N Монахиня

Рифмуется с радостью

Рифмуется с радостью

Размышления о старости

Что юность? –

Первый рейс туманными морями,

Отбор семян… Неведомый искус.

Что старость? –

Светлый сад, наполненный плодами,

Доставленный благополучно груз.

А. Солодовников.

Оглавление

Увещание монахине Серафиме

Хорошо ли умереть молодым

Болезнь или закономерность?

Старость – возмездие?

?

Традиции и тенденции

Пенсия: право или милость?

Копить на старость

Простите меня, я жалею старушек…

…

Никогда не сдавайся!

Эх ты, недотепа…

…

Tempora mutantur…

О пользе чтения мемуаров

Бессознательное не стареет

Поезда с гусями

Умному всё полезно

У старости есть собственная доблесть

Побеждается естества чин

Да здравствует свобода!

«Вот скоро настанет мой праздник»…

…

Врата вечности

P.S. Святитель Григорий Богослов. Увещательная песнь.

.

Литература

Вместо предисловия

Увещание монахине Серафиме

Как победить, преодолеть тревогу?

Где скрыться от смятенья моего?

Бог милостив – и больше ничего

Не скажешь. Все, как есть, вверяю Богу.

Мария Петровых.

Моя дорогая!

Когда мы касаемся этой темы, я изо всех сил стараюсь выступать адвокатом старости; как ты, очевидно, поняла, пытаюсь ободрить не только тебя, но и себя, сосредоточиться на хорошем и постараться не трусить: «боящийся несовершен в любви»[1] к Богу: старость включена в проект Создателя, значит, она не может быть просто тягостным придатком предыдущей жизни, но имеет свою цель, свое значение и уж тем более не должна обернуться пыткой, злом, мукой для человека.

Страх перед старостью свойствен всем людям, во-первых, потому что за ней следует смерть. Пуще же смерти пугает перспектива потери сил, беспомощности, угроза стать обузой для окружающих. Собственно, все совершают одну и ту же ошибку, судя о будущем с позиций сегодняшнего дня: думают, что физические возможности иссякнут, а желания останутся те же, что прежде. Однако, согласись, в 60 лет юношеские подвиги не только не привлекают, но и в голову не вступают; нас давно оставили помыслы, скажем, сплавать за буйки в море, встретить рассвет в день рождения, работать на огороде шестнадцать часов кряду, пройти лесом двадцать километров, гонять с бешеной скоростью, сама за рулем, в автомобиле. А вспомнить детские мечтания: двести раз пропрыгать со скакалкой, выиграть турнир в классики, обогнать Вовку на велосипеде… слава Богу, фантазии наши корректируются в соответствии с возрастом.

Далее, отдадим себе отчет: грядущее скрыто от нас, как, впрочем, и завтрашний день; опасения наши химерические, игра воображения. Мы примеряем к себе чужие болезни в силу дурной привычки: минуя настоящее, находиться в прошлом или будущем: вдруг со мной случится инфаркт, как с Верой П.? Или рак, как с Галиной А.? Потом вспоминается соседка Люба, пораженная артритом, который годами прогрессировал, полностью обездвижил ее и довел до могилы; потом предсмертное состояние мамы, ничего не понимавшей, никого не узнававшей; тогда впадаешь в страшное беспокойство: мы с ней одной крови, гены, наследственность, кошмар! Трагизм продолжает нарастать, и забываешь вовремя спохватиться: тут действует враг, ему куда как наруку зацепить наш разум и держать в когтях, мучая бесплодными тревогами, лишая покоя, радости и доверия Творцу.

Казалось бы, ну старость, глупо ее бояться, ведь страшатся таинственного, загадочного; мы же постоянно, много лет видим перед собой различные ее варианты и, надеюсь, делаем полезные выводы. Например, удивляет мать К, она близка к 90, но к концу, похоже, вовсе не стремится, не готовится: давно отказавшись от всякой деятельности для монастыря, тщательно следит за здоровьем, горстями принимает лекарства, подолгу спит, выходит только в храм, еду носят в келью, но гуляет, когда позволяет погода, дышит свежим воздухом, время от времени просится в больницу, где ее взбадривают капельницами и инъекциями. А вот мать Макария даже в середине девятого десятка, хотя хвори одолевали, ноги отказывали, сердце еле билось, все-таки старалась держаться по-монашески, приносить пользу, читала неусыпаемую псалтирь, даже ночью, часто плакала о грехах и просила прощения за свою слабость и бесполезность.

Помнишь мать Елену: совсем обычная симпатичная старушка, именем Елизавета, она прожила тяжелейшую жизнь: в конце войны, всё продав, отправилась в чужой город, где муж лечился после ранения, выходила его, поставила на ноги, а он ушел к другой; всю душу вкладывала в детей, а они выросли безбожниками и сластолюбцами, единственный внук обретался большей частью в тюрьме; словом, утешение она находила только в храме, в молитве, помнишь, как стояла на службе, слегка наклонившись вперед, не шелохнувшись, вся внимание. Она больше всех заботилась о нас, городских кулёмах, мало способных к физическому труду, искала чем помочь, по осени созывала деревенских копать нашу картошку; недели за две до смерти перебралась в монастырь, ее постригли, сияла восторгом и благодарностью, скончалась тихо, кротко, Господь избавил от мучений, хотя болезнь, рак брюшины, располагала к болям и мы вызывали врача, готовились добывать обезболивающие наркотики.

Помнишь мать Нину; она давно, в советское время, получила от приходского священника-монаха постриг, жила рядом с храмом, но в монастырь не пошла, вела свое хозяйство; женщина ндравная, угрюмая, темперамента флегматического, с суровым характером, любила, казалось, одну лишь такую же своенравную громадную корову Жданку. Однажды вышла во двор за дровами и упала у поленницы: удар, паралич, лежала две недели, теперь уж на полном нашем попечении; каялась молча, кивала и роняла слезы, завещала небольшие скопленные деньги на ремонт купола и тихо, кротко отошла. А помнишь, как хоронили? Гроб, припасенный ею задолго, хорошо просох, его легко несли сами сестры, проводы получились лучше не бывает. Тогда мы пять гробов на всякий случай закупили и положили на чердаке.

А мать Маргарита, которую мы месяцем раньше забрали от ее сестры и привезли в обитель; она хворала, поэтому не имела сил собраться, только икону любимую сняла со стены, «Всех скорбящих Радость»[2]; в монастыре ее одели в форму, и, будучи женщиной, она от этой святой красоты поправилась, стояла все службы. Однажды после ужина подошла в свой черед к священнику под благословение и вдруг стала оседать, падать; успели подхватить, посадили на стул и так отнесли в келью; доктора отвергла, болела те же две недели и скончалась – в день памяти иконы «Всех скорбящих Радость».

Ну и Татьяна Л., справочник по истории прихода, кладезь юмора, оптимизма и христианской радости; деревенская, никуда дальше областного центра не выезжала, всю жизнь работала в колхозе: дояркой, телятницей. Верующая с детства, она всегда жила со Христом и смерти нисколько не боялась, наоборот, просила благословения помереть, устала, всего один год оставался до 90. Великим Постом в воскресенье приложилась ко всем иконам, причастилась, а на рассвете вторника тихо вышла из дома, никто не услышал, присела на крыльцо и отдала Богу душу.

Последняя наша утрата – мать Афанасия, не дожившая до 60; заболела еще в миру, страдала долго и тяжко, кротко терпела, каялась и благодарила тех, кто помогал ей, считала великой милостью, что Господь сподобил прожить в обители целых восемь лет, за которые она многое постигла и всему научилась; как достойно и красиво несла она монастырские послушания! Утешить в разлуке может только надежда на встречу там, в будущей жизни, но как заменить ее здесь, единственную и неповторимую?

Ты привыкла быть полезной, тебе больно и помыслить, что когда-нибудь придется обременять кого-то своей недужностью, ожидать, да еще может и просить чужой помощи, короче, потерять независимость; это унизительно. Замечаешь, слова эти – «независимость», «унизительно» – не нашего, не православного лексикона? Расслабленного друзья не только тащили, крышу разобрали, чтоб донести до Христа! Получили они свою часть у Бога, как думаешь? Так ли уж прочна грань между тем, кому помогают и тем, кто помогает?

Мать Севастиана рассказывала, как еще в советское время пришлось ей, по завещанию покойной матери, досматривать схимницу, начинавшую монашеский путь в дореволюционном монастыре; осторожная и подозрительная, старица поначалу всякую помощь властной рукой отвергала, но после второго инсульта совсем лишилась сил, вынужденно позволяла переворачивать себя, мыть и кормить, каждый раз целовала руки своей хожалки и всё плакала, сперва, говорила мать Севастиана, вроде «от гордости», а после уж вроде из благодарности.

Зависимость от чьей-то милости самое мощное средство для смирения, согласна? «Когда ты был молод, то препоясывался сам и ходил, куда хотел; а когда состаришься, то прострешь руки твои, и другой препояшет тебя и поведет, куда не хочешь»[3]. Эти слова Спасителя, адресованные апостолу Петру, пророчествуют его насильственную смерть, но позволительно толковать их применяя и к старости, почти всегда осложненной утратой самостоятельности и свободы; тело, которое прежде только использовалось и пренебрегалось, теперь во весь голос заявляет о своих правах – болью, скованностью, одышкой, изнеможением. Великие подвижники, в частности и твой небесный покровитель преподобный Серафим, призывали без раздражения относиться к человеческим немощам, в том числе к собственным, и в должной мере заботиться о своей плоти. К тому же ее дефекты внутреннему развитию не препятствуют, даже наоборот, бывает, что телесный ущерб компенсируется духовным приобретением, например, святитель Лука (Войно-Ясенецкий) последние пять лет своей долгой жизни (1877 – 1961) был полностью слеп; но именно в эти годы стала особенно сильна его молитва: обращаясь к нему, верующие исцелялись от самых тяжелых болезней. Святые, страдая, обретали ясность духовного зрения, удостоивались дара прозорливости; начала и концы открывались им в непрерывной связи. А с утратой телесной свободы даруется свобода иная: независимость, самостоятельность мышления: теперь не не боишься выглядеть «белой вороной», не ведешься на всякую сентенцию, а рассмотрев ее с позиций личного опыта, избегаешь смущения и остаешься непоколебим, как говорили отцы, мирен. Много приятного в старости, если научишься нести тяготы возраста с спокойным достоинством, или, иными словами, со смирением.

Православным глубоко чужда западная тенденция «посвящать свои болезни Господу», тем более возводить собственные страдания в степень искупления бедствий и грехов других людей; вряд ли кому из нас придет в голову, поскользнувшись на дороге в Церковь, подумать: «Иисус тоже падал под тяжестью креста». Нам свойственно, когда больно, плакать о своем малодушии и умолять Его о помощи; мало ли глупостей натворили мы в юности, коли покаялись, Господь простил, но важен финал, конец пути, «терпением вашим спасайте души ваши»[4], «претерпевший до конца, спасется»[5]. Терпеть значит принять волю Божию, преодолевая собственные дурные склонности, проявить послушание, донести крест жизни до конца и – может быть! – получить награду. Способность человека радоваться всему, что дает Господь, и есть счастье, как сказал один священномученик, расстрелянный в 1937 году.

Помнишь слова владыки Антония Сурожского о горькой женщине, которая, увлеченно повествуя о своих несчастьях и обидах, показала на колючки чертополоха: «вот вся жизнь!»; между тем за кустами голубели горы, за горами сверкало море, и все вокруг сияло теплым летним светом… она же, как многие, видела лишь колючки. Чем не монашеское делание: всегда и во всем находить позитивную сторону и всякую проблему считать лишь поводом для борьбы – с собой, конечно с собой.

Всем знакома трясина уныния, порождаемого эгоизмом, ропотливостью, неблагодарностью Богу; психологи применяют термины «невроз», «стрессовое состояние» и даже «катастрофичность мышления»; доказано, что злоупотребляющие подобными настроениями в два раза чаще подвергаются старческому маразму! Мы и из святых отцов знаем: вредно осуждать других и жалеть себя, а также поддаваться печальным думам, мрачным идеям и горестным фантазиям; подобно тому как воздерживаются от курения и пьянства, следует воздерживаться от безотрадных, тоскливых помыслов, приводящих к пропасти отчаяния, греховного, поскольку оно, затмевая уверенность в Божией милости, препятствует нашей молитвенной связи с Ним и всецелой преданности Его воле.

В монастыре всё способствует здоровому образу жизни, то есть вероятность превратиться в развалину у нас гораздо меньше, чем у мирских. Ритм устава вынуждает рано вставать, двигаться, трудиться, делать поклоны, напрягаться – деятельная жизнь чрезвычайно приветствуется современной медициной. В меню нашем преобладают общепризнанно полезные продукты: овощи, бобовые, растительное масло, рыба взамен мяса. Профессор Кроуфорд, директор Лондонского Института химии головного мозга и питания человека, пришел к выводу, что мяса и трав недостаточно для развития интеллекта; наши предки эволюционировали в человека разумного именно тогда, когда стали селиться по берегам морей и рек и употреблять в пищу много рыбы.

Ученые, объективно, то есть без намерения пропагандировать посты и прочие телесные подвиги, установили, что все поводы к выносливости, на их языке стрессовые факторы, например голод, жара, холод, способствуют сохранности мозга, потому что в этом случае организм запускает мощный механизм восстановления и «ремонтирует» клетки, поврежденные старением; получается, аскетические ограничения поддерживают не только дух, но и тело. Опять-таки ученые обнаружили такую безотказную защиту от старения, как медитация, по-нашему молитва, когда органы чувств максимально отключаются от внешних раздражителей, от ворохов информации, словом, от повседневности с ее преимущественно негативными сигналами.

Оглянемся вокруг: стариковское одиночество в монастыре не грозит; событий сколько угодно, поскольку сосредоточены главным образом на событиях внутренней своей жизни, дел тоже полно на всякий возраст, скучать не приходится, есть храм, богослужение, сад, библиотека; у Христа за пазухой живем – мы богатые, мы счастливейшие люди! впору нам, как той старушке из анекдота позапрошлого века, с умилением вздохнуть: «да будет Господь Бог вознагражден за все милости Его ко мне».

Мы опытом знаем, что внешний человек тлеет, по апостолу, зато внутренний со дня на день обновляется[6]: несомненно, разум, освобождаясь от пустяков, проясняется, сердце от многого покаяния смягчается, немощь учит понимать чужую боль и ценить всякое добро, снисхождение, благодеяние; никакого смысла нет стенать перед зеркалом и считать болячки. Форсированное внимание к своему состоянию, давлению, стулу, аппетиту губительно: обременяя помыслы, оно само по себе лишает свободы и убивает; в конце концов каждый волен выбирать: промысл или атомы, сказал непросвещенный язычник Марк Аврелий.

Поддаваясь страху, воображая, что рушатся основы нашей жизни, мы теряем способность влиять на собственное развитие; остается лишь капитулировать перед слепой силой природы. Но размыслим без паники: ведь ступить на непроторенную тропу, узнать что-то новое, доселе не изведанное, должно быть интересно и увлекательно. «Старюсь, – мне представляется, что время сделалось торопливее! – писал святитель Игнатий. – Спешит, спешит!.. Остановись! Дай нам вглядеться в себя и подробнее узнать волю Божию, приготовить себя к вечности, как к вечности!». Короче, в какой-то момент подается сигнал: теперь не до игрушек, пора стать строже к своим «шалостям», сконцентрироваться на главном.

Наука придает важное значение мнениям субъекта о своих возможностях и способностях; то есть если с уверенностью ожидать одряхления, склероза, притупления эмоций, атрофии ума, то есть маразма, можно не сомневаться, что все сбудется; называется «выученная беспомощность». Ни в коем случае нельзя признавать себя развалиной! Наоборот, нужно мобилизоваться и противостоять пагубным стереотипам.

Самый страшный страх, который, видимо, невозможно преодолеть, – страх перед болью, страданием; нет человека, который, даже старея спокойно и радостно, не испытывал бы тревоги при мысли о финальных мучениях от рака, инсульта, инфаркта. Искупление через муки еще можно понять: говорят, когда нет добрых дел, ангел-хранитель предъявляет Христу чашу страданий своего подзащитного. Но вот спасительность страдания – самая трудная тайна христианства: не «искупительность», а именно «спасительность». Потому что в духовной победе над ним, в духовном «претворении» страданья совершается духовный рост человека, вхожденье его в другое измерение», – говорил о. Александр Шмеман.

Многие святые вынесли великие предсмертные муки; толкования различны: может, святые пастыри терпят за грехи своих чад, может, для примера нам грешным; знаем одно, Господь не посылает креста выше сил человеческих, поэтому слабым и малодушным вроде нас такие испытания, вероятно, не грозят.

Молодые всё время чего-то ждут: праздника, подарка, весны, а старенькие все подарки уже получили, напраздновались, им теперь все времена года нравятся и каждый день в радость. Вообще-то «в монахе, каких бы лет он ни был, постоянно встречается и старец, и юноша; он похоронами всего личного возвратился к юности» – заметил, ты не поверишь, Герцен. Вот юными бы и войти в новую жизнь, ведь не умирать же в самом деле готовимся! А собираться потихоньку надо, в разуме и спокойствии, в любви и надежде.

Священное Писание недвусмысленно считает долголетие воздаянием за добродетель[7]; с возрастом обостряется восприятие жизни как драгоценного дара Божия; за всякий дар надо благодарить, всякий дар нужно с ответственностью хранить и приумножать, радуясь предоставленной возможности в чем-то еще покаяться, что-то еще увидеть, понять и исправить. Недаром замечательный самобытный старец Феофан Новоезерский, оставивший яркие, живые воспоминания, признаваясь в «греховной горести» юных лет, среди великий благодеяний считал терпение Создателя, Который даровал ему время, довольное для покаяния, спасал «в смертных случаях», и сохранил «до старости и престарения».

Иногда, говорят, в конце приходит самое главное утешение, ради которого живут монахи: вожделенный, сладостный дар чистой благодатной молитвы. Помнишь стихи сестры нашей монахини Л.:

Там

в покое

в его глубине

ты в мгновенье вмещаешь вечность,

как прозрачная бесконечность

в сердце с Богом наедине.

Там

во мраке

таинственной тишью

слышишь зов – поглощаешь мыслью.

Только это зовется жизнью,

Царством Света в небесном дне…

к оглавлению

Хорошо ли умереть молодым

…Всё осмотрительность – она всю жизнь его водила за нос.

А он ей верил, как безумец, этой лгунье, что смеялась:

«До завтра подождешь. Еще вся жизнь осталась впрок».

И сколько он порывов обуздал в себе отказом

От радости возможной, и его безмозглый разум

Все упущенья днесь высмеивают в нем.

Константин Кавафис[8].

Мало кто думает о старости, никто не готовится к ней, хотя всякому желательно прийти к финишу достойно, красиво, без страха, стыда и бесплодных сожалений. Болезни и немощи представляются отвратительными, особенно тому, кто, в силу односторонности мышления, «звучит гордо», воображая себя независимым и свободным и надеясь оставаться таким вплоть до визита костлявой; путь таковых обычно завершается «гражданской панихидой» в морге больницы.

И то сказать, наблюдая стариков, редко приходится любоваться ими, они какие-то неправильные: то слишком молчаливы и скучны, то чересчур болтливы и навязчивы, потом некрасивы, плохо одеты, пришибленные, взгляд колючий, затравленный. Старым не прощают ничего, ни жалкого вида, ни болезней, ни угрызений совести, которые они вызывают, ни, в особенности, претензий и поучений типа «яйца курицу не учат» и «вы будете как мы». Не хочу становиться таким, не хочу, не хочу!

В юности все хоть немножко Д’Артаньяны, Растиньяки, обещающие со временем стать главными ну если не на всей планете, не в стране, то хотя бы в данном городе. Плюхает по дороге автомобиль «Ока», консервная банка, на заднем стекле плакат: «когда вырасту, стану кадиллаком!». Так и люди способны, подобно низенькому капитану Тушину в «Войне и мире», воображать себя великанами; оно бы не страшно, беда, если они способны лишь мечтать, годами пребывая в вымышленном мире, в своей утопии, беседуя с собой, фантазируя интересные ситуации, битвы, романы, как в театре.

На пороге совершеннолетия завоевателям кажется, что мир только их и ждал, чтобы лечь к ногам победителей; раздувая ноздри, они строят грандиозные планы:

Но чем внимательней, твердыня Нотр-Дам,

Я озирал твои чудовищные ребра,

Тем чаще думал я: из тяжести недоброй

Когда-нибудь и я прекрасное создам…

И как мало тех, кто подобно автору этих строк (О. Мандельштаму) измерял цену успеха количеством повседневной каторжной работы, принудительной усидчивости. И. В. Гете (1749 – 1832) в конце очень долгой жизни не насчитывал и месяца, прожитого в свое удовольствие; всякое увлеченное служение тесно связано с напряженным трудом. Один ученый советовал ученику поменьше общаться с людьми, чтобы не отвлекаться от занятий; сам он повесил на двери своей квартиры табличку: «Профессор Н. Я. Н. Никогда никого не принимает. Просьба не звонить и не беспокоить». Знаменитый биолог Н.И. Вавилов (1887 – 1943) с 16 лет приучил себя спать не более пяти часов в сутки, также и Н.В. Тимофеев-Ресовский (1900 – 1981), которому в самом начале научной деятельности стало обидно «проспать треть жизни». Митрополит Питирим (Нечаев), почти всю жизнь (1926 – 2002) интенсивно работавший в Церкви, обходился четырьмя-пятью часами для сна и призывал к тому же своих сотрудников.

Но большинство – успею! Всё впереди! Танцуй пока молодой! Когда еще и погулять, повеселиться! Молодость ветрена, неустойчива, податлива на грех; заигравшись, иные не замечают, что от беззаботной юности, миновав зрелость, перескочили прямо к старости; главный ее симптом – поздно! поздно учиться, поздно что-то начинать, поздно меняться. Перелом наступает где-то к сорока годам, когда уже ясно, что проиграл, опоздал, упустил, и вот-вот отнимут то, чем я еще не наелся, не упился, не надышался; «о, не лети так, жизнь!» (Л. Филатов). Вот тут любят многозначительно уронить «я не доживу», когда речь зайдет о пенсии, цитировать Достоевского: «дальше сорока лет жить неприлично, пошло и безнравственно»; однако кто это говорит? герой «Записок из подполья», личность довольно омерзительная.

Совсем наоборот, как раз к сорока годам, как правило, человек созревает и его творчество принимает новое направление, иногда совершая крутой поворот, например как в судьбе Гогена, Дебюсси, Ле Корбюзье. И то сказать, если упереться в сорокалетие, А.-М. Ампер не сформулировал бы закон электродинамики, носящий его имя, Р. Кох не открыл бы туберкулезную палочку, П. Кюри радиоактивное излучение, В.-К. Рентген рентгеновские лучи; Л. Дагерр не изобрел бы фотографию, а Г. Даймлер двигатель внутреннего сгорания; Х. Колумб не нашел бы Америку, А.В. Суворов не взял бы Измаил, а Ф.Ф. Ушаков о. Корфу; А.Н. Бакулев не приступил бы к кардиохирургии.

Мы остались бы без «Робинзона Крузо» Д. Дефо, «Снежной королевы» Х.-К. Андерсена, «Отверженных» В. Гюго, «Обломова» И. А. Гончарова, «Мастера и Маргариты» М.А. Булгакова, не услышали бы «Кармен» Ж. Бизе, «Кольца Нибелунгов Р. Вагнера, «Риголетто» Дж. Верди, не увидели бы портретных шедевров Ф. Гойи, «Скалы в Бель-Иль» К. Моне, «Купчихи» К. А. Коровина. Оборвись жизнь Меншикова (1673 – 1729), скажем, в битве под Полтавой, не пересмотрел бы Александр Данилович свои беспутства и подлости, не раскаялся бы, не смирился в настигшем бесчестье, не построил бы церковь в Березове, не оплакал бы свои грехи.

Подлинность желания «умереть молодым» легко выводится на чистую воду серьезной болезнью или подозрением на серьезную болезнь: когда грозит смерть во цвете лет, тогда-то и познается ценность бытия, тогда-то и охватывает острая любовь к жизни и старики видятся счастливыми избранниками беспощадной судьбы. На самом деле все хотят жить долго, но никто не желает стареть; наука неустанно трудится в этом направлении; одна из последних сенсаций – открытие голландскими учеными «генов Мафусаила», оберегающих организм от хронических разрушительных недугов; дело за малым: определить состав белков, вырабатываемых благодаря этим генам, на их основе создать эликсир и с его помощью оставаться на земле до двухсот и более лет.

«Лечиться в шестьдесят лет! – возмущается Дорн в «Чайке» Чехова. – «И в шестьдесят лет жить хочется», – оправдывается Сорин. – «Лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие» – заключает доктор. Видимо, большинство населения планеты разделяет подобное легкомыслие: в 1900 году только один человек из ста доживал до 60, а теперь этот рубеж пересекает один из десяти; процент пожилых, старше 65, на планете всё увеличивается; правда, не только благодаря успехам медицины и улучшению пресловутого качества жизни, но и за счет снижения рождаемости в странах европейской цивилизации.

М. Жванецкий в 1966 году троекратно прокричал в дневнике: «я не хочу быть стариком!»; а в марте 2009 написал: «О Господи! Прости!.. я бы не сел в автомобиль, я б сына не увидел, не посадил бы за стол сто человек… я бы прохладу летом не включил, не знал компьютера. И не узнал свободы… я не прочел бы Оруэлла, Ницше, Пруста… себя бы не прочел… Что делать? За продолжение жизни мы платим старостью…».

Многие только на склоне лет узнают материальный достаток; у нас провинциальные старушки даже в период массовых причитаний о кризисе, инфляции и дороговизне, уверяли: «мы никогда так хорошо не жили!»; пенсии невелики, но они есть и понемногу растут, потом, картошка, овощи свои, да можно заработать, продать цветы, укропчик с огорода. Наши женщины, оставив позади девичьи глупости, перестрадав и помучившись, накапливают такой запас прочности и силы, что именно старость, когда всё наконец просто и ясно, становится для них источником покоя и душевного комфорта. «В России надо жить долго!» – часто повторяют эту фразу, в разных контекстах, но смысл один: интересно, не скучно у нас, можно дожить до всего, вплоть до совсем неожиданного, как например крушение коммунизма.

Ну, разумеется, нет в мире совершенства: в молодости путешествия лимитировались железным занавесом, потом безденежьем, а теперь запрещают болячки. Раньше только в иностранных книжках читали об изысканных деликатесах; теперь же вот они, впридачу к шикарным напиткам, ан ни выпить, ни закусить, потому что бунтует у кого подагра, у кого гипертония, у кого печень, у кого поджелудочная.

Короче, если считать, что счастье заключено в крепком здоровье, материальном благополучии и сексуальных приключениях, старость действительно ужасна. Взять хоть пословицы, так сказать, крупицы народной мудрости:

Старость не радость, а пришибить некому.

Старость – увечье, старость – неволя, от старости могила лечит.

Старого учить что мертвого лечить.

Старые дураки глупее молодых.

Век дожил – ума не нажил.

Борода уму не замена.

Седина в бороду, бес в ребро.

В старой кости сугреву нет.

Однако есть и другие, более, так сказать, позитивного направления:

Старый ворон мимо не каркнет.

Старого воробья на мякине не проведешь.

Стар да умен – два угодья в нём.

В чем молод похвалится, в том стар покается.

У Даля: молодость не без глупости, старость не без дурости.

От старых дураков молодым дуракам житья нет.

Кабы снова на свет родиться, знал бы, как состариться.

В сущности, о старости никто достоверно ничего не знает, прежде всего потому, что она у каждого своя. С апломбом заявляют, например: «старость – отсутствие желаний» или, еще пошлее, «трагедия старости не в том, что стареешь, а в том что душой остаешься молодым»; в чем, собственно, трагедия, если душа молода; разве в утрате телесных возможностей для осуществления соответствующих желаний? Так ведь перспектива развития как раз и указывает: пора подумать о душе! «Человек жил и дожил до старости: сюжет интересный, даже фантастический; в самом деле, в том, чтобы дожить до старости, есть фантастика – ведь я мог и не дожить, не правда ли?» – писал Ю. Олеша.

Правда, ведь умирают и младенцы; святитель Григорий Нисский продолжительность земного пребывания человека объясняет действием Промысла: если человек восприимчив к божественной благодати, он стремится ко благу и совершенствуется, духовно взрослеет; но рождаются на свет и слабые, не способные противостоять соблазнам мира; Господь, предвидя их будущее, попускает им умереть в детстве или отрочестве, чтобы не усовершиться во зле и чистыми взойти на Небо.

Старость у всех разная, как и молодость; часто цитируют тургеневское: «вошел старик лет пятидесяти»; у него же Лаврецкого называют стариком в 43 года. Великий князь Константин (1779 – 1831), брат императора Николая I, в 46 лет жаловался «стар уже стал, дряхл», но ведь и умер в 52; а Гоголь (1809 – 1852), чей век оказался еще короче, уже в 30 лет ощущал себя старым, находя в душе «пепел вместо пламени». Брат Ф.М. Достоевского пишет в книге воспоминаний: «мы с женой, ежели не совершенные старики, то люди уже очень пожилые: мне идет 51-й год и столько же моей жене»; он мимоходом упоминает и о знакомой даме «преклонных» 45 лет. Одна из партийных кличек 34-летнего Ленина – «старик»; быть старше 55 вождь считал худшим из пороков.

Красавцы, старея, случается, превращаются в уродов, а, к примеру, Шон Коннери (род. в 1930) или Пласидо Доминго (род. в 1941) с возрастом стали гораздо симпатичнее и благороднее, очевидно, именно потому, что плотская активность стушевалась, отошла на второй план. Писатель Грэм Грин (1904 – 1991) в 80 лет сохранял стройность и осанку и был, говорят, похож на юношу, загримированного под старика. Джон Гленн в 77 лет совершил космический полет и отлично справился со всеми нагрузками. Знаменитый артист В.Зельдин в 95 еще выходил на сцену, снимался в кино, прекрасно выглядел и даже танцевал; он объяснял свою бодрость тем, что никому никогда не завидовал и всегда был влюблен: в жизнь, людей, в профессию. Тот, кто бодр духом, сохраняет мужество и радость, часто вопреки бессилию и изнеможению тела.

Но большинству свойственно, размышляя о будущем, рисовать страшные картинки: костыль в руках, утрата привлекательности, однообразное домашнее пребывание, скука; а вдруг доживу до маразма… ослепну, оглохну, стану забывать свой адрес, яростно ругаться с врачами, жаловаться всем подряд на одышку и запоры, подозревать, что невестка хочет меня отравить, собираться в Тамбов к сестре, которая давно умерла, и злобно сетовать, что все только и хотят избавиться от меня, ждут моей смерти.

«Рожден был в ночь, рос в сумерках, стал стариться – стал молодеть. С седыми волосами – совсем ребеночек… Так мы, русские, растем, ни на что не похожие». Это Василий Васильевич Розанов (1856 – 1919), с его нетривиальной логикой, перефразирует евангельский завет «будьте как дети». Ф.И. Тютчев (1803 – 1873), которого называли «старик-дитя», заявлял, что никогда б не согласился поменять возраст старика на юношеский. «Старость – болезнь тела, здоровье души, – писал Ф. Петрарка (1304 – 1374). – Что ж? Неужели я предпочитал бы наоборот – здоровье тела и болезнь души? Да не будет у меня этого и в мыслях; как в теле, так и во всем человеке мне желанно и радостно благополучие прежде всего той части, которая ценнее».

Ну да, бывают старики невыносимые: беспокойные, раздражительные, скупые, вредные, но это свойства характера, а не старости, просто когда-то сдерживался, контролировал себя, скрывал дурное, а теперь тормоза отказали и страсти, крывшиеся в подсознании, вышли наружу и показались во всем уродстве. Брюзгливый зануда, профессор Серебряков в «Дяде Ване» Чехова, изводящий окружающих капризами и причитаниями: «проклятая, отвратительная старость… глупо, что я до сих пор жив… скоро я освобожу вас всех… недолго мне осталось…», наверняка и в цветущем возрасте был самовлюбленным дураком и глухим эгоистом. Плюшкин задолго до того как превратиться в «прореху на человечестве» последовательно взращивал и культивировал свою бессмысленную жадность, ведь не извлекал для себя ни пользы, ни удовольствия, только портил и гноил хлеб, сено, холсты, сукна, всё, что исправно производили крестьяне числом в тысячу душ.

Л. Н. Толстой (1828 – 1910) сызмальства отличался тяжелым для окружающих гордостным нравом: вспыльчивый, честолюбивый, заносчивый, он пытался исправиться, но собственными силами: на исповедь не ходил, в Церковь не верил; разумеется, характер не улучшался, а наоборот, все больше окаменевал в самомнении и высокомерии.

И.Е. Репину (1844 – 1930), когда Пенаты отошли к Финляндии, пришлось стареть вдали от профессионального общения и прежних друзей; те, кто изредка навещал художника, замечали растущее его упрямство и чуть ли не патологическую подозрительность, но эти качества просматривались в нем и прежде.

Если мы не погибнем от какой-нибудь случайности в молодые годы, нас неотвратимо ожидает постепенное ослабление сил, ухудшение здоровья, изменение внешности; старость рано или поздно одолеет; мы знаем это, следовательно, можем предвидеть будущие трансформации, а значит имеем возможность подготовиться и повлиять на них: меньше суетиться, избегать дополнительных нагрузок ради денег, воздерживаться от дорогостоящих покупок в кредит и заокеанских перелетов, противопоказанных сердцу.

Что ж, есть иные удовольствия; следует просто согласиться с некоторыми особенностями известного возраста и принять новый устав собственного бытия; к примеру, Константин А. дома, среди своих, чувствует себя вполне нормально, а в компании учеников ему неуютно, неловко, хочется, говорит, пустить пулю в лоб. Лидия Б., напротив, засыхает без молодежи, разговаривает на их сленге, испытывает острую потребность хотя бы раз в неделю нарядиться и прошвырнуться по магазинам; но теперь приходится приглашать для сопровождения внука, либо обойтись только одним ближайшим универмагом. Надо приноравливаться, а не уклоняться от забот и ответственности подобно молодому лентяю, испытывая перед любым испытанием лишь страх и отвращение.

Ужасно вредно, заранее настраиваясь на тяжелые дни, на разрушение, конец всему что ты любил, следовать совету И.С. Тургенева: «сожмись… уйди в себя, в свои воспоминанья». Его SENILIA («Старческое») представляет собой печальный образец безнадежного, из-за недостатка веры, мироощущения. Смерть предстает то в образе старухи с зловещими глазами и беззубым ртом, скривленным усмешкой, то в виде отвратительного насекомого, то в облике готового сожрать ястреба, то видится неподвижной, неумолимой фигурой: «в одной руке песочные часы, другую она занесла над моим сердцем».

Бр-р… Нет, предаваться воспоминаниям, проводить дни, перечитывая пожелтевшие письма и рассматривая выцветшие фотографии, означает капитулировать, удалиться от реальности в прошлое, с целью утвердиться в собственных глазах, мол, «были когда-то и мы рысаками»; впрочем, изредка позволительно утешиться прежними победами, как поощрением, сладостной наградой: говорят, при гипертонии полезно обратиться к периоду, когда переживал счастье, успех, триумф, – но ненадолго, без тоскливого ущерба для наличной действительности.

Сожалеть и плакать, в сущности, не о чем: детство, юность, прекрасные годы никуда же не деваются, не проваливаются в Лету; всё, что с нами происходило, что впечатляло, радовало, тревожило, вошло в нас, слилось с душой и сердцем, в сущности сформировало наше «я» – и этот процесс постоянен, стабилен, он не завершается, даже, как верят христиане, продолжается с прекращением земной жизни; «мой конец – мое начало», произнесла Мария Стюарт в час своей казни.

Кому-то удается достичь, наконец, столь чаемого в России покоя, заменяющего, по Пушкину, счастье, покоя, который в молодости, по Блоку, только снится. Ибо метаться и хлопотать становится скучно, обременительно, да и бесполезно: поезд пришел, достиг конечной станции. Нравится она, нет ли – надо привыкать, адаптироваться к своему положению; умение осваиваться в новых условиях есть несомненный признак ума и рассудительности. Некуда бежать, некуда спешить, не за чем гнаться; осталось остановиться, оглянуться и понять что всё суета сует и всяческая суета.

Когда начинается процесс переосмысления прошлого, когда приходится сосредоточиться на изъянах собственной души, на грехах и ошибках, тогда деньги, почетные должности и награды, семейные отношения и романы отодвигаются на дальний план; единственный вопрос, на который хотелось бы ответить перед смертью, кто я? что нашел в пути, что потерял, каков я на самом деле, при свете заката?

И вот что интересно: наше я рождается вместе с сознанием и остается таким навсегда; с возрастом меняется внешность, характер, убеждения, но я – стержень, суть личности – уникально и постоянно. «Ничего во мне с возрастом не изменилось!» – удивлялся 80-летний Н. М. Амосов (1913 – 2002), широко известный в СССР кардиохирург. «Я сегодняшняя точно такая же, как та серьезная маленькая девочка с белесыми льняными локонами, – писала в глубокой старости Агата Кристи (1891 – 1976). – Дом, тело, в котором обитает дух, вырастает, развивает инстинкты, вкусы, эмоции, интеллект, но я сама, я вся, я, настоящая Агата, я – остаюсь. Я не знаю всей Агаты. Всю Агату знает один только Господь Бог».

Когда читательница, очевидно, уже не юная, обращается в журнал с вопросом «как научиться быть старой» – хочется ответить: милая, ты опоздала на целую жизнь. Цицерон советовал всегда размышлять о старости, готовиться к ней, запасаться всем полезным, как говорится, на черный день. Жить на финальном этапе – особенная, необходимая и важная задача, не менее достойная, чем задачи любой возрастной ступени; кто мешает тем, кто сегодня молод, сохранить достоинство в старости, то есть стать действительно нужными, нужными не ради материального, житейского, а в качестве примера красоты, благообразия, свободы и осмысленности: «тело мертво для греха, но дух жив для праведности»[9].

к оглавлению

Болезнь или закономерность?

Мы только оболочка, мы листва,

и смерть внутри любого существа,

как плод всего, чем плоть увлечена.

Р.-М. Рильке[10].

На этом свете всё подвержено разрушению: признаки упадка и обветшалости мы видим в потрепанной одежде, протертом диване, заржавевшем металле, накренившемся карнизе деревянного дома, поросшей мхом каменной стене, ободравшейся краске, выцветающих обоях, засыхающих деревьях; ветшают и осыпаются горы, подвергаются эрозии долины, умирают достопримечательности; не стареют только одноклеточные, вроде инфузории-туфельки, которые безмятежно и неограниченно размножаются делением.

Наше тело также представляет собой временное скопление клеток и, как всякая временная структура, обречено распаду. Но никто так и не знает, отчего один стареет быстро[11], а другой долго сохраняет юношеский облик, а умирает от внезапно грянувшего инфаркта: копал картошку, подустал, прилег, стали будить к ужину, а он готов. Бывают случаи внезапного постарения, вызванного тяжелыми обстоятельствами, эмоциональным потрясением, утратой: в одночасье седеют волосы, «садится» зрение, заостряются черты лица. Узники ГУЛАГа при систематическом недоедании обнаруживали все симптомы старости, вплоть до деменции (слабоумия).

Один при всяком случае жалуется на хвори, то одно болит, то другое, однако скрипит и скрипит, употребляя лекарства, а другой цепко держится за свои пороки, махнув рукой на возрастные ограничения, отвергает врачей, гонит прочь тревожные мысли, воспринимая старость как погибель, проказу, неотвратимо грядущее зло, катастрофу, поражение и бесславье. Писатель Алексей Толстой (1882 – 1945), который, по замечанию Ахматовой, «любил лишь молодость, власть и жизненную силу», панически боялся надвигающейся старости, не ходил на похороны даже близких друзей, уже тяжело больной, шалил и куролесил по-прежнему, избегая думать о близкой смерти. «Такой обеспеченный человек, все у него было, а умер», – сказал его жене управдом. В самом деле: что значат чины, ордена, заслуги, звания, богатство, всякая по жизни везучесть перед лицом старости? Попробуй от нее откупиться, скрыться, выставить ее из кабинета, предъявить ей право на льготы.

Одна из классификаций определяет возраст от 60 до 69 как предстарческий, 70 – 79 – старческий, 80 – 89 – позднестарческий, 90 – 99 – дряхлый. Процесс старения, говорит наука, представляет собой генетически запрограммированное изменение всех процессов в организме: меньше физических сил, оскудевает энергия, ухудшается деятельность сосудистой и иммунной систем, утрачивается живость тканей, почему-то высыхает жидкость и твердеют суставы.

Из-за обезвоживания кожа становится сухой, дряблой, чешется и шелушится – «песок сыплется»; снижается сила мышц, отвисает живот, глаза слезятся, «мотор» барахлит, суставы хрустят и ноют, развивается варикоз, лицо и руки обсыпают мерзкие ржавые пятна, «гречка»; просвечивает, порой и у женщин, лысина; даже рост уменьшается, объясняют проседанием позвоночника. Стираются, если остались, зубы, досаждает прикус, куда-то деваются слюнные железы, от их недостатка сухость и горечь во рту; вдруг лопнул сосудик в глазу, теперь так и будет всё лопаться и вываливаться?! амортизация: вроде все детали на месте, но сносились и замене не подлежат.

Ухудшается, говорят, тонус желудка и перистальтика пищевода, увеличивается длина кишечника, легкие, почки, печень и поджелудочная «скукоживаются», их надежность соответственно падает; у мужчин повальная проблема с простатой. Видели, как ходят старики? короткими шажками, с напряжением, спина согнута, тело сковано. Кости становятся хрупкими, неловкость в движениях часто отзывается болью, поскользнувшись, легко получить вывих, а то и перелом, а срастается теперь плохо; остеопороз, остеохандроз, спондилез – напасти только на одни кости. Многих после 50 поражает диабет. А сердце! сосуды! лимфоузлы! мочеточники! Как унизительно о всем этом думать, следить за «отправлениями организма», беречься, систематически проверяться, обследоваться, пролечиваться с капельницами, горстями глотать таблетки и привыкать к новым словам: «катаракта», «шейка бедра», «артрит», «запор», «аритмия», «недержание».

Каждое общение с зеркалом пытка: неужели это я? Почему-то уменьшились глаза, вылинял их прежде яркосиний цвет, повыпадали ресницы, некогда густые и длинные, губы потеряли четко очерченную, говорили, красивую форму и приобрели лилово-серый оттенок; одноклассник на улице не узнал, прошел мимо: «ах, витязь, то была Наина!». Нервная система уже не так активно и оперативно реагирует на внешние воздействия, «запаздывает».

У трети пожилого населения, преимущественно у мужчин, проблемы со слухом, у многих из-за потери эластичности хрусталика беда со зрением; притупляется обоняние. Атрибуты старости, стращают медики, сутулость, опухшие колени, судороги ступней и голеней, выпирающая диафрагма, до которой впрочем доживают немногие. С возрастом календарный год, все замечают, пролетает всё быстрее: «под старость краток день»[12]. Объясняется этот феномен замедлением процессов метаболизма: собственные биологические ритмы тормозят, соответственно мир убыстряет обороты; лет с 60 писатели, ведущие дневники, подражая Льву Толстому, повествование о творческих планах снабжают оговоркой е.б.ж. – если буду жив.

«Солнечные берега реки Леты» – так эффектно озаглавлен рассказ Ирвина Шоу о человеке, стремительно теряющем память. Самая тяжелая форма слабоумия – болезнь Альцгеймера, по статистике США, ею страдает после 65 каждый десятый, а после 85 – каждый второй; происходит, в сущности, распад личности, ибо человек теряет элементарные ориентиры во времени, пространстве, окружении и себе самом.

Наука растолковывает, что происходит: фиброзные тяжи, образующиеся в головном мозге вследствие, например, нарушений кровообращения, микроинсультов, перекрывают пути прохождения сигналов между нервными клетками. Но наука умалчивает о главном: почему это происходит; разумеется, неведомы пока и способы преодоления этой напасти. Точный диагноз устанавливается только при вскрытии, а до того существует всего лишь гипотеза при наличии определенных симптомов: провалов памяти и спутанности сознания.

Однако подобные признаки могут возникать совсем по другим причинам, скажем, от бессонницы, недоедания, лекарственных препаратов, от горя, беспокойства и страха; в нормальных условиях они исчезают. Что-то весьма похожее в комплексе наблюдается у покинутых детей и даже у брошенных животных. Необходима осторожность с лекарствами, особенно с теми, которые врачи выписывают для «улучшения мозговой деятельности»: они могут вызывать тоску, тревогу, дезориентацию: одной старушке мерещились за окном толпы демонстрантов, скандирующих советские лозунги; ей уже грозил психиатрический диагноз, к счастью, внимательный врач изъял из тумбочки дигоксин и галлюцинации прекратились.

Медицина, шутят врачи, вторая по точности наука после богословия. Бессмысленно и крайне опасно поддаваться панике и примерять на себя чужие диагнозы. Р. Рейган, популярнейший президент США, смирившись с вердиктом докторов, трогательно попрощался с народом, следом за ним в ту же прострацию погрузилась его жена. Причины Альцгеймера науке неведомы, подозревают наследственную предрасположенность, но может ли быть, что один и тот же хромосомный дефект угодил в обе генетические ветви, и Рональда, и Нэнси? Или решающую роль все-таки сыграл психологический фактор: ведь после авторитетного приговора врачей ничего не остается, кроме как сдаться, отречься от самоуважения, упустить контроль над собой и покорно превращаться в овощ.

Некоторые склонны уподоблять старость смертельной болезни, постигающей организм вследствие расшатанного образа жизни, слишком обильного беспорядочного питания и прочих излишеств, однако реальность не подтверждает такой закономерности: подмечено же: «кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет». Молодой человек, способный и удачливый спортсмен, вдруг падает на дистанции, и всё. Олег С. в 23 года выпил поутру чашку кофе и рухнул мертвый – лопнула в мозгу аневризма, о которой не подозревали. Владимир Т., сильный видный мужчина, слона поднимал, самолет сдвигал, фитнесом занимался, не дожил до пятидесяти, Сергея Д. в возрасте слегка за сорок погубил внезапно оторвавшийся тромб. В тех же годах в хосписе умерла от рака успешная красавица актриса.

Борис С. сделал утром зарядку и потерял сознание – инсульт и смерть; друзья недоумевали, в чем тут «логика Провидения»: он усердно и прилежно заботился о «поддержании формы», а скончался в 54. Надо сказать, что рекомендации по сохранению до глубокой старости крепкого здоровья, как правило, опровергаются следующим поколением ученых, и формулы типа «оптимизм лечит от стресса», «волноваться вредно», «злодеи живут дольше хороших» и даже «физические упражнения продлевают жизнь» оказываются всего лишь очередными мифами. Остается вздохнуть с Шекспиром: «дни нашей жизни сочтены не нами»; сроки определяются не судьбой, роком или здоровьем, а живым Богом.

В Оптиной около двадцати лет назад скончался иеросхимонах Иоанн; он рассказывал, что, узнав о тяжелой болезни сердца, попросил пятнадцать лет на исправление; ровно столько и прожил, времени даром не теряя, в служении и молитве. Марина Л., когда мать хватил инфаркт, вихрем понеслась к иконам и умоляла дать время на покаяние; Господь услышал, мать поправилась и жила еще несколько лет. И напротив, век нечестивого императора Анастасия, повествует «Луг духовный», был сокращен; во сне явился прекрасный муж в белой одежде и, читая по книге, произнес: «за твое зловерие я изглаждаю четырнадцать»; спустя два дня императора убила молния.

Так что следует скептически относиться к разным теориям. Авиценна, например, связывал процесс старения с высыханием и оскудением энергии; И.П. Павлов всё объяснял сбоями центральной нервной системы; А.А. Богомолец предлагал специальную сыворотку, которая замедляет возрастные изменения соединительной ткани.

И.И. Мечников считал корнем зла аутоинтоксикацию, самоотравление организма вредными веществами, образующимися в кишечнике, и в качестве панацеи предлагал лактобациллин, позже получивший название простокваши его имени; сам он, сильно интересуясь продлением земного бытия, долгожителем однако не стал, скончался на 71-м году.

В последние десятилетия геронтология обогатилась новыми идеями, например, одна версия связывает старение с изнашиванием частей тела, а другая с цитологическими нарушениями: накоплением дефектных белков, ошибками в иммунной системе, балластными веществами, дефицитом гормонов, выделяемых гипофизом, накоплением в мозговой ткани солей молочной кислоты (лактатов); как бы то ни было, большинством ученых старение трактуется как патологический процесс и рассматривается в негативных клинических терминах: «обратное развитие», «нарастающая деградация, «прогрессирующая утрата адаптивных реакций»; особенно очаровательно словечко «диссолюция», в переводе «таяние», «разложение», «постепенное исчезновение».

С усвоением этих устрашающих определений оставшаяся жизнь представится прогрессирующим кошмаром; человек, обреченный на пребывание внутри враждебного тела, готового в любую минуту подвести, предать, изменить, по логике должен мечтать лишь о скорейшем прекращении вынужденной пытки, проклиная ошибку или ловушку природы, свирепо влекущей венец творенья к безжалостному разрушению и прижизненному уничтожению.

Во Франции судили четырех медсестер, которые из гуманных соображений умерщвляли расслабленных стариков, а в США доктора Геворкяна, помогавшего неизлечимым, измученным болью людям с комфортом отправиться на тот свет. Действительно, медицинский персонал может оттянуть смерть, например, агония диктатора Франко (1892 – 1975) длилась усилиями двадцати личных его врачей беспримерно долго по тем временам; сейчас неизлечимого больного, не спрашивая его согласия, могут держать в коматозном состоянии несколько месяцев, а то и лет: бывший израильский премьер Ариэль Шарон (род. в 1928) пребывает без движения и сознания с 2006 года. Борьба за легализацию эвтаназии продолжается, две или три страны уже приняли соответствующие законы. В самом деле, если придется хоть раз наблюдать человекообразное существо, бессмысленно мыча ворочающееся в собственных экстрементах, так напугаешься, что обеими руками малодушно проголосуешь за милосердное прекращение страданий, по крайней мере своих.

Однако старость никакая не болезнь и ничего общего с болезнью не имеет; она естественна и универсальна, она наступает, повинуясь закону развития всего живого. Возрастные изменения направлены не на финал, а на формирование приспособительных способностей организма: действует, выражаясь по научному, витаукт, процесс, повышающий надежность, стабилизирующий жизнедеятельность, когда здоровые органы берут на себя функции пораженных, когда дефектные клетки восстанавливаются, когда поддерживается способность к адаптации.

Творец создал человека с установкой на «пот лица»[13], т.е. на труды и земные лишения; оказывается, вовсе не полезно пребывать в изобилии и комфорте: стрессы, неудобства, голод, холод, сумасшедшая жара 2010-го – все эти, казалось бы, отрицательные факторы стимулируют потаенные ресурсы, которые, вместо того чтобы пребывать под спудом, когда мы наслаждаемся приятным теплом, сытостью и покоем, обновляют, освежают, омолаживают наш организм.

Клетки организма не бессмертны, они в течение каждых примерно семи лет делятся на новые и замещаются ими, при этом число делений ограничено и с возрастом уменьшается: природа милостиво подготавливает человека к уходу, постепенно «выключая» слишком обременительные потребности, погашая слишком интенсивные чувства, расторгая слишком активные связи с суетным миром и ослабляя яростное желание жить, которое в конце только мешает.

Темп старения зависит… утверждают, от всего зависит: чем дышим, что едим, чем склонны болеть; наследственность имеет значение, переживания, огорчения, травмы, климат, вредные привычки. Считается, что европейский человек к семидесяти годам теряет 60 процентов дыхательной способности, 40 процентов функции печени и почек, 20 процентов костной ткани и 30 процентов физической силы. ка здоровьдолгожителей, людей старше ста лет.

Но Библия однозначно выводит благое долголетие не из режима питания и спортивных упражнений, а из нравственного поведения человека: «праведники… цветут во дворах Бога нашего; они и в старости плодовиты, сочны и свежи»[14]; как известно, Адам и его ближайшие потомки жили не менее 900 лет, потомки Ноя 300 – 500 лет, Авраам 175, Исаак 180, Иаков 147, Иосиф 110, Моисей 120, Иисус Навин 110; с накоплением в человечестве греха продолжительность жизни постепенно приближается к нашей. А скорость старения зависит от того, как мы мыслим и, соответственно, поступаем. Если человек дорожит разумом, памятью и прочими умственными способностями, они не ослабевают с возрастом; если целью бытия было познание мира, духовное возрастание, интеллектуальное развитие, творчество не прекращается.

Никаких общих физиологических закономерностей не существует! Мечников, будучи ученым честным, тщательно изучал статистику и обнаружил, что среди долгожителей, т.е людей старше 100 лет, не так уж редко встречаются пьяницы, заядлые курильщики: одна 114-летняя француженка поглощала ежедневно до сорока чашек кофе; Вольтер отвечал доктору, указывающему на вред того же бодрящего напитка: «Вот уже восемьдесят лет, как я отравляюсь этим ядом!». Недавно, в 2010 году, чуть-чуть не дотянув до 103-го дня рождения, скончалась англичанка, пристрастившаяся к табаку с семи лет. Колумбиец Хавьер Перейра достиг 169; когда испрашивали согласие на издание почтовой марки с его портретом, он поставил условие: в нижнем углу написать «и пью, и курю».

«Я иногда думаю – сокрушалась Рина Зеленая, – зачем я всю жизнь люблю спорт, делаю гимнастику, бегаю на коньках, мало ем, мало сплю, а у меня какие-то неправильные сосуды с солями, а мои подруги, старше или моложе меня, курят, не ходят на лыжах, едят, пьют и спят без конца и чувствуют себя распрекрасно, и ничего у них не болит…». Правда, «сосуды с солями» не воспрепятствовали долгожительству (1901 – 1991) знаменитой актрисы.

У. Черчилль (1874 – 1965) отпраздновал 90-летний юбилей; как заметил его лечащий врач, «великое достижение для человека с такими привычками»; этим привычкам сэр Уинстон не изменял до предсмертной комы: обожал мясо, курил сигары и пил бренди. Так что надуманные стратегии долголетия в реальной действительности не работают; к примеру, совсем уж необъяснимо, почему люди небольшого роста по статистике живут дольше высоких.

Когда говорят о средней продолжительности жизни, например, в 47 лет, эта цифра не означает, что люди в большинстве не достигали пятидесятилетия; продолжительность жизни – возраст, к которому примерно половина сверстников умирает; до XVII века лишь один процент человечества достигал 65 лет. В 1900 году продолжительность жизни составляла 55 лет, но объясняется это высоким, до пятидесяти процентов, уровнем детской смертности. В древности средняя продолжительность жизни исчислялась чуть ли не 30-ю годами, однако Демокрит прожил 109 лет, а Гиппократ 94 года. Платон, родоначальник европейской философии, достиг 81 года, причем умер за писанием очередного трактата.

«Никогда я не знал, что так радостно быть стариком…» – удивлялся К.И. Чуковский (1882 – 1969). Недаром он интересовался американским поэтом Уолтом Уитменом (1819 – 1892), вдохновенно воспевшим старость, и мастерски переводил его:

Счастье – это не только разделенная любовь,

Не только почет, богатство, успехи в политике и войне;

Но когда жизнь медленно вянет и утихают бурные страсти,

И наступает великолепие прозрачных тихих закатов,

И легкость, свершение, покой охватывает тело,

словно свежий благовонный воздух,

И осенние дни светятся мягким сиянием

И наливается, наконец, яблоко и висит на ветке,

созревшее и готовое упасть,

Тогда приходят самые счастливые, самые умиротворенные дни,

Благостные дни в мирном раздумье.

А кто-то предпочитает изучать журналы о здоровье, без стыда и совести увлеченно грузить окружающих своими болячками, часами повествовать о гастрите, радикулите, желчном пузыре, позвоночнике, печени, почках, давлении, кардиограмме, заведомо ощущая себя инвалидом, жертвой, скопищем недугов; ведь постоянно борясь с болезнями, в сущности, становишься их рабом. Все жалуются на усталость, особенно те, кто интересуется исключительно собственными мелкими неурядицами, каждое утро начиная с погружения в пучину ничтожнейших проблем. Ольга Т., даже не дослушав рассказа дочери об автомобильной аварии, в которой она и муж серьезно пострадали, привычно переключается на свои обычные тексты с постоянным рефреном: «сил нет! еле на ногах стою!».

ХХ век повсеместно ознаменовался торжеством здорового тела. У нас в СССР государственные зрелища украшались яркими и многолюдными физкультурными парадами, спортивными состязаниями, олимпиадами, привычные лозунги тех лет говорят сами за себя: «счастливое детство», «коммунизм – это молодость мира и его возводить молодым», «молодым везде у нас дорога»; ну а старикам отводили только почет, место припыленной реликвии, вышедшей из употребления.

Сейчас если умирает человек 60 лет, вздыхают: так рано! Современное человечество усердно молодится; заботясь о сохранении упругого торса, люди «зрелого возраста» увлеченно предаются занятиям плаванием, оздоровительной гимнастикой, аэробикой, прыгают со скакалкой, применяют массаж, играют в гольф, петанк и прочие иноземные игры, полезные для здоровья. Врачи уверяют, что физические нагрузки – хотя бы полчаса активной гимнастики плюс полчаса быстрой ходьбы или бега – укрепляя организм, отодвигают старение. Возможно, оно и так, но вот беда: правильный образ жизни требует постоянства и сильной воли, которой мало кто может похвастать.

Модные ныне медицинские центры предлагают «высокоэффективный и безопасный» метод омоложения путем клеточной терапии: «инъекции стволовых клеток восполняют их старческий дефицит в организме и возвращают ощущение силы и бодрости, красоту, здоровье, сексуальную активность и хорошее настроение». Реклама гарантирует сброс целых двадцати лет и излечение от всех мыслимых болезней: предупреждая шок от мало кому доступных цен, она напирает на «здоровый эгоизм» и выгоду инвестиций в себя: «внешность и здоровье – личный капитал и визитная карточка благополучия!».

На всем протяжении истории человечество занималось поисками «эликсира бессмертия», вернее сказать, «эликсира молодости»; в древнем Риме собирали в сосуды кровь раненных на арене гладиаторов и продавали ее больным и престарелым; император Тиберий, употребляя смесь вина и крови, дотянул до 78 лет и, возможно, жил бы дольше, если б его не задушили; мрачную известность получил метод омоложения, примененный трансильванской графиней Эржбетой Батори: она принимала ванны из крови только что зарезанных юных девиц. Пробовали для омоложения применять вытяжку из семенников животных, использовали плаценту; экстракты действуют, но кратковременно, обмануть природу, разумеется, не удается. Сейчас пытаются создать так называемые геропротекторы, безвредные якобы лекарства, тормозящие старение.

Все органические продукты под воздействием кислорода портятся, гниют; процесс старения подчиняется тем же законам, следственно, полезны антиоксиданты, препятствующие окислению; недавно обнаружили уникальный красный пигмент деиноксантин, способный существенно замедлять губительные процессы. Еще придумали извлекать молодильные бактерии из вечной мерзлоты, где они провели двадцать тысяч лет.

Борьба со старением крепчает со дня на день; один американский доктор, обещая увеличить земной возраст до 150 лет, предлагает применять профилактику, чтобы к врачам ходили смолоду, не ради лечения, а за регулярными «поддерживающими» юношеское здоровье процедурами, связанными с генной терапией, стимуляцией иммунной системы и прочими передовыми медицинскими технологиями. Но, увы, жаждущих любой ценой продлить земное пребывание, бывает, некстати настигает рука судьбы: омолодившись и взбодрившись, они внезапно погибают в автокатастрофе, умирают от скоротечного рака или бросаются на рельсы из-за мирового кризиса, угрожающего их бизнесу.

Желающим жить долго, сохраняя доброе здравие, зарубежная статистика дает четкие рекомендации; американцы обследовали 450 человек, достигших 100-летия, и установили: эти люди всегда работали, занимались делом, легко принимали неудачи, отличались общительностью и покладистым нравом; ели простую пищу, рано ложились и рано вставали, имели ясный разум и верили в Бога. Ученые в ходе длительного 28-летнего исследования 5286 человек, живущих в округе Аламеда, штат Калифорния, выявили, что смертность среди людей, еженедельно или чаще посещающих церковь, на 25 процентов ниже: понятно, верующие, как правило, мало пьют, не курят, состоят в стабильном браке, они общительны, оптимистичны и настроены на вечную жизнь. Вывод: «лучше приобщиться к Церкви, если не хотите умереть молодыми».

Геронтологи говорят о «психологической поддержке пожилых», но разве не наоборот, разве не старики могли бы оказывать всякую помощь из собственного примера, чего не заменят никакие теории. Как полезно читать письма древнего философа Сенеки (4 до РХ – 65), который, даром что язычник, с замечательным юмором писал ученику: «Недавно я говорил, что старость моя совсем близко, а теперь боюсь, что старость у меня уже позади…считай меня в числе совсем дряхлых и доживающих последние дни… и все же гнет возраста чувствует только тело, а не душа, и состарились одни лишь пороки и то, что им способствует… Душа моя бодра и рада, что ей уже почти не приходится иметь дело с плотью; большую часть своего бремени она сбросила и теперь ликует и спорит со мною о старости, утверждая, что для нее сейчас самый расцвет…».

к оглавлению

Старость – возмездие?

А как век-то, век-то старый

Обручится с лютой карой,

Груз двойной с груди усталой

Уж не сбросит вздох удалый…

Е. Баратынский.

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, –

Спаси тогда нас, добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости

На обновляющийся мир,

Где новые садятся гости

За уготованный им пир…

Ф. Тютчев.

Книги о старости пишут профессиональные психологи, разного, но, как правило, не обсуждаемого возраста, то есть личного опыта не имеют. Беда в том, что вряд ли многие из нас, преодолевая возрастные рубежи, фиксируют их: живем как придется, уроки проходят мимо, мало чему научаемся, с выводами опаздываем, факты текущей реальности считаем преходящими пустяками. По высокому счету каждое мгновение жизни ценно и важно, поскольку не подлежит исправлению, а тирания совести неумолима.

В какой-то степени старческое состояние можно представить: когда, например, плохо спал, навалился трудный день, сильно устал; притупляется острота восприятия, нарушается координация, бредешь как в тумане – и вдруг без всяких заметных причин оступаешься на лестнице, врезаешься в стеклянную витрину, почему-то оказываешься на мостовой посреди орущих автомобилей.

Помнит ли кто, как брезгливо морщился при виде беспомощного инвалида, как ржал над «старым п….ном» соседом, как досадливо отмахивался от просьбы своей недужной бабушки свозить ее в церковь. Быть может, имеет основание догадка (В. Непомнящего), что мертвенное бездушие Онегина – следствие высокомерного презрения к «не в шутку занемогшему» дяде. И прочие так называемые лишние люди русской литературы: Печорин, Чацкий, Рудин, страдая той же внутренней холодностью и вялостью, общество обвиняли, роптали на судьбу, но ведь расплачивались же, по-видимому, за свой эгоизм, барство, равнодушие и праздность, которых не пытались преодолеть. Предубеждение против старости непременно будет отомщено, презирающий стариков сполна хлебнет презрения и отвержения, если дотянет до того рубежа.

Абсолютно все населяющие землю – грешники; верующие рассматривают себя в свете Евангелия, ужасаются, исповедуются, просят прощения у Бога, Он, милосердный, подает помощь, человек исправляется, грех изглаждается и так залечиваются внутренние изъяны. Неверующие не каются, душа получает новые и новые раны, она изнашивается, истончается и уменьшается, как шагреневая кожа в рассказе Бальзака; А. Володин, автор многих пьес, среди которых самая популярная «Пять вечеров», и киносценариев, самый известный из которых «Осенний марафон», заметил, что в старости все скверные, малодушные, бесчестные поступки приходят на память, даже «обиды превращаются в вины» и становятся так понятны слова «за грехи мои». Какую ответственность должны мы ощущать! Что сделано, никогда не исчезнет, не уничтожится, начать всё сначала не удается; причем, наслаждения, удовольствия память опускает, а то, что подлежит раскаянию, хранит вечно. У К. Случевского есть замечательное стихотворение о воспоминаниях:

Копилка жизни! Мелкие монеты!

Когда других монет не отыскать –

Они пригодны! Целые банкеты

Воспоминанья могут задавать.

Беда, беда, когда средь них найдется

Стыд иль пятно в свершившемся былом!

Оно к банкету скрытно проберется

И тенью Банко[15] сядет за столом.

«Когда-то я тоже думал, что удовольствие приходит и уходит, как искра, я думал, что оно свободно, как пламя. Я думал, что алая звезда летит одна в пространстве. Теперь я знаю, что она венчает пирамиду добродетелей; алый цветок растет на стебле, который вам не виден… Вам нравится, что искры алые, потому что вы слышали о крови мучеников; вам нравится, что они яркие, потому что яркость – слава Божья. Пламя расцвело с добродетелями и завянет вместе с ними. Соблазните женщину, и эта искра станет тусклее. Пролейте кровь, и она утратит блеск. Станьте плохим, и этот фейерверк будет для вас как пятна на обоях». Так говорил Честертон.

Он был христианином; можно возразить, что идея возмездия характерна лишь для верующих, есть и остроумный анекдот о назначении ада и кипящих смолой котлов лишь для тех, кто убежден в их существовании. Но, может быть, только дефицит информации мешает проследить закономерность возмездия в каждой человеческой судьбе. Айзек Азимов в одной научно-популярной книжке усматривает, вопреки собственному рационализму, характерный случай в биографии Гнея Помпея (106 – 50 до РХ), известного римского консула и полководца, чрезвычайно успешного и победительного вплоть до завоевания Иудеи, когда он, язычник, из простого любопытства вошел во «святая святых». С того момента удача резко отвернулась от него; став нерешительным и слабым, Помпей претерпел измену своей армии, предательство друзей, множество унижений и бесславную смерть в конце.

Терзала ли его совесть, неизвестно, но как правило человек, совершив нечто запретное, аморальное, помнит содеянное зло, знает, что заслуживает наказания, терзается мрачными предчувствиями, подсознательно ожидая расплаты. Пока есть работа, чувство вины заглушается трудовыми буднями и вседневными заботами, но выйдя на пенсию человек остается один на один со своими демонами. Так что душевный покой в старости или, наоборот, злобное от безысходности отчаяние – всего лишь плоды исчерпанной молодости и зрелости; вечер – итог завершенного дня; красивая спокойная старость – награда. Макарий Великий заметил: если видишь благообразного счастливого старика, знай, что он хорошо потрудился в юности; преподобный безусловно имел в виду работу по созиданию своей души.

И.А. Моисеев (1906 – 2007), создатель и бессменный руководитель знаменитого танцевального ансамбля, переживший свое 100-летие, предупреждал: «Время молодости, когда всё сходит с рук, пройдет, и обязательно придется платить по счетам, так устроена жизнь: за каждый правильный шаг она тебя награждает, а за ошибки, соответственно, наказывает; никому никаких преимуществ нет. Наша жизнь состоит из того, что мы в нее вкладываем, и больше, чем ты в нее вложил, получить невозможно».

Кто жил чисто и честно, того ожидает тихая и легкая старость, такую старость заслужил величайший из философов Платон (427 – 347 до РХ). Тот, чья жизнь была цепью тяжелых испытаний, встречает старость с благодарностью, как неожиданную награду, например, Виктор Петрович Астафьев (1924 – 2001): на детство его выпали тяготы раскулаченной семьи: жил в детдоме, учился в заполярной Игарке; юность совпала с войной: прошел ее до конца рядовым, вернулся с одним глазом и простреленным легким; потом семья, дети, работа; начав писать, остро ощутил со своими шестью группами (классами школы) нехватку образования, культуры, много занимался, читал, учился, стал прекрасным писателем.

Знаменитый изобретатель Томас Эдисон (1847 – 1931) на долгие годы сохранил ясность разума и прекрасное здоровье; в 80 лет он придумал множительную машину, диктофон и фонограф; он был, как говорится, простым человеком: молился Богу, не знал никаких навязчивых идей и противоречий, трудился до полной усталости, спал глубоким сном младенца, через четыре-пять часов просыпался бодрым, свежим, вновь готовым к работе.

П.А. Вяземский (1792 – 1878), старший друг Пушкина, хотя на склоне лет и впадал в меланхолию, страдал от бессонницы, однако и в 86 сохранил совершенную ясность мышления, изумительное чувство юмора и трезвое отношение к действительности.

Д. С. Лихачев (1906 – 1999) жил и работал в полную силу до 90 лет, хотя здоровьем похвалиться не мог, страдал от язвы желудка, приобретенной еще в молодости на Соловках, а объяснял свою физическую сохранность «резистентностью» (resisto по-латыни значит вставать на ноги, сопротивляться, противостоять). Он говорил, что повезло со школой: там поощряли смелость мысли, пересмотр устоявшихся мнений, внутреннюю свободу; всё это укоренилось и помогло сохраниться в лагере, без уныния переживать увольнения, гонения и нападки, никогда не испытывая подавленности и отчаяния, а напротив, извлекая душевную пользу из несчастий,.

А вот И.В. Сталин (1879 – 1953), не достигнув возраста столь уж преклонного, уже забывался, терял представление о времени, спрашивал, какое число, путал утро с вечером; из-за собственной злобной подозрительности он оказался в полном одиночестве, его мучила бессонница, но, очевидно, не совесть: о покаянии в преддверии смерти бывший семинарист не позаботился.

Долгожители ЦК КПСС: Ворошилов (1881 – 1969), Молотов (1890 – 1986), Каганович (1893 – 1991), А.А. Громыко (1909 – 1989), П.Н. Демичев (1918 – 2010), множество злодеев помельче, бывшие чекисты, палачи, стукачи – частенько дотягивали до тяжелой беспомощной дряхлости и маразма; некоторые из них, кто сохранял каплю разума, не сомневались: вот, Бог наказал, отомстил мне за все глупости, шалости, подлости. На самом деле долгий век милость Его, Господь ждет и надеется, вдруг изверг, подобно благоразумному разбойнику, что-нибудь поймет, покается, и очистится, и преобразится душа его. Напрасно коллеги-литераторы обличали и высмеивали С.В. Михалкова (1913 – 2009), дескать, как мог объявить себя верующим «лукавый гимнотворец», воспевавший Сталина и ЦК; на самом деле только Бог «сына блудного спросит», только Ему открыты душевные глубины, Его суд иной, нежели суд человеческий.

Академик В. Гинзбург прожил 93 года, пользуясь редкой благосклонностью судьбы: женился на репрессированной – не наказали, кампания против «безродных космополитов» – не зацепила, ездил к ссыльному Сахарову – сошло с рук; научная деятельность увенчалась Нобелевской премией; другой бы благодарил Бога, а он прославился каким-то несвоевременным, удивительно примитивным для ученого злостным атеизмом. Еще живы десятки бывших партийных функционеров, ветеранов КПСС, перешагнувших 80-летний рубеж; они по-прежнему пекутся о своем здоровье, регулярно обследуются в хорошей клинике, употребляют экологически чистые продукты, прошлое их не гнетет, угрызения совести не докучают.

Во все века люди задавались вопросом «доколе нечестивые торжествовать будут», почему «делающие беззаконие», кровопийцы и мироеды, воры и плуты, взяточники и олигархи благоденствуют, «плохим» везет, а «хорошим» «многие скорби»[16]. Ответ, разумеется, есть, Священное Писание недвусмысленно призывает: не ревнуй, т.е. не завидуй злодею, лучше заботься об исцелении своей души[17], придет время, когда праведные «посмеются над тем, кто не в Боге полагал крепость свою, а надеялся на множество богатства своего, укреплялся в злодействе своем»[18]. Может быть, Господь, жалея всех, и жуликов, и проходимцев, и жестокосердых чиновников, если видит их безнадежность для вечности, дает насладиться в краткосрочном земном бытии тленными благами, ибо в Его царстве совсем иной, чем на земле, порядок[19]. Впрочем, суды Его скрыты от нас:

Из бездны вечности, из глубины творенья

На жгучие твои вопросы и сомненья

Ты, смертный, требуешь ответа в тот же миг,

И плачешь, и клянешь ты Небо в озлобленье,

Что не ответствует на твой душевный крик…

А Небо на тебя с улыбкою взирает,

Как на капризного ребенка смотрит мать,

С улыбкой – потому что все, все тайны знает,

И знает, что тебе еще их рано знать! (А. Майков).

Навещая в больнице мать, Ольга Д. обратила внимание на старушку в той же палате, по фамилии Мухамеджанова, она всё кряхтела и жаловалась, мол, устала небо коптить, 92 года…

– А вы задумывались, почему так долго живете? – неожиданно для себя вдруг спросила Ольга.

– Видно, Бог меня забыл – усмехнулась Мухамеджанова.

– Может, вы Его забыли?

И тут старушка зарыдала, замолотила руками и поведала, как горячо молилась в юности, даже готовилась в монастырь, но вдруг без памяти влюбилась в татарина, пламенного коммуниста и безбожника; однако брак совершили, уступив его родственникам, по мусульманскому обряду, поэтому она считала себя отступницей, предавшей Христа; в церковь не ходила, но всю жизнь исправно читала «утренние и вечерние» по православному молитвослову. Д. привезла в больницу священника, старушка исповедалась, соборовалась, а причащаться отказалась, считая себя недостойной Божьего прощения. Она спокойно констатировала заслуженность постигших ее скорбей: мужа на известном отрезке истории расстреляли, свои дети не родились, а единственная приемная дочь увлекалась альпинизмом и в цветущем возрасте разбилась в горах.

Настоящее содержит в себе будущее. Существует поверье: того, кто спас чью-то жизнь, ожидает продолжительный век и счастливая старость. Поражает долголетие некоторых врачей-кардиохирургов: Б. Петровский жил 95 лет, Н. Амосов около 90, М. Э. Дебейки около 100, в 96 еще оперировал; конечно, имеет значение здоровый образ жизни, необходимый для профессии, но они считали гораздо более важным фактором твердую уверенность в своей полезности.

Кто смолоду терзался завистью, считая себя обделенным талантом и удачей, родившись не с той внешностью, не в той семье, не в той стране, деградирует в старого брюзгу, капризного эгоцентрика, изводящего окружающих постоянной враждебностью и сварливостью. Кто из страха перед реальностью жил от сих до сих, отвергая перемены, тянул лямку постылой службы, чтоб не потерять стаж, изо дня в день ограничивался тусклым размеренным существованием: дом, работа, аванс, получка, футбол по телевизору, пиво по выходным, превращается в дряхлого лежебоку с избыточным весом, гипертонией, атеросклерозом, ишемией. Самое обидное, он так и не узнал, на что, возможно, был способен, потому что не горел, не рисковал, не спешил, а теперь вот скоро финал.

Букет болезней, скапливаемый к старости: печень, сердце, поджелудочная – чаще всего следствие безудержного обжорства и пьянства тех, кто «ни в чем себе не отказывает». Кажется, парадокс, а на самом деле закономерность: кто голодал-холодал, надрывался на работе – фронтовики, лагерники, колхозники – живут долго и даже меньше болеют. Б. Окуджава посвятил стихотворение Льву Разгону, проведшему семнадцать лет в «холодильнике» ГУЛАГа и достигшему 90:

Я долго лежал в холодильнике,

обмыт ледяною водой.

Давно в небесах собутыльники,

а я до сих пор молодой…

Народоволец Морозов, просидевший 28 лет в Шлиссельбургской крепости, умер на 92-м году, А.А. Солженицын дожил почти до 90, артист Г. Жженов, проведя семнадцать лет в лагерях и ссылках, до 90 лет играл на сцене, т.е. мог заучивать роли, да еще писал воспоминания. Древние монахи, пустынники, всю жизнь ограничивающие рацион хлебом, овощами и водой, бывало, перешагивали 100-летний рубеж; да и наши современные старцы не сильно отстали: 82 года прожил преподобный Севастиан Карагандинский, 86 – о. Павел (Груздев), 96 архимандрит Иоанн (Крестьянкин); все они прошли советские лагеря.

Старение то же развитие, видимо поэтому ограничение питания в молодости замедляет созревание организма и отодвигает старость. Пост, даже вынужденный, оказывается всесторонним благом для человека. Любопытен случай американского физиотерапевта П. Брэгга, известного у нас рекомендациями по голоданию; собственные теории здорового образа жизни он доказывал личным опытом: в 90 лет бегал, плавал, совершал длинные пешеходные походы, увлекался серфингом и работал по двенадцать часов в день. Посмертное вскрытие показало отличное состояние всех внутренних органов; а погиб Брэгг в возрасте 95 лет, когда катался на доске в океане: не совладал с огромной волной.

В Японии продолжительность жизни составляет 79 лет для мужчин и 85 для женщин – цифры говорят о завидном здоровье, а что едят японцы? преимущественно постное: фрукты, овощи, растительное масло, рис, соевые бобы, рыбу, водоросли и прочие морепродукты; поэтому не страдают ожирением и сердечно-сосудистыми заболеваниями.

Мы отвергли заповеданный Богом пот лица, вот и расплачиваемся ранней дряхлостью. Амеба, утверждают, если поместить ее в абсолютно благоприятный для нее раствор, вскоре погибает: живому организму необходимо преодоление трудностей, физические нагрузки, усталость до изнеможения. Из автомобиля, владелец которого отучается пользоваться ногами, многие чуткие к своему здоровью европейцы пересаживаются на велосипед, чтобы «сжигать калории». По одной из версий ряд недугов, болезни сосудов, гипертония являются следствием дефицита движения, гиподинамии; кроме того, адреналин, насыщение крови углекислым газом. Те же японцы в пенсионном возрасте осваивают так называемый экстремальный туризм и альпинизм, предпринимают, например, путешествия к Северному полюсу, рискованные восхождения: в книгу рекордов Гиннеса попал некто Кендзо Миура, поднявшийся на вершины Монблана и Килиманджаро накануне своего 100-летия!

Ах, господа, как полезно помнить: старость ожидает и меня. Непреложное правило: как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними[20]. Только и всего! Поставь себя на место старика, балансирующего на обледеневшей мостовой, беспомощно взмахивая руками, и поймешь, что это совсем не забавно: ощущение уязвимости, неустойчивости, страх падения, вывиха, перелома всегда сопровождает пожилых, особенно на российских дорогах и тротуарах; придет и твой черед выбирать: идти навстречу опасности или сидеть в четырех стенах, ожидая, когда изволят навестить родственники или соседи принесут батон хлеба да пакет кефира, о большем просить неловко.

Страх смерти связан, конечно, прежде всего с боязнью перехода, но какой охватывает ужас от сознания, что поздно, за краткостью оставшегося времени, менять биографию. Каждый обязан подвести итоги; западные психологи призывают «простить себя», но нашему менталитету более свойственно, «с отвращением читая жизнь свою», сначала покаяться, а потом уж смириться с собственной судьбой, спаянной с участью целого поколения. В мироустроении есть порядок и смысл, который приходится принять, даже не понимая; место в истории нам выбирать не дано: на чью-то жизнь пришлась война, кто-то тратил ее в лагерях, а нынешним выпало всего-навсего разделять постперестроечное всенародное уныние. Остается отвергнуть амбиции и согласиться с результатами собственных, пусть скромных, замыслов и трудов.

Социологический опрос в США показал: деньги не прибавляют счастья. А вот выйти из границ своего эгоизма, увидеть чужие бедствия и болезни – весьма полезно и перспективно; милосердие, оказывается, залог душевного здоровья и хорошего настроения: добрые люди депрессиями не страдают. Г.К. Честертон цитирует сказку о поэте, который, задумав самоубийство, отдал свои глаза – не пропадать же добру! – слепому, уши – глухому, ноги – хромому, и, оставшись с одной душой вдруг ощутил великую радость бытия.

Герцен заметил: «эгоизм самохранения страшно черствит старое сердце»; он относит эту характеристику к одной родственнице, которая отказывалась присутствовать на похоронах мужа, дочери, брата, берегла себя от печальных вестей и дожила до девятого десятка «в полном здоровье и с несокрушимым пищеварением», при этом в доме соблюдались посты, читались молитвы, соблюдались и прочие православные установления. Что ж, «каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделал», – говорит апостол[21]; утверждение это касается, конечно, не только земной жизни, но и будущей.

к оглавлению

Традиции и тенденции

Все, как было когда-то, как будет на свете

и ныне и присно.

Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,

а с ними,

а теперь это с нами, теперь это с нами самими.

А теперь мы и сами уже перед Господом Богом стоим,

неприкрыты и голы,

и звучат непривычно – теперь уже в первом лице –

роковые глаголы.

Ю. Левитанский.

В сказках, намекающих на реальность, старик обычно олицетворяет знание, мудрость, ум, а также высокие моральные качества: доброжелательность, стремление прийти на помощь: к примеру, лесной царь Ох, тщедушный маленький старичок чрезвычайно кроткого вида, обладает силой вершить судьбы, изменять обстоятельства; в его могуществе и сострадании человеку, может быть, видели черты, сродные образу «Ветхого денми», Бога. В одной русской сказке Старик кротко просит: «Иван Кобылин сын, покорми мене хлебцем, я тебе худым временем пригожусь» – явное побуждение к умилостивительной жертве, способной вызвать благоволение Хозяина волшебного мира.

Баба-яга тоже старуха, безмужняя, хозяйка леса, властительница стихий: «вышла на крыльцо, свистнула молодецким посвистом, вдруг со всех сторон повеяли ветры буйные, только изба трясется». Мороз-Трескун, или Студенец, предстает как «старик старый, старый, сопливый, сопли с носа висят, как с крыши замерзши»; в мифах северных индейцев подобный персонаж, ледяным холодом убивающий всё живое, враждебен человеку. В фольклоре разных народов встречается старец вредный, злобный, властный, очевидно, отголосок раздражения молодых поколений: старики в сущности владели умом и волей потомков, они передавали молодым полезные знания и навыки, жизненный опыт и систему взглядов, предания, мифы и священные ритуалы племени, учили ремеслу, были живыми сосудами мудрости, носителями информации о нравах, обычаях, истории рода, знатоками таинств, законов, связующей нитью между прошлым и настоящим, т.е. хранителями культуры.

Слово «старость» с этимологической точки зрения первоначально означало жизненную стойкость, здоровье (в праиндоевропейском языке ster, st(h)a – проявлять силу, энергию); очевидно, старости досягали не многие, а именно те, кто оказывался крепче остальных и сумел, преодолев множество преград, приобрести особую мощь, физическую и душевную. Такой человек удостоивался у соплеменников почета и уважения, смешанного с суеверным страхом; он становился «старым», т.е. старшим, первым в роде.

В древнейшие времена стариков обоего пола, как хранителей коллективной памяти, почитали и побаивались, отождествляя, как утверждает в «Истории цивилизации» Г.Уэллс, с богами и богинями и добиваясь их покровительства. Когда старик умирал, члены рода торжественно, с ужасом и благоговением, съедали его мозг, демонстрируя единство и преемственность поколений.

Старейшие, или старейшины, издревле были руководителями нации: Моисей объявлял волю Господа через старейшин[22]: семьдесят мужей из них повелением Божиим «несли бремя народа» вместе с Моисеем[23]; старейшины при подготовке к исходу из Египта выбирали агнцев, заколали пасху, помечали кровью дверные перекладины[24]; «в глазах старейшин» Моисей извел воду из скалы в Хориве[25]; и на старейшин Моисей возложил ответственность, когда дни его приблизились к смерти[26]. Старейшины судили преступников[27], решали, объявлять ли войну[28], заключали завет с царем[29] и расплачивались, иногда своей жизнью, за вину обитателей города[30]. Неуважение к старцу Библия называет наглостью, признаком строптивости и развращенности[31].

Совет старейшин обладал интеллектуальной, моральной и сакральной властью; послушание старшим внушалось молодежи как непреложная заповедь. Этот порядок перешел и на Русь: бородатые «старейшие», избранники Божии, принадлежали к элите общества, в то время как «молодшие» считались «меньшими», «черными», «смердами».

В Афинах герондами, старцами именовали самых уважаемых государственных деятелей; в Спарте именно они определяли участь новорожденных, обрекая на смерть болезненных и слабых, а название римского Сената происходит от латинского senex, старый. В древности мудрость и авторитет росли с годами, за пожилыми оставалось решающее слово; они находили утешение в обыденных знаках уважения: перед ними вставали, их учтиво приветствовали, с ними советовались; эти правила неукоснительно соблюдались повсюду; «юнцов толпа безмозглая» считалась достойной только осмеяния. Софокл до глубокой старости сочинял трагедии и, поглощенный творчеством, спустя рукава управлял своим имуществом; сыновья привлекли его к суду, требуя опеки над слабоумным родителем, но великий драматург прочитал судьям свою последнюю трагедию «Эдип в Колоне» и был оправдан.

Кстати, трилогия о Эдипе с ее потрясающим сюжетом, иллюстрирующим неотвратимость беспощадного Рока, оказалась бессмертной: мотором западной цивилизации стал Эдипов комплекс: сын убивает отца и женится на матери, олицетворяющей жизнь: дорогу молодым! Апофеоз всего нового, динамического окончательно утвердился на Западе с победой католического принципа filioque: Святой Дух исходит «и от Сына»; возвышение Сына выливается в культ юного, супермодного, небывалого: по-английски novel означает и «новый», и «роман» или «рассказ», превыше всего ценится оригинальность сюжета, скажем, злоключения Рип-Ван-Винкля или Бенджамина Баттона в сетях времени; красота стиля, философская значимость и глубина котируются гораздо ниже. Отсюда же берет начало наивная вера в прогресс, совершенно чуждая прежним, гораздо более культурным человеческим цивилизациям: сегодня многие искренне полагают, что современные технологии, компьютеры и мобильники возвышают нас над Шекспиром и Пушкиным.

Время от времени на арену истории прорываются революционеры; отрицая тайны божественных предначертаний, сарацины, Наполеон, якобинцы, изменившие даже названия календарных месяцев, декабристы, нигилисты, коммунары, нацисты считали возможным на свой лад перекроить мир, разрушив «до основанья», и смести устоявшиеся традиции. Промыслом Божиим находились заскорузлые старики, типа Талейрана (1754 – 1838) или Победоносцева (1827 – 1907), умевшие хотя бы притормозить гибель традиции, исторической памяти и национальной идентичности. Мудрый старец Гете осуждал воинственную чернь, которая «пускается на грабежи, убийства, поджоги и под вывеской общественного блага преследует лишь низкие эгоистические цели»; душа его не принимала «ничего насильственного, скачкообразного, ибо оно противно природе».

Традиции уважения к возрасту сохраняются еще и доныне преимущественно на Востоке, стариков почтительно слушают, им охотно подчиняются, им отводят главное место на семейных торжествах; этот порядок особенно заметен, например, в Абхазии. Авторитет возраста держится в обществах, приверженных культу предков, например в Японии или в Китае: Конфуций учил, что дурное отношение к родителям есть тягчайшее преступление, а преданное служение старшим, являясь высочайшей добродетелью, составляет к тому же прочную основу благополучия государства.

Бытует весьма распространенное заблуждение, что в мире всегда происходит одно и то же: рождаются, женятся, трудятся, умирают. Однако даже календарь у разных народов весьма различался: древние египтяне вели летосчисление по династиям фараонов, в каждом из древнегреческих государств были собственные названия лет и месяцев; скажем, Афины присваивали году имя первого архонта, традиция эта перешла и в Рим. Позже греки стали отсчитывать время по олимпиадам, римляне повели хронологию от легендарной даты основания вечного города, а русские крестьяне пользовались руническими календарями, похожими на обыкновенную палку с несколькими скрепленными между собой досками; зарубки на дереве означали фазы Луны, месяцы, недели года, по ним определяли сроки сева, приметы погоды в соответствии с христианскими праздниками. Такие календари копировали, передавали из поколения в поколение, а составляли их, похоже, монахи, во всяком случае, люди ученые, сведущие в астрономии и математике.

Только в XVI веке началась новая эра: весь крещеный мир повел отсчет лет от Рождества Христова. Япония с 1873 и Китай с 1911 г. живут по европейскому календарю, хотя сохраняется и японская система нэнго, применяемая с VII века, согласно которой счет ведется по годам правления императоров; с восхождением на трон императора Акихито в 1989 году началась эпоха Хэйсей. Мусульмане вVIII веке ввели хиджру, установив началом своего летосчисления дату переселения Мухаммеда из Мекки в Медину.

Когда-то жизнь текла гораздо медленнее, в размеренном ритме; поколения не слишком разнились одно от другого и связь не рвалась. Вплоть до эпохи так называемого Просвещения прошлое ничем особенно не отличалось от настоящего: природа человека, события, обстоятельства, мотивы поведения, причинность и случайности виделись постоянными, неизменными и вечными. Средневековое аскетическое мировоззрение провозглашало высшей ценностью жизни бессмертную душу; тело, лишь мимолетная ее оболочка, сгниет в земле; «что можно потерять, того не стоит желать; думай о непреходящем, о сердце! стремись к небесам!» – пел поэт XII века.

Человек, религия и культура исходили из единой христианской системы ценностей: вера была внутренним содержанием и опорой, вера связывала человека с Богом и со всем, его окружающим. Звон колоколов возносил все преходящее в сферу порядка и ясности, информацию черпали не из газет, а из поучений странствующих проповедников. Церковь руководила всей жизнью, от крещения до отпевания, и учила доверять Провидению; важные события, такие как рождение, брак, смерть, благодаря церковным таинствам достигали блеска мистерии. Над повседневными заботами и трудами всегда сиял свет Истины, наполняя любой поступок высшим смыслом: неурожай – наказание за грехи, удача – милость Господня, голод, холод, унижение терпели, зная, что земное страдание производит вечную славу[32], всё было понятно, логически объяснимо, наполнено смыслом и потому не страшно.

Экономическая деятельность связывалась с моральной целью, низменная жажда материальных выгод единодушно осуждалась как безнравственная, поскольку жадность считалась смертным грехом. Непроницаемые сословные перегородки ограничивали зависть, честолюбие, накопительство; работали ровно столько, сколько требовалось, чтоб прокормить семью; тот, кто решился бы нарушить это правило, обрекался безусловному общественному осуждению.

Ремесленники – кузнецы, строители, кожевники, гончары, оружейники, ткачи, кружевницы, белошвейки – объединялись насущным, повседневным делом, профессия оправдывала жизнь, мастерство возносило его обладателя к уважению наравне с врачами, музыкантами, учителями. Мастером мог стать только тот, кто прошел весь путь, длившийся от трех до семи лет, начиная от мальчика, через статус ученика и подмастерья. За небрежность и брак в работе отрешали от места, высоко держа марку цеха. Профессиональное братство укреплялось семейными связями, заботой о заболевших товарищах, сирот брали на общее попечение. Нравственные законы почитались непреложными: какой-нибудь злой поступок мог повлечь за собой исключение из артели. Возраст несомненно придавал человеку вес, поскольку мастерство обретается с годами и опытом. Дети далеко от отца своего не уходили, наследовали ремесло; иногда одним ремеслом занимались целые сёла и волости, скажем, в Износках под Калугой выделывали замечательный хром (кожу) для обуви, Кимры славились сапожниками, Тула самоварщиками и оружейниками, Иваново-Вознесенск ткачами, а Талдом пастухами. Именно эмпирические знания простых ремесленников порой приводили к великим открытиям.

Никто никуда не спешил, минутами не дорожили, на часы не смотрели – их не было; древняя клепсидра фиксировала лишь продолжительность истекшего времени, точный час не показывала; диски солнечных часов, используемых в Греции с 560 года до РХ, были слишком громоздки и точности не гарантировали. Механические часы, наглядное изображение бегущего времени, придумали, разумеется, педантичные немцы: в XI веке то были огромные башенные «ходики» с гирей, в XVI веке в Нюрнберге появились куранты, отбивавшие четверти часа, в XVII веке изобрели маятник, а точности добились в середине XVIII века: анкерный спуск, совершивший революцию в часовом деле, между прочим, изобрел в юности Бомарше, будущий автор «Женитьбы Фигаро». Наручные часы стали доступны к началу XX века.

Эпоха так называемого Возрождения свела человека с неба на землю; иконы, изображавшие святых, сменились полотнами Рубенса; в соответствии с новой удобной этикой критерием истины стал человек, его удовольствие, польза и покой. Воцарился физиологически полноценный индивид, дышащий силой и здоровьем, управляемый не высшей силой, а простейшими сиюминутными рефлексами; старость воспринималась им как величайшее падение и несчастье. Тело, особенно для женщины, в которой замечали только пол, стало считаться главным капиталом; желающим помолодеть «наука» предлагала уйму средств, шарлатаны, цыгане и всякие проходимцы продавали их на улицах.

Предпосылкой и основанием Ренессанса стало развитие торговли, и каждый выступал теперь в качестве покупателя или продавца. Бум географических открытий повлек за собой развитие астрономии. В XVIII веке родилось слово «прогресс», явился севооборот, передовые технологии, повысилась урожайность; научные эксперименты дали хорошие результаты в животноводстве, потребовалось развитие естественных наук, проникновение в тайну вещей.

Те, кому мечталось вырваться за рамки, с открытием Америки хлынули туда, там и сформировалось лишенное прошлого общество деловых людей, весь смысл бытия полагающих в зарабатывании денег, крепком бизнесе, священной собственности. Гете писал, обращаясь к Америке:

Твою душу, твою внутреннюю жизнь

Не тревожит бесполезная память…

Идеальный американец, одинокий трудоголик, лишенный истории, равнодушный к традициям, свободный от влияния родителей, полагался на собственную ловкость, удачу и счастливый случай.

Посягали, применяя рациональные методы, улучшить даже недисциплинированную природу: безграничную разрушительную власть человека над ней, будто бы дарованную Богом, протестантская мораль всячески культивировала, приветствуя успех в погоне за прибылью как проявление божественной благодати. Капитализм еше более осложнил жизнь человека. В XIX веке, с изобретением паровых машин, двигателя внутреннего сгорания и электромотора началось изнурительное состязание человека с техникой.

В последние десятилетия мир меняется всё стремительней: на наших глазах сельское хозяйство перестало быть основой цивилизации; человечество, можно сказать, избавилось от ига ручного труда, а вместе с ним нивелировалась личность: ушли в прошлое времена, когда признание достигалось за счет творческого умения делать красивые штучные вещи, забыты изощренные ремесла; сегодня весь ширпотреб изготавливается дешевым машинным способом в Китае. Вычеркнуты из нашего быта плуги, паровые двигатели, ветряные мельницы, домашний ткацкий станок, на котором создавались прекрасные узоры, топор, виртуознейший инструмент в руках умелого плотника, каменный круг гончара, мастерки каменщиков, утюг с угольками, керосиновая лампа, стиральная доска, деревянные счеты, кассовый аппарат, граммофон с раструбом, проигрыватель с пластинками, бобинный, а затем и кассетный магнитофон, пишущая машинка, занавески с вышивкой «ришелье», плетеная авоська, опасная бритва, дерматиновый диван, семь слоников на комоде, молочная бутылка и многое другое, вытесненное простотой, дешевизной и доступностью современных удобств. Ушли из лексикона аршин, верста, сажень, пуд, фунт, золотник. Арсений Тарковский в прошлом веке сокрушался:

Все меньше тех вещей, среди которых

Я в детстве жил, на свете остается.

Где лампы «молнии»? Где черный порох?

Где черная вода со дна колодца?

Где «Остров мертвых» в декадентской раме?

Где плюшевые красные диваны?

Где фотографии мужчин с усами?

Где тростниковые аэропланы?

Где твердый знак и буква «ять» с «фитою»?

Одно ушло, другое изменилось,

И что не отделялось запятою,

То запятой и смертью отделилось…

В XXI веке другой поэт (Бахыт Кенжеев) продолжает перечень утраченного:

… Прошлое отдаляется,

по-стариковски спотыкаясь,

сутулясь, стыдясь своей нищеты и отсталости…

безвозвратно исчезли опасные бритвы

и приемники на транзисторах.

даже пейджеры, еле успев войти в анекдоты

о новых русских, приказали

долго жить. не говорю уж о бюстах Дзержинского,

о субботниках по уборке

малолюдных осенних парков, народных гуляниях…

Правда, время от времени возобновляется спрос на старинные фильмы, моду, живопись, музыку, литературу (готические романы), но прошлое воспринимается по-другому, по-сегодняшнему, и мы забываем, что жизнь людей, всё это сочинявших и творивших, основывалась на совсем иных убеждениях и способах бытия. Мы, советские, в большинстве не удостоились счастья принять святое благословение родителей и опираться на их заветы: отцы, деды и даже прадеды наши вынужденно приучались обходиться без семейных святынь, предания и смысла жизни.

Было время, проводили ночь в очереди у дверей книжного магазина, чтобы подписаться на собрание сочинений Чехова, а теперь мало кому нужные книги устаревают, не успев выйти в свет; было время, сходились на площади слушать поэтов, а не попсовых идолов; было время, выстаивали часы на морозе, чтобы попасть на выставку живописи; было время, писатели только намекали на важные вещи, не сомневаясь, что читатель-единомышленник умеет читать между строк и восполнять недоговоренное, а теперь

Неужели мы пропали, я и ты, мой бедный стих,

Неужели мы попали в комбинат глухонемых? (С. Липкин).

Да что там литература; рушатся социальные и нравственные критерии, психика не выдерживает сумасшедших темпов цивилизации, многообразия информации, почти исчез вместе с культурой человек, заинтересованный в ценностях, прямо не относящихся к его материальному благосостоянию.

Верность традициям теперь утратила свою привлекательность; старушка Арина Родионовна кроме всего прочего была источником народных преданий, живым хранителем истории семьи, рода; современный мыслитель заметил, что при Чаадаеве такой Арины Родионовны не случилось, поэтому не приобрел он вкуса к русской жизни. В нашей литературе нередко встречается глубоко положительный образ мамушки, нянюшки, бабушки не только у Пушкина, но и у Карамзина, Тургенева, Гончарова, Л. Толстого. Сейчас чьи-то личные впечатления, воспоминания и опыт мало кого интересуют, всё доступно через массовые журналы, телевизор и компьютер, которым и доверяют гораздо больше. Впрочем, и теперь водятся смышленые юноши и девицы, которые интересуются стариками и старухами, льнут к ним, набираясь ума-разума, а от ровесников им тоска зеленая.

Что касается семейной преемственности, нынче наследник пожалуй оскорбится и сочтет посягательством на свободу, предложи ему родитель свою профессию: скорее стало правилом, когда старшие, наоборот, всячески предостерегают молодых идти по их стопам, видимо, отрицательно оценивая свой давний выбор, следственно и прожитую жизнь, в которой имели так много разочарований и огорчений и так мало богатства и беззаботного счастья.

Конечно, во все времена старики ворчали на молодежь, которая не слушает советов и совершает роковые ошибки; однако утешались мыслью, что юношеское бунтарство традиционно и преходяще; в том-то и дело: каждое поколение рыскает на собственных путях и блуждает в собственных потемках; если б все шли одной и той же проторенной дорогой, на белом свете стало бы скучновато. Но сегодняшние тенденции все-таки пугают: молодые совсем не осведомлены о прошлом, поскольку не интересуются им; они в большинстве равнодушны к настоящему, не видя в нем ничего необычного, и тем более не задумываются о будущем. Какими они станут стариками?

к оглавлению

Пенсия: право или милость?

Не лелей никаких упований,

Перед разумом сердце смири,

В созерцаньи народных страданий

И в сознанье бессилья – умри…

Н.А. Некрасов.

С точки зрения ученых старость является артефактом культурного развития; дикие животные при малейшем признаке слабости становятся добычей хищников; с позиций природной целесообразности заботиться о раненых, больных, немощных бессмысленно; вероятно так же, исходя из фактической пользы, должны были рассуждать люди какого-нибудь каменного или бронзового века. Однако археологи при раскопках периода палеолита обнаружили останки больного артритом дедушки с высохшей рукой; получается, наши отдаленные предки руководствовались не только практическими, но и нравственными соображениями.

За отсутствием письменных источников мы можем лишь догадываться, как содержали стариков при первобытно-общинном строе: когда крепкие мужчины отправлялись на охоту, достигшие преклонных (сорока?) лет оставались в пещерах, помогали женщинам готовить обед, рубили, например, мясо, приносили дрова, острили камни-ножи, учили детей, ну там читать следы, ориентироваться в лесу, целиться в мамонта; быть может, они хранили огонь или знали, как его добывать; быть может, именно пожилые, имея досуг, размышляли над усовершенствованием оружия, орудий труда и полезных инструментов.

Отношение к старости во все времена остается критерием человечности. Антропологи, основываясь на обычаях племен, оставшихся дикими до сего дня, утверждают, что в отдаленные эпохи умерщвление стариков имело место как по экономическим соображениям, так и с целью ускорить их переход в мир иной, более приятный и желанный для человека. Гельвеций утверждал, что дикие племена из-за недостатка продовольствия убивали стариков; широко известен фильм А. Куросавы «Легенда о Нараяме» с тем же сюжетом из японской жизни. В Малороссии существовало выражение «сажать на лубок», якобы так спускали обреченных смерти стариков по скату в глубокий овраг.

Кто знает, не прикатит ли наш цивилизованный мир к прежним дикарским моральным нормам. Слыша часто употребляемое выражение «качество жизни», большинство подразумевает уровень благосостояния: материальное обеспечение, жилищные условия, возможности отдыха и лечения; однако знающие люди усматривают в новом термине совсем иное значение: оказывается, вполне допустимо, привлекая экспертов, чью-то жизнь, например, жизнь беспомощных стариков, признавать недостаточно качественной, а потому не достойной продления. Один служащий ООН, обнародовав статистику, согласно которой четырнадцать последних дней человека на земле особенно затратны для государства, призвал ради экономии убирать людей на этой стадии. В Бельгии, говорят, уже перешли к «мягкой» эвтаназии, просто увеличивая дозы «лечебных» препаратов.

Но вернемся к истории. В Древней Греции социальное обеспечение уже отчасти существовало: заслуженные воины получали земельные наделы; рабы, надо думать, оставались на попечении хозяина до самой смерти. В Риме Юлий Цезарь платил ветеранам денежное вспомоществование, откуда, собственно, пошел и термин: pensio, платеж.

В Римской империи первые богоугодные заведения, геронтокомии, открывали христиане. Византийский император Юстиниан Великий (483 – 565), желая исполнить евангельскую заповедь о любви к ближнему, проводил, насколько позволяли финансовые ресурсы государства, широкую благотворительную деятельность; в его время престарелые пользовались уважением и вниманием. Они получали помощь наряду с сиротами, вдовами, жертвами стихийных бедствий и войн, больными и прочими нуждающимися; по закону бедным считался человек с годовым доходом менее пятидесяти номисм; закон предусматривал также бесплатное питание для нетрудоспособных.

Гарантированное пенсионное обеспечение – дело во всем мире молодое. Первая система пенсий по возрасту, организованная государством, появилась в Германии в 1889 году; она основывалась на обязательных взносах работодателей и работников. В Дании (с 1891) и Новой Зеландии (с 1898) преобладал подход другой: финансирование за счет казны, т.е. налоговых доходов, с проверкой имущественного состояния престарелых; таким образом, германская модель имела целью сохранить социальный статус трудящегося, ставшего пенсионером, а датская, введенная и в Великобритании, ставила целью ограничение бедности.

Последний образец переняли поначалу с 1920 года отдельные штаты Америки и Канада (1927); но в 1935 году США ввели федеральную систему пенсионного страхования, основанную на взносах. В конце концов в странах Западной Европы и США утвердился порядок принудительного страхования; правовые нормы закрепляют за гражданами единые условия и размеры выплат, независимо от отрасли хозяйства, в которой они трудились.

На Руси первые богадельни появились при князе Владимире; помощь престарелым и немощным простиралась даже до выдачи продуктов по месту жительства, с курсировавшей по городу телеги, груженной хлебом, рыбой и овощами. Иоанн Грозный в свое время повелел устраивать мужские и женские дома престарелых в каждом городе; Борис Годунов содержал такие дома на свои личные средства.

В древности пенсионное обеспечение имело характер благодеяния, награды за беспорочную службу: давались прожиточные, или кормовые, поместья, служилые люди преклонных лет получали во владение вотчины, соответственно заслугам и благоволению государя. Кто не мог работать, не нажил хозяйства и не рассчитывал на состоятельных родственников, если предпочитал сохранять независимое положение, получал право «кормиться именем Христовым», т.е. нищенствовать. Петр I задался целью искоренить попрошайничество: при нем старые и больные в обязательном порядке водворялись в дома призрения или в богадельни при храмах, нищих ловили и отбирали деньги, милостыню разрешалось подавать только в богоугодные заведения, жертвователей-ослушников штрафовали.

При крепостном праве, знаем из книг, в барских домах содержались толпы приживалов, старые слуги вместе с детьми пригревались у хозяев до самой смерти на правах скорее домочадцев, чем рабов. «Около стен по разным углам постоянно сиживали всякие старухи, приживавшие у княжны, полусвятые и полубродяги, несколько поврежденные и очень набожные, больные и чрезвычайно нечистые, в передней сидели седые лакеи, читая вполслуха молитвенники» – вспоминает Герцен. По завещанию хозяина целые семьи, как известно, могли получить «вольную» и денежные средства, иногда значительные. Крестьяне доживали на руках детей и внуков; судя по фольклору, далеко не всегда старость приносила им уважение и благополучие: можно вспомнить описанного Буниным «ошалевшего от долголетия» Иванушку, которого сживают со свету в собственной семье, считающей лишними расходы на бесполезного деда.

Большинство работников в рассуждении грядущей старости старались, пока сильны и молоды, накопить побольше, не всегда честным путем, хотя некоторые экономисты уверены, что отсутствие пенсий было мощным стимулом к активному труду и, стало быть, развитию производства.

Петр I в Морском уставе (1720) узаконил обеспечение ветеранов: не способных к труду пожизненно определяли в госпитали, или выдавали годовое жалованье. Позднее права Морского устава распространились на мастеровых Сестрорецкого завода и служащих академии навигационных наук. Затем появилось аналогичное положение для сухопутных войск, а к концу XVIII века пенсионные законы охватывали чины таможенные, горные, лесные, медицинские, карантинные, учебные. Размер пенсии определялся получаемым жалованьем и утверждался высочайшей властью.

А.Ф. Кони рассказывает случай, произшедший в начале XIX века, когда официальные пенсии были еще редки. В Кронштадте умер моряк-вдовец, оставив на попечение своего друга, тоже моряка, двух сирот. Тот пришел на прием к министру, маркизу де Траверсе, просить помощи детям, но получил отказ; пришел опять, результат тот же, а когда явился в третий раз, министр вышел из себя: «Ты что, смеяться надо мной приходишь?!». Моряк повторил просьбу, тогда вспыльчивый Траверсе дал ему пощечину со словами: «вот тебе ответ!». Моряк схватился было за кортик, но затем поднес руку к зардевшейся щеке и сказал: «Хорошо, ваше сиятельство, это мне, ну а сиротам-то что же?». Министр заплакал, и сироты получили пособие.

В конце 1827 года император Николай I утвердил Пенсионный устав, по которому всем чинам, разделенным на девять разрядов, назначались пенсионные оклады в зависимости от выслуги: прослужившие от двадцати до тридцати лет получали треть жалованья, от тридцати до тридцати пяти – половину, а стаж в тридцать пять лет и больше давал право на полный оклад. Этот устав просуществовал сорок лет, хотя непрерывно подвергался доработкам, изменениям и дополнениям.

В 50-е годы широко обсуждалось назначение пенсий профессорам и чиновникам учебного ведомства; шли бурные дебаты о пенсионах артистам. Высказывалось мнение, в частности, Д.Н. Блудовым (1785 – 1865), возглавлявшим тогда П отделение собственной его Величества канцелярии, что пенсионы не являются вознаграждением за службу государству, а милостью правительства, поэтому назначаться должны только действительно нуждающимся и не по какой-то норме, а по усмотрению властей, каждому лицу в зависимости от его общественной ценности. Практика подтверждала: пенсия являлась именно даром, милостью от лица государя, в зависимости от заслуг награждаемого, часто в соответствии с личным отношением к нему царя и в связи с каким-нибудь юбилеем. Так, в 1866 году к столетию Н.М. Карамзина сын его Владимир, сенатор, и историк М.П. Погодин получили ордена, а археограф П.М. Строев – 1000 рублей пенсиону. К слову, самому Карамзину (1766 – 1826) в свое время император Николай I назначил щедрую пенсию: пятьдесят тысяч рублей в год; Николай Михайлович не успел воспользоваться ею: простудившись во время событий 14 декабря 1825 года, 22 мая он скончался; но пенсию, согласно указу государя, должна была получать жена, а затем сыновья до вступления в службу и дочери до замужества.

Какая-то придворная интрига повредила репутации завоевателя Ташкента М.Г. Черняева (1828 – 1898), и заслуженного генерала в 1867 году уволили от службы с пенсией 400 рублей, скудной для содержания семьи; он был вынужден сдавать экзамен, чтобы занять место нотариуса; вся Москва шутила по поводу пребывания георгиевского кавалера в нотариальной конторе.

А.В. Никитенко принимал участие в обеспечении семьи протоиерея Герасима Павского (1787 – 1863), известного ученого, филолога, библеиста; вокруг его перевода Ветхого Завета возник скандал, вдохновленный обер-прокурором Протасовым; очевидно поэтому дочери назначили ничтожную пенсию в 118 рублей в год.

По уставу 1853 года право на пенсию, наконец, получил каждый служащий; пенсии были невелики, однако обязательный стаж составлял тридцать пять лет и любой мог прекратить работу уже в 55. Для сравнения: на Западе в то время далеко не все должности давали право на пенсию, притом действовал возрастной ценз: 65 – 70 лет.

Государственные расходы на пенсии росли год от года, угрожая экономике, и со временем средства на выплату пенсий стали частично формироваться за счет вычетов из жалованья, пока человек трудится; но основная часть все-таки покрывалась из казны. Появились эмеритальные, пенсионные и инвалидные кассы: государство безвозмездно выдавало им капитал, который вкладывался в ценные и ипотечные бумаги, векселя; кассы приобретали здания, сдавали их внаем, а проценты и отчисления из жалованья шли на выплату пенсий. В пенсионном страховании участвовали и крестьяне, которые осень и зиму работали в городе.

Пенсии назначались: по выслуге пятнадцати лет в половину заработка, при стаже двадцать лет – в три четверти, прослуживший двадцать пять лет получал полное содержание. Таким образом, вышедшим в отставку средства к существованию предоставляла страховая касса; размер пенсии зависел от заработка. Правительство же только награждало пенсиями, оценивая ответственность и продолжительность службы.

Существовали также старческие приюты и богадельни, которые содержались частными лицами, но находились под контролем государства. Имеются сведения о массовом обследовании домов призрения, проведенном в 1888 году санитарной комиссией Государственной Думы; председатель комиссии доктор С.П. Боткин доложил о множестве недостатков и высокой смертности в этих учреждениях. Последнее замечание звучит несколько странно, учитывая, что из богадельни все поголовно рано или поздно отправляются на кладбище, как прочие смертные.

Революция 1917 года смела весь накопленный опыт подчистую. Пролетарское государство, резко осудив «унизительные царские подачки», полностью взяло на себя социальное обеспечение трудящихся; пенсии стали назначать лишь потерявшим трудоспособность и не имевшим средств к существованию; старость, дряхлость учитывалась лишь как причина инвалидности и сама по себе не считалась основанием для назначения пенсии. Сумма пенсии устанавливалась, независимо от фактического заработка и трудового стажа конкретного работника, по минимальной тарифной ставке данной местности, но условно, в зависимости от состояния средств.

В СССР пенсии по старости начались с 1924 года, их платили преподавателям вузов по достижении 65-летнего возраста; в 1928 году дошло до рабочих текстильной промышленности, в 1929 охватили ведущие отрасли тяжелой промышленности и транспорта, к 1937 пенсию получали все работники народного хозяйства: женщины с 55, мужчины с 60 лет, как и сейчас. На пенсию уходили крайне неохотно: она не только была совсем мала, но и лишала существенных льгот, т.к., например, продуктами снабжали главным образом по месту работы.

Пенсию, на которую стало можно хоть как-то жить, установил закон 1956 года: начисляли от 50 до 100 процентов заработка, но не менее 30 и не более 120 рублей; работающие пенсионеры пенсию не получали. Средняя пенсия составляла 62 процента от средней зарплаты; к концу социализма она снизилась до 46 процентов. После 1964 года, когда появился соответствующий закон, начали платить пенсии, хотя крохотные, и колхозникам: женщинам с 60, мужчинам с 65; минимальная пенсия в 12 рублей доросла к 1985 году до 40, однако председатели колхозов, механизаторы, бригадиры, специалисты получали не меньше городских.

В постсоветское время пенсионные правила опять подверглись реформированию, которое не закончено по сей день. Новые законы, отбросив почему-то дореволюционный опыт, учитывающий российскую специфику, обратились к зарубежным образцам, с преимуществом финансово-страховой ориентации, в ущерб социальному направлению, даже, по рекомендации Всемирного банка, намеревались перейти от распределительного к накопительному принципу финансирования пенсий, который применяется в некоторых странах Азии, Африки и Латинской Америки, но, слава Богу, на столь кардинальные меры не решились.

Накопительный вариант, когда, в зависимости от размера зарплаты, какая-то ее часть отчисляется в государственный или частный пенсионный фонд, применяется повсюду, как и софинансирование: работник может откладывать, скажем, по 10 тысяч в год и, выйдя на пенсию через десять лет, получить 100 тысяч. Однако, наш человек, многажды обманутый, стал недоверчив, к тому же инфляция быстро пожирает все заначки, и кто знает, сколько реально будут стоить 100 тысяч через десять лет.

Начали внедрять, на западный манер, корпоративные надбавки, которые пока могут позволить себе лишь такие гиганты, как «Российские железные дороги» или «Норильский никель», разработавшие собственные пенсионные системы, учитывающие индивидуальный вклад работника в процветание компании. Во Франции крупные фирмы еще стремятся использовать прибавки к пенсии как стимул привлекать ценных сотрудников и укреплять их лояльность, а в США, например, корпорации, в связи с кризисом, случается, в судебном порядке отказываются от принятых раньше подобных обязательств.

В России сегодня применяется в основном распределительная система: пенсия гарантируется государством, складывается из базовой и страховой частей и выплачивается из зарплат работающего населения.

Слов нет, пенсионные цифры растут год от года, применяется индексация, валоризация, социальные доплаты – но сумма, соответствующая прожиточному минимуму, остается предметом мечтаний. Во много раз быстрей растут тарифы ЖКХ, стоимость электричества и газа, цены на продукты, транспорт, телефон, лекарства и т.д. В 2010 году, после очередного повышения, средняя пенсия в России составила 8 тысяч рублей (186 долларов). В странах СНГ еще меньше: в Беларуси 140 долларов, в Украине 130, в Азербайджане 124, в Казахстане 114, в Туркменистане 103, в Узбекистане 59, в Киргизии 48.

В Китае средняя пенсия составляет 75 долларов, притом никаких льгот и доплат не предусмотрено. Что же касается европейской заграницы, нам пока очень далеко как до их зарплаты, так и до их пенсии. Для примера, средняя пенсия в Дании составляет, в пересчете на рубли, 89 тысяч, в Нидерландах 85 тысяч, в Греции около 63 тысяч. Каждый гражданин Великобритании в день 16-летия получает письмо от министерства социальной защиты, которое напоминает, что с этого дня необходимо еженедельно платить пенсионные взносы; государство гарантирует, что по достижении 65 лет для мужчин и 60 для женщин гражданин получит пенсию в размере 20 процентов средней зарплаты работника – примерно 110 евро в неделю. Возрастная планка в большинстве стран определяется 60 годами для женщин и 65 для мужчин, в США соответственно 65 и 70. Так что завидовать не стоит – «под каждой крышей свои мыши», свои трудности и свои недовольства.

В США финансовый кризис вскрыл множество социальных проблем; в частности, оказалось, что традиционная пенсия гарантирована только госслужащим; работники частного сектора могут рассчитывать лишь на честность компаний, а главным образом на себя: все большую популярность приобретает пенсионное обеспечение за счет взносов самих работников[33].

Во времена, когда законы о пенсиях только рождались, большинство мужчин старше 60 лет продолжали трудиться, поэтому не столь обременительные сборы с работающих и работодателей могли хорошо обеспечить сравнительно немногочисленные группы неработающих стариков. Однако в дальнейшем вполне приличное содержание лишило пенсионеров стимула к труду, стало быть, возросла налоговая нагрузка на работающих; если учесть, что численность стариков, с увеличением продолжительности жизни, год от года растет, а рождаемость падает, можно ожидать кризиса системы социального обеспечения: ее станет уже невозможно финансировать за счет налогов на заработную плату. В России положение осложняется еще и множеством разнообразных льгот: пенсионеров у нас на десять миллионов больше, чем людей, достигших соответствующего возраста. Лет через пятнадцать прогнозируют соотношение 1: 1 – один пенсионер на одного работающего.

Пенсионеры 2030 – 2050 годов могут оказаться в тяжелой ситуации; кто знает, как поступит с ними государство под угрозой экономического краха: повысит ли пенсионный возраст, как в Германии, Греции, Италии, Португалии, Великобритании, увеличит трудовой стаж, необходимый для нормальной пенсии, как в Германии, Греции, Италии, или снизит отношение средней пенсии к средней заработной плате, как в Австрии, Финляндии, Франции, Германии, Греции, Италии, Голландии. Получается, пенсия зависит все-таки от милости государства – все богатства которого, заметим, до последней копейки, взыскано с граждан, в том числе и тех, чей продуктивный возраст пришел к концу.

Бывают и совсем грубые методы решения проблемы: недавно туркменбаши Сапармурат Ниязов отказал в пенсиях тем, у кого имеются совершеннолетние дети, а также распорядился пересмотреть порядок исчисления стажа, исключив из него праздники, больничные, отпуска и прочие нерабочие дни.

Короче говоря, положение с пенсиями год от года будет ухудшаться, причем повсеместно; будущим старикам стоит уповать лишь на Бога. Лидия Д. оказалась в отчаянном положении: три года болела мать, приходилось покупать дорогие лекарства, памперсы, платить за уколы; потом похороны, влезла в долги, которые из пенсии отдать казалось невозможным. На богослужении в день памяти святителя Николая она неожиданно для себя попросила святого: «дай мне выбраться из кабалы! дай денег!» – стеснялась потом, что унизилась до такого материализма, – но дела пошли на лад! Предложили хорошую работу, всё выплатила и, более того, с тех пор лет пятнадцать уже не знает никакой нужды и всхлипывания знакомых о скудости и бедности деловито прерывает: «а молиться не пробовали?».

к оглавлению

Копить на старость

Всё – ты сказал мне – поглотили годы:

Веселый опыт чувственной природы,

О милом память, о любовном вздоре,

О днях, когда в безоблачном просторе

Витал твой дух. Ни в чем, ни в чем отрады!

Не радуют ни слава, ни награды,

Нет радости от собственного дела,

И жажда дерзновений оскудела.

Так что ж осталось, если всё пропало?

Любовь и Мысль! А разве это мало?

И.-В. Гёте[34].

Почему-то никто не завещал написать на своей могиле эпитафию, дескать, имярек нажил столько-то миллионов, жил в роскошном доме, дарил жене бриллианты, владел огромной яхтой, самолетом и островом… но с собой ничего забрать не смог; уголовники, блатные выражают эту истину кратким изречением: «в гробу карманов нет». Типичный случай –знаменитый дорогостоящими увлечениями миллиардер Говард Хьюз (1906 – 1976), увековеченный в фильме М. Скорцезе «Авиатор»: он говорил «я могу купить всё на свете», и покупал: игорные дома, киностудии, отели, женщин, изведал все мыслимые наслаждения, удовлетворял любые свои страсти; к 50 годам, охваченный параноидальным страхом перед микробами, Хьюз стал общаться с внешним миром с помощью телефона и записок; к старости он оказался в полном одиночестве и умер в самолете, когда летел из Мексики; тело его, исколотое наркотиками, весило 41 кг при росте 190, опознавать пришлось по отпечаткам пальцев, поскольку много лет знаменитого соотечественника никто не видел; состояние поделили между собой два десятка родственников.

Дотошные исследователи в США вывели: счастье не зависит от доходов. Хотя именно там склонны отождествлять человека с тем, чем он владеет, на чем ездит, что ест и что носит, и сам он гоняется за деньгами, по их выражению, как борзая за механическим зайцем, не в силах преодолеть наркотическую зависимость от материальных ценностей и общественного статуса, расходуя себя на лишние комнаты в доме, мощность автомобильного двигателя и прочие атрибуты игры, которая неизбежно завершается к старости. В России пока предпочитают слишком хлопотному богатству средний достаток: пристойную зарплату, позволяющую нормально питаться, прилично одеваться, проводить отпуск у моря, принимать гостей, обновлять компьютер, ездить на дачу в автомобиле, способном достичь цели без поломок; о кадиллаках, нарядах от Диора и виллах на Лазурном берегу мало кто мечтает.

Западные пенсионеры исполняют обязательное для всех правило: вкалывают от зари до зари, экономят, откладывают, а в конце, если повезет дотянуть, награждают себя, например, кругосветным круизом на шикарном океанском лайнере, оснащенном максимальными удобствами, вышколенной обслугой и удобными приспособлениями для инвалидов; обвешанные суперсовременными камерами, они сходят на очередной экзотический берег, раскованно смеясь и удовлетворенно сверкая белоснежными вставными зубами[35]. И нам кажется, что они, не в пример нашим старикам, сыты, богаты и довольны.

Однако реальность обычно далека от идиллии. В Великобритании каждую зиму двадцать человек ежедневно погибает от переохлаждения, два миллиона престарелых страдают от недоедания и опять же гипотермии, поскольку обогрев требует немалых затрат; еще одна беда в западных странах – повсюду в домах непременные лестницы, которые представляют собой серьезный фактор риска для детей и стариков. А богатство вещь относительная, одной сытости мало для довольства, к тому же, как заметил преподобный Нил Синайский, тому, что сверх потребности, нет предела. Поскольку уровень жизни растет, постольку пожилых становится всё больше, они кажутся иждивенцами и вызывают раздражение остального населения.

Например, в США, где граждане действительно лучше всех в мире обеспечены, имеют великолепные, по нашим меркам, жилищные условия и обильную еду, старики тем не менее сталкиваются с негативным отношением большинства; выражения «стар как мир», «второе детство», «старая перечница», «грязный старик» отражают отношение общества к старости как чему-то нежелательному, враждебному, даже отвратительному. Именно там родился термин «эйджизм» (от age – возраст, по типу «расизма» и «сексизма»), означающий дискриминацию по возрасту.

За океаном всегда ценились преимущественно мускулы, ловкость и здоровье, поэтому престарелые, как утверждают, подвергаются даже большему остракизму, чем индейцы, чернокожие и иммигранты всех мастей. Случается, сам смысл существования оказывается под угрозой: приехал один наш человек в Лос-Анджелес, вроде удачно вписался в тамошний быт и бизнес, набрал, как у них положено, кредитов – и всё, потерял покой, ночи напролет изводится от тревоги, проигрывая в мыслях страшные сюжеты: уволили, занемог, умер, не успев выплатить долги, как же тогда семья. Вообще переезд в другую, удобную и благоустроенную страну нередко вопреки ожиданиям оборачивается серьезной болезнью, физической или психической; оказывается, докопались зарубежные психологи, человеку необходимо и полезно жить и развиваться только в определенном поле, к которому он принадлежит по рождению, и разделять судьбу своего отечества.

Америка ценит главным образом успех, силу и компетентность. Там слово «старый» подобно слову «негр» входит в разряд неполиткорректных, там именование «ветеран» вышло из употребления, поскольку подразумевает преклонный возраст, там несметное число общественных организаций защищает права пенсионеров, лоббируя выгодные для них законопроекты в области социального обеспечения и медицинского обслуживания; там можно выиграть какой-то грант, и получишь сверхкомфортные условия, даже в казино при желании будут возить дважды в неделю! Тем не менее проблемы остаются: за один только год подвергаются насилию, физическому или словесному, более миллиона пожилых людей; стариков не желают подолгу держать в больнице, т.к. не хватает санитарок, лекарства дорогие, государственные пособия, сравнительно с доходами работающих, невелики.

В США родилась чуть ли не экстремистская группа воинственно настроенных стариков – «седые пантеры»; они сбиваются в стаи, активно отстаивают интересы пожилых, а главное, подобно престарелым бременским музыкантам в известной сказке, создают «группы самопомощи», где чувствуют себя не столь беззащитными, как поодиночке. У нас ту же цель преследуют общества, клубы, танцплощадки для пожилых; старики поддерживают друг друга, они активны, деятельны, нашли применение нерастраченной энергии и освободились от одиночества; в конце концов «на миру и смерть красна». В Новосибирске, например, после дефолта 1998 года возникла группа по защите пенсионеров, под крайне неудачным, к сожалению, унылым названием: «Отверженные».

В Европе набирает силу тенденция своевременно убраться в дом престарелых, чтобы не выставлять напоказ свои болячки и не зависеть от взрослых детей: лучше уж за свои деньги получать помощь от посторонних; в пригородах строятся целые поселки с веселыми названиями типа «Солнечный город», «Серебряный дом», «Без забот»; в США модно своевременно переехать в кондоминиум, там охрана, медицинское обслуживание, магазины и прочие удобства, привлекающие пожилых. Затем применяется сегрегация: дома для богатых, дома для высокородных аристократов, дома для бедных здоровых и дома для бедных больных, нуждающихся в уходе, дома для бывших военнослужащих, бывших медицинских сестер, бывших духовных лиц: изоляция индивидуума в лучшем из миров приближается к совершенству.

Но в Германии, например, выявилось множество нарушений прав человека в этих гетто, вплоть до применения пыток. При Гитлере в этой стране родилось выражение «жизнь, не стоящая жизни»: бесполезных стариков – своих, немцев – уничтожали в газовых камерах, травили ядом, морили голодом, убивали смертельными инъекциями.

Вообще-то нацисты заимствовали идеологию у наших революционеров: Пестель, Нечаев, Ткачев, самые последовательные предтечи большевизма, приверженцы утилитарной философии, вносили в свои катехизисы пункт о поголовном, с победой революции, умерщвлении пожилого населения, потому что после сорока лет сознание плохо поддается внедрению прогрессивных идей, к тому же старшие остаются опасными хранителями памяти о прошлом. При определенных обстоятельствах только один возраст, без всяких войн и болезней, может стать угрозой для жизни. «Стар – убивать. На пепельницы черепа!» – обнажал теорию Маяковский. Ему вторил Н. Асеев: «Да здравствует революция, сломившая власть стариков!»; правда, впоследствии, когда сам стал стариком, он изменил эту строчку.

В Японии престарелые скоро составят большинство населения; их уверяют, что с достижением пенсии начинается «вторая жизнь», или «третий возраст»; там удумали строить специальные поселения, где все суперудобно, функционально: рестораны, круглосуточное медицинское обслуживание, а также бизнес-центры, мастерские и теплицы, поскольку отношение японцев к труду сравнимо с религиозным поклонением; кроме того, желающих цивилизованно экспортируют в теплые страны: Аргентину, Испанию, Францию, Коста-Рику, в специальные общины-резервации, где они также предоставлены себе, всем довольны и не мозолят глаза.

Надо, однако, заметить, что среди японцев больше всего долгожителей, людей старше 100 лет: едят они мало, придерживаясь низкокалорийной диеты, никуда не спешат, практикуют физические нагрузки, занимаясь боевыми искусствами и танцами, бдительно следят за здоровьем и часто улыбаются, стараясь сохранять доброжелательность и оптимизм.

«Женитесь, непременно женитесь! – советовал молодому человеку И.С. Тургенев из собственного горького опыта, – вы себе представить не можете, как тяжела одинокая старость, когда поневоле приходится приютиться на краешке чужого гнезда, получать ласковое отношение к себе как милостыню и быть в положении старого пса, которого не прогоняют только по привычке и из жалости к нему…». Всю жизнь люди бьются за богатство, за славу, вьют гнездо, пестуют семью, в которой чувствуют себя нужными и важными; всё это в общем-то полезно копить на старость, поскольку на ее пороге страшно оказаться без дела, а если нет ресурса в виде семьи, быта, оказываешься и вовсе в пустоте.

Но ведь сколько бы ни нажил, на деньги не купишь молодость и здоровье. Слава долго не длится, да и какая от нее польза, когда беспомощен и дряхл. Семья тоже не так долговечна: когда дети выросли и свили свои гнезда, родители становятся бременем и в лучшем случае объектом для приложения чувства долга. На этом свете

…все обман

И лишь на миг судьбою дан

И отчий дом, и милый друг,

И круг детей, и внуков круг… (И. Бунин).

Мировая культура старостью интересовалась мало, отдавая предпочтение проблемам любви, власти, свободы, справедливости; взять хотя бы драматургию: актеры, а особенно актрисы панически боятся быстротекущих лет еще и потому, что возрастных ролей, интересных, психологически углубленных и сложных, совсем не много, ну там «Король Лир», «Деревья умирают стоя», «Странная миссис Сэвидж», «Дальше – тишина», все иностранные и трагические, о стариках и старухах, преданных своими детьми.

У нас и не только у нас старость зачастую ассоциируется с бедностью; на улицах всё еще встречаются старики – собиратели пустых бутылок, алюминиевых банок из-под веселящих напитков, макулатурных коробок у магазинов; а вот сельские бабушки нищенствуют только если пьют, что, увы, случается, а большинство еще и кормит городских детей и внуков, выращивая овощи, картошку, кур, гусей.

Старики советского воспитания и мировоззрения, разумеется, профаны в экономике и законодательстве, они наивны, бессильны перед рыночными махинациями и часто становятся жертвами мошенничества в сфере недвижимости: одинокому владельцу оплачивать резко вздорожавшую жилплощадь пенсии не хватает, он заключает правовую сделку, договор о пожизненном содержании, согласно которому передает свою квартиру в собственность на условии, что останется в ней пожизненно, а покупатель будет обеспечивать его питанием, одеждой, ухаживать в случае болезни и в свое время прилично похоронит. При вечной остроте квартирного вопроса и запредельных ценах на квадратные метры желающих наследовать жилье толпы, и среди них немало злоумышленников, готовых ускорить исполнение завещания, т.е. смерть хозяина.

Бывает, и родственники, даже родные дети, в ожидании наследства загоняют стариков в гроб избиениями, истязаниями, оскорблениями; в Семейном кодексе РФ имеется статья о защите несовершеннолетних детей от проявлений насилия, есть закон о жестоком обращении с животными, но в отношении тех, кто обижает собственных родителей, никаких санкций не прописано.

Конечно, одинокие имеют возможность поселиться в доме для престарелых, однако статистика свидетельствует, что у обитателей этих домов предрасположенность к преждевременной смерти гораздо больше: они лишены общения с людьми других поколений и вынуждены наблюдать лишь разрушение себе подобных и частые похороны; угнетают дефицит движения, безделье, пустота, невостребованность, бесплодность собственного бытия, отсюда чувство глухого одиночества и обреченности.

Со стороны кажется, что в интернате неплохо: отпадают заботы о завтрашнем дне, вокруг люди, коллектив, сплетни, даже романы, одним словом, бурлит общественная жизнь; наличествует и медицинское обслуживание, но, конечно, персонал относится к обитателям прохладно, понимая, что от старости лекарства нет, а пациенты пристают, досаждают, требуя уколов и таблеток; на самом деле вряд ли они надеются на радикальное улучшение здоровья, а желают всего лишь утешения и сострадания, наивно пытаясь лишний раз привлечь к себе внимание.

Нина О. в советское еще время несколько лет навещала подругу покойной матери в привилегированном каком-то Доме, где жили заслуженные чиновники, герои соцтруда, старые большевики; подруга матери тоже была когда-то кем-то выдающимся. Однажды Нина стала свидетельницей чудовищной, по ее словам, сцены: упитанная средних лет нянечка выкатила из комнаты коляску и вдруг с криком «Петька, гад, опять обосс…ся!» с силой толкнула кресло – и оно быстро понеслось вдоль длинного коридора. «Я в ужасе закрыла глаза – вспоминала Нина – Никогда не забуду желтый сморщенный остаток человека и две скрюченные лапки, вцепившиеся в ручки коляски…а фурия повернулась к посетителям и с веселым злорадством сообщила: «управляющий Госбанка был!». Siс transit…

В сущности, стиль отношения к социальным иждивенцам задает государство, мизерными пенсиями, также и печать, отражающая общественное мнение, согласно которому чем скорее косные, замшелые, отравленные коммунистическими идеями старики вымрут, тем лучше для развития рыночной экономики. А «отработанный ресурс» по укоренившейся привычке апеллирует к обществу, коллективу, социальной справедливости, ругает плоды «перестройки», вздыхает по утраченному советскому раю и голосует за КПРФ.

Здоровые старики еще как-то могут постоять за себя, но больных наше здравоохранение стремится вовсе игнорировать. Профессора 80 лет, доктора биологических наук, страдающего воспалением лимфатических желез, по настоянию сына кладут в больницу, но на четвертый день выписывают: мест нет, где уж держать неизлечимых. «Ну что вы хотите, возраст!» – разводит ухоженными руками докторша, сама далеко не первой молодости, и торопится пригласить следующего.

А если кто без родственников… говорят, был случай, показывали по TV: хронически больного старика отвезли по месту прописки, а поскольку квартиру уже давно занимали чужие, санитары положили пациента на травку возле подъезда. Горько, но приходится признать: в обществе, отлучившем себя от Бога, этические принципы не являются обязательным правилом для всех; представления о добре и зле в свете плюрализма рассматриваются всего лишь как равноценные мнения.

Довелось нам при начале монастыря знать удивительного человека, Николая А., он возил игумению на своем допотопном москвиче; человек яркий, незаурядный, мыслящий, бывший фронтовик, разведчик; тогда на передовой вступил в партию, а в 50-е годы не побоялся из нее выйти, правда, говорил, терять простому шоферюге было нечего. В 90-е годы Николай А. вдруг, как инвалид войны, стал получать сумасшедшие деньги, каких сроду не видал. И началось: вздумал подозревать в посягательстве на его капиталы жену и взрослых детей, возмущался их расточительством, отказал любимой глухонемой внучке в средствах на свадьбу и квартирный взнос. Кончилось разрывом: прекратили общение дети, жена терпела-терпела, да и уехала в другой город к замужней дочери, Николай А. остался один, продолжал копить проклятые деньги и пуще прежнего бранить, обвинять и проклинать близких.

Вообще-то мужчинам редко грозит гибель от одиночества и голода, во всяком случае в России, где женщины особенно отзывчивы и сострадательны; вполне реалистичен сюжет повести Б. Васильева «Вы чьё, старичьё?», где еще молодая Валентина, пожертвовав личной жизнью, берет на попечение двух осиротевших дедов. Вон Сергей В. раз восемь женился, оставленные дети выросли без него, в карьере не преуспел, имел одни долги, зато жил в свое удовольствие, наряжался по моде, витийствовал на дружеских попойках, записывал анекдоты, коллекционировал зажигалки; случалось, выгоняли с работы и он оказывался без гроша; но до самой его смерти находилась какая-нибудь добрая душа, кормила, обстирывала, заботилась, пичкала лекарствами, берегла; последняя, Виктория С., на двадцать лет моложе, похоронила и помнит, образцово содержит могилу.

Многие наши соотечественники, мало видевшие по жизни сытости и богатства, соблазнились широко распространившимся лозунгом «бери от жизни всё» и жадно бросились на все вкусное, чувственное, остро ощутимое. Да ведь телесные наслаждения предназначены для свежих чувств, стальных мускулов, крепких зубов, блестящих глаз, отражающих кипение крови; но после сорока, если не раньше, пламя остывает, накатывает утомление, усыхает богатырская фигура – закон природы неумолим.

Что, к примеру, остается от дерзкого авантюриста, признанного красавца, сладострастника, покорителя женских сердец, неотразимого Казановы? «Кожа стала пергаментной, нос крюковатым клювом выдается над дрожащим слюнявым ртом, густые поседевшие брови растрепаны; все это напоминает о старости и тлении, об омертвении в желчной злобе…маленькая, высохшая, сердитая птица с злобно и отважно сверкающим взглядом».

Бодрящиеся старички, женившись на молодых, становятся жалкими рабами поздней страсти, раскисают в неуместной нежности, обрекая себя брезгливому презрению и насмешкам окружающих. А как страдает, по версии Д. Самойлова, старый Дон-Жуан:

Жить на этом свете стоит

Только в молодости. Даже

Если беден, глуп, нестоек,

Старость – ничего нет гаже!

Господи! Убей сначала

Наши страсти, наши жажды!

Неужели смерти мало,

Что ты нас караешь дважды?

Наружность красавчика Дантеса (1812 – 1895) через сорок лет после дуэли поражала крайней непривлекательностью; современники утверждали: наглость и высокомерие этого типа, при знакомстве дерзко объявлявшего «я убил вашего поэта Пушкина», вызывала отвращение: «трудно вообразить что-нибудь противнее этого сильно помятого лица с оттенком грубых страстей», – записал А.В. Никитенко, встретившись с Дантесом за границей. Прожив чрезвычайно долгую жизнь, он так ничего никогда и не понял; через полвека после дуэли один пушкинист спросил его: «Как же у вас поднялась рука на такого человека?!» и услышал: «А я (в смысле: чем я хуже)? я стал сенатором!».

Обязательно надо копить на старость, но что же копить? История последних российских десятилетий научила: материальное копить бесполезно: всё съест конфискация, инфляция, девальвация, деноминация, дефолт, кризис. А вот добрые дела и поступки… Один партийный деятель, прочитав «Раковый корпус» Солженицына, раскаялся, что прежде способствовал публикации первой его повести, «Один день Ивана Денисовича»; А.Т. Твардовский ответил: «напрасно жалеете; под старость это вам пригодится»; конечно, он имел в виду нравственный капитал, единственно ценный при подведении итогов. Ведь в конце концов память сохраняет какие-то немногие яркие мгновения, но своим светом они освещают нечто важное для жизни и приносят плоды: приятные воспоминания, душевный покой, философское отношение к смерти; но только они и ценны. Остальное просто плоть.

В 1859 году тульский губернатор рассматривал прошение вдовы Елены Кузовлевой об устройстве в городе богадельни с храмом, на что она жертвовала дом и двадцать тысяч рублей серебром. Сама она, «имея преклонные лета и слабое здоровье», тоже в 87 лет переселилась туда, дожила до освящения церкви и мирно скончалась. Подобный случай типичен для царской России: богаделенки на четверых – шестерых старушек содержали многие церкви, на них жертвовали все, даже совсем не богатые прихожане. Мануфактурщики Алексеевы, в семье которых родился К.С. Станиславский, основали и содержали Дом призрения вдов и сирот, купцы Протопоповы заботились о слепых, наследники купцов Мазуриных построили жилой комплекс с бесплатными квартирами, по завещанию текстильного фабриканта Хлудова появился целый квартал зданий, предназначенных для инвалидов и престарелых. Призывы к активному милосердию писали на фасадах домов, доход от поздравительных открыток с видами Москвы и грифом Красного креста шел на помощь нищим – жертвовать было принято, считалось правильным и достойным, поскольку пролагало дорожку в Царство Небесное, да и на земле, как вывела дотошная американская статистика, благотворительность умиротворяет и приносит внутреннее удовлетворение надежнее, чем вкусная еда и прочие телесные наслаждения.

Артист Е. Весник (1923 – 2009) в 1963 году на гастролях в Париже дал «товарищу из органов», присматривающему за группой, Евангелие, которое всегда возил с собой; тот читал его ночами у себя в номере, а на обратном пути в самолете сказал: «Слушай, там в книге все написано – как жить, как вести себя, как быть честным… я не понял вот чего: зачем люди стали мудрить, придумывать другие законы, зачем отказались от само собой разумеющегося…». Вскоре он уволился из КГБ, уехал в провинцию, занялся хозяйством, «слышал, читает, здоров, не пьет… Вот что сотворил Бог!». А ведь и автор кое-что заработал: «обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов»[36]. В своих записках он оценивает людей с точки зрения «евангельского идеала» и сообщает о себе и А. Папанове: «Особенно роднило нас упорство, с которым мы не поддавались уговорам вступить в коммунистическую партию; мы, фронтовики, испытывали, мягко говоря, сомнение в богоугодности существования этой организации».

к оглавлению

Простите меня, я жалею старушек…

Ужель, чудовища, вы женщинами были?

Ш. Бодлер[37][38]

«Старость – вот преисподняя для женщины», гласит афоризм Ларошфуко. Стареющий мужчина выглядит иногда весьма недурно, часто даже привлекательнее, чем в молодости: седина облагораживает, морщины намекают на суровое прошлое: «она его за муки полюбила»; но женщина, как бы ни бы молодилась, как бы ни красилась, вряд ли спрячет возраст: выдает выражение вины и беспомощности; ну еще бы, всех привлекает гармония и красота, а не мешки под глазами, дряблые щеки, вставные зубы; еще недавно, входя в троллейбус, привычно ловила заинтересованные взгляды, а теперь словно невидимкой стала, смотрят мимо.

Да и окружение не позволит притворяться; одна оптимистка, бизнесвумен, вычитала где-то и применила, собираясь на корпоративную вечеринку, самоистязательский метод: туго заплетя в косички волосы от висков, оттянула их на затылок – тогда вроде разглаживаются морщины вокруг глаз и на щеках; а сверху надела парик, с челочкой, прикрывающей складки на лбу. Но лучшая подруга таращилась-таращилась, а после второго стаканчика виски во всеуслышание брякнула: «мать, чё-то ты сегодня на китайца похожа».

Ужас перед старостью приносит невообразимые доходы косметической промышленности; в геометрической прогрессии растет потребление всевозможных эмульсий, тоников, лосьонов, питательных масок и прочих средств для ухода за кожей. Вероятно, грядет появление чудодейственных кремов с добавлением стволовых клеток; эффект обещается как в «Мастере и Маргарите»: намазалась и преобразилась в двадцатилетнюю, кто откажется, за любые деньги?

Война за красоту не ограничивается изнурительной диетой, пыткой на тренажерах, аэробикой и ухищрениями макияжа; чрезвычайно востребованы рискованные хирургические вмешательства: липоксация (удаление жировых отложений), абдоминопластика – «исправление» живота и лифтинг, подтяжки кожи лица, якобы убирающие, а на самом деле маскирующие морщины. Мимическая мускулатура с возрастом и так ослабевает, а после нескольких операций некоторые звезды предстают на телеэкранах с мертвенными, неподвижными масками вместо лиц. Даже умные, здравомыслящие, рассудительные особы теряют всякое соображение в неравной схватке с возрастом.

А плоды? с одной актрисой, долгие годы стоявшей насмерть в этой битве, случилась истерика, когда в день ее 60-летия нахальная представительница второй древнейшей профессии, щелкнув жвачкой, во всеуслышание спросила: «мы тут поспорили насчет юбилея… 70 или 75?». Вечно молодая Л. Гурченко (1935 – 2011) в двухчасовом сольном концерте не только пела, но и танцевала: чечетку, вальс, даже канкан, с двадцатью партнерами, на высоченных шпильках; абсолютно все печатные органы отклики на ее выступление начали со слов: «в свои 74 года…».

Многие дамы держат дату рождения в секрете: на бестактный вопрос «сколько вам лет» Марлен Дитрих (1901 – 1992) высокомерно отвечала: «я не думаю о своих годах», знаменитая цыганская актриса Ляля Черная (1909 – 1982) изображала замешательство: «ой! так просто, с ходу не подсчитать!», мало кому известная красавица Зинаида И. ослепительно улыбается: «сколько дадите», а Лидия Т., мрачно глядя в сторону, говорит: «не помню». А тем, кто не скрывает возраст и отважно рубит правду о своих 68, хочется услышать: «не может быть! выглядите вы гораздо моложе!»; «я думал, не больше 80» – польстил президент Медведев 95-летней долгожительнице.

Женское беспокойство понуждает прибегать к гороскопам, пасьянсам, отгадывать будущее в вещих снах и знаках, отыскивать недостатки в невестке, которая, без каких-нибудь особых достоинств и прав, завладела любимым сыном. Хочется скрыться, спрятаться, замаскироваться, прибегая к различным способам самообмана, потому что реакция других обличает куда больнее, чем зеркало. Людмила К., к примеру, панически испугалась встречи с бывшими одноклассниками, убедила себя именно этим вечером в мнимой болезни матери и осталась дома, а Марина Ю., страшась встречи с давним поклонником, свалившимся из Америки через пятнадцать лет, тянула до последнего, натуральным образом поднялось давление и свидание сорвалось; приятель, надо отдать ему должное, умолчал, что догадался о подлинной причине.

Да что Людмила и Марина! Вера Фигнер, профессиональная революционерка, просидевшая 20 лет в тюрьме, несгибаемый борец, железные нервы, человек идеи, и та отвергала просьбы художников рисовать для истории ее портрет, опасаясь показываться старой и некрасивой. По той же причине великая Грета Гарбо оставила артистическую карьеру в 36 лет, и с тех пор ее никто не видел. Марлен Дитрих в старости уклонялась от встреч даже с близкими когда-то людьми. Раиса П., услышав однажды в магазине «ну давай шевелись, бабуля», в дальнейшем упрямо отказывалась выходить из квартиры, ссылаясь на больные ноги, множество ступенек повсюду и пыль на улице.

Считается, что женская старость начинается с конкретного физиологического сигнала: наступает климакс. На самом деле прекращение детородной функции – благодеяние природы, направленное на защиту от непосильной уже нагрузки, связанной с беременностью и родами (climax – лестница по-гречески). А вот мужчины, хоть и дольше сохраняют репродуктивную способность, стареют, так сказать, всем организмом и сразу.

Замечен к тому же любопытный феномен: если женщина преодолела 80-летний рубеж, наступает омоложение некоторых функций организма, например, повышается уровень тироксина, основного гормона щитовидной железы, увеличивается метаболизм лимфоцитов, снижается холестерин. О королеве Виктории (1819 – 1901) говорили, что она никогда не пребывала в таком добром здравии и в таком хорошем настроении, как в год своего 80-летия: она словно вновь обрела задор юности, ездила в Ниццу, слушала «Лоэнгрина» в опере, заступалась за Дрейфуса, хохотала над трюками дрессированных цирковых животных, самолично посетила казармы, чтобы вдохновить эскадроны кавалерии в связи с англо-бурской войной, путешествовала по госпиталям, монастырям и школам; ее уговаривали прилечь после обеда, а она считала отдых пустой тратой времени; речь ее была, как всегда, четкой, а разум ясным.

Климакс, как всякая перестройка, сопровождается иногда неприятными ощущениями: головокружениями, «приливами», мигренями, даже обмороками; вероятны нервные недуги: взвинченность, истерики с потоками слез, капризы, тоска. Медицина считает совершенно нормальным свойственное климактерическому периоду постоянное ощущение пустоты и одиночества, однако есть свидетельства, что все эти симптомы на самом деле абсолютно умственного или душевного происхождения: ну еще бы, легко ли смириться с окончанием молодости! психика бунтует, а тело у ней на поводу.

Но уныние посещает еще раньше, в 35 – 40 лет, когда дети выросли, предстоит нянчить внуков, надежды на собственное яркое будущее умирают. Семья далеко не всегда оказывается незыблемой опорой. Женская старость может начаться с тяжелейшего испытания, когда любимый муж вдруг отдает предпочтение другой, она моложе, без целлюлита и морщин, и, само собой, красивее; а что важнее всего, ее задорный нрав будоражит и молодит усталого ковбоя, к тому же в контексте ее наивного щебетанья он без малейших усилий кажется себе значительно умней и содержательней.

Теряется уверенность в себе, «бывшая» остро ощущает одиночество, ненужность, на пике отчаяния она отчетливо сознает бессмысленность дальнейшего тусклого существования, опускается и быстро превращается в одну из третируемых на улице именами «старая кошелка», «бабулька» и «баба-яга».

А вот Светлана Безродная, руководитель женского «Вивальди-оркестра», считает, что возраст это миф, его не существует, никогда не поздно начать все с нуля. Она так и сделала: в возрасте за 40, женив сына, похоронив мать и оставшись в одиночестве, после длительного перерыва снова взялась за скрипку, собрала коллектив музыкантов – теперь ему уже двадцать лет. Стимулом стал, в сущности, глубокий стресс, теперь она считает его допингом, вызвавшим всплеск творческой активности.

Одна чудесная женщина, Татьяна А., в крайнем отчаянии забрела в церковь и, как уверяет, услышала у иконы Богородицы невесть откуда прилетевшее слово «приют»; на следующий день ей позвонила одноклассница и между прочим обронила, что директорствует в детском приюте. Работа оказалась невероятно тяжелой для Татьяны, до того она пребывала в благополучном браке, дома, с собственными, разумными и послушными, детьми, и если изредка подрабатывала, переводами, то в свое удовольствие. Ей пришлось скрутить себя, приучить к железной дисциплине, выдержке, терпению; глядя в бездонные глаза брошенных, познавших всю скорбь мира детей, она перестала жалеть себя; падая поздними вечерами от усталости, уже не мучилась бессоницей, воображая мужа с другой и терзаясь сжигающей душу обидой. Теперь слово «любовь» приобрело для нее более высокий и благородный смысл; что хорошего принадлежать кому-то с потрохами, говорит она; любовь должна обогащать человека, а не консервировать. Кризис миновал; krisis по-гречески исход, решение.

Сознание множества женщин пробуждается только после сорока лет, когда самоутверждение завершилось, и влечет за собой социальную активность и твердость, оттесняющие чувства на второй план; недаром именно этот возраст благоприятен для внутреннего становления, и женщины в поисках истины приходят в Церковь. Мужчины же, напротив, с появлением признаков увядания, при пошатнувшейся мужественности впадают в депрессию, ибо, в соответствии с общепринятым стандартом, слабость в мужчине не вызывает того же интереса и уважения, что мужество в женщине.

Анна Т. рассказала, как однажды на дне рождения подруги, где, как обычно, выпивали, острили, танцевали, флиртовали, ее вдруг пронзила беспричинная тоска, острая, как сердечная боль; она тихонько ушла, долго шла по городу пешком, от остановки к остановке, потом сидела на скамейке, вдыхая острый после дождя тополиный запах. Была весна, шел только двадцать второй год ее жизни, но думала она в тот вечер – о старости: что будет, когда вместе с весельем юных дней и красотой внешности иссякнет власть ее обаяния? Чем жить тогда? То был момент озарения: важнее всего созидать свой внутренний мир, обрести собственные убеждения, профессиональные и культурные интересы, свободные от сегодняшней моды и чужих мнений.

Иначе повисаешь над пустотой. Ведь вот блистала когда-то весьма известная дама, железная женщина, как назвала книгу о ней Н. Берберова, Мария Будберг, якобы баронесса, прославившаяся любовными связями с М. Горьким, Г. Уэллсом и другими менее известными личностями; в старости она пила горькую, воровала в магазинах самообслуживания и развязно хвалилась своими порокамиыми личностями; в старости она пила горькую и воровала в магазинах самообслуживания.и книги предп.

Старение весьма трагично, если следовать шаблону и оценивать себя исключительно с точки зрения телесных прелестей. «Боже мой, сколько морщин! – ужасается Анна Р., глядя в зеркало, – что же дальше будет?!»; «А дальше ты перестанешь их считать, – встревает ее умудренная мать, – надеюсь, найдутся другие интересы!». Если жить своей головой и не обращать внимания на производимое впечатление, обнаруживается немало приятных моментов, Елена К., например, мечтает о выходе на пенсию: наконец-то не надо будет ездить каждый день на работу, краситься, мучиться на каблуках и отказываться от вкусного в борьбе с лишним весом, который всегда побеждает!

Потом, пара живых умных глаз чего-нибудь стоит же? Способности там, умения всякие, таланты, хоть поубавилось сноровки, никуда же не денутся? Говорят, мастерство, не пропьешь, не исчезнет же оно от лет? Доброе сердце, веселый нрав, легкий характер, сознание собственной уникальности не могут измениться. В наше время вряд ли встретишь столетнюю, как в одноименном очерке Достоевского, радостно открытую, «полную душевной жизни», бредущую через весь Петербург к внукам «пообедать». Но можно в документальном фильме 1989 года увидеть Анастасию Цветаеву, симпатичную и живую: в 94 года она не только ходила своими ногами, но и бегала, кокетничая перед камерой! А речь ее, а память, а шутки! Собеседница сокрушается об одном широко известном академике: «Такой умный, а в Бога не верит!»; Анастасия Ивановна немедленно реагирует: «Какой же умный, если в Бога не верит?!».

О, какие бывают чудесные старушки! Например, незабвенная Светлана С.: смолоду она окончила авиационную Академию им. Жуковского и работала вместе с мужем на ракетном «ящике»; многочисленные приятели и подружки ее троих сыновей вечно толклись в их распахнутом доме, хохотали над ее шутками и подначками, уносили обязательные гостинцы и со временем обнаруживали, что стремятся больше к ней, чем к сверстникам, особенно в ситуациях поражения, тоски и тревоги; она обильно кормила, утешала, поддерживала и ненавязчиво давала мудрые советы; кто-то помнит их всю жизнь. На очередном изломе российской истории она по желанию мужа, против своей воли, уехала за границу, и там, рассказывали, до самой смерти служила беспомощным соотечественникам-эмигрантам: носила еду, помогала оформлять документы, добывала деньги, утешала, поддерживала и давала мудрые советы…

Не так давно получила огласку неприглядная история, связанная с когда-то знаменитой актрисой Татьяной Карповой, у которой дальний родственник пытался оттяпать квартиру. Нет никакого сомнения, что в 90 лет эта женщина оставалась все той же умницей, блистательной озорницей; ее не сломили ни годы, ни болезни, ни ужасная смерть мужа, ни боли и беспомощность после перелома шейки бедра, от которых Лиля Брик, например, наложила на себя руки. Однажды схватило сердце; она как-то доползла до входной двери, открыла ее, и поскольку квартира была поставлена на охрану, приехали милиционеры. Когда один из них строго спросил: что вы здесь делаете? – она, лежа поперек порога, ответила: «развлекаюсь!»; а потом, когда от лекарств полегчало, опять острила, смеялась, артистка же, и совершенно покорила нечаянных гостей.

Всегда элегантная Зоя И. советует, потеряв надежду на любовные приключения, не опускаться, а наоборот, стараться выглядеть: держать прямой спину, тщательнее чем в молодости подбирать одежду, чаще улыбаться. Почему не поучиться у Коко Шанель, которая в 88 лет смотрелась в высшей степени элегантной, хотя красотой и смолоду не обладала; вообще страшненькие в старости лучше выглядят, т.к. привыкли тщательно следить за собой, не полагаясь на природные данные. И зачем унывать, полагая, что после семидесяти остается ждать только смерти, ничего нового интересного случиться уже не может. Елена Образцова еще поет и гастролирует, а Галина Вишневская постарше, она давно не поет, но учит петь других, снимается в кино, возглавляет несколько интересных проектов.

Одинокой 75-летней Ирине С. вдруг возвратили давний почти забытый долг, и она решила потратить деньги с точки зрения здравого смысла неразумно: отправилась на теплоходе в круиз по Волге. Погода установилась дождливая, ветренная, Ирина простудилась и слегла по возвращении домой, но зато! в болезни ее почти каждый день навещали новые, обретенные в путешествии друзья, каких, с удивлением замечает она, за всю жизнь не имела.

Императрица Екатерина II (1729 – 1796), сокрушаясь, что пережила многих своих ровесников, называла себя старухой, однако «до безумия, как пятилетний ребенок» любила смотреть на игры внуков, веселясь и радуясь вместе с ними; дети вполне чувствовали ее молодую душу и просили милую голубоглазую бабушку не покидать их шумную компанию.

Женщины как известно, живут в среднем на пять – семь лет дольше, старух больше чем стариков, почему бы? Ученые утверждают, благодаря повышенной надежности какого-то там механизма регуляции клетки из-за двойного набора Х-хромосом; но ведь и проще можно объяснить: меньше пьют и курят, да еще мужчины ничего не желают терпеть, а бабушки нужны, не имеют права уходить, им есть ради чего жить и они живут; физиология ведь не главное. В критические девяностые годы скольких родственников спасли деревенские бабушки, отдавая им картошку и овощи, выращенные собственным горбом, да еще и денежки прилагали из колхозных пенсий. Интересно, что и во время экономической разрухи после революции 1917 года старушки оказались весьма полезны: они торговали удобными лапотками, сплетенными из матерчатых обрезков, на веревочной подошве. Советские бабушки богатыми не бывали, всё их достояние квартира или домик в деревне, столь выросший в цене за последнее время.

«Хочу быть старушкой-Божьим одуванчиком!» – смеется Ольга А.; она права: откровенные старушки выглядят гораздо пристойнее, чем размалеванные развалины, напоминающие графиню в «Пиковой даме». Ольге по душе такие независимые, яркие личности, как генеральша Епанчина в «Идиоте», или Бабушка в «Обрыве», или la babulinka в «Игроке» Достоевского, с ее вдруг проступившей страстью к рулетке; скорей всего она и в молодые годы отличалась неудержимостью и последовательностью в проявлении сильных чувств.

М.В. Нестеров в 30-е годы написал два портрета пожилой художницы Е.С. Кругликовой: на первом, с роялем и розой, изображалась, по выражению С.Н. Дурылина, «седая юность», изящество, не побежденное годами, на втором же, который нравился автору больше, торжествовала именно старость: умудренные грустные глаза, руки в склерозе; но сколько в этом лице сердечного ума, благородства, мудрости и того огня, который, пишет С.Н. Дурылин, «зажигается только в конце жизни у тех, кто не боится своего конца, давно познав, что бытие неистребимо, а прекрасное вечно».

Обретаются ли сейчас такие мощные характеры, яркие, уникальные личности? Разве в монастырях, после долгих лет покаянных упражнений в различении добра от зла, когда, избавившись от власти греха, личность выпрямляется и успокаивается. Кстати сказать, не хочешь стареть – ступай в монастырь; монашки, достигнув тридцати, так и остаются в этой поре лет до семидесяти: безмятежность не образует морщин.

В Гарвардской медицинской школе обследовали медсестер и установили, что отношения с людьми напрямую влияют на здоровье женщин, в частности, подруга, которой ежедневно изливаешь душу хотя бы по телефону, существенно облегчает старость. Одинокие и бездетные вынуждены переходить в «Дома престарелых»; привыкнув к самостоятельности и абсолютному своеволию, они бывают тяжким испытанием для окружающих, ибо нуждаются в общении; именно они видят вокруг одних жуликов и врагов, намеревающихся обокрасть их или отравить. «Это не бред, не мания преследования, а такая игра, – успокоил доктор Тамару К., навещавшую в таком заведении соседку по лестничной клетке, – скучно, вот и придумывают интриги, козни и опасности, для интереса». Некоторые, желая привлечь к себе внимание, лепят мифы о собственной значимости: Людмила Г. то и дело небрежно роняет замечания о всенародных знаменитостях, с которыми якобы когда-то коротко общалась, называя их Дима, Вася, Аллочка.

к оглавлению

Никогда не сдавайся!

Я свеча, я сгорел на пиру.

Соберите мой воск поутру,

И подскажет вам эта страница,

Как вам плакать и чем вам гордиться,

Как веселья последнюю треть

Раздарить и легко умереть,

И под сенью случайного крова

Загореться посмертно, как слово.

А. Тарковский.

Поскольку пожилых становится все больше, тема старости сейчас в моде, ее обсуждают по телевидению, например в ток-шоу под ужасным названием «возраст дожития» или в специальных передачах с рекомендациями по достойному, т.е. уважаемому, здоровому, приятному долголетию: мелькают документальные кадры, отображающие морщинистых китайских тётенек, трясущих тощими седыми косичками в такт спортивных упражнений, а затем хорошо одетые вальяжные сорокалетние мужчины, по-модному заросшие трехдневной щетиной, спотыкаясь о научные термины, обсуждают причины и следствия старости, этой напасти, которая, судя по высокомерно-снисходительному выражению их лиц, коснуться приличных людей, конечно, не может.

Широко распространен предрассудок: всё лучшее происходит в молодости и с ней заканчивается, а дальше – увядание, сползание к концу, тревожное предчувствие финала: «околеванца жду», как выражается один пожилой чеховский персонаж. Но возможно ли, чтоб человек был создан только для первой половины жизни, для воспроизведения и защиты потомства, т.е. создания семьи, укрепления материального благополучия? Конечно нет; когда эти плотские задачи реализованы, наступает другой этап: созревание личности, поиск истины, формирование убеждений и утверждение, как формулируют психологи, собственной идентичности.

То есть первая половина отдается главным образом функциям, связанным с природой и телесностью, и протекает преимущественно в гуще внешнего, дома, на работе, с друзьями, а вторая должна развиваться и зреть в душе, в сердце, в глубине, без чьей-либо активной помощи и одобрения; ее целью является созидание внутреннего человека, неповторимой личности, это гораздо труднее, но несомненно интереснее. Если человек только животное, если все его сокровище в физической красоте и силе, старость ужасна и бессмысленна: какая мука видеть в зеркале сморщенное лицо, бесформенное тело, избегать лестниц из-за одышки, страдать от боли в суставах, стыдиться склероза, слепоты, глухоты, обмирать от страха поскользнуться на обледенелом тротуаре или убиться дома, вылезая из ванны.

Но ведь живут же спортсмены, которые перестали выступать, певцы, утратившие голос, артисты на пенсии, писатели, потерявшие способность писать; более того, вокруг немало людей, которых в детстве или в молодости поразила болезнь; они никогда не могли похвастать красотой и силой, однако преодолевают себя, находят более-менее подходящую колею и, как правило, не ноют о своей горькой судьбе. «Радость жизни гораздо больше, чем прежде, – пишет Дарья М., изуродованная в тяжелой автокатастрофе, – просто на надо зацикливаться на том, чего ты не можешь, а искать, что можешь в твоем состоянии, чтобы не коптить небо бесцельно, а жить полноценно и глубоко». В конце концов, красотку с совершенным телом, но птичьим мышлением когда-нибудь обезобразят морщины и болезни, а Даша, инвалид, в своей борьбе постигла многое, скрытое от большинства «нормальных» людей, научилась мужеству и терпению; она готова к любому испытанию и старость, если доживет, примет как неожиданный подарок.

Стивен Хокинг, один из самых известных в мире физиков, автор теории Большого Взрыва, смолоду парализованный нейромоторным заболеванием, признавался в интервью Би-би-си (ВВС)[38], что именно неподвижность стимулировала интенсивную работу его мозга. «Я не считаю себя отрезанным от нормальной жизни и не думаю, что окружающие меня люди сказали бы, что я одинок. Я не чувствую себя инвалидом, я просто человек, у которого поражены двигательные нейроны, кто-то вроде дальтоника. Полагаю, мою жизнь не назовешь нормальной, но в духовном смысле она нормальна».

К. Э. Циолковский (1857 – 1935) признавал великое значение для своих достижений глухоты, поразившей его в десятилетнем возрасте после скарлатины: унизительный, как он считал, физический недостаток подгонял волю, заставлял работать, искать, развивать умственные задатки.

И, напротив, часто удачливость и успех становятся препятствием к дальнейшему совершенствованию: писатель, стяжавший лавры исповедальным романом на сюжет своих юношеских комплексов, потом не находит о чем поведать миру и переходит в разряд литераторов, специализирующихся на обработке чужих биографий; музыкант, достигший славы на гребне моды, не успевает за ее изменениями и оказывается на обочине, артист, сорвавший в начале карьеры бурные аплодисменты, нуждаясь в них как в наркотике, повторяет найденные штампы и перестает быть интересным, одаренный ученый в лучах бурного одобрения «дорастает» до руководителя отдела, где творческие способности не требуются, и пропадает, став чиновником; руководящая должность искушала, например, М.К. Калатозова, когда талантливого режиссера, автора шедевра «Летят журавли», поставили управлять Комитетом по делам кинематографии: «нашло какое-то помрачение ума, – жаловался он после, – вдруг показалось, что всё понимаю, какой сценарий выбрать, какого режиссера, художника, актеров, откуда снизошла такая самоуверенность? стал приходить в себя только когда сняли с этой работы».

Для общества потребления характерно повальное стремление к благополучию, стабильности, безопасности; иные, считая целью существования приятность и легкость бытия, всем существом устремляются в этом направлении, забывая, что если достичь счастья и можно, то удержать не удается, и слава Богу, потому что у сытости и довольства нет содержания, кроме убаюкивающего эффекта. «Безопасность есть величайшее из гонений на благочестие, хуже всякого гонения. Никто не понимает, не чувствует опасности – безопасность рождает беспечность, расслабляет и усыпляет души, а диавол умерщвляет спящих», – говорил святитель Иоанн Златоуст.

В преклонные годы не удивительны депрессии; от одиночества, бедности, безнадежности бывают даже попытки самоубийства. Уходят друзья, молчит телефон и некому выплакать свою боль, пожаловаться на душевные раны. Минуты малодушия посещают самых незаурядных, умудренных, мыслящих людей, все когда-нибудь да сетуют на «тошнотворность существования в известном возрасте»[39] и с ужасом ожидают продолжения. Даже отчаянный храбрец, граф Федор Иванович Толстой, по прозвищу Американец (1782 – 1846), наживший исключительно бурную, полную приключений биографию, признавался: «старею, болен, глуп и сам себе несносен».

«Каждое утро просыпаюсь с чем-то вроде горькой тоски, конченности (для меня) всего. Чего еще ждать мне, Господи? Дни мои на исходе. Если б знать, что еще хоть десять лет впереди! Но какие же будут эти годы? Всяческое бессилие, возможная смерть всех близких, одиночество ужасающее…». И. А. Бунин (1870 – 1953) написал эти строки в конце 1941-го, на 71-м году. «А что если я проживу лет до 93-х, – опасалась Агата Кристи, когда ей было 75, – сведу с ума всех близких тем, что не буду слышать ни слова, стану горько сетовать на несовершенство слуховых аппаратов, задавать бесчисленное множество вопросов, тут же забывать, что мне ответили, и спрашивать снова то же самое? Буду яростно ссориться с сиделкой или сбегать из лучшего заведения для благородных старых дам, обрекая свою бедную семью на бесконечные тревоги? А когда наконец схвачу бронхит, все вокруг станут шептать: «бедняжка, но нельзя не признать, что это для всех будет избавлением…». Даже святых посещала подобная слабость: «Телом я болен, старость над головой, забот скопилась куча, дела задавили, в друзьях нет верности, Церкви без пастырей, доброе гибнет, злое снаружи; надобно плыть ночью, нигде не светят путеводные огни, Христос спит» – жаловался святитель Григорий Богослов (329 – 389).

Старикам трудно. Но кому же не трудно? Когда-то повторяли популярное после одноименного фильма выражение: «легко ли быть молодым?»; мучительно отроческое созревание, а проблемы зрелости, а «кризис среднего возраста»?! Вряд ли кто желал бы возвратиться в собственную юность: одного отпугнет туманность будущего, другого армейская служба, третьего студенческое общежитие, четвертого бедность, пятого собственная глупость в те дни: есть небольшой рассказ о путешественнике во времени, который испытал оглушительное разочарование, встретив в довоенном прошлом себя, двадцатилетнего комсомольца, примитивного, наивного, самоуверенного балбеса.

На каждом этапе жизни «душа меняет оболочку» не без боли и томления, приходится напрягаться, расти и тянуться к лучшему; так наживается опыт, вырабатывается навык справляться со «стрессами» и разного рода конфликтами. В противном случае старость надвинется как ад, психика может не выдержать; Александр Л., например, замечая «возрастные» признаки, ну там стал уставать, плешь наметилась, животик, так малодушничал, что начал пить, запустил работу, ссорился с женой; изводясь от постоянного чувства вины, потерял уверенность в себе, дошел до нервного истощения и, по-видимому, катастрофического ослабления иммунитета; умер от рака в 56 лет.

Тот, кто равнодушно проходил мимо всего, чего нельзя использовать в своих интересах, теперь, возможно, оценит ошибочность такого подхода, поймет, что живая жизнь не очень-то поддается усилию человека, его безграничным желаниям, силе воли, и станет бессильно воздыхать, как в простенькой песенке: «то что было сердцу мило, всё давным-давно уплыло»… Утрата радостного восприятия мира выливается в брюзжание и осуждение по разным поводам: летом слишком жарко, зимой слишком холодно, осенью дождливо, весной грязно, люди грубы, одеты чересчур вольно, говорят глупости, ленивы, невежественны…

Важно как сам человек реагирует на свое старение. «Я сыт теперь не количеством прожитых лет (арифметикой), а качеством остающихся дней жизни: хоть один денечек остается, да он мой, небывало-единственный» – на пороге 80-летия записал М.М. Пришвин (1873 – 1954); смолоду он вел дневник, осмысливая важные события, каждую идею, любуясь природой; последние радостные строки в этом дневнике – о чудесных солнечных деньках 14 – 15 января, 16-го Михаил Михайлович скончался.

И.С. Соколов-Микитов (1892 – 1975) к 70 годам был почти слеп, но читал с лупой и много писал, в основном воспоминания; жалуясь на слабость, он тем не менее никогда не упускал возможности побыть на природе, особенно ранней весной, любил пропустить рюмочку с другом, посмеяться над свежим анекдотом. С. М. Буденный (1883 – 1973) в 90-й день рождения пошутил: «Раньше я был молодой и красивый, а теперь только красивый». К. Чуковский в 85 резко отталкивал руку, которая пыталась его поддержать при спуске с крутой лестницы: «Вы думаете, я до такой степени стар?».

Роберт Фрост (1874 – 1963), которого считали главным поэтом Соединенных Штатов, поскольку именно он читал стихотворение на иннаугурации президента Джона Кеннеди, сохранил до самого конца не только ясный ум, но и огонь эмоций, и полет духа; а тело, свидетельствует В. Розов, навестивший его в те дни, тело почти отсутствовало, оно трещало по всем швам и таяло на глазах; «обыкновенно говорят: душа оставила тело, а в данном случае наоборот: тело оставляло душу; я очень остро ощутил две ипостаси человека: тело и дух».

Одна премудрая старушка утверждала: за редким исключением, мы склонны преувеличивать «мучительность» скорбей; тому виной разгул воображения, самолюбие, тенденция считать себя центром вселенной и привычка трястись от страха за свою плоть. Люди, по-настоящему увлеченные любимым делом, на склоне лет обогащенные еще и многими испытаниями, сохраняют жизненную активность, бодрость и ясность ума, понимая, как глупо тратить оставшееся время на старческое ворчание и бесплодные сожаления об утрате молодецкой стати.

Уолта Уитмена в возрасте 54 лет парализовало; до самой смерти, почти двадцать лет, он оставался неподвижен, однако его стихи полны душевного покоя, оптимизма и неиссякаемой жизненной силы. Великому Суворову, когда он предпринял знаменитый переход через Альпы, шел 70-й год – блестящая, между прочим, идея: перевалив через хребет, всей армией съехать на копчиках вниз, ошеломив противника.

«В молодости моей я не чуждался беседы со стариками; в зрелых летах и в старости равно сближался я с молодежью: это, так сказать, расширяло круг жизни моей и обогатило меня многими впечатлениями и воспоминаниями» – записал П.А Вяземский (1798 – 1878). Замыкаться в кругу ровесников неразумно; иногда юные острее пожилых ощущают особенности новых общественных явлений: так, 70-летний Б. Ш. Окуджава расспрашивал молодых музыкантов о политических деятелях 90-х; в трактовке А.Макаревича, «он не очень хорошо понимал, что происходит вокруг… время для стариков движется настолько быстро, что не все детали различимы», но дело, похоже, в другом; очевидно, прагматичная холодная жесткость упоминаемых деятелей, прорабов перестройки, трудно постигалась его немодным благородством.

М.В. Нестеров (1862 – 1942) больше всего опасался «жизни во что бы то ни стало», житейского прозябания зажившегося человека, растерявшего здоровье, бодрость, дарование, разумение, все, кроме оостатков дыхания. Он внимательно прислушивался к себе и никогда не признавался близким в усталости, упадке сил, в «одолении» старостью.

А.Ф. Лосев (1893 – 1988) в 90 лет он работал так же интенсивно, как в молодости, сохранив удивительную силу памяти и логическую мощь светлого разума, хотя, побывав на Беломорканале, страдал близорукостью и мучился от бессонницы. Каждое утро, независимо от состояния здоровья, после легкого молочно-овощного завтрака с обязательной чашкой кофе он приступал к занятиям с секретарем: диктовал или ему читали; занятия продолжались до шести часов вечера; обедал Алексей Федорович не раньше восьми. И так каждый день, без отпусков, без суббот и воскресений. «Когда я в первый раз пришел к нему в 1973 году, ему было уже восемьдесят, а ходил я к нему целых пятнадцать лет. За это время не помню ни одного случая, чтобы Алексей Федорович хотел бы что-то вспомнить и не мог, чтобы он спутал фамилию или дату; это ему было несвойственно так же, как несвойственно еще было болеть, лежать в постели, кашлять. Дух торжествовал над телом. А мы уже в сорок лет жалуемся на склероз», – записал один из его секретарей, С.Б. Джимбинов.

«Сегодня я самостоятельно вытащил зуб, чего не случалось уже пятьдесят лет; видимо это начало пятого акта», – иронически сетовал К.С. Льюис (1898 – 1963).

Кто смолоду не научился жить в настоящем, кто привык надеяться на лучшее, устремляться в будущее, мечтать, строить планы и ждать манны с небес, тот и в старости подвержен той же привычке, только теперь приходится отступать в прошлое, где, как представляется отсюда, наслаждался безотказным здоровьем, всеобщим уважением и успехом.

Не только священники, но и доктора говорят, что осмысленная жизнь лучше, богаче, здоровее и веселее. К.Г. Юнг (1875 – 1961), великий врач, психолог и психиатр, писал: «Я обязан сказать пожилому пациенту: ваш образ Бога или ваша идея бессмертия атрофированы, из-за этого у вас нарушен обмен веществ». Молитва – величайшее из доступных человеку средств решения личных проблем; молитва не позволяет духу ослабевать и выдыхаться, ибо когда мы о чем-то просим Бога, Он дает; Он всесилен и может даже облагородить процесс нашего старения, не доводя до чрезмерного износа и безобразной дряхлости. Часто за упадок умственных сил принимают оскудение внимания, когда трудно собраться, сосредоточиться в какой-то важный момент; так вот молитва, кроме всего прочего, прекрасное средство для тренировки внимания.

Пока человек жив, не поздно что-то начать, попробовать понять себя, трезво оценив победы и поражения:

Начинаю новую жизнь,

Не помню, в какой раз,

Но покуда я еще жив,

Начинаю новую жизнь!

Начинаю новую жизнь!

В шестьдесят – это как раз! (Ролан Быков).

Юлия Л., когда дети выросли, поступила на художественные курсы, рисует пейзажи и натюрморты, осуществляя не сбывшуюся во-время детскую мечту. Валерий Д. тоже в юности хотел стать живописцем, но, сомневаясь в мере своего таланта, пошел в электрики. Однажды на рыбалке он познакомился с энергичным стариком, который с увлечением делал на продажу керамические горшки, цветочницы и вазы. Валерий Д. побывал у него в мастерской, изучил процесс и купил печь для обжига. Выйдя на пенсию, он весь отдался новому занятию: лепит забавные фигурки кошек и собак и дарит друзьям авторские произведения.

Вспомним евангельскую притчу о виноградарях[40]: Хозяин не только всех принимает, приступивших даже в одиннадцатый час, т.е. поздновато, но и плату даем всем равную! А работать на винограднике, толкуют святые отцы, значит, заботиться о своей душе. Подумать только: трудиться над собою, для себя, и за это еще получить награду!

Случаются иногда удивительные вещи. Одна женщина большую часть жизни прожила в буквальном смысле ЗА мужем: он всячески оберегал ее от житейских волнений, заботился об устройстве детей, материальном обеспечении семьи, она ни во что не вникала. Внезапно он умер от запущенной болезни почек, которую молча терпел и скрывал. В беспредельном отчаянии Антонина Т. высохла от горя и слез, перестала есть, смотреться в зеркало, слонялась по квартире из угла в угол в обвисших трениках и мужниной майке, ожидая вечера, когда, приняв снотворное, можно будет отрешиться от страшной реальности. Но тут дочери пришлось лечь наности.алате, мого дома.залось, что мужозревал материальном обеспечении, она ни во что не вникала.одят по гри операцию, двое внуков, бандитов восьми и десяти лет, остались на попечении бабушки; затем оказалось, что нужно срочно возвращать долги, которые сделал муж при постройке загородного дома; затем подоспела отложенная из-за похорон свадьба сына; продолжалась жизнь, в которой она невольно заняла место покойного главы семьи и стала активным действующим лицом. Через полгода Антонина изменилась до неузнаваемости: исчезло холеное самодовольство, сытое равнодушие, она стала самостоятельным, инициативным, ответственным человеком: сумелазатем десяти лет остались на попечении А. вы выгодно продать слишком дорогой в новых обстоятельствах коттедж, раздала долги, помогла сыну купить квартиру. Кто бы мог подумать: она еще и устроилась в издательство корректором, берет работу на дом.

Алла И. однажды услышала по радио, что самая коммуникабельная публика владельцы собак; к тому моменту она, разъехавшись с семьей сына, уже насладилась покоем и праздностью и начала ощущать скучную пустоту. Лупоглазую собачку взяла просто с улицы, отмыла, откормила и полюбила; теперь хвалится, что много дышит воздухом: выводить Джинни приходится в любую погоду минимум дважды. И ведь действительно, Алла И. на этих прогулках познакомилась и подружилась с чудесными людьми, соседями по двору, ходит к ним в гости, благо рядом, они первыми навещают ее в случае болезни, она просит их о помощи, если потек кран или забыла ключ; однажды, тряхнув стариной, налепила пельменей и позвала их на ужин. Так что завести кошку или собаку, рыбку, птичку, хомячка или кролика – прекрасное лекарство от одиночества и эгоизма.

В Питере действует дискотека «для тех, кому за 70»; первое побуждение, естественно, осудить: стоит ли полтора часа тратить на мучительную дорогу в Купчино и пристало ли в почтенном возрасте разучивать «макарену», твист, джайв и что там сейчас танцуют. Но ведь только раз в неделю! Зато восполняется дефицит движения, физических упражнений, есть стимул последить за собой, нарядиться, а главное, опять-таки сбывается надежда с кем-то познакомиться и подружиться.

Одна супружеская пара перед самым выходом на пенсию решилась на дерзновенный поступок: начали строить дом в деревне. Рискнули не слишком богатыми сбережениями, застолбили участок, частично купили материалы; работал в основном хозяин, вообще-то типичный ботаник, учился на ходу, по книгам, иногда призывали на помощь родственников и друзей. Дом был далек от завершения, когда они переехали, до глубокой осени ночевали в палатке, готовили на костре, жизнь окрасилась в романтические тона, вспоминали походы студенческих лет и явно помолодели. Главное же – они кардинально изменили привычный уклад, оставили городскую квартиру детям, дышат чистым воздухом, возделывают огород, ходят по грибы, запасают соленья, забывают включать телевизор и с радостью встречают внуков, которые отдают деревенскому дому явное предпочтение.

Конечно, большинству наших пенсионеров денег, отпускаемых государством, не хватает, вместо «заслуженного отдыха» они вынуждены так или иначе трудиться или по специальности, или приторговывая, или выращивая овощи. Что ж: лучше зарабатывать, чем убивать время в пивной, за домино и сплетничая на лавочке у дома.

к оглавлению

Эх ты, недотепа…

Но старость – это Рим, который

Взамен турусов и колес

Не читки требует с актера,

А полной гибели всерьез.

Б. Пастернак.

«Эх ты, недотепа!» – так, помните, говорит о себе Фирс из «Вишневого сада», старый верный слуга, забытый хозяевами в покинутом имении. И кто же, если честно, может сказать иначе, подводя итоги собственной жизни? Человек всегда чего-то ищет, но так, словно не желает найти; он бредет по жизни путем проб и ошибок, падая и ушибаясь, и когда, израненный, достигает конца, он все тот же ежик в тумане, колеблется, плутает, боится, недоумевает. Человек умирает всегда прежде, чем успевает полностью родиться, говорил Эрих Фромм.

При рождении каждый по щедрости Творца получает природные способности[41]; но каждый ли умеет ценить их как дар, как милость, как призвание к действию, к умножению талантов, а также к ответственности, ибо в своё время придется дать отчет Дающему. Кто «зарыл таланты», отказавшись от сознательного творческого труда на земле, кто вместо созидания своей личности выбрал существование бессмысленное, автоматическое, по законам толпы, тот обманул Его ожидания. Говорят, в буддийском представлении ад – это когда всю-то вечность тебе показывают упущенные тобой возможности.

По мнению некоторых ученых Земля избрана Богом вовсе не для приятной жизни, а чтобы на ней отшлифовывать души. Однако массой людей владеет надежда когда-нибудь достичь счастья; фантазия эта, несмотря на вопиющее расхождение с реальностью, всячески поощряется современной культурой; конституция США чуть ли не гарантирует гражданам «жизнь, свободу и право на счастье»; хочется спросить, как О. Мандельштам жену: «с чего ты взяла, что должна быть счастлива?». Более трезвые, но мыслящие исключительно земными категориями, утверждают: «цель жизни сама жизнь и больше ничего».

Но, по слову Достоевского, «тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить»; существование само по себе ценностью не является, нужен смысл, который следует, чем раньше тем лучше, найти, иначе душевная погибель может значительно опередить смерть физиологическую: «знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв»[42]. Сложный духовный путь И.С. Шмелева (1873 – 1950) привел его к выводу о «плане жизни», который дается каждому от Господа, и если человек вглядывается в чертеж, следуя плану, его жизнь плодотворна и благоденственна, иначе – страдания великие; это правило он распространял на всякий народ, даже на всю землю и Вселенную.

«С ярмарки еду»: так обозначил один писатель вхождение в период старости; он безусловно прав, поскольку, рассматривая, в соответствии с образом ярмарки, «найденное» и «потерянное», перечисляет преимущественно утраты эмоционального характера: притупление чувств, стену между желаниями и возможностями, привычность и следственно вялость всех впечатлений. Но он еще надеется что-то понять и додумать; дай Бог, чтобы поиски шли в нужном направлении и хватило времени пересмотреть сложившиеся критерии.

Ведь бывает и по-другому: один беллетрист на девятом десятке, слепой и глухой, продолжал хлопотать, «организовывая» восторженные отклики прессы на свои произведения, один престарелый ученый-медик, уже смертельно больной, развернул бурную деятельность, страстно желая быть избранным в академики, а один бывший чиновник, начальник отдела, через жену заблаговременно выпрашивал венки от именитых людей на свои похороны.

В ХХ веке, когда для подавляющего советского большинства Церковь была тайной за семью печатями, вдумчивые люди пытались выстраивать мировоззрение на философии: восхищались, например, известной диадой Канта: «нравственный императив в груди и звездное небо над головой». Однако моральный закон человеком постоянно нарушается, звезды и Кант остаются равнодушны, грехи множатся, душа корчится и терзается, не видя выхода; дело в том, что нравственность, как справедливо полагал Л.Н. Толстой, вытекает из религиозного, метафизического понимания жизни и сознания своей причастности Божеству.

В дневнике последних лет он много размышлял о проблемах добра и зла, о глубокой старости, «самом драгоценном и нужном времени», жаждал «просветления души перед Богом и для Бога»; но, увы, фальшивый приторно-поучительный тон ставит под сомнение искренность, писано явно для потомков, с обычным для «философских прозрений» Толстого самодовольным высокоумием; готовый примириться со смертью ради «выхода из тюрьмы здешней отделенности», он с гордостной фамильярностью требует от Бога: «довольно этой клетки, дай другого, более нужного мне общения».

Поразительно: выведя одной хладной логикой, что жить и умирать легче с Богом, а смирение «вызывает самое драгоценное в жизни – любовь людей» (!), он полагает возможным, «поработав, приучить себя к этому», т.е. внедрить в себя религиозность, не имея веры: «Есть ли Бог? Не знаю. Знаю, что есть закон моего духовного существа. Источник, причину этого закона я называю Богом». Как не согласиться с И.С. Шмелевым: «Л. Толстой, при всей гениальности художника-скульптора, был очень глуп… отсюда его философско-моральная отсебятина» (курсив Шмелева). И Горький, знакомый с Толстым лично, считал, что «он родился с разумом старика, с туповатым и тяжелым разумом, который был до смешного и ужасного ничтожен сравнительно с его чудовищным талантом».

Дело в том, что жажда Истины рождается от разочарования в себе любимом; болезненный крах собственных иллюзий и постулатов ослабляет самоуверенность, тогда обостряется слух, ум вроде как расширяется, а сердце открывается и оказывается готовым вместить веру. Опираться на себя дело безнадежное, нет в нас самих крепкой основы, на которой можно было бы выстоять. В психологии не так давно родился термин «выгорание»; обозначаемая им болезнь поражает преимущественно людей способных, деятельных, инициативных, идеалистов, ориентированных на усердное служение, за которым ожидается успех и признание. Однако если энергия тратится, не восполняясь, происходит нечто подобное тому как садится аккумулятор, если фары автомобиля долго горят при выключенном двигателе: вместо естественного удовлетворения от полезных занятий наступает разочарование, результат самоотверженных трудов кажется ничтожным в сравнении с затраченными усилиями, приходит усталость, с упадком душевных сил, изнеможением, раздражительностью и безнадежной тоской.

Такое случается с удачливыми бизнесменами, учителями, проверяющими тетрадки в выходные, программистами, круглосуточно прикованными к компьютеру, хорошими врачами, медиками и социальными работниками, даже, к сожалению, с священниками и православными сестрами милосердия, не щадящими себя в служении ближнему; то же происходит при тяжелых недугах, жизненных испытаниях, которые, бывает, съедают интеллект, искажают личность до неузнаваемости. Помогает при выгорании, конечно, отвлечение: отпуск, спорт, музыка, смена впечатлений, но врачи более всего другого рекомендуют… молиться, просить Небеса о помощи; личное общение с Богом очищает душу и все земное делает весьма относительным; стоит почаще окунаться в вечность, вместо того чтобы гнаться за бешеным темпом времени, на сто процентов зависеть от работы и стараться всюду успеть, подсознательно воображая себя спасителем человечества, единственным и незаменимым.

Обидно: юношеский активный возраст, ну, скажем, с шестнадцати до двадцати шести, как правило, выбрасывается псу под хвост, время уходит на танцульки, игры, флирты, бурные застолья, пустые забавы. Именно в этот период молодые люди под лозунгом «бери от жизни всё» совершают катастрофические, убийственные глупости: впутываются в дурные компании, балуются наркотиками, вступают в порочные связи. Иногда вся последующая история человека оказывается только горьким итогом безумной расточительной юности, унесшей с собою здоровье, красоту и чистую радость бытия.

Трагические ошибки, которые мало кому хватает решимости исправить, совершаются из-за общепринятого стандарта, по которому в 17 лет каждому предписано выбрать профессию и поступить в институт, а девушке в 20 полагается выйти замуж из опасения прослыть старой девой. Трафареты всегда вредны и опасны, поскольку притупляют потребность познавать, внедряют в сознание готовые схемы, останавливают развитие; в сущности, наступает преждевременная старость; она может настигнуть и в 40 лет, а уж после 60, согласно стереотипу, умственные способности притупляются, не говоря уж о памяти; остается лишь ворчать на домашних, глотать по часам таблетки и клевать носом в кресле у телевизора:

Жизнь наша в старости – изношенный халат:

И совестно носить его, и жаль оставить… (П.А. Вяземский).

Скучные люди – это как раз люди, поступающие по якобы общим, обязательным для всех, правилам, забывая, что жизнь не является бегом по прямой с четкой и ясной, кем-то запрограммированной целью, светящейся на горизонте. Распространенное заблуждение диктует цепляться за уходящую молодость или паразитировать, повиснув на детях, усматривая в них единственный смысл собственного тусклого бытия.

Но задача как раз в том, чтоб устоять самому, удержаться от закутывания в кокон грез и воспоминаний, увлекшись обвинениями и проклятиями в адрес вероломного, чуждого, равнодушного мира. Верующий на склоне лет ценит каждый день, становится внимательнее к деталям повседневности и великодушнее к слабостям других, для него все ближе и ближе желанный горизонт – переход в вечность, и старость как подготовительный период чрезвычайно желанна и целесообразна.

Прошлое непосредственно очерчивает и ограничивает самоопределение пожилого человека: те, кто пережил если не войну, то хотя бы полуголодное детство, коммунальную квартиру, перенаселенное студенческое общежитие, удовлетворены уже одним тем, что в старости имеют свой угол, сыты, одеты, обуты. Потом, воспоминания эпизодов собственной биографии, героических, достойных или просто приятных, к примеру, как переплыл широкую реку, вскарабкался на трудную гору, тем более что-то ценное изобрел или написал, могут утешить, поднять настроение, особенно когда есть с кем поделиться. Пословица недаром говорит: чему смолоду научишься, то в старости пригодится.

Но юношеских идеалов, заслуг или заблуждений мало, чтобы питать в старости; один ветеран Великой Отечественной удивлялся: все самое главное, самое существенное осталось там, на войне, в том времени, зачем же я коптил небо еще полвека? С. Наровчатов выразил это ощущение в строках:

… ни главнее, ни важнее

Я не увижу в сотню лет,

Чем эта мокрая траншея,

Чем этот серенький рассвет.

Другой фронтовик, напротив, заметив за собой навязчивую страсть, особенно после рюмки-другой, вспоминать «минувшие дни», принципиально запретил себе говорить о прошедшем, считал даже унизительным и пошлым восполнять героическими впечатлениями былого мелочную заурядность сегодняшнего дня.

Некоторым историческим деятелям хватило достоинства и мужества в конце пути оценить и публично признать ошибочность созданных ими учений и, следовательно, бесполезность прожитой жизни: П.А. Кропоткин (1842 – 1921), теоретик анархизма, в 1917 году пришел в ужас от разрушительного хамства своих последователей, а отец «научного социализма» Г.В. Плеханов (1856 – 1918) пережил тяжелое потрясение, наблюдая действия революционеров и страшась предвидеть, куда они приведут. Зато многие обласканные советской властью старые большевики, когда-то бурно кипевшие гневом против «зверств царского режима», отдыхая за оградами комфортабельных санаториев, изъянов «реального социализма» не замечали и, в заботах о рациональном питании и долголетии, возмущались разве что слабоватым почитанием собственных заслуг.

Многие хранят упрямую верность замшелым идеям, боясь выпасть из обоймы, остаться в пустоте, потерять привычную компанию и прослыть ренегатом. Маргариту Л. когда-то глубоко поразили усилия одного пожилого гражданина восстановиться в рядах КПСС – после перенесенных пыток, после внезапной смерти жены, когда на глазах родителей избивали сына-подростка, после восемнадцати лет в лагерях; «но чем же еще жить, – растерянно оправдывался он, – куда себя применить?». Впрочем, из нынешних безыдейных времен партийная преданность советскому строю иногда видится вариантом бескорыстной веры честных людей, хранящих идеалы юности и оберегающих собственную душевную цельность: «что ж, мученики догмата, вы тоже жертвы века», вздыхал Б. Пастернак.

Нет плачевней судьбы, если над человеком, по Ф. Тютчеву, «…тяготеет / вчерашний зной, вчерашний прах», когда он посвящает годы удовлетворению, например, мстительной страсти, и виртуозно плетет интриги, стремясь разрушить чье-то благополучие, как граф Монте-Кристо или отвратительный персонаж пьесы Горького «Старик». В действительности, слава Богу, такая цельность встречается чрезвычайно редко: разве что товарищ Сталин в полночной беседе за вином в присутствии Каменева и Дзержинского признавался: «самое лучшее наслаждение – наметить врага, подготовиться, отомстить как следует, а потом пойти спать»; он же любил в лесу поджечь муравейник и забавляться, наблюдая как его обитатели гибнут в огне. Кое-кто, бывает, целую жизнь бережно пестует обиду и злость на ближнего, отказываясь примириться даже с родной сестрой, даже на краю могилы.

«Сталин великий вождь и полководец!» – кричит увешанный наградами ветеран, наверняка не читавший В. Некрасова, В. Богомолова, В. Астафьева, В. Быкова и других писателей-фронтовиков, приверженцев окопной правды; почему-то люди определенной категории гонят от себя простую мысль: наверняка победили бы и без Сталина, притом избежав морей крови и послевоенных репрессий. «Я убеждений не меняю!» – заявляет член КПРФ, предпочитающий оставаться среди себе подобных, в счастливом неведении, но с комфортным ощущением незыблемой правоты, отказавшись от собственного развития, застряв в прошлом. Именно такого типа упёртым угрожает опасность под занавес впасть в детство, разновидность маразма, осуществив подсознательное стремление уйти от проблем старости туда, в младенчество, защищенное материнским теплом и лаской.

Уже к середине жизни иные, за отсутствием вариантов, каменеют в убеждении, что дерзкие мечты и романтика юности преодолены к лучшему, достигнута единственно возможная правильность жизни, в соответствии с верными идеалами и твердыми принципами поведения – это и есть смерть души. Нужна отвага, чтобы пересмотреть прежние взгляды и убеждения, назвать наконец глупости глупостями, ложь ложью, иллюзии иллюзиями, и отвергнуть прежнее, сбывшееся и несбывшееся, как непригодное на новом витке бытия.

Отнюдь не полезно отождествлять свою личность с делом, которому ты служишь. «Старость меня дома не застанет», как бы не так! Большинство людей трудится не по призванию, а ради, как говорится, куска хлеба; даже самые творческие профессии требуют большей частью рутинного каторжного труда, который далеко не всегда венчается гениальными прозрениями и высокими достижениями; зато повседневные хлопоты заполняют время, дают приятное ощущение своей занятости, полезности и связанной с нею власти. Но что радовало в юности, бесполезно в старости: нет прежней энергии, страсти к работе, нет и самой работы, не интересны развлечения, утомляют путешествия… самое время обратиться к внутреннему миру.

Одни бегают по утрам, упражняются с гантелями, носят джинсы, общаются с молодежью, пьют наравне, иронично флиртуют с девушками, изо всех сил храбрятся, отрицая наступающую старость, и только взрослые внуки нарушают иллюзию, что всё еще впереди. Другие придерживаются компании сверстников, где не унизят, назвав дедулей или, еще веселей, старым пеньком, и можно жить прошлым, наслаждаться воспоминаниями и коллективно всласть брюзжать, понося окружающее сверху донизу.

У тех, кто не привык смолоду следить за собою, самоконтроль к старости ослабевает вконец: Л.И. Брежнев (1906 – 1982), видимо, не осознавал, как веселит население его вообще-то безобидная, сравнительно с другими правителями, страсть к титулам и орденам; иногда вылезают на поверхность прежде покрываемые многозначительным молчанием глупость и серость; иногда проявляется напористое властолюбие, как реванш за пережитые унижения: «низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет» – сказал Достоевский, начертав Фому Опискина в «Селе Степанчикове».

Раздражительные, ворчливые, агрессивные старики жалуются на нервы, одолевающие из-за возраста; на самом деле они всегда такими были, но на работе и дома, во избежание конфликтов, держали себя в узде, опасаясь отпора, а под занавес, когда всё кончается и ничего не исправить, на свет Божий является тот, кем он в глубине души был всегда: жадный, злобный, завистливый, похотливый, ленивый, обжора, неряха. Самопоглощенные эгоисты способны довести близких до эмоционального истощения, поминутно требуя внимания и помощи, а вместо благодарность источая злобную подозрительность и ярость.

Кто не учился анализировать и контролировать собственные переживания, и сейчас живет без руля и без ветрил, в угрюмом отвращении, жалуясь, ворча и ругаясь с близкими, забывая, что причина всех болей, душевных и телесных, в сущности одна – проклятая, противная, мерзопакостная старость, недуг, который растет и углубляется вопреки чудодейственным таблеткам, физическим упражнениям и многообразным рекомендациям традиционной, народной и альтернативной медицины.

Многие случаи «насилия» над стариками, т.е ситуаций, в которых они оказываются униженными и оскорбленными, зачастую происходят от них самих, от деформаций, патопсихологических отклонений личности: они сами эгоистичны, мнительны, корыстны, в их воображении окружающие строят козни, хотят обобрать, унизить, загнать в гроб; эти фантазии провоцируют враждебность опекунов, родственников, сиделок, всех, кто вынужден ухаживать за ними и терпеть безумные капризы.

Ну, пришло время осмыслить пройденный путь, каким бы он ни был,

принять со всем содержимым: женой (мужем), детьми, родственниками, друзьями, успехами и неудачами, взлетами и падениями, притом без ропота на обстоятельства, а с осознанием личной ответственности; пора, перетряхнув память, оценить наконец свое я, осмыслить связь между отдельными поступками и этапами прожитой жизни, положа руку на сердце, без приукрашиваний и оправданий.

И вот одни до конца дней терзаются, считая себя жалкими жертвами злополучной судьбы, а другие обретают покой, как Галина П. Она была актрисой, но громкие главные роли ее обходили, играла эпизоды, зато работала всегда с увлечением и полной отдачей; в старости перестала ждать, успокоилась и благодарила Бога: ведь всю жизнь занималась любимым делом, свободная от зависти к знаменитым коллегам, бескорыстно преданная профессии и театру; уютную комнату в Доме ветеранов сцены, куда она переселилась после 80, украшало множество икон.

На пороге старости стоит учесть некоторые простые медицинские рекомендации, например, по питанию, и расстаться с любимой колбаской и куриными ножками; пожилому следует есть поменьше, но здоровую, природную пищу с витаминами: из нее конструирутся жизнеспособные, молодые клетки, а из рафинированной, «обогащенной» химией, консервантами и таинственным ингредиентом, «идентичным натуральному», клетки лепятся больные, слабые, вредные для организма. В рационе абхазцев, среди которых немало 90 – 100-летних крепеньких долгожителей, изобилие зелени, овощей, фруктов, обязательно мед, орехи, кисломолочные продукты; сахара, соли и жиров они потребляют мало. Геронтологи единодушно призывают к активности, движению; увы, за редким исключением все ленятся, предпочитая диван и телевизор пробежке иди даже прогулке в парке, для которой нужно не столько физическое, сколько волевое усилие.

Пенсионеру не нужно рано вставать, его время не лимитируется, поэтому некоторые излишне долго спят по утрам, что вовсе не полезно: сбой ритма оборачивается ночной бессонницей, дурным настроением, раздражительностью; врачи советуют ограничивать сон семью – восьмью часами, плюс непродолжительная «подзарядка» днем; утверждают, что Леонардо да Винчи (1452 – 1519) до самой смерти сохранял поразительную работоспособность благодаря оригинальному режиму дня: он спал каждые четыре часа минут по пятнадцать, этого хватало, в продолжительном ночном отдыхе он, в отличие от большинства людей, не нуждался.

Человек, никогда не задумывавшийся о вечности, может испытывать при напоминании о ней лишь страх и отчаяние; всё ценное для него, приятное, милое находится здесь на земле, а неведомое, загробное вселяет один ужас. В молодости каждый убежден в бесконечности своего существования: ведь когда я состарюсь, наверняка уже изобретут средство от смерти. Беспечность наша длится порой до самого конца, и никто не вспоминает рассуждений Гамлета: «На всё Господня воля, даже в жизни и смерти воробья; самое главное – быть всегда наготове. Раз никто не знает своего смертного часа, отчего не собраться заблаговременно?»[43].

к оглавлению

Tempora mutantur…

Умирают мои старики –

Мои боги, мои педагоги,

Пролагатели торной дороги,

Где шаги мои были легки.

Б. Слуцкий.

…еt nos mutamur in illis[44]. Существует стойкое, из поколения в поколение переходящее заблуждение: в юности люди считают прошедшее устарелым, ненужным сегодня, как сейчас выражаются, отстоем (производное от отсталого?); но с возрастом, начиная кое-что понимать, меняют позиции на противоположные. Старикам свойственно идеализировать времена своей юности: скажем, рожденные в 40-е с теплотой вспоминают соседей по коммуналке, дешевую водку и колбасу, «Серенаду солнечной долины» и другие «трофейные» фильмы, песни Петра Лещенко «на костях», т.е. на использованных рентгеновских снимках, джаз Georgiya Garaniana по «Голосу Америки», «Апельсины из Марокко» в «Юности», «Голого короля» в «Современнике», гражданственные стихи у памятника Маяковскому, позже – кухонные посиделки с разговорами о Солженицыне, песнями Окуджавы, Высоцкого, Галича; словом, как провозгласил один скандальной репутации автор, «у нас была великая эпоха», имеется в виду «до перестройки»; совершенно так же родители хвалили житье «до войны», а их родители – «до революции».

На самом деле любая эпоха оставляет после себя больше горечи, чем счастья; история составляется главным образом из бедствий. Прошлое кажется приятным большей частью потому, что насельники его сами были молоды, непосредственны, беззаботны и жили на всю катушку, переполненные интересными встречами и событиями. Вообще почему-то испокон веков принято критиковать то время, в которое живешь: Петрарка считал свой век «жалким», «никудышным» и тянулся к античности, Киплинг устроил в своем доме подобие средневековья и запрещал пользоваться телефоном, а у нас некоторые православные считают за идеал поселиться в деревенском доме, отключить электричество, кормиться с огорода и молиться при свече – но почему бы не при еще более древней лучине?

С. Юрский с телеэкрана заявляет: «сейчас не мое время», то же говорят многие его ровесники, понятно почему; в 60-е годы поэт Владимир Корнилов упрекал молодых:

Мы стояли насмерть за идеи,

Вы стоите – за самих себя.

А за что готовы постоять нынешние? за рыночную экономику? за визу на ПМЖ в США? за гламур как философию жизни: «человек живет для того, чтоб быть богатым и знаменитым»? Ничего нового; прежде эту «философию», ограничивающую круг интересов индивидуума своей хатой с краю, называли мещанством, которое, помнится, Герцен считал несовместимым с русским характером. Неужели ошибался, как и во всем остальном?

Но все же, если отбросить смешные перегибы, замешенные на эстетических предпочтениях и поверхностных знаниях, пристрастие к прежнему имеет свои основания. П.А. Вяземский, сверстник и друг Пушкина, «переживший многое и многих», всегда выказывал себя приверженцем старины: восхищался вельможами, остроумцами и выдающимися дамами XVIII века и не терпел «сатирических выходок» и обличительных произведений, включая «Горе от ума», представлявших екатерининскую Москву заповедником глупости, невежества и салдафонства; «Войну и мир» Толстого он обвинял в «отрицании и унижении истории под видом новой оценки ее», а корень «исторического вольнодумства», порождавшего «нравственно-литературный материализм» видел в безбожии, которое «опустошает небо и будущую жизнь».

После смерти Пушкина Вяземский считал себя «обломком прошлого»; ему внушали отвращение прогрессисты, разночинцы, нигилисты, его тревожил нарождающийся буржуазный дух, его возмущала тенденция новейшей демократической литературы «опошлять», «низводить», «сплющивать» события в соответствии с собственным уровнем умозрения и творчества. На примере возвеличивания Белинского, почитатели которого объявляли своего кумира гением, он делал вывод об умственном измельчании эпохи.

А.Ф. Кони (1844 – 1927), и не он один, называл 70-е – 80-е годы XIX века застойными; через столетие те же годы получают идентичное название. Но какова разница! Там Тургенев, Достоевский, А. Островский, Лесков, а у нас? ну Астафьев, Трифонов, Белов, Распутин; в близком к классикам ранге разве что высланный Солженицын. Если продолжать аналогию до 90-х и далее, получим там – Толстого, Чехова, Бунина, а у нас, простите, Б. Акунина, Пелевина, Улицкую; естественно посещает подозрение о закате культуры.

Томас Манн (1875 – 1955) в старости зафиксировал такие яркие исторические вехи на отрезке собственной жизни, как гегемония Германии при Бисмарке, расцвет Британской империи при королеве Виктории, Первая мировая война, фашизм в Испании, Гитлер и Вторая мировая война; главное значение писатель придавал изменению моральной атмосферы, нравственному упадку, сопровождавшему взлет техники, прогресса и авантюризма.

Его менее известный соотечественник, переводчик русских поэтов Иоганнес фон Гюнтер (1886 – 1973) с теплотой писал о «бесконечно уютных» керосиновых лампах, о дровах вместо парового отопления, о многих «очаровательных неудобствах» в мире без автомобилей, телефонов и туалетной бумаги, в котором зато было куда меньше инфарктов и неврозов, а доктор умел поставить диагноз без всяких просвечиваний и анализов, по одному только запаху изо рта.

Сомерсет Моэм (1874 – 1965) в день 80-летия нашел нужным и интересным для других вспомнить, насколько иным был мир во времена его молодости: ни самолетов, ни машин, ни кино, ни радио, ни телефонов, жесткие классовые барьеры, дешевизна и бедность.

В самом деле: XIX век не мог похвалиться техническими затеями современной цивилизации, зато выигрывал в простодушии и чистоте нравов; преступлений совершалось меньше, не говоря уж об их изощренности; о чудовищных телесных и нравственных отклонениях если и ведали, то стыдились говорить; однако, утверждал О. Шпенглер, люди XIX века уже почти поголовно сформировались социалистами: забыв о грехе как первопричине человеческих горестей, они верили, что если изменить общественный строй на началах справедливости, все станут счастливы. Так, образовываясь и развиваясь, приобретая новые игрушки, человек, увы, теряет более ценные качества и заражается новыми пороками.

В каком-то смысле нас спасает от сознания своей вопиющей неполноценности единственно то, что о предыдущих эпохах мы судим в меру своего убожества: объясняя прошлое в терминах современности, стираем дистанцию и приписываем истории нынешние мотивы и цели. И.- В. Гёте, перечисляя грандиозные мировые события, во время которых ему, он считал, повезло жить – Семилетняя война, отпадение Америки от Англии, Французская революция и наполеоновская эпопея – выказывал справедливое опасение: родившимся позднее придется усваивать эти события по книгам, им не понятным, и они, возможно, сделают ложные выводы.

Дворяне знали свою родословную до Рюрика; советским поколениям после революционной мясорубки ничего не известно о предках дальше прадеда: при советах считалось предосудительным и опасным иметь иное происхождение кроме пролетарского; впрочем, кто-то выводит подобное равнодушие из низкой породы: плебею нечего хранить и нечем кичиться, фамильную гордость пусть пестуют аристократы. Теперь пошла мода искать «корни»: не то чтоб надеялись обнаружить голубую кровь, но, может быть, из интересов самоуважения, обретаемого за счет славных прародителей.

Один ученый иронически различал «скучные» эпохи, когда все более или менее сыты и ничего особенного не происходит, и «интересные», когда люди массово голодают, стреляют, режут и грызут друг друга; широко известны строки Н. Глазкова:

Я на мир взираю из-под столика.

Век двадцатый – век необычайный.

Чем столетье интересней для историка,

Тем для современника печальней.

Соввласть, старательно и беспощадно пропалывая дореволюционную историю, вымела мыслителей, сгубила духовную, религиозную культуру, уничтожила цвет нации, насадила хамское презрение к прошлому. Б. Васильев в итоговой книге, анализируя большевистскую эпоху, делает несколько неожиданный вывод: нами 70 лет правили оккупанты. В пору работы над романом «Были и небыли» он задался целью выделить характерные явления, сопровождающие иноземное иго; специально созванный в Болгарии, стране, пережившей кровавый опыт турецкого владычества, семинар историков сформулировал эти признаки: 1) геноцид против коренного населения, 2) поголовное уничтожение национальной элиты (дворянства) и 3) унижение основной религии, церквей, монастырей и священников. Татаро-монгольское иго, в отличие от турецкого, этим приметам не соответствует, а вот коммунисты вполне преуспели в покорении и истреблении собственного народа.

Нынешние 70 – 75-летние, конечно те кто мыслил и страдал, не сподобились «посетить сей мир в его минуты роковые»: трагедии, равные революции, великой войне и массовым репрессиям, их миновали: «какая у меня биография, – пишет С. Говорухин, – я не воевал, не сидел в сталинских лагерях, не покорял Джомолунгму, не был героем труда»; из дальних событий людям этого поколения вспоминается разве что смерть тирана, разоблачение культа, полет Гагарина, танки в Праге, а из ближних ГКЧП и баррикады у Белого дома в 1990 году. Но, как граждане СССР, они стояли перед проблемами, которых совсем не знали на Западе: под гнетом тотальной лжи не поддаться массовому оглуплению и сохранить внутреннюю свободу; испытывая давление всеобщего парализующего страха, противостать душевной деформации, отказаться выть по-волчьи и, по выражению О. Табакова, не стать Молчалиным: «знать больше многих и не иметь возможности сказать об этом открыто – тяжкая душевная ноша».

Редко кому удавалось оставаться на высоте, слаб человек; мало кто сознавал, что, приспосабливаясь ради сохранения себя, как раз и теряет себя: ученые, писатели, артисты, журналисты, играя навязанные идеологией роли, терзались совестью, заливали горе вином и в пьяных монологах пытались оправдать вынужденный конформизм; многие уцелели и выжили, но, как правило, ценой необратимой творческой и личностной деградации. Недаром любимой книгой интеллигенции стал роман «Мастер и Маргарита», убедительно показывающий, что вполне позволительно устроить собственную жизнь при покровительстве сатаны, а позорное прошлое с помощью магии можно запросто стереть, уничтожить, вычеркнуть аки не бывшее.

«С точки зрения духовной мы пережили свое средневековье – сталинизм, это была государственная религия; мы сажали людей, как сжигали на кострах, я верил не в Джугашвили и не в сталинизм, я был обманут, как обмануты были верующие, под ликующие крики которых сгорел Джордано Бруно. Я верил в добро и социальную справедливость, я верил в любовь, честь, совесть, доброту – мой кодекс вовсе не отличается от христианского, кроме одного и самого страшного: я искренне верил в агрессивность, в силу, в право на силу, а это уже иное», – записал Ролан Быков, богато и разносторонне одаренный человек, сумевший, как явствует из его дневника, каким-то чудом сохранить изумительную, почти детскую непосредственность и чистоту.

Однако большинство интеллигенции судорожно искало душевного равновесия, постигая лукавую науку диссидентствовать «под одеялом» при внешнем соблюдении всех обрядов, которых требовала власть; «цинизм – безответственная форма душевной свободы» – сказал Л. Бородин (род. в 1938), один из совсем не многих, кто стремился «отъять поношение от сынов Израилевых»[45], кто пытался выразить любовь к Родине в действенном противостоянии режиму[46] и отсидел за то два срока, в сумме одиннадцать лет.

Прежде придавали большое значение таким вещам, как связь поколений, духовное наследство, память рода; иначе как объяснить самим себе, что мы собой представляем, откуда пришли, какой традиции принадлежим; дефратернизацией, изменой отцам называл философ Н. Федоров увлечение прогрессом, комфортом, удовольствиями и прочей суетой; о. Павел Флоренский считал живую связь с дедами и прадедами точкой опоры; для самоопределения личности чрезвычайно важно знать ее место в каждый момент истории, конечно, в лице своих предшественников-сродников. Ради того составлял родословную Пушкин, писал «Семейную хронику» С. Т. Аксаков, оставил в домашнем архиве «Жизнь и приключения» А.Т. Болотов. Т.-С. Элиот утрату традиции, органической связи с прошлым считал опаснейшей болезнью общества. Народ должен быть единой большой семьей, в которой мирно уживаются взрослые, дети, старики, красавцы и уроды, умные и глупые, здоровые и больные.

Пропасть между поколениями не так уж необозрима; С. Маршака (1887 – 1964), «четырнадцатилетнего мальчуганчика, полтора вершка от пола» знаменитый критик В.В. Стасов (1824 – 1906) водил к сыну Пушкина, по-видимому, Александру (1833 – 1914); артист Михаил Козаков (1935 – 2011) застал живой О.Л. Книппер-Чехову (1868 – 1959): она вручала дипломы выпускникам Школы-студии МХАТ, знал Е.Д. Турчанинову (1870 – 1963), которая во время русско-турецкой войны (1877 – 78) «щипала корпию для оператора (хирурга) Пирогова»; мальчишкой он видел В.И. Немировича-Данченко (1858 – 1943), а тот в свое время познакомился в Баден-Бадене с Верой Федоровной Вяземской (1790 – 1886); каждое утро седой старик, проходя мимо, кланялся княгине, она отворачивалась, не отвечала; Немировичу пояснила: «этот господин – Жорж Дантес». А Леонид Бородин на зоне играл в шахматы с дряхлым привидением, бывшим бургомистром Краснодона Стеценко, реальным персонажем чрезвычайно популярного тогда романа А. Фадеева «Молодая гвардия».

Молодость Честертона (1874 – 1936) пришлась на эпоху религиозного охлаждения и скептицизма: «темный туман окутал умы»; он с умилением называл великих викторианцев: Уильяма Йейтса, «лично знакомого с феями», поразительно скромного Томаса Харди, «блистательно, неописуемо, молодо суетного», полного жизни Джорджа Мередита, тактичного и учтивого Генри Джеймса, изобретательного шутника Герберта Уэллса, беспощадного спорщика Бернарда Шоу; они, независимо от убеждений, казались начинающему писателю «бесконечно значимыми», но главным, что он вынес из этих встреч с весьма разными людьми, было сознание необходимости иметь мировоззрение, собственные позиции и что-то принимать от великих, а что-то отвергать.

Н. В. Тимофеев-Ресовский (1900 – 1981) вспоминал великого ученого и «совершенно замечательного человека» В.И. Вернадского, производившего умиротворяющее впечатление на всех, с кем он встречался; самым умным человеком ХХ века, очень крупной, очень замечательной личностью, исключительной по добропорядочности он считал Нильсушку Бора; Боровский кружок включал в себя множество ученых разных направлений, в дружеском общении, «без звериной серьезности», они затевали юмористические дискуссии, обменивались «безумными» идеями, много шутили, устраивали розыгрыши, а потом эти легкомысленные полемики дали повсюду ростки новой физической картины мира.

Теперь хорошо известны имена нескольких литераторов, юность которых проходила вблизи А.А. Ахматовой (1889 – 1966). По замечанию И. Бродского, у нее нельзя было научиться писать стихи, но можно было научиться, как жить. Анна Андреевна, пишет Е. Рейн, никаким гувернерством не занималась, она просто была примером иной цивилизации, образцом достоинства, правильного тона, пренебрежения суетой и модой; «другой человеческий масштаб», – точно определил В. Рецептер, которому она читала свои стихи. Некоторые из окружения Ахматовой, хочется добавить, заимствовали от нее не только хорошие манеры, но и христианство. Поэт Давид Самойлов (1920 – 1990), когда приходилось принимать трудные «нравственные решения» прибегал к «душевному опыту» не слишком знаменитой при жизни, тоже верующей, Марии Петровых (1908 – 1979).

Для многих из числа советской интеллигенции образцом поведения и примером самоотверженной веры была М.В. Юдина (1899 – 1970); человек богатых дарований, она пришла к Богу через музыку, и ее искусство стало непрерывным радостным славословием Христа перед миром. Она «работала с Евангелием в руках», активно проповедовала, всех жалела, всем помогала: в 30-е годы добивалась смягчения приговоров, навещала ссыльных, посылала деньги, собирала передачи в тюрьмы и лагеря; экспансивная по характеру, она будоражила окружающих и непрерывно о ком-то хлопотала, сама же, будучи подвижницей, одевалась бедно, покупая жилье нуждающимся, жила в весьма в скромной квартире, не имела даже собственного рояля и копейки не оставила на свои похороны.

Какой интернет, какие чаты и блоги могут заменить общение с яркой личностью, с живым человеком; в какой книге вычитаешь то, о чем могут поведать старшие в разговоре с глазу на глаз. Раньше хоть из литературных произведений черпали сведения о людях, преданных Родине и долгу, исповедующих благородство и самоотвержение, о славе русского оружия и тому подобных древностях, а теперь и книги, и театр, и кино – всё не о том, совершенно не о том.

Обидно, когда накопленный столетиями опыт, не соответствуя сегодняшней злобе дня, отвергается, эпоха безвозвратно уходит вместе с прежними поколениями; «ставка на молодежь», время от времени провозглашаемая государством, ведет к унынию и отчаянию пожилых, но и молодые отнюдь не выигрывают: без примера, совета и поддержки знающих и умудренных они оказываются в бедности, бессилии и пустоте; разрыв поколений оборачивается необратимой бедой для всего общества: некоторые западные социологи говорят, что если б советовались с людьми, пережившими великую депрессию, избежали бы нынешнего экономического кризиса. Пророк Исаия в числе наказаний «народу грешному, обремененному беззакониями» предсказывал: «вот Господь отнимет у Иерусалима и Иуды… храброго вождя и воина, судью и пророка и старца… и даст им отроков в начальники, и дети будут господствовать над ними»[47].

Один юноша, Дмитрий Р., резко превосходил сверстников не только эрудицией, но и уверенными, взвешенными, глубокими суждениями о явлениях культуры: фильм, на который дружно ломилась публика, осуждал как фальшивый и претенциозный, художника, восхваляемого всем миром, называл сладким и манерным, в отборе стихов был строг и разборчив, безошибочно угадывая позерство и подражательство. Оказалось, Митя, дитя распавшейся семьи, рос на попечении интеллигентного дедушки, человека, разносторонне образованного, математика по профессии, любителя живописи и поэзии; он водил внука по музеям, объяснял содержание любимых картин и просто оценивал их качество, как сам понимал; десятилетнему Д. он вручил список необходимых для чтения книг, дал твердые критерии и ориентиры, научил отличать действительно ценное от модных игрушек, т.е. сумел привить ему вкус. Тот, кто считает, что «о вкусах не спорят», ошибается: вкус бывает хороший, воспитанный культурной семьей и университетским образованием – и плохой, навязанный, к примеру, телеканалом ТНТ, стихами Асадова и романами Коэльо.

Те, кому повезло расти с бабушками и дедушками, старости не боятся; Лена Ч. говорит, что не встречала среди друзей, однокурсников и знакомых никого, кто мог бы сравниться с ее 85-летней бабушкой, удивляющей окружение, включая медсестер и санитарок в больнице, веселым нравом, изысканностью речи, тонким остроумием и широтой познаний, совсем не постигаемой нынешней безграмотной молодежью. А одна весьма критичная особа с восхищением вспоминает бабушку подруги, чудесную старушку, когда-то закончившую институт благородных девиц: «Ни разу я не видела ее в халате или без аккуратно уложенной, элегантной прически; всегда строгий черный костюмчик, безупречно белая рубашка с высоким воротничком».

Как жаль, что давно забыт обычай приходить поучиться жизни к кому-то старшему, как правило, выдающемуся человеку. Александра Оберучева[48] (1870 – 1944), в смущении от повального атеизма, которым козыряли ее однокурсники, попросила о встрече с великим мыслителем В.С. Соловьевым; беседа с ним укрепила ее в христианстве на всю последующую долгую жизнь. Сестры Цветаевы упивались общением с Л.Л. Кобылинским (Эллисом) и Максимилианом Волошиным.

Князь Феликс Юсупов (1887 – 1967), широко известный как убийца Распутина, спустя десятилетия благодарил Бога за дружбу с преподобномученицей Елизаветой Феодоровной, которая доброжелательным вниманием и молитвой исцелила его душу от отчаяния и бессилия, помогла разглядеть фальшь и нищету окружающей роскоши и осознать ответственность перед миром человека, которому многое дано. А.Ф. Кони, юрист, писатель, литературный критик, советовал одному юноше, пришедшему к нему весной 1916 года, «обрабатывать данное Господом Богом». Юноша писал стихи и нуждался услышать мнение «такого авторитета». Он вспоминает: «Лицо его поразило меня с первого взгляда. Смуглое, испещренное скорбными, но, если можно так выразиться, тихими морщинами, оно дышало умом и необыкновенной добротой. Улыбка постоянно блуждала в углах тонких, резко очерченных губ, а светлые глаза горели ласковым огнем; это были глаза ребенка, то, что я больше всего ценю в человеке». Анатолию Федоровичу шел семьдесят третий год, а молодого поэта звали Владимир Палей; сын великого князя Павла Александровича, спустя два года он погиб в Алапаевске вместе с великой княгиней Елизаветой Феодоровной.

Между прочим, А.Ф. Кони, умирая от воспаления легких, в бреду все время повторял: «Воспитание, воспитание – это главное…».

к оглавлению

О пользе чтения мемуаров

Свои записки ныне пишут все,

И тот, кто славно жил и умер славно,

И тот, кто кончил жизнь на колесе;

И каждый лжет, хоть часто слишком явно,

Чтоб выставить себя во всей красе.

М. Лермонтов.

Первая польза от чтения чужих дневников и воспоминаний в том, что успокаиваешься: мы не первые люди на земле скорей всего и не последние, и до нас люди рождались, плакали и смеялись, ели и пили, старели и умирали; так же лютовала жара и горели торфяники, а на другое лето досаждали дожди и холодные ветры, морозные зимы сменялись «сиротскими», случались ураганы и наводнения, так же по весне волновал кого-то еле уловимый запах крохотных березовых листочков, а осенью веселил глаз яркий праздничный наряд леса, так же одни жульничали, брали взятки, богатели, а для других во всю жизнь главным было беречь честь смолоду, так же любили, ревновали, страдали и радовались, так же дружно ругали правительство, так же при разного рода кризисах возникал вопрос, останется ли Россия великой державой.

Сейчас мемуаров море, не издают их, кажется, только неграмотные; впрочем, и всегда так было; жанр чрезвычайно востребован, потому, очевидно, что подразумевает документальность и правдивость. Объективная ценность подобных книг определяется, конечно, степенью культуры автора, глубиной его мировосприятия, умением оценивать общеизвестные события с особой личностной, выстраданной позиции.

Пишут мужчины, пишут женщины, пишут ученые, литераторы, артисты, режиссеры, музыканты, балерины, спортсмены, журналисты, модельеры, пишут, подводя итоги и стремясь оправдаться, пишут, борясь с одиночеством, пишут, желая высказаться и облегчить душу, пишут молодые, но уже знаменитые, с целью лишний раз напомнить о себе; пишут от злости, сводя счеты с противниками, пишут, намереваясь осмыслить пройденный путь и подвести очередную черту; пишут с умыслом похвалиться триумфами, любуясь собой, смачно повествуя, с кем из знаменитостей общались на дружеской ноге, как слегка фрондировали против власти, как напивались, как развлекались, как влюблялись, как разводились. Читатель любопытен, ему интересно заглядывать в чужие окна, читать чужие письма, узнавать чужие секреты и примерять на себя чужой опыт.

В свое время зачитывались дневниками Эдмона и Жюля Гонкуров, имя которых до сих пор носит престижная литературная премия. Братья, получив наследство, избежали необходимости зарабатывать на хлеб и посвятили себя литературе, живописи, путешествиям, коллекционированию акварелей и изящных безделушек, увлекались XVIII веком, словом, вели возвышенную жизнь, изящно, утонченно, по-французски легко отгораживаясь от пошлой буржуазной действительности и политики, интересуясь лишь частной жизнью людей, преимущественно известных. Публикация дневников, страницы которых пестрят именами великих: Флобера, Гюго, Доде, Золя, Родена, Мишле, Мериме, Бальзака, Мопассана, сопровождалась скандалами и обидами знаменитостей, описанных с чрезмерной откровенностью, однако авторы не ставили целью глубокий анализ, философские размышления, их не посещала тревожная мысль об ответственности за поспешные суждения; они называли дневник исповедью, настаивая на своем праве портретирования людей в «истинности данного мгновения».

Вероятно, англичане увлеченно читают воспоминания Киплинга, Уайльда, Ивлина Во, но нас они, из-за разницы в менталитете, трогают мало, интересуя разве что поклонников этих писателей и специалистов по британской истории и литературе.

С. Моэм предпосылает своей книге декларацию, отмеченную типично британской спесью: «У меня нет ни малейшего желания обнажать свою душу, и я не намерен вступать с читателем в слишком интимные отношения; есть вещи, которые я предпочитаю держать про себя». В итоге получилось нечто холодновато-циничное, похожее на пособие по изучению творчества Моэма, составленное им самим и полезное лишь литературным критикам.

А.И. Герцен (1812 – 1870) сообщает читателю примерно те же намерения: «Дополните сами, чего недостает, догадайтесь сердцем – а я буду говорить о наружной стороне, об обстановке, редко, редко касаясь намеком или словом заповедных тайн своих» («Былое и думы»). Однако, совсем наоборот, в его воспоминаниях непомерно много места заняли интимнейшие подробности семейной жизни, с цитированием очень личных писем жены и тщательным препарированием собственных душевных состояний.

А вот дневник А.В. Никитенко (1804 – 1877) предельно аскетичен; известный литератор, цензор, профессор, действительный член Академии наук оставил три тома бесценных воспоминаний и дневников с характеристиками видных сановников, министров, членов императорской фамилии, царедворцев, писателей и ученых, которых он знал лично. И почти ни слова не сказал Александр Васильевич о себе, своей семье, детях, так, мимоходом: «уже месяц, как я женат», и всё, ни имени ее, ни перипетий ухаживания не сообщается, и в дальнейшем о ней ни словечка; он выступает как свидетель эпохи, рассказывая исключительно об общественных событиях, которые он, видимо, полагал важными для читателя. Целая эпоха открывается в этих записках со стороны, не известной учебникам: автор запросто встречался с Пушкиным, Вяземским, Тютчевым, Гончаровым; знакомые исторические факты предстают фоном становления личности, развития души, мучений совести; т.е. именно лабиринты личной жизни увлекательны и поучительны для всех. Так что вторая польза от чтения мемуаров – в общении со старшим, прошедшим минное поле жизни, на которое тебе предстоит ступить.

Конечно, высокая степень откровенности привлекает читателя, хотя иного смакование физиологических подробностей смутит и оттолкнет: поразительно, к примеру, насколько описанная в последней книге реальная жизнь Ж. Сименона (1903 – 1989), пронизанная культом наслаждения, роскоши, славы, успеха, противоречит духу его целомудренных «социально-психологических» романов о комиссаре Мегрэ. Девиз «понимать и не судить», с которым он подходил к своим литературным героям, писатель, похоже, распространял и на себя, считая собственные страсти и поступки, порой безответственные и губительные для других, всего лишь «маленькими слабостями».

Однако насколько тусклыми и самоупоенными кажутся мемуары зарубежных деятелей в сравнении с биографиями наших соотечественников, судьбы которых безжалостно перемолола российская история ХХ века. Рожденные в XIX веке пережили кровавую смену социального строя; К.А. Коровин (1861 – 1939) начал писать в 68 лет в Париже, когда был болен, лежал в постели, живописью заниматься не мог, к тому же страдал от одиночества, жил в нужде и скорбях, тосковал по России. Так появились замечательные автобиографические заметки, записки о путешествиях, очерки о Чехове, С. Мамонтове, Ф. Шаляпине и собратьях-художниках: В. Перове, И. Репине, А. Саврасове, В. Поленове, И. Левитане, М. Врубеле, В. Серове. Сам художник называл свои литературные произведения «рассказами о любви к людям»: изображая живые, яркие, красочные, «со всячинкой», характеры, автор стремился к максимальной правде, в то же время «никого не осуждая» и проповедуя нравственную чистоту, верность и справедливость.

М.М. Пришвин, глубоко страдая, уходил от «отвращения к Октябрю» в природу, в леса, к ароматному лугу, усеянному цветами, и видел призвание писателя в том, чтобы своими книгами украсить путь несчастных, чтобы они забыли тяжесть своего креста. Можно только догадываться, насколько иными и одинокими ощущали себя люди, рожденные в XIX веке, среди людей новых поколений, воспитанных в профанированной образовательной системе большевизма. Вероятно, ту же отстраненность чувствуют теперешние старики рядом с молодежью, выросшей в упрощенной донельзя атмосфере перестройки.

В самые первые годы после революции образовался зияющий разрыв между удушливо тяжелым советским бытом, с голодом, холодом, грязью, бездомностью, неустройством, пронизывающим страхом, грабительскими обысками, издевательскими допросами, застенками, кровью – и напряженным, героическим бытием тех, кто, сохранив истинно ценное, чего нельзя отобрать, украсть, реквизировать, продолжал мыслить, писать, творить и созидать бессмертную душу; этот разрыв в более или менее болезненной форме сохранялся вплоть до падения «коммунизма».

В опубликованных сейчас записках и дневниках встречаются жесткие самооценки, горестные признания, пронзительные, полные покаянной боли строки: «Пора уже привыкнуть к бесполезности сопротивления… чужая воля владеет тобой, и ты не смеешь негодовать, возмущаться, прекословить… это чувство уже в чем-то болезненно изменяло меня… я стану другим, менее свободным, более осторожным, осмотрительным, недоверчивым, воочию убедившись, что нельзя пройти через стену», – признавался В. Каверин. «Я никого не предал, не клеветал – но ведь это значок второй степени, и только», – записал в дневнике Е. Шварц.

Другой писатель, чрезвычайно когда-то популярный, ясно сознавал, что при несомненной внешней успешности – выпустил много книг и фильмов, объездил все заграницы, отстроил и обставил дачу, есть деньги – итоги жизни печальны: «дьявол овладел моей душой… я потерял в жизненной борьбе доброту, мягкость души… я стал злее, тверже, суше, мстительнее… во мне убавилось доброты, щедрости, умения прощать… угнетают злые давящие мысли». В том же беспощадном (автор, Ю. Нагибин, сам за две недели до смерти передал его для публикации) дневнике, полном откровенных, как сейчас говорят, шокирующих признаний: в многодневных пьянках[49], омерзительных связях, грязных болезнях, встречаются пламенные обращения к Богу и неожиданные строки: «молился на коленях в туалете» (очевидно, скрываясь от домашних). Но, увы, религиозным исканиям своих товарищей не верил, Церкви не признавал: «переплелась с ГБ», попов отрицал: для разговора с Богом посредник не нужен», словом, отчаялся, так и катился к финалу: все больше желчи, ненависти и тоски; воистину «если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма»[50].

Но куда страшнее отчаянных самообвинений холодный беззастенчивый цинизм, которому за долгие годы навыкли классики советской литературы, увешанные орденами, званиями, премиями и привилегиями; «я исповедую руководящую религию, – усмехался один литературный критик, – и всем желаю того же».

Замечательный драматург В.С. Розов (1913 – 2004) удостоился в актерской среде именования «нового Чехова»: его пьесы, утверждая благородство, бескорыстие, верность правде, нравственному долгу, в сути своей проповедовали христианские основы жизни и в те времена воспринимались как глоток свежего воздуха. Он считал добрым предзнаменованием свое появление на свет в праздник Толгской иконы Божией Матери, которую на родине, в Ярославле, почитали все; выкарабкался из тяжелой болезни в детстве, перенес голод 20-х годов, уцелел на войне, лежал в палате смертников и выжил, женился навсегда на той, которую любил, полной мерой вкусил радость творчества, знал громадный успех: чего стоит только пьеса «Вечно живые» и фильм по ней «Летят журавли»; но, удивительное дело, всё объяснял, по крайней мере в книге, «везением», «удачей», «силой жизни» и благодарил щедрую «судьбу», а не Бога, хотя, конечно, взывал к Нему на фронте, а в «Гнезде глухаря» персонажи, которым автор сочувствует, даже молятся перед иконами, собранными ради коллекции их отцом, советским чинушей.

Но вот жил в те же годы под тем же прессом Борис Викторович Шергин (1893 – 1973), профессиональный художник, непревзойденный знаток древнерусского искусства, прекрасный писатель и сказитель, волшебник русского народного слова; «вписаться» в советскую современность было при его церковности невозможно: «пришли годы со страхом. И сердце озябло, и ноги задрожали… и вот я в нужде, раздраженный, беспомощный…»; знал и он, гонимый, нищий, больной, одинокий, минуты уныния, «отупения», «мрачности»; но главная тема его поразительного дневника – вера Христова, веселье о Господе, любовь и благодарность: «Что там скорби земные, ведь у меня есть сокровище неистощимое, богатство есть некрадомое, есть у меня счастье, при котором день и ночь ликовать надобно…».

Другие писатели вспоминали о нем: «…Вышел с ощущением святости. Комната – подвал. К вечеру было дело, темновато. Но – свет. Свет от старичка на кроватке. Как свеча, как светильник…» (Федор Абрамов); «…Я поразился вдруг, какое же бывает красивое лицо, когда оно омыто душевным светом…Осиянный человек сердечными очами всматривается в огромную обитель души, заселенную светлыми образами, и благое чувство, истекая, заражало радостью и меня. Я, молодой свежий человек, вдруг нашел укрепу у немощного старца» (Владимир Личутин).

Н.М. Любимов (1912 – 1992), известный переводчик с испанского («Дон Кихот») и французского (Пруст), автор замечательных в трех томах мемуаров под выразительным названием «Неувядаемый цвет», пронес веру через всю нелегкую жизнь; к 30 годам он уже знал тюрьму, ссылку, бесприютность, скитальчество, постоянное опасение снова привлечь внимание НКВД. Весной 1941 года он навестил в Тарусе пожилую женщину, бывшую актрису, Надежду Александровну Смирнову; находясь «в скверном расположении духа», стал жаловаться на свою горькую долю. «Надежда Александровна слушала внимательно, но с каждой минутой мрачнела, а затем спросила с гневной иронией:

– Ты в Бога веришь?

– Верю, – испуганно и недоуменно пролепетал я.

– Врешь! – тут она стукнула кулаком по столу так, что запрыгали чашки. – Какая это вера?

Долго отделывала меня на все корки Надежда Александровна. Наконец я заплакал – заплакал слезами благодарной радости; внутри у меня посветлело. И с этого вечера дела мои пошли на лад».

«Спасение наше и противоборство наше – только в Вечности, только в том, чтобы в пустыне этой нести в себе малую каплю Вечности» – писал сыну С.И. Фудель, прошедший тюрьмы и ссылки; он никогда не жаловался на превратности судьбы и лишения; как вспоминают близкие, от Сергея Иосифовича исходило ощущение незамутненной душевной чистоты, цельности, доброй силы и радости. «Мы видели много зла в мире и в церковной ограде, а еще больше в самих себе. Но вот почему-то в душе остается одна благодарность и одна надежда», – признавался он в книге «У стен Церкви».

Ольга Берггольц (1910 – 1975) свершала, через тюрьму и блокаду, тернистый путь от детской веры в идеи партии к осознанию «лжи и кошмара» всего происходящего; в тоске и отчаянии она жаждала «действительного, вечного», того, что не зависит от власти, которая «в руках у обидчиков»; в записях 1949 года встречаются строки: «Господи, люблю Тебя и верю радости Твоей, без которой нельзя жить и быть. Господи! Господи!.. молиться хочется и плакать».

Нынешние старики, когда-то именовавшие себя, по образцу XIX века, шестидесятниками, хорошо помнят журнальные схватки тех лет и в особенности борьбу А.Т. Твардовского (1910 – 1971), главного редактора «Нового мира», с партийной цензурой. Сейчас издан дневник, который он вел тогда; некоторые записи открывают потаенные мысли и чувства этого далеко не простого, замкнутого для большинства, одаренного человека, до боли сердечной любящего Отечество, преданного русской литературе, призванной, как он считал, «к решению извечных вопросов человеческого бытия», а не к «утверждению тех или иных социально-общественных норм».

Александр Трифонович объявлял себя «крепким атеистом», но вот записал же утверждение, близкое всякому верующему; «в нас есть некий ум, который умнее и справедливее нас, и если бы слушаться его, то как бы все было хорошо и правильно, но мы убегаем от него, от того безошибочного и доброго человека, в нас самих находящегося, и поступаем по-своему – в угоду страстям и страстишкам, т.е. по-дурацки».

Не один Твардовский, многие видные люди, вышедшие из народа, достигшие славы и наград, страдали характерной болезненной раздвоенностью: умные, честные, проницательные, они, конечно, корчились от душевной муки, понимая лживость и подлость партийной идеи и ее беспринципных носителей, но изо всех сил, наступая на горло собственной искренности, старались не погрешить против верности, поэтому во многих случаях, презирая себя, выкручивались, или просто молчали. По всей стране действовал сформулированный Солженицыным лагерный закон: лучше, безопаснее ничего не предпринимать, не решать, никуда не лезть; живешь – и живи.

Подводя итоги, старики во многих случаях пользуются возможностью чистосердечно рассказать о падениях и ошибках, в сущности, очистить душу, покаявшись публично. «Я себе лжи не прощаю, – заявлял актер М. Козаков, – оттого и пишу и публикую о себе далеко не восторженные признания в своих ошибках и грехах, пытаюсь вымолить прощение (нет, не у людей, дай Бог хотя бы отчасти быть понятым людьми), а у своей же больной совести: ведь сказано, что совесть – это Бог в нас».

Коллективным наставником нескольких поколений наших соотечественников была священная, по выражению Томаса Манна, классическая русская литература, священная очевидно потому, что никогда не ставила целью развлечь, информировать, поучать или доставлять читателю удовольствие; она стремилась к осмыслению жизни с точки зрения духовно-нравственного идеала и мучительно сознавала ответственность, через правду своего времени выражая вечное, надмирное, общечеловеческое.

Тот же Герцен: нынче им мало интересуются, но в советское время он пользовался чрезвычайной популярностью, скорее не как писатель, а как последовательный борец с режимом, революционер, неустанно призывавший «к топору», правда, «с того берега». Его с упоением читали люди 60-х – 70-х годов ХХ века; идеалисты и романтики, они мучительно размышляли о таких высоких материях, как родина, свобода, историческое призвание поколения; однако открылись границы – и многие оказались на Западе, почему-то пропустив в «Былом и думах» желчные замечания о немцах, французах, британцах и прочих «европейских басурманах», «стертых, дюжинных» рабах собственности, привыкших «всё сводить к лавочной номенклатуре». По выражению Грановского, «на чужой почве» Герцен потерял все, «что было живого и симпатического в его таланте»; сам он признавался, что «вошел в свою зиму в праздном отчаянии и лютом одиночестве».

П.А. Вяземский утверждал, что культурный расцвет XIX века был подготовлен литературностью дворянства, в которой тон задавали царица Екатерина и ее окружение, а также устремлениями аристократии, ее любознательностью, «потребностью в умственных наслаждениях», «алчностью к чтению» и изощренностью вкуса. Горько сознавать, что ничего подобного не наблюдается в наши дни.

к оглавлению

Бессознательное не стареет

Куда не глянет

Ребенок в детстве,

Кивая, встанет

Прообраз бедствий.

Андрей Белый.

Дружная антипатия к старости предполагает противоположное отношение к молодости, тем более к младенчеству: ребенок невинен, чист, обласкан, юные красивы, грациозны, прекрасны, а пожилые больны, унылы, грязны, уродливы – так считают дети хоть в США, хоть в Парагвае, хоть на Алеутских островах. Французские тинейджеры лет тридцать назад называли родителей «les ruines» – да-да, «руины», «развалины»; интересно, каким словечком жалуют их теперь собственные дети? Стереотип отвращения к старости распространяется и на животных: смешные милашки щенки и веселые игривые котята вызывают всеобщее восхищение, а изможденных возрастом особей с трясущимися лапами, слезящимися глазами и тяжелым запахом в лучшем случае терпят.

Удивительный парадокс: отвратительную старость связывают с бедностью, поражением, упадком, а «новая метла чисто метет», так почему же из рода в род живет причитание «если бы молодость знала, если бы старость могла», почему никто не учится, почему из поколения в поколение не меняется ровным счетом ничего? И почему мало кто заботится о том, чтобы дать правильное воспитание своим детям, предотвратить их тяжкие возрастные разочарования и уберечь от ошибок, совершенных родителями?

Многие прославленные подвижники начинали путь к святости в детстве, в семье, где получали первые уроки глубокой веры, благочестия, молитвы и любви к людям. «Родившие меня по плоти внушали мне страх Господень; предки мои исповедали Христа пред судиею: я родственник мученикам» – сообщал о себе преподобный Ефрем Сирин. Мать священномученика Климента Анкирского растила его в годы гонений, готовила к испытаниям и умерла со словами «целую мученика, который отдаст свою жизнь за Христа». Святитель Григорий Богослов восхищался своей матерью: блаженная Нонна вымолила «младенца мужеского пола», воспитывала его согласно христианским обычаям, желая посвятить Богу, что и сбылось. Церковь почитает в числе преподобных матерей: святителя Василия Великого – Емилию, Иоанна Златоуста – Анфусу, великомученика Пантелеимона – Еввулу, блаженного Августина – Монику.

Иногда отцы и матери, вырастив детей, поселялись в монастыре, как родители преподобного Сергия Радонежского. Мать преподобного Серафима Саровского лечила своего ребенка, обращаясь не к докторам, а к иконам, а на монашество благословила медным крестом, который он не снимал до самой смерти. Нежно заботился о кроткой и тихой своей родительнице святитель Филарет Московский; восхищались своими матерями Оптинский старец Нектарий, преподобный Варнава Гефсиманский.

Мать упомянутого выше переводчика и писателя Н.М. Любимова, аристократка по происхождению, в самом разгаре террора второй половины тридцатых годов, услышав сообщения о новых арестах и посадках, после долгого раздумья вдруг посветлела: «Нет, есть путь и в этой жизни, но только один: ничего не пожалеть ради страждущих близких. Помнишь, как в Евангелии сказано? Больши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». И сказала она это своему сыну, своему единственному ребенку, которого бесконечно любила – однако не внушала прятаться, скрывать свою веру, избегать преследуемых властью, сидеть в углу тише воды, ниже травы, в отличие от многих других, кто скрывал свою веру даже от детей, чтобы они без помех получили образование и возможное земное преуспеяние. В своих воспоминаниях Николай Михайлович благодарил – прежде всех мать, а затем всех родных по крови и духу, всех, кто обогащал его знаниями, возвышал душу, протягивал руку помощи, подавал пример добротолюбия.

Художник К. Коровин рос в атмосфере вольномыслия: гости отца, студенты Московского университета, своими спорами о Боге, конституции, тирании заражали ребенка «странным беспокойством»; зато в доме бабушки было совсем другое настроение: никто не кричал, не чертыхался, не бил рюмки с вином; гости были приветливы, говорили тихо, повсюду чисто, прибрано, перед сном мальчик вместе с бабушкой молился, стоя на коленях в постели.

Ясность, простота и бесконечная сострадательная любовь бабушки Акулины Ивановны озарила детство А.М. Горького (1868 – 1936); надо полагать, сияние образа совестливой, верующей и потому, несмотря на обстоятельства жизни, счастливой русской старухи, воспрепятствовало ему сделаться окончательным безбожником.

Писатель Борис Васильев, участник войны, выходя из окружения, то и дело с благодарностью вспоминал отца, когда-то объяснившего ему, как не заблудиться в лесу, как согреться, как развести бездымный костер, какие растения годятся в пищу. Кроме того, отец научил без предубеждения относиться к любой еде – и сын смог оценить полезность разных кореньев и ягод, бодрящие свойства соленого калмыцкого чая и нежный вкус жаренного на костре ужа.

Те, кто родился до начала 1930-х годов, еще помнили семейные молитвы, празднования Пасхи, Рождества, дня Ангела, церковные службы; композитор Г.В. Свиридов (1915 – 1998) в ряду «золотых детских воспоминаний» числил дни в Фатеже, в доме местного священника, где царила патриархальная размеренность, церемониальность быта: «без молитвы не садились за стол, всегда пахло свежим чаем… сад небольшой рядом, жужжали шмели, пчелы, всегда малина, мед на столе…это просто какой-то рай был!».

А позже уже провал; пишет, к примеру, Леонид Бородин о своей вполне благополучной семье и бабушке, от которой воспринял первые знания и любовь к книгам: «…мы существовали с ней вдвоем в несколько странном национальном поле, куда злоба или доброта дня длящегося не залетала. То было поле духа, единого национального духа, но, как понял много позднее, духа все же ущербного, ибо без высшей явности духа – Духа Свята; о Его присутствии в мире мне поведано не было, и эта ущербность воспитания так и осталась до конца не преодоленной».

Когда ребенок, ощутив свою автономность, сражается за свободу собственного «я», происходит это, очевидно, от инстинктивного чувства ответственности: что-то в этом мире только мое, зависит от меня, я обязан совершить, не мешайте. И дерзость переходного возраста можно объяснить также напряженным поиском своего: идеалов, убеждений, за которые стоит бороться и страдать.

Все мы «родом из детства», слишком известное, избитое даже выражение, в суть которого мало кто вникает: но ведь на самом деле почти все проблемы начинаются с душевной травмы, полученной в детстве. Горько сетовал Н.А. Некрасов:

Ничем я в детстве не пленен –

И никому не благодарен!

Те же впечатления вынес из своего раннего периода И.С. Тургенев: обстановка в Спасском-Лутовинове, где жестоко властвовала мать, отчасти воспроизведена им в повести «Муму»; вероятно, из-за материнского примера он, опасаясь женщин, никогда не женился, а также горячо возненавидел крепостничество и поклялся по мере сил бороться с ним; «Рассказы охотника» стали обвинительным актом, который прочла вся Россия, в том числе и наследник престола, будущий император Александр П, положивший конец рабству. М. Зощенко объяснял болезненными детскими впечатлениями странные судьбы и сложные характеры Э. По, О. де Бальзака, Н. Гоголя, М. Салтыкова-Щедрина, Ф. Достоевского.

Светлана Л. всегда отказывалась от путевок в санаторий или дом отдыха: казенное заведение для нее все равно что больница, а больница все равно что тюрьма; ее отдавали в так называемый круглосуточный детсад, от которого запомнилось ощущение скованности, принудительности и безнадежной тоски по дому; она всю жизнь ненавидела даже голубой цвет, в который были выкрашены стены этого казенного заведения.

Погружение в глубокий гипноз, свидетельствуют психоаналитики, обнаруживает корни психических аномалий в самом раннем младенчестве. Оказывается, характер человека, его комплексы, фобии, пристрастия формируются в буквальном смысле у материнской груди: если младенец с молоком матери впитывает любовь и нежность, то научается позитивному, радостному восприятию окружающего мира, он открыт и доверчив. Канадские ученые недавно сделали еще одно открытие: дети, вскормленные естественным способом, по интеллекту, в соответствии с пресловутым IQ, значительно превосходят «искусственников»; может быть, дело не столько в качестве заменителей, сколько в ощущении тепла, ласки и защищенности, испытываемом ребенком на руках матери при кормлении грудью. Наблюдения показывают: поздние дети особенно талантливы, вероятно потому, что долгожданны и чрезвычайно желанны.

Жестокие мужчины, унижающие и избивающие жен, как правило, не могут избавиться от образа злобной, авторитарной матери, а ревнивцы получаются из детей, выросших в атмосфере семейной лжи и лицемерия. Мизантропы, пессимисты, ненавистники, садисты, серийные убийцы, как выясняется, просто мстители за свою нежеланность, равнодушие, раздражение родителей или окружающих. Характерен миф, связанный с судьбой Соломонии Сабуровой, несчастной жены Василия Ш, заточенной в Суздальский Покровский монастырь якобы по причине бесплодия: легенда говорит, что в момент пострига она была беременна, в положенное время родила, ребенка отобрали и отдали на воспитание чужим людям; из него-то и вырос знаменитый Кудеяр, атаман разбойников.

Бывает, родительские амбиции вынуждают детей чрезмерно напрягаться, чтобы соответствовать слишком высоким ожиданиям. Н. Амосов рассказывает о переутомлении и нервном срыве, постигшем его дочь на втором курсе института; однако именно он, отец, стимулировал тщеславие подростка, подзадорив пройти три последних класса школы за один год. С Катей уладилось, хотя пришлось брать академический отпуск и серьезно лечиться. А вот одному швейцарцу повезло меньше, и он в автобиографии, изданной под псевдонимом Фриц Цорн, ополчился на свою респектабельную семью, а заодно на всю буржуазную культуру, ради социальных стереотипов требующую от человека слишком правильного поведения и слишком жестких ограничений. Автор скончался от рака, не дожив до 30 лет; врачи допускают, что от длительного гнева иммунная система ослабляется и может открыть дорогу смертельной болезни. Та же болезнь, возможно, по той же причине, унесла в могилу одноклассницу автора Лёлю Н. в восемнадцать лет: ее мать учительствовала в той же школе; и она, и другие преподаватели упорно заталкивали Лёлю в прокрустово ложе, призывая постоянно демонстрировать «отличные успехи и примерное поведение».

«Когда я пришел на эту землю, никто меня не ожидал»; пели в конце 60-х такую песенку, перевод с американского. Подростки пытаются разобраться в окружающем мире, куда попали не по своей воле, и находят, что он не так идеален и справедлив, как представлялось в детстве; однако другого мира нет, приходится погибнуть или принять то что есть, теряя чистоту, утрачивая искренность, адаптируясь к реальности – обыкновенная история, зафиксированная И.А. Гончаровым в одноименном романе. Часто процесс сопровождается непослушанием и дерзостью: отсюда молодежные демарши, протесты, волнения и борьба.

Так, своеволием пылая,

Роптала юность удалая,

Опасных алча перемен (Пушкин).

Юным бунтарям кажется, что они выступают за справедливость и свободу, на самом же деле главным образом самоутверждаются, отстаивая место под солнцем, и порой, не умея различать зло от добра, становятся слепым орудием темных сил. Вероятно, предубеждением к людям и обществу, страхами и тревогами они заразились от своих родителей, либо источником тотальной подозрительности стал образ поведения самих родителей. С возрастом и опытом кровь успокаивается: среди стариков мятежники и смутьяны встречаются чрезвычайно редко, но почему-то они таят от своих потомков простую здравую мысль: хочешь, чтоб мир стал лучше – начни с себя.

Раньше принято было спрашивать: «из какой он семьи?». На характере человека происхождение сказывается сильно, но отнюдь не всегда так однозначно, как думал, например, Марк Твен (1835 – 1910): по слухам, он собирался написать о Томе Сойере и Геке Финне, достигших 60 лет; они встречаются, вспоминают прежние времена и, выросши, согласно генетическому предрасположению, заурядными обывателями, сетуют на пустую никчемную жизнь. Г. Уэллс (1860 – 1946) говорил: «если б не особая милость Божья, я был бы сейчас простым дворецким»; он, как и Чарли Чаплин, страдал от повышенной ранимости, присущей, говорят, людям «низкой породы».

А.В. Никитенко родился крепостным и в силу этого обстоятельства не имел права учиться в гимназии, тем более в университете. Но он от младых ногтей тянулся к людям высокого умственного уровня, получал от них книги «серьезного содержания», усердно занимался самообразованием, писал; старшие друзья оказали протекцию у влиятельного князя А.Н. Голицына, и одаренный юноша, отпущенный на свободу, стал студентом и сделал блестящую карьеру. «Ничто не возбуждает так деятельности, как нужда и горький опыт, – оценивал он впоследствии, – исключительность моего положения подстрекала к развитию способностей».

Ч. Диккенс (1812 – 1870) всегда помнил тяжелые годы детства и жестокость, с которой он столкнулся на фабрике ваксы, но именно тогда будущий писатель научился ценить сострадание, тема которого так сильно и ярко звучит в его книгах. Р. Киплинг (1865 – 1936) на весь мир объявил: «Верните мне первые шесть лет детства и можете взять все остальные»: первые годы прошли в Индии, с отцом и матерью, столь чуткой, что впоследствии она могла подсказать следующую строку сочиняемого им стихотворения. Но затем мальчика отправили в Англию, обучаться в маленькой школе-пансионе, где пришлось терпеть грубость, унижения и побои; однако в зрелом возрасте писатель признавал, что испытания в «доме отчаяния» оказались хорошей подготовкой к будущему, т.к. требовали наблюдательности, внимания и осторожности.

К.И. Чуковский с детства мучительно переживал свою «неприкаянность, безместность»: стыдясь незаконнорожденности и стараясь скрыть ее от людей, он, когда другие говорили об отцах, краснел, мялся, лгал и эту ложь и путаницу впоследствии считал «источником всех фальшей и лжей дальнейшего периода»; отсюда, признавался он в дневнике, «завелась привычка мешать боль и шутовство – никогда не показывать людям себя». Но именно юношеский стыд и стал, вероятно, мощным стимулом к преодолению жалкой судьбы: человек разносторонних дарований, поразительной воли и невероятной трудоспособности, он стал тем, кем стал, научился сохранять себя в сложнейших обстоятельствах, прославился тонким, безукоризненным вкусом и высокой порядочностью. В его долгой жизни светлым и радостным периодом предстает не молодость, а старость. И для Ч. Чаплина (1889 – 1977) старость была, по его признанию, самым увлекательным временем. Мальчиком он пережил бедность и унижения, воспитывался в работном доме и школе для сирот, выстоял и научился в любой беде противостоять отчаянию, а счастью радоваться, как приятной неожиданности.

Так что взрослые безобразники, конечно, лгут, если оправдываются испытанной в младенчестве неприязнью мира. В судьбе каждого отринутого семьей непременно являлся кто-то любящий и показавший образец поведения: соседка, учитель, доктор, няня; великий артист И.М. Смоктуновский (1925 – 1994) в детстве, проявив слабость, истратил деньги, на которые бабушка велела поставить в церкви свечку; может, испытанные тогда минуты жгучего раскаяния сделали его впоследствии истинным христианином; вера дала ему силы пережить фронт, окружение, прочие невзгоды, а потом достичь поразительных творческих высот, воплощая образы князя Мышкина, Гамлета, царя Феодора Иоанновича, Деточкина.

Говорят, бессознательное не стареет. Горечь детских обид, бывает, отравляет навсегда, лишая уверенности в себе и расположения к окружающим. Стало обыденным явление, когда взрослые дети знаменитостей совершают грех Хама, предавая гласности факты, компрометирующие кумиров публики: Марлен Дитрих (1901 – 1992) умерла от инфаркта, прочитав книгу о себе, написанную ее родной дочерью в худших бульварных традициях; дочь Маргарет Тэтчер (род. в 1925) поведала миру о подробностях болезни Альцгеймера, поразившей мать, а дочь Анни Жирардо (1931 – 2011) пошла еще дальше, позволив кинодокументалистам час за часом снимать великую актрису в состоянии старческого маразма. Конечно, главный стимул деньги, но не сбросишь со счетов и реванш за дефицит внимания, понимания и ласки, от которого страдают дети перегруженных работой или чрезмерно занятых собою людей. Прав И.А. Крылов:

Отцы и матери! Вам басни сей урок.

Я рассказал ее не детям в извиненье…

Но если выросли они в разлуке с вами

И вы их вверили наемничьим рукам,

Не вы ли виноваты сами,

Что в старости от них утехи мало вам?

Российской сенсацией стала написанная Катериной Шпиллер, дочерью известной писательницы Галины Щербаковой, яркая обвинительная книга, обнажившая пороки воспитания, обусловленные реалиями совковой действительности и безрелигиозного мировоззрения, при котором всё позволено, в том числе забвение материнского и семейного долга. Пронзительную повесть о детстве на попечении психически больной бабушки и слабовольного дедушки написал Павел Санаев: добрые, несчастные люди беспрестанно мучают друг друга, живя без устава, без руля и без ветрил, следуя велениям своей необузданной, искалеченной страстями природы. Последствия коммунистического безбожия сказываются до сего дня в многочисленности оставленных детей и брошенных родителей.

Наши дома престарелых переполнены, их обитатели живут в давно не ремонтированных, обветшавших, пожароопасных зданиях; бюджетные средства, понятно, всегда скудны, а родственники, сдав отца или мать, больше ими не интересуются; бывает даже, что навещают с целью отнять ничтожные гроши, которые заведение оставляет старикам от пенсии на мелкие расходы. Здесь можно встретить и тех, чьи дети более чем обеспечены, но или слишком заняты, чтобы заботиться о родителях, или муж (жена) отказывается жить с тещей (свекровью), или с появлением детей стала мала квартира; но суть, конечно, в дефиците любви, жалости, сострадания: «о, хуже чем укусы злой змеи, / детей неблагодарность…»[51]. В старости так доходчива восточная притча о старике, которого сыновья приговорили сбросить со скалы в деревянном ящике; он посоветовал сберечь ящик: пригодится в будущем их сыновьям, для того же применения.

И, может быть, позволительно предположить, что жестокосердие посеяно равнодушием, холодностью самих родителей, которые принуждали усыпить больную кошку, выбросить на улицу шумную собаку, расстаться с неподходящим приятелем, а к посылке в пионерлагерь цепляли записку: «не давай другим!», в общем, обучали в любых обстоятельствах смело и решительно предпочитать собственный своекорыстный интерес великодушию и дружеству.

Все главные ошибки, ведущие к разочарованиям, душевному опустошению и апатии, совершаются в юности: скучная профессия, поспешная женитьба, амурные делишки, эгоизм, жажда удовольствий, лень, профуканное безвозвратно время. Нынешние родители, считая нравственные стандарты относительными, не видят ничего дурного в корыстолюбии и ловкачестве, как и в незаконных сожительствах и случайных связях; теперь вещам, о которых их дедушки и бабушки узнавали, как правило, только после свадьбы, детей обучают в школе.

Молодежь чуть не поголовно устремилась в юристы и экономисты: по наивности, под впечатлением мелькающих в телевизоре гладких менеджеров и адвокатов, под давлением родителей, которые руководствовались спросом на специальность и соответствующей зарплатой, не заботясь, будет ли ребенку интересно всю жизнь сутяжничать или считать чужие прибыли, задыхаясь от ненависти к их получателям и облекая зависть в термины морального негодования.

Святитель Лука (Войно-Ясенецкий) в юности рисовал и желал стать художником, имел для того все данные и даже начал учиться, но совесть диктовала служить народу, быть полезным людям – и он выбрал медицину, и какую красивую прожил жизнь! Теперь же навязывают профессию родители, общественное мнение, мода, а тянуть скучную лямку предстоит самому, помирая от тоски и утешаясь изнурительными развлечениями.

Постылая работа ведет к преждевременному душевному одряхлению: сколько людей еле влачатся по жизни, мечтая о пенсии. Если профессия согласуется с внутренней потребностью, меньше устаешь и не болеешь, а кто в юности последовал чужой воле, тем всю жизнь владеет неуверенность, тревога, брюзгливость, склонность к депрессии и прочим нервным болезням – таким человек скорей всего пойдет и в старость, ничего не изменится.

Афинский правитель Солон (635 – 559 до РХ) навеки оставил по себе память как мудрейший законодатель; один из его законов гласил: «Если отец не научил сына никакому делу, то такого отца такой сын не обязан содержать в старости». У нас немало чрезмерно богатых личностей, избалованные отпрыски которых, взрослея, ожидают от жизни наслаждений, а от окружающих восхищения; они получают к совершеннолетию квартиру, к свадьбе автомобиль, ни в чем не знают отказа и что, благодарны? Именно они оказываются порой несчастнее всех: не имея стимула к активной, осмысленной деятельности, погружаются в наркотики, пьянство и прочие способы забвения. Может случиться, родитель умрет или разорится, а они привыкли ко всему готовому и не научены противостоять противным ветрам и отвечать требованиям реальности.

Запад то и дело сотрясают общественные движения, связанные с новейшими теориями в области психологии и педагогики; последние эксперименты с углублением в «самооценку»[52] породили поколение яппи, лишенное идеалов, озабоченное лишь утверждением собственной персоны за счет престижа и денег, уверенное в полном праве обладать всем лучшим на свете. Эта болезнь распространяется в геометрической прогрессии и в нашем отечестве: мы то и дело сталкиваемся с людьми, которые демонстративно пребывают внутри своего эгоизма и уже не способны выйти за рамки единственного интереса – к самому себе; они входят в наш дом с экрана телевизора, красуются на обложках журналов, встречают нас на работе и в собственной семье; нарциссы, не заботясь о будущем, взращивают подобных себе нарциссов.

«Не ладится, не получается, не везет», жалуются многие, пеняя, конечно, на обстоятельства, начальство, окружение. Один психолог практикует простенький тест: предлагает клиенту описать свои желания, вообразив идеальное для себя жизнепровождение; и вот люди, мечтающие о таких профессиях, как писатель, артист, художник, врач, рисуют голливудские картинки: сказочные путешествия, золотые пляжи, роскошные отели, поклонники, автографы и прочие атрибуты успеха; фантазии эти, не имеющие никакого отношения к избираемой профессии, выявляют подлинные устремления, с которыми, разумеется, достичь чего-то путного вряд ли удастся.

Самое лучшее для человека – вовремя научиться чему-нибудь конкретному, какому-то делу, которое выгодно для себя – прокормит – и полезно для других; тогда не пропадешь, если вдруг не сбудутся мечты о высоком предназначении, всеобщем признании и великой славе. Гете настраивал молодого Эккермана «сколотить себе состояние, которое никогда не иссякнет»; он имел в виду изучение языков и литературы. Кант говорил: «работа – лучший способ наслаждаться жизнью». Ирина С. отвергла институт, чтоб поскорее обрести самостоятельность: закончила медучилище, потом курсы кройки и шитья, подрабатывала то уколами, то швейными заказами, денег хватало. Правда, теперь время от времени ее одолевает чувство вины: музыкальную школу бросила, высшее образование получили другие, так и осталась в ранге «обслуги», а кабы не лень, и замуж вышла б за другого, и не осталась бы одна под старость лет.

Вера О. страдает от матери-тирана, вспоминает бабушку которая точно так же непрестанно делала свои замечания, неужели я буду такой же? Сейчас медицина склонна ставить под сомнение что угодно, но не наследственность, законы которой непреложны. Обречена ли Вера? Нет, ответила крестная, если будешь следить за собой, исповедоваться, если станешь жить в Церкви; «идеже хочет Бог, побеждается естества чин»; благодатью Божией изглаживаются детские травмы, психологические изъяны, преодолеваются дурные наклонности. Одна угрюмая женщина, всегда считавшая себя обиженной и несчастной, в сорок лет по настоянию терпеливой подруги открыла Евангелие и, роняя слезы, ликовала: «Христос был одинок! Все от Него отвернулись, все покинули Его, я теперь понимаю, почему стоит страдать…».

Во Христе каждый может рассчитывать на преображение – если хочет. Он всех зовет, но не все откликаются, ввиду трудности жизни с Ним; эта жизнь подразумевает самоотречение, жертвенность, абсолютную готовность служить Богу и людям: вот я, меня пошли, Господи.

к оглавлению

Поезда с гусями

Что ни день ослабляются силы.

Ум безумен. Бесчувственна грудь.

Об ином умолчим. До могилы

(Ля минор) добредем как-нибудь.

Тимур Кибиров.

Великий артист Михаил Чехов вспоминал мучительную смерть своего отца от рака горла. «Как обидно, – произнес он однажды, – я прожил такую длинную жизнь, и что же вижу перед смертью? Какие-то поезда с гусями! Как обидно глупо!». Надо заметить, Александр Павлович, по словам его великого брата, был чрезвычайно одаренным человеком, он обладал оригинальным умом, широкой эрудицией и памятью, писал рассказы, рисовал, знал языки, мастерил уникальные вещи, например, часы из пробок, древесных прутьев и лишаев, линолеум из переваренных старых газет. Но он не умел ни на чем сосредоточить душевные силы, страдал запоями, увлекался множеством фантазий и из-за слепого своеволия заставлял мучиться близких людей.

Потому что совсем не имел веры. В нашем лексиконе имеется характерное проклятие: чтоб тебе пусто было! В «Полтаве» Пушкина Мазепа после своего предательства и казни Кочубея терзается «какой-то страшной пустотой». Действительно, ужаснее внутренней пустоты ничего нет; если жизнь видится простым биологическим циклом, человек оказывается во власти первичных инстинктов, телевизора, установок массовой культуры. Тогда одолевает ностальгия по настоящему бытию, тогда приходит тоска, от которой спиваются, бросаются в разврат, в наркотики, в игру, накладывают на себя руки; не спасают деньги, не утешают самые изысканные наслаждения, не радуют всё более острые и рискованные развлечения и приключения. «Жизнь бессмысленна и невыносима без Бога» – сказал английский классик Ивлин Во.

Всеми своими бедами в прошлом и нынешнем веке наш народ обязан внедренному в сознание людей материализму. Сергей В. в годы террора перенес изощренные пытки, его на много часов запирали в шкафу, ломали руки и ноги, он едва выжил, но в день смерти Сталина рыдал навзрыд, приговаривая: «он ничего не знал, от него всё скрывали!». Без веры происходит характерная аберрация сознания: вместо Бога, стремление к Которому прирожденно, душа принуждается любить вождя, идола, главаря, Старшего Брата по Оруэллу.

О нет, не «бытие определяет сознание», как десятилетиями талдычили большевики, а совсем напротив, сознание определяет бытие. Вспомним прожженного негодяя Комаровского в «Докторе Живаго», с лаконичным бесстыдством формулирующего главную причину своей подлости и цинизма: «я не верю в загробную жизнь». Писатель Фадеев, стопроцентный коммунист, литературный функционер, однажды объяснил беспринципность известного мерзавца-критика: «у него тяжелый недостаток, он не верит в загробную жизнь». А.Т. Твардовский, очевидно, подразумевал то же самое, жестко напомнив в минуту нравственного выбора другому литературному функционеру, К. Федину: «Костя! помирать будем!».

Память смертная нужна для того, чтобы жить по совести, честно, на пределе ответственности делать свое дело, зная, что придется отчитываться на Страшном Суде. Жил в 60-х годах прошлого века замечательный регент В.С. Комаров: его хор в Елоховском соборе по праву считался лучшим в Москве. Один из певчих так комментировал успехи Комарова: «Старается. А почему старается? Потому что ему под 80, и ему хочется попасть не туда (пальцем вниз), а туда (пальцем вверх)… спросят после смерти: ты кем был? – регентом. – Регентом? А у тебя тут никого знакомых нет? – Данилин (тоже знаменитый регент) должен меня помнить. – Данилин? Как же, как же! Он у нас наверху, Данилин, поди-ка сюда! Ты его знаешь? – Как же не знать! Это регент Комаров, с детства церковное пение любил, мальчиком в Кремле, в Успенском соборе пел. Регент настоящий. – Ну, коли так, иди к нам , в Царство Небесное».

Автору однажды довелось услышать самое, кажется, последовательное исповедание атеизма: продавщица выговаривала магазинному грузчику, спившемуся, конченому на вид человеку: «Коля, что ж ты делаешь, сжигаешь себя этой водкой!», а тот вдруг раздельно и четко ответил: «если меня съедят черви, то какая разница».

Душу Коля в расчет не принимал: по-видимому, умерщвленная грехами, она его уже не беспокоила, «ибо как отделение души от тела есть смерть тела, так отделение Бога от души есть смерть души, которая страшней самой муки геенской», говорит святитель Григорий Палама. Жизнь же души есть единение с Богом, поэтому ничего не свете нет важнее обретения и хранения веры: «всё бросим, всё оставим, от всего отречемся и во взаимных отношениях, и в делах, и в желаниях, что отвлекает и отделяет нас от Бога и такую причиняет смерть»[53].

Говорят, религия дело частное, интимное, о ней чуть ли и говорить с другими неловко, но мыслимо ли молчать о самом важном? От веры зависит способ бытия, нравственное сознание человека, в сущности каждый поступок; своеобразие и полнота личности обретается только в ее связи с Богом. «Когда впереди тебя скрылся реальный образ высокого, чистого, доброго и великого … иди в церковь; здесь испытанная, почтенная школа, где многими искусными учителями от времен древних собраний искусно изложены для усвоения издревле завещанные понятия доброго, прекрасного и высокого; эта школа способна избавить буйных мира сего от томления бессодержательностью», – писал известный ученый А.А. Ухтомский (1875 – 1942).

В одних и тех же обстоятельствах люди ведут себя по-разному: Лот обитал в Содоме, среди потерявшего человеческий облик большинства, и остался праведным, а Иуда, преломлявший хлеб с самим Спасителем, избрал сребреники и предательство.

Австрийский философ Виктор Франкл (1905 – 1997), пройдя Освенцим, понял, что наибольший шанс выстоять имели не крепкие телом, а сильные духом: он видел, как некоторые шли в газовые камеры «гордо выпрямившись, с молитвой на устах». Во время блокады Ленинграда обезумевшие от голода и холода люди, случалось, воровали, отбирали хлеб у детей, утаивали еду от близких, жадничали, склочничали, опускались до каннибализма и трупоедства, а верующие делились с другими своим мизерным пайком. В лагерях ГУЛАГа, свидетельствовал многолетний сиделец Варлам Шаламов, только церковники держались достойно, не теряя душевного равновесия и даже оптимизма.

В автобиографических заметках Грэма Грина упоминается персонаж под названием «славный старик»: турист из Висконсина, бывший комиссар полиции, добродушный, розовый и гладкий, хорошо осведомленный о всех отелях и ценах; он задавал кучу вопросов о флоре и фауне, давал советы, где и чем питаться, увлеченно рассказывал о работе своего желудка, а пока он говорил, собеседнику за невинным простодушием постепенно открывалась пустота, бездна, вечное ничто: он был «вообще неверующий», никогда не интересовался смыслом бытия. Этот тип весьма распространен именно среди путешественников: душа, болезнующая безбожием, постоянно куда-то влечется, жаждет новых путей и ощущений, но странствия бесплодны, поиски тщетны, туристскими впечатлениями тоски не утолить.

Сейчас, впрочем, в абсолютном атеизме признаются редко, чаще встречаются агностики: «я некрещеный, необрезанный, конкретных представлений о Боге не принимаю, а вот судьба есть, кому что на роду написано, то сбудется непременно». На первый взгляд, с либеральным мировоззрением, ни к чему не обязывающим, жить проще, заповедей, ограничивающих своеволие, не существует, нет обетов – нет греха; недаром сказано: «неверье пустота, но чаще свинство» (И. Бродский). Уильям Джеймс уподоблял агностика человеку, который не препятствует совершаемому на его глазах убийству, отказывается вычерпывать воду из тонущей лодки или спасать чью-то жизнь, если это связано с риском для него самого; нужен «прыжок через пропасть», дерзновение, не обязательно обоснованное логикой или мистическим откровением; «живой» выбор оказывает влияние на всю последующую жизнь.

«Безбожие – церковь либерализма» – сформулировала американская писательница Энн Коултер; придерживаясь ультраконсервативных взглядов, она в самой резкой, весьма не политкорректной форме осуждает аборты, нетрадиционную ориентацию, феминизм, школьное сексуальное просвещение – и, удивительное дело, никто не привлекает ее за экстремизм.

Прав был премудрый К.Г. Юнг: «куда умнее осознанно принять идею Бога; ведь в противном случае богом просто станет что-то другое и, как правило, что-нибудь очень недалекое и глупое, что бы там ни понапридумывало «просвещенное сознание». Пушкин высказывался еще определеннее: «не признавать существования Бога значит быть еще более глупым, чем те народы, которые думают что мир покоится на носороге».

Тем, кто знает Бога, живется проще, они явно спокойнее, радостнее и ко всему умеют приспособиться. Действительно, мысль, что Творец вселенной участвует в твоей маленькой жизни, придает ни с чем не сравнимую уверенность и наполняет высоким смыслом совершенно любую ситуацию, поэтому многие «завидуют» верующим, но на словах, со стороны, без намерения изменить свои воззрения: Тонино Гуэрра как-то заявил, что за веру в Бога готов руку себе отрубить публично.

«Имеющий веру имеет всё и ничего потерять не может, а кто ее не имеет, тот ничего не имеет, и это я чувствую тем глубже, что сам я принадлежу к неимущим. Но я еще не теряю надежды.» – писал И.С. Тургенев.

Почему-то нередко бывает, что люди порядочные, умные, совестливые, занятые наукой, искусством, садоводством, коллекционированием или иным всепоглощающим увлечением, остаются равнодушны к главному вопросу бытия, как например академики Вернадский, Капица, Колмогоров, Сахаров[54]; по-видимому, срабатывает правило, изложенное в Евангелии: Господь спасает грешников, а не праведников, поскольку праведники в Нем не нуждаются. И вот великий ученый, пребывая в одномерном мире, оказывается совсем никаким мыслителем, верит в прогресс, или там в демократию, или в социализм, или в конвергенцию и составляет афоризмы, удивительно плоские для человека такого уровня.

Или стихотворец, обладавший немалым авторитетом, званием чуть ли не «номера первого среди поэтов» в 60-е – 70-е годы прошлого века, при попытке перечесть его сегодня видится, при гладкости формы, совсем холодным и, неинтересным, потому что никогда не касался метафизической темы. Точные рифмы и складные заклинания типа «вода благоволила литься» бессильны компенсировать мелочность мысли; злободневность, конечно, привлекает читателя, но всякий, сознательно или нет, ждет от литературы освещения экзистенциальных проблем, а потому автор, пишет ли он о любви, политике, истории, должен прежде разобраться для себя хотя бы с основным вопросом философии, из ответа на него вытекают убеждения, нравственность, правила поведения, словом, всё. Композитор Георгий Свиридов четко сформулировал причину пустоты и бессилия современного искусства: «Художник без веры в вечную жизнь. Он жаждет немедленной славы. И это принимает уродливые формы».

Можно подумать, что веру приобретают редкие счастливчики и притом через сверхъестественное явление, чудо, явное вмешательство высших сил. На самом деле вера дается как дар всем, кто хочет ее иметь; по слову К. Леонтьева, «каждый может уверовать, если будет искренно, смиренно и пламенно жаждать веры и просить Бога о ниспослании ее». Вацлав Нижинский, знаменитый танцовщик и хореограф (1889 – 1950), называл себя «искателем Бога»: «Чувствую, что Бог идет навстречу тем, кто ищет Его. Бог ищет меня, и поэтому мы найдем друг друга». Народный артист Михаил Ульянов (1927 – 2007) говорил: «я на пути к Богу»; его первая исповедь длилась два часа; перед кончиной он причастился.

Замечательный актер Олег Борисов (1929 – 1994) поведал на страницах дневника: «В тот год, когда я родился, веру превратили в «опиум для народа», и только сейчас, на своем 53-м году, я открываю эту книгу (Новый Завет – авт.) сознательно». Интерес к русской истории, а также сочувствие Церкви как «слабой команде» привели в Православие академика Б.В. Раушенбаха (1915 – 2001); открыв для себя «обратную перспективу», он увлекся богословием иконы и в 70-е годы читал в физтехе курс лекций по этой теме, причем обращался «не как лектор к слушателям, а как верующий к верующим»; стекались толпы народу, задавали вороха вопросов; партийным инстанциям объясняли, что лекции научно-атеистические. Как известно, Б.В. Раушенбах, опираясь на математику, сумел доказать «логическую непротиворечивость свойств Троицы».

А чудо помогает мало, вот пример: некто А. Дж. Эйер, английский философ, в возрасте семидесяти восьми лет подавился кусочком лосося, перестал дышать и умер – остановилось сердце. Четыре минуты он находился «по ту сторону», видел яркий свет и ангелов, «ответственных за пространство», и подавал им сигнал, «размахивая часами на цепочке». В первых интервью после оживления Эйер признавал, что поколебался в своем атеизме, но затем вернулся к привычным взглядам, объясняя видение просто «странным сном».

Великий артист И.В. Ильинский (1901 – 1987) жил в квартире гораздо более скромной, чем требовал его ранг, но менять ее не хотел, потому что из окна была видна церковь, которую он посещал. Играя на сцене Толстого, он чрезвычайно выразительно произносил реплику, всегда вызывавшую овацию зала: «Россия не может жить без религии; в России без религии на сотни лет наступит царство денег, водки и разврата».

Е. Весник в своей книжке цитирует Иоанна Златоуста, всенародно любимая артистка Л. Целиковская ходила в церковь, артист Е. Стеблов признается, что молится даже на сцене; фразу из театрального фольклора, ставшую названием его книги «Против кого дружите?» – он относит к человеческим «единствам по горизонтали», в отличие от ощущаемого в церкви, особенно после исповеди и причастия, «единства по вертикали». Г.В. Свиридов в последние годы жизни сочинял духовную музыку, замечательный певец Александр Ведерников написал большую икону Николая Чудотворца для храма в поселке Белогорка под Петербургом, режиссер Марк Захаров с поэтом Андреем Вознесенским перед показом «Юноны» и «Авось» молились у Казанской иконы в Богоявленском соборе и – очевидное чудо – бдительные советские чиновники с первого раза разрешили к показу спектакль, в котором звучат православные песнопения, полощется Андреевский флаг и в финале все персонажи поют «Аллилуиа!».

Почему так притягательны произведения Агаты Кристи[55]? Очевидно, потому, что отличаются от прочих изделий детективного жанра безупречной нравственностью и почти философской глубиной; ее любимые герои благородны, отзывчивы к чужому горю и крайне щепетильны в вопросах морали. Конечно, в основе успеха богатство внутреннего мира самой писательницы, ее вера: она с детства полюбила Христа, Его примером утешалась в жизненных скорбях, изменах и обидах, каждое воскресенье посещала богослужение и часть дохода от изданий потратила на изготовление витража для своей церкви в Черстон Феррерс, Эксетер, причем мало того что дала деньги, сама искала эскизы и художника, отстаивала свой выбор перед епархией, а после испытывала «гордость и смущение», глядя на изображение в восточном окне Доброго Пастыря, Девы Марии с Младенцем, рыбаков в лодках, забрасывающих сети, и Иисуса, идущего по воде.

Многие, даже из писательского окружения, восхищались исключительной порядочностью и мужеством Б.Л. Пастернака (1890 – 1960): он пробовал говорить правду кровожадному вождю, отважно навещал семьи репрессированных, посылал деньги и продукты в лагеря; бесстрашие его происходило из абсолютного доверия божественному Промыслу. Любой самый церковный христианин позавидует его терпеливой незлобивости в отношениях с людьми. Одна забытая ныне писательница в пору травли его за «Доктора Живаго» в письме рвалась «пулю загнать в лоб предателю!», а он ответил: «благодарю Вас за искренность…»; блаженны кроткие. Перед смертью он исповедался и причастился.

Булат Окуджава (1924 – 1997) и Ролан Быков (1929 – 1998) крестились на смертном одре, но крещение как для одного, так и для другого стало итогом всего пережитого, передуманного, выстраданного; творчество того и другого носило, без сомнения, высокий нравственно-христианский характер.

Иные полагают, что появление «под занавес» религиозных запросов связано со страхом смерти: а вдруг и в самом деле там что-то есть, надо приобщиться на всякий случай. На самом деле прозрение зависит не от возраста, а от душевной и умственной зрелости: поумнев, человек по-другому, чем прежде, оценивает себя, его занимают иные, чем прежде, вопросы, у него рождаются иные, чем прежде, потребности: желание любить, молиться, каяться и исправляться. Надежда Павлович, зайдя однажды в православную церковь под Ригой, в Юрмале, увидела там известного поэта, друга и соратника Маяковского[56]; Н. Асеев стоял на коленях у правого клироса перед иконой; он молился, и по лицу его текли слезы».

Иногда грустные обстоятельства стимулируют глубокие размышления: библейский Иов, пока наслаждался благоденствием, никогда не задумывался о смысле бытия, просто работал, любил жену, растил детей; только потеряв богатство, здоровье и близких, на грани небытия, в страдании и страхе, оставшись наедине со своим я, он пробудился от сна, в который погружают земные заботы, и задумался о Боге, себе самом и своей вере. В конце каждый оказывается в подобной ситуации: жизнь прошла, ничего не изменишь; остается определяющий посмертную судьбу выбор: «да будет имя Господне благословенно» Иова или «прокляни и умри» его жены.

к оглавлению

Умному всё полезно

Всё позади, мы можем с тобой тихо поговорить

О том, как хорошо стареть и корни в землю пустить,

Мы нашли и Бога, и дом, и жену, нам весело вспоминать.

И я могу спокойно писать, а ты – спокойно читать.

Г. - К. Честертон[57].

Медицинская статистика утверждает, что мозг отказывает отнюдь не от перегрузок; психологическая теория неупотребления гласит: если способности, физические или умственные, применяются мало, они снижаются. Память ослабевает по той же причине: нейронные пути разрушаются, если не используются. Чтобы держать форму, нужна тренировка; стало быть, ради физического здоровья надо нагружать мышцы, а ради сохранения интеллекта больше работать головой. Всякому ясно: мозг – главный орган; если он отказывает, что проку в крепком теле, бесперебойном сердце, сильных руках; однако как раз о развитии и сохранении мыслительной способности заботятся меньше всего.

Глупость, конечно, молодит, до поры до времени, но люди, ведущие интеллектуально напряженную жизнь, оказывается, в большей степени защищены от нарушений умственной деятельности в старости – болезней Альцгеймера, Паркинсона и Хантингтона[58]. Дело не в образовании: что остается от многочисленных знаний, которыми нагружают в школе и вузе? разве таблица умножения, «Волга впадает в Каспийское море» да температура кипения воды; что же касается физических схем, химических формул, иррациональных чисел и правил правописания, их помнят лишь гении и специалисты; нет, речь идет о привычке размышлять, анализировать и хранить прозапас сведения, полезные для жизни.

Нажитые навыки, слава Богу, сохраняются навсегда, психика продолжает развиваться, интеллектуальный коэффициент, IQ, с возрастом остается совершенно одинаковым. Арифметика тут неуместна, и молодость духа далеко не всегда соответствует молодости тела. Агата Кристи собиралась в 75 лет угомониться и уйти на покой, однако только что написанная книга продавалась еще лучше, чем предыдущие, и она решила отодвинуть роковую черту к 80. Философ Георгий Гачев (1929 – 2008) перед случайной гибелью в 79 лет источал как и десять, двадцать, тридцать лет назад, множество ярких, оригинальных идей; каждая из жизнемыслей, записанных им или высказанных в обыденном разговоре, могла быть развита в целую книгу, что, между прочим, и практиковалось самыми ловкими из его коллег.

Микеланджело (1475 – 1564), Тициан (1480 – 1576) и Айвазовский (1817 – 1900) недалеко от 90 лет написали прекрасные картины; скульптор С. Коненков (1874 – 1971) продолжал трудиться до самой смерти почти в 100 лет; 80-летний В.И. Немирович-Данченко (1858 – 1943) ставил спектакли; в 80 лет поражал творческой силой И. Ф. Стравинский (1882 – 1971); М.В. Нестеров (1862 – 1942) в 79 писал прекрасные портреты, вещи 92-летнего Пикассо (1881 – 1973) пользовались тем же спросом, что и прежние; Гете завершил «Фауста» в 82 года; в поздние годы жизни активно работали известные ученые М. Эйлер (1707 – 1783), П.С. Лаплас (1749 – 1827), И.П. Павлов (1849 – 1936), писатели В. Гюго (1802 – 1885), Б. Шоу (1856 – 1950); И.А. Бунин (1870 – 1953) в год 75-летия опубликовал такие шедевры, как «Чистый понедельник», «Речной трактир, «Месть» и другие рассказы, объединенные в цикл «Темные аллеи»; глубокий ум, память, меткость суждений и острота художественного зрения ему не изменили.

До последнего дня сочинял ослепший Жюль Верн (1828 – 1905); после смерти увидели свет восемь его романов, и пусть строчки налезали одна на другую и издателям трудно было разбирать почерк, талант по-прежнему блистал, а идеи поражали оригинальностью. К. Гамсун (1859 – 1952) в 90 лет опубликовал новый роман «По заросшим тропам»; лауреат Нобелевской премии (1909) Сельма Лагерлеф (1858 – 1940), в весьма преклонном возрасте, на пороге смерти, заканчивала гениальную трилогию о Лёвеншельдах. Леонид Леонов (1899 – 1994) в 95 лет дописал наконец последний свой роман «Пирамида».

Композитор К. Глюк (1714 – 1787) до самого конца сочинял музыку, смерть настигла его над кантатой подходящего к моменту содержания – «Страшный Суд». Стройным, жизнерадостным и красивым стариком выглядел Массне (1842 – 1912), последним его замыслом стала опера «Дон-Кихот», главным исполнителем он предполагал Ф. Шаляпина.

Знаменитый тенор И.С. Козловский (1900 – 1992) в 80 лет прекрасно пел «Богородице, Дево, радуйся» на пушкинском празднике в Святогорском монастыре[59]; покинув сцену Большого театра, он продолжал почти до 90 концертировать, занимался с молодыми певцами, помогал с разработкой вокальных партий Б. А. Покровскому, тоже долгожителю (1912 – 2009), сохранявшему прекрасную творческую форму, в его новом Камерном театре.

Георгий Несторович Сперанский (1872 – 1969), главный советский педиатр, спасший, кстати сказать, жизнь автора этих строк в девятимесячном возрасте, до глубокой старости сберег ясный ум и трудоспособность; кроме основных профессиональных обязанностей, по воскресеньям и в отпуске он приезжал на дачу, работал в саду, плел корзины, вытачивал на токарном станке ручки для инструментов и другие предметы из дерева.

Что касается природного ума, словарного запаса, обширных знаний, умения рассуждать, то эти качества в старости кристаллизуются и становятся мудростью: богатство внутреннего мира в сочетании с жизненным опытом позволяет выносить взвешенные суждения по сложным и важным вопросам смысла собственного бытия, состояния других людей, а иногда и судеб человечества.

Умение мыслить, как и прочие способности, нуждается в тренинге, развивании, умножении; это значит, необходимо заставлять мозг работать, решать задачи, требующие умственного усилия, инициативы и ответственности. Статистика показывает, что в столице, против всяких ожиданий, много долгожителей, и объясняет это интенсивностью бытия, ежедневным напряжением, душевным и телесным, которое мобилизует ресурсы организма. Но важнее всего горячее участие в жизни, интерес к внешним событиям, стремление к деятельности. Полезно всё время осваивать что-нибудь новенькое и вводить в ежедневный распорядок занятия, стимулирующие сообразительность: играть в шахматы, например, решать логические головоломки, читать умные, «трудные» книги.

Академик Н.П. Бехтерева (1924 – 2008), главный специалист по проблемам мозга, советовала задавать ему сложные задачи, решение которых продлевает нормальное функционирование не только мозга, но и всего организма. «Умные живут дольше» – ее теория, подкрепленная десятилетиями исследований. Сама она до глубокой старости руководила экспериментами, писала теоретические статьи, читала лекции, в 82 года осваивала компьютер и Интернет.

И западные ученые недавно установили, что на состояние мозга чрезвычайно благотворно влияет освоение новых, предпочтительнее сложных, навыков: полезно сочинять рассказы, считать в уме, подбирать рифмы, искать синонимы к словам; обучение даже, например, жонглированию приводит к увеличению количества серого вещества и улучшает связь между отдельными нейронами при помощи аксонов – белого вещества.

Лев Толстой в 67 лет впервые поехал на велосипеде, королева Виктория в 68 занялась языком хинди, балерина Плисецкая после 80 начала писать книги, кинорежиссер Кончаловский в 62 года впервые встал на горные лыжи, монахиня С. в 60 лет после трехгодичного курса греческого языка читает Евангелие в подлиннике, а монахиня Ф. в 69 учится рисовать!

У. Черчилль, изгнанный из политики, пуще всего опасался безделья, с которым обыкновенно являлся «черный пес» депрессии; в 71 год он вновь обратился к живописи, которой не занимался тридцать лет; «жизнь предоставляет компенсацию, – говорил он, – в поражении есть скрытые плюсы». Эйнштейну игра на скрипке помогала решать задачи фундаментальной физики. А. Рубинштейн в 89 лет исполнял концерт Грига; «как прекрасна такая старость, можно без конца любоваться этим лицом, через которое уже почти целиком просвечивает дух» – записал о. Александр Шмеман. В 90-е годы открыли существенное влияние музыки на развитие интеллекта, в частности, говорят, произведения Моцарта способствуют развитию пространственных навыков и математических способностей.

Мозг требует внимания и ухода: хотя его вес составляет всего два процента от веса тела, он потребляет пятую часть энергии, которой владеет организм, поэтому необходим режим питания, доступный каждому. Самая необходимая для мозга пища – рыба, особенно жирная: сельдь, семга, лосось, скумбрия, сардины, – богатая ненасыщенными жирами «омега-3» и «омега-6», которые играют решающую роль в защите мозга от старения, стимулируя образование новых нейронов, тех самых нервных клеток, которые, как уверяли прежде, «не восстанавливаются». Из других продуктов полезны яйца, растительное масло, картофель, зелень, овощи, фрукты, орехи, бобовые, горький (темный) шоколад. Крайне вредны и даже опасны так называемые трансжиры, используемые в приготовлении фастфуда: они вытесняют полезные жиры и плохо влияют на эластичность нейронов. Фруктовый, травяной чай или обычная вода предпочтительнее кофе и крепкого чая: кофеин лишает полноценного сна и уменьшает поступление в мозг кислорода.

Потеря памяти отнюдь не является неизбежным атрибутом солидного возраста; бывает же и «девичья» плохая память, к тому же всё относительно: М.М. Бахтин (1895 – 1975) в 75 лет наговорил на магнитофон целую книгу воспоминаний, легко и свободно оперируя сотнями имен, названий и событий, наизусть на разных языках цитируя стихи и притом жалуясь на забывчивость, потому что в молодости он обладал чрезвычайно редкой способностью с одного прочтения запоминать целые страницы текста. Утверждают, что с возрастом замедляется реакция, скорость усвоения информации, ну так что, старики в КВН не играют и утрата быстрого реагирования никакого ущерба не приносит.

Президент Франции Ф. Миттеран (1916 – 1995) поражал окружение блистательной памятью: в 78 лет, уже больной раком, на приеме в честь кавалеров ордена Почетного легиона он каждому из двенадцати награжденных посвятил десятиминутную речь, сходу, без шпаргалки, называя точные даты их жизни и карьеры.

Память поддается тренировкам и обучению: полезно просто что-нибудь запоминать, например номера телефонов или символы азбуки Морзе, заучивать стихи, а еще лучше псалмы, тропари и молитвы: как удобно: ожидаешь очереди в поликлинике, едешь в троллейбусе, сидишь на рыбалке или охотишься за грибами, а душа возносится «в горняя», заодно упражняя мозг.

Чрезвычайно опасна тенденция уйти в свои немощи, погрузиться в саможаление: болит то одно, то другое, почему никто не не выслушивает, не сочувствует, не помогает; в сущности, срабатывает привычка надеяться на внешнее: вот дадут новую таблетку и хворь пройдет, хотя разум подсказывает: это старость, она известно чем заканчивается.

Многие люди никогда не становятся взрослыми, кое-как, машинально, без цели, влачатся по жизни, уклоняясь от бремени забот и ответственности. Годами они аккуратно читали газеты, пристально следили за политикой, вникали в экономическую ситуацию и гадали, к лучшему или худшему обернутся перемены, привыкнув всего ожидать от обстоятельств и проклинать их жестокость по отношению к бедному маленькому человеку. Выйдя на пенсию, они весь день ходят в пижаме и домашних тапочках, непрерывно едят, ради здоровья горстями пьют таблетки и с утра до ночи общаются с телевизором, отводя душу в злобных комментариях ко всему, что говорят и показывают по ящику. «Быть заносчивым и грубоватым в молодости, ничего не создать в зрелом возрасте и опасаться смерти в старости значит быть ничтожным человеком» – говорил о таких Конфуций. Увы, можно оставаться физически живым и здоровым, и в то же время пребывать в анестезии, бездушным, бесчувственным, фактически бессознательным.

Чрезвычайно важно хранить себя от эгоцентризма, который имеет тенденцию под занавес обозначиться ярко и отвратительно. Можно лишь завидовать тем, кто в трудах на благо других просто не замечает тягот возраста: «Не знаю что со мной, такая слабость, еле на ногах стою, или это уже старость?» – в 90 лет недоумевала няня, живущая среди многочисленного семейства Л.Н. Толстого.

Один светлый человек, М. И. Макаров (1906 – 2004), в возрасте далеко за 80 по праздникам ездил через всю Москву с двумя пересадками в малый Донской собор, где пел на клиросе и читал паримии; когда Церкви передали Данилов монастырь, он стал неоценимым консультантом при восстановлении, т.к. в детстве, до революции, ходил туда в воскресную школу. Михаил Иванович писал стихи, книги-воспоминания, ежедневно гулял с правнучкой, словом, служил ближним, как мог. «Только те люди счастливы, которые не думают о себе. Зато это самый прочный вид счастья. Его не ест червь, не подпаляет огонь», – утверждал В.В. Розанов («Мимолетное»).

Ф. И. Тютчев до последнего дыхания сохранял живейший интерес к природе, политике, ко всему окружающему; доктора предписывали поменьше читать и думать, но он упрямо жил как всегда, не желая, по словам его зятя И. С. Аксакова, «признавать власти недуга над своим умом и дарованиями… мыслительный механизм без умолку стучал и работал в его голове». После инсульта, разбитый параличом, страдая от сверлящей головной боли, он поражал посетителей и врачей блеском остроумия, диктовал пространные письма, непрестанно сочинял стихи и жадно слушал Евангелие, которое просил жену читать ему ежедневно. До самой смерти он сохранял полное сознание.

К.И. Чуковский на протяжении многих лет устраивал в Переделкине спектакли, «костры» для окрестных ребятишек; даже после 80, одолевая «старческий склероз», «предсмертную тоску», о которых тогда же писал в дневнике, усталость от бессонниц, сопровождавших его всю жизнь, он надевал индейские перья, выходил к детям и ликовал, радуясь их чудесным лицам и талантам. «Дедушка Корней» всегда общался с детьми на равных: «Мы помчались по песчаному берегу, сначала упражнялись – кто дальше прыгнет, потом на одной ноге, потом стали загадывать загадки». Он даже «Библию для детей» составил и, более того, пытался издать, в советское-то время!

Беда, если человек с возрастом теряет любознательность и способность увлекаться, поддавшись страху потерять что имеешь, если сойдешь с насиженного места, двинешься в неизведанное, начнешь что-то новое, а вдруг не получится. Сегодня телефон и компьютер страхуют от глухого одиночества; интернет открывает широкие возможности получать информацию и читать что угодно и как удобно, увеличивая буквы. Для кого-то еще важнее заявить о себе, высказать свое мнение, поучаствовать в дискуссии, поспорить и получить ответ; даже слабые и еле живые способны участвовать в разнообразных форумах, общаться, изливать душу, приобретать единомышленников и собеседников.

Признак старости – ощущение упущенных возможностей, навсегда оставленных в прошлом; слово «поздно» означает зияние между возрастом и опытом; в этом смысле дряхлость души может наступить и в 30. А вот пример противоположный: в 2008 году российские СМИ перед началом учебного сезона дружно прославили 62-летнюю красноярскую, кажется, пенсионерку: в молодости ей не удалось получить высшее образование; решившись восполнить пробел, она сдала ЕГЭ и поступила в институт, с правом учиться на бюджетные средства. Что значит «поздно»? Кому поздно? Может быть, поздно для карьеры, но разве знания не самоценны? Они обогащают сами по себе, насыщая жизнь, давая ей новое содержание. Пока человек учится, он молод и перспективен, хотя бы для себя самого.

В наши дни существует уйма всяких курсов: иностранные языки, история искусств, музыка, информатика; Валентина К. на седьмом десятке осваивает компьютер, а Наталья Г. записалась в студию Андрияки, всю жизнь мечтала рисовать, а теперь появилось время. Одна москвичка пошла платить за квартиру, перед ней в очереди старушка заполняет квитанцию, вносит за какие-то фельдшерские курсы; глаза веселые, молодые; эта москвичка так ободрилась, даже в газету написала, сделав несколько удивительный вывод: чего нам кризиса бояться!

Иные старики, бывает даже ученые и образованные, решительно отвергают мобильник и компьютер: интернет? лучше книжку почитать, я – консерватор, будто доблесть какая пугаться удобного новшества, давно освоенного дошкольниками-внуками. Консерваторы часто влачатся в давно убитом браке, не желая нести психологическую нагрузку при пересмотре супружеских отношений. Консерватор найдет тысячу причин никогда не задуматься о глубинных смыслах человеческого бытия; о вечности он скажет лишь с иронией, пора, мол, о душе подумать. Консерватор избегает любой ситуации, связанной с риском, для него комфорт заключается в прочности привычного, поскольку задача обживания любой terra incognita нарушает покой, требует сосредоточения сил, пересмотра привычных уютных позиций: «а старость ходит осторожно и подозрительно глядит» (Пушкин).

Фобии эти скорей всего от зависти: нынешним лоботрясам все легко дается, а мы-то! мы надрывались, мы голодали! ну и пусть, у нашего поколения другие идеалы, они презирают нас, а мы презираем их, легкомысленных и беззаботных. «Молодежь ужасна, – шутила Ф.Г. Раневская (1896 – 1984), – а самое ужасное, что мы к ней не принадлежим!». Но ведь, если разобраться, на самые важные вещи – любовь, радость, боль, одиночество – старики и молодежь смотрят одинаково, поэтому сострадание должно быть взаимным: молодым тоже совсем не легко.

Интеллигенты, оказавшись в лагерях, попадали в условия, способствовавшие отупению и надлому психики: монотонный режим, голод, холод, грубость окружения и раздумья о собственной невинно растоптанной судьбе порождали апатию и отчаяние. Отказываясь погибать бездумно и покорно, они стремились сохранить умственную энергию и память; повсюду возникали своеобразные тюремные университеты, в которых образованные люди делились знаниями, в форме докладов, каждый по своей специальности.

А.И. Солженицын в «Архипелаге» поведал о лекциях в камере Бутырской тюрьмы; Н.В. Тимофеев-Ресовский, одновременно сидевший в той же камере, называл этот обмен знаниями коллоквием. Б.В. Раушенбах в заключении (1942 – 44) посещал подобный лекторий с шуточным названием «Академия кирпичного завода»; он навсегда запомнил блестящие лекции по французской литературе XVIII века, по минералогии, археологии, сам рассказывал о будущих космических полетах, в которых впоследствии принимал непосредственное участие как теоретик. Н.И. Вавилов в камере смертников Саратовской тюрьмы читал лекции по биологии, генетике, растениеводству. Н.М. Любимов, будущий переводчик и писатель, исполнял в Бутырках (1933) обязанности библиотекаря и расширил их: вечерами читал лекции по русской литературе и предлагал другим выступать со стихами или юмористическими рассказами. В конце 60-х в Потьме политические по кругу читали стихи Н. Гумилева; конечно, благодаря «высоким материям» удавалось на какое-то время, пускай мысленно, вырваться из ада.

Одна умная старушка приучилась в трудных ситуациях воображать себя в лагере; отец, бывший зэк, поделился с ней наблюдением: там лучше других адаптировались обладатели огромных, например 25-летних, сроков: они не ждали освобождения и вынужденно приспосабливались к условиям зоны, где не то чтоб надеялись выжить, но желали сохранить в нечеловеческих обстоятельствах человеческое лицо. Это, может быть, сильнейшее испытание для души: заставить себя забыть о будущем – все равно что не думать про пресловутых белых обезьян.ебя пытание для души: забыть

Старость в каком-то отношении сравнима с зоной, ну хотя бы в смысле невольного ограничения свободы, однообразия быта и постоянной опасности впасть в уныние, тут и пригождаются накопленные за жизнь отвлекающие от тоскливых размышлений интересы. Академик И.Л. Кнунянц (1906 – 1990), химик-органик, реставрировал старинные полотна; академик А.Б. Мигдал (1911 – 1991), специалист по сверхпроводимости, увлекался скульптурой, резьбой по дереву и камню, альпинизмом, катался на горных и водных лыжах, снял первый в стране подводный фильм. Б.В. Раушенбах писал книги, занимался теорией живописи, средневековой литературой Китая, культурой древнего Египта, математическими аспектами кровообращения. Интерес к перспективе в живописи привел его к иконе, Православию и богословским проблемам.

Те, кому сейчас за 70, составляли когда-то «самый читающий народ в мире», смолоду навыкли хорошему чтению и не станут изнывать от скуки в старости; как сказал один писатель, в России человек уже двести лет одиноким не бывает, у него есть Пушкин, который, если что, и утешит, и рассмешит, и обрадует.бытую со венсию пенсию, аплодисменты, нуждается в них, как в наркотике, и за модой и : одаренный ученый " Александра Д. с самого выхода на пенсию собиралась перечитать классику, совсем забытую со школьных времен, а также приступить наконец к сложным авторам – Камю, Джойсу, Прусту, но, как многие, отвлекается на легкое, что само, без усилий, ложится в голову: газеты, журналы, детективы, от которых проку столько же, сколько от жвачки, ну разве на минутку отвлекают от тягот бытия. Умные или, скажем, китайские книги, которые пытается осилить Вера Л., требуют напряжения, зато дают чувство удовлетворения и доставляют благотворные переживания, освежая и облагораживая душу.

к оглавлению

У старости есть собственная доблесть

Высокие представления о себе понижаются

взглядом в зеркало

немощью старости,

задержкой дыханья в надежде, что боль

не вернется.

Чеслав Милош[60].

В Мичиганском университете провели интересный эксперимент: трем возрастным группам – молодым (от 25 до 40), зрелым (до 60) и пожилым предложили тесты с вариантами преодоления разных конфликтов; старики выбрали мягкие, компромиссные, здравые решения. Американцы сделали вывод о мудрости, которая обязательно приходит с возрастом; однако уместнее, по-видимому, считать причиной естественное смирение старости. П.А. Вяземский любил цитировать чудесные строки забытого сейчас поэта XVIII века Озерова:

Но жизни перейдя волнуемое поле,

Стал мене пылок я и жалостлив стал боле.

Юрий М. в свои 62 очень старался сохранять форму, по утрам принимал контрастный душ, бегал, посещал бассейн, ел в соответствии с кремлевской диетой исключительно свежие овощи и мясо, казалось, самочувствие и здоровье в норме. И вдруг как удар в лицо: «дед, где тут винный магазин?». И сразу обмяк, действительно сдал, ослаб, устал делать вид, что еще бодр и свеж. Старость почему-то настигает внезапно, даже тех, кто пытался вообразить ее, прикидывал на себя смолоду, но в душе страшась и отметая. Почему и скрывают возраст: старым или / и больным быть не просто уродливо, но еще и предосудительно, стыдно, непрестижно! Общественное мнение давит на психику всей своей тяжестью, безжалостно и назойливо внушая ужас перед каждым днем, приближающим к преклонным годам.

П. Тейяр де Шарден дал весьма точное определение старости: волочильня для индивида; волочением называется протягивание металлической заготовки сквозь узкое отверстие для придания ей гладкости; на память приходит каменный желоб, в который ввинчивается змея, меняющая кожу, и особенно игольные уши, чрезвычайно тесные врата в Иерусалиме, образ пути в Царство Небесное. Что ж, последний бой – он трудный самый, как поется в песне. Для гордого старость равносильна крушению, а поскольку все этим вирусом заражены, то все и сознают – крушение.

Ну, допустим, каждый что-то подобное крушению уже переживал, если, например, мучился от болезни, которую считал неизлечимой, если любимый (любимая) уходил (уходила) к другой (другому), если лучший друг оказывался предателем или если, еще горше, оказывался предателем сам, если хоронил кого-то из самых близких, если пожар уничтожил дом, с которым сгорело, казалось, всё, включая душу; каждый как-нибудь да страдал, терпя те или иные, но обязательные земные скорби.

В бедственной ситуации мы, конечно, боремся, мы напрягаем способности, ум, волю, желая преодолеть злосчастье, восстановить былое, вернуть потерянное – и убеждаемся в абсолютном бессилии. Вот тут и видим: вовсе не сам человек распоряжается собственной жизнью, он и вправду лишь пригоршня праха, хлипкая былинка перед лицом, в зависимости от мировоззрения, слепой Судьбы, безжалостного Рока или всемогущего Творца вселенной. Так трагичнейшая утрата оборачивается иногда ценнейшим приобретением, поскольку без всяких логических убеждений может привести атеиста к Богу, а верующего к величайшей из добродетелей – смирению.

В этом смысле предконечные годы даются в качестве драгоценного шанса: отошли в прошлое суетные заботы, иссякла энергия плоти, сведено до минимума общение с людьми; пора обратиться к смыслу бытия и уразуметь Истину. Наступает час решающего выбора: копить и оплакивать обиды, сожалея о несбывшемся, проклинать молодых, бунтовать против возраста и от страха замуровывать себя в скорлупу безнадежности – или и этот крест нести с достоинством, борясь с безнадежием, каждую новую боль принимая как повод для благодушного, как говорили прежде, терпения, т.е. терпения без стенаний и ропота, и радоваться избавлению от мiра, от потопления в повседневности, когда наконец можешь, не отвлекаемый пустяками, лучше понять себя и сосредоточиться на главном.

Иммануил Кант (1724 – 1804), очевидно, считая свои умственные способности беспредельными, замыслил в конце жизни составить аж «энциклопедию всех наук», но вопреки грандиозным планам одряхлел, ослеп и доживал в крайней немощи; «господа, я стар и слаб, – жаловался великий философ – обращайтесь со мной как с ребенком».

Старость уравнивает всех, насылая телесную слабость, которая сама по себе действует подобно смирительной рубашке: с одной стороны, приходится, уступая житейской осторожности, заботиться о здоровье, испытывая новоявленные тревоги и опасения; с другой стороны, нельзя позволить, чтобы внимание к собственной персоне, в сопровождении низменной жалости к себе и раздражительности, перешло границы, вытеснив все прочие интересы.

Старость хороший учитель. В большинстве случаев сердце смягчается, начинаешь лучше понимать других, так что иногда эгоизм уменьшается пропорционально умножению болячек, а когда уменьшается эгоизм, открываются глаза на мир и на людей; собственные диагнозы пробуждают братское сострадание к обладателям тех же диагнозов, бессилие располагает к другим бессильным, инвалиды становятся отзывчивы к потребностям других инвалидов. И уж конечно боль близкого хоть в малой степени пробивает броню холодного равнодушия, отгораживающую благополучного человека от всех людей и, главное, от Бога.

Одну пожилую женщину, Клавдию П., по настоянию родных госпитализировали с подозрением на инсульт. В больнице ее незамедлительно раздели догола, положили на липкую холодную клеенку, поставили капельницу, беспрестанно кололи – и никто из врачей и медсестер ни разу не взглянул ей в лицо, ни о чем не спросил и тем более ничего не объяснял. Клавдия Сергеевна порывалась объяснить, что она тоже врач, вернее, была врачом, работала до 70 лет; но лишь теперь, на пороге 80, прозрела: подобное обращение может убить скорее, чем сама болезнь, даже при употреблении самых современных препаратов и процедур; она и сама, конечно, обращалась с пациентами точно так же, как с бессловесными телами, преданными во власть медицины, жестокую и беспощадную. Ужасаясь и плача, она заметно смягчилась и вышла, наконец, из роли хладнокровной безупречной героини, в которой пребывала всю свою жизнь.

Не многие умеют быть стариками; вообще находиться в собственном состоянии, не выпрыгивая ни вперед, ни назад, умеют не многие. Всегда нужна, как говорил один философ, техника проживания; к сожалению, это понимаешь только на склоне лет. «Свое время и свое состояние планирую уже не сам… возраст властно вошел в мою жизнь и учит меня полному послушанию его повелениям», – писал о. Иоанн (Крестьянкин). Следует считаться с нуждами организма, открыть наконец, что ему вредно, что полезно, рассчитывать силы, вовремя, в рамках физических возможностей, напрягаться, вовремя расслабляться, давая себе отдых, но не позволяя лениться; однако Гете, например, заметив, что при высоком атмосферном давлении ему работается легче, чем при низком, немощам не уступал, на поводу у погоды не шел, старался преодолевать неблагоприятные условия; он видел в этом победу духа над телом.

Старость диктует сбавить обороты, воздерживаться от спешки, беречь силы, урезать эмоции в спорах о проблемах глобального масштаба: всякое возбуждение вырабатывает вещества, отравляющие тело, а мир все равно не изменить. Нужно свернуть в сторонку от сумасшедшего темпа, исполняя совет Христов: «пойдите в пустынное место и отдохните[61]». Незачем подстегивать себя тревожными мыслями, дескать, осталось так мало, а я бесплодно трачу последние годы, потому что плохо соображаю, а может быть просто ленюсь.

Один ученый, которому привычка к самонаблюдению и анализу не отказала и на склоне лет, заметив признаки возрастной амнезии, прибегал к уловкам, помогающим компенсировать дефекты памяти: например, вешал зонт на дверь, чтобы вспомнить о нем при выходе на улицу, ставил рядом с кроватью магнитофон, чтобы мгновенно зафиксировать ускользающую мысль, носил очки и мобильник на веревочках. Софья Л. по всей квартире развешивала записочки, напоминающие кормить канарейку, гасить свет, звонить Наде; Ангелина Н., почувствовав дефицит физических сил, с помощью плотника из ЖКХ оборудовала спальню, ванную и коридор перильцами, за которые можно схватиться в случае чего. Марлен Дитрих с появлением симптомов склероза начертала большой плакат, план спальни, на котором указаны тумбочка, письменный стол, шкаф, туалетный столик и написано где что лежит: телефон, карандаш, конверты, кремы, минеральная вода; отдельно составлен список лекарств с указанием времени их приема – последнее всем бы принять на вооружение: иногда приступ случается из-за перебора таблеток: выпила, скажем, против гипертонии, забыла, снова выпила, опять забыла, выпила, и надо скорую вызывать: давление упало до критического уровня.

Кто одолел отвращение к компьютеру, отдает ему приказы сообщать о днях рождения друзей и родственников, о том что пора платить за квартиру и как звонить в фирму по уборке, с именем и фамилией той милой женщины, что мыла окна прошлой весной. Вся эта битва с хроническим изнеможением со стороны кажется бесполезной, но на самом деле она чрезвычайно важна, потому что помогает противостоять одряхлению, сохранять бодрость, оставаться на своей жизненной позиции и вопреки ощутимой вялости тела держаться, не превращаясь в развалину.

Если мы беспрестанно теряем необходимые вещи, очки, кошелек, ключи, таблетки, память не виновата, причиной тому скорее рассеянность, недостаток внимания, присущий, кстати сказать, любому возрасту; нужно просто в каждый конкретный момент сосредоточиваться на своих действиях и осмысливать происходящее: например, зачем мчаться сломя голову на звонок в дверь, захлопнув без закладки книгу, по дороге где-то швыряя очки и пряча разбросанные мелочи, которые потом придется искать часами; разве трудно уходя из дому проверить, с собой ли телефон, а по возвращении домой зафиксировать, куда положила ключи.

Утрата памяти – самый страшный страх, Но если понаблюдать за слабоумными, выпавшими из реальности неизвестно куда, совершаешь интересное открытие: они вовсе не страдают! Пусть потому что не сознают своего положения и того впечатления, которое производят на окружающих, но факт остается фактом – сами они не мучаются, а, похоже, просто живут в какой-то иной действительности, возможно, впервые за всю жизнь не завися от посторонних мнений.

Монахиня Таисия, в миру Татьяна Юрьевна Карцова (1896 – 1995), автор популярной книги «Жития святых», доживая чрезвычайно долгий век в Покровском монастыре (Бюсси-ан-От, Франция), в конце стала забывать, кто она и как ее зовут, и спрашивала: «Скажите пожалуйста, где я нахожусь?»; сестра кричит ей в ухо: «В монастыре!!!»; «Какая милость Божия!» – отвечает м. Таисия; «А скажите, это монастырь католический или православный?»; «Православный!!!»; «Какая милость Божия! А скажите, что я здесь делаю?» «Вы здесь монахиня!!!» – надрывается сестра; «Я – монахиня? Какая милость Божия!».

Психологи советуют добровольно отказаться от претензий владеть ситуацией, манипулировать людьми и обременять окружающих своей персоной в роли сварливого дедушки или всезнающей бабушки, которые ко всему придираются, постоянно жалуются и изводят наставлениями; словом, рекомендуют понизить уровень притязаний; это вообще-то и означает смириться.

Вызывают сочувствие усилия не выпадать из привычного круга, быть кому-то нужным, занимать какое-то место, с тем чтобы противостоять беспомощности, убыванию сил, ощущению всеми покинутой развалины. Но большего уважения заслуживают те, кто не пытается заглушить предчувствие смерти повседневными заботами и пустяками, знает, что час наступает, и сознательно готовится к расставанию с землей; обстоятельства в общем-то помогают: ритмический грохот по радио, заменивший музыку, пугает, телевизор, даже если показывают что-нибудь путное, отравлен рекламой, друзья уже перешли в мир иной, внуки говорят на малопонятном наречии, этические нормы устрашают – совсем мало осталось такого, что жаль потерять. Словом, разрыв с окружающим миром углубляется и, ощутив «насыщение днями», уже не противишься своему уходу, ожидая его как избавления.

Критерий правильности поведения – в удовольствии от жизни. Да, да, в удовольствии от жизни! Некоторые верующие, настроившись на непрерывный плач о грехах, полагают, что кроме поста и молитвы православные ни в чем не нуждаются. Кто пробовал, понимает: подвиг возможен лишь с Вышнего благословения, т. е. при Божием содействии. Но Господь, хорошо зная каждого, беспокоится, как бы наши аскетические достижения не пошли нам во вред, сопровождаясь надмением и самоупоением, поэтому, например, один поражается, что будто бы «стал еще хуже», а другая жалуется, что как только решает «не спать», «поменьше есть» и «класть поклоны», немедленно заболевает и вообще лежит пластом, а третья, хотя уже двадцать лет исповедуется, всё грызет себя за грехи молодости, не веря, получается, в прощение и милость Божию. «Недоподвизавшиеся», удрученные муками беспокойной совести, недовольство собой распространяют на всё окружающее, они угрюмы и мрачны, в то время как для престарелых церковный устав всегда допускал послабления, даже Великим Постом, а главное, христианам заповедано «всегда радоваться и за всё благодарить». Искреннее желание благодарить как раз и совпадает с удовольствием от жизни.

Многие старики, неоднократно по жизни обманутые, ограбленные могущественным государством, повидавшие много трагического, несправедливого и тяжелого, привержены слащавым советским кинофильмам со справедливым финалом, и книги предпочитают такие же, чтоб в конце всем хорошим героям стало хорошо, а всем плохим плохо, поэтому выбирают детективы, а надо бы Диккенса читать: у него, кроме счастливых развязок, встречаются весьма радостные, утешительные коллизии: юные внучки обожают своих дедушек, а богатые воинственные старушки пригревают никчемных полоумных стариков, оказывая им всяческое уважение. С.И. Фудель вспоминал о девушке, которая молилась Богу за упокой Диккенса, так благодарно было писателю ее сердце.

Некоторые чтением спасаются от печали: в любой хорошей книге кто-нибудь мучается, т.е. всегда есть тот, кому еще хуже; скажем, берешь «Крутой маршрут» Е. Гинзбург – и текущие несчастья кажутся ничтожными, становится стыдно ныть и терзать телефон в поисках чьего-нибудь сочувствия. Впрочем, если серьезно, любовь к чтению вряд ли следует считать добродетелью: погружаясь в романы и прочую беллетристику, в сущности заимствуешь чьи-то биографии, убеждения и чувства, судишь о жизни, как выразился один книжник, не по самой жизни, а по ее описаниям. Кроме того, насыщаясь чужими мыслями, отвыкаешь иметь свои собственные – заметил, кажется, Шопенгауэр.

Как бы то ни было, главным подвигом старости надо считать смирение, которое требует храбрости, отваги, может быть, величайшей в жизни; одно мгновение этого состояния возносит на высоту истины.

Вы постарели, как и я. Ну что ж;

У старости есть собственная доблесть.

Смерть обрывает все; но пред концом

Еще возможно кое-что свершить

Достойное сражавшихся с богами... (А. Теннисон)[62].

Что же свершить? Ну например, вплотную осознав неизбежность скорого конца, добровольно отцепиться от своих имений, от земных удовольствий, сладости и сытости, не желать даже внимания, уважения или там «признания заслуг»; благодарить Бога, что не ты отнимал, а у тебя отнимали, уступить место под солнцем, уйти в сторонку, промолчать, не упираться в «праве» поучать, козыряя знанием и опытом – тогда, если всё правильно, приходит несказанное утешение, такая радость от Господа, такая тишина, хоть сейчас умирай в спокойной совести, коль скоро настал момент освободить пространство для новой жизни. В какой-то момент уже не стыдно попросить о помощи, посмеяться над собой, признать свою слабость. «Когда я немощен, тогда силен» – что это значит? А то и значит: перестав опираться на себя, отдаешься в руки Божии, и тогда обитает в человеке Его безграничная сила, преодолевающая оковы, налагаемые возрастом и болезнью[63].

Но вот лежит в собственных экскрементах лишенный сил и разумения остаток индивида, безумные глаза, ужасная вонь, слюна на подбородке, трясется весь – ну какой смысл, «зачем живет такой человек», как говорил некий персонаж Достоевского, почему обречены ближние, а порой дальние нести столь обременительную ношу ухода за несчастным калекой, который и сам утомился влачить жалкое существование? А если поразмыслить, смысл огромен. Для самого инвалида тяготы дряхлости, изнеможения и беспомощности становятся мученичеством, хоть и невольным, а окружающим болящий делает подарок, пусть ими не всегда осознаваемый: ухаживающий тоже попадает в мученики, бескорыстно перенося старческие капризы, целодневные труды, преодолевая брезгливость и прочие неприятные ощущения. И если чувство долга когда-нибудь преобразится в сострадание и снисхождение, значит, милосердие принесло ощутимый духовный плод, более того, стало, вполне вероятно, оправдательным документом и пропуском на небеса.

Как мы молимся, как постимся – большой вопрос, а самоотречение при уходе за больным безусловно; наша любовь, наше тепло и молитва, как знать, не обратят ли ко Христу даже закоренелого атеиста. Вспоминается притча о путешествующих в Иерусалим: один из них, решительный и целеустремленный, в свой срок достиг святого града, а второй так и не дошел, потому что всю дорогу отвлекался, помогая бедным и увечным, однако его видели у Гроба Господня.

Самым умным оказывается тот, кто сумеет открытой душой принять страдание, согласиться с Промыслом Божиим, покориться Его воле. «Знаешь, кто я? – сказал дочери в муках тяжелого недуга о. Глеб Каледа[64], – я грешный поп, валяющийся в собственном кале и гное».

«Каждый человек, проживший длинную жизнь, какая бы она ни была, оказывается у разбитого корыта» – записала в дневнике Л.Я. Гинзбург (1902 – 1990), «мудрая старуха», как называли ее ученики и почитатели, но убежденная атеистка. В словах ее много правды; все внешние наполнители: семья, работа, увлечения – в старости становятся воспоминаниями, даже творчество не дает полного удовлетворения, ибо настоящий художник ищет совершенства, которое недостижимо подобно вечно удаляющейся линии горизонта. Но когда есть вера, осознание «разбитого корыта» может стать радостным и плодотворным, означая покаянную нищету духа: «от всего отказался и все почитаю за сор, чтобы приобрести Христа»[65].

«Кураж, кураж и кураж!» – произнес перед смертью свой девиз дядя Пушкина Василий Львович; courage по-французски мужество, корень coeur, сердце; мужеством, в частности, считается способность сохранять самообладание, вопреки отчаянию и страху. Может быть, как поется в старинной казачьей песне,

Не для меня придет весна,

Не для меня Дон разольется,

И сердце радостно забьется

В порыве чувств не для меня…

А может быть, пройдут еще годы здесь, на земле, при скудных силах и новых хворях; что ж, придется приспосабливаться к тому что осталось и, несмотря на изодранный парус, дырявую лодку и противный ветер, плыть дальше.

к оглавлению

Побеждается естества чин

Трудная моя зима кончается,

День идет за днем, не мельтеша,

И, как ствол березы, утончается

Поднимаясь вверх, моя душа…

Чтоб, достигнув вечного сияния,

Озарившего весенний дом,

С болью и восторгом покаяния

Наконец, предстать перед судом.

С. Липкин.

Есть, есть на земле места, где в стариках нуждаются, где их уважают и ценят, где им воздают почести, не всегда даже заслуженные, потому что всякого, кто в годах, почтительно называют старцем, как бы присваивая почетный титул. Прежде требования к званию старца бывали чрезвычайно высоки: «ты не старец, а старичишка с торбой!» – такое презрительное замечание услышал в XIX веке один пожилой иеросхимонах только за то, что позволил написать свой портрет.

В Православии старчество негласно и независимо от иерархического чина в структуре Церкви занимает самое высокое место и подразумевает духовное совершенство, увенчавшее жизненный подвиг. Поэтому легкомысленные люди, которые, увы, водятся и среди православных, иногда притворяются старцами: длинная борода, благородные седины, ласковая речь, сладкая улыбка, бывает, маскируют хищный огонек в глазах и вводят в заблуждение наивных искателей, преимущественно женского пола, жаждущих получить от мнимых чудотворцев утешение, наставление, поправку здоровья и обнадеживающее предсказание о своей судьбе.

Преподобный Антоний Великий, по свидетельству его учеников, до самой смерти в 105 или в 107 лет не потерял ни одного зуба, не страдал никакой болезнью, прекрасно видел и слышал, лицо его сияло небесной радостью и красотой. В 90-летнем возрасте он предпринял одинокое, конечно пешее, путешествие через пустыню в поисках собрата, о котором получил извещение свыше; Павлу Фивейскому на тот момент исполнилось 113 лет; старцы преломили хлеб, принесенный в урочное время вороном, насладились духовной беседой, и гость пошел восвояси, чтобы принести преподобному Павлу по его просьбе палий святителя Афанасия, а после возвратился домой, то есть еще трижды пересек пустыню. Патриарх Сербский Павел в 91 год посетил Австралию; по возвращении в Белград, проведя двадцать два часа в самолете, сразу отправился на бдение в соборную церковь, потом два часа собственноручно чинил прохудившуюся мантию, а в шесть утра вылетел в Москву.

Обычно сообщается, как в житии преподобного Ефрема Сирина, что святой, проболев немного, в глубокой старости отошел ко Господу; умирали и без всякой болезни: к примеру, авва Памво в возрасте 77 лет просто доплел очередную корзинку, лег и будто уснул. Кончины преподобного Симеона Столпника ничто не предвещало; он прожил больше 100 лет, и каких лет! 80 из них стоял на столпе. Византийское житие сообщает повседневный его устав, «невыносимый для естества человеческого»: всю ночь и день до девятого часа стоял он на молитве, после же девятого часа, в три часа дня по-нашему времени, говорил поучение собравшимся, затем выслушивал их нужды и прошения, исцелял болящих, потом укрощал людские свары и споры; наконец, после захода солнца опять обращался к молитве.

Преподобный Макарий Египетский жил не меньше 90, авва Исидор – 85 лет; «История монахов» называет 100-летних старцев, авву Крония и авву Илию; Иоанн Кассиан рассказывает об авве Херимоне, который в свои 100 с лишним ходил сгорбленным, касаясь руками земли. Феодосий Великий, тяжко заболев на 106 году жизни, отказался молиться об облегчении лютых мук, но предпочел благодарить Бога за страдания, ниспосланные, как он считал, во искупление славы и почестей, которых удостоивался на земле.

Некоторые в духе времени объясняют здоровье и долголетие древних пустынников целебным климатом, пребыванием на природе, даже рациональным питанием. На самом деле в Египте, где начиналось монашество, подвижники, обретаясь в шалашах, пещерах и гротах, а то и без крыши над головой, с трудом претерпевали палящий дневной зной, дожди и ветры, обычные в Африке, ночной холод и сырость от обильной росы; святой Макарий Александрийский признавался, что после двадцати дней нахождения на открытом воздухе ум его «иссох» и он «впал в исступление»; правда, преподобный одновременно нес еще один тяжелейший подвиг, редко кому удававшийся: пытался «одолеть сон».

Только в горячем устремлении к Богу подвижники обретали силы, готовность терпеть и решимость идти в подвиге даже на смерть. Афонский схимонах Иоаким, бывший разбойник Манолий, обретался в пещере без дверей и северной стены, зимой его иногда откапывали из снега, но он уверял, что, хорошо промерзнув, чувствует себя «в семь раз здоровее», чем до того, а на предостережения отвечал: «Страх от врага! Монах в своем делании должен показать храбрость и мужество; если Матерь Божия – Царица всей вселенной, а это дом Ее, то конечно о Своем доме Она промышляет всего более, чего нам бояться?». Он в феврале поднялся на вершину Горы, переночевал в церкви, руки и ноги действительно озябли крепко, но спустившись, о. Иоаким ощутил себя еще «в семь раз здоровее» и перестал носить куртку, пользоваться зимней рясой и теплым одеялом. Так он прожил в монашестве четверть века, а скончался на 80-м году.

Об одежде отшельники не заботились, прикрываясь лохмотьями, а иногда лишь собственными длинными волосами. Основным пищевым продуктом, часто единственным, служил хлеб из пшеницы, ячменя или чечевицы: круглые плотные хлебцы диаметром 12 сантиметров и весом 6 унций, или 150 граммов, сушили, ели, размачивая, макая в соль, а вечером хлебали ложкой как суп; вода из колодцев Египта имела горько-соленый вкус и в отступление от суровых правил к ней подливали немного уксуса; употребляли также, нередко вместо хлеба, зелень с огорода, бобовые в стручках, оливки, цикорий, нут, фиги и фрукты; никогда не прикасались к мясу, строго дозировали масло, рыба была праздничным лакомством.

Случалось, конечно, и поболеть, особенно тем из них, кто приходил в Келлии, Скит или Нитрию от роскошных покоев, городских удобств и гастрономических изысков, иные и постоянно прихварывали, как авва Арсений, доживший, однако, до 95 лет. Недуги, против которых в древности никаких лекарств не применяли, захватывали, может быть вследствие жестокого поста, главным образом органы пищеварения.

Святая Синклитикия после 80 лет заболела каким-то странным внутренним воспалением, которое язвой перешло на кожу и мало того что обезобразило ее лицо, но еще издавало тяжелый запах. Преподобная переносила последнее предсмертное испытание, как говорится в житии, с веселием и отказывалась от примочек и мазей, применяемых ради облегчения ее страданий. Только уверения, что лечебные средства употребляются против смрада, ради сестер, успокаивали ее требовательную совесть.

Зачастую подвижники отказывались от лечения, полагаясь исключительно на волю Божию. «Мне, дожившему до 73 лет, – говорил святитель Антоний Воронежский (1773 – 1846), – грешно желать продолжения жизни и просить Господа, да укоснит послать ангела взять душу мою». Преподобный Кукша Одесский (1875 – 1964), на 90-м году, поскользнувшись упал, сломал бедро и, пролежав некоторое время на холодной сырой земле, заболел воспалением легких, лекарств не принимал и от этой болезни скончался. А преподобноисповедник Севастиан Карагандинский (1884 – 1966), напротив, уважал медиков, ценил их труд, был исполнительным и терпеливым пациентом, безропотно принимал назначенные лекарства и все рекомендации; когда лечащий врач настаивала, чтобы старца, из-за слабости сердца, транспортировали к храму в кресле, он наотрез отказался, но, взглянув на лицо доктора, произнес: «Не плачь. Пусть носят».

Недуги одолевали архимандрита Павла (Груздева; 1911 – 1996); еще в 1966 году он писал в дневнике: «О Владычице мира, буди ходатаица! Исцели болезнь души и тела моего, шибко я болею, хоть бы не было хуже». В 1982-м после операции на глазах называл себя «нищим и слепым стариком»: «Саша, я уже рухнул. Я беспомощный, слепой и бессильный. Аух – в общем, дом престарелых». Однако жил еще годы и годы, служил, старчествовал, освещал людям путь ко Христу.

Возрастные немощи и болезни святые воспринимали как удобный повод к смирению и благодарили Бога. Преподобноисповедник Рафаил (Шейченко; 1891 – 1957) растерял здоровье, проведя почти двадцать лет в лагерях: «каков стал я, никудышен… такой хлам, как я, не порадует вас… разлагаюсь телесно, но, увы, внутренне не обновляюсь, а уж бьет Господь шельму и смиряет зело, и вельми зело…старею, белею, слабею, глупею, но все еще топчу землю и посильно, инвалидно тружусь в покорности, терпении и благодарении Господа за всё».

Но как правило великие святые действительно не болели, по одной простой причине: на протяжении всей жизни они боролись со страстями и к старости совсем освобождались от них. Разумеется, речь идет не о разрушительных «вредных привычках», курении, пьянстве, обжорстве, блуде, корыстолюбии, а о более тонких прилогах самомнения, тщеславия, зависти, эгоизма; известно ведь, что в истоке всякой серьезной немощи обнаруживается некое напряжение, связанное с душевными искажениями: все болезни от нервов, утверждает расхожая фраза. Скажем, неудовлетворенность жизнью, «печаль» на языке древних отцов, происходящая от гордости, порождает язву желудка, страхи и волнения провоцируют артрит, повышенное кровяное давление медицина объясняет стрессами, враждебными обстоятельствами, в земном бытии неизбежными.

А у святых потрясений не наблюдалось, потому что они считали скорби заслуженными, очистительными и полезными, во всем полагались на волю Господню, не бунтовали, не спорили с Богом и всегда пребывали в мире и глубоком внутреннем покое, ненарушимом, по принятому тогда выражению, даже в случае «если бы небеса внезапно пали на землю». Б. Паскаль заметил: кроме отношений с Богом всё остальное отвлечение, развлечение, divertissment; так вот, в дивертиссментах они не нуждались, а если по немощи человеческой случалось «рассеяться», конечно лишь мысленно, горевали и каялись.

Потому, многие замечают, старчество близко к детству: та же чистота, незлобивость и нежность сердца; поэтому отшельников не боялись дикие звери: жития святых содержат немало эпизодов с дружественными визитами к ним львов, гиен и даже змей. Как правило, внешность старца чрезвычайно привлекательна и сама по себе служит примером, располагает к благочестию и молитве. «Небольшого роста, тонок станом, голос тих и гармоничен, походка тихая; лицо, обрамленное седыми волосами, выражает смирение и добродушие» – так описывали наружность архимандрита Авраамия, настоятеля Алатырского Троицкого монастыря в 30-е – 40-е годы XIX века. О схимонахе Глинской пустыни о. Луке сообщается, что при слабом здоровье и хрупком телосложении целомудрие и воздержание сохранили его: в 60 лет он «казался молодым, в волосах не было седины, на ланитах всегда играл легкий румянец». Иеросхимонах Псково-Печерского монастыря Лазарь выглядел весьма болезненным: истощенное тело, кожа, казалось, приросла к костям, лицо воскового цвета, как у мертвеца; однако преставился на 91-м году от рождения и за три дня до смерти еще служил литургию.

В Церкви на пенсию не выходят, разве на покой из-за тяжелой болезни или в мафусаиловом возрасте при полном оскудении сил, и то священники продолжают по возможности помогать в храме, исповедуют и наставляют прихожан. «Умирать собираешься, а пшеничку-то сей», – часто повторял 90-летний о. Иоанн Крестьянкин, т.е. исполняй, что положено по должности, уповая на помощь Божию. У К. Коровина есть рассказ о старом иеромонахе, которому приходилось ходить весной на требу, т.е. крестить или отпевать, пешком, ступая по дну мелкого Кубенского озера, лодку разбил бы лед; бывало, вода достигала шеи, священник шествовал держа Дары и Евангелие над головой – и ничего, не тонул и не простужался.

Митрополит Филарет Киевский (1779 – 1857), жизнь которого была непрерывной цепью скорбей и недугов, даже в тяжкой предсмертной болезни отказался подавать прошение об удалении на покой, считая отставку самовольным схождением с креста. Святитель Николай Японский (1836 – 1912) «сгорал со стыда» только от одной мысли об отставке: «На покой миссионеру, когда у него хоть крошка силы есть еще служить своему делу!»; больной, мучаясь от удушья, он боролся до последнего и скончался на месте своего служения. Епископ Василий (Родзянко; 1915 – 1999) говорил: «Пока могу стоять перед престолом, служить литургию – буду жить, а иначе жить незачем».

Настоятели монастырей стремились под конец уйти с начальственной должности, писали прошения архиерею, но такие доводы, как потребность в уединении и молитве, во внимание не принимались, требовались более основательные аргументы. К примеру, архиепископ Рязанский Гавриил (Городков) получил увольнение благодаря кошмарному инциденту: сумасшедший иеродиакон ударил его по щеке; Синод принял во внимание моральное потрясение, ослабившее и без того плохое здоровье 73-летнего владыки. Архимандрит Антоний, наместник Свято-Троицкой Сергиевой Лавры ( 1792 – 1877) после серии «нервных ударов» чувствовал себя физически «одряхлевшим», а главное ощущал «ослабление воли», в связи с чем не мог «проходить свою должность» как прежде; однако митрополит Иннокентий на просьбу об отставке ответил ему поговоркой: «хоть лежа, да в корню оставайтесь».

Горицкая игумения Маврикия (1778 – 1867) сложила с себя настоятельство через 50 лет управления обителью, в возрасте 77 лет, после многих слез, пролитых у ног митрополита Никанора; приняв схиму, она мирно угасала, много молилась, забывая о еде и не замечая окружающего.

Мечтала о молитвенном уединении и затворе страдающая многими недугами игумения Арсения (Себрякова), но хлопотное послушание благословили исполнять пожизненно. Она скончалась на 71-м году в Сарове, во время паломнической поездки, от неизвестной болезни, которую врачи именовали дизентерией. Вероятно, тогда это название означало нечто иное, чем теперь: тот же диагноз ставили Оптинскому наместнику архимандриту Исаакию (1810 – 1894), в то время как он, обладая могучим здоровьем, об уходе с настоятельства не помышлял и скончался после серии «ударов» (инсультов). Архимандрит Феофан Новоезерский (1769 – 1832) оставил игуменство за три года до смерти и в молитве готовил себя к переходу; «я уже оканчиваю временную жизнь и предначинаю жизнь вечную, скоро отдохну», – говорил он.

Старец Клеопа, ученик преподобного Паисия Величковского, в возрасте 70 лет держал правило: полтораста поклонов поутру и столько же после вечерни. Киево-Печерский схимонах Вассиан (1745 – 1827) с большим нетерпением собирался в загробный путь, радовался каждой болезни, и объяснял; смерть страшна тому, у кого отнимают всё, что у него было, а кто успел запастись нетленным богатством, того в час исхода утешает надежда.

В старости подвижники ощущали потусторонний мир как живую реальность, гораздо более привлекательную, чем жизнь земная, и потому отнюдь не унывали, сознавая: если внешний наш человек и тлеет, то внутренний со дня на день обновляется[66]. Священноисповедник Афанасий Ковровский (Сахаров; 1887 – 1962) всегда улыбался; настоятель храма в его честь, возведенного в Петушках, где епископ прожил заключительную часть жизни, поместил в иконостас не икону, а фотографию: на иконах изображать улыбку не принято, а без улыбки Владыку представить невозможно[67]. Он отличался неиссякаемым чувством юмора; юмор как-то компенсирует фальшь, которой всюду хватает. Даже в поздравлении Патриарху святитель позволял себе шутливый тон: «Молю Бога да даст Вам достигнуть старости еще более маститой, и если не достигнуть лет отцев патриарха Иакова, то хотя бы сравняться годами жизни с его любимым сыном Иосифом». Иосиф жил 110 лет; Патриарх Алексий I преставился на 93-м году.

Бывало, что в глубокой старости тело, изнуренное болезнями, совсем отказывалось служить своему хозяину и, по утверждению очевидцев, управлялось исключительно силой духа. Игумен Филарет Глинский (1777 – 1841), как говорили, еще до смерти носил мертвую плоть, изможденную трудами и постническим воздержанием; только искрящиеся глаза показывали в нем живого человека. То же известно об о. Алексее Мечеве (1859 – 1923): физическое тело совершенно омертвело и казалось неживым, только глаза сияли. Есть свидетельства что он покидал бренную телесную оболочку и гулял по саду.

Всегда и все имеют возможность, если захотят, стяжать жизнь вечную и уже не бояться смерти, сказал святитель Григорий Палама; он подтвердил эти слова собственным блаженным исходом: удивительный неземной свет осветил комнату, где он лежал, и оставил сияние на его лице. Церковная служба содержит несколько прошений о христианской кончине, безболезненной, непостыдной, мирной: подразумевается напутствие к преставлению в новую жизнь: соборование, исповедь, непременное причащение; по древнему церковному преданию, душа человека, который причастился в день смерти, проходит к престолу Господню, минуя мытарства; предчувствуя смерть, многие священники и монахи причащаются ежедневно. Считается весьма полезной, ради очищения грехов и принесения последнего глубокого покаяния, «предсмертная болезнь, без непосильных страданий, без ропота, с благодарностью», как говорится в специальной молитве, составленной преподобным Алексием Зосимовским. Сам он скончался сразу же по принятии Святых Христовых Таин, на 83-м году жизни.

Однако бывало и так, что великие святые терпели тяжелейшие предсмертные мучения. Про святителя Филарета Киевского говорили: жил на кресте и умер на кресте; его предсмертное томление длилось неделю – страстную седмицу: сильный жар от воспаления легких, боли в желудке, палящая жажда, стеснение дыхания, пульс до 130 ударов в минуту; он признавался, что при множестве перенесенных им болезней таких мук еще не испытывал. Окружающих изумляло терпение старца, безропотность, младенческая кротость, он не терял сознания, перед причащением непременно облачался, плакал от умиления слушая молитвы и жаждал смерти как ангела-утешителя. Праведный терпит сознательно, зная что боль посылается как очистительное средство, как врачевание души, а те, кто рядом, получают убедительное наставление, ощутимую душевную пользу. «Когда человек мучается перед смертью, грехи прощаются» – говорит в одном рассказе А.П. Чехов. Те же слова произнесла одна монахиня, почившая в тяжких страданиях, явившись после смерти своей приятельнице.

Иногда в конце жизни подвижники испытывали великие скорби, подвергаясь несправедливому гонению: например, первоначальника Саровской пустыни иеросхимонаха Иоанна (1770 – 1837) в царствование Анны Иоанновны из-за политического доноса какого-то недоброжелателя вытребовали в Петербург и посадили в темницу, где он и скончался. Настоятелю Оптиной архимандриту Моисею (1814 – 1895) перед смертью пришлось пережить следственное дело, заведенное по клевете, а старец той же пустыни схиархимандрит Варсонофий (1845 – 1913), переведенный, также по навету, из родных стен в чужой Голутвин монастырь, не прожил на новом месте и года. Быть может, безвинное страдание, как и болезнь, попускается Богом, как последнее очистительное испытание, приуготовляющее дух к блаженной вечности.

Глинский старец схиархимандрит Серафим (Романцов; 1885 – 1976) признался на смертном одре: «О чем я молился всю жизнь и чего искал, то открылось сейчас в моем сердце; моя душа исполнилась благодати настолько, что не могу ее даже вместить». А сомолитвенник его, Глинский же архимандрит Андроник (Лукаш; 1889 – 1974), находясь в предсмертном забытьи, вдруг отчетливо сформулировал обнадеживающую истину, которая, очевидно, была ему открыта в пограничном состоянии: «милость Божия все покроет».

Некоторым подвижникам Бог по особому промышлению открывает дату смерти. Святой Григорий Синаит (1275 – 1347), перейдя в отдаленную келью, куда и раньше скрывался для молитвы, претерпел предсмертное искушение: три дня боролся с демонами, пока божественное вмешательство не освободило его; подозвав ученика, он сказал: скоро я оставлю этот мир и пойду к Богу, зовущему меня в горний Иерусалим»; лик его сиял радостью и сильно отличался от лиц обычных людей; вскоре он умер. Преподобный Иларион Великий в 80 лет «предузнал о своем отшествии к Богу» и написал завещание, однако и ему пришлось уговаривать себя не страшиться смерти: «Выйди, душа моя, что ты боишься! Выйди, что ты смущаешься!».

Митрополиту Филарету Московскому явился отец со словами «береги девятнадцатое число», и святитель несколько месяцев в этот день бывал за литургией и причащался; кончина совершилась 19 ноября / 2 декабря. Святой Иоанн Кронштадтский (1829 – 1908) в этот день утром причастился и скончался во время чтения канона на исход души. Поразительны обстоятельства преставления на 90-м году преподобного Симеона (Желнина), иеросхимонаха Псково-Печерского монастыря: он тоже знал дату своего отшествия и сообщил ее наместнику, а тот выразил недовольство, что хоронить придется на Крещение, в праздник. «Ладно, – сказал о. Симеон, – ты наместник, пусть будет по-твоему» и скончался в сочельник; погребение состоялось через день после праздника. Святитель Серафим (Соболев; 1881 – 1950) также за пять дней указал день своего исхода. Протоиерей Петр Сухоносов (1929 – 1999), замученный во время войны в Чечне, отпевая незадолго до похищения старушку-прихожанку, в надгробном слове заметил, какое счастье быть погребенным по-христиански, в то время как его косточки разнесут по полю вороны[68].

Когда пришли из ГПУ забирать старца Оптинского Анатолия (Потапова), келейник упросил отсрочить арест на сутки, чтобы собрать вещи, а назавтра, когда чекисты явились, о. Анатолий, не такого уж преклонного возраста (1855 – 1922), ничем не болея, уже отошел ко Господу. Схимонах Симон (Кожухов; 1859 – 1928), в прошлом действительный статский советник, не имевший где главу подклонити после закрытия Зосимовой, а затем Ниловой пустыни, подрабатывал «апостольским занятием» – плетением сетей, пока милосердная смерть не избавила его от последних мирских попечений. Старец хорошо подготовился: написал завещание, в котором оговорил свои «самые нищенские» похороны, написал и разложил в конверты с адресами извещения о своей кончине: соборному протоиерею оставалось лишь проставить дату и опустить письма в почтовый ящик.

Архиепископ Варлаам Черниговский (1804 – 1872) сильно плакал накануне даты кончины своей матери и скончался именно в этот день. Игумения Старо-Ладожского монастыря Евпраксия (1737 – 1828) увидев покойную старицу Акилину, сказавшую: «готовься к исходу, скоро соединишься со мной», простилась со всеми, причастилась, проводила Святые Дары до дверей, разостлала на полу рогожку, легла не ней с Распятием и крестом в руке и закрыла глаза навеки.

Христиане, конечно, никогда не разделяли убеждения, что «самое дорогое у человека – это жизнь», ошибочного и пагубного, потому что допускает возможность ради продления физического существования идти на бесчестие, предательство, даже убийство, оправдываясь: «не выстрелю первым, выстрелят в меня». Впрочем, православные и о продлении земной жизни не заботятся, разве только ради изжития грехов.

Верующим открыто то, что скрыто от умных и разумных; они безропотно несут свое иго и видят в жизни и над жизнью высоко только Крест и Евангелие. Надежда их в Боге, а сила в молитве: «грехи юности нашея и неведения не помяни, и от тайных наших очисти нас, и не отрини нас во время старости, внегда оскудевати крепости нашей, не остави нас, прежде даже нам в землю не возвратитися»[69].

к оглавлению

Да здравствует свобода!

Последний шанс значительней иных.

Последний шанс меняет в жизни много.

Как жалко то, что в истину проник,

Когда над бездною уже заносишь ногу.

Борис Слуцкий.

Был у нас период геронтократии: страной правили дряхлые, чуть живые руководители, которые уходили от своих должностей только в могилу и другого варианта расстаться с властью, привыкание к которой, говорят, равносильно наркозависимости, не представляли; Н. С. Хрущев (1894 – 1971) после насильственной отставки впал в депрессию, плохо ел, молчал и бесцельно бродил по тропам дачного участка; когда внука спросили в школе, чем Никита Сергеевич занимается на пенсии, тот ответил: «дедушка плачет».

Но уже через год один близкий к бывшему генсеку человек говорил своему приятелю: «Ты не представляешь, насколько интереснее он стал как собеседник! Шелуха официального величия слетела, и под нею обнаружился достаточно светлый ум… сейчас я готов слушать его целыми днями… осмысливая прошлые годы, он порою поднимается до философских обобщений». "

Естественный порядок требует, чтобы с наступлением пенсионного возраста пожилые уступали свои места людям следующего поколения. Понятно, отправляясь на покой, теряешь многое: авторитет, зарплату, влияние; одному нашему знакомому Владимиру В., благодетелю монастыря, пришлось пить горькую чашу, наблюдая развал фабрики, становлению которой он отдал лучшие годы.

Но! Лишаясь прав, слагаешь с себя и обязанности; спешить некуда и больше ни за что не отвечаешь; в тревожных снах еще долго будешь метаться, мучимый неразрешимыми производственными проблемами, зато, пробудившись, вздохнешь с облегчением; свободен! Тот же Владимир В. за каких-нибудь три года стал проще, спокойнее, рассудительнее; часто общаясь с внуками, помолодел, много читает, часто посещает церковные службы, полюбил тишину и удивляется, как мог много лет терпеть гвалт на предприятии; почти не болеет: переселился на дачу, весь день на воздухе, в огороде; удалось даже, оставшись в совете директоров, как-то воздействовать на деятельность предприятия с единственно правильной, сознательно выбранной позиции беспристрастного наблюдателя и доброжелательного советчика.

На пенсию! – Последняя мечта

Из тех, что выше всяких предписаний,

По существу, последняя черта,

Что мы еще прочерчиваем сами.

А между тем – таков закон мечты –

За той чертой мы расставляем вехи

Заветной жизни вглубь, без суеты

И обозренья мира без помехи. (А.Т. Твардовский).

«Daily Telegraph» опубликовала результаты социологического исследования с опросом двадцати тысяч человек, в процессе которого выяснилось, что самое позитивное отношение к жизни устанавливается к 74 годам: уйдя от финансовых проблем, трудового напряжения, реализовавшись кто как мог, простив себе обыкновенность, люди успокаиваются, перестают дергаться из-за таких пустяков, как деньги, честолюбие и успех у противоположного пола, становятся мудрее, научаются выделять главное и получать удовлетворение от каждого прожитого дня.

Множество, множество преимуществ у пенсионера: перестав руководить, освобождаешься от рабского ярма и принимаешь естественное течение жизни, обретая покой и безмятежность. На последней прямой отпала необходимость с кем-то соревноваться, куда-то тянуться, кем-то казаться, играть роль, добиваться успеха: ты больше не конструктор, не технолог, не журналист, не шофер, не бухгалтер, а просто… даже будто и не гражданин, человек-невидимка.

Перспектив уже нет и можно наконец быть самим собой. Отпала нужда кого-то очаровывать, соответствовать имиджу или официальной униформе, дресс-коду; долой давящие галстуки, тесные пиджаки, высокие каблуки, опасные на скользких тротуарах; наконец-то можно одеваться следуя требованиям удобства или просто носить что попало: Светлана Д., например, надевает юбку, которую внучка собиралась выбросить, и не замечает мелькающей в высоком разрезе нижней сорочки, а Ольга Т. придумала и сама сварганила широкую стильную хламиду, не стесняющую движений и скрадывающую ее пышные формы, а Татьяна Р. ужаснулась однажды, увидев сильно пожилую даму в макияже: «жуть какая-то… раскрашенная баба-яга!» – и перестала применять косметику.

Древние говорили: жизнь, как басня, ценится не за длину, а за содержание. Конечно, когда крутился, как пресловутая белка в колесе, всем нужен, вечно занят, получал и удовлетворение: востребованность как-никак создает иллюзию выдающихся дарований и достоинств. Но одно событие молниеносно сменялось другим, где там успеть осмыслить, понять время, мир и самого себя, пустота заполнялась ритмами повседневности, бытом, всякими игрушками. «Некогда – роковое слово, одно из самых ужасных – осознал смертельно больной Н.А. Некрасов (1821 – 1877); – мы живем и умираем, не живя; вот я умираю, а оглядываясь назад, нахожу, что нам всё и всегда было некогда. Некогда думать, некогда чувствовать, некогда любить, некогда жить душою и для души, некогда думать не только о счастье, но даже об отдыхе, и только умирать есть время…».

Если кто-то считал, что управляет своей судьбой, теперь понимает, как ошибался; когда жизни осталось мало, вопрос лишь в том, измерять будущее годами или финал в двух шагах, когда не знаешь, куда себя причислить, к чему устремиться, лучшим будет отдать себя текущему мгновению, по-христиански – ввериться Промыслу и не суетиться; спешить некуда, пришел час узнать, кто ты на самом деле, без профессии, без чинов и регалий; чувствуешь себя злополучной жертвой или по-прежнему живой, мыслящей, чувствующей личностью, есть ли в тебе то, что не сгорит, по Апостолу[70].

Лариса Л. как-то в сумерках, разыскивая блудного кота, прочесывала сквер; впереди маячила тень, вокруг которой выписывала восьмерки небольшая лохматая собачка. И вдруг тонкая женская фигурка взметнулась ввысь в пируэте – или фуэтэ? покрутилась, приземлилась, собачка восторженно взвизгнула; поравнявшись с «балериной», которая весело ей подмигнула, Лариса поразилась глубоким морщинам на усталом лице и догадалась: старушка озорничала, по-детски, от радости и полноты бытия, и позавидовала, потому что сама могла лишь мечтать о такой свободе самовыражения. Всё в наших руках: станет выход на пенсию «освобождением» – такой термин применяется геронтопсихологами и означает начало новой жизни вне служебных и родительских обязанностей – или принудительная свобода обернется тоской от безделья, истериками и новыми болезнями.

Старость непременно связывают с одиночеством: уйдя на пенсию, оказываешься вне трудового коллектива, с сослуживцами общаешься разве что на похоронах, друзья вскоре становятся бывшими: отношения требуют встреч, застолий, передвижений; на подобную возню уже не хватает сил, чувство общности теряется и ты оказываешься за бортом. У детей свои заботы, они давно научились обходиться без предков, перестали нуждаться, слава Богу, вполне самостоятельны, в соответствии с законом природы, и нечего кукситься по поводу наступившей разлуки.

Одиночество у людей недалеких считается признаком брошенности, отверженности, следственно скрытых обид, печалей и прочих стрессов; оно ассоциируется с изоляцией, оно пугает и отталкивает; в стае конечно проще. Чарли Чаплин, человек глубокого ума и тонких ощущений, любил, удаляясь от «ярмарки тщеславия», бродить по городу, пока его не окликали: «как, вы один?! Почему вы один?!»; в такой момент он чувствовал себя уличенным в мелком преступлении.

На Западе одиночество отождествляется с невостребованностью, маргинальностью, его стыдятся и всячески избегают, будто если сидишь с компанией в баре или в группе фанатов на стадионе, ты не одинок. На самом деле безысходное внутреннее одиночество стало всеобъемлющим универсальным явлением: следственно бщения, встреч, застолий, передвиженийет ды, который даст мне Господь", закатоличество давно сформировало хронически отчужденного индивидуума, погруженного в себя, связанного с другими лишь строго дозированными отношениями, в рамках конкретной необходимости. Это в России еще живо невыразимое, но ощутимое тепло человеческого общения: иностранцев поражает наша непрактичность и щедрость (на Западе, стреляя сигарету, держат наготове двадцать центов), любознательность и осведомленность о культуре иных стран, открытость и готовность к откровенному обсуждению любых, экзистенциальных и бытовых вопросов, от зарплаты и семьи до религии, болезни и смерти. Некая американка-славистка сформулировала, по-русски: «у нас идешь по улице – одна идешь, а у вас идешь – со всеми идешь».

Но одиночество в той или иной степени удел каждого, оно присуще человеческой природе: внутреннего состояния никто разделить не может, даже сочувствуя и сострадая; радость творчества свойственна лишь одиночеству; всё самое важное приходится преодолевать самому, собственной душой: детские обиды, юношеские разочарования, утрату близких, творческую неудачу, любовную драму, болезнь, смерть, в особенности смерть; сколько б ни случилось провожатых, каждый умирает в одиночку.

Одиночество – дар Божий. В толпе, в компании, в массе удельный вес личности близится к нулю; только наедине с собой человек способен сосредоточиться, задуматься над вечными вопросами и обрести полноту бытия; любой способен в такие минуты осознать свою уникальность и силу, свою свободу, свое право беседовать с Богом, ощутить Его присутствие и понять, что Он всегда рядом; одиночество чрезвычайно питательно для души. Вот почему народная мудрость ублажает страдание: «своя печаль чужой радости дороже»; «ради скорбей душа спеется»; «горе добрый пахарь».

Как ни уклоняйся от одиночества, оно неизбежно, оно естественно и обязательно для развития, поэтому хорошо бы смолоду научиться ценить его и плодотворно использовать. А кто смолоду не научился, тому предстоит наверстать упущенное: проанализировав прожитую жизнь, честно отделить зерна от плевел – еще есть возможность исповедаться и очиститься от грехов, спокойно и трезво подвести итоги, осмыслить особенности наступившего возраста, принять немощь и уязвимость тела и понять, что стал не беднее, а богаче: хрупкость бытия не лишает сопричастности миру, природе, культуре, обществу; почему многие и обретают веру в Бога именно в старости: зрелая переоценка ценностей приводит к размышлению о вечных вопросах.

Смысл, главное смысл; если время наполнено содержанием, рутина повседневности не имеет над ним власти, тогда даже наведение в доме элементарного порядка становится выражением активности, самостоятельности и приносит ощущение свершения и удовлетворения, чрезвычайно ценное в преклонном возрасте. Старость дается как последний шанс «войти в клеть свою», определить себе цену, исключив былую социальную полезность, посмотреть на себя критически, и обрести внутреннюю устойчивость, перестав брюзжать и осуждать окружающих, у них же вымогая участие и помощь.

Наступает новая жизнь, специально предназначенная для покоя и созерцания, и надо благодарить Бога, что дал дожить до этих дней. С возрастом эмоции, вопреки ожиданию, отнюдь не притупляются, наоборот, восприятие обостряется, а впечатлительность усиливается. «В старости я стал повышенно чувствительным и слезливым», – признается Юрий Г. ; но что ж плохого, если льются слезы при звуках «Мелодии» Глюка, с которой связаны воспоминания о милых спутниках.

А взору Ольги И. стала открываться поразительная красота Божьего мира, о которой она как-то забыла, живя в городской суете и толкучке, потому ли что прежде «всё бежала, спешила, на пейзаж не отвлекалась!», потому ли, что теперь выходы из дому редки и затруднительны; она научилась ценить запах снега, миллион оттенков цвета вечернего неба, первую кружевную зелень деревьев, радугу во время дождя, совершенство сиреневой грозди и счастье до поздних сумерек слушать пение соловья, когда удается доползти до парка.

М.М. Пришвин называл старость естественным источником аскетизма: старея, человек делается всё лучше и лучше, потому что освобождается от слепых страстей и входит в свой разум. Писатель с удовлетворением отмечал, что на праздновании своего юбилея не поддался ни малейшему волнению и вел себя как хозяин самому себе, преодолевший даже малейшие признаки тщеславия. Честолюбие, охота к стяжанию, самообману, блудные пожелания поневоле ослабевают с возрастом, лишаясь крепкой телесной опоры; чревоугодие тормозится диетой, сильно гневаться поостережешься, опасаясь сердечного приступа; греховное теряет свою привлекательность; ты смотришь на мир другими глазами и видишь его более светлым и целесообразным, чем прежде; хорошо понимал это Владислав Ходасевич, до старости не доживший:

Когда б я долго жил на свете

Должно быть, на исходе дней

Упали бы соблазнов сети

С несчастной совести моей.

Какая может быть досада,

И счастья разве хочешь сам,

Когда нездешняя прохлада

Уже бежит по волосам?

Глаз отдыхает, слух не слышит,

Жизнь потаенно хороша,

И небом невозбранно дышит

Почти свободная душа.

Бывает, посмотрел по телевизору старый фильм, скажем, «Полеты во сне и наяву», и заплакал в конце, и внезапно всё понял про себя и про жизнь, которой в молодости избегал и боялся, а теперь не боишься, когда поздно уже, а может никогда не поздно понять важное. Или Пушкина строчка вдруг засияла, будто сам сочинил: «пора, мой друг, пора, покоя сердце просит», воистину так, великое богатство повсюду разлито обильно и бескорыстно, «и радости вашей никто не отнимет у вас»[71].

Сомерсет Моэм, весьма внимательный к разнообразным движениям души, много размышлял о старости; достигнув семидесяти лет, он пришел к выводу, что «самое большое преимущество старости – в духовной свободе, которой сопутствует безразличие ко многим вещам, казавшимся важными в расцвете лет». В самом деле, на людях нам постоянно приходится играть какую-то роль: живущие «как все» кичатся скромностью, а «не как все» утрачивают искренность, становятся рабами своего эпатажа. Когда изживешь в себе, по выражению одной мемуаристки, несущуюся вперед горделивую фигуру на носу корабля, начинаешь, наконец, движение вглубь, а иногда и ввысь.

Время работает на нас: насмешки и порицания если и задевают, то не достают до души; комплименты и восхваления приемлются равнодушно: поздно; на пороге вечности побрякушки не радуют совершенно. Отступают изматывающие повседневные тревоги о близких, о будущем, мысль о «дате своего ухода» отрезвляет мгновенно и затмевает множество пустяков. Даже ослабление памяти может стать благом; вот Екатерина П., крайне рачительная и экономная, имела привычку учитывать расходы, и тетрадку вела с дебет-кредитом, и дочь каждым рублем попрекала, хотя та уже давно сама зарабатывает, и по поводу гостей раздражалась, пустые траты, «зачем всех кормить, как на постоялом дворе»; и вдруг однажды все цифры из ее ума ушли куда-то, стала чаще улыбаться, начисто забыла, похоже, и таблицу умножения.

Эгоизм более всего остального отравляет жизнь, а эгоизм страдальца-старика способен намного превзойти самоупоение юного счастливца. Кира О. смолоду тщательно ограждала себя от всего, что может нарушить покой, опечалить, растравить душу: уходила с тяжелого фильма, избегала кладбищ и похорон, переключала телевизор с дурных новостей, отказывалась читать Достоевского; замужество отвергла, опасаясь зависимости, новых обязательств и чужого «предательства» – тоже своего рода свобода, исключающая нравственные борения и ответственность перед Богом, миром и людьми.

Но в окружающей действительности веселья действительно маловато, утраты и скорби посещают непременно, да и как что-то понять о жизни, уклоняясь от страданий, даже чужих. С возрастом она отгородилась глухотой, подлинной или мнимой, но впоследствии все-таки пришлось обратиться к психиатру: предъявляемые ею условия слишком уж разошлись с реальностью. Конечно, лечение помогает мало; ведь она отказывается считать себя больной, но всегда винит других: соседей, знакомых, врачей, кассиршу в магазине, погоду на улице и слишком строгого Бога; так и живет в изнурительной настороженности, на таблетках, антидепрессантах, и, увы, вряд ли изменится.

Короче, именно в старости человек становится самим собой, когда вольно или невольно сбрасывает цепи приличий, благопристойности и общепринятых правил. Крутые старухи вроде Простаковой у Фонвизина, Хлестовой у Грибоедова, Кабанихи у Островского, конечно, пользуются преимуществом сильного: деньги, по-видимому, во все времена служат самым прочным основанием для самостоятельности женщин, деньги позволяют чудить, блажить, угнетать, куражиться над алчными наследниками, капризничать. Но все-таки вряд ли упомянутые дамы были так эксцентричны в молодости; именно возраст дает что-то вроде права вести себя в соответствии с личным настроением и плевать, нравишься ты при этом или встречаешь ненависть и проклятья.

Из XVIII и XIX веков дошли до нас имена некоторых всесильных старух, властный нрав которых сформировался благодаря наследственным или приобретенным вдовством капиталам; В московском обществе пользовалась огромным влиянием Настасья Дмитриевна Офросимова; она решала житейские дела и тяжбы, выносила приговоры, наставляла барышень; ее почитали, уважали и боялись, потому что она бесстрашно, не взирая на лица, резала правду в глаза. А в Петербурге владычествовала Наталья Кирилловна Загряжская, личность яркая, своеобразная, игнорировавшая требования моды, хорошего тона и новых порядков; Пушкин заслушивался рассказов этой сгорбленной старушки. Производила ошеломляющее впечатление Ольга Александровна Жеребцова, до глубокой старости сохранявшая удивительную красоту и осанку, обладавшая к тому же острым умом, твердой волей, искренностью и простотой в обращении. Герцен вспоминал княжну Мещерскую, «девицу лет восьмидесяти», которая была живою и чуть ли не единственною связью множества родственников», и сводил счеты с притеснявшей его в детстве родной теткой, княгиней Марьей Алексеевной (!) Хованской: «строгая угрюмая старуха, толстая, важная, с пятном на щеке, с поддельными пуклями под чепцом».

Когда друзья и близкие ушли в мир иной или совсем отдалились, хоть еще и живы, когда не с кем делиться новыми знаниями, мыслями, ощущениями, когда сознаешь себя совершенно, насквозь одиноким, тогда и становишься богатым, как никогда в жизни: тебе одному принадлежат музыка, книги, природа, слезы радости, полнота бытия. Светлана М. признается: всю жизнь завидовала «творцам»: писателям, художникам, особенно музыкантам, а сама до пенсии просидела за кульманом на секретном «ящике» ежедневно с девяти до пяти, а потом до полуночи так же ежедневно готовила, стирала и убирала, обихаживая мужа и двоих детей. Только в старости открыла в себе что-то вроде таланта, ну не созидать, а восхищаться, проживать мелодию, слышать в музыке то великое, к чему стремился композитор.

Прежде читал кое-как, отвлекаемый заботами, тревогами по быту и работе, теперь же вникаешь в текст всей душой, самозабвенно, без остатка, как в детстве, и сколько нового открываешь! Ты волен совершать всякие безумства, быть самим собой наконец-то; можешь позволить себе все что угодно: писать роман, рисовать картины, смотреть любимые фильмы столько раз, сколько захочешь, и хоть с утра до ночи слушать музыку, к ней никогда не поздно приобщиться, предпочтительнее Бах, Моцарт, Верди; Чайковский для старости слишком эмоционален.

Широту впечатлений сменяет глубина, в тишине, день ото дня успокаиваясь, все больше погружаясь внутрь себя, утверждаешься на позициях вечности; тот, кто ничего не ждет от земного бытия, неуязвим для мiра, в жизни будущего века царит, как известно, безмолвие.

И может быть, на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной.

Возможно, и Пушкин имел в виду не человеческое чувство, а состояние души, обращенной ввысь, пронизанной любовью к Богу и всему Его творению; говорят, старое и больное сердце способно любить сильнее молодого и здорового.

к оглавлению

«Вот скоро настанет мой праздник»…

Так думать о смерти и так не готовиться к ней…

Ю. Ряшенцев.

Русский поэт Иван Тхоржевский (1878 – 1951) не сподобился великой славы. Но две строки его стихотворения оказались широко известны, они задевают всякого, кто хоть раз случайно их услышал, и запоминаются навеки.

Легкой жизни я просил у Бога:

Посмотри, как мрачно все кругом,

Бог ответил: подожди немного,

Ты меня попросишь о другом.

Вот уже кончается дорога,

С каждым годом тоньше жизни нить –

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить.

Готовимся к экзаменам, готовимся к отпуску, готовимся к празднику, готовимся к событиям, которые уже вряд ли наступят, по крайней мере, для нас. Не готовимся только к смерти, а она придет обязательно, и, как подмечено в известном романе, внезапно. Ветшающее и стареющее близко к уничтожению, говорит апостол[72]; но люди, в том числе и старики, обычно чрезвычайно озабочены завтрашним днем и совершенно не помнят о будущем неизбежном; слабо веруя в жизнь вечную, они мало заботятся о состоянии бессмертной души, зато страстно мечтают о продлении существования на земле, конечно с изъятием болезней, страданий и прочих напастей; какое легкомыслие!

Ну да, всем же известно: пока молод – наслаждайся жизнью, а к старости покаешься, соответственно удостоишься небесных благ. «Гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, гуляй как сама знаешь. А к вечеру пойдешь к Богу» ( В.В. Розанов). Да и в Библии нетрудно найти подходящее место: «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих»; правда, заканчивается цитата менее успокоительно: «только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд»[73].

Когда Н.В. Тимофеев-Ресовский сидел вместе с А.И. Солженицыным в камере на Лубянке, кроме физиков, энергетиков, биолога и экономиста лекции читали священники: один по курсу патристики, а другой выбрал самую актуальную в тех условиях тему: о непостыдной смерти. «Вкратце, – вспоминает ученый, – философское содержание сводилось к тому, что всякие люди начинают думать о смысле жизни и выдумывают обыкновенно всякую чепуху. А смысл-то жизни очень прост: непостыдно умереть, умереть порядочным человеком, чтобы, когда будешь умирать, не было совестно, чтобы совесть твоя была чиста».

Тимофеев-Ресовский, личность громадной мощи, получил волею его биографа Д. Гранина прозвище «Зубр» – по ассоциации с красивым, могучим, величественным животным, чрезвычайно редким, почти исчезнувшим с нашей планеты. Николай Владимирович никогда не сомневался в вечном нашем существовании, намеревался даже научно обосновать бессмертие. В больнице, где его лечили от пеллагры перед отправкой в «шарашку», он, дуэтом с бывшим церковным певчим, исполнял «Разбойника благоразумного», «Ныне отпущаеши» и «Верую» Кастальского.

Достоевский в «Сне смешного человека» включил в перечень благих достижений на планете с идеальным мироустройством счастливую смерть стариков: здесь они «умирали тихо, как бы засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, благословляя их, улыбаясь им». Но у нас на земле так называемая естественная смерть, когда, достигнув глубочайшей старости, человек постепенно теряет силы, день ото дня слабеет, худеет, холодеет, дыхание затрудняется, сердце бьется все реже и, наконец, останавливается – такая смерть явление чрезвычайно редкое.

Перед лицом смерти мы, конечно, боимся, боимся боли, боимся исчезнуть, перестать быть, боимся и того неведомого, что ожидает нас за гранью; вся мировая литература соткана из страхов, вопрошаний, плача и криков о помощи, по сути, молитв: «сжалься над нами и помоги нам»[74]. Даже такой духовный авторитет и несокрушимый муж, как митрополит Московский Платон (1737 – 1812), чуждался мыслей о смерти, избегал говорить о ней, однако поступал как положено, принуждал себя к памяти о грядущем отшествии: задолго приготовил могилу и кипарисовый гроб, в который иногда ложился, часто ходил на Вифанское кладбище, трогательно прощался с обителями, которые любил. Дряхлея и теряя память, он вполне сознавал свое положение: «Каков бывал прежде Платон, а теперь хуже богаделенного старика; вот слава наша!», и вместо прежних роскошных нарядов надевал темную поношенную полуряску и скуфейку, обходясь без панагии и клобука с бриллиантами.

Однако того ли мы боимся, чего действительно следует бояться? Одна старушка, вполне религиозно устроенная, регулярно посещала храм, причащалась, всё как положено, кроме одного: подходя к исповеди, она произносила только имя свое, добавляя к нему «великую грешницу», и наклоняла голову под епитрахиль. А священник разрешал, очевидно, уверенный, как и она, и многие батюшки, что старые утрачивают способность грешить – будто бы грех умирает вместе с плотью; мог бы, впрочем, в связи с возрастом поинтересоваться, каялась ли она, когда еще грешила. Эта старушка именем Пелагия лежала в полном сознании, одну еду принимала, другую отвергала, вполне здраво просила принести воды умыться, подать лекарство, сделать обезболивающий укол. Но кроме того она настаивала, чтоб выгнали собак из комнаты, зачем их столько напустили, требовала палку, колотила по кровати и размахивала ею, отбивалась от тварей, которых кроме нее никто не видел.

Один жизнелюбивый, тридцати с небольшим лет, музыкант, Андрей Л., напрочь, по его выражению, лишенный всякого мистицизма, хоронил отца, бывшего первого или второго секретаря КПСС в крупном областном центре. Отец, само собой, тоже был от религии далек, но его старшая сестра иногда хаживала в церковь и пригласила двух прихожанок читать псалтирь до похорон. Ночью Л., устав от дороги и хлопот, крепко спал на веранде, как вдруг очнулся, явственно увидев склонившегося над ним отца, с перекошенным от страха лицом, в окружении чудовищно уродливых черных существ; ужасало осмысленное цинично-издевательское выражение на их вроде бы звериных «лицах»; отец плакал, упрекая: «зачем бросили одного, на издевательства и оскорбления». Андрей вскочил и побежал ко гробу; оказалось, чередная чтица заснула, а по отцовой щеке катилась настоящая слеза. Надо ли добавлять, что Андрей мгновенно уверовал и спешно крестился.

В греческом «Евергетиносе» повествуется о некоем богаче, накопившем столько же пороков, сколько и денег, надменном и гордом, корыстолюбивом и алчном. Этот Хрисаорий на пороге смерти увидел черных и страшных духов, которые стояли подле него, готовые схватить душу умирающего и унести в кромешный ад. Бедняга дрожал от страха, метался на постели и отчаянно вопил: «Дайте отсрочку! Хоть до утра! Хоть до утра!». С этим криком он умер.

Смерть, может быть, главное, что придает жизни смысл; ее горьковатый терпкий вкус делает каждое мгновение неповторимым, удваивает цену минут счастья и примиряет с страданием – мыслью о кратковременности всего на этом свете. Болезни и немощи научают смотреть смерти в лицо. Следуя рекомендациям былых подвижников, мы стараемся привить своему сознанию память смертную, ходим на похороны, посещаем кладбище и, да, усваиваем: все умирают. Но включить в число всех себя душа отказывается и бунтует, как Егор Булычев в одноименной пьесе Горького: «Ну пускай все! А я зачем?».

Забывая о последней минуте, мы растрачиваем время на пустяки, ничего не додумываем и тем более не доводим до конца. Теперь бытует и насаждается принцип: жизнь, какая бы ни была, лучше смерти, поэтому главное выживать, любой ценой, оправдывается и предательство, и отступничество, и вероломство. Антихрист тем ведь и будет аргументировать: поклониться ему, принять его начертание необходимо ради спасения плоти.

В западной культуре в большой моде активная борьба со смертью, в сущности отрицание собственной природы, и в то же время смертью переполнены экраны кинотеатров и телевизоров. Миллионы долларов тратятся на бесполезные операции, чудодейственные утешительные таблетки, на попытки заполучить бессмертие путем клонирования, переноса сознания в компьютер или замораживания в криогенном контейнере с перспективой оживления через сто лет, когда изобретут наконец лекарство от убившей клиента болезни.

Здоровье стало религией, целью и смыслом существования; кто боялся жизни, теперь боится смерти, с той же силой чувства. Понятно, душа привыкла к телу и не желает его насильственного отторжения. Потом, предстоит как бы второе рождение, нами владеет трепет в преддверии нового, будущего состояния, «боязнь страны, откуда ни один не возвращался».

Как правило, смерть предваряется болезнью, которая набрасывается внезапно, неожиданно: вдруг прихватило, вызвали «скорую», доставили в больницу, только что ощущал себя самостоятельной свободной личностью, как вдруг в руках врачей мгновенно стал рядовым объектом загадочных манипуляций, посторонние люди вертят обнаженное тело и смотрят как заблагорассудится им, умирающий глухой стеной отделен от остальных и словно раб ожидает милости.

Редкие жители земли получают конкретное извещение о грядущей кончине, даже с указанием даты; но и те, кто ничего сверхъестественного не испытал, таинственным образом узнают о близкой смерти и с какого-то момента начинают уходить: собирают вещи, выражая намерение уехать на родину. Эдмон Гонкур день за днем описал угасание своего младшего брата: Жюль прекратил смеяться, улыбаться, замкнулся в молчании, его перестали интересовать написанные им книги, он погрузился в глубокую печаль, потом впал в тихое беспамятство, бредил, призывал мать… «сколько нужно страданий, чтоб умереть!».

Те, кто уходит внезапно, лишены такого более или менее длительного терзания, как ожидание смерти, размышления о том, какой она будет, страха о боли и мучениях; но зато более или менее продолжительная болезнь дает бесценную возможность внутренне приготовиться к уходу, распорядиться делами, проститься с близкими, исповедаться, причаститься. Современница Пушкина графиня Толстая приводила вполне убедительный аргумент: неловко явиться перед Богом запыхавшись. Однако полагаться на спасительность церковных таинств и обрядов вне зависимости от нравственного состояния прожитой жизни было бы безумием.

Мы боимся смерти, как дети боятся темноты, и готовы спрятаться от нее хоть в беспамятство; печально, когда человек умирает, в сущности так и не пережив великого таинства своего ухода: лекарства, обезболивающие, успокоительные, одурманивающие, облегчают последние минуты, но лишают сознания и молитвенного предстояния Богу в последнем земном испытании.

«Смерть нужно заработать», утверждал Н. Гумилев, имея в виду право уйти только тогда, когда совершил всё, что мог. «Смерть придет тогда, когда достоин буду смерти. / И если я достоин – опасности в ней никакой», говорит Томас Бекет в поэме Т. Элиота «Убийство в соборе»; так что и тяжесть грехов не должна нас пугать в надежде на милость Божию. Бывают случаи, когда очень старый человек жаждет конца, как долгожданного отдыха, и умирает с улыбкой, словно засыпает.

Но гораздо чаще уходить не желают, душа возмущается и протестует, кажется, главная цель все еще не достигнута и последнее слово не сказано, а вот уже «полуразрушенный, полужилец могилы» (А. Фет), и ботинки меня переживут, и пальто, и телевизор. Крепко держит привычка к жизни, животный ужас перед физическим страданием в момент перехода, ну и конечно страх загробного суда и отвержения. Смертность в человечестве неизменно составляет сто процентов – все в курсе; казалось бы, каждый имел время и возможность привыкнуть к этой мысли, как-то подготовиться: кто предупрежден – вооружен, сказал Сервантес; но нет, конец внушает ужас, заставляет цепляться за землю, порождает малодушное бессмысленное сопротивление. Кто дерзнет сказать вслед за апостолом: «…Время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил, а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь»[75]?

Жаль, что в школе не изучают шедевр Л.Н. Толстого «Смерть Ивана Ильича»; было бы чрезвычайно полезно каждому еще в отрочестве прочесть печальную повесть о человеке, в пустоте живущем и столь же бездарно умирающем, о человеке, чьим путем шествует, увы, большинство: существование заполняют семейные ссоры, служебные проблемы, деньги и приобретения, а когда заболел – лекарства и процедуры, предписания доктора и страстная надежда на выздоровление вплоть до агонии и последнего вздоха. «Загробные» проблемы кажутся нелепыми, лишними среди густого, по видимости насыщенного быта, «мне туда не надо, я туда не тороплюсь», самодовольно изрекал один здоровяк, впоследствии скончавшийся от рака легких, не дожив до пятидесяти. Чем глубже человек вовлечен в мирское, обыденное, мелочное, тем мрачнее и безнадежнее его мироощущение при мысли о финале земного бытия.

Тот же Толстой в «Войне и мире» описал напряженные размышления умирающего князя Андрея; они разрешились в сне о затворенной двери, когда его душевному взору открылась главная тайна: «я умер – я проснулся; смерть – пробуждение от жизни». Кого-то вполне устроило бы небытие, но выбирать нам не дано: хотим или не хотим, кончается тело, а душе предстоит странствие. Так веровали люди вплоть до времен научного прогресса.

Почему-то считается, что оттуда никто не приходил и загробные тайны от нас скрыты. На самом деле имеется множество книг, описывающих явления умерших: в большинстве случаев покойники приходят, чтобы свидетельствовать бессмертие, предостеречь своих близких от неверия, подвести их к мысли о христианской кончине. Чрезвычайно популярны опубликованные в последние десятилетия труды врачей, ученых, Э. Кублер-Росс, Р. Моуди, Р. Кэри, Э. Бекер и других, которые вели многолетние наблюдения за людьми, побывавшими на том свете в состоянии клинической смерти. Казалось бы, самые закоренелые материалисты должны принять изложенные ими факты как таблицу умножения и признать жизнь после жизни.

Для верующего память смертная есть необходимая добродетель и великое подспорье в скорбях; земные мерзости: несправедливость, предательство и торжество зла, силу богатства и деспотизм власти (см. 66-й сонет Шекспира), разочарования и огорчения, тяготы, заботы и болезни невозможно вынести, если представить, что они бесконечны.

Впрочем, даже здешние удовольствия, обращенные большей частью к плоти, не слишком привлекают того, кто познал духовную радость. Эразм Роттердамский на пятьдесят первом году жизни считал, что пожил достаточно и заключил, что не так уж падок до сей жизни, в которой не нашел «ничего прекрасного или приятного настолько, чтобы оно своей исключительностью способно было пробудить интерес у того, кому христианская вера дала истинное упование, что всякого, в меру своих сил хранившего благочестие, ожидает впереди жизнь гораздо более счастливая»[76].

Несколько веков назад погребение сопровождалось пышными обрядами, полными смысловой и эстетической значимости: мрачная красота траурных одеяний, штандарты и знамена, военный эскорт, сопровождавший похороны знатных особ, иллюстрировали боль разлуки и, конечно, величие события. Еще полвека назад смерть одного человека объединяла множество людей: собирались родственники, друзья и соседи, в доме закрывали ставни, зажигали свечи, похороны были торжественны и возвышенны: гроб несли или медленно везли через весь город, когда с оркестром, когда с пением «Святый Боже», в зависимости от мировоззрения сопровождающих. «Вот скоро настанет мой праздник…» – поется в христианском канте об ожидаемой кончине. А были времена, когда базары устраивали на кладбищах: мертвые воспринимались как часть Церкви, присутствующая в жизни живых.

Теперь смерть перестала быть общественным явлением. Связь между умирающим и близкими с момента помещения в больницу сводится к минимуму, тягостный груз ухода за ним переложен на медицинский персонал, зрелище предсмертных мук, запах мочи, испражнений и пота больше не угнетает родных, редко кто до самого конца сидит у постели умирающего, мало кого заботит ритуал прощания с уходящим. Покойника выкатывают из больничного морга в пристойном виде, загримированным, подкрашенным «под живого»; публичное проявление горя воспринимается как болезнь, как нервный припадок, немедленно суют капли, таблетки, чтобы успокоить. Катафалк незаметен в потоке уличного движения, траур не носят, семья вновь предается повседневным хлопотам, длительная скорбь считается малодушием и осуждается.

Теперь смерть вызывает брезгливость и отвращение: мы, порой и христиане, хотим вычеркнуть ее из своего быта, избегаем смотреть на умершего, прикасаться к нему, зловоние тлена отталкивает даже священников; мы препоручаем подготовку тела и захоронение «специалистам», готовые сколько угодно платить за свое устранение от неприятной процедуры. Другое дело знаменитости, которых мы знать не знали при жизни, ничем им не обязаны; почему не уронить слезу перед телекамерой, тусуясь во взвинченной массе, обтекающей набальзамированный утопающий в цветах символ, будь то принцесса Диана, Майкл Джексон или еще какой-нибудь суперпопулярный идол толпы.

За годы безбожия мы откатились к самым грубым языческим представлениям о загробном мире: стали, как в эпоху палеолита, снабжать покойника полезным инвентарем: деловые люди оставляют ему мобильный телефон, любящая дочь кладет в гроб матери портрет Пушкина, стихи Цветаевой и камешки из Коктебеля, на поминках ставят рюмку водки перед фотографией, в Пасху несут на могилку крашеные яйца, даже газеты доставляют при посещении кладбища на сороковой день, вероятно чтоб держать усопшего в курсе политических событий.

Как показывает опыт, похороны открывают о человеке нечто важное, хотя и трудно определимое: духовные чада игумена Никона (Воробьева; 1894 – 1963) рассказывали об атмосфере необъяснимой радости, которая пронизывала всех при отпевании батюшки. Чувство торжественной приподнятости, иногда даже ликования охватывает близких при погребении праведников, будь то знаменитый священник или мало кому известная церковная старушка-молитвенница.

Как говорит известный писатель, классик, Нобелевский лауреат Габриэль Гарсиа Маркес: «Ни юноша, ни старик не может быть уверен, что для него наступит завтра. Сегодня, может быть, последний раз, когда ты видишь тех, кого любишь. Поэтому не жди чего-то, сделай это сегодня, так как если завтра не придет никогда, ты будешь сожалеть о том дне, когда у тебя не нашлось времени для одной улыбки, одного объятия, одного поцелуя, и когда ты был слишком занят, чтобы выполнить последнее желание. Поддерживай близких тебе людей, шепчи им на ухо, как они тебе нужны, люби их и обращайся с ними бережно, найди время для того чтобы сказать «мне жаль», «прости меня», «пожалуйста» и «спасибо» и все те слова любви, которые ты знаешь. Проси у Господа мудрости и силы, покажи друзьям, как они важны для тебя».

Верующий во Христа по Его обетованию не умрет и не узрит смерти, потому что не то чтобы готовится заблаговременно, но действительно всю жизнь умирает, умирает для мира, освобождаясь от себялюбия и эгоизма, от грехов и суетных пристрастий; душа, говорил о. Иоанн Крестьянкин, начинает тосковать по небу и любить его больше, чем землю. О. Павел Флоренский, размышляя о надгробном слове о. Алексея Мечева, заметил: «сознательная гибель самости есть смерть, превосходящая смерть физиологическую»; тот кто умер при жизни и в ком произошло таинственное рождение, не видит смерти и не умирает, он еще здесь, на земле вошел в иную жизнь, он выстрадал мирную кончину и просто заснет, чтобы проснуться в другом царстве, тем и отличается успение от смерти.

к оглавлению

Врата вечности

Глухо стукнет земля,

Сомкнется желтая глина –

И не будет того господина,

Который называл себя «Я».

Эпос о Гильгамеше[77].

На протяжении веков смерть персонифицировали в разных вариантах: в облике всадника из Апокалипсиса, скачущего над разбросанными по земле телами; иногда он держит в руках весы или лук со стрелами. Смерть изображали в виде эринии с крылами летучей мыши; в образе дамы с завязанными глазами, уносящей мертвое тело на крупе коня; самый привычный ее образ: скелет с косой в женском облике; у М. Цветаевой к ребенку приходит «девочка-смерть», «розовый ангел без крыл». Небесное существо, приходящее взять душу, носит разные имена: Самаэль, Абаддон, Азраил; иногда таким посланником считают архангела Гавриила, поскольку именно он явился Матери Божией с вестью о близкой кончине.

Есть ангел смерти; в грозный час

Последних мук и расставанья

Он крепко обнимает нас,

Но холодны его лобзанья… (М. Ю. Лермонтов).

На кладбищах в качестве выразительных символов ставили фигуры плакальщиков (плакальщиц); равная обреченность всех земнородных одному концу ярко передана в известном цикле гравюр Г. Гольбейна «Пляски Смерти». Смерть воспета, пожалуй, не менее щедро, чем любовь: requiem’ы Моцарта, Берлиоза, Верди принадлежат к шедеврам музыкального искусства; потрясающе выразителен вокальный цикл Мусоргского «Песни и пляски Смерти» на стихи А.А. Голенищева-Кутузова: холодная, равнодушная, всесильная Смерть «убаюкивает» младенца, в образе влюбленного рыцаря, поющего серенаду, уводит с собой юную девицу, «белой подругой» пляшет трепака с подвыпившим обреченным мужичком, наконец, после битвы является во всем могуществе, «озарена луною,/ на боевом своем коне,/ костей сверкая белизною»:

Кончена битва – я всех победила!

Все предо мной вы склонились, бойцы.

Жизнь вас поссорила – я помирила.

Дружно вставайте на смотр, мертвецы!

В детстве и отрочестве весть о неизбежной смерти производит ошеломляющее впечатление; «едва родившись, я уже слышал разговоры о смерти, – печально признается Шатобриан (1768 – 1848), автор «Замогильных записок». В деятельном и бодром периоде мысль о конце отодвигается, вытесняется сознанием, хотя время от времени получает предлог возникать, отравляя пьянящую радость от праздника жизни. Старость же умножает поводы для горьких сетований: «Утратив будущее, я разучился мечтать… чуждый новым поколениям, я кажусь им нищим в запылившихся лохмотьях… я один во всем мире перед опущенным занавесом в молчании ночи». Он был писателем, политиком, путешественником, солдатом, мыслителем, познал триумфальный успех и сокрушительное поражение и только в самом конце понял ничтожность всех своих стремлений и возвратился к «вере своего детства»: «мне остается только сесть на краю могилы. А затем я смело спущусь в нее с распятием в руках и обрету вечность».

Высшие устремления человека всегда тормозятся низшими инстинктами телесного естества. И вот, по мысли философа Н.О. Лосского (1870 – 1965), смерть, прекращая физиологические процессы, на самом деле всего лишь уничтожает биологическую форму бытия – и таким образом, истребляя несовершенное, преодолевает трагическое несоответствие между духовной природой человека и эмпирической действительностью, освобождает вневременное, вечное, стремящееся к совершенству существо человека и оказывается единственным путем для сохранения и продолжения жизни. Однако смерть, утверждает святитель Григорий (Нисский) не уничтожает ипостаси человека, разлука души с телом – состояние временное, при Втором Пришествии они вновь соединятся.

В.В. Розанов описывал, диктуя дочери, внутренние ощущения человека, пораженного «ударом» (инсультом); он считал, что подобные наблюдения интересны даже физиологу: «Тело покрывается каким-то странным выпотом, который нельзя сравнить ни с чем, как с мертвой водой; она переполняет всё существо до последних тканей. Дрожание и озноб внутренний не поддаются описанию: ткани тела кажутся опущенными в холодную лютую воду. И никакой надежды согреться… Поэтому умирание, по крайней мере от удара, представляет собой зрелище совершенно иное, чем обыкновенно думается: это холод, холод и холод, мертвый холод и больше ничего…в этой мертвой воде, в этой растворенности все ткани тела; это черные воды Стикса, воистину узнаю их образ».

Интересно в этой связи, как трактует русский ученый В. Я. Пропп, исследователь волшебной сказки, образ живой и мертвой воды; живая и мертвая вода не противоположны, а дополняют одна другую. Казалось бы, почему не оживить Ивана-царевича сразу живой водой, но сначала необходимо применить воду мертвую? Вероятно, мертвая вода успокаивает, дает окончательную смерть, а живая предназначена воскрешать, но лишь покойника «законного», несомненного.

В прежние времена говорили: «жить трудно, а умирать легко», «умер – отмучился». Современный человек, с жадным любопытством наблюдая лавину хладнокровных убийств в кинофильмах, усваивает враждебный, насильственный характер смерти и становится не способен воспринимать ее как грядущую реальность, закономерную и сообразную с природой. Эта тенденция породила в конце 80-х годов новую отрасль психологии, танатотерапию, цель которой научить умирающего расставаться с жизнью правильно: без истерик и шума, без мучительной борьбы и животного упрямства; суть в максимальном, близком к младенческому, расслаблении тела: когда отдыхает тело, снимается психическое напряжение, замедляется дыхание; умиротворяются бесполезные и даже вредные в момент агонии чувства и переживания; наступает покой, что и выражается в слове «покойник».

Концепция танатотерапии основывается на христианской традиции отношения к смерти: так уходили наши предки-крестьяне: предчувствуя конец, переодевались в чистое, призывали священника, исповедовались, а после причастия ложились на лавку со свечой в руке и закрывали глаза. О. Павел Флоренский говорил о «навыке умирания», который формируется в опыте подвижничества, в частности, в умении погружаться всем существом в молитву, взывая к небесам отбрасывая наносное, поверхностное, суетное, мгновенное. Идеал смерти праведника – смерть с молитвой, в позе коленопреклонения, как скончался преподобный Серафим Саровский; очевидно, Господь дал ему силы совершить последний жест благочестия.

Любопытно проследить, как по-разному умирают люди.

Христофор Колумб (1451 – 1506), окруженный сыновьями, сподвижниками и друзьями, произнес: «В Твои руки, о Боже, предаю дух мой».

Леонардо да Винчи (1452 – 1519) умер в объятиях короля Франциска, сокрушаясь: «Я оскорбил Господа Бога и человечество: мои работы не достигли совершенства, к которому я стремился».

Королева Елизавета I (1533 – 1603) умоляла: «Все мои владения – за одну минуту жизни!».

Иоганн Себастиан Бах (1685 – 1750) на смертном одре прозрел; «я вижу свет!» – снова и снова повторял он жене и детям. Он ноту за нотой продиктовал зятю хоральную обработку новой пьесы «Когда мы в тяжелой беде» и дал ей иное название: «Перед троном Твоим предстою». Великий композитор ушел, как жил, кротко и спокойно.

Сиделка, присутствовавшая при кончине Вольтера (1694 – 1778), заявила, что больше никогда не станет ухаживать за умирающим безбожником: слишком страшно. Властитель многих умов, основоположник глумливого вольномыслия кричал: «о Христос, Ты победил, я иду в ад…». Нераскаянные грехи навалились на душу, она осталась наедине с пожирающими страстями, которые без тела не могут быть удовлетворены; это и есть страшная адская мука.

Фридрих Шиллер (1759 – 1805), изнемогая от удушья, молил Бога избавить его от долгих страданий, и затем сказал жене: «всё лучше, всё веселее на душе!».

«Выше, выше…» – просил Пушкин.

Н.В. Гоголь (1809 – 1852), истерзанный врачами, которые пытались оживить его всеми новейшими средствами, кричал и отбивался. «Как сладко умирать… не мешайте… мне так хорошо» – шептал он, обессиленный, и требовал: «лестницу, поскорее, давай лестницу!»; когда-то он писал о длинной лестнице Бога: от неба до самой земли.

О Толстом-Американце журнал «Русский архив» поведал: «умер, стоя на коленях и молясь Богу»; автор книги, изданной в серии ЖЗЛ, называет этот слух легендой, однако цитирует близких и удостоверяет: в предсмертной болезни граф до последней минуты не переставал молиться, а священник, исповедавший его, говорил, что редко встречал такое раскаяние и такую веру в милосердие Божие.

«Хочу скорее домой» – произнес известный богослов, ректор Московской Духовной академии А.В. Горский (1812 – 1875).

П.М. Третьяков, создатель Галереи (1832 – 1878), перед смертью трижды возгласил: «Верую!».

Ф.М. Достоевский (1821 – 1881), придя в себя после кровотечения из легких (лопнула артерия), потребовал: «Немедленно священника!»; после исповеди и причастия он совершенно успокоился, благодарил жену за прожитые вместе годы, благословил детей, тихо спал всю ночь, утром сам продиктовал для газет бюллетень о своей болезни; через три часа его не стало. Он скончался в один день с Пушкиным, которому поклонялся, и так же, как лицо поэта, его лицо казалось одухотворенным и прекрасным; заря иной лучшей жизни как будто бросала на него свой отблеск.

Великий хирург Н.И. Пирогов (1810 – 1881), тяжело умирая от рака, спешил, преодолевая мучительную боль, закончить записки, названные им «Вопросы жизни», в которых размышлял о человеческом бытии и сознании, сражался с материализмом, вспоминал свою жизнь; перед самой кончиной он впал в забытье, приказывал подать пальто и галоши: неукротимый работник, он рвался куда-то идти, что-то делать, как всегда, торопился.

И.А. Гончаров (1812 – 1891) доверил посетившему его другу: «Сегодня я умру… ночью я видел Христа, и Он меня простил». Кончина вскоре наступила, тихая, как сон.

Последние слова Л.Н. Толстого, сказанные, правда, под морфием, в бреду, ошеломили присутствующих: «Удирать, надо удирать!»; продолжал ли он бегство от Софьи Андреевны, дружно избранной биографами на роль козла отпущения, или прав один писатель, утверждая, что «удирал» он всю жизнь от себя: бежал от азартного игрока Толстого, от охотника Толстого, от сладострастника Толстого, от великого писателя Толстого и прочих многих своих ипостасей. А может быть, желал скрыться от неприятных особей, пришедших за его душой?

В.В. Розанов незадолго до кончины пережил великое горе, потеряв сына, и принял эту скорбь как расплату за некоторые свои сочинения. В болезни он со всеми примирился, всех благодарил, просил прощения, соборовался, несколько раз исповедовался, и причащался; в предсмертных письмах он называл себя «хрюнда, хрюнда, хрюнда», а подписывался «Васька дурак Розанов». Умирал тихо и спокойно, не метался, не стонал, т.к. на голову положили плат от раки преподобного Сергия. «Отчего вокруг меня такая радость, скажите? со мной происходят действительно чудеса…» – проговорил он в самый момент кончины; по лицу его разлилась удивительная улыбка, вспоминает дочь, какое-то прямо сияние, и он испустил дух. Отпевали Розанова священник Соловьев, о. Павел Флоренский и архимандрит Иларион, будущий архиепископ, священномученик.

Великий ученый И.П. Павлов считал 70 лет оптимальным отпущенным сроком и бесстрашно критиковал большевиков, которых впоследствии лояльно терпел за финансирование своей науки; прожил он, вопреки ожиданиям, 87 лет, в здравом уме и творческом тонусе, и перед смертью поставил себе точный диагноз.

Агата Кристи благодарила Бога за прожитую жизнь.

Е.В. Герье (1868 – 1943), филолог и переводчик, дочь известного общественного деятеля, основателя женских курсов В.И. Герье (1837 – 1919), умирая в больнице, просила не судить водителя сбившего ее грузовика, уверяла, что виновата сама, ее глухота и головокружения; собрав последние силы, она подписала бумагу, обелявшую шофера.

Альберт Эйнштейн (1879 – 1955) воспринимал смерть как ученый, спокойно констатируя ее неизбежность. Болезнь свою, аневризму аорты, он также рассматривал с точки зрения неотвратимого физического процесса и от операции отказался. Последние годы гений увлеченно работал над единой теорией поля, однако найти ключ ко вселенной не получилось: природа не пожелала подчиниться уравнениям. В 76 лет он все еще работал над новой теорией и за день до смерти делал вычисления; скончался во сне, говорил ли что накануне, неизвестно: сиделка не понимала по-немецки.

О. Люмьер (1862 – 1954) предупредил: «моя пленка кончается».

«Жизнь не удалась» – объявил перед смертью Ф.И. Шаляпин (1873 – 1938).

Генерал Д. Эйзенхауэр (1890 – 1969), президент США с 1953 по 1961 год, умирая от застарелой болезни сердца, попросил высоко приподнять его на подушках, взглянул на сына и тихо сказал: «Я хочу идти, Боже, прими меня».

«Как мне всё надоело!» – сказал У. Черчилль, завершая последний свой ужин; ночью случился инсульт, он впал в кому и через неделю умер, не придя в сознание. люсыцию" пуще всего опасался безделья, от которогоне

А вот Максим Горький (1868 – 1936) за два дня до смерти горячо, как и всю жизнь, спорил с Богом; очевидно, пытался оправдаться.

Прорицатель Вольф Мессинг (1899 – 1974) перед кончиной утратил все свои экстрасенсорные способности, а в последние минуты жалобно просил дать ему покурить.

Густав Крупп (1870 – 1950), оружейный король, расставаясь с жизнью в холодной спальне собственного замка, не мог дозваться никого из близких и умер, выкрикивая ругательства: «Берта! Бертольд! Где вы, черт бы вас всех побрал! Проклятье! Зараза! Черт побери!»..

Зигмунд Фрейд (1865 – 1939), посягнувший объяснить всё на свете созданной им теорией психоанализа, с собственной депрессией справиться не мог: тяжело больной, одинокий, вынужденный покинуть родину, где хозяйничали нацисты, он прибег к самоубийству.

Луис Майер (1884 – 1957), могущественный владелец голливудской киноимперии «Метро-Голдвин-Майер», скончался со словами: «Ничего путного!.. ничего-то путного».

Кинорежиссер С.А. Герасимов (1906 – 1985) почему-то процитировал слова блатной песенки: «недолго музыка играла».

Да, по-разному умирают люди. Опыт врача «скорой помощи» зафиксировал, что, как правило, ужас парализует волю больного, он прислушивается к каждому движению организма, до последнего вздоха цепляется за малейшую возможность продлить пребывание на земле. Особенно, конечно, атеисты: хватают доктора за руки, умоляюще заглядывают в глаза и даже в агонии не оставляют надежды выздороветь. Одолевает, по выражению одного мыслителя, скотская любовь к жизни, бывает, что и у христиан инстинкт препобеждает веру и разум, парализуя волю принять предсмертную болезнь: тогда жаждут чуда, обращаясь к святыням, молебнам и не известным медицине лекарствам. Архимандрит Нафанаил (Поспелов; 1920 – 2002), когда ему предлагали поставить электростимулятор, со слезами просил этого не делать: «Представьте, душа хочет отойти к Богу, а какая-то маленькая электрическая штучка запихивает ее обратно в тело! Дайте душе отойти в свой час!».

Чтобы не бояться смерти, всегда думай о ней, учили стоики. Медики говорят, что умирая человек полностью раскрывается, его натура обнажается в самой сокровенной сущности; вот о чем следует помнить, вот к чему стоит готовиться: не многим суждено достичь славы и почета, но в воле всякого стать плохим или хорошим человеком; каждый встречает смерть так, как жил; скажем, Сократ считал главным сохранить в любых условиях верность своим идеалам, потому его и называют «христианином до Христа»: подобно мученикам за веру он ощущал жизнь и смерть связанными между собой неразрывно.

Упомянутый выше скоропомощной доктор испытывает, по его словам, «тихую радость», вспоминая о смерти от инфаркта одного священника: батюшка сохранял полное самообладание, велел жене покормить бригаду, интересовался семейным положением врача и фельдшера, беспокоился, как привык, не о себе, а о других, с тем и ушел в вечность[78].

На границе двух миров иногда происходят не объяснимые, не выразимые словами вещи: умирающие воочию видят покойных родных, явившихся за ними; архимандрит Даниил (Сарычев; 1912 – 2006) скончался в день смерти своей супруги, через двадцать три года; его духовная дочь накануне видела во сне, что старца уводит женщина в черном: матушка тоже была монахиней. В патериках встречаются свидетельства о прениях между ангелами и демонами за душу умирающего, о боли, когда хладнокровная гостья с косой начнет «отсекать» руки и ноги, лишая последней чувствительности. Да, смерть похитительница, разлучница, отнимает дыхание, но она же избавительница, прекращает страдания и предшествующее ей мучительные борения.

Панику усугубляет страх перед судом: боимся мытарств, ведь мало кто уверен, что принес полное, абсолютное покаяние, совершенно очистился от страстей и готов к ответу. Наш русский максимализм трактует загробную жизнь главным образом как возмездие, наказание; иные, те, кто надеется на собственную праведность, смакуют эту перспективу «даже со сладострастием», как сказал бы Достоевский. На самом деле никто ничего достоверно не знает, имеющиеся сведения не могут претендовать на документальные свидетельства из рая или ада. А вот гимнография Церкви утверждает: «воистину страшно есть таинство смертное», зато за гробом «несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание».

к оглавлению

P.S. Святитель Григорий Богослов. Увещательная песнь.

Перевод святителя Филарета.

Близок последний труд жизни: плаванье злое кончаю

И уже вижу вдали казни горького зла:

Тартар ярящийся, пламень огня, глубину вечной ночи,

Скрытое ныне во тьме, явное там в срамоте.

Но, Блаженне, помилуй и, хотя поздно, мне даруй

Жизни остаток моей добрый по воле Твоей.

Много страдал я, о Боже Царю, и дух мой страшится

Тяжких судных весов, не низвели бы меня.

Жребий мой понесу на себе, преселяясь отсюда –

Жертвой себя предая скорбям, снедающим дух.

Вам же, грядущие, вот заветное слово: нет пользы

Жизнь земную любить. Жизнь разрешается в прах.

Литература

Азимов А. Асимметрия жизни. М., 2007.

Алексей Федорович Лосев. Современники о мыслителе. М., 2007.

Амосов Н. Голоса времен. М., 1999.

Анисимов Е. Женщины на российском престоле. СПб., 2005.

Арьес Филипп. Человек перед лицом смерти. Пер. с французского. М., 1992.

Бабореко Александр. Бунин. ЖЗЛ. М., 2009.

Бабушка, Grand-m`ere, Grandmother… М., 2008.

Балашов Н., протоиерей, Сараскина Л. Сергей Фудель. М., 2011.

Баскаков В.Ю. Терапия Танатоса. В сб. «Психология телесности», М.,

2007.

Бахтин М.М. Беседы с В.Д. Дувакиным. М., 2002.

Безденежная Т.И. Психология старения. Ростов-на- Дону, 2004.

Белкина Мария. Скрещение судеб. М., 2008.

Беляков В. Последние слова. М., 2007.

Берберова Н. Курсив мой. М., 2008.

Берберова Н. Железная женщина. М., 2009.

Благолюбие. Перевод с древнегреческого. Святая гора Афон, 2010.

Борисов О. Отзвучья земного. М., 2009.

Бородин Леонид. Без выбора. М., 2003.

Быков Ролан. Я побит – начну сначала! Дневники. М., 2010.

Бьюзен Т. Улучшение памяти за 7 дней. Пер. с английского. М., 2009.

Ванюков Д.А., Шафоростова В.В. Бессмертие. М., 2010.

Варламов А. Пришвин. М., 2008.

Варламов А. Алексей Толстой. М., 2008.

Васильев Б. Век необычайный. М., 2003.

Великие старцы двадцатого столетия. М., 2008.

Весник Евгений. Дарю, что помню. М., 2008.

Власов П. Обитель милосердия. М., 1991.

Волконский Сергей, князь. Воспоминания. М., 2004.

Володин. А. Записки нетрезвого человека. М., 1999.

Высоцкий С. Кони. М., 1988.

Вяземский П.А. Мемуарные заметки. В сб. «Державный сфинкс», М., 1999.

Георгий Свиридов в воспоминаниях современников. М., 2006.

Геронимус Ю.В. В молодые годы. М., 2004.

Геростергиос Астериос. Юстиниан Великий – император и святой. Пер. с греческого. М., 2010.

Герцен. Былое и думы. М., 1969.

Гинзбург Евгения. Крутой машрут. М., 1990.

Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002.

Глинка С.Н. Записки. М., 2004.

Гиренок Федор. Удовольствие мыслить иначе. М., 2010.

Глан И. Этот исчезающий вещный мир. М., 1990.

Говорухин Станислав. Черная кошка. М., 2010.

Гонкур Эдмон и Жюль. Дневник. Пер. с французского. М., 1964.

Грабе М. Синдром выгорания. Болезнь нашего времени. Пер. с немецкого. СПб, 2008.

Гранин Д. Причуды моей памяти. М. – СПб., 2009.

Григорий Богослов, святитель. За страдания обещана награда. М., 2007.

Грин Грэм. Путешествие без карты. Пер. с английского. М., 2007.

Гулыга Арсений. Кант. М., 1981.

Гюнтер Иоганнес фон. Жизнь на восточном ветру. Пер. с немецкого. М., 2010.

Дамаскин (Орловский), игумен. Жития новомучеников и исповедников Оптиной пустыни. Письма преподобноисповедника Рафаила. Оптина пустынь, 2008.

Дегтярев Г.П. Пенсионные реформы в России. Academia, 2003.

Джимбинов С.Б. Слово о Лосеве. В сб. Алексей Федорович Лосев. М., 2007.

Дитрих Марлен. Азбука моей жизни. Пер. с немецкого. М., 1997.

Достоевский А. Воспоминания. М., 1999.

Достопамятные сказания

Дурылин С. Нестеров. М., 1965.

Жития святых. Византийский канон. М., 2004.

Захаров Марк. Суперпрофессия. М., 2000.

Зеленая Рина. Разрозненные страницы. М., 2010.

Зощенко Михаил. Перед восходом солнца. М., 2004.

Игнатий (Брянчанинов), святитель. Избранные письма. СПб, 2008.

Иерофей (Влахос), митрополит. Жизнь после смерти. М., 2009.

Каверин Вениамин. Эпилог. М., 2006.

Кеворков Вячеслав. Виктор Луи: человек с легендой. М., 2010.

Кемпер Иоганнес. Легко ли не стареть? Пер. с немецкого. М.,1996.

Киплинг Р. Немного о себе. М., 2003.

Киреев Руслан. Семь великих смертей. М., 2007.

Кожинов В. Тютчев. М., 2009.

Козаков М. Рисунки на песке. М., 2006.

Кони А.Ф. Воспоминания о писателях. М., 1989.

Константин Коровин вспоминает… М., 1990.

Корибская Н. 871 день. О блокаде Ленинграда. М., 2010.

Кравецкий А. Святитель Афанасий Ковровский. Владимир, 2007.

Кристи Агата. Автобиография. М., 1999.

Кроули К., Лодж Г. Моложе с каждым годом. Пер. с английского. М., 2008.

Лаурен Анна-Лена. У них что-то с головой, у этих русских. Пер. с шведского. М., 2010.

Леонтьев К. Записки отшельника, М. 2004.

Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991.

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. Пер. с английского. СПб, 2004.

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Том 1. М., 2000.

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Том 2. М., 2004.

Любимов Н. Неувядаемый цвет. Том 3. М., 2007.

Макаревич А. Сам овца. М., 2010.

Максимов Андрей. Интеллигенция и гламур. М., 2010.

Мацейна А. Драма Иова. СПб, 2000.

Мендельсон М. Жизнь и творчество Уитмена. М., 1969.

Мечников И.И. Этюды оптимизма. В кн. Хрисанфова Е.Н. Основы геронтологии. М., 1999.

Молева Нина. Баланс столетия. М., 2004.

Мосх Иоанн, блаженный. Луг духовный. М., 2009.

Моэм С. Подводя итоги. М., 2008.

Нагибин Ю. Дневник. М., 2009.

Наталья Бехтерева, какой мы ее знали. М. – СПб., 2010.

Никитенко А.В. Записки и дневник. М., 2005.

Николай Японский, святитель. Видна Божия воля просветить Японию. М., 2009.

Олеша Ю. Книга прощания. М., 2006.

Ольга. Запретный дневник. СПб, 2010.

Отечественные подвижники благочестия. Сентябрь – август. Оптина пустынь, 1996, репринт.

Палей Ольга, княгиня. Воспоминания о России. М., 2009.

Палладий, епископ Еленопольский. Лавсаик. Клин, 2001.

Панов Георгий, протоиерей . Избранные труды. Благотворительность и социальное призрение. М., 2008.

Першина Л.А. Возрастная психология. М., 2005.

Петрарка Франческо. Письма. СПб, 2004.

Пил Норман Винсент. Сила позитивного мышления. Пер. с английского. Минск, 2008.

Письма к Луциллию. В кн. Сенека. Марк Аврелий. Наедине с собой. Симферополь, 2003.

Порудоминский В. Пирогов. М., 1965.

Поселянин Е. Русская Церковь и русские подвижники XVIII века. СПб, 1905, репринт.

Приставкин Анатолий. Всё, что мне дорого. М., 2009.

Пришвин М.М. Дневники. М., 1990.

Пропп В. Исторические корни волшебной сказки. М., 2005.

Рассадин Станислав. Книга прощаний. М., 2009.

Раушенбах Б. Пристрастие. М., 1997.

Рецептер В. На Фонтанке водку пил… М., 2010.

Рейн Евгений. Заметки марафонца. Екатеринбург, 2003.

Розанова Т.В. Будьте светлы духом. М., 1999.

Розов В.С. Удивление перед жизнью. М., 2000.

Ростовцев Ю. Виктор Астафьев. ЖЗЛ. М., 2009.

Руфин пресвитер. Жизнь пустынных отцов. Клин, 2002.

Рыбас С. Сталин. М., 2010.

Самойлов Д. Перебирая наши даты. М., 2000.

Санаев Павел. Похороните меня за плинтусом. М., 2009.

Сенека Л.-А. Нравственные письма к Луциллию. Пер. с латинского. М., 1986.

Сименон Жорж. Воспоминания о сокровенном. Пер. с французского. М., 2005.

Смоктуновский И.М. Быть! М., 2010.

Смолич И.К. Русское монашество. М., 1999.

Солнцева Н.М. Иван Шмелев. Жизнь и творчество. М., 2007.

Стеблов Е.Ю. Против кого дружите? Ростов-на-Дону, М., 2010.

Стэнфорд П. Рай. Пер. с английского. М., 2007.

Табаков О. Прикосновение к чуду. М., 2007.

Таисия, монахиня. Светлые тени. М., 2010.

Таубман Уильям. Хрущев. Пер. с английского. М., 2008.

Твардовский Александр. Новомирский дневник 1961 – 1966. М., 2009.

Тимофеев-Ресовский Николай. Воспоминания. М., 2008.

Толстой Л.Н. Философский дневник. М., 2003.

Трухановский В.Г. Уинстон Черчилль. М., 1977.

Тютчев Ф.И. Письмо Э.Ф. Тютчевой. В сб. «Весенняя гроза», Тула, 1984.

Ухтомский Алексей. Лицо другого человека. СПб, 2008.

Уэллс Герберт. История цивилизации. Пер. с английского. М., 2009.

Филин М. Толстой-Американец. М., 2010.

Филипп Александр, Беатрис де Л` Онуа. Королева Виктория. Пер. с английского. М., 2007.

Франкл Виктор. Сказать жизни «ДА!». Пер. с немецкого. М., 2009.

Франкл Джордж. Археология ума. Пер. с английского. М., 2007.

Фридман Ховард, Мартин Лесли. Проект «Долголетие». Пер. с английского. М., 2011.

Фудель С.И. Воспоминания. М., 2009.

Хейзинга Й. Осень средневековья. Пер. с английского. М., 1988.

Хеллингер Б., Хёзель Г. Долгий путь. Пер. с немецкого. М., 2009.

Хокинг Стивен. Теория всего. Пер. с английского. СПб, 2009.

Хрисанфова Е.Н. Основы геронтологии. М., 1999.

Цвейг Стефан. Казанова. В кн. Казанова Дж. Дж. Мемуары. Пер. с немецкого. М., 1991.

Циолковский К. Э. Черты моей жизни. Калуга, 2007.

Чаплин Чарли. Как заставить людей смеяться. Пер. с английского. М., 2008.

Честертон Г. К. Человек с золотым ключом. Пер. с английского. М., 2003.

Четверухина Евгения. «Удалился от мира…». Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1997.

Чехов М.А. Путь актера. М., 2009.

Чехов М.П. Вокруг Чехова. Встречи и впечатления. СПб, 2009.

Чинякова Г.П. Кавказское созвездие. СПб, 2008.

Чуковский К.И. Дни моей жизни. М., 2009.

Шатобриан Франсуа Рене де. Замогильные записки. Пер. с французского. М., 1995.

Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней. М., 2008.

Шергин Б. Праведное солнце. Дневники разных лет. СПб, 2009.

Шильдер Н.К. Император Николай I, его жизнь и царствование. М., 2010.

Шмеман А., протоиерей. Дневники. М., 2007.

Шпиллер К. Мама, не читай! М., 2010.

Эккерман Иоганн Петер. Разговоры с Гете. Пер. с немецкого. М., 1986.

Эриксон Э. Идентичность. Пер. с английского. М., 2006.

Юнг К.-Г. Структура психики и архетипы. Пер. с немецкого. М., 2007.

Юнг К.Г. Проблемы души нашего времени. М., 2007.

Юрский Ю. Кого люблю, того здесь нет. М., 2009.

Юсупов Феликс. Мемуары. М., 2011.

к оглавлению

[1] 1 Ин., 4, 18.

[2] В молодости она пела в посвященной этой иконе церкви, разрушенной без остатка, и еще успела попеть на клиросе в построенной заново. Перед войной вышла замуж, муж погиб; она вообще-то называла его сожитель, потому что не венчались, только расписались в загсе. Других попыток создать семью не делала, помогала сестре и племянникам и неизменно пела в нашем храме, куда далеко и трудно добиралась и на погосте которого покоится сейчас.

[3] Ин. 21, 18.

[4] Лк. 21, 19.

[5] Мк. 13, 13.

[6] 2 Кор. 4, 16.

[7] Исх. 20, 12; Еф. 6, 3.

[8] Перевод А. Величанского.

[9] Рим. 8, 10.

[10] Перевод В. Куприянова.

[11] Существует редкая болезнь, называется прогерия, при которой старение наступает, можно сказать, молниеносно: в 1967 году в Канаде умер одиннадцатилетний мальчик с симптомами девяностолетнего человека: дряхлостью, отвердением сосудов, морщинами, облысением и слабостью.

[12] Р. Бернс, перевод С. Маршака.

[13] Быт. 3, 19.

[14] Пс. 91, 14 – 15.

[15] Банко – шекспировский персонаж, преследующий после смерти своего убийцу Макбета.

[16] Пс. 93.

[17] Пс. 40, 5.

[18] Пс. 51, 9.

[19] Лк. 19 – 31.

[20] Мф. 7, 12.

[21] Еф. 6, 8.

[22] Исх. 3, 16.

[23] Чис. 11, 17.

[24] Исх. 12, 21.

[25] Исх. 17, 5.

[26] Втор. 31, 28.

[27] Нав. 20, 4.

[28] 3 Цар. 20, 8.

[29] 2 Цар. 5, 3.

[30] Суд. 8, 13 – 16.

[31] Втор. 28, 50; 32, 7.

[32] 2 Кор. 4, 17.

[33] Сведения заимствованы с интернетских сайтов.

[34] Перевод В. Левика.

[35] Ф.Г. Раневская комментировала: «…у них такая гладкая кожа на лице, и волосы хорошо уложены… и главное, такой громкий смех, с открытым ртом: а-ха-ха-ха! Это ужасно – быть такими богатыми, такими беззаботными… это ужасно… так громко смеяться посреди города… бедные! бедные! коммунтировжа на лице, и волосы хорошо уложены... а через год его лоть

[36] Иак. 5, 20.

[37] Перевод Эллиса.

[38] Он отвечает на вопросы с помощью специальной компьютерной программы, нажимая на кнопку, когда курсор, двигаясь по экрану, оказывается на нужном слове; набранный текст передается на речевой синтезатор.

[39] Тютчев Ф.И. Письмо Э.Ф. Тютчевой. В сб. «Весенняя гроза», Тула, 1984, с. 340.

[40] Мф. 1 – 10.

[41] Мф. 25, 14 – 30.

[42] Откр. 3, 1.

[43] Перевод Б. Пастернака.

[44] Времена меняются и мы меняемся с ними (лат.).

[45] Пс. 151.

[46] Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа (ВСХСОН) ставил целью освобождение от «марксистской ереси» и коммунистического диктата, ведущего к национальной катастрофе, распаду и развалу России. Программа подпольной организации, составленная ее руководителем Игорем Огурцовым в 1963 году, предусматривала формирование новой государственности на принципах христианизации экономики, политики и культуры.

[47] Ис. 3, 1 – 4.

[48] Впоследствии монахиня Амвросия.

[49] Пристрастие к алкоголю, говорил Юнг, эквивалентно духовной жажде целостности, присущей нашему бытию, внутреннему стремлению к соединению с высшей силой.

[50] Мф. 6, 23.

[51] Шекспир В., «Король Лир». Перевод М. Кузмина.

[52] Теория гласит, что плохое поведение порождается плохими чувствами, поэтому надо укреплять позитив: ребенок всегда хорош внутри, а если делает что-то не так, значит обижен, значит жертва, виноваты другие; быть «плохим» тоже ничего страшного, следует «простить себя» и радоваться жизни. Последствия теории проявляются в моральном релятивизме, безответственности, а прежде всего в отсутствии авторитетов: родителей и учителей заменяет воображаемый дракончик (!) Памси, призывающий смотреть внутрь себя и концентрироваться на своей доброте.

[53] Добротолюбие, т. 5, М., 1900, с. 255 – 256.

[54] А.Д. Сахаров, впрочем, считал тезис о первичности материи чепухой; он утверждал, что вне материи и ее законов существует Нечто, отепляющее мир, и это чувство полагал религиозным.. Многие ученые, большинство, косвенно опровергают материализм, признавая осмысленность мироздания, вопреки теории случайного собрания молекул.

[55] Даже великий ученый Н. Тимофеев-Ресовский с наслаждением читал ее «дефективы», называя автора по-православному: Агафья.

[56] «Правда, есть у нас Асеев Колька. Этот может. Хватка у него моя» – может быть, из-за этой строки «лучшего, талантливейшего» Асеев выжил и всегда оставался в «обойме».

[57] Перевод В. Муравьева.

[58] Эти три формы заболевания мозга, хотя и различаются по физическим проявлениям (дрожательны й синдром при паркинсонизме, нарушение координации движений при Хантингтоне) имеют схожие симптомы в смысле расстройства мышления, ослабления памяти, неадекватной оценки своих действий, склонности к депрессии и панике, навязчивых идей и т.п.

[59] Чем, разумеется, разгневал советских чиновников и больше в подобных мероприятиях не участвовал, не приглашали. Иван Семенович начальное образование получал в Киевском Михайловском монастыре: мать мечтала чтоб он стал священником.

[60] Перевод А. Ройтмана.

[61] Мк. 6, 31.

[62] Перевод Г. Кружкова.

[63] 2 Кор. 12, 10, 9.

[64] Протоиерей Глеб Каледа (1921 – 1994), фронтовик, профессор-геолог, отец шестерых детей, с 1972 года - тайный священник, в 1990 году вышел на открытое служение, окормлял заключенных Бутырской тюрьмы. Автор нескольких книг, из которых самая известная – о Туринской плащанице.

[65] Фил. 3, 8.

[66] 2 Кор. 4, 16 – 17.

[67] Между тем священноисповедник Афанасий провел около 28 лет «в узах и горьких работах» и более 6 лет «в изгнании», своеобразный рекорд среди служителей Русской Православной Церкви.

[68] После похищения о. Петра опознали в видеокадрах, отображающих едва живого старца в каком-то застенке; тело его так и не было найдено.

[69] Пс. 70, 9.

[70] 1 Кор. 3, 15.

[71] Ин. 16, 22.

[72] Евр. 8, 13.

[73] Еккл. 11, 9.

[74] Мк. 9, 22.

[75] 2 Тим., 4, 6 – 7.

[76] Цит. по Хейзинга Й. Осень средневековья, М., 1988, с. 34.

[77] Перевод И. Дьяконова.

[78] Егоров Г. Побеждая смерть. Литературная газета, 2009, № 11.

Content

N Монахиня Рифмуется с радостью