятнее, слово «тесно»

здесь будет уместнее, если только

учесть бумеранговость каждой фразы.

уже не шепчется мне «постой-ка!

подол испачкался мелом...» – «разве?»

и затяжной поцелуй навылет

выходит горлом, стихуем, жаром.

уже без вальса, уже на вы, и

кому-то пятому снится жанна.

2002/06/11

и юный июнь

любили без году неделя,

наделали стихов, поспешно

спеша. друг другу надоели.

и целовались по привычке

приветливо, как два супруга,

с упрямством дьявольским. но вы чем

от них отличны? та же тяжесть

таится в вашем брачном ложе,

лишь отличаясь сном, но так же

приземиста. и даже возглас –

не на двоих, как было раньше...

июнь. свежо. почти промозгло.

серьезный юный барабанщик

идет по набережной. звонко

чеканя песенку про счастье.

идет, мне кажется, за водкой

отцу. а может быть, прощаться

с любимой девочкой. ей – в лагерь,

там пионеры пахнут мылом

и голозадым девством. флаги

в небесных сферах про кумира

напоминают ежечасно,

ежеминутно, еже-еже,

ей-ей! ей хочется прощаться.

ему – влепиться пальцем между

ее ладошек. и жестоко

прижаться к щечке алой-алой.

и, как собака, сделать стойку.

вот три вокзала. три вокзала...

и девочка в короткой юбке.

плиссе? не вижу... просто в складку?

ее зовут, конечно, юлька.

ему в соитье этом лаком

дифтонг. он жмет его начало

так нежно, что готов взорваться.

и снится девочка ночами,

и сны, похожие на вальсы,

еще не выдают, что скоро

случится «без году неделя».

из многочисленных искомо

одно. и, обретая тело,

оно сопит, прижав височек,

к моей груди по женски жадной.

и снится сон. хмельной и сочный.

и на двоих.

2002/06/17

су

суицид по балконам – кто крайний?

телами, как к матери, жмемся к раме.

ночь такого густого замеса,

что нет ни страха, ни страху места.

лишь инстинкт скребется в подвздошье,

и мы – на асфальт. как дождик. как дождик.

2002/06/19

пiiт подрослик

он курил и молчал, как положено, метко.

обнимался со мной. незапятнанной меккой

представлял мои губы и, комкая галстук,

от желаний корявых стонал и ругался.

он был вовсе мальчишкой, забывшим про возраст,

седину, положенья. смешно и проворно

целовал мне ладошку, бледнея. носками

рисовал на ковре иероглиф. но с нами

был еще один мальчик, красивый и тонкий,

постоянно в уме подводящий итоги

наших жестов. бесплодно созревший до срока

под простынкой. и взглядов его катастрофа

затмевала веселого первого. галстук,

точно так же измятый, уже издевался

и стремился удавкой к ажурной лепнине

потолка... о беде своей мальчик, шепни мне.

я помочь не смогу ни руками, ни словом,

но ругай меня стервой поганою, слопай

все мои пожиманья плечами, разденься,

напугай меня яростной пылкостью действа

и пощечиной врежь без закона и цели.

знаю, что-то проснется в руках ли, в лице ли...?

ты изменишься, станешь проворным и сразу

позабудешь меня. и болячки отказов,

затянувшись чужим поцелуем, отсохнут.

ты какие-то цифры надавишь – по сотам

мед твоих разговоров с другой, объясняя:

«скоро буду. прости. засиделся с друзьями».

2002/06/25

погодаблагодать

хочу целовать тебя ртом в рот,

но мой барометр врет врет.

хочу раздевать тебя глаз в глаз

до бесстыжего теплого глянца

твоих округлостей. лбом в лоб

бодаться. стекать к омуту-логову

и томиться, тягучей слюной полнясь.

и сплетением бедер переползать полночь.

но мой барометр врет, улыбается мирно –

сегодня тебя не штормит.

2002/06/27

па-па

у меня характер папы.

только с синими глазами.

это было бы красиво.

только что-то не совпало.

у меня характер папы.

только рот покусан слишком.

это было бы пикантно.

только я сама кусала.

у меня характер папы.

только тоньше бедра-плечи.

это было бы желанно.

только трудно быть нарциссом.

у меня характер папы.

только он стихов не пишет.

повезло хорошей маме –

пап спит без сновидений,

не ворочаясь.

2002/11/11

поэту есенину и айседоре дункан

не брожу, не брежу, не бреюсь.

приласкать бы тебя, как кошку,

(ты красивая – просто прелесть)

через кожу бы, через кожу.

не бравирую, не бедокурю,

не блюю в сортире украдкой.

где еще тебе взять такую

толидевочкутоликралю?

где еще тебе взять такую,

чтоб в постели совсем по-шлюшьи,

а с утра не пьет и не курит,

и рубашку тебе утюжит?

где еще тебе взять с глазами

в пол-лица, с ароматным пульсом.

откровенность сродни казарме:

пот – портянки – поспешно – пусто...

я последний поэт деревни.

предпоследний скончался в пьянке.

приласкать бы тебя, да лень мне –

износилися лесбиянки.

2002/11/11

в ты каясь

мне нравится быть телом-тылом,

порой переходя на ты

с тобой. я все тебе простила.

я – теплый тыл.

мне нравится быть тылом-телом,

тычинкой жаться в темноте

с тобой. я все в тебе хотела

за гранью тел.

мне нравится быть ты. и даже

мне нравится быть я. с тобой.

2002/12/14

филёсофи

не с теми пили на брудер

не с теми давили шафт

но так красиво на блюде

распластывалась душа

и голубая каемка

и золотистое дно

и новогодняя елка

не с теми не с теми но

они для чего-то были

их помнились имена

их странно назвать любыми

что в принципе верно на

них надевались руки

и губы лепили лав

в оранжевой мясорубке

вся братия полегла

теперь никого не помним

настойчиво по часам

нежирный кефир на полдник

по радио чио сан

2002/12/14

приап прилип

пена в ванной пенится –

не хватает пениса

шоколадно-крепкого.

хочется, но редко, быть

женщиною-самочкой:

саечки и саночки

на каемке голубой...

не подходит мне любой!

мы порой порывисты.

ты порой-порви листа

снег – до первой до поры

почитаемый порыв.

пена в ванной пенится.

ты ревнуешь? перестань!

ароматна и смела

мой мне плечи добела.

рук твоих прохладный шелк.

хорошо.

2002/12/14

взбрикивая

лилю лелеяли многие,

многие лилю любили:

глаза умные, длинные ноги и

ситроёновский автомобиль.

лилю желали разные,

разные лилю баюкали:

бровь сурьмила, волосы красила

до 87 юная.

лилей бредили всякие,

всякие лилей мучились.

а ей стоило: «взять его!»

и – в зависимости от случая –

казнить миловать борщом угощать

фикус в нос тыкать мещанский

мерять наряды имена примерять

любить даже зачитываться рьяно...

брик брик кирпич на кирпич:

напичкана книжкой с вагонной полки

решаю – в спортзал подкачивать попу

и грудь.

2003/01/30

систа

она выросла из детского голоса.

она чаще смеется и реже колется.

она пахнет утром розовощеким.

она, подсмотренная в дверную щелку,

тайком поедает на кухне лакомства.

она не знает ни рола, ни лайкоса.

она аську мою пробует ощупью.

она ромашкой горькой горло полощет.

она красит ногти и губы тоже.

она похожа на папу – подбородок тот же.

она такая выросшая без разрешения.

но, проводя ей пальцем, по шее я

обнаруживаю шрам детскосадной давности.

2003/02/11

боязнь

мы храним наши запахи,

как большой бесконечный гербарий.

даже самые самые

вкупе с временем пахнут грибами

или прелыми листьями,

или мертвой несвежей газетой –

смялись, смылись, смелись... его

силуэт оставался на зеркале

сутки после прощания.

а теперь только трещины помнят

молодого прыщавого,

с грязной кружкой дешевого пойла

уходящего в пятницу.

и ее на диване под пледом.

2003/03/13

марочное

у весны грипп

у весны хрип

у весны гайморит

у весны радикулит

у весны туберкулез

у весны сальмонеллез

хочется весны до слез

у весны я

у весны янь

пьяный янь

ядреный янь

всех янок веселящий янь

одним глазочиком гляну? – глянь!

вот такой янь

у весны родинка

буренькаяродненькая

у весны сын

у весны сыр

сыр-бор у весны

сын бодр у весны

гонит шины по шоссе

пахнет шисейдо

сумасошейдо

дождь летит из-под колес

хочется весны до слез

2003/03/20

плясовая

словно вылеплен из гипса,

словно выеден из теста

шеи бежевый изгиб. сам –

и бесстыдство, и эстетство.

я люблю тебя. с изнанки

шелк подклада дразнит рябью –

в недомолвки, в недознаки,

в скобочки твои ныряю.

растревожена укладка...

рыбой быстрой, рыбой гладкой

рыбой наглой, рыбой дикой,

невредимой дивной льдинкой –

под язык и влажно таю.

пригласи меня на танец.

лучше медленный.

2003/03/21

плясовая два

я вальсирую. как барракуда

пожираю тебя. наизусть –

каждый шаг, каждый выдох. откуда

ты такая? сочится из уст

слово слаще шаманских снадобий:

я люблю целоваться в слова

и делить их на дольки, на доли

надоедливо-долго. сперва

проглотить и почувствовать – эхо

в нутрь вонзилось, согласных струя,

инвалидной мобильной помехой

начала по мембранам стрелять,

резью рваться в желудочных стенах –

яд чудесных неведанных блюд.

как ты можешь бояться измены,

после этого слова?

2003/03/24

плясовая три

у этого мальчика липкий профиль.

и я понимаю, что он не против –

сейчас подойдет, приземлится за столик,

и все будет ясно: сколько он стоит

+ что он можетза эту сумму...

купюру в трусишки ему засуну,

сцеплю ладони, сожму колени,

словами рот поперек заклею

и буду смотреть, как на гибком стуле

танцует мальчик, со мной танцует.

растерянно тело захочет биться

в его руках. напрягая бицепс

играючи, он, от меня теплея,

создаст иллюзию совокупленья.

мужской, возможно, лишь в капле пота

надбровной, а в прочем – совсем без пола

и даже без запаха.

2003/03/24

краля

ходить по краю?

по краю глаза

проходит краля.

так кареглаза,

что таю-млею.

такая краля

уже умеет

ходит по краю.

уже умеет?

мой пульс умерен:

чуть-чуть бы более,

чуть-чуть бы менее –

и пошатнулись

основы рая.

зрачок. по краю

проходит краля.

2003/08/11

Praha 1

прага. прага. прага.

сладкая, как курага.

правда. правда. правда.

она наваливается радостно

всеми немытыми чехами,

всеми туристами, честно

ползущими к пражскому граду.

прага. прага. прага.

она пахнет печеньем.

она пахнет печенью.

терпите, кочевники.

делать нечего.

она пахнет западом.

она пахнет задом.

засыпает за полночь

такси – огонек ниссана.

она пахнет сыром.

она пахнет ссссром.

дочерью, а не сыном.

барином, а не сэром.

она пахнет ленью

назойливо многократно.

любит она. жалеет.

прага. прага. прага.

2003/08/11

про любовь

надела юбку,

прихорошилась.

поеду к югу...

звучит паршиво.

поеду к юным...

звучит фальшиво.

надела юбку,

прихорошилась.

из дома юрко.

вокруг машины.

надела юбку,

прихорошилась.

подруга юля,

диеты, сплетни.

конец июля,

конечно. летний.

и юбка давит,

и пьянство грустно.

так покидает

большое чувство

ее.

2003/08/11

Content

яшка казанова
стихи

подготовишки

пиранья

испанья

ракенрол

украшательства

женщине с видом на Spritzer

климт климтом

fin

строберри филдс форева

взросление

много синего

корабельное

урок французского

спб

для лизы

один из двух

одинокий из двух

Reinкарнация

1994

яблокам

уроки гибкости

песенка в голос

уснув щекой в воде

как все

николас доули

арбалетик из стекла

кукallки

инженерочка на вы

старая сказка

ланчоусы

3-уголочка на память

постясь в весну

крестик и нолики

кружавчики

сон в 635

ню Ра

в обнимочку с обоймой

безыменфамилий

солосоли

зависимость от слов

пляска коленочек в темноте

сон в шереметьево-1 на 2 дня вперед

before полётик

на Вы стрел

аквапрелька

numero uno

сострижено

как выяснилось – ничье

прикусывая до железа

гу гы

истоматологическое

лас.

пацанва

не я

перекресток пробка

больные женщины

прошмыгнув постового

дребезги поцелуййя с чужой

виноградинками нежность

ведьмака

смотрю на тебя

имя для мух

давнее взбулькнуло в памяти

пажик слатткий вуайер

инвертю с отжившим чертом (обрывок-с)

суп

осенний мародер

пародия паралитика

встречка (минута после)

не я не я не я

nevaляшки

чпок!

сонечный круг рас рас рас

пиупиупиу

русальдо

кранты

отражжение

алоежелтое

зубатый прикол посвящен аспушкину

литсевая сторона

сторчалась

за цигарой утра припомнив

смерть молекулки

вспоминая мяту

бб

садо водка

чумичка я

любимой моей

4:33

навыдохеименитвоего

девочка сомлевшая моя девочка

полудурок-романтик 0220

курлыыыыыыыккурлык

вытосковавшись до дырочек

чикипуки

мартышка

влюбовь

стопы

мат

сыробуроманиловое

дэйданс

завтрак

по целуй

пяточка 29.03

мат2

после

щание про

и юный июнь

су

пiiт подрослик

погодаблагодать

па-па

поэту есенину и айседоре дункан

в ты каясь

филёсофи

приап прилип

взбрикивая

систа

боязнь

марочное

плясовая

плясовая два

плясовая три

краля

Praha 1

про любовь