Ефремов Иван

Бойко Семен

Булыга Сергей

Бушков Александр

Вершинин Лев

Головачев Василий

Грушко Елена

Дрозд Евгений

Забирко Виталий

Козинец Людмила

Кудрявцев Леонид

Орехов Николай

Шишко Георгий

Пищенко Виталий

Пухов Михаил

Силецкий Александр

Шабалин Михаил

Румбы фантастики. 1989 год

Иван Ефремов. Наука и научная фантастика

ФАНТАСТИКА «ЧИСТАЯ» И «НЕ ЧИСТАЯ»

Расцвет научной фантастики характерен в общем для всех стран с высокоразвитой наукой и техникой, где они составляют основу роста производительных сил. Наибольшее свое развитие научная фантастика получила в англо-американской литературе. В Англии и Америке в 30-х годах нашего века и в первые годы после второй мировой войны издавались десятки (до 60!) журналов, специально посвященных научной фантастике, печатались тысячи рассказов, новелл, романов. Организовались даже специальные издательства. Подобного этому полноводному (хотя и мутному) потоку не было ни в каких других странах. Интересно, что, несмотря на былое первенство в науке, Германия дала очень мало научно-фантастических произведений. Очевидной причиной этого послужила общая деградация науки и культуры при фашистском режиме. Научная фантастика за рубежом многообразна. Американцы различают «чистую» научную фантастику, основанную на тех или иных серьезных научных положениях, и более «свободный» вид этого жанра, где в причудливом вымысле авторы сплетают оборотней и кибернетические машины, вампиров и космические корабли, привидения и высшие достижения химии. Немало и так называемой научной фантастики, которая обходится даже без этой скромной научно-технической основы. Надуманный бред преимущественно религиозно-мистического оттенка лишь для занимательности оснащается переносом действия на другие планеты или в отдаленное будущее. Иногда местом извечной борьбы добра и зла становится какая-нибудь лаборатория с маньяками-учеными во главе. Сами читатели издеваются над подобной литературой, называя ее «БЕМ»-литературой («Bug and Monster»), подчеркивая постоянное присутствие чудовищ или гигантских насекомых, вторгающихся на Землю из космоса или встречающих астронавтов на планетах иных звезд. Другое издевательское название для таких произведений — «ЭмЭс» (Mad Scientist) — безумный ученый, то есть гениальный одиночка, открывающий ужаснейшие способы истребления людей или потрясения всей планеты — очень частый аксессуар англо-американской научной фантастики. Наконец третье прозвище также метко выделяет ос-вову еще одного вида произведений: «Ю. Л.» (Upheaval literature), то есть литература катастроф, непременно случающихся с нашей бедной Землей или с иными планетами, если действие перенесено в иные звездные системы. Ядерная война, сметающая цивилизацию и перерождающая человечество в толпу вампиров, крысо-людей или, в лучшем случае, в дикарей. Или это вспышка сверхновой звезды, нередко и нашего собственного Солнца, сжигающая начисто всю жизнь. В последнее время — столкновение со звездой из антиматерии. Даже видные писатели-фантасты идут этими утоптанными дорогами. Немалое число авторов использует фантастику для открытой религиозной пропаганды. Характерный пример — три романа видного английского писателя Льюиса о борьбе бога и дьявола на трех планетах Венере, Земле и Марсе. Совсем недавно появился мастерски написанный роман Уолтера Миллера «Гимн Лейбовицу», где изображается всемирное возрождение римско-католической церкви после крушения культуры и всеобщего одичания из-за ядерных войн. В этом романе церковь, хотя и данная в несколько гротесковом плане, все же единственный собиратель и хранитель былых научных знаний. Пожалуй, еще чаще научная фантастика становится детективом, где гангстеры и сыщики прикрыты лишь фиговым листком науки, а череда убийств и преследований украшается пейзажами космических перелетов или иных планет. Эта разновидность наиболее распространена. Даже самые блестящие представители американской научной фантастики, такие, как Исаак Асимов, известный, очень образованный ученый-биохимик, отдали дань научно-фантастическому детективу. Асимов написал с десяток романов, в которых действуют сделанные «под человека» роботы — космические сыщики. Следует упомянуть еще об одном любопытном явлении, чтобы показать, насколько разнообразна маскировка под научно-фантастическую литературу. Талантливый писатель Рэй Бредбери отнесен к первому десятку американских научных фантастов. Однако все произведения этого писателя проникнуты ненавистью к науке и страхом перед ней, которые он даже не очень скрывает. Произведения Бредбери, пожалуй, первый случай в истории литературы, когда полные ненависти к науке произведения сочтены выдающимися образцами «научной» фантастики. Это как нельзя лучше показывает, насколько велика путаница в представлении о жанре, его пределах и назначении. К чести англо-американских читателей, они начали разбираться в существе вопроса значительно раньше критиков и литературоведов. Положение научной фантастики в. Америке за последние годы очень характерно. Читателям надоели пустые, хоть и хитроумные выдумки о космических шпионах и безумных ученых, приелись убийства и детективы, их тошнит от психологических извращений. Стало понятным, что описания ужасающих катастроф в земном или всегалактическом масштабах — не больше как литературный прием. Сам по себе неплохой, придающий внешнюю увлекательность неглубокому произведению, этот прием, будучи повторен тысячи раз, уже превратился в дешевку, литературный штамп. Читатель все больше разбирается в науке, верит в нее, интересуется ею и легко разгадывает прежде «сходившие с рук» разно» образные маскировки. Поэтому медленно, но неуклонно отходят в небытие все побочные, мусорные побеги научной фантастики, уступая место «чистой» научной фантастике, завоевывающей все более широкую аудиторию. Но процесс идет еще дальше. За последние годы в Англии и Америке большое число признанных авторов отходит от традиционных форм этого жанра и приближается к традициям и требованиям «литературы главного потока», как говорят американцы, или к «большой литературе», если пользоваться принятым у нас термином. Это вызвано настойчивым предпочтением читателями «чистой» научной фантастики. Специальные научно-фантастические журналы и альманахи прогорают и закрываются один за другим. Только за 1958 год число научно-фантастических журналов сократилось с 21 до 10, за 1959 год «прогорело» еще три альманаха, в 1960 году из вновь открывшихся в 1958–1959 годах четырех новых журналов не осталось в «живых» ни одного. И в то же время научно-фантастические произведения проникают с каждым годом все больше в толстые журналы общелитературного характера и специальные программы телевидения, а книги на эти темы охотно издаются все возрастающим числом издательств. Анализ этого противоречия занимает наиболее крупных редакторов и писателей научной фантастики. Джюдит Меррил, писательница и редактор многих научно-фантастических сборников, правильно чувствует современное положение жанра. В заключительной статье к сборнику научной фантастики за 1959 год Меррил считает, что этот жанр покидает свои прежние формы и поднимается на новый уровень. Бурный прогресс научных исследований сделал самые фантастические гипотезы и предположения объектом научного исследования. Каждое новое соображение, пусть еще весьма спекулятивное (то есть неразработанное и не подкрепленное нужным количеством научных наблюдений, опытов и фактов), немедленно подхватывается и подвергается изучению. Исаак Асимов в письме к Д. Меррил заявляет: «Даже самые безумные идеи или такие, которые были совершенно ненаучными несколько лет назад, сейчас подвергаются серьезному исследованию учеными и, чудо из чудес, освещаются в печати без всякой иронии или шутки. Как ни быстро идет прогресс науки, он не вторгается и не может вторгаться в научную фантастику, хотя, между нами, он может вторгаться в читателей научной фантастики, удовлетворяя их самих успехами науки и избавляя их от необходимости чтения научной фантастики». Меррил полностью соглашается с Асимовым. Литература логических соображений теряет свою обособленность, растворяясь в «большой» литературе. «Научная фантастика как категория если не мертва уже, то обречена, так пусть здравствует научная фантастика (большая литература и путь мышления)!» — восклицает Д. Меррил в заключение. В приведенных, пока еще не очень ясных, соображениях, однако, как нельзя лучше отражено то самое главное обстоятельство, которое странным образом отрицается И. Асимовым, — огромное, я бы сказал, определяющее влияние научного прогресса на фантастический жанр литературы. Д. Кэмпбелл, который в течение 20 лет редактировал ведущий и самый серьезный журнал англоамериканской научной фантастики «Эстаундинг Сайенс Фикшн», опубликовал призыв к своим читателям вступать в новое общество «Джентльменов — любителей науки», которое будет издавать свой собственный журнал, посвященный исключительно научному и техническому «дальнему теоретизированию» и фантазированию. Вот здесь и находится ключ к четкому ответу на противоречия и те проблемы, которые занимают в настоящее время теоретиков англоамериканской научной фантастики. В нашей стране научная фантастика находится в самом начале своего большого подъема. Пока что ее расцвет определяется в большей степени ненасытным читательским спросом, нежели богатством тем, книг и мыслей. Однако по строгому отношению к качеству литературы у нас мы избежали всякого мусора — мистики, демонов, оборотней, космических гангстеров и страшных убийств — всего, что основательно засорило зарубежную фантастику и заставляет относиться к ней с большой осторожностью. Наша научная фантастика вся «чистая», по американской терминологии. Она строится на более или менее прочной научной основе. По моему глубокому убеждению, только такая научная фантастика и может считаться подлинной, имеющей право на существование в этом жанре. Все другое, будь то даже полезные, идейные и хорошие по литературным качествам произведения типа памфлетной «фантастики», к этому жанру не относится. Разговоры о точности научной документации, неизбежно возникающие на каждой дискуссии о фантастике, хотя безусловно правильны, но, пожалуй, уже запоздали. Научные ошибки и неточности абсолютно нетерпимы не только в научной фантастике, но и в «бытовой» литературе. Подобно тому как давно уже, с начала реализма, нельзя придумывать несуществующие детали жизни или искажать ее правду в произведениях общего направления, так теперь, в современном реализме, недопустимы невежество и погрешности в любых деталях научного характера. Но в отношении научной фантастики об этом даже не стоит много распространяться — это звучит вроде требования писать книги без орфографических ошибок. Важнейшим вопросом прошедших у нас дискуссий о научной фантастике можно назвать соотношение науки и фантазии. Право писателя на безграничную свободу фантазирования отстаивалось с не меньшим энтузиазмом, чем противоположные требования строгого лимитирования писательского воображения точными данными современной науки. И, конечно, обе стороны, развивая свои положения логически односторонне, а не диалектически, были неправы. Ортодоксальным защитникам писательской «свободы» было мало того, что в научной фантастике якобы обязателен примат фантазии над наукой. Нет, научная фантастика должна вести науку за собой, «показывая ей новые направления и освещая пути в неведомое вдохновенным взлетом фантазии. Приверженцы «теории лимитирования» в своих крайних выражениях требовали обязательной проверки каждого научно-фантастического произведения учеными соответствующих специальностей.

КАКОВА ЖЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНАЯ РОЛЬ НАУКИ В НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКЕ?

Современная наука настолько проникла во все области жизни общества, что стала решающим фактором в развитии производительных сил. Теперь уже наука вовсе не идет путями внезапных прозрений гениальных одиночек, размышляющих в тиши своих кабинетов или под липами уединенных усадеб. Благодаря накоплению гигантского опыта и колоссальным техническим возможностям наука поднялась на новую, качественно иную ступень. Отражение этого в сознании людей обусловливает, в частности, интерес к научно-фантастическому жанру литературы, успех его развития. Именно в науке современный человек, отрешившийся от религиозных представлений о мире, видит единственную реальную опору как для построения нового, справедливого общества, так и «для души», для понимания своего места и значения в жизни. Но, вероятно, далеко не все ученые и писатели представляют себе всю необъятность накопленного человечеством научного опыта, всю широту фронта научных исследований и скорость их нарастания! В этом бесконечно многообразном хранилище исканий и размышлений человечества находятся истоки решительно всех научно-фантастических произведений, и еще несметное их количество ждет своих литературных открывателей. В самом деле, лишь малая часть замеченных явлений, фактов, намеков природы разрабатывается методически и планомерно научными исследованиями. Гораздо большее число пока лежит втуне, может быть, храня в себе возможности самых заманчивых взлетов науки. Привлечение внимания к этим или еще не использованным, или забытым возможностям — одна из наиболее серьезных задач научно-фантастической литературы. Только в таком смысле поиска в стороне от главных линий научных исследований можно понимать «опережение» науки фантастикой. Однако придется разочаровать писателей. Для того чтобы идти в научную фантастику этим путем, надо быть ученым, стоящим на переднем крае исследований, широкообразованным в области истории науки и накопленных ею фактов. Следовательно, надо работать сразу в двух областях, то есть находиться в наш век узких специализаций в самом невыгодном положении. Теперь, когда мы начали яснее представлять себе устройство мозга, работу мысли и памяти, мы подошли к раскрытию процесса отражения мира в сознании человека, так гениально предугаданного основоположниками марксистской диалектической философии. Тем же закономерностям подлежит, конечно, и процесс «фантазирования». Поэтому, если писатель в своих фантастических предвидениях в самом деле опережает науку, то он может это сделать, лишь исходя из каких-то определенных познаний. И чтобы не получилось повторных гениальных открытий, вроде вторичного открытия дифференциального исчисления одесским сапожником в начале нашего века, познания писателя должны быть на уровне переднего края современной науки. Иными словами, это достижимо тогда, когда сам писатель ученый. Вот почему научная фантастика и фантастика вообще не может состязаться с наукой в объяснении и овладении законами природы и общества. В этом смысле можно говорить о примате науки над фантазией.

ДВОЙСТВЕННОСТЬ ПРОЦЕССА РАЗВИТИИ НАУКИ

Наука неоднородна и представляет собой процесс, развивающийся, как и все в мире, противоречиво. Часть ученых, наделенных могучим и живым воображением, «фантазирует» в науке, двигается в ней как бы бросками. Другая часть, консервативная, аналитическая, движется в области открытий очень медленно, но прочно отвоевывая у природы неведомое. Такие ученые сдерживают и проверяют фантазирующих «скороходов». Если бы соотношение обеих частей было равным, то мы имели бы диалектически сбалансированное противоречие и быстрое движение вперед. Однако консервативная часть ученых гораздо многочисленнее, особенно в науках описательных, где воображение меньше значит, чем в физике или математике. По аналогии с механизмом наследственности сдерживание фантазирования в науке совершенно необходимо, для того чтобы наука не превратилась в бесформенную массу теоретических спекуляций, а сохранила свою сущность проверку опытом, искусственное воспроизведение природных процессов и овладение ими. Но в совершенно равной степени (и в этом диалектика развития науки) стимуляция научных фантазий определяет темп научного прогресса. Но только когда «фантазирующая» часть ученых обладает столь же высокой (и лучше, даже еще более высокой) «закалкой» серьезной подготовки и дисциплиной мышления, как и «тормозящая» консервативная часть. Пока все же число подобных ученых в любом научном коллективе невелико, что и вызвало известное замечание Эйнштейна: «Воображение важнее, чем знание!» Следует поправить Эйнштейна, что хотя его воображение и привело к открытию фундаментального закона соотношения массы и энергии, частичное овладение этим явлением природы потребовало чудовищного труда миллионов людей и громадных материальных затрат, пока мы не пришли к созданию ядерной энергетики. В бурном разрастании дерева науки есть и другая аналогия с природными процессами, именно с процессом органической эволюции. История развития жизни на Земле показывает нам неисчислимое множество различных ответвлений на пути общего усовершенствования и приспособления организма к физическим, фазовым условиям биосферы нашей планеты. Каждое из этих ответвлений в общем ходе эволюции становилось своеобразным тупиком, задержкой общего прогресса вследствие приспособления к местным и частным условиям существования. Иными словами, разрешение бесчисленных противоречий, возникающих в ходе развития жизни, шло вначале путем частичного приспособления в данном месте и времени. Новое продвижение вперед на пути общего прогресса достигается новым, как бы обходным путем, ведущим не к приспособлению, а к преодолению местных, временных условий. Однако и оно при дальнейшем развитии обречено на новый «тупик», пока не возникнет другой обход вновь возникшего противоречия. Все великое «дерево» развития жизни демонстрирует диалектический закон необходимости, проявляющийся через сумму случайностей. Необходимостью здесь являются общее усовершенствование организма, повышение его энергетики как биологической машины, усиление защитных устройств и увеличение долговечности. Случайностями — частные приспособления (частные для исторического пути огромной длительности). В ходе своего развития наука встречает также бесчисленное множество тупиков, не разрешимых для формально-логического, дедуктивного метода мышления. Эти «тупики» преодолеваются обходным, зачастую совершенно неожиданным путем, с помощью диалектического мышления, которое мы нередко путаем с индуктивным методом. После обхода «тупика» вновь возникшая идея, теория, метод становятся ведущими, пока, логически продолженные и развитые, они не приходят к новому «тупику». Часто преодоление нового тупика совершается путем возврата к старому, брошенному методу или гипотезе, которые на новом уровне достижений науки становятся опять ведущими — до очередного тупика. Описанный ход развития науки находится в полном соответствии с законами диалектики. Я остановился на нем лишь для наглядной иллюстрации того, как много для прогресса науки значит «обходное» движение через смежные области знания или оставленные, ранее сочтенные невозможными пути. Процесс этот находится в жестоком противоречии с узкой специализацией науки и научного образования. Узкая специализация ученых содействует быстрому разрешению частных вопросов, но в то же время мешает обобщению более широких проблем. Поэтому количество «тупиков» имеет тенденцию к возрастанию, тем более что ширящийся фронт исследований неуклонно увеличивает число широких проблем, объем и внутреннее содержание которых становятся настолько сложными, что они могут быть разрешены только при помощи многих смежных путей познания. Не мудрено, что соответствующие организации у нас и в США — двух странах, где особенно велико число ученых и особенно сильна их специализация, — в настоящее время озабочены расширением образования ученых. Необразованный ученый — это звучит парадоксально, но лишь потому, что мы воспитались на старых представлениях об ученом как носителе энциклопедических познаний. Однако это совершенно реальное явление времени, с которым нужно серьезно считаться и которое обусловливает неправоту сторонников строгого обуздывания научной фантастики. Проверка «точности» науки в научно-фантастических произведениях, порученная узким специалистам, принесет не пользу, а вред. Специалист сможет судить лишь по состоянию вопроса в своей узкой области, неизбежно ведущей в будущем к очередному тупику, и не в состоянии усмотреть того нового и положительного, что привносит научная фантастика из смежных областей знания. Вот почему, не будучи в силах вести за собой науку, научная фантастика в то же время не может быть отдана на расправу узким специалистам в науке и должна оказывать серьезное влияние на расширение кругозора ученых, а следовательно, и на развитие науки. Таково диалектическое решение вопроса о соотношении науки и фантазии.

ЛИТЕРАТУРА МЕЧТЫ И НАУЧНОГО ПРОГРЕССА

Но этим далеко не исчерпывается взаимосвязь науки и научно-фантастической литературы, в которой, на мой взгляд, есть еще одна сторона первостепенной важности. Подавляющее большинство любителей и сторонников научной фантастики, равно как и сами писатели, соглашаются, что это литература мечты. На возражение, что мечта в совершенно равной степени свойственна любому художественному произведению, а социальная мечта составляет основу как утопических, так и многих исторических произведений, обычно отвечают: мечта в научной фантастике — дальнего прицела, и это, мол, отличает ее от других видов художественной литературы. Эти определения, очевидно, неточны. Само собой разумеется, в научной фантастике мечта занимает очень важное место, но какая мечта? Разве обязательно дальнего прицела? И как установить, далек или близок прицел? Мне кажется, что мечта о приложении научных достижений к человеку, к преобразованию природы, общества и самого человека составляет сущность настоящей научной фантастики. Показ влияния науки на развитие общества и человека, отражение научного прогресса, овладения природой и познания мира в психике, чувствах, быту человека вот главный смысл, значение и цель научной фантастики. Здесь «обратная связь» с наукой приобретает большую значимость потому, что в такой литературе ученые увидят то, что иногда трудно осмыслить им самим, — действие их открытий и опыта в жизни и в человеке, причем не только положительное, но иногда и трагически вредное. Не подлежит сомнению, что на этом пути научной фантастики осуществляется прямой контакт с социальными проблемами. Фантастика становится социологической, смыкается и переходит в большую литературу, выходя из границ своего жанра, но совсем не в том направлении, о каком думают американские теоретики научной фантастики. Большое внимание, которое привлек роман «Туманность Андромеды» не только у нас, но и в самых различных странах, я объясняю прежде всего тем, что это произведение в какой-то степени ответило на общественные запросы. Американская теория смыкания научной фантастики и научно-популярной литературы не представляется мне правильной. Успехи науки и ее ошеломляющие открытия сами по себе так интересны, что не нуждаются в художественном одеянии. Действительно, хорошие научно-популярные книги и статьи читаются нарасхват и привлекают куда больше читателей, чем иные произведения художественной литературы. Нелишне попутно посоветовать книготорговым организациям и издательствам учесть этот повышенный спрос на научно-популярные произведения и перепланировать тиражи. Много лет ратуя за широкую популяризацию науки, я не могу не приветствовать от души появление отличных популяризаторских книг Д. Данина, М. Васильева (Хвастунова) и других, громадные тbражи и многочисленные переводы которых во всем мире как нельзя лучше подтверждают смещение интересов широкого читателя в сторону «просто науки» и служат грозным предупреждением для писателей-фантастов, ратующих за «чистую фантазию», за право писать пустяки, хотя бы и сделанные с большим художественным мастерством. Но популяризаторский рассказ о науке — не путь научной фантастики, которая должна оставаться художественной литературой, как бы близко ни подходила она к научно-популярным произведениям и какими бы фантастичными ни казались смелые предположения ученых, вроде высказывания астрофизика И. С. Шкловского о природе спутников Марса. Подобные высказывания «фантазирующих ученых» всегда будут увлекать миллионы людей, возбуждать самый горячий интерес и питать научную фантастику. o Успех научной популяризации лишь подчеркивает, что прошло время, когда для пропаганды научных знаний приходилось снабжать их путешественнической, приключенческой или детективной декорацией. Теперь в сумме накопленных знаний и своей действенности наука интересна сама по себе. Роль научной фантастики для популяризации почти сошла на нет, а сочетание авантюрного рассказа с популяризацией науки, что прежде называлось научно-приключенческой литературой (и в которой я тоже пробовал писать прежде), уже отжило, не успев расцвести. Не популяризация, а социально-психологическая действенность науки в жизни и психике людей вот сущность научной фантастики настоящего времени. По мере все большего распространения знаний и вторжения науки в жизнь общества все сильнее будет становиться их роль в любом виде литературы. Тогда научная фантастика действительно умрет, возродясь в едином потоке большой литературы как одна из ее разновидностей (даже не слишком четко отграничиваемая), но не как особый жанр.

Семен Бойко. Наоборот

Да, будь у скоттов каждый клан Таким, как Джинни Скотт,—

Мы покорили б англичан,

А не наоборот.

Р. Бернс

Когда-то это была дренажная труба, но бежавшая по ней вода нашла себе более удобный путь, и теперь только промоины в сухой каменной кладке напоминали о первоначальном назначении. Гостиница «Труба» — так называют ее постоянные жильцы, двое из которых сосредоточенно следят за стоящей на очаге кастрюлей. После ужина очищенный от золы очаг станет теплой постелью, а кастрюля — просто банкой из-под маринованной собачины, но пока в ней булькает аппетитное варево, она не уступит самой лучшей кастрюле на самой распрекрасной кухне. Сегодня в ней томятся баклажаны, соевые бобы, томаты — взнос Дона Мигуэля, а также две связки красного перца — взнос Фелипе. Дон Мигуэль сегодня, щеголяя своим знанием истории, вывел родословную одной рыночной торговки прямо от древних римлян и получил от нее охапку слегка подпорченных овощей. Фелипе, или, как его чаще зовут, Пепе, просто стянул две связки перца с чьего-то окна. Завтра они промыслят себе ужин другими способами и в других местах, но сейчас это их не волнует. «Будет день, будет и пища!» Сейчас же пища почти готова. Конечно, еще бы маисовую лепешку, пусть и заплесневелую, да не грызть ее — упаси боже! — а раскрошив и растерев, опустить в кастрюлю… Тогда рагу приобретает дивную густоту и сытность, но в конце концов любое блюдо восхитительно, когда приправой служит голод. Пепе сглатывает вязкую слюну и только собирается произнести свое обычное: «Кто поздно приходит — ничего не находит!», как шорох кустов у входа трубы возвещает о приходе Чака, третьего) и последнего постояльца гостиницы «Труба». Он, войдя, прежде всего принюхивается, затем, не говоря ни слова, выпрямляется, насколько позволяет труба, и, торжествующе поглядев на друзей, вынимает пузатую бутылку, в которой плещется жидкость с радужно- мыльным оттенком. Никто не спрашивает его, откуда она взялась, между ними это не принято. Питье, как и еду, разделят на троих — вот и все.

Когда посудина опорожнена до дна, а бутылка лишь наполовину, наступает час беседы. Дон Мигуэль, сворачивая сигарету, удовлетворенно икает и произносит:

— В конце концов все в мире относительно. Поверьте, друзья мои, то ощущение довольства, которое я испытывал, отведав дорогих яств в лучшем ресторане Теночтитлана и раскурив затем сигару/ничем, в сущности, не отличается от того, что испытываю сейчас. Можете мне смело поверить. Я, как вы знаете, читал курс материальной культуры в тамошнем университете.

— Знаем, знаем, — хохочет Чак, — только вот непонятно, что это такое — «матерчатая» культура!

— Материальная, — небрежно поправляет Дон Мигуэль и продолжает: — Это легко объяснить, — Мигуэль величественным жестом обводит очаг, кастрюлю, бутылку и три пары рваных башмаков. — Вот это мы относим к материальной культуре. Нашу же беседу — во всяком случае, что касается моего участия в ней — к духовной.

Чак делает экономный глоток из бутылки и морщится.

— Что касается меня, я предпочитаю материальную, хотя она и смердит изрядно.

Пепе в свою очередь делает глоток и, деликатно обтерев горлышко бутылки рукавом, передает ее Дону Мигуэлю. Пепе всегда охотно, раскрыв рот слушает Дона Мигуэля. Чак же раскрывает рот только для того, чтобы съязвить, но слушает так же охотно: Дон Мигуэль любит и умеет поговорить.

— Все относительно, дети мои, — повторяет он. — Изучая материальную культуру, я понял, сколь ничтожные причины привели к нынешнему положению вещей. Ведь, все могло быть наоборот! Если бы лошади вымерли не у нас, а в Новом Свете. Если бы порох изобрели мы. Словом, если бы мы их, а не они нас. Все было бы наоборот! Впрочем, вряд ли… Мы слишком миролюбивы, захватнический инстинкт нам не свойствен. Если бы взяли верх мы, то именно в силу этих наших качеств мы не были бы столь нетерпимы. Человек есть человек, а каков цвет его кожи — его личное дело!

Чак что-то неразборчиво ворчит, приканчивая бутылку. Он метис, полукровка* и сейчас одна гордая половина его предков готова вцепиться в глотку другой половине. Пепе слушает как завороженный, и перед его глазами возникают картины, одна заманчивее другой. У них с Доном Мигуэлем цвет кожи один — тот самый, за который Дона Мигуэля вышибли из университета при обстоятельствах, о которых он предпочитает помалкивать.

Дон Мигуэль поднимается с места.

— Мы накрывали на стол, Чак. Будет вполне справедливо, если ты постелишь постель, пока мы покурим на свежем воздухе.

Пепе выползает из трубы. Перед ним белеет в темноте спина Дона Мигуэля. Из трубы слышны проклятия Чака, который, сгребац угли, расстилает на нагретых камнях разное тряпье. Невидимое в темноте море дышит далеко внизу. Над их головами, также невидимая в темноте, возвышается древняя пирамида, воздвигнутая там, где пятьсот лет назад, 4 ахав, 7 кумху [1], высадилась на берег железная ацтеко-майяская конница Куаутемока и двинулась в глубь Старого Света, повергая в прах разобщенные и отсталые племена Европы.

Сергей Алексеевич Булыга. Арихальк

В море, прямо по курсу на Землю Бородатого Змея, был остров и город. Богатейший город, Богаче и не было на свете. Обязан был город богатством своим АРИХАЛЬКУ. АРИХАЛЬК добывали на острове в рудниках утром, когда АРИХАЛЬК засыпал, по ночам АРИХАЛЬК рос, с ним говорили Колдуны, успокаивали. Колдун предупреждал об опасности, грозившей городу и острову, но Властители не придали значения предсказаниям Колдуна. И настала ночь расплаты…

Если выйти в море и все время держать курс прямо на Землю Бородатого Змея — так в те давние времена называлась Страна Камнеедов… Да, теперь уже мало кто помнит о Змее! А тогда мореходы весьма опасались его. Оно и понятно: Змей каждое лето глотал корабли, а в осенние штормы, в бескормицу, порой выползал и на берег, и вот тогда… Но тем не менее, если не думать о Змее, а все время держать курс в открытое море, то уже на следующий вечер справа по борту вспыхнет огонь. Это маяк; теперь его нет, а тогда он светил далеко, очень ярко, в любой, самый густой туман, был виден просто превосходно, и, говорят, его боялся даже сам Бородатый Змей. Боялись и люди. Но те, которые не боялись, приказывали сечь гребцов; гребцы налегали на весла, и вскоре из-за горизонта показывался берег. Остров. Город.

Берег был крут и скалист, а сам остров весьма невелик — всего в три на четыре крика с небольшим и кругл как монета. Но город… Город был великолепен, вы такого теперь нигде не увидите, пусть даже вам посчастливится достигнуть страны Длинноухих. Вот давайте закроем глаза и представим себе просторные и чистые улицы и сложенные из белого камня дома, величественные дворцы и ухоженные сады, достойных горожан и скромных рабов, представим… Но я, честно признаться, не был в том городе, а только слышал о нем, так что поверьте мне на слово, и я продолжу свой рассказ.

Итак, посреди того великолепного города возвышался еще более великолепный дворец, а в его самой великолепной зале на неслыханно драгоценном троне восседал усталый человек. Полуприкрыв усталые глаза, он размышлял о том, насколько же мудро устроен их мир. И в самом деле: Бескрайний Океан со всех сторон омывает недвижную твердь, недвижная твердь обнимает Срединное море, а то в свой черед покорно плещется у берегов богатейшего города-острова, где мостовые устланы кисейным мрамором, на каждом перекрестке бьет фонтан с живительным хмельным питьем, и даже пыль в последних подворотнях этого чудесного города и та мягка как пух, благоуханна и пленительна на вкус… Но горожане всего этого не замечают, ибо они давно уже привыкли и не к таким чудесам арихалька.

Ну вот, так я и думал: теперь придется объяснять, что же такое арихальк. Арихальк — это всё. Красавицы натирают арихальком щеки, воины посыпают арихальком раны, нерадивым детям дают настой арихалька, нет ничего вкуснее и хмельнее, нежели сыры из арихалька, а корабли, обшитые листами арихалька, непотопляемы, из арихалька можно выткать кружева и отчеканить полновесные монеты. И, главное, нигде — ни в Бескрайнем море, ни на недвижимой тверди, ни в Срединном море — нигде кроме этого дивного острова арихальк не встречается. Да и на самом-то острове арихальк залегает глубоко под землей, и поэтому чтобы добраться до него, необходимо рыть едва ли не бездонные колодцы — рудники.

Работа на рудниках, как известно, весьма утомительна, и поэтому флот Арихалька — так звался тот чудесный остров — флот Арихалька время от времени выходил на поиски новых рабов. Иногда эти поиски были краткими и успешными, но порой случалось и такое, что слухи обгоняли корабли, и тогда берега становились пустынными на много дней пути вперед и уводили флот в такие пугающе дальние дали, что появлялась прямая опасность падения с земного диска. Однако не было еще такого похода, чтобы корабли Арихалька вернулись ни с чем, и поэтому работы на арихальковых рудниках никогда не прекращались. Трижды два и один главный счет отборных и покорных рабов все глубже и глубже уходил под землю. А город богател.

Нетрудно догадаться, что соседи и не помышляли нападать на счастливый и величественный город — ведь его армия и флот были непобедимы. Да и сам арихальк приносил достаток и блаженство лишь урожденным островитянам, а для всех прочих, варваров и чужеземцев, он был не более чем бесполезным песком или илом.

Как я уже говорил, арихальк произрастал в земле, на большой глубине. Был он прозрачен как хрусталь и податлив как воск. Но если по нему ударить, арихальк тотчас же темнел и становился крепок и тверд. При нагревании он тучнел и оказывался съедобен, а при вымачивании в проточной воде расслаивался на волокна и вязался узлом.

Тут к месту будет вспомнить и легенду о первом арихальке. А было это так. Во времена предположительно Второй Династии один островитянин, простой хлебороб, вдруг заметил, что на его поле появился какой-то диковинный камень — прозрачный и теплый. Кроме того, этот камень заметно, с каждым днем становился все выше и шире, начал мешать посевам. Тогда островитянин выкорчевал его… Да-да, именно выкорчевал, потому что от камня тянулись тонкие прозрачные корни… Выкорчевал и принес домой. Там он безо всякого труда отколол от камня половину — и увидел, что в руках у него кусок бронзы. Пока островитянин думал, что бы это значило, его жена подобрала благоухающие осколки и сварила из них густую и сытную похлебку. Тогда оставшийся камень засолили впрок, а сам островитянин вернулся в поле и принялся рыть глубокую яму…

Вот так, говорят, и начались арихальковые рудники. Хотя это, скорее, неправда. Но зато несомненная правда заключалась в том, что прозрачный теплый арихальк рос все-таки не так быстро, как того требовали нужды многочисленных жителей острова, и поэтому рудники по его добыче с каждым годом становились все глубже и глубже. Да и как иначе? Питье из арихалька, еда из арихалька. Одежда, подковы, манускрипты, погремушки, катапульты, кнуты…

Усталый человек поднялся с трона и подошел к окну. Везде, куда ни глянь, то есть до самого моря, а кое-где уже и по морю раскинулся великий город Арихальк, построенный из арихалька. Время было вечернее, и горожане отдыхали от умеренных трудов, а у входа в гавань вспыхнул арихальковым светом маяк. Горел он для того, чтобы отпугивать Бородатого Змея и одновременно с тем заманивать доверчивых варваров — арихальковые рудники, как я уже говорил, в те годы непрестанно расширялись.

А если они — рудники — вдруг иссякнут?

Усталый человек отвернулся от окна и посмотрел на еще крепкого и жилистого старика, одетого в темно-серый хитон из грубо-тканого арихалька. Старик сидел на массивной скамье у стены и болезненно щурил свои маленькие черные глаза. Он, как и всякий колдун, чурался солнечного света, зато, как говорят, отменно видел в темноте. Их сотни, этих непонятных, добровольно ушедших под землю упрямцев. Но, как говорится, каждый волен в выборе своей судьбы. Тем более, что колдуны необходимы острову.

Как я уже упоминал, работа на арихальковых рудниках была весьма трудна и изнурительна. Рабов, и тех ежевечерне поднимали наверх, чтобы они могли увидеть небо и хоть немного отдохнуть, лежа вповалку на траве. А колдунам даже этого не было нужно — они порой целыми годами не выходили из подземных штолен. Что их там держало, колдуны не могли объяснить. Быть может, колдовство — это болезнь? Возможно, но тогда эта болезнь весьма полезная — ведь колуны стерегли арихальк. Да-да, не удивляйтесь; арихальк уже не раз пытался скрыться, уйти от людей. Происходило это так: ночами, лишь только рудники пустели и в них становилось тихо, как арихальк сразу начинал беспокойно трещать, пласты его коробились, вздымались — и штольни рушились, колодцы заваливались и, тем самым, доступ к арихальковым пластам надежно преграждался. Но если и после окончания работ кто-то оставался в руднике, если всю ночь волшебный камень слышал рядом чье-то дыхание и ощущал, что рядом с ним, живым, есть еще одно живое существо, то он не уходил. Арихальк не желал быть убийцей — по крайней мере, так это объясняли колдуны, — а лишь стонал, что было к непогоде, или шептал далеким непонятным голосом.

Вот так теперь и этот, на скамье, едва заметно шевелит губами — как будто он один в пустынной галерее, и он сторожит арихальк. Сейчас-то старика почитай что не слышно, зато всего лишь час назад…

Колдун сказал, что арихальк умирает — его будто осталось слишком мало, он будто очень ослабел, и поэтому расти ему, такому, с каждым днем становится все трудней и трудней. Так что пора, так утверждал колдун, пока не поздно прекратить добычу арихалька. Мало того, нужно немедленно покинуть рудники — всем, и рабам, и колдунам. Как только это будет сделано, штольни немедленно рухнут, рудники завалятся, и арихальк спасется, и это, с жаром утверждал колдун, будет весьма и весьма справедливо, ведь арихальк…

Смешной, глупый старик, с раздражением думал правитель. Мир изменить нельзя. Ну и оставим рудники, ну и спасется арихальк, а дальше что? А то: пройдет еще пять, десять лет… Да пусть даже пройдут столетия — и все равно когда-нибудь один из землепашцев вдруг увидит, что у него на поле появился диковинный прозрачный камень, удивится — и все начнется сначала! Но это будет еще очень и очень нескоро. А вот зато прямо сейчас, стоит только им лишиться рудников, как остров тут же обнищает, маяк погаснет, из моря выйдет Бородатый Змей…

Нет, ни за что! Тем более, что при желании усталый человек мог рассмеяться и сказать, что страхи колдуна беспочвенны, ибо на главном руднике, ближайшем ко дворцу, еще три месяца тому назад пробили толстый пласт псевдогранита и вышли на совсем другой, горячий арихальк. Да что горячий — мягкий, пышный, поднимающийся как тесто! Вот из него теперь и лепят эти сладкие душистые лепешки, вкусив которых воины сразу становятся значительно воинственней, рабы раболепней, мудрецы мудрей, а деспоты…

И тем не менее усталый человек молчал. Он был неразговорчив с теми, кто был ему неприятен.

Старик, напротив, вновь заговорил. Он повторил, что вот уже вторую ночь во вверенной ему галерее происходит весьма тревожное явление: волшебный камень плачет. То есть плача как такового не слышно, просто на стенах выступают слезы, которые, возможно, вскорости прольются по горькой судьбе ныне счастливого острова. И что тогда?!

Усталый человек поморщился и нехотя сказал, что он весьма обеспокоен его, колдуна, сообщением, а посему он более не даст губить чудесный арихальк, коему город обязан столь многим, и что не далее как нынче вечером рабов — всех до единого — поднимут из всех забоев, а колдунов… везде оставят. Ведь арихальк — живой; поэтому как знать, что с ним будет, если его вдруг оставить одного. Не так ли?

Колдун пал ниц перед усталым человеком и стал его благодарить — витиевато, выспренне… Но тот опять поморщился и знаком дал понять, что аудиенция окончена.

Колдун тотчас вскочил, откланялся и вышел. Колдун был несказанно рад. Ведь он, признаться, даже и не мечтал о том, что правитель сразу прислушается к его словам. Он думал, что ему придется много и долго доказывать, объяснять, и, может, даже, кое-чем запугивать… И вдруг такое счастье — к нему сразу прислушались, ему поверили и даже уже приняли вполне разумное решение! Возвратившись к себе в галерею, старик долго не мог успокоиться. Он то ложился, закрывал глаза и уже начинал засыпать… то вдруг опять вставал, дрожащими руками трогал арихальковые стены и шептал, что наконец все кончилось, скоро наступит тишина, которая способна излечить любую, даже самую тяжелую болезнь. Волшебный камень словно понимал его слова; в ту ночь он почти не стонал. И даже слезы, как казалось колдуну, капали со сводов галереи намного реже прежнего.

А утром послышались чьи-то шаги. Но это были не рабы. Рабы спускаются в штольню шумно, топоча и переговариваясь, а тут кто-то несомненно хотел, чтобы его не услышали. Ну что ж, пусть так! Колдун резко поднялся и, крадучись, двинулся навстречу подозрительному незнакомцу… Как вдруг огромный, гладко вырубленный камень бесшумно отделился от свода, так же бесшумно упал вниз и накрепко, без единой щели, запер выход из галереи. Подобными камнями надсмотрщики обычно останавливали взбунтовавшихся рабов — стоило только нажать на потайной рычаг. Рабов — это понятно, но его, служителя! Кто это сделал? Зачем?!

Шло время. Камень не сдвигался и не поднимался. Значит, это падение не было случайным, допущенным по чьей-нибудь оплошности, а колдуна намеренно заперли в галерее. И, судя по всему, сделал это кто-то из надсмотрщиков. Вот только кто ему такое приказал?! И, опять же, зачем? Колдун присел возле стены и затаился. В шахте было совершенно тихо.

Но вдруг до колдуна донесся говор многих голосов и топот. Это рабы спускались в галерею. Затем послышались тяжелые удары — по арихальку застучали заступы. День начался, добыча камня продолжалась. Теперь колдун уже не сомневался — правитель обманул его. То есть он не только не прислушался к его словам, но еще и велел, чтобы его, словно взбунтовавшегося раба, заточили в брошенной штольне. Так что пусть он теперь сколько хочет и о чем хочет кричит, бьется головой о камни — никто не обратит на это ни малейшего внимания. Поэтому колдун по-прежнему сидел, не шевелясь. Стучали заступы. Время от времени были слышны грозные оклики надсмотрщиков. Колдун молчал. Гнева он уже не испытывал. Да и на кого ему было гневаться? На правителя, главной заботой которого было поддержание на острове исстари заведенных обычаев? Или на островитян, его подданных, которых эти обычаи вполне удовлетворяют? А что им взамен предлагает колдун?! И поэтому разве могли они к нему прислушаться, пусть даже правитель не заточил бы его здесь, а позволил бы выйти на Главную площадь и обратиться к ним всем сразу?! Да они бы его разорвали, вот что! Потому что ни один из них не захотел бы добровольно отказаться от обладания волшебным камнем. Ведь что они умели кроме обработки арихалька? Ничего. Стране, богатой арихальком, вовсе не нужны ловкие и умелые мастеровые, все делалось самом собой, не нужно было никаких усилий для исполнения любых желаний. Вот почему колдун, пытавшийся лишить их благоденствия, был тотчас же наказан. Значит, правитель по-своему прав. И его подданные тоже.

День кончился. Затихли заступы. Рабы, покорно топоча, прошли наверх, и в галерее вновь стало тихо, лишь со стен то и дело капали невидимые слезы. Колдун лежал не шевелясь и сдерживал дыхание. Возможно, арихальк подумает, что в галерее пусто, и уйдет. Тогда забой обрушится, и колдуну не нужно будет ждать тягостной и мучительной смерти от удушья, а все случится достаточно быстро…

Но арихальк не уходил! Что это значило? Всегда, лишь только люди покидали штольню, арихальк сперва обиженно ворчал, потом стонали камни, сыпался песок, трещала твердь… А здесь совсем не то — молчание. Колдун обеспокоенно огляделся по сторонам, подошел к стене — и не увидел былой бездонной прозрачности арихалька. Обычно по глубине этой самой прозрачности он определял силу залегания пласта и указывал рабам, где и сколько рубить. Теперь же арихальк был тускл, и колдун видел не больше рабов. Вот почему он неуверенно, словно слепой, протянул вверх руку… И вскрикнул от боли! Арихальк был горяч, как и на том, на главном руднике. Там из горячего сладкого камня вот уже третий месяц лепили те самые лепешки, которые особенно пришлись по вкусу воинам, рабам и деспотам. Там горячий арихальк всех радовал. А здесь колдун сразу подумал, что жар — это агония. Тем более, что слезы с волшебных камней уже не капали — они катились градом… Нет! Колдуну уже казалось, будто где-то совсем рядом с ним грохочет стремительная горная река! Так неужели то, чего он так боялся, началось?! Колдун, не выдержав, зажал руками уши. В галерее стало нестерпимо жарко; еще совсем недавно тусклый арихальк вдруг налился багровым светом и начал трескаться, а стены выгибаться, пол задрожал под ногами. Колдун метнулся в сторону, вцепился в камень… и повис над пропастью, из которой полыхнул совсем уже невыносимый жар, заливший галерею ядовито-желтым светом. С трудом пристроившись на выступе скалы, колдун глянул вниз…

И увидел там яростно бурлящую земную кровь!

Земная кровь — это редкое и крайне зловещее зрелище. Пока земля здорова, мы эту кровь не видим — она клокочет где-то очень глубоко, в земных недрах и, согревая твердь, дарует жизнь всему живому. Но когда земле наносят рану…

Так было и тогда — кровь быстро прибывала. Вскоре она до краев заполнила пропасть, а кое-где ее первые слабые ручейки уже начали растекаться по галерее. Арихальк от соприкосновения с кровью жалобно стонал и испарялся — кровь поглощала арихальк. Вот, значит, оно как! Но это пока здесь, внизу. А что будет, когда земная кровь заполнит собой весь рудник и хлынет в город, созданный из арихалька? О, ужас! Нужно их скорей предупредить! Но ведь он замурован! Что делать?!

И тут огромный камень, запиравший галерею, стал понемногу оседать, растворяясь в огнедышащей крови, над ним образовался узкий лаз. Колдун с трудом протиснулся в него — еще, еще усилие — и заспешил наверх. Ступеней было много, лестница крута и силы быстро покидали старика, бурлящие потоки стремительно вздымались вслед за ним, но он все-таки успел…

Но, правда, лишь затем, чтобы увидеть, как земная кровь, хлеставшая из главного рудника, неотвратимо стекала на город. Над островом, окутанным ярко-зеленым дымом, было светло как днем. Часть города уже расплавилась, исчезла в бушующей земной крови, но еще можно было добежать до гавани, а там до корабля — и толпы обезумевших островитян бежали в порт и осаждали корабли, которые поспешно поднимали якоря и уходили в ночь, за горизонт.

Только колдун никуда не спешил. Он просто стоял и смотрел на всё это. Бежать, спасаться, умолять, чтобы его пустили на корабль? Ну, нет! Единственный, кто мог предупредить несчастье, не имеет права на спасение. Так тогда думал колдун…

Как вдруг огромная, намного выше города волна обрушилась на остров и, уходя, увлекла колдуна за собой. Несчастный крикнул, захлебнулся, стал неистово барахтаться в водовороте…

И очутился на спине большой шершавой рыбы, плывущей по бушующему морю. Рыба загнанно поводила боками и то и дело оглядывалась на исчезавший в огне город. Глаза у рыбы были синие, ресницы длинные, густые, а борода косматая и черная, местами тронутая сединой. Так это ж Бородатый Змей! Колдун дрожащими руками впился ему в спину и зажмурился от ужаса. Змей закричал, перевернулся на бок, ударил хвостом по воде и нырнул. Колдун вцепился в Змея из последних сил и потерял сознание…

А утром обессиленный, наполовину захлебнувшийся в волнах, он был подобран кораблем, спасавшемся из Арихалька.

На третий день корабль был выброшен штормом на берег и там распался на куски, расплавился и испарился — арихальк, едва коснувшись чужой земли, бесследно исчез. Тоже самое случилось с арихальковыми одеждами, копьями, монетами и многим и многим другим. Чтобы хоть как-то выжить на новом, совершенно незнакомом для них месте, беглецы, смирившись, были вынуждены перенять тамошние варварские нравы: одни из них занялись ремеслами, другие земледелием. И лишь один колдун, не пожелавший знаться с дикарями, скрывался в неприступных скалах и неустанно заносил на глиняные таблички историю великой катастрофы. Где и когда он встретил свою смерть, никто не знает, да и таблички были найдены случайно. А глина — это тот же арихальк; она не вечна, тем более, что колдун ее не обжигал. Вот потому-то первый, кто нашел его труды, прочел не все, и где чего не понял, там добавил от себя. Примерно точно также поступали потом и другие. Так что теперь, спустя четырежды по триста лет, всякий о случившемся толкует как ему угодно. Поэтому и я сейчас поведал вам лишь то, что слышал, а не то, что видел.

Сергей Алексеевич Булыга. Псоглавые

На рассвете третьего дня Девятой Холодной Недели из южных городских ворот выехал желтобородый купец. Купец был не стар и не молод, неразговорчив и беден; одетый в грубый посконный плащ, он отправлялся в дорогу на тощем осле, к седлу которого была приторочена едва ли не пустая переметная сума. Когда городская стража остановила купца, тот покорно сошел на землю и развязал суму. Поддельный бисер, стеклянные браслеты, лягушкин камень, наперстки, иглы — вот то, чем торговал купец. И стража пропустила его, ибо им было приказано хватать лишь тех, кто пытался вывезти из города оружие. Дело в том, что в городе ковали клинки, способные рубить любую броню, так что Великий Герцог вполне справедливо опасался, как бы клинки эти не попали в руки соседних варваров.

Итак, купец беспрепятственно покинул город и направился по едва приметной дороге, ведущей к варварам. Дорогой этой хаживали редко, да и то большею частью люди военные, во время походов, а в мирные годы мало кто отваживался по доброй воле пускаться к варварам.

Варвары на то и варвары, им ничего не свято, они рождаются, живут и умирают не так, как надо. Варвары — дикие, жестокие, бесчестные, коварные. Сколько добрых купцов ограбили они, скольким ни в чем не повинным путникам они выкололи глаза, скольких напоили расплавленным свинцом, со скольких живьем содрали кожу! А все из-за чего? Из-за того, что подданные Великого Герцога рождаются, живут и умирают не так, как варвары. И бродили по базарам убогие, просили подаяние и рассказывали леденящие душу истории о кровожадных варварах. Нет, с таким соседом в мире жить нельзя! Время от времени Великий Герцог собирал отважное войско и отправлялся по южной дороге жечь варварские города и опустошать варварские нивы. А в мирные годы, которые, кстати, случались нечасто, его верные люди то и дело хватали варварских купцов и выкалывали им глаза, поили их расплавленным свинцом, живьем сдирали с них кожу, а товары грабили и делили между собой поровну.

Так и жили они, то в явной то в тайной вражде, а торговли между ними не было почти никакой.

Однако было известно, что варвары весьма высоко ценили то, чего у них не было, и весьма низко то, чего у них было в достатке. Так, к примеру, они давали любую цену за поддельный бисер, стеклянные браслеты и клинки из тайной стали. Так что уж если кому удавалось отправиться к варварам с нужным товаром, а после вернуться оттуда живым и невредимым, то прибыль, полученная от такой поездки, оказывалась весьма и весьма изрядной. Это было заманчиво; купцы расспрашивали о дороге, о ценах, о нравах, просили совета… но к варварам все же не ехали. Ибо мало среди них находилось таких, кто бы ради торговой удачи готов был рискнуть головой. На подобный шаг обычно решались лишь те, кто был чрезмерно алчен или бесстрашен. Желтобородый купец был, по всей видимости, из бесстрашных — алчные пускались в дорогу большим караваном, со слугами и охраной; бесстрашные, они же нищие, шли в одиночку.

Отправившись по южной дороге, желтобородый два дня ехал по каменистой пустыне. Была зима, по голой равнине мела колючая метель, но землю снег не укрывал. Желтобородый кутался в посконный плащ и то и дело понукал осла. Осел рассерженно ревел и пятился — дорога неровная, копыта сбиты, холка стерта до крови, а человек и не думает сходить с седла! Да, человек не сходил, ибо знал, что между камнями живет ядовитый паук ун-си, укус которого смертелен. Лишь ночью, когда ун-си прятался в нору и замирал там до рассвета, человек сходил на землю, собирал горючий известняк и грелся у костра. Временами он засыпал, но сон его был чуток, ибо ночью к путнику могла подкрасться каменная змея, которой не было названия. Единственное, что спасало от змеи — это костер да жаркая молитва.

На третий день северный ветер понемногу утих, метель успокоилась, и желтобородый увидел горы. Казалось, что горы стоят совсем рядом, в какой-нибудь сотне шагов от него. И что это даже не горы, а отвесная стена, возведенная несчетными толпами невольников. Однако прошел целый день и наступила ночь, прежде чем желтобородый достиг подножия первой, ближайшей горы.

Не дожидаясь, а скорее даже опасаясь рассвета, желтобородый вступил на горную тропу. Ночь, однако, случилась безоблачная, светила едва ли не полная луна, и потому он был вынужден прятаться в тени скал. Такая предосторожность была отнюдь не лишней, ибо на заснеженных вершинах таились льдины-убийцы. Завидев путника, льдины эти тотчас срывались вниз и увлекали жертву в бездонную пропасть.

Четыре ночи шел желтобородый по горным тропам, четыре дня отсиживался он в темных пещерах и слушал, как надрывно воют голодные льдины-убийцы. На пятую ночь, ведя осла на поводу, желтобородый спустился долину.

В долине стояло теплое, жаркое, даже несколько знойное лето. Желтобородый шел по широкой и ровной дороге, с обеих сторон обсаженной фруктовыми деревьями, и с затаенной опаской поглядывая по сторонам. А как же иначе? Ведь в ту ночь он вступил в страну варваров, где каждый мог его оскорбить, ограбить или даже убить.

И тем не менее, лишь занялся рассвет, желтобородый поспешил на базар, где назвался уроженцем одной из отдаленных варварских стран, и что он только что вернулся из города, которым правит Великий Герцог… Точнее, он говорил не так, а иначе, даже совсем наоборот. Он говорил, что имел счастье родиться в одной из просвещенных стран, да вот горькая судьба занесла его в варварские земли, которыми правит ненасытное чудовище, именующее себя — вы только представьте! — Великим Герцогом. Его, желтобородого, не раз де там пытались ограбить и оболгать, но он, просвещенный, без особого труда расстроил козни варваров. Слушатели согласно кивали головами и спрашивали, а он подробно отвечал о том, какие дикие, жестокие и бесчестные люди обитают по ту сторону гор. Варвары слушали его и радовались тому, что горы неприступны, а пустыня непроходима. И никому из варваров и в голову не приходило, что желтобородый мог оказаться одним из тех, кто родился в стране Великого Герцога. Отчего же им предполагать такое? Ведь желтобородый в совершенстве владеет варварским наречием и строго соблюдает варварски обычаи и нравы; вот варвары и верили ему и считали его своим. Мало того — они прониклись искренним сочувствием к нему, перенесшим столько бед и несчастий, и поэтому платили за его товары столько, сколько он просил. Желтобородый был доволен. А вечером, проходя мимо крепости, он приметил, какой глубины там ров и какой высоты вал, и сколь крепки стены, и много ли дозорных у ворот. Приметил, но ничего записывать не стал, ибо за подобные записи даже в самой просвещенной державе любопытных сажают на кол. Так прошел первый день в стране варваров.

На второй день желтобородый вновь пришел на базар. И опять он продавал и покупал товары, делая это с немалою для себя выгодой. Кроме того он не забывал рассказывать о том, будто бы из далекого далека, из несчастной страны Йоура ползет на земли Великого Герцога престрашный червь, из ушей которого вылетают огнедышащие драконы; драконы эти в скором времени испепелят и самого Великого Герцога и всех подданных его, однако через неприступные горы, отделяющие тамошние варварские земли от здешних благословенны мест, драконы перелететь не смогут. Варвары слушали желтобородого, согласно кивали и в свою очередь рассказывали немало удивительных историй. Так они поведали о том, что где-то за дальним морем есть счастливая страна Вак-Вак; в той стране на высоких и стройных деревьях произрастает кудрявый овощ. Когда этот овощ наливается соком, то падает с дерева и дозревает уже на земле, где он питается полевыми цветами, переползая с места на место. Молоко этого овоща излечивает от шестидесяти шести недугов и тридцати трех пороков, а из его кудрявой кожуры выделывают золотое руно. Слышал он и еще более диковинные истории, которым, конечно, не склонен был верить. Лишь однажды за целый день желтобородый весь превратился в слух: это когда говорили о том, что амазонки более всего боятся стрел, оперенных павлиньими стрелами. Что ж, такое знание вполне может пригодиться в предстоящем походе…

А вечером, проходя мимо крепости, желтобородый приметил, что тараном способнее всего будет бить в западные ворота. И там же, у западных ворот, надо будет поставить баллисты и забросать осажденных летучим огнем.

На третий же день желтобородый не стал становиться в ряды для приезжих купцов, а принялся запросто расхаживать по базару и предлагать прохожим свой товар. От торговли вразнос всегда терпится некоторый убыток — купцов без места не очень-то жалуют, — но зато можно намного больше услышать. Так оно и случилось: весь день желтобородый продавал и покупал себе в убыток, но зато услышал он куда больше, нежели за оба предыдущих дня вместе взятых. Так, например, он узнал, что не стоит даже и стремиться достигнуть счастливой страны Вак-Вак — на дне океана, омывающего ту благословенную землю, прячутся магнитные горы, которые, притягивая к себе железные гвозди, разваливают корабли на части, и несчастные путники гибнут в бурных волнах. А еще он узнал, что птицу счастья и бессмертия, именуемую Феникс, нельзя приманивать зернами злака иланна — птица Феникс питается лишь запахом яблок.

И еще много чего таинственного и любопытного узнал в тот день желтобородый, однако все это было не то, чего бы он хотел услышать. Так и ходил он по базару, торговал себе в убыток и совсем уже было отчаялся… Как вдруг до него донеслось, что разносчик сладостей повествует о своих встречах с антрофагами — воинами с лошадиными ногами. Желтобородый остановился поодаль и принялся слушать.

— … Их дикое племя не знает покоя, — повествовал разносчик. — Вечно они кочуют в поисках тучных пастбищ и так свирепы, что даже слоны и единороги разбегаются при их появлении.

— А правда ли, что антрофаги собираются походом в наши края? — спросили у разносчика.

— Нет, то неправда, — ответствовал разносчик. — Антрофаги не знают подков, и поэтому никогда не решатся на столь дальний набег, тем более, что в наших землях не произрастает их любимая душистая трава, а мяса они не едят.

Услыхав такое, всяк слушавший возблагодарил Создателя за то, что тот не посеял на их землях душистую траву. А желтобородый спросил:

— Скажи мне, о почтеннейший, а не слыхал ли ты о стране псоглавых людей?

— Слыхал, как не слыхать! — ответствовал разносчик. — Псоглавые суть кровожаднейшие и коварнейшие из варваров. Брюхо у них устроено таким образом, что оно всегда голодно, а зубы у псоглавых не болят лишь тогда, когда они хоть что-нибудь грызут. Вот оттого-то племя это и слывет самым опасным из всего живого и неживого на свете.

— Ну а где их страна и долог ли путь до нее? — продолжал допытываться желтобородый.

И разносчик ответствовал ему:

— Благодарение Всевышнему, что мы и знать не знаем, где находится эта ужасная страна, ибо это, надо полагать, весьма далеко, а, значит, и безопасно для наших жизней.

Сказав так, разносчик подхватил свои товары и, провожаемый одобрительными возгласами, скрылся в толпе. Да и желтобородый, дабы не вызывать нежелательных подозрений, в тот день уже более не вспоминал о псоглавых.

А вечером, проходя мимо крепости, он приметил, где удобнее всего вести подкоп под угловую башню, а также и то, где лучше всего поставить плотину, которая бы поначалу оставила варварский город без воды, а потом, внезапно открывшись, затопила бы его.

После этого, проторговав еще с неделю и не услышав более ни слова о псоглавых, желтобородый увязал свои товары и объявил, что отправляется дальше, надеясь достигнуть земель, где проживают мерзкие народы Гог и Магог. Варвары подивились бесстрашию желтобородого купца; ведь было известно, что хотя в тех краях вся земля густо усыпана золотым песком, однако песок этот охраняют кровожадные муравьи величиною с собаку. Варвары проводили желтобородого до городских ворот, указали ему путь и одарили смельчака весьма ценными советами…

Коим тот не последовал. Ибо, едва скрывшись за первым же холмом, желтобородый круто осадил осла и направил его не к землям Гог и Магог, а далее, вглубь варварской страны.

По дороге желтобородый примечал колодцы и оазисы, считал крепости и башни на них, расспрашивал, много ли войска у тамошних правителей и есть ли при них царедворцы, любящие поддельный бисер и стеклянные браслеты. А еще едва ли не у каждого встречного желтобородый спрашивал, не знает ли тот, как найти дорогу в страну псоглавых людей. Одни встречные лишь пожимали плечами в недоумении, другие сомневались и показывали туда, где сами никогда не были и быть не собирались, а третьи… Третьи подозрительно осматривали желтобородого и молча уходили прочь. Зато четвертые — те сразу звали стражу, предполагая в купце человека лихого и злого. Но так как желтобородый строго следовал варварским обычаям, а в переметной суме у него не находилось ничего худого, то путника всякий раз отпускали с миром. Да и как можно было заподозрить его в том, что он лазутчик Великого Герцога?! Желтобородый ведь и сам временами уже начал забывать об этом; он так привык к своему варварскому обличью и варварскому же окружению, что всякие другие нравы теперь могли бы стать ему в тягость.

Так оно было или нет, однако желтобородый с каждым днем, с каждой неделей, с каждым месяцем все далее и далее углублялся в варварские пределы и не переставал искать следы таинственной и ужасной страны псоглавых людей. Пытаясь уловить хоть малейший намек или знак, который мог бы облегчить ему поиски, желтобородый сколь только мог умножил свое внимание и теперь не пропускал ни единого слова, ни единого жеста встречаемых им на дорогах людей. Действуя так, ему со временем удалось узнать и проведать о многом: так, например, беглый невольник весьма подробно обсказал ему дорогу к огнедышащей горе, из жерла которой вытекает не лава, а пшеничное тесто; седовласый купец поделился с желтобородым своими знаниями о дальних зачарованных лесах, в которых каждую осень идут серебряные дожди; одноглазый моряк предлагал купить у него карту подводного острова, на коем живут сладкоголосые сирены… И еще много, очень много другого не менее удивительного и любопытного узнал тогда желтобородый. Истории, услышанные им, были столь занимательны, что он порою даже забывал о цели своего собственного путешествия. Пораженный разнообразием и необъятностью вселенной, желтобородый уже не однажды порывался свернуть с избранного им пути и отправиться к одной из тех чудесных стран, о которых он теперь был так много наслышан, и узреть тамошние диковинные чудеса своими собственными глазами. Однако всякий раз он вовремя спохватывался и продолжал свой путь, примечая броды, тайные тропы, число крепостей и воинов в них. Так проходили недели и месяцы, жаркое лето сменялось дождливой зимой, дорога то поднималась в ледяные горы, то опускалась в гнилые болота, а страна псоглавых по-прежнему оставалась такой же далекой и неизвестной, как и в первый день пути. Голод сменялся холодом, холод — жаждой, жажда — болезнью, болезнь — неверием. А когда случалось такое, что сил уже не оставалось никаких, желтобородый сходил с осла, садился на землю, подпарывал подкладку своего видавшего виды ватного халата — посконный плащ к той поре не оставил о себе даже памяти… Итак, желтобородый подпарывал подкладку и доставал оттуда небольшой кружевной белоснежный платок… речь о котором еще впереди.

Впереди… Что будет впереди, желтобородый не знал. Ибо он к той поре добрался до таких мест, где люди с каждой встречей становились все неразговорчивее и угрюмее. Даже на базарах не слышно было привычного оживления — торгующий называл свою цену, а покупающий или брал товар, или же молча не соглашался и уходил. Казалось, будто некая беда нависла над тамошними жителями, но вот какая именно — про то желтобородый никак не мог дознаться. Он спрашивал — ему не отвечали. А когда он однажды забыл об осторожности и спросил не в меру настойчиво, то его едва ли не забросали камнями. С того памятного дня желтобородый тоже стал угрюм и молчалив, и в отвлеченные беседы старался не вступать. Он просто называл свою цену, а покупающий или брал товар или не брал. Потом наступал вечер, базар закрывался, желтобородый примечал высоту крепостных стен и число воинов на них, садился на осла и ехал дальше, все более и более углубляясь в земли молчаливых варваров. И было это так далеко, что он мог смело признаться в своем происхождении из земель Великого Герцога, ибо в тех странах, куда попал желтобородый, никто и слыхом не слыхал о Великом Герцоге равно как и о его непримиримой вражде с тамошними варварами. Однако желтобородого это нисколько не смущало; он продолжал примечать, измерять, высматривать, выслушивать…

И однажды ему повезло: он встретил земляка. Точнее, не совсем земляка, а просто варвара из тех мест, которые он миновал едва ли не в самом начале своего пути. Случись это ранее, желтобородый повел бы себя куда сдержаннее, но теперь, заброшенный в немыслимо далекие края, он был непритворно рад встрече. Земляки обнялись, справились о торговых удачах и неудачах, обменялись искренними пожеланиями и советами, а потом варвар спросил, куда же это держит путь его желтобородый брат. Желтобородый ответил, что он направляется в страну золотоносных пчел, и при этом указал вперед и немного на юг. Земляк ужаснулся:

— Ты ошибаешься, брат! В той стороне ты никогда не встретишь золотоносных пчел; там живут ужасные псоглавые люди, от которых нет спасения!

При этих словах безграничная радость переполнила сердце желтобородого — ведь наконец-то он напал на след этой таинственной страны! Ему захотелось… Но он не сделал ничего, остался недвижим, ни один мускул не дрогнул на его обветренном лице.

Земляк же продолжал:

— Разве ты не видишь, сколь удручены жители здешних мест?! Живущие под непрестанной угрозой нападения псоглавых, люди эти готовы по первому же зову взяться за мечи и встать на защиту своих очагов. В недобрые места завела тебя судьба, и вот тебе мой совет: заворачивай скорей осла и следуй за мной, подальше от неминуемой смерти!

— Куда?

— Я веду караван в тридцать восемь верблюдов. Ко дню равноденствия мы пересечем пустыню и выйдем к заветному оазису, где бьет родник вечной юности. Захочешь — останешься там, а нет — наполнишь бурдюки и вернешься к людям, торгуя целебным напитком. Согласен?

Желтобородый горячо поблагодарил земляка за его добрый совет и заботу и пообещал обязательно последовать за ним, но только не сегодня, а завтра, лишь только он закончит дела, свернет палатку и уложит товары. Однако назавтра земляк обошел весь базар, но так и не встретил желтобородого — тот был уже далеко, и путь его лежал туда, где он, посланец Великого Герцога, надеялся узреть страну псоглавых людей.

Предчувствуя, что цель близка, желтобородый преобразился. Усталости и неуверенности не осталось в нем и в помине, зрение и слух обострились, хитрости и догадливости прибавилось во много крат. Довольствуясь одними лишь крохами скрытых знаков и недомолвок, желтобородый ясно ощущал, как желанная страна приближается с каждым его шагом. Поначалу он заметил, что в селениях запрещено держать собак. Так, понятно; люди не хотят видеть живое напоминание о своих заклятых врагах. Затем он узнал, что тамошним жителям запрещено носить меховые одежды. И этому есть объяснение — меховые одежды имеют некоторое сходство с внешним видом псоглавых и могут, при определенных обстоятельствах, внести смятение в души нестойких. Прошло еще несколько дней, и в одном из селений желтобородый узнал, что там запрещено употребление самого слова «собака». Ах, даже вот как; люди и слышать о них не хотят! Так оно и было: тамошние жители действительно никогда не говорили о псоглавых, но те были близко, и люди оказывались вынужденными упоминать о них хотя бы иносказательно. А так как страх и ненависть были там как нигде велики, то едва ли не в каждом разговоре витало многозначительное слово «они». А уж если в тех землях хотели кого-то оскорбить или опорочить, то на воротах у него тайком рисовали след собачьей ноги. Ну а за истинный след, обнаруженный на земле, платили великие деньги. И там, где такой след бывал обнаружен, тотчас собиралось множество вооруженных людей, которые спешили на поиски псоглавого лазутчика. Однажды желтобородый стал даже невольным свидетелем подобной погони, однако он так и не узнал, был ли пойман псоглавый и был ли он там вообще. Желтобородый не решался спрашивать, он не хотел подвергать себя опасности в самом преддверии таинственной страны. Он только слушал, высматривал, догадывался. И воочию убеждался в том, до чего же варвары ненавидят и страшатся псоглавых.

Варвары! Слово это, одно время почти что забытое желтобородым, теперь вновь проснулось в его сознании. Да-да, не стоит забывать, что он по-прежнему в стране варваров! В стране тех людей — да и людей ли? — которые рождаются, живут и умирают не так, как надо. А он, желтобородый, происходит из цивилизованной страны. Он умнее, хитрее и неизмеримо храбрее всех здесь живущих; вот уже не первый год как он ловко обманывает их и уверенно идет к своей цели. И, главное, он не боится псоглавых, нет! О, как прав был Великий Герцог…

Но нет, молчок! О том, зачем он здесь, не стоит даже думать. А нужно, как и прежде, изъясняться на варварском наречии и неукоснительно соблюдать варварские обычаи, которые, как и встарь, вновь стали ему казаться дикими и невыносимо унизительными.

Другое дело псоглавые! Вот истинное племя! Из века в век они ведут непрестанную войну с варварами. То и дело по варварской стране рыщут псоглавые лазутчики, их убивают, а им на смену приходят другие и приводят с собой целые полчища соплеменников.

Так, говорят, было не раз. И так будет вновь и вновь. Но где они сейчас? Где та дорога, кратчайшая и верная, что приведет его в их таинственную страну? И есть ли она вообще, эта страна? Не досужие ли это слухи? Не выдумка ли? Ведь сколько всяких небывалых историй довелось уже услышать желтобородому! И всё же…

Однажды он подслушал чужой разговор: впереди, всего в полудне пути, лежит последний варварский город, а за ним…

За ним начинаются земли псоглавых!

… В тот день желтобородый спешил как никогда, и к вечеру въехал в последний варварский город.

Город был пуст. Пусто было на улицах, пусто в домах. Желтобородый входил в распахнутые двери и заставал на столах еще не остывший ужин; еще мерцали очаги, догорали светильники, раскачивались пустые колыбели… Странно! Ведь если бы через город прошли псоглавые, то взору желтобородого должна была предстать совсем иная картина. А так… Что же могло заставить жителей столь спешно покинуть жилища? Страх, колдовство, пророчество? Быть может, они…

Но далее желтобородый подумать не успел — надрывный, оглушительный, тоскливый, терзающий душу вой пронесся над брошенным городом. Желтобородый замер и прислушался — вой захлебнулся, но тут же раздался вновь и более уже не замолкал. Желтобородый — человек далеко не робкого десятка — почувствовал, как с каждым мгновением решимость покидает его. Ему захотелось забыть обо всем и бежать, бежать, бежать куда подальше от этого страшного города. Он готов был преступить данную Великому Герцогу клятву…

И все же, собрав остатки мужества, желтобородый пошел вперед, ведя на поводу упиравшегося, дрожавшего осла.

А вой тем временем становился все громче и громче. Потом стало слышно, как пахнет паленой шерсть. Желтобородый шел вперед, минуя одну пустынную улицу за другой… И так до тех пор, пока за одним из поворотов ему не открылась обширная площадь, полная варваров.

Варвары — мужчины, женщины, дети, старики, калеки, вдовы, воины, торговки — все они в полном молчании взирали на полыхавший костер, от которого-то и несся тот самый нечеловеческий вой.

— Что это? — едва ли не шепотом спросил желтобородый.

И ему нехотя ответили:

— Псоглавый.

Так вот оно что: сжигают псоглавого лазутчика! Стоя среди молчаливой толпы, желтобородый всматривался в бушующее пламя, пытаясь разглядеть псоглавого. И хоть это ему не удавалось, сердце желтобородого переполнялось от радости: ну наконец-то он достиг порога заветной страны; еще немного, и повеление Великого Герцога будет исполнено! Думая так, желтобородый ощупывал полу своего ватного халата, под которым едва слышно похрустывал заветный платок.

А дикий, нестерпимый вой тем временем сорвался раз, другой, а потом и вовсе стих. Однако варвары не расходились до тех пор, пока костер не догорел дотла. Не уходил и желтобородый. За долгие годы скитаний он научился сдерживать себя, и эта сдержанность не раз уже спасала его от гибели.

Однако на следующее утро желтобородый не выдержал. Придя на базар, он, нисколько не торгуясь, быстро распродал все свои товары по малой цене и принялся ходить по базару в поисках того, что не могло лежать на прилавках. Расхаживая между рядами, он для виду приценивался к предлагаемым товарам, однако мысли его были далеко. Глаза желтобородого скользили по лицам купцов, уши ловили каждый шорох…

И он нашел! Спустившись в погребок, где торговали зельями, амулетами и чучелами невиданных чудовищ, желтобородый бросил на прилавок золотую монету и многозначительно покосился на дверь. Хозяин погребка, донельзя высохший старик с большими острыми ушами, понимающе кивнул, шагнул к выходу и загремел запорами.

Оставшись наедине, они долго молчали. Ушастый ждал, а желтобородый рассматривал выставленные на полках товары. Потом сказал:

— Не вижу!

Ушастый молчал. Тогда желтобородый развязал пояс и высыпал на стол всё, что там было — четыре десятка золотых монет и две пригоршни поддельного бисера. Ушастый сказал:

— Они убьют тебя!

Желтобородый пожал плечами и стал складывать монеты обратно в пояс. Ушастый остановил его и прошептал:

— Они убьют меня!

Тогда желтобородый презрительно посмотрел на ушастого; тот только шумно вздохнул и протянул руку. Желтобородый подал ему переметную суму, и хозяин скрылся за перегородкой.

То было ночью. А на рассвете, когда весь город еще спал, желтобородый торопливо вскочил на осла и, нещадно погоняя его пятками, вновь отправился в путь. Ни единой монеты не было у него в поясе, да и переметная сума была почти что пуста. Желтобородый спешил. Он ехал тучными, однако невозделанными, пустынными землями. Ни человека, ни зверя, ни птицы не встретил он на своем пути. А все оттого, что к полудню он вышел к реке, на противоположном берегу которой начиналась страна псоглавых людей.

Крадучись среди зарослей ядовитой колючки, желтобородый спустился к самой воде, прислушался…

И вновь, уже который раз за день, услышал отдаленный вой, переходящий в лай, и снова вой, однако не надрывный, как там, на площади, а победный и угрожающий. И вой этот был настолько ужасен, что еще поутру желтобородому пришлось-таки спешиться. Охваченный неудержимым страхом, осел его остановился и никакие понукания не заставили его сдвинуться с места. Тогда желтобородый бросил осла посреди дороги и пошел пешком, неся за спиной переметную суму…

А вот теперь он лежал у самой воды и напряженно всматривался в противоположный берег. Там, на потрескавшейся от зноя земле рос чахлый собачий клевер, и больше ничего там не было. И никого. Желтобородый лежал и не двигался. Солнце палило нещадно, от реки подымались дурманные испарения, по спине лазутчика то и дело пробегали ящерицы…

Желтобородый ждал.

И дождался — ближе к вечеру он поначалу заслышал приглушенный топот, потом увидел всадника. Всадник ехал противоположным берегом реки. Река была неширокая — каких-то триста локтей, не более — и поэтому желтобородый хорошо рассмотрел незнакомца. Рослый, широкоплечий воин в яркой набедренной повязке, серая лоснящаяся кожа, короткий меч у пояса… и песья голова!

Остановившись напротив желтобородого, псоглавый встал на стременах, принюхался… глаза его скользнули по варварскому берегу…

И желтобородый довольно улыбнулся — купец не обманул его; похож! Да и сок лунной ягоды действительно отшибает им нюх…

А псоглавый тем временем сошел с лошади, припал к воде, напился… Пил он не так, как люди — псоглавый громко лакал воду длинным багровым языком… Затем он ловко вскочил в седло, еще раз оглянулся на варварский берег и уехал, держась у самой реки и то и дело ловя ноздрями воздух. Глядя ему вслед, желтобородый с удовлетворением отметил, что Великий Герцог будет доволен — десяток-другой подобных чудовищ составит прекрасную охотничью свору, которой будет вполне по силам затравить не то что пещерного медведя, но даже и огнедышащего Оргой-Тулая.

Убедившись, что псоглавый уехал, желтобородый осторожно повернулся на бок, развязал переметную суму и вытащил оттуда маску — ту, за которую он отдал все, что было при нем. Густо смазанная собачьим жиром, маска легко наделась на голову. Осторожным движением пальцев желтобородый расправил складки на затылке, наклонился к воде и посмотрел на свое отражение…

Да, продавец амулетов оказался мастером своего дела — из реки на желтобородого смотрел псоглавый. Довольный своим теперешним обличьем, желтобородый лег на спину и стал ждать ночи. А чтобы время шло быстрее, он закрыл глаза и постарался уснуть.

Во сне ему привиделись псоглавые. Несметные полчища этих ужасных чудовищ мчались по варварской стране. Сверкали мечи и падали поверженные варвары, рушились пробитые таранами стены, кричали перепуганные женщины, однако крик этот стократ перекрывался победным воем несокрушимой псоглавой орды. Пересыхали колодцы, в грязь разбивались дороги, затаптывались посевы и даже целые города. Бежали, спасаясь кто куда, проклятые варвары. А над землей, вперемешку с пылью, стлался хриплый торжествующий лай…

Желтобородый проснулся и посмотрел на небо. Темнело. Тогда он поднялся, сел поудобнее и, неотрывно глядя на ленивое течение реки, стал вспоминать броды, тайные тропы, колодцы, высоту крепостных валов и число защитников, а также многое другое из того, что могло пригодиться ему уже в самое ближайшее время. Иногда он сбивался с нужного течения мыслей, и тогда ему вспоминались те долгие ночи, когда, допрашивая пленных варваров, он кропотливо, слово за словом, одолевал их дикое наречие, перенимал их нравы, подмечал повадки и привычки. Вспоминались ему и сырые затхлые хранилища, в которых он просматривал старинные рукописи, по крупицам собирая в единое целое разбросанные в них разрозненные сведения о дальних странах. Там, за рукописями, он и представить себе не мог, какой огромный и разнообразный мир откроется ему за городскими воротами. Но во всех этих сказочных странах ему, отпрыску знатного рода, владельцу богатейших поместий, пришлось годами носить постылое обличье полунищего купца и голодать, сносить обиды, унижения…

Но так велел Великий Герцог! И кому?! Ему, умнейшему, хитрейшему, отважнейшему из подданных! И желтобородый, отринув минутную слабость, вновь принялся вспоминать оазисы и наилучшие пастбища, подкупленных проводников и непроходимые болота, а также крепости, башни, возможные ловушки и способы их избежать.

Вспомнив все это, он еще раз посмотрел на небо — было уже совсем темно и даже звезд не было видно. Ну что ж, пора. Желтобородый медленно вошел в реку и также медленно поплыл, загребая руками по-собачьи и в то же время напряженно всматриваясь в ночь.

Противоположный берег был пуст. Выбравшись на него, желтобородый как пес отряхнулся, отфыркался, — а вдруг кто-то невидимый смотрит на него?! — и стал подниматься по крутому откосу. В это время из-за облака выглянула луна, и желтобородый с удовлетворением отметил, что кожа у него теперь стала серая и лоснящаяся. Вот и опять не обманул его ушастый — он говорил, что вода в пограничной реке такова…

И вдруг тяжелый, неожиданный удар по затылку сбил его с ног. Лазутчик Великого Герцога упал ничком на песок и тут же почувствовал, как на него навалились, стали крутить ему руки, вязать веревками, вталкивать кляп. Желтобородый изловчился и попытался вырваться… Однако еще один удар по голове окончательно лишил его чувств.

Очнулся он в каком-то неглубоком овраге, поросшем низким кустарником. Была еще ночь; лишенный маски и связанный по рукам и ногам, желтобородый полулежал, прислоненный спиною к камню, и смотрел на сидевших перед ним семерых псоглавых. Псоглавые были совсем близко, их отделял от него всего лишь слабый костер…

Нет, то был не костер, а просто охапка гнилушек, дававшая едва заметное свечение — псоглавые костров не разводили; они вообще никогда не пользовались огнем, так как боялись его словно дикие звери. Огонь — вот то единственное оружие, которое может остановить, а то и обратить в бегство свирепых псоглавых воинов. Варвары знали об этом; они травили огнем псоглавых лазутчиков и огнем же казнили псоглавых пленников. Знал об этом и желтобородый, знал и Великий Герцог, и поэтому он повелел желтобородому…

Однако тут один из псоглавых что-то отрывисто пролаял, а его сосед, должно быть, толмач, перевел:

— Кто звал тебя сюда? Чего ради посмел ты ступить на нашу землю?

Псоглавый толмач тщательно выговаривал каждое слово, каждый звук, однако все равно в голосе его то и дело прорывались визгливые нотки.

— Собака! Животное! Знай свое место! — хотел было выкрикнуть ему в ответ желтобородый, но промолчал.

Толмач повторил свой вопрос и добавил:

— Отвечай, если ты хочешь легко умереть. Ну, живо!

И желтобородый ответил:

— Я прибыл издалека, со мною важная весть, я буду разговаривать только с вашим повелителем.

Толмач перевел. Псоглавые кратко посовещались, и желтобородый услышал:

— Глупец, кто поверит тебе, рожденному на той стороне?!

Желтобородый понимал — их много и они сильны. Однако он также не забывал и о том, что перед ним собаки, которым пора уже почувствовать хозяина. И он властно потребовал:

— Развяжите мне руки!

Толмач, с позволения старшего, ослабил веревки, и желтобородый, разодрав подкладку своего халата, достал оттуда платок. Тот самый небольшой, кружевной, но только уже не белоснежный, а просто серый платок.

— Вот, — сказал желтобородый. — Смотрите. Он волшебный.

Псоглавые по очереди осмотрели платок и остались в недоумении. Толмач сказал:

— Ты лжешь.

— Нет, я не лгу, — снисходительно улыбнулся желтобородый. — А просто вы, сторожа, не можете проверить правдивость моих слов. Я буду разговаривать только с вашим повелителем.

На этот раз псоглавые не сразу пришли к единому мнению. Они долго спорили и вновь по очереди рассматривали платок. Платок был крепок и более ничего. Наконец толмач спросил:

— Что нужно для того, чтобы мы поверили тебе?

В голосе толмача уже не было заносчивости. И желтобородый ответил просто:

— Нужен костер.

Толмач перевел. Старший из псоглавых долго молчал, настороженно прядал ушами, а потом-таки решился и властно махнул рукой. Принесли и наломали хвороста, сложили его поверх гнилушек.

— Вот видишь, мы уже не боимся огня! — сказал толмач. — Зажигай!

Желтобородый достал из пояса трут и кресало, высек искру, поджег хворост. Вспыхнул огонь, вначале маленький, а потом все больше и больше. Псоглавые сидели не шевелясь и как зачарованные смотрели на огонь; в их желтых холодных глазах светился плохо скрываемый ужас. Желтобородый невольно подумал, что еще мгновение — и он сможет обратить их всех в паническое бегство! Однако не для этого он явился сюда! Желтобородый взял платок и бросил его в огонь. Платок лежал на пылающих ветках и не горел. Желтобородый еще подбросил хвороста — пламя вскинулось выше, а платок по-прежнему не горел.

— Что это? — перевел толмач гортанный выкрик старшего.

— Дар, — ответил желтобородый. — Его мой господин, Великий Герцог, жалует вашему повелителю.

Толмач перевел, псоглавые промолчали, и тогда желтобородый продолжил:

— Сегодня вы увидели платок. Однако из подобного материала, он называется асбест, искусный мастер может выткать плащ, сработать кольчугу, шлем, щит. Псоглавый воин, одетый в несгораемые латы, непобедим.

Толмач перевел, и у костра надолго наступило молчание. Желтобородый попытался было заглянуть в глаза псоглавых, однако те, опасаясь огня, держались в тени.

— Зачем тебе это? — наконец перевел толмач настороженный возглас старшего.

И желтобородый ответил:

— Великий Герцог предлагает союз отважному племени псоглавых!

А затем, то и дело перебивая толмача, он принялся рассказывать о том, как он, желтобородый, прошел все варварские земли, проник во все крепости, измерил высоту стен и глубину рвов, число защитников и возможных предателей. Великий Герцог ждет только знака, и тогда они, Герцог и псоглавые, с обеих сторон ударят по варварам и сотрут с лица земли это проклятое, дикое племя…

— Дикое? — переспросил толмач.

— Да, дикое, — подтвердил желтобородый и с нескрываемым презрением добавил: — Они рождаются, живут и умирают не так, как мы.

Толмач внимательно посмотрел на желтобородого и повторил:

— Как мы… — и тотчас исправился: — Как вы… — и спросил: — Ну а мы тогда кто?

— Вы? — растерялся желтобородый. — Вы псоглавые. Но вы не варвары, вы смелые воины. Я научу вас делать несгораемые латы…

Однако толмач уже не слушал его — псоглавые о чем-то совещались. Желтобородый замолчал. И услышал:

— Ты, обезьяноликий! Народ твой лжив, двуличен и коварен. Так неужели мы настолько безумны, что возьмем на веру то, что будто одни обезьяноликие могут жаждать смерти другим да еще к тому же призывать на помощь нас, истинных людей, которых вы смеете обзывать псоглавыми?! Всё это ложь, ложь и ложь! И дар твой тоже ложь! Мы знаем: вы хотите заманить нас в ловушку, однако не ждите! Наши сожженные селения еще не забыли ваш прошлогодний набег!

— Я говорю вам истинную правду!..

— Молчи! И знай, что трижды глуп тот человек, который вздумает довериться обезьяне.

— Послушайте…

Но слушать желтобородого не стали. Псоглавые заговорили все разом, да так, что толмач едва успевал переводить:

— Обезьяноликие! Потомки обезьян и сами обезьяны! Крикливая, трусливая стая! Кто дал вам право называть себе людьми?!

И неизвестно, сколь долго б еще это продолжалось, однако окрик старшего заставил всех умолкнуть. Желтобородый с надеждой посмотрел на старшего, хотел было что-то сказать…

Да не успел — его толкнули, оглушили затылком об камень, подхватили под руки и поволокли к реке.

А когда рассвело, в овраге никого уже не было. Костер к тому времени давно погас, а на остывающих угольях лежал небольшой кружевной платок, так и не тронутый пламенем.

Александр Александрович Бушков. Кошка в светлой комнате

ДОКУМЕНТ № 1 (Энциклопедическая справка)

«Международная Служба Безопасности — интернациональная контрразведывательная организация. Создана в 2011 году. Подчинена Совету Безопасности Организации Объединенных Наций.

Задачи:

1) Борьба с международной организованной преступностью, экстремистскими и террористическими органи-зациями, национал-сепаратистскими движениями, а также с прочими группами, чья деятельность угрожает территориальной целостности государств, единству Содружества Наций либо нарушает Закон о разоружении и военной технике, Закон о политической деятельности, Закон о радикальных организациях.

2) Осуществление надзора и контроля за соблюдением Указов и Законов Генеральной Ассамблеи ООН, Генеральной Прокуратуры ООН, Комитета ООН по науке и технике.

3) Принятие необходимых действий в случае возникновения ситуации, не предусмотренной пунктами первым и вторым, но безусловно представляющей угрозу для какого-либо государства, нации, планеты Земля в целом либо техническим сооружениям за пределами Земли и обитающим на них землянам.

Структура: административно-хозяйственное управление (АХУ), научно-исследовательское управление (НИУ), Главное оперативное управление (ГОУ), шесть региональных оперативных подразделений — «Альфа», «Бета», «Гамма», «Дельта», «Эпсилон», «Дзета». МСБ располагает специальными воинскими подразделениями из контингента Вооруженных Сил ООН».

ДОКУМЕНТ № 2

«04 июня 2042 г. 16 ч. 43 мин.

(время местное)

Начальнику 4-го регионального

подразделения МСБ «Дельта»

Р. Сингху

от начальника

аварийно-спасательной службы

района «Р-экватор»

Рапорт

Считаю необходимым довести до Вашего сведения, что сегодня в 10 часов 07 минут три беспилотных вертолета спасательной службы были отправлены мною на поиски пропавшего биолога Р. Бауэра, вылетевшего четырьмя часами ранее на вертолете марки «Орлан» по маршруту: биостанция «Зебра» — Континент. В 10 часов 38 минут, после входа беспилотников в квадрат 23–14, связь с ним прекратилась и до настоящего времени не восстановлена. Обращаю Ваше внимание на то, что радарная сеть района «Р-экватор» потеряла вертолет Р. Бауэра именно в квадрате

23-14. Поиск Р. Бауэра продолжаю.

Начальник АСС «Р-экватор»

Ройд».

ДОКУМЕНТ № 3

«05 июня 2042 г. 04 ч. 15 мин. «Молния».

Начальнику ГОУ МСБ Ш. Панта

Докладываю, что связь со спутником «Икар-08», нацеленным на наблюдение за квадратом 23–14, потеряна. В дальнейшем существовании спутника не уверен. Обстоятельства выясняются.

Начальник отдела

«Глобальная информация»

НИУ МСБ Р. Ляховицкий»

ДОКУМЕНТ № 4

(Экспресс-информация)

«В квадрате 23–14 находится остров 135/16-7 площадью 11,8 кв. км. Других участков суши нет. Постоянного населения, строений и других искусственных сооружений нет».

ДОКУМЕНТ № 5

«05 июня 2042 г. «Молния».

Секретно

В соответствии с циркуляром 42 «к» Совета Безопасности ООН приказываю:

1. Воздушное и околоземное пространство сектора 23–14 объявить запретной зоной и принять соответствующие меры.

2. Кораблям Второго флота ВМС ООН блокировать квадрат 23–14: готовность номер один.

3. Командиру особой эскадрильи Пятого стратегического крыла коммодору Н. Штейнцеру: готовность номер один.

4. Капитану теплохода «Протей» Б. Сагеру: высадить на остров 135/16-7 известного Вам человека.

Начальник МСБ Ш. Панта».

ДОКУМЕНТ № 6

«05 июня 2042 г. «Молния».

МСБ ООН.

Начальнику

аварийно-спасательной службы «Р-экватор» Стивену Ройду.

Срочно прекратите все поисковые работы. Будьте все время на связи. Ждите дальнейших распоряжений.

Начальник РП-4 «Дельта». Р. Сингх».

ДОКУМЕНТ № 7 (кспресс-информация)

«Капитан Алехин Александр Гаврилович («Командор»), он же Павел Гребнев, он же Эварист Кайвер, он же Витторио Малерба (возможны другие имена и фамилии).

Профессиональный контрразведчик. Родился 4 сентября 2010 г. С мая 2029 по февраль 2031 г. служил в ВВС ООН (полк «Альбатрос», пилот вертолета огневой поддержки). С апреля 2031 по июнь 2033 г. проходил обучение в Сандхертском военном училище ООН (факультет контрразведки). В настоящее время — инспектор четвертого регионального подразделения МСБ «Дельта». Три международных и два национальных ордена. Чемпион Управления по стрельбе из пистолета. Холост».

Несколько слов от автора, прежде Чем все наЧнетсЯ

«Очень трудно найти в темной комнате черную кошку. Особенно если ее там нет».

Изречение это принадлежит Конфуцию и взято, если верить справочникам, из книги «Лунь Юй», содержащей мысли, слова и описания деяний этого философа, судьба учения которого, как известно, была довольно путаной и изобиловала перипетиями. Но дело не в нем самом. Разговор идет о том, что многие из афоризмов китайского философа и в наше время могут быть приложены к каким-то событиям, темам, ситуациям. Следовательно, проверку временем они выдержали. Но дело и не в этом.

Конфуций писал о темной комнате, в которой вовсе не было кошки. Много веков спустя другой человек, который и философом-то никогда не был, но не страдал от этого, столкнулся с другой проблемой: очень трудно найти кошку в светлой комнате. Особенно если она там есть. В этом утверждении нет ни парадокса, ни зауми. Просто игра слов. Просто парафраз. Просто однажды этот человек, инспектор Международной Службы Безопасности, угодил в ситуацию, которую вполне можно охарактеризовать именно этим парафразом Конфуция. И никак иначе.

В современном мире нет, к сожалению, международной контрразведки или иной интернациональной спецслужбы, защищающей интересы всей планеты Земля. До такого мы еще не дошли — увы… Но действие повести происходит в будущем, где проведено разоружение и можно уже всерьез говорить о создании всемирного правительства. Хотя и в этом будущем своих противоречий и своих трудностей хватает — оттого и не отпала еще надобность в Международной Службе Безопасности.

Но опять-таки речь не о ней, а об одном из ее инспекторов. О человеке, который в один прекрасный день с заранее обдуманным намерением нарушил устав и приказ. Хотя до этого ничего подобного за ним не замечалось: он всегда был дисциплинированным работником, его неоднократно ставили в пример. А неофициально он за некоторые свойства своего характера заработал довесок к служебному псевдониму. В узком кругу он был известен как Бронзовый Командор.

Так что же? Слово ему самому…

Глава первая

Кажется теперь я могу понять наших далеких предков, когда-то выползших на сушу из родного, знакомого, уютного океана, могу описать чувства, которые они испытывали, выйдя на незнакомый загадочный берег и вполне оправданно ожидая самого плохого. Я испытывал те же чувства, но, в отличие от хвостатых ящериц, имевших одну цель — выжить и завести потомство, — моя задача была в тысячу раз сложнее. Правда, мне тоже необходимо было выжить. А все остальное — потом.

Я вышел на берег, на белый, твердо похрустывающий под ногами песок пополам с коралловой крошкой, отступил на шаг от лизавшего мне подошвы моря и огляделся, готовый при первом сулившем опасность звуке нырнуть назад. Прислушался. С меня текла прозрачная соленая вода. Тишина. Только волны плескуче шлепали, накатываясь на берег, а берег был первозданно чист и пуст. Все неведомые опасности, если только они были, таились, надо полагать, в глубине острова.

Я распорол пленку, в которую был укутан, — искусственный вариант рыбьих жабр. Стянул ее с себя, скомкал и бросил под ноги. Оглянулся на море, голубое и спокойное. Далеко, у самого горизонта, белела крохотная черточка — «Протей». Оттуда наблюдали в суперсильные бинокли, я был для них в двух шагах. Я помахал рукой страшно далекому «Протею», на котором в данный момент затаил дыхание цвет научной мысли и сливки контрразведки, одернул куртку, поправил кобуру, пригладил волосы и полез вверх по откосу.

Довольно быстро я вылез наверх и сказал острову «привет». Вот и я, значитца. Передо мной была редкая пальмовая рощица, на песке валялись кокосовые скорлупы, и прытко удирал, бросив орех, краб-пальмовый вор. Десант прошел отлично, и я остался совсем один, потому что «Протей» ушел к границам запретной зоны, где лежали в дрейфе эсминцы Второго флота, и крейсер «Дорада» получил приказ в случае необходимости нанести по острову и прилегающим водам ракетно-ядерный удар мощностью в добрую дюжину Хиросим, а где-то далеко отсюда пилоты сидели в кабинах бомбардировщиков, начиненных ядерными ракетами, предназначавшимися для того же квадрата…

Чего-то не хватало, пропало что-то привычное, изначальное, как солнце над головой… солнце!

На небе не хватало солнца. Не было его. От пальм навстречу мне тянулись короткие, как и полагается в это время в этих широтах, словно бы усохшие тени, но солнца я не увидел ни в той точке небосклона, где ему в данный момент полагалось быть, ни вообще на небе. Деревья отбрасывали тени, я отбрасывал тень, даже брошенный крабом орех отбрасывал тень, мириадами искорок, отраженных лучиков блестело море, но солнца не было. Исчезло неизвестно куда, и я понял, что это первый сюрприз заколдованного места…

Думать над этим я не стал — не было смысла с первых минут размениваться на эту загадку. Вряд ли она последняя, вряд ли она самая важная. Я просто пошел в глубь рощи, держа руку на пистолете. Не думаю, чтобы пистолет мог чем-то помочь в единоборстве с силой, которая играючи проглатывала вертолеты и спутники, но так уж повелось с начальной поры, так уж диктовал длиннейший перечень стычек и войн, именовавшийся историей, так он на нас повлиял — прикосновение к оружию всегда рождало уверенность и помогало не падать духом.

Я не уловил места, где началось ЭТО, места, где незаметно, неуловимо пальмовая роща перелилась в обыкновенный смешанный лес, вполне уместный на широте Парижа, Рязани или моего родимого Красноярского края, но немыслимый здесь, в этом климатическом поясе. Сюрприз номер два…

Я подошел к ближайшей сосне, потрогал шершавую кору, чтобы убедиться, что дерево настоящее, и убедился, и…

Больно! Или только кажется, что больно, а на деле просто плывешь куда-то, и непонятно, что существует, а что мерещится, и адская боль в висках, да и тела вроде бы уже нет, растворилось паром…

…Тридцать третьего апреля я ехал к себе в офис. Стояли белые ночи, ослепительные ночи, когда светло, как днем, когда можно читать газету в подворотне, вообще можно все, кроме одного — укрыться в тени. Тяжелое время для воров. Белая ночь не прячет, с головой выдает и бульдогу-полицейскому, и скучающему обывателю, для которого первое развлечение — погнаться за карманником. У собора Святого Меркурия стоял на коленях хилый золотушный вор и молился, вернее, проклинал покровителя за эти ночи и за шагнувшую наперекос судьбу.

Я поехал дальше. Перекресток был пуст, только у светофора скучал себе часовой в блестящей кирасе, зевал и чесал пятку древком алебарды. Заметив мою машину, он оживился и заорал:

— Эй, приятель, огоньку не най-дется?

Я равнодушно щелкнул зажигалкой.

— Вурдалак? — лениво поинтересовался он.

— Бюро «Геродот», — сказал я, наслаждаясь его страхом. Бюро «Геродот» уважают все, мы достаточно цивилизованны для того, чтобы заставить себя уважать…

Наперерез мне промчалась длинная открытая машина — добрый старый «дюзенберг», набитый до отказа хохочущими мохнорылыми чертями и ведьмами в джинсах — торопились на шабаш, плясать под луной и хаять бога. Я лично ничего не имею против бога, хотя он и создал этот сволочной мир. Правда, ходят, и давно уже, упорные слухи, что старик тут ни при чем — ни сном ни духом (абсолютно непричастен), а на самом деле наш клятый шарик — результат безответственных пьяных забав двух профессоров физики (одного из Гарварда, второго из «Аненэрбе»), хозяина публичного дома из Атлантиды, боливийского алкоголика-сантехника и китайского философа Кво-Пинга. Утверждают, будто эта никогда не просыхавшая компания, перепробовав все обычные шутки, в поисках чего-нибудь пикантного сотворила наш мир за трое суток и два часа, а потом, испугавшись последствий и судебного преследования, свалила все на бога, и как-то обошлось. Все может быть. После водородных бомб и лазерного оружия от физиков можно ожидать любой пакости…

Черти пронеслись, оставив запах серы и бензиновой гари, я выругался им вслед и хотел тронуть машину, но кто-то махнул мне рукой. Я опустил стекло. Ко мне подбежала девушка, нагнулась к окну и попросила:

— Подвезите.

— Садись, — сказал я.

Она села, чинно сложив руки на коленях. Я искоса разглядывал ее: джинсы, ало-черная рубашка, черные волосы и зеленые глаза, в общем-то красивая, но нужно быть начеку — черный и зеленый издревле были исконными цветами дьявола, а нынче белые ночи, в белые ночи нужно бояться всего, каждый может оказаться нежитью, стремящейся перегрызть тебе глотку или зачаровать, берегись белых ночей, пилигрим… Я был начеку, под левым локтем пистолет с серебряными пулями для вурдалаков, под правым — со свинцовыми пулями для людей, нужно только не перепутать, за какую рукоятку хвататься. Оплошавший рискует головой — как мой друг Клай, которого загрызли вурдалаки у Черной Межи, и теперь шатается парень с их бандой, видел я его недавно в баре «У Гришеньки Распутина», где вечно собирается всякая шваль — попы-расстриги, агенты ЦРУ, инкубы и тролли.

Но нет, с девчонкой все в порядке — на запястье у нее я увидел серебряный браслет, и от сердца сразу отлегло. Вурдалаки боятся серебра, если здесь серебро, кровососом и не пахнет, стоп, парень, стоп…

— Ты кто? — спросил я.

— Ольга, — сказала она. — Просто Ольга. Восемнадцать лет. Любовника нет. Работы тоже. Здесь — второй день. Мне здесь странно.

— У нас всегда так, — сказал я. — Такой уж у нас город — обычный европейский городишко в большинство дней и дикая химера в белые ночи. Здесь собрано все иррациональное, и мы этим гордимся, ведь ни у кого ничего подобного нет. Значит, ищешь работу? Ну разумеется, лейтмотив века… Придумаем что-нибудь. Люблю иногда для развлечения поиграть в благотворительность, знаешь ли…

— Это кто? — спросила Ольга.

По тротуару шел огромный черный кот, вальяжный, блестящий, с пронзительными зелеными глазами.

— Это Кот, — сказал я. — Слуга Короля Черных Котов профессора Хименесчера. Их у него штук с полсотни. Он рассылает их повсюду, и они делают все, что он захочет, а что он захочет завтра — никому не известно. Может быть, ему самому тоже. Вчера он захотел самую красивую гимназистку города, позавчера Коты украли памятник королю Юргену Раколову, а третьего дня забросали яйцами тенора из мальтийской оперы. — Я опустил стекло и крикнул: — Эй, котяра, куда идешь?

— Как знать, — сказал Кот. — Может быть, я и не иду вовсе, а стою себе потихоньку. Мир наш, старик, полон парадоксов…

— Без ссылок на Зенона, — поморщился я. — Куда ты стоишь?

— Да Королю новая идея в башку стукнула, — оглянувшись по сторонам, признался Кот. — Потому как он Черный Король, то и гарем должен иметь из одних брюнеток. Вот я и шлындаю, как последний бродяга. Продай свою, а?

— А кол осиновый не хочешь? Мы вам пока не по зубам, кисонька, шлепай себе дальше…

И Кот пошел искать брюнеток, а мы уехали.

Когда мы шли к входу в бюро, над головой свистнула пуля. Как всегда.

— Глупости, — сказал я Ольге. — Мелочи. Забавляется кто-нибудь, серьезные дела так не делаются…

Мы вошли в огромный холл с бассейном посередине. Бассейн был облицован черно-красными камнями, в нем плескалась зеленая, сплошь в сердцевидных листьях кувшинок вода, а в воде плавала русалка Барбара, постреливая по сторонам блудливыми глазами цвета ряски. Рядом примостился ее сожитель, осьминог Амбруаз, забулдыга, похабник и куклуксклановец. Вышвырнули бы мы его давно, да мешают его широкие связи…

В углу ржала над затасканными «бородатыми» анекдотами толпа полупрозрачных призраков — почетно погибшие при исполнении бывшие агенты тянулись сюда по старой памяти, потому что разведка привлекает души во сто раз сильнее пения сирен. Завидев меня, все рывком сдернули кепочки и отвесили церемонные поклоны.

Мы поднялись на второй этаж и сразу же услышали выстрелы — утренняя зарядка Бака-младшего, разминка в стиле «ретро».

В длинном зале у обитой войлоком стены стояли картины, мраморная статуя, чернофигурные и краснофигурные амфоры, толстые фолианты в объеденных мышами кожаных переплетах, а у противоположной стены лежал на поролоновом матраце Бак-младший и, закусив сигаретку, целился из «эм-шестнадцатой».

Бах! И чернофигурная амфора разлетелась в черепки.

Бах! И отлетел в сторону пробитый насквозь фолиант.

Бах! И у статуи появилась во лбу черная рваная дыра.

Бах! И пейзаж в стиле Барбизонской шко…

…Я вновь стоял у сосны и гладил шершавую кору. Я вновь стал самим собой, прекрасно помнил, кто я такой, кто меня сюда послал и зачем. Все помнил. Но эта фантасмагория с белыми ночами, черными котами и пальбой по картинам еще секунду назад была реальностью, и я тогда находился в чьем-то чужом теле. Еще один сюрприз, но анализом заниматься рановато. И поворачивать назад рановато. Так что я отправился дальше.

Глава вторая

Минут через десять я вышел на дорогу, черную десятирядную автостраду. Судя по полустершейся разметке, ездили по ней долго. Никаких автострад земляне здесь не строили — к чему какая бы то ни было дорога на необитаемом островке размером два на пять с половиной километров? Да и сами автомобили здесь абсолютно не нужны…

Я пошел вправо — вправо просто потому, что нужно же было куда-то идти. Труп я увидел, свернув за поворот. Он лежал на обочине, руки были связаны белой нейлоновой веревкой, а спина буквально изрешечена пулями — в него продолжали стрелять, когда он уже умер, стреляли без нужды, пока не кончился магазин. Стрелявший был охвачен злобой и ненавистью, ему мало было просто убить… Неуютный мир.

Я встал на колени и без колебаний перевернул его на спину. Такая работа — не бойся испачкаться в крови, не бойся испачкаться в дерьме, вообще ничего не бойся, кроме того, чего необходимо бояться. Лапидарная истина. Вот только никто до сих пор так и не определил в циркулярно-уставном порядке, чего же следует бояться. Решать это предстоит самому, на месте…

Молодой парень, рослый и симпатичный… Я собрал и сосчитал гильзы — сорок штук, как раз автоматный магазин, калибр 6,85. Судя по пятнам крови и трупному окоченению, убили его час-полтора назад, никак не позже. Из-за деревьев выглядывали крабы, ждали, когда я уйду. Мне стало противно, я запустил в них пригоршней гильз, оставив одну себе в качестве вещественного доказательства, и ушел восвояси, пошел себе дальше по краешку великолепной автострады.

Значит, здесь еще и убивают. Куда-то делось солнце, откуда-то взялась автострада, и наплывают неизвестно куда переносящие галлюцинации. И еще здесь стреляют в людей… Слева раздался рев, душераздирающий, страшный, какой-то первобытно могучий, и вдруг оказалось, что я уже залег за деревом на обочине, рот полон песка, пистолет направлен в сторону рева, и хочется раствориться, стать малюсеньким, крохотулечкой такой, песчинкой, и шапку-невидимку хочется до слез… Чудовище ревело далеко, но все равно чувствовалось, какое оно огромное, страшное, чувствовалось, что ему ничего не стоит проглотить какого-то там пигмейчика не жуя.

Я был подавлен страхом, но не настолько, чтобы стать затравленным животным, думающим только о бегстве. Павлин, между прочим, тоже орет мерзко и страшно, тот, кто услышит его впервые, не видя, может не на шутку испугаться… И еще. Ясно, что это не наша автострада, не наш мир, однако автострада предполагает наличие крупных городов, развитой цивилизации, а какая цивилизация позволит крупным хищникам бесчинствовать в районах своих дорог и городов? Хотя… Возможно, зверюга вовсе не хищник, возможно, это заповедник… в котором расстреливают? Стоп. Самое опасное — с первых минут, с ходу подгонять окружающее под привычные стереотипы, привлекать гео-, антропо— и прочие центризмы. Будем обходиться простой констатацией фактов. Дорога идет через лес. В лесу лежит труп. Вдали кто-то ревет. Вот и все…

Но «кто-то» заревел уже ближе, и я приготовился к бегу на длинную дистанцию. Очень может быть, что при ближайшем рассмотрении инспектор МСБ вполне подойдет как строчка в меню…

И тут, словно в плохом фильме, я услышал рокот мощного мотора — очень быстро приближалась какая-то машина. Выбора у меня не было. В конце концов, люди, пусть даже вооруженные, — это уже не чудовище, а старый, насквозь знакомый противник, так что не известно еще, кто кого возьмет в плен…

Взвесив все шансы, я вышел на обочину и скрестил руки на груди, чтобы моя поза не показалась им угрожающей. Напряг мускулы, изготовился и облюбовал хорошее толстое дерево, из-за которого в случае надобности можно было бы удачно отстреливаться.

Из-за поворота вылетел зеленый джип. Кроме водителя, никого в нем не было, он затормозил с визгом и скрежетом, развернувшись градусов на сорок, и я не изменил позы — уж одного-то, будь он и прекрасно подготовлен, я возьму, как грудного…

За рулем сидела девушка, симпатичная такая девчонка лет двадцати, в брезентовых брючках и зеленой, похожей на форменную, рубашке, но без погон и эмблем. Я стоял и смотрел на нее. Очаровательная такая лапочка, зеленоглазая, с длинными черными волосами. Эстетическую прелесть портрета портила одна-единственная деталь: в руке лапочка держала солидный крупнокалиберный пистолет, и ствол был направлен прямехонько мне в сердце, а лицо у нее стало раздумчивым, словно она решала, пристрелить ли меня на месте или стоит подождать — вдруг обнаружатся смягчающие обстоятельства.

— Ну, что нужно? — спросила она резко. Язык этот не был моим родным, но я прекрасно им владел. — Руки вверх, ты!

— Слушай, а ты симпатичная, — сказал я, из вежливости подняв руки.

— Ну да?

— Ага. Прямо-таки очаровательная. Вот только пистолет тебе не идет. Он, между прочим, стреляет. Ты об этом знаешь?

— Что тебе нужно? — спросила она тоном, показавшим, что всякое балагурство здесь неуместно.

— Куда ты едешь?

— В город.

— Подвезешь?

— А ты, случайно, не вурдалак? — спросила она совершенно серьезно.

— Ну знаешь! — без всякого наигрыша обиделся я. — За кого только не принимали, но чтобы за вурдалака…

— Покажи зубы.

Это было приказано столь же серьезно, и я старательно оскалился. Вид у меня в эту минуту был не самый привлекательный и наверняка смешной, но под дулом пистолета иногда выгодно казаться смешным… Она смотрела мне в рот с таким вниманием, что я забеспокоился — кто знает, каковы здешние критерии и эталоны…

— Кажется, не похож, — заключила она. — Садись, но смотри у меня…

Я прыгнул на сиденье рядом с ней, и джип помчался на дикой скорости. Лес скоро кончился, теперь справа и слева была степь, необозримые пространства, заросшие пучками жесткой высокой травы. Я взглянул на спидометр — знакомые приборы, знакомая модель машины. От того места, где я сел в машину, спидометр накрутил уже двенадцать миль. Это уже не остров, это неизвестный мир. В нем тоже есть джипы, в нем говорят на одном из языков Земли. А солнца над головой по-прежнему нет, но тень летит следом за машиной, как ей и полагается, небо синее-синее, и высоко в синеве маячит черная черточка-орел?

Я уже вспомнил, где видел эту девушку — в той галлюцинации. Там ее звали Ольгой, и одета она была по-другому, но серебряный браслет был тот же самый, и про вурдалаков там тоже шла речь… Пора было и поэкспериментировать, тем более что ее пистолет мирно лежал на сиденье между нами, словно меч из арабских сказок.

— Слушай, а почему ты при распознавании вурдалаков пользуешься таким примитивным методом? — спросил я. (Она бросила на меня быстрый взгляд, пока спокойный.) — Может быть, я вурдалак новейшей формации, мутант с нормальными зуба…

Взвизгнули тормоза, джип развернуло поперек дороги, девушка бросила руль, но я успел раньше, и вырываться ей было бессмысленно — этим приемом я в свое время упаковал не кого-нибудь, а Большого Ольсена… Я хотел сказать, чтобы она не барахталась, что это только шутка, но меня удивил ее взгляд — она смотрела на меня полными ужаса глазами, дрожала, словно вокруг был трескучий лапландский мороз, и как-то странно втягивала голову в плечи.

— Нет… — прошептала она, и я почувствовал, как безвольно обмякло в слепом ужасе ее тело. — Не надо…

Горло, сообразил я. Она защищала горло, словно я и впрямь был вурдалаком из прабабушкиных сказок и жаждал крови. Что-то серьезное и страшное таилось за всем этим, какая-то дикая сказка, ставшая, несмотря на свою дикость, частицей здешней жизни, и я окончательно распрощался с уютной гипотезой, будто меня через какой-то пространственный туннель, неведомо откуда здесь взявшийся, забросило в какую-нибудь Бразилию. Ничего подобного. Здесь жили вурдалаки, они выглядели, как обыкновенные люди, но их выдавали зубы…

Она уронила голову на грудь — самый настоящий обморок. Моя аптечка с лекарствами мгновенного действия оказалась как нельзя кстати. Девушка хлопнула ресницами, открыла глаза, взглянула осмысленно и зло, и щеку мне обожгла увесистая пощечина. Вторая, третья. После третьей мне надоело, я снова скрутил ее и держал, пока не перестала вырываться — на этот раз обошлось без обмороков.

— Пошутили, и будет, — сказал я миролюбиво. — Отпускать?

— Отпусти.

И она снова направила на меня пистолет.

— Может, хватит?

— Выйди из машины.

— Слушай, девочка, — сказал я. — Я здесь чужой, понимаешь? Если ты все же хочешь меня пристрелить, объясни сначала за что. Согласен, шутка была глупая, но не до такой же степени…

— Да не нужен ты мне. Просто проваливай.

Возле нас остановился колесный бронетранспортер — я и не заметил, когда он подъехал. Зеленый запыленный броневик незнакомой модели, бортовой номер пятьдесят восемь. Из люков высунулись головы в пятнисто-зеленых беретах, и кто-то спросил офицерским тоном:

— Что происходит?

— Ничего, — сказала девушка быстро. — Проезжайте.

Головы хмыкнули, исчезли в люках, и броневик тронулся не спеша. У меня пересохло во рту — за ним на длинных веревках волочились три трупа, привязанные за ноги, мотались, раскинув руки, и на асфальте оставался извилистый алый след…

Девушка сказала с ноткой злорад-ства:

— Достаточно было одного моего слова, и ты стал бы четвертым, ясно?

— Приятная перспектива, — сказал я. — А кто те трое?

— Вурдалаки, кто же еще?

— Там, где я к тебе подсел, неподалеку от того места, тоже лежал труп…

— Ну да. Сегодня Команда прочесывала тот участок.

— Подожди, — сказал я. — Давай разберемся. Кого ты подразумеваешь под вурдалаком? Нападает на человека и сосет кровь?

— Вот именно, — сказала она. — А ты не знаешь?

— Понятия не имею.

— Ты кто такой?

— Это так уж важно?

— Да.

— Я бродяга. Скитаюсь себе по местам, где не был прежде, вот и к вам занесло. Достаточно?

— Что ты о нас знаешь?

— Абсолютно ничего, — сказал я.

— Откуда ты?

— Издалека.

— Из-за Мохнатого Хребта?

— Приблизительно, — осторожно кивнул я. — Можно сказать и так.

— Так я и думала, — кивнула она. — Мы слышали, что и там кто-то живет, но достоверных данных не было…

Джип обогнал броневик и несся дальше по автостраде, пополам разрубавшей унылую серо-зеленую степь. Сопряженное пространство? Неведомое девятое с половиной измерение? Теоретических моделей у наших ученых, как я слышал, хватало, но с экспериментальным подтверждением было гораздо хуже. Очень вовремя подвернулась мне эта девчонка, еще немного, и можно было принять происходящее за деятельность некой диктатуры, зверски уничтожающей оппозицию. Ведь это так знакомо нам, это не в таком уж давнем прошлом — изрешеченные пулями трупы на обочине, трупы, волочащиеся за броневиками…

— Где они живут, ваши вурдалаки? — спросил я. — В лесу?

— И в лесу, и в городе. Они…

Я схватил ее за руку, и она мгновенно затормозила, джип снова занесло поперек шоссе. Отличные были тормоза, и реакция у нее превосходная.

— Что случилось? — спросила она тревожно.

— Я, наверное, сойду. Это опасно — оставаться здесь одному?

— Здесь — нет, город близко. А что тебе понадобилось?

— Естественные потребности, — сказал я. — Ты уезжай, не жди.

— Мы тебя обязательно найдем в городе, — сказала она. — В городе поселишься в отеле «Холидей». Знаешь, что такое отель?

— Примерно представляю. Понадобятся документы или деньги?

— Что?

— Деньги или документы.

— Не понимаю, о чем ты. Остановишься в отеле «Холидей». Как тебя зовут?

— Капитан Алехин. — Я щелкнул каблуками. Здесь я мог позволить себе непозволительную в других местах роскошь именоваться собственной, то бишь полученной при рождении, фамилией. — Капитан Александр Алехин.

— Меня зовут Кати, — сказала она. — Ну, до свиданья. Можешь остановить броневик, они подвезут, только не вздумай и с ними шутить насчет вурдалаков… Пока.

Она показала мне язык, и джип умчался. Я огляделся, сошел на обочину и зашагал в степь, вправо от дороги — туда, где виднелись эти обломки. Я знал, что могу увидеть их здесь, где же им еще быть, как не здесь, но подсознательно надеялся, что все будет не так примитивно, что это не просто авария, а мостик к чему-то глобальному, важному. Так думали обложившие островок светила научной мысли, так думали и у нас, все мы надеялись на нечто значительное, великое, эпохальное, на сияющие горизонты, доступные вершины, еще вчера считавшиеся непокоримыми. Воздушные замки. Уютные фуникулеры, ведущие к снеговым пикам, куда до сих пор доползали на брюхе лишь отчаянные одиночки — по одному везунчику на девяносто девять почетно сгинувших без вести. О многом мы грезили, не привыкшие грезить люди, наблюдая в бинокли за островком…

Когда-то, совсем недавно, всего три дня назад, это был скоростной вертолет «Орлан», маневренная и надежная машина. Теперь передо мной громоздились перекрученные лохмотья ферролита, землю усеяли клочья обивки и осколки унилекса — небьющегося стекла фантастической прочности. Дед бил-бил — не разбил, баба била-била — не разбила… Один решетчатый хвост остался нетронутым, красно-синий хвост с яркой эмблемой биостанции «Зебра» — его я и увидел из машины. Красивое перо мертвой птицы.

А земля вокруг нетронута, цела трава, целы низкие серые кочки, придающие равнине вид коварного болота. Ни малейшего следа, несмотря на то что падавший с высоты вертолет должен был разметать землю, вспахать ее, вырвать кочки, оставить заметный след. Я служил когда-то в вертолетных частях и хорошо знал, как это выглядит… Или на здешнюю почву наши законы природы не действуют?

Я ударил каблуком по земле. Земля была твердая, пронизанная корнями, но каблук все-таки выбил крохотную ямку. Земля самая обыкновенная. Либо разбитый вертолет был опущен на землю медленно, плавно, с нормальной посадочной скоростью, либо все произошло где-то в другом месте, и обломки перевезены сюда.

Нечего и пытаться пролезть в кабину — кабины не было. Я принюхался — сладковатого запаха разложения не чувствовалось, пахло только сухой травой, краской, свежей синтетикой — «Орлан» был новенький, Бауэр решил его обновить и обновил вот. Руди, кто это тебя так?

Я обошел обломки со стороны бывшей кабины и замер. В тени стоял голубой пластиковый ящик, и на ящике сидел Рудольф Бауэр, сидел, свесив длинные руки меж колен, загорелый, безмятежный, одетый так, как был одет в день своего исчезновения, и одежда — чистая, отутюженная, новенькая. Даже запах его любимого одеколона «Шери» витал в воздухе.

— Ты… ты чего здесь сидишь? — спросил я хрипло.

Бауэр спокойно и неторопливо поднял голову, наши взгляды встретились, и я охнул. Это нельзя было даже назвать взглядом идиота, гораздо страшнее — пустота. У любого идиота в глазах что-то есть, хотя бы один идиотизм, а у ЭТОГО был пустой, как вакуум, взгляд, взгляд, из которого отсосано все человеческое и ничего не дано взамен. Ни малейшей тени каких бы то ни было эмоций. Бессмысленная стерильная пустота.

— Кто ты такой? — спросил Бауэр столь же стерильным, профильтрованным голосом, и его лицо осталось неподвижным, а глаза смотрели сквозь меня с величавым спокойствием слепых бельм степной каменной бабы, повидавшей на своем веку слишком многое, чтобы интересоваться каким-то там одиноким двуногим. Впрочем, и равнодушия в этом взгляде не было. Ничего не было. Просто Пустота.

— Бауэр, — сказал я, и мне хотелось плакать. — Руди, ты же меня знаешь, мы с тобой сто раз летали на рыбалку, и ресторан «Камеамеа Великий», помнишь? Я Алехин, капитан Алехин, неужели ты забыл?

— Я тебя не знаю, — сказал он. — Оставь меня в покое.

— Может быть, тебе лекарства? — Я потянулся за аптечкой.

— Никаких лекарств, — сказал этот манекен. — Оставь меня в покое.

Разумом я понимал, что это не Руди, что все так и, останется, но сердцем не смог принять — суетился вокруг него, совал ему ампулы, пытался заставить встать и идти за мной, а он отстранялся, отводил мои руки, монотонно просил отстать, отвязаться, оставить его в покое, уйти и не надоедать. Не узнавал меня и не хотел со мной разговаривать, не хотел ничего делать и принимать от меня помощь. Я выбился из сил и отступился наконец. Все равно что биться головой о каменную стену, только стена еще и заявляла человеческим голосом, что она всем этим недовольна и просит меня идти своей дорогой.

— Оставьте вы его, — раздался сзади спокойный, уверенный голос, и я шарахнулся, по всем правилам упал на землю, перекатился на бок, выхватив одновременно пистолет.

В трех шагах от меня стоял незнакомец, высокий и сухопарый. Лицо у него было узкое, умное и запоминающееся: смуглое, мохнатые брови вразлет, крючковатый нос, эспаньолка и маленькие лихие усики. Одет элегантно и добротно, но как-то старомодно: строгий черный костюм забытого фасона и сорочка с кружевным пышным жабо, какие носили кавалеры куртуазного восемнадцатого века. На голове дисгармонично красовался лихо заломленный красный берет с пушистым пером.

— Оставьте вы его, — повторил незнакомец, постукивая тростью по ближайшей кочке. — И уберите эту штуку, я имею в виду пистолет. Или вы меня боитесь?

— А покажите-ка зубки, — сказал я, вставая. Не то чтобы я его боялся, но он появился неизвестно откуда, неизвестно как сумел подкрасться бесшумно, и неясно еще, что ему от меня нужно.

— Это вы напрасно, — сказал он. — Зубы у меня самые обыкновенные. Вы-то кто такой?

— Я из-за Мохнатого Хребта, — нахально сказал я. — Там у нас все другое, совсем не как у вас. Понимаете, я всегда любил путешествовать…

— А врать тоже любите?

— С чего вы взяли? — очень натурально изумился и даже слегка оскорбился я.

Не отрывая от меня ироничного взгляда, он щелкнул пальцами, и позади него возникло огромное мягкое кресло, тоже ужасно старомодное. Что-то толкнуло меня под коленки — второе кресло, такое же массивное, со спинкой выше человеческого роста.

— Прошу, — сказал он и сел. — Итак, по вашему утверждению, вы явились сюда из-за Мохнатого Хребта?

— Вот именно, — сказал я, скопировал его позу и светским тоном добавил: — Надеюсь, вы в этом не сомневаетесь?

— Нет, — сказал он. — Я и так знаю, что вы врете, к чему мне сомневаться? Собственно говоря, это неплохая задумка — объявить себя пришельцем из-за Хребта. Большинство у нас уверены в существовании за Хребтом каких-то неизвестных областей. Но, кроме большинства, есть еще и хорошо информированное меньшинство, к которому принадлежит и ваш покорный слуга. Так что для меня придумайте что-нибудь поубедительнее. Проще всего было бы передать вас компетентным органам на предмет соответствующей проверки.

Последняя фраза мне особенно не понравилась, и я сказал:

— Но-но, не забывайте…

Он как-то странно взмахнул ладонью, и что-то зашевелилось у меня под курткой, тычась в ребра, — мой пистолет. Прежде чем я успел его схватить, кольт проплыл по воздуху и нырнул в карман незнакомца.

— Вот, — сказал незнакомец. — Так гораздо спокойнее, не правда ли? Кто вы такой?

— Знаете, это похоже на допрос.

— А это и есть допрос, — кивнул он, сверля меня взглядом.

Пора было брать инициативу в свои руки. Мне не нравились упоминания о допросах, проверках и компетентных органах. И тип этот не нравился, в нем я нутром чуял коллегу-контрразведчика, оседлавшего противника и принявшегося его разрабатывать. Только я сам привык разрабатывать других…

Между нами было около двух метров жестких кочек — не так уж много. Я напряг мускулы, прикинул, как буду бить ребром ладони по горлу, и взметнулся с кресла.

Небо, земля, обломки вертолета замелькали в бешеном хороводе, кочки вздыбились, и самая большая, самая твердая ударила по затылку. Я лежал, задыхаясь от боли и злого бессилия, а он не изменил позы, пальцем не шевельнул, смотрел скучающе, как смотрит взрослый на нехитрые проказы карапуза. Ударил он не сам, не рукой — уж в ударах я разбирался. Впечатление было такое, словно ветер закрутил меня, а потом сгустился до каменной твердости и ударил не хуже опытного боксера. Что ж, всегда найдется кто-то, лучше тебя умеющий то, что умеешь ты, — это азы. Ничего удивительного, если учесть, что этот тип создает кресла из ничего и повторяет трюки из репертуара Пацюка…

— Вставайте, — сказал он, играя тростью. — И давайте без эксцессов — это бессмысленно при любом количестве попыток. Вставайте и садитесь.

Я встал и сел — что мне еще оставалось?

— Вот теперь мне совершенно ясно, что вы издалека.

— Почему?

— Потому что любой здешний знает: на меня бессмысленно бросаться с кулаками. Кто вы?

— Я могу не отвечать на этот вопрос?

— Можете, — кивнул он. — Можете не отвечать ни на какие вопросы. Я не собираюсь силой вытягивать из вас то, что вы хотите скрыть.

— Тогда я могу идти?

— Куда угодно.

— А пистолет?

Он бросил мне пистолет. Я поймал кольт на лету, сунул в кобуру и остался сидеть. Не мог я так просто уйти, и незнакомец, судя по его улыбке, отлично это понимал.

— Ну? — спросил он. — В спину я не стреляю, почему же вы сидите?

— Нет, постойте… — сказал я.

— Вы рассчитываете, что я буду отвечать на ваши вопросы?

— Хотелось бы. — Я оглянулся на Бауэра. Руди сидел в той же позе, глаза его смотрели пусто и мертво. Я обернулся к своему странному собеседнику: — Что с ним?

— Откуда я знаю?

— Не знаете?

— Никто не знает. Он сидит здесь с тех пор, как существует мир.

— И давно существует мир?

— Давно.

— А что было до него?

Его лицо исказила непонятная гримаса. Он сказал сухо и быстро:

— Раньше была Вечность. Это очень удачное слово — Вечность. Оно объясняет все и не объясняет ничего. Перед лицом Вечности глупо задавать вопросы, потому что она сама по себе — неразрешимый вопрос, затмевающий все остальные. Раньше была Вечность, вам этого достаточно?

— Честно говоря, не очень, — сказал я. — Вечность не существует сама по себе. Всегда существует что-то помимо нее.

— Я не люблю пустых фраз.

— Я тоже, — сказал я. — И терпеть не могу слово «вечность». Вечности нет.

— А сколько чертей может уместиться на острие иглы?

— Я не знаю, можно ли вам верить… — сказал я.

— Представьте, я тоже.

— Но так мы никогда…

Он не ответил. Его лицо странно изменилось вдруг, словно кто-то невидимый шептал ему что-то на ухо.

— Ну вот. — Он пружинисто выпрямился. — Вот так всегда — ворвутся посреди разговора, и всегда это срочно, до зарезу… Мне пора. Мы еще встретимся в городе.

Он начал таять в воздухе, как Чеширский Кот. Таяло узкое лицо хитрого черта, таяли старомодный костюм и трость. Кресел не стало. Я пошел к шоссе, не оглядываясь на обломки вертолета и куклу-Бауэра.

Мир существует давно. До него была Вечность. Что под этим подразумевается? Иносказание, двойной смысл, метафора? Допустим, возможно, вероятно, не исключено, быть может. Классический набор. Полный перечень уклончивых допущений, крутящихся в мозгу исследователя, занесшего авторучку над первой, чистой страницей лабораторного журнала. Если сравнивать нашу работу с работой хирургов, как это любят делать иные журналисты, то мы очень несчастные хирурги — мы не знаем, каким недугом страдает распростертый под резким светом бестеневых ламп пациент, какой инструмент пускать в дело первым и есть ли вообще смысл резать. К тому же в девяти случаях из десяти пациент оказывается невидимым.

Я поднял руку, и рядом со мной остановился броневик под номером четырнадцать. За ним тоже волоклись трупы. Попахивает средневековьем, но откуда я знаю — обоснована эта жестокость или нет. В особенности если дома у марсианина которую тысячу лет царят покой и благодать…

Лязгнула крышка люка, выглянуло усталое лицо с изжеванным окурком в углу широкого рта.

— В чем дело? — спросил он ватным голосом.

— Подвезите до города, — сказал я.

Он выплюнул окурок и сказал вниз, в люк:

— Ребята, дверь откройте, там человеку до города.

Распахнулась толстая квадратная дверь, и я, согнувшись, пролез внутрь. Там было тесно и темновато. На железных скамейках вдоль стен сидели человек восемь, а между ними на ребристом полу лежало что-то длинное, плоское, прикрытое старым брезентом в заскорузлых кровяных пятнах, и из-под его края торчали обращенные к потолку, к тусклой желтой лампочке носки тяжелых форменных ботинок. Это было знакомо. В свое время мне не раз случалось видеть, как из-под брезента на полу вертолета или броневика с голубой эмблемой вооруженных сил ООН торчат форменные ботинки, почти такие же, как эти… — Здравствуйте, — сказал я, оглядываясь. Двое что-то пробурчали, остальные и ухом не повели. Крайний подвинулся, упорно не глядя на меня, я присел на краешек холодной скамейки…

Глава третья

…Больно… или только кажется, что больно, но кто я, где я, и что кажется, а что…

Погода была прекрасная. Солнце и Даллас.

Джекки была очаровательна, как всегда. Линдон, как обычно, смахивал на протестантского пастора. Коннэлли в роли радушного хозяина был просто великолепен. Тень Эдмунда Раффина растворилась в солнечном свете, и мотив «Дикси» был на время забыт.

— Выключи ты этот чертов ящик, — сказал я Джону.

— Мешает?

— Не могу сосредоточиться. Скучно. Президент торжественно следует, сопровождаемый криками и цветами. Из этого ничего не выжать.

— Запихни рекламу, — сказала Джейн. — Чьи там шины на его лимузине, «Данлоп»?

— Уволь, девочка, — сказал я. — Такими штучками пусть пробавляется какой-нибудь щенок из занюханной «Кроникл» в каком-нибудь городишке, где жителей меньше, чем букв в его названии.

Джон уселся на подоконник, зажав в потной лапище бокал. Я знал, что на него сейчас накатит, и не ошибся.

— Боже всеблагий, какое неподходящее занятие для великого Купера, певца битв и переворотов… — зачастил он. — Купер везде, где бахает и бухает, где негры стреляют в негров или желтые — в желтых. Там его место, и когда его посылают освещать визит президента в жаркий и пыльный штат, Купера это оскорбляет до глубины души…

Джейн сказала:

— Не иначе шеф надеялся, что станут стрелять и здесь.

— Рой, ты остолоп! — рявкнул Джон с подоконника. — Ты потерял великолепную возможность отхватить Пулитцеровскую премию. Нужно было нанять какого-нибудь безработного пальнуть по кортежу. Холостыми патронами, разумеется. Когда покушавшегося схватят, он выложит на следствии, что в него вселилась душа Бута, а вселил эту душу сосед-коммунист. Потрясающий спектакль обеспечен.

— Что же ты сам не додумался? — лениво спросил я. Все мне осточертело: его полупьяная рожа, чувственная южаночка Джейн, и Даллас, и президент, и сам я себе осточертел. В этой поездке я видел желанное избавление от хандры, но не получилось.

— Эх, если бы это мне раньше в голову пришло… — сказал этот зануда. — Опоздал…

Вошел Хэйвуд, веселый, свеженький, живая иллюстрация к образу Преуспевающего Газетчика — масса обаяния, тщательно отмеренное дружелюбие, спортивная фигура и никаких принципов.

— Куда ты опять опоздал? — спросил он с порога.

— В шутку совершить покушение на президента.

— Ну, это вполне в твоем духе — в шутку совершить покушение на президента…

Клинт Хилл еще не разбил кулаки о багажник «линкольна». Линдон оставался вице-президентом. Ничего еще не случилось, мир был благолепен и нелеп, как всегда. Ари Онассис еще не спал с Джекки, все мы были моложе на одно убийство, и моложе на одну иллюзию, и моложе на одно разочарование. Сайгон оставался Сайгоном, и Марине Освальд еще не платили бешеных денег за письма Ли.

— Я говорю об инсценировке покушения. Ради хлесткого репортажа.

— Ну, слава богу. Я было хотел информировать секретную службу. Агент Москвы Джон Мак-Тавиш, свой человек в Гаване.

— Поди ты, — сказал Джон. — Может быть, мы получим сенсацию бесплатно.

— Думаешь, кто-нибудь станет стрелять?

— От этих южан всего можно ожидать. Джейн, лапочка, к тебе это, понятно, не относится. Выскочит какой-нибудь болван в шестигаллонном стетсоне и с вытатуированной на пузе рожей генерала Ли, смертельно разобиженный ранением своего прадеда под Шайлоу…

— А охрана?

— Но зачем убийце протискиваться сквозь толпу? Снайпер с какой-нибудь крыши. Между прочим, Джону советовали поставить пуленепробиваемый колпак. Он героически отказался. Так вот, снайпер-одиночка — это проблематично. Для гарантии — трое или четверо, перекрестный огонь. Для полного удобства заблаговременно приготовлен козел отпущения.

— Великолепно, — сказал я. — Напиши книгу «Как я не убил президента».

— Да бросьте вы, — сказала Джейн. — Это цинично, в конце концов.

— Девочка, репортер и должен быть циником, — Хэйвуд откровенно пялился на ее ножки. — Мертвый президент — еще один труп, и только.

— К тому же статистика на нашей стороне, — сказал я. — Я никогда не был мистиком, но недавно шутки ради составил прелюбопытнейшую таблицу. Рекомендую ее собравшимся. За последние сто двадцать лет все президенты США, избиравшиеся на этот пост в год, делящийся на двадцать, рано или поздно погибали от руки убийцы или умирали на посту. Считайте.

1840-й — президент Гаррисон скончался от воспаления легких спустя месяц после инаугурации.

1860-й — президент Линкольн убит спустя месяц после избрания на второй срок.

1880-й — президент Гарфильд застрелен Гито четыре месяца спустя после инаугурации.

1900-й — президент Мак-Кинли убит Чолгошем спустя семь месяцев после избрания на второй срок.

1920-й — президент Гардинг умирает при странных обстоятельствах после двух с половиной лет пребывания на посту.

1940-й — президент Рузвельт умирает через три месяца после избрания на четвертый срок.

Итак? Джон, как известно присутствующим, вступил на пост в тысяча девятьсот шестидесятом, в год, делящийся на двадцать…

— Бред собачий, — сказала Джейн.

— Но, парни, — прищурился Хэйвуд, — если наш Джон оказался великолепным стратегом, почему бы не найтись и второму? Хотите пари? Кортеж еще в пути.

— Идет, — сказал я. — Пятьдесят монет против вчерашней «Ньюс».

— Принимаю.

— Ставлю столько же против позавчерашней «Ньюс», — сказал Хэйвуд. — Мы тебя разорим на две газеты, Джон. Живо включай телевизор. Кстати, помните историю с «Титаником»? Еще в девятнадцатом веке какой-то безвестный фантаст предсказал его гибель — за двадцать лет до катастрофы…

— Но Джон не успел написать роман, — сказал я. — А я не успел выпустить статью со своей статистикой. Так что в любом случае репутацию пророков нам не заработать.

Я включил телевизор. Впереди ехал белый «форд» начальника далласской полиции Кэрри, следом в окружении мотоциклистов скользил длинный черный «линкольн», на подножках стояли телохранители, и еще несколько машин ехали следом, блестели белые шлемы эскорта, где-то стрекотал камерой Запрудер — кортеж тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки, самого молодого президента за всю историю страны…

Последняя минута, про которую мы еще не знаем, что она — последняя. Комната на шестом этаже дома в центре Далласа, штат Техас. Я стою возле телевизора — не успел отойти. Джейн сидит, закинув ногу на ногу — красивые ноги, загорелые, и на них умильно косится Сирил Хэйвуд. Джон по-прежнему сидит на подоконнике. Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Двадцать второе ноября, тринадцать часов двадцать девять минут…

Потом мы услышали крик телекомментатора, и крик Джекки, и машины кортежа сбились в кучу, словно перепуганные овцы, и Клинт Хилл молотил кулаками по багажнику, и «линкольн» на бешеной скорости помчался в госпиталь Святого Варфоломея, в коридоре бегали и что-то кричали. Двигаясь, как заводная кукла, я поднялся, достал из бумажника пятьдесят долларов и протянул их Джону. Хэйвуд сделал то же самое. Джон машинально принял банкноты, зачем-то стал их считать, а Джейн вдруг бросилась к нам и, плача, что есть силы хлестнула по лицу сначала меня, потом Сирила…

…Я сидел на холодной железной скамейке внутри броневика. Казалось, никто не заметил моего исчезновения в галлюцинацию номер два — значит, я никуда не исчезал, это было очередное наваждение, сон в солнечный день, сначала какой-то дикий город, потом Даллас восьмидесятилетней давности…

Я чертыхнулся про себя и стал исподтишка разглядывать попутчиков.

Это были крепкие широкоплечие мужики в зелено-пятнистых комбинезонах, усталые, пропотевшие и хмурые. У них был вид косарей, возвратившихся со страды, где трудились до ломотной бесчувственности тела. Двое курили, затягиваясь полной грудью, один прихлебывал что-то из фляги, один баюкал забинтованную до локтя правую руку, тихонечко постанывая. Остальные просто сидели. На меня никто не смотрел. В корме были свалены автоматы и какие-то странные широкогорлые ружья. На поясах у потных и хмурых висели тяжелые кинжалы, а шею каждого защищал широкий кольчужный ошейник.

— И вообще, это все зря, — сказал, ни на кого не глядя, мой сосед. Все повернулись к нему. — Нужно делать облаву, а так мы сто лет проканителимся.

— Ты раньше проживи сто лет.

— Все к черту. Команда к черту, мы сами к черту, и все остальное. Вот только кого они жрать станут, когда жрать станет некого, я уж не знаю.

— Друг друга станут. Я слышал, в отделе…

— Пошел и он к черту, этот отдел.

— Но согласись, они что-то делают.

— Они теоретизируют. Анализируют, классифицируют, систематизируют. Проводят параллели и подыскивают аналогии, подшивают бумаги и заполняют анкеты. Ламст прав — напряжением ума решить эту проблему невозможно, ее можно решить только напряжением сил. — Он выплюнул окурок и яростно затоптал его шипастой подошвой. — Только автоматы. И я понимаю тех, кто ратует за писаные законы и мобилизацию. Только так…

Они заговорили все разом, спор захватил всех. Кроме меня, разумеется. Одни превозносили до небес какого-то Ламста, оправдывали и безоговорочно поддерживали все, что он уже сделал, и все, что еще сделает, кляли тех, кто связывает ему руки. Другие тоже хвалили Ламста, но гораздо сдержаннее, считали, что ломать сложившиеся отношения глупо и неразумно — сломать легко, но будет ли польза? Понемногу я начал понимать, что обе стороны, в сущности, стоят на одних и тех же позициях, но по-разному смотрят на будущее. Одни желают немедленно перестроить жизнь на основе жесткой дисциплины, всеобщей воинской повинности, а их противники доказывают, что это — утопия, невыполнимая мечта. При этом те и другие последними словами крыли трусливых обжор и зазнавшихся конформистов, которых неплохо было бы оставить один на один с вурдалаками и посмотреть, как они станут выкручиваться, гады этакие. Просто ради эксперимента бросить все и полюбоваться, как они наделают в штаны. В конце концов спор как-то незаметно перелился в дружное охаивание этих самых приспособленцев и трусов — их материли изобретательно и витиевато, с большой экспрессией.

Они отвели душу, и разговоры пошли о бытовых пустяках: что у Бориса дочка все же связалась с этим обормотом, хотя совершенно ясно, что он ее бросит, обрюхатит и бросит, но поди докажи этим соплячкам, если они, раз переспав с парнем, мнят себя умудренными жизнью женщинами, сколько их не секи, да и не всякую-то выпорешь, а если разобраться, мужики, не в порке, собственно, панацея. Что у Штенгера опять новая, симпатичная такая, и с ней, ясно, будет как с прежними, со всеми он поступал одинаково, горбатого могила исправит, черного кобеля не отмоешь добела, и не лучше ли набить ему как следует морду своими силами, не полагаясь на карающую руку судьбы? Что Батера окончательно уел ревматизм, а ведь какой стрелок был, один из тех, что начинали на голом месте, когда ничего толком не знали, выезжали на одном энтузиазме и оттого несли громадные потери… Что еще один смельчак, а может, просто болван, таскался к Ревущим Холмам, но ничего вразумительного рассказать не может — стал чокнутым, как и его предшественники…

Так они судачили, болтали, а я мотал на ус, и никто не обращал на меня внимания, хотя о моем присутствии помнили — сосед мимоходом попросил огоньку, другой в середине тирады о сытых бездельниках зацепил меня намекающим взглядом…

Главное я уловил — они, эти обстрелянные хваткие мужики, были неким отрядом, активно действовавшим против вурдалаков. Кто возложил на них эти обязанности, я пока не понял. Сидел себе смирнехонько, покуривал, посмеивался вместе с другими над непонятными мне остротами, но ни на секунду не мог забыть о главном — что меня, словно щепку по таежной речке, несет в глубь и в глубь заколдованного места, а там, снаружи, очень на меня рассчитывают. И беспокоятся…

Вот это уже зря. Совсем не нужно видеть в происходящем необыкновенное. Необыкновенное заранее настраивает на поиски абсолютно новых решений, отрицающих прежний опыт и прежние методы, вызывает хаотические метания мысли, и начинает казаться, что ты вовсе не умеешь думать и не способен ни в чем разобраться. Защищайся. Внуши себе, что окружающее — такая же обыденность для тебя, как для этих парней в пятнистом, проникнись их взглядом на жизнь, и быстрее поймешь все, что нужно понять…

Броневик резко затормозил, мы с соседом стукнулись боками, и я ушиб локоть о рукоятку его кинжала.

— Блуждающие! — крикнул водитель, обернувшись. Он выключил мотор, распахнул люк, и я услышал, как снаружи, над головой, завывают моторы и стучат пулеметы. Все, толкаясь, кинулись в дверь, и я выскочил следом за ними, а они столпились на обочине и смотрели в небо, прикрывая глаза ладонями — этот жест при полном отсутствии слепящего солнца очень меня удивил.

В небе, почти над нами, кувыркались, сближались, крутили бочки и чертили петли несколько самоле-тов. Надсадно выли моторы, молотили пулеметы. Я тронул за рукав соседа:

— Это кто?

— Блуждающие, — ответил он, не отрывая глаз от воздушной коловерти.

— Как это?

— А вот так. Никто не знает, кто они, откуда взялись и почему дерутся. Мы их видим только в воздухе. Опа!

Рев нарастал — один из самолетов быстро снижался, но за ним не тянулся дым, как это обычно бывает в исторических фильмах. Он падал, вихляясь, рывками проваливаясь ниже и ниже, прямо нам на головы, и мне захотелось юркнуть под броневик, но окружающие стояли спокойно. Им было виднее, и я остался на месте.

Скорее всего, пилот был ранен, а самолет цел — я немного разбирался в таких вещах. Пилот еще пытался что-то сделать, выровнять и посадить машину, задрал нос и выпустил шасси, но не успел — самолет грохнулся брюхом оземь, ломая шасси и винт, выворачивая кочки, протащился несколько метров и застыл, уткнувшись носом в землю, задрав хвост.

Выглядел он нелепо, как всегда выглядит севший на фюзеляж самолет. Мы быстро добежали до него, он упал неподалеку от дороги. Определить марку я не сумел бы, я не историк, но особая точность и не требовалась, сразу видно было, что это стандартный винтовой моноплан-истребитель времен второй мировой войны — войны, которая кончилась девяносто семь лет назад, и на всей планете осталось восемь ее участников, всего восемь. Истребитель с опознавательными знаками люфтваффе — черные кресты на крыльях, свастика на фюзеляже, и в придачу мастерски нарисованный под фонарем оскалившийся зеленый Дракон. Летчик смотрел перед собой широко раскрытыми глазами, он уже не дышал, комбинезон залит кровью. И будто для того, чтобы не оставалось никаких сомнений насчет того, кто был его противником, низко над нами, выпустив короткую победную очередь, пронесся истребитель другой, знакомой марки — на его голубых снизу крыльях я увидел красные звезды. Дело запутывалось. То, что происходило в воздухе, не имело никакой связи с тем, что творилось на земле. И наоборот. Два обрывка двух разных картин склеили как попало и вставили в общую раму.

— Никак не пойму, — сказал мой сосед. — Как это люди ухитряются летать по воздуху? Он же из железа, как он в воздухе держится?

Выходит, об авиации они и понятия не имели?

— Как ни крути, и там драка… — вздохнул кто-то. Драка, которой не должно быть, дополнил я про себя, драка, которая принадлежит другому времени и другим людям…

Вскоре мы приехали в город, и я выскочил, учтиво попрощавшись.

Это был очень чистый и очень тихий город. Просторные улицы, продуманно поделенные между пешеходами и машинами так, чтобы не обидеть никого, современные здания, украшенные модными архитектурными выкрутасами. Все в городе радовало глаз гармоничной завершенностью, но непонятно, почему так малолюдно и так маломашинно на улицах. Проезжали редкие автомобили, как правило, роскошные и новые, и я узнавал некоторые марки, а некоторых не узнавал. Проходили редкие прохожие. И людей, и машин было маловато для такого города — может быть, поэтому и машины, и люди несколько преувеличенно спешили. Город походил на кинодекорацию, выстроенную в одну ночь из фанерного мрамора и пластмассовых кирпичей, настолько походил, что я не удержался и постучал кулаком по стенке ближайшего дома, благо прохожих не было. Оказалось, самая настоящая стена.

Потом я встретил людей, которые никуда не спешили. У заведения под вывеской «Нихил-бар» на мостовой стояли круглые столики, и за одним сидела компания — двое мужчин с дамами, — а остальные были пусты.

Я присел через два столика от компании. В центре зеленой столешницы алел круг, а рядом сверкали клавиши — знакомая система типа наших пищепроводов. Наугад я нажал кнопку (меню не было), за что был вознагражден бокалом какого-то коктейля.

— Идите к нам, — позвали меня. — Зачем вам одному сидеть?

Я охотно пересел к ним. После охотников за вурдалаками следовало пообщаться с мирными обывателями. Компания, как мне показалось, подобралась пестрая: пузатый мужчина с квадратным добрым лицом, одетый подчеркнуто небрежно, фантастической красоты брюнетка в чем-то воздушном и сильно декольтированном, молоденькая симпатичная девчонка, с обожанием взиравшая на пузатого, и обаятельный мужчина средних лет, неприметный и обыкновенный, как стакан серийного выпуска. Не гармонировали они друг с другом, никак друг другу не подходили…

— Присаживайтесь, — повторил пузатый, хотя я уже сидел. — Всегда рады новому человеку.

— И свежему слушателю, — добавила брюнетка. — Джулиана.

— Совершенно верно, и свежему слушателю, — согласился пузатый. — Штенгер, Макс Штенгер.

— Рита, — сказала девушка.

Обаятельный и неприметный представился:

— Несхепс.

— Алехин, — сказал я, наслаждаясь редкой возможностью быть самим собой. — Александр Алехин.

— Итак, я продолжаю, — сказал Штенгер. Лицо его было одухотворенным. — Можно обратиться и к другим примерам. Рассмотрим так называемую Великую французскую революцию. Собственно, не ее саму, а жизнь маленького человечка, кото-рый был нужен всем. Это мэтр Сансон, знаменитая в своем ремесле личность, — палач города Парижа Сансон. До революции он рубил головы разбойникам, взбунтовавшимся простолюдинам и поскользнувшимся царедворцам. Потом произошла революция, и началась кровавая чехарда. Робеспьер уничтожил «бешеных», термидорианцы уничтожили сначала Робеспьера, потом «вершину», переворот следовал за переворотом, и каждый новый диктатор начинал с уничтожения противников. Головы летели в корзину быстрее, чем корзины успевали подставлять, а гильотиной управлял наш старый знакомец Сансон. Власть переходила из рук в руки, Сансон благоденствовал, господа! Несмотря на череду отрицающих друг друга теорий, трибунов и вождей, Сущность оставалась неизменной, вечной — нож гильотины и человек, который был нужен всем. Какой же смысл имели все потрясения и перемены, если краеугольным камнем оставался несменяемый Сансон?

Он замолчал и надолго присосался к бокалу.

— Скот, — сказала Джулиана.

— Ага, — расплылся Штенгер. — Вот именно, родная. Алехин, вы согласны, что истина — это в первую очередь нечто неизменное, вечное? (Я неопределенно кивнул). Нечто неизменное и вечное… А таковым в первую очередь является скотство. Рушились империи, провозгласившие себя вечными, грязные деревушки превращались в столицы охватывавших полмира государств, исчезали народы, языки, идеи, религии, моды, династии, литературные течения и научные школы, но во все времена, при любом обществе, будь то душная тирания или расцвет демократии, люди жрали вино и лапали баб, предпочитая эти занятия всем остальным. Спрашивается, что в таком случае основа основ? Я могу быть ярым монархистом, Несхепс — теократом, Алехин — атеистом и анархистом, и мы перегрызем друг другу глотки за свои убеждения, но вот мы все трое смотрим на тебя, обворожительная, — он сделал галантный жест в сторону Джулианы, — и наши мысли удивительно схожи… Вот и нашлось нечто, прочно объединившее нас троих, таких разных.

— Ну, Макс, — смущенно улыбнулся Несхепс. — Вы всегда излишне конкретизируете. Мы все уважаем нашу Джулиану, этикет, наконец…

— Этикет — нечто преходящее, — пророкотал Штенгер. — Было время, когда за прелюбодеяние карали так, что и подумать страшно, — к примеру, Дракула, господарь Влад Цепеш. А через пару сотен лет даме из высшего общества считалось в высшей степени неприличным не иметь любовника. Не бойтесь быть самим собой, мой застенчивый друг. Философия за вас. Вся история человечества — это потуги скота скрыть свое скотство более или менее удачными способами. И тот социум, что не скрывал своего скотства, как правило, добивался больших успехов в различных областях.

— А чем кончал такой социум? — поинтересовался я.

— Скотством, Алехин, скотством, — мило улыбнулся Штенгер. — То есть тем, с чего начинал, что поддерживал, к чему стремился.

— Мне попался на дороге броне-вик, — сказал я. — Жуткая, знаете ли, картина.

— Об этом и говорить не стоит, — отмахнулся Штенгер. — Сборище самоотверженных идиотов, считающих, что только им известны рецепты борьбы за всеобщее счастье. Во все времена хватало самоуверенных и самозваных благодетелей. Можем ли мы упрекать вурдалаков?

Я насторожился.

— Можем, — сказал Несхепс. — Мне что-то не нравится, когда мне хотят перегрызть глотку.

— А если кому-то не понравится ваша привычка спать с бабами и он начнет гоняться за вами с пулеметом?

— Это разные вещи.

— Это одно и то же. В обоих случаях речь идет об образе жизни. Модус вивенди, учено говоря. Нелепо порицать кого-то только потому, что его привычки противоположны вашим.

— А когда меня едят — это лепо?

— И вы ешьте. Он вас, а вы его. Тем самым вы увеличите энтропию скотства и придете к нашей сияющей витрине, то бишь вершине, заветной цели — Абсолюту Скотства… Ну что ж, мне пора. До встречи!

Он раскланялся, подхватил Риту и исчез за углом. Наступила неловкая тишина.

— Все-таки большого ума человек… — сказал Несхепс.

Красавица Джулиана выразила свое мнение о Штенгере в весьма ядреных выражениях.

— Но в одном он прав, — заявила она. — Все вы скоты, за исключением кастратов и импотентов.

— В чем же дело? — сказал я. — Создайте новое учение — «К совершенству через усекновение». Противовес. Скотство и антискотство.

— Блядво! — сказала она, характеризуя меня.

Я пожал плечами.

— Все равно не поможет, — смущаясь, сказал Несхепс. — Усекновение не поможет. Пить будут, драться…

— Пьяницы и драчуны меня не интересуют, — заявила Джулиана. — Не могу я смотреть на вас, кобелей, надоело…

Глядя на нее, зверски красивую, я подумал, что, вероятнее всего, ей очень не везет, несмотря на красоту, а может, именно благодаря красоте…

Джулиана поднялась, небрежно кивнула нам, села в длинный роскошный автомобиль, и он рванул с места, словно пришпоренный конь.

— Господи, какая женщина! — Несхепс печально смотрел вслед.

— Да, — искренне сказал я. — Скажите, у вас всегда так тихо?

— Покой и тишина. Постойте, «у вас»? А сами вы откуда в таком случае?

— Из-за Мохнатого Хребта, — уже привычно сказал я. — У нас там все другое, не как у вас.

Судя по его лицу, ему очень хотелось наброситься на меня с вопросами, но деликатность не позволила. Тихий он был, скромненький, как монах первого года службы.

Потом-то они обвыкаются, монахи…

— Вы мне не подскажете, где отель «Холидей»?

— Это за углом, через площадь, еще три квартала и налево.

Напротив нас остановилась машина, водитель опустил стекло и укоризненно показал на часы. Несхепс заерзал:

— Вот незадача, совсем забыл. Вам ведь все равно в «Холидей», вы бы не могли…

— Что?

— Передать чемодан, вот этот, маленький совсем.

Он так смущался, ерзал и хрустел пальцами, что я торопливо кивнул:

— Хорошо. Кому передать?

— Господин Робер, семьсот пятнадцатый номер. Он знает, скажите, что Несхепс просил.

Мы раскланялись. Он сел в машину и укатил, я подхватил чемодан и пошел в отель. Свернул за угол. Посреди улицы стояла худющая гнедая лошадь и мотала головой, а на лошади мешком сидел рыцарь в помятых, тронутых ржавчиной латах и пялил на окружающее шальные глаза. Он опирался на длиннющее копье со ржавым наконечником. Вид у рыцаря был жалкий и унылый.

— Эй, ты не из донкихотов бу-дешь? — окликнул я, примерившись, как увернуться от копья, если он вдруг рассердится.

— Да нет, — сказал он равнодушно. — Совсем наоборот. Я Граальскую чашу ищу, вот только куда-то не туда заехал. Дома чумовые какие-то, люди не те, и дорогу показать никто не может, только зенки пялят. Ты дорогу не знаешь?

— Нет, — сказал я. — А найдешь свою чашу, что сделаешь?

— Пропью, что за вопрос? — сказал он мечтательно. — На баб промотаю, иначе зачем искать-то? Это ж одно золото сколько потянет, а если еще камни выколупать и в розницу… Считать страшно. Едем со мной, а? Мне оруженосец нужен. Мой сбежал. Вино тут, знаешь, бесплатное, бабы чуть не телешом ходят, вот он и клюнул, молодой еще. Вот и отстал. Поехали, а? Пару камушков уделю.

— Нет, спасибо, — сказал я.

Он плюнул, заорал на лошадь, ударил ее ржавыми шпорами. Кляча нехотя затрусила, непристойно задрав хвост и роняя на мостовую катыши. А я пошел дальше.

Глава четвертая

Чемодан для господина Робера тяжелел с каждым шагом. Свинец в нем, что ли? Нет ничего удивительного, что Несхепс постарался от него отделаться. Ох уж эта моя покладистость…

Вот и «Холидей», дотащил наконец, ай да Алехин! Возле парадного входа мощно урчал огромный грузовик с откинутыми на все три стороны бортами. В кузове, на блестящем поцарапанном железе, навалом лежали длинные узкие ящики с неизвестной маркировкой, которую я на всякий случай постарался запомнить. Марку грузовика я не смог определить. Исходившие от него тысячу раз знакомые запахи бензина и нагретого солнцем (черт, солнца-то нет!) железа действовали успокаивающе. Особенно если зажмуриться — нет никаких заколдованных мест, прорвавшегося в наше пространство куска иномерного, а также могущественных пришельцев с неподвижных звезд…

Я открыл глаза, обошел грузовик и вошел в широко распахнутые стеклянные двери, припертые, чтобы не закрылись, прозаическими деревянными клиньями. Что-то привезли. Или увозили. Что можно возить в таких ящиках?

В роскошном холле, по-купечески просторном и пышном, было тихо и пусто. За лакированной стойкой нет портье. На длинной черной доске поразительно много ключей — либо подавляющее большинство постояльцев дружно гуляет в эту пору, либо, что не удивительно, стоит мертвый сезон.

Я с удовольствием поставил на блестящий паркет оттянувший руку чемоданчик и подошел поближе. Номеров здесь четыреста, а пустых гвоздиков — штук десять. Я перегнулся через стойку и потрогал пальцем первый попавшийся ключ. На пальце осталась серая пыль. Даже лучше, что здесь тихо и малолюдно, среди шума и гама мы только бьем морды и стреляем, занимаясь показной стороной нашей профессии, а думается лучше всего в тишине…

Стоп. Номеров ровно четыреста, но Несхепс сказал, что Робер живет в семьсот пятнадцатом. Или есть еще одна доска?

Вверху, на широкой лестнице, послышался топот и пыхтенье: «Да заноси ты его!» — «Тяжелый, сволочь…» — «Ногу отдавишь, заноси!»

Двое парней, растрепанные, потные и злые, волокли сверху ящик типа тех, что лежали в грузовике. Очень неумело они с ним обращались, передний пятился по-рачьи, и оба придушенными голосами кляли друг друга.

Закон подлости не оплошал и здесь.

Тот, что пятился, неловко переступил, сбился с ритма, и край ящика выскользнул из его потных ладоней. Холл огласился воем и проклятьями. Оплошавший дилетант, ругаясь и подвывая, прыгал на одной ноге, обеими руками зажав вторую, а его напарник следил за ним с неловким сочувствием и бормотал в том смысле, что под ноги надо смотреть. Тут он наткнулся взглядом на мою персону, смущенно улыбнулся и, сказал мне:

— Вот, я ему говорил — ловчее…

— Да поди ты! — взревел пострадавший.

— Поможешь дотащить? — спросил второй. — Тут тащить-то…

— Ладно, — сказал я. — Все равно портье куда-то запропастился.

Ящик весил килограммов восемьдесят. Удивительно, как быстро они все здесь угадывают, что мне неловко отказываться, когда речь идет о пустяковых услугах…

Мы вытащили ящик на улицу, запихали в кузов и стали закрывать борта — парень сказал, что ящик, слава богу, последний. Грузовик стоял правым бортом к двери, и парень закрывал правый борт, а я левый. Поднял его, закрепил в пазе тугой крюк и воспользовался моментом, чтобы заглянуть в кабину — по привычке, на всякий случай. В нашем деле нездоровое любопытство не порок, а служебная необходимость, потому что никогда не знаешь, какую роль сыграют и на что натолкнут мелочи.

Это меня и спасло.

В холле грохнуло — страшно, оглушающе. Взрывная волна тряхнула грузовик, и борт, закрепленный мной лишь с одной стороны, треснул и открылся, тяжело ухнув вниз в сантиметре от моего виска.

Я обежал грузовик. Стекла фасада вылетели начисто, внутри, прорываясь сквозь непрозрачные клубы серого дыма, буйствовал огонь, знакомо воняло сгоревшей взрывчаткой, и кто-то дико кричал от невыносимой боли — незадачливый носильщик остался там! Чемодан, мать твою так!

Парень скорчился, зажимая ладонью кровоточащую щеку, я бросился к нему, попытался поднять, помочь, но он повернулся ко мне с таким ненавидящим лицом, что я с маху остановился.

Он отскочил за кабину. Бросившись за ним, я увидел, что он бежит через площадь, кричит что-то и тычет рукой в мою сторону, а сонная площадь перестала быть тихой и сонной — на середину ее вылетел длинный броневик, развернулся со скрежетом, и десяток фигур в знакомых уже пятнистых комбинезонах с четкой быстротой, подразумевавшей отличную выучку и неплохой опыт, бросились к отелю, разворачиваясь в цепь. Над головой свистнула пуля, и это было уже совсем серьезно.

Ко мне огромными прыжками, стелясь над землей, прижав уши, неслась здоровущая овчарка, и я выстрелил навскидку. Пес покатился с воем и замер. Я рванул дверцу, прыгнул за руль. Просто счастье, что они оставили ключ в замке.

Я погнал машину прямо на бегущих, и они брызнули в стороны. Застучали автоматы и пулемет броневика, но удача уберегла и на этот раз, я благополучно прорвался в переулок, помчался неизвестно куда и видел в зеркальце, что броневик мчится следом. Ящики прыгали в кузове, хлопал борт, снова в рев моторов вплелась автоматная очередь, и ободья задних колес загромыхали по асфальту, машина запетляла. Мелькали дома, шарахавшиеся на тротуар автомобили, люди с глупыми удивленными лицами, гремели ободья, я безжалостно топтал педаль газа.

Долго так продолжаться не могло. Я не знал города, они же наверняка прекрасно знали. Шли первые, суматошные, неорганизованные минуты погони, но как только охотники опомнятся, станут сжимать кольцо, используя выучку и знание города… Где уж мне со своим пистолетом выходить против пулеметов, да и не собираюсь я в них стрелять, мне бы только оторваться, скрыться, и ничего мне больше не нужно, дайте мне ноги унести, чего привязались…

Броневик нагонял. Они не стреляли — хотели взять тепленьким, были уверены в себе. Первый азарт прошел, начиналась педантичная игра по правилам. Наконец я увидел подходящую узкую улочку, свернул туда; едва не перевернув грузовик, растеряв последние ящики, затормозил, развернув машину поперек улицы, выпрыгнул и помчался что есть духу в какие-то проходные дворы, мимо стоявших машин, мимо уютных коттеджиков, мимо, мимо, мимо…

За спиной раздался треск. Я их недооценил — броневик на полном ходу отшвырнул с дороги несчастную машину, зарычал где-то близко, замолчал. Топот ног сзади. Однако они уже не видели меня, гнались наугад.

Не зря я опасался, что незнание местности скажется. Кончилось мое везение — улица внезапно кончилась, словно ее обрубили, впереди был пустырь и слева пустырь, окраина города, и некуда бежать дальше, вернее, незачем, потому что бегущего видно за версту. А справа были ворота, высокие железные ворота в серой бетонной стене, а в воротах — соблазнительно приоткрытая калитка. Выхода не было, в моем положении не привередничают.

Я пролез в калитку, пачкаясь ржавчиной и пылью. Это был гараж — большой асфальтированный двор, низкие здания с маленькими окнами, наверняка мастерские, асфальт покрыт масляными пятнами. Рядами стоят крытые брезентом грузовики и очень знакомые броневики — я попал к тем, от кого бежал, угораздило же…

Преследователи бежали к воротам. Ближе всех стоял грузовик с железной коробкой вместо кузова, я прыгнул внутрь, притворил дверь и прижался к стенке. Лязгнули ворота, преследователи гурьбой ввалились во двор, пробежали мимо.

— Что за переполох? — спросил кто-то, отделенный от меня только тонким железным листом.

— Бомбиста гоняем, — ответили ему. — Где-то здесь, падаль, прошмыгнул. Не видели?

— Что он, чумной, чтобы сюда лезть?

— Я же говорил, сбились. Точно, он рванул во дворы, а мы, как дураки, сюда. Собаки не было, оттого и ушел. Такую собаку положил, сволочь…

Несколько минут они крыли меня последними словами, перебрали всех моих родственников и добавили таких, что это было уже форменное нахальство. Потом им надоело, и они ушли, горько сожалея, что нам не удалось свидеться. И перед тем, как уйти, один из них хозяйственно захлопнул дверь кузова и щелкнул наружным замком…

Сами того не зная, они посадили меня под замок. Два оконца, с ладонь, каждое забраны надежными решетками, железо под ногами, железо над головой, железо со всех сторон, и дверь заперта снаружи. Идиотское положение. В десять раз хуже, чем в тридцать восьмом в Дурбане, а ведь тогда казалось, что хуже никогда не будет…

Я сел на пол. Что мы имеем? Из-за сволочи Несхепса, представителя каких-то загадочных бомбистов, меня ищут, мои приметы вскоре станут известны каждому постовому, составят словесный портрет. Я хорошо знаю, как это бывает. И знаю, что почти никаких шансов скрыться в незнакомом чужом городе, о контрразведке которого мне ничего не известно, и любой прохожий может распознать во мне чужака. До сих пор обходилось, но самый пустяковый разговор на самую мелкую бытовую тему, затрагивающую азбучные истины их жизни, выдаст меня с головой.

Далее я ни о чем особенном не думал. Не видел нужды. Гадать о своем будущем не хотелось, чтобы вовсе не раскиснуть, ко всему, что касалось этого мира, пока не стоило возвращаться. Потемнело. В окошки я видел черное небо без единой звездочки. Солнца нет, звезд тоже нет, только где-то далеко-далеко, где черное небо смыкалось с черной степью, над самым горизонтом, угадывавшимся очень приблизительно, прополз Острый золотой треугольник, полыхнул золотой беззвучный взрыв, треугольник исчез, и темнота стала еще гуще.

…Меня разбудил шум многих моторов, гул голосов и деловая суета снаружи. Железный пол подо мной трясся мелкой дрожью — прогревали мотор. Через несколько минут грузовик тронулся, пристроившись в хвост выезжавшей со двора колонне броневиков, — я увидел это в окошечко, пробрался к двери и осторожно толкнул, но она не поддалась. Я вернулся к окну и попытался сообразить, куда они едут и чего мне ждать.

Моросил дождь, машины разбрызгивали лужи. Некоторые улицы я узнавал. Промелькнул изуродованный фасад «Холидея», промелькнули столики «Нихил-бара», где я на свою беду повстречал мерзавца Несхепса. Моя персональная камера на колесах повернула вправо, отстала от колонны и пошла петлять по незнакомым улицам.

Остановилась. После короткой переклички лязгнули ворота, машина въехала во двор и стала пятиться. Ее обсту-пили автоматчики в пятнистом. Я отскочил от окошечка, на цыпочках пробежал к задней стенке, прижался к ней как раз вовремя, за несколько секунд до того, как щелкнул замок. В кузов стали прыгать какие-то люди. Не обращая на меня никакого внимания, они проходили вперед, и руки у них были связаны тонкими веревками. Кто-то вопил снаружи: «Быстро! Не задерживаться!» — люди все лезли и лезли, их набилось столько, что нельзя было пошевелиться. Дверь заперли, и машина тронулась. На этот раз она неслась во весь опор, завывая сиреной, ее нещадно заносило на поворотах, и нас мотало, как кукол.

Хорошая дорога кончилась, машина подпрыгивала на буграх и ухала в рытвины. Дождь постукивал по крыше. Наконец взвизгнули тормоза, распахнулась дверь и рявкнули:

— Вых-хади по одному!

Люди стали выпрыгивать. Я медлил, чтобы оказаться последним, подумал было, что удастся вообще остаться здесь, но когда нас осталось в кузове не более десятка, к нам влез автоматчик, и мне тоже пришлось выпрыгнуть, заложив руки за спину, чтобы не отличаться. Никто, по-моему, и не заметил, что руки у меня свободны, — все делалось быстро, суматошно, под окрики.

С первого взгляда все стало ясно. Опушка густого леса. Впереди был рыжий карьер, широкий и глубокий, с отвесными стенами. Сзади, отрезая нас от опушки, выстроились цепью автоматчики в маскировочных дождевиках, и у кромки рва стояли автоматчики, обступив пулемет на треноге, и справа автоматчики, и слева, кое-кто с овчарками на поводках. Поодаль, за оцеплением, сбились в кучку четыре броневика с развернутыми в нашу сторону пулеметами и легковая машина — крытый вездеход с длинной антенной.

Нас стали выстраивать колонной — по пять человек в шеренге. Набралось семь пятерок — и я, тридцать шестой. Я понимал, что срочно нужно что-то делать, но не знал, с чего начать, что крикнуть, все понимал и не мог стряхнуть оцепенение…

Резкая команда. Автоматчики, кроме четырех, охранявших колонну, отошли, сгруппировавшись вокруг худого высокого человека в длиннополой шинели и фуражке. Он курил короткую трубку, прикрывая ее ладонью от дождя, и что-то резко говорил второму, в берете, державшему перед глазами большой лист голубой бумаги. Потом кивнул. Новая команда. Первую пятерку, подталкивая прикладами, повели к обрыву и поставили на кромке спинами к пулемету. Моросил неощутимый дождь, серое небо повисло над землей, его едва не прокалывали острые верхушки елей. Стало очень тихо.

Тишину распорола звонкая очередь. Пятеро упали на рыжий песок, и трассирующая строчка еще раз прошлась по скрюченным телам. К карьеру вели следующую пятерку, и все повторилось. И снова. И еще. Как конвейер. Пулеметчики сноровисто и быстро меняли магазины, эхо дробилось о сосны, путалось в ветвях, наконец повели последнюю пятерку, и я остался один. Тогда я достал пистолет и выстрелил в воздух.

Моментально меж лопаток уперся ствол автомата. Я выпустил пистолет и поднял руки.

— А этот еще откуда взялся? Плохо пересчитали?

— Не дури, я сам считал. Откуда у него пистолет и почему руки свободны, вот вопрос…

Застрочил пулемет — по последней пятерке. К нам торопливо шагал тот, в длиннополой шинели, за ним спешили остальные, и вскоре меня обступили все, кто здесь был.

— В чем дело? — спросил высокий. У него было узкое усталое лицо, глаза припухли.

— Не пойму, капитан. Пистолет неизвестной марки, руки свободны. Я не допускаю мысли, что мои люди могли ошибиться.

— Кто вы такой? — спросил высокий.

— А вы? — спросил я, дерзко глядя ему в глаза.

— Я капитан Ламст, начальник Команды Робин, — сказал он без раздражения. — Советую отвечать на мои вопросы.

— Алехин, — сказал я — Из-за Мохнатого Хребта. Забрел к вам, путешествуя, напился в кафе, и сам черт не разберет, как меня занесло в гараж…

— Тьфу, пьянь, — плюнул кто-то. — Только приехал — и сразу… А если бы шлепнули дурака?

Я почувствовал, что ко мне мгновенно потеряли интерес. Впрочем, не все. Капитан Ламст молча смотрел на меня воспаленными глазами, и я не мог понять, что он обо мне думает.

Ко мне протолкался высокий детина, всмотрелся:

— Точно, он. Мы его вчера подвозили до города. Тут уж и те, кто оставался, стали расходиться. Детину я тоже смутно помнил. Кто-то вернул мне пистолет, кто-то прошелся насчет везучих дураков, а я благодарил бога и черта за то, что здесь, видимо, не оказалось моих вчерашних преследователей.

— Ну хорошо, — сказал Ламст. — Мы вас подвезем до города, пешком идти далеко.

Значит, решающая проверка еще впереди. Впрочем, иного и не следовало ждать.

— Конечно, — сказал я. — Надеюсь, назад вы меня повезете не в этой клетке?

— Конечно нет. Прошу в мою машину. Я сел в его вездеход и смотрел, как сталкивают трупы в карьер. По спине полз холодный ручеек, руки откровенно дрожали.

Ламст говорил с водителем ближайшего броневика, энергично размахивая погасшей трубкой. Водитель слушал его почтительно и серьезно.

С дороги свернул заляпанный грязью мотоциклист, подъехал к Ламсту и мастерски затормозил в миллиметре от носка его сапога. Капитан принял от него большой серый пакет, привычно разорвал обертку, рассеянно, продолжая разговор, скользнул взглядом по донесению и вдруг замолчал на полуслове, по его позе я понял, что сейчас он обернется ко мне…

Видимо, Ламста ночью не было в городе, и ему не успели доложить о взрыве в «Холидее», такое тоже случается.

— Смотри-ка, шина спустила, — сказал я водителю, глядевшему в другую сторону и не видевшему Ламста.

Три события произошли одновременно.

Водитель, немного недоумевая, полез из машины.

Ламст бросился к машине, расстегивая кобуру.

Я прыгнул за руль.

В отличных ходовых качествах броневиков я убедился не далее как вчера, но они занимали невыгодную позицию, им пришлось долго разворачиваться. Мотоциклист, единственный, кого следовало серьезно опасаться, вылетел на обочину на первом скользком крутом повороте и вышел из игры.

Лес я проскочил быстро. Впереди был город, незнакомая окраина. У крайнего дома под круглым навесом прятался патруль — трое в нахлобученных на нос капюшонах, один даже откозырял машине. Промчавшись мимо них, я стал нажимать рычажки на приборной доске и скоро наткнулся на выключатель рации.

— Всем, всем, всем! — кричал кто-то тревожной скороговоркой. — Вездеход сорок четыре-двенадцать задерживать всем патрулям! Мобильные группы, в квадраты пять, восемь и девять! Повторяю: угнана машина капитана Ламста, водителя брать живым, только живым! Стрелять по ногам! Оцепите район, ставьте «бредень»! Стрелять только по ногам!

И так далее в том же духе. Из переклички я понял, что уже являюсь объектом номер пять в списке подлежащих розыску особо опасных преступников, и подумал, что честь мне оказана незаслуженная. Меж тем радист, видимо говоривший из одного из броневиков у карьера, снова и снова приказывал задержать, перехватить, стрелять только по ногам, брать только живым. С ним перекликались радисты мобильных групп и патрулей. Это была опытная, грозная сила, и все козыри находились в их руках.

Я загнал машину в глухой дворик, за деревянные сараи, чтобы ее подольше поискали. Напялил оставленную шофером маскировочную куртку, нахлобучил капюшон, прихватил автомат и, превратившись в неплохую подделку бойца Команды, с деловым видом помчался искать самого себя.

Я бегом пропетлял по незнакомым улицам примерно с километр. Проносились машины Команды и пешие автоматчики, но моя куртка с. успехом исполняла роль шапки-невидимки. Вряд ли в Команде все знали всех настолько хорошо, чтобы с первого взгляда опознать чужака, некоторое время я мог блаженствовать, но долго так продолжаться не могло. Я не обольщался — скоро они обнаружат машину, увидят, что вещей водителя там нет, и последует новый приказ: обратить внимание на человека в форменной куртке и цивильных брюках. Неминуемо пустят собак…

Пробежав еще метров сто, я занял позицию на тротуаре, передвинул поудобнее автомат и стал вышагивать, зорко озирая мокрую улицу — пять шагов вперед, пять назад. Я собирался сдаться.

В конце улицы показался бегущий — пятнистый комбинезон, здоровенная овчарка на поводке. Он бежал не с той стороны, откуда прибежал я, так что беспокоиться не стоит, лучше обдумать, как сдаваться.

Я приглядывался, пока не понял, что это девушка, и не какая-то там абстрактная, а вчерашняя Кати из джипа — лапочка даже в этом мешковатом комбинезоне. Только волосы на этот раз собраны в заправленную под воротник косу.

Она пробежала бы мимо, но я шагнул наперерез:

— Стой!

Она остановилась. Пес, черный остроухий кобель, разглядывал меня вполне дружелюбно, вывалив розовый язык и шумно хакая.

— Ты?

— Ага, — сказал я. — Ты, оказывается, в Команде?

— Мне некогда…

— Бежишь ловить пятого? А это я — так меня у вас окрестили.

Она опустила руку на кобуру. Я заторопился:

— Вот этого не нужно. Понимаешь, так глупо получилось. Я же ничего у вас не знаю, один тип сунул мне чемодан, а там была бомба, потом побежал, как дурак, рефлексы сработали…

— Автомат!

— Пожалуйста. Забери ты его совсем, не нужен он мне.

— К стене! Руки за голову!

— Надеюсь, ты понимаешь, что я мог бы сто раз тебя пристрелить, будь я тем, за кого вы меня принимаете? Я ведь ни разу не выстрелил по вашим. И уж не стал бы останавливать тебя…

— Так. — Она раздумчиво закусила губку. — Ладно, руки можешь опустить. Почему же ты бегаешь?

— Цепная реакция. Началось и поневоле продолжается.

— Ты пойдешь со мной.

— Вот уж нет, — сказал я. — Ты им сама все объясни, ладно? Я не хочу нарваться на глупую пулю по конечностям, знаю, как это бывает, сам ставил бредень…

— А если… — Она выразительно тряхнула автоматом.

— Брось. Ну зачем? Никуда я не денусь, Кати, что ты, в самом деле?

— Ты знаешь, что такое телефон?

— У нас они тоже есть.

— Позвонишь пять-восемнадцать-сорок один. Запомнил?

— Уже. Где бы спрятаться, пока…

— Свернешь вон туда, через квартал будет кафе. Позвонишь оттуда, я управлюсь быстро. Пират, пошли!

Они убежали. Я пошел в указанном направлении, завернул за угол…

Пули свистнули у колен одновременно с окриком. Их было трое, слава богу, без собаки.

Разбрызгивая лужи, я промчался мимо кафе, которое так и не стало спасительным приютом, поскользнулся и едва не шлепнулся, наддал, перемахнул через круглый газон, еще одна улица, еще один проходной двор, я увидел длинную роскошную машину, в которой кто-то сидел, бросился к ней, рванул ручку и упал на сиденье.

— Ну, и как это понимать? — спросила Джулиана, давешняя фантастическая брюнетка из «Нихил-бара».

— Гони! — заорал я. — Да шевелись ты!

Она тронула машину.

— Ты не можешь меня куда-нибудь спрятать?

— В самом деле?

— Да. Скрыться, спрятаться, укрыться, затаиться — я на все согласен.

— Что случилось?

— Мелкие неприятности. Всего-то посидеть часок в тихом месте.

— Часок?

— Желательно. Прояви извечную женскую доброту.

— Ты что, записался в Команду?

— Нет, это я так… Слушай, так спрячешь?

— Хорошо. Я тебя отвезу к себе. В свою квартиру, но не в свою постель. Уловил разницу?

— Будто бы. Но я человек воспитанный и временами неприкрыто галантный.

— Все вы галантные, и каждый мечтает залезть под юбку.

— Господи, да мне не до юбок, — заверил я. — У меня четкая программа — стул и стаканчик чего-нибудь крепкого.

Она вдруг сказала что-то на незнакомом языке, громко и внятно. Судя по тону, это был вопрос.

— Не понимаю.

— Ну, тогда ничего. Мне показалось, — усмехнулась она. — Да нет, это было бы даже смешно…

Я не стал спрашивать, почему смешно. Я устал от вопросов.

Мы подъехали к длинному зеленому дому с голубыми балконами, поднялись на третий этаж. Квартира была как квартира, в продуманном, чуточку кокетливом уюте чувствовалась женская рука. И тут же диссонансом — следы свежей попойки, куча полупустых и пустых бутылок на столе, испятнанная скатерть, на подоконнике разбитые бокалы, а поперек зеркала размашисто написано розовой губной помадой очень неприличное слово.

— Это Штенгер, — сердито сказала Джулиана. — Это еще ничего, в прошлый раз он кошке презерватив на голову натянул, сволочь толстая…

— Весело живете, — сказал я. Блаженно постанывая про себя, устроился в широком глубоком мягком кресле. — Чего же ты тогда с ним водишься?

— А какая разница? — Она сгребла бутылки в охапку. Вернувшись, подала мне высокий стакан с чем-то зеленоватым. — Все вы свиньи, только одни попроще, другие посложнее. Свиньи с духовным миром, свиньи без такового.

— Господи, перехлест.

— Ох, да пошел ты… Пей, раз просил.

— Твое здоровье! — Я осушил стакан. Теплое, мягкое, огромное, липкое, дурманящее закрутило и обволокло…

…Было тихо и темно, я лежал на чем-то мягком, скрестив руки на груди. Абсолютно несвойственная мне поза, отметил я машинально и пошевелился.

Руками я мог двигать, но кисти что-то плотно стянуло, ноги в лодыжках тоже, я дернулся, рванулся уже не на шутку, борясь с подступающим страхом. Во сне я был там, в провонявшей бензином железной коробке, меня волокли к карьеру, оставались секунды, а язык не повиновался…

— Джулиана! — крикнул я.

— Что? — спросила она над ухом.

— Почему так темно?

— Потому что ночь. Ночью, знаешь ли, темно.

— Чем ты меня угостила?

— Снотворное, — ответила она лениво и спокойно.

— А руки? Что со мной?

— Ничего особенного. Просто я тебя связала.

— Брось шутить. Развязывай давай.

— Ничего подобного.

— Развяжи, кому говорю! — рявкнул я.

— Ну конечно, — сказала она брезгливо. — Все вы такие, как только почувствуете, что смерть держит за шиворот…

— Слушай, я не посмотрю, что ты милая женщина, так двину…

Она рассмеялась, и в этом смехе было что-то нечеловеческое, лежащее по ту сторону наших знаний о мире, его устоях и обычаях, что-то страшное и неживое. В кромешной тьме я едва различал контуры предметов, Джулиана наклонилась надо мной, и ее глаза светились звериным зеленым светом. Вот тогда мне стало страшно, до испарины. В моем мире я не боялся ничего и никого, но это…

— Не барахтайся, — сказала Джулиана. Я чувствовал на лице ее дыхание, силился разорвать веревки и не мог. — Это быстро. Это очень быстро, Алехин, и только сначала больно, потом кажется, будто засыпаешь…

— Нет, — сказал я. — Нет. Вурдалаков нет. Их не бывает, слышишь?

— Ну, если я призрак, то ты преспокойно можешь сбросить веревки и встать, а то и вовсе проснуться…

Ее руки легли мне на плечи, потом сдавили виски, губы коснулись моих, вжались, и я охнул — она прокусила мне нижнюю губу, было больно, но уже не страшно, одна тупая беспомощная обида за то, что так нелепо приходится отдавать концы, а они там никогда не узнают истину, будут громоздить теории и жонглировать ученой аргументацией…

Я стал отбиваться, не мог я покорно ждать, как баран на бойне.

— Ну это же глупо, — сказала Джулиана. — Послушай, я вовсе не хочу тебя мучить. Давай быстрее с этим кончим, нам обоим будет легче.

В ее голосе сквозила скука, надоевшая обыденность и еще что-то унылое, насквозь беспросветное. Моя обостренная жажда жизни, мое профессиональное умение докапываться до сути явлений, слов и поступков, моя интуиция, наконец, — все это дало возможность уловить в происходящем трещину, лазейку, слабину. В любом случае я ничем не рисковал, кроме жизни.

— Подожди, — сказал я. — Значит, ты…

— Значит, я.

— Но почему?

— Потому что я — это я.

— Демагогия, — сказал я. — Ты же человек.

— Я вурдалак.

— Никаких вурдалаков нет. Ты человек и должна знать, почему поступаешь именно так, а не иначе. Должна разбираться в своих побуждениях и поступках. Так почему?

— Потому.

— Почему, я тебя спрашиваю? Должен быть ответ, слышишь? Ты должна знать ответ! Отвечай, ну! Ты что, станешь счастливее? Тебе это доставит удовольствие? Омолодит? Прибавит любви к жизни? Здоровья? Ненависти? Отвечай, ты!

Она молчала и не двигалась, а я говорил и говорил, с отточенным профессионализмом выводил логические построения, пустил в ход все, что знал из психологии, все известные мне соображения о смысле жизни, оплетал словами, топил в словах и сводил к одному: ответь, для чего ты живешь, слышишь, Джулиана, найди смысл твоих поступков, объясни, что тобой движет, почему ты поступаешь так, а не иначе? Кем это выдумано? Стоит ли этому следовать? Я говорил и знал, что борюсь за свою жизнь, за успех операции, за все, что мы любили в человеке, за то, что дает человеку право зваться человеком…

Она молчала и не двигалась. Я спустил с постели связанные ноги, с трудом удержав равновесие, запрыгал к окну, серому квадрату на фоне зыбкой темноты. Что есть силы саданул в стекло локтем и отскочил. Посыпались хрустящие осколки. Не переставая говорить, я нащупал торчащий из рамы острый треугольник и стал перепиливать веревку. Промахиваясь, резал кожу на запястьях. Освободился наконец. Распутать ноги было уже гораздо легче. Пошарил ладонью по стене, нащупал выключатель, нажал. Вспыхнула люстра — клубок хрустальных висюлек.

Джулиана сидела на широкой постели, зажав лицо ладонями. Я пошел в кухню, прикончил из горлышка полупустую бутылку со знакомой этикеткой, а последними каплями смазал порезы. Сразу защипало. Я вернулся в комнату, извлек аптечку и принялся методично обрабатывать царапины. Порезы от осколков стекла — по-моему, самое паршивое… Губа распухла, и я не стал к ней прикасаться.

— Ты меня убьешь? — тусклым голосом спросила Джулиана.

— Поцелую в щечку.

— Поскорее только, не надо тянуть.

— Еще не хватало руки пачкать.

— Убей сам, я не хочу в карьер…

— За ногу тебя да об кедр! — заорал я. — Ты что же думаешь, я сюда заявился для того, чтобы помогать Команде? Я еще разберусь, отчего вы тут грызете друг другу глотки в буквальном смысле слова! Раздевайся, живо. Ну?

Она уронила платье рядом с кроватью, я раздевался зло, торопливо, обрывая пуговицы. Отшвырнул куртку, бросил кобуру на столик. Рискованный эксперимент, можно и головы не сносить, но без риска ничего не узнаешь, когда это «охотники за динозаврами» отступали?

Я погасил свет, плюхнулся с ней рядом и потянул на себя простыни. Несколько минут лежал, глядя в темноту. В сороковом в Ратабану мне удалось за шесть с половиной часов перевербовать Колена-Попрыгунчика, но это было в Управлении, в моем кабинете, а сейчас и не в перевербовке дело, все сложнее, все иначе…

Джулиана настороженно замерла, наконец спросила:

— Ну?

— Не запрягла, — сказал я. — Лицом к стене и дрыхни. Тебе ясно? Ты меня правильно поняла?

— Хочешь сказать, что действительно будешь спать?

— Уверен, что удастся.

— Не страшно?

— Нет, — сказал я. Ох как мне было страшно! — Нет. Я вам докажу, что вы люди, сами не понимаете, так я вам докажу…

— Но ты понимаешь, что я могу не удержаться…

— Возможно, — сказал я. — Если ты все же не удержишься, это будет значить, что мы тысячу лет верили в миражи. В то, что человек — это Человек, что разум — это добро, и вдруг окажется, что все зря… Ладно, давай спать.

Настоящего здорового сна не получилось. Всплывали путаные обрывки кошмаров, нелепые споры с противником без лица и тела, я забывался, вскидывался, разбуженный рвущим ощущением падения в пропасть и смутной тревогой, таращился в темноту, слушал ровное дыхание Джулианы и вновь падал на подушки. Ближе к рассвету проснулся от тяжести и едва не заорал. Оказалось, Джулиана тесно прижалась ко мне, дышала в ухо, теплая, расслабившаяся, и эта сонная теплота, запах ее кожи, отдаляющая близость действовали на меня, как золотая полоска зари на приговоренного к смерти, — еще и потому бесило все это, что я начал было в чем-то разбираться, но важное, самое важное никак не давалось…

Глава пятая

Проснулся я раньше Джулианы, сварил кофе и дул его с каким-то остервенением. Потом собрал осколки стекла и выкинул их в мусоропровод, побросал туда же пустые бутылки, стер назеркальные письмена резвунчика Штенгера, попутно сверившись со своим отражением и убедившись, что распухшая губа меня нисколько не красит, смыл с рук засохшую кровь. Больше заниматься пока нечем. Самое время сесть и подумать, потому что наша работа заключается в том, чтобы думать.

Принято считать, что контрразведка — это: несущаяся по автостраде машина, пунктирная разметка, как трассирующая очередь, жесткое, собранное лицо человека за рулем, пистолет в отделении для перчаток, холодная ясность ситуации, расставлены все точки, визг тормозов на поворотах, успеть, домчаться, задержать… ночная улица в далеком городе на другом конце света, сдвоенное эхо тихих торопливых шагов, фонари в облачках мошкары, неоновое мерцание вывесок, рука в кармане плаща, черная тень, рванувшаяся навстречу из-за угла, тяжелое дыхание, возня…

Спору нет, так тоже бывает. Раз в год. Или реже. А гораздо чаще, все остальное время: набитая свежими окурками пепельница, закипает третий кофейник, рассветный сизый холодок за окном, на столе и под столом — куча скомканных листов, варианты, гипотезы, схемы, и свинцовая тяжесть в висках, и попытка связать между собой, соединить в единое целое горсточку коротких сообщений, фактов, отчетов, они противоречат друг другу, порой упрямо отрицают, взаимно зачеркивают друг друга, но ты знаешь, что все они относятся к одному делу, однако никак не можешь вывести стройную версию, а каждая минута промедления — преступление с твоей стороны, потому что ее использует враг, и становится ясно, что ты бездарь и тебя нужно немедленно гнать, невзирая на прошлые заслуги, лишив погон и орденов, а потом медленно синеет небо, и на востоке розовая ниточка восхода, светлая утренняя тишина похожа на юную невесту в белом платье, и чашки оставляют на разбросанных бумагах коричневые кольца, а сигареты кончились, разгадка перед глазами и непонятно, как ты раньше не додумался до таких простых вещей, и можно ехать в Управление. Контрразведка. А потом все сначала.

Вопрос номер один: вурдалаки — творение природы или нет? Нет. Людоедство существовало на низшей ступени развития человечества и всегда исчезало, едва человек переступал на несколько ступенек выше. Рецидивы, вроде кампучийского, остаются вспышками дикого атавизма. Кровососущий человек для биологии то же самое, что вечный двигатель для физики — абсолютный нонсенс. Его не должно быть; если же он есть — или болезнь, или нечто наносное, и случай с Джулианой великолепно это подтверждает.

Вопрос номер два: как возник этот мир?

Предположим, что он параллельный, то есть находится в каком-то другом пространстве, незримо существующем бок о бок и соприкоснувшимся с нашим в результате катаклизма или чьего-то эксперимента. Вполне естественно, что этот сопряженный мир имеет другую историю, другой образ жизни, другие обычаи.

Но в том-то и соль, что нет ни истории, ни уклада! Есть только бессмысленное переплетение несовместимых эпизодов.

По современному городу не может разъезжать граалящий рыцарь. Самолеты не могут появиться в мире, где понятия не имеют об авиации. Джипы, пи-щепроводы, рыцари короля Артура, убийство Кеннеди, истребители второй мировой войны, язык, на котором здесь говорят, — каждый отдельный кусочек принадлежит своему отрезку времени и пространства, и никакими ссылками на иную историю, иной уклад нельзя оправдать наличие в одной точке всего сразу. Из десяти книг вырвано по страничке и собрано под один переплет с огромной надписью: «НЕЛЕПИЦА». Кто же компилятор?

Естественный катаклизм мог бы уничтожить вертолет Руди Бауэра, беспилотники и даже спутник, но никакой катаклизм не смог бы усадить чистенького и невредимого Бауэра рядом с растерзанным «Орланом». Не «что-то», а «кто-то». И не важно, десятирук он или шестиног, в каких лучах он видит, похож он на нас или нет. Это не важно. Главное — он есть, и он действует.

Не зря при виде Бауэра сам собою всплывает эпитет «опустошенный». Высосанный, выжатый. В это нелегко поверить, но верить придется — этот мир, этот город вовсе не мир и не город, а гигантский стенд, на котором кто-то могущественный изучает человечество, пользуясь информацией, извлеченной из мозга Бауэра — вполне возможно, не высосанного и не вскрытого, а попросту врезавшегося в звездолет пришельцев и погибшего. Не нужно с самого начала думать о НИХ так уж плохо.

Что ж, первая гипотеза не всегда истинна, но и не всегда ошибочна. Можно не попасть в десятку, расстреляв обойму, а можно и влепить в яблочко с первого выстрела. Смотря какой стрелок, смотря какая мишень. Смотря какое оружие — все важно.

Разумеется, есть и неувязки. Непонятно, почему убийство Кеннеди дано через восприятие какого-то скучающего газетера. Непонятно, откуда взялся город белых ночей из моей первой галлюцинации. Непонятно, какую роль играет незнакомец, творивший из воздуха стулья, откуда взялись вурдалаки и охотники на них. Что ж, существование всего этого можно объяснить и так — исследователь комбинирует, работает с материалом, синтезирует, пытаясь добиться… чего? А бог его знает, черт его разберет.

Дверь в кухню тихо отворилась. Передо мной стояла Джулиана.

— Привет, — сказал я. — Чем порадуешь?

— Я ухожу. Ты уходишь тоже, или тебе еще нужно прятаться?

— Не знаю. Не уходи, есть разговор.

Джулиана молча повернулась и пошла к выходу. Напяливая куртку, я побежал следом, догнал ее уже на лестнице, схватил за локоть:

— Подожди.

— Ну что еще?

— Мне нужно попасть в лес, к… к вашим.

— Зачем?

— Нужно, если прошу.

— Думаешь, что если ты меня не убил, то можешь распоряжаться? И напрасно ты меня не убил. Я не хочу жить.

— Глупости. Ты должна хотеть жить. Ты человек.

— Я не человек.

— Ерунда. Все вы здесь люди, только вас заставили играть в какую-то нелепую игру…

— Иди ты к черту, Алехин, — сказала Джулиана устало. — Обратись к Штенгеру, если тебе так приспичило, а меня оставь в покое. Я уже ничего не хочу, понимаешь? Я не хочу оставаться вурдалаком и не верю, что смогу превратиться в человека. Я сгорела, как многие, поздно. И что меня больше всего угнетает. — не могу убить себя сама. Сил не хватает. Может быть, повезет, выследят… Все. Не ходи за мной, не хочу.

Поздно, подумал я, ведь и правда поздно, ай-ай… Я тоже вышел на улицу. Там было тихо и пусто, стояло ведро, лужи высохли, и ведь кто-то сейчас надевал кольчужный ошейник и защелкивал патроны в обойму. Всякая война страшна, но страшнее всего — глупая война, бессмысленная. И высшая несправедливость войны в том, что на ней убивают…

Джулиана шла к своей шикарной машине, а я смотрел ей вслед и думал про то, что никогда еще не видел таких красивых.

Потом я заметил человека, зачем-то вставшего посреди улицы, я посмотрел на него мельком, вгляделся, узнал длинную серую шинель, прямую, как свеча, фигуру капитана Ламста и не видел ничего, кроме вытянутой руки и большого черного пистолета, слишком тяжелого для тонких длинных пальцев.

Выстрел грохнул, дробя стеклянную тишину, вслед за ним раздались другие, эхо испуганным зайцем металось по улице, отскакивало от стен и не могло найти выхода. На противоположной стороне улицы появился еще один человек с поднятым на уровень глаз пистолетом. Откуда-то длинно строчил автомат.

Не помню, как она падала. Скорее всего, я вообще не видел этого. Я опомнился, стоя возле нее на коленях, руки у меня были в крови, я пытался поднять ее голову, а в ушах надоедливо звучала старая детская считалочка:

— Вышел рыцарь из тумана, вынул ножик из кармана…

Ко мне подошли, и я поднял голову. Надо мной стоял капитан Ламст в своей дурацкой шинели, идеальный перпендикуляр, увенчанный фуражкой, и я поднялся, схватил его за отвороты, притянул к себе, мое лицо, наверное, было страшным, а он смотрел на меня спокойно и устало, глаза у него были красные и запухшие. Меня для него не существовало. Был только рыжий карьер и зеленые броневики, дело и сон урывками. Я не мог его ударить.

— Мать вашу так, — сказал я. — Ну что вы наделали?

— Мы застрелили вурдалака, — сказал Ламст, глядя сквозь меня воспаленными глазами. — Это наша работа, вы понимаете? Мы не можем иначе, кто-то должен, понимаете вы это?

— Вышел рыцарь из тумана… — сказал я. — Ламст, вы когда-нибудь слышали про чудака, дравшегося с ветряными мельницами? Он ведь проиграл не потому, что сломал копье. У него не было врага — как и у вас, Ламст. Вы просто вбили себе в голову, что враг должен быть…

— Но ведь нельзя иначе, — сказал Ламст, и у меня осталось впечатление, что он пропустил мои слова мимо ушей. — Откуда вы взялись? Как это вы ухитряетесь каждый раз оказываться в эпицентре, специально стараетесь, что ли?

— Ну да, — сказал я. — А как же вы думали?

— Я вас арестую. — Он оглянулся. Его люди (их было уже четверо) стояли кучкой в отдалении и смотрели на нас. — Возьму и арестую. Несмотря на то что мне говорила Кати Клер. Несмотря на то что вы явно приплелись откуда-то издалека и не разбираетесь в здешних делах.

— Бросьте вы, — отмахнулся я, — лучше идите выспитесь, на вас же смотреть страшно.

— Некогда. Как же вы все-таки тут оказались?

— А я тут ночевал. Просто ночевал в ее квартире.

— Этого не может быть. Ни один человек не оставался в живых… Я не верю.

— А вы поверьте. И поверьте заодно в то, что занимались не тем.

— И вы сможете повторить это родным моих парней, погибших при исполнении?

— Мне случалось говорить с родными погибших при исполнении, — сказал я. — Ладно. Что было раньше, то было раньше. Мертвые остаются молодыми, вы о живых подумайте, Ламст.

— Вот они, ваши живые. — Он поднял руку, указывая на зашторенные окна. Ни одна занавеска не колыхнулась. — Сидят, и ни одна сволочь носа не высунет, а ведь слышали, не могли не слышать, бараны, шкуры…

Один из его людей вдруг вскинул автомат и застрочил по стеклам. Магазин кончился скоро, он ведь не сменил его после того, как стрелял в Джулиану, затвор клацнул, и автомат захлебнулся. С десяток окон на четвертом этаже зияли дырами в зигзагах трещин, несколько разлетелись вдребезги, и последние осколки еще сыпались на мостовую. Улица осталась пустой и сонной. Все стояли молча, опустив головы.

Я добрел до машины Джулианы, открыл дверцу и сел. Заворчал мотор, из-за поворота показался длинный зеленый броневик.

Я сидел, передо мной покачивалась на пружине желтая плюшевая обезьянка с хитрющей мордочкой. Открылась правая дверца, и капитан Ламст уселся рядом со мной. В овальное зеркальце видно было, как приехавшие затаскивают труп в броневик и посыпают привезенным песком алые пятна на мостовой. Я узнал сухой рыжий песок из карьера. Ламст молча сопел, и мне показалось, что он уснул.

— Ламст, — сказал я. — Тогда, в «Холидее», что это был за взрыв? Вернее, кто его готовил и зачем?

— Это такое течение — бомбисты. Они считают, что бессмысленность нашего существования подсказывает единственный выход: мир нужно уничтожить. Мы их тоже расстрели-ваем.

— Расстрелы, — сказал я. — И еще раз расстрелы. Вышел рыцарь из тумана, вынул шпалер из кармана…

— Вы считаете меня убийцей? — спросил он.

— Я считаю, что карьер заслонил вам все остальное.

— Остальное, — сказал он тихо и горько. — Другие методы. Как вы думаете, почему к вам так терпимы и доверчивы? Вы думаете, мы не пробовали? У меня был друг, вы бы с ним быстро нашли общий язык — он тоже постоянно искал новые пути…

— И?

— Два года назад он отправился в лес. И не вернулся.

Он замолчал и смотрел в зеркальце. Там уже все закончили, уселись в броневик и ждали только Ламста. Я вдруг вспомнил разговор в «Нихил-баре».

— Слушайте, Ламст, — сказал я. — Что бы вы чувствовали, если бы вас начали преследовать только за то, что по ночам вы спите? Устраивать облавы и засады, объявлять вне закона?

— Это было бы противоестественно.

— Вот именно. Теперь поставьте на свое место вурдалака, а на место привычки спать ночью — привычку сосать кровь. Да-да, вот именно. Это их образ жизни, и, когда вы вначале выступили против него, они вас посчитали агрессором. Двойное зеркало, Ламст.

— Вам не кажется, что вы противоречите сами себе? — спросил он после короткого раздумья.

— Вот это-то меня и мучает. Этого-то я и не могу понять. С одной стороны, их кровожадность — образ жизни. С другой стороны, он их тяготит, создается впечатление, что они сами не знают, откуда и зачем это у них…

Я замолчал. Я мог бы и продолжать, развивать свои сомнения, но вспомнил, что мой собеседник сам всего лишь продукт эксперимента.

— Вам нужно ехать со мной.

— Вы все-таки упорно хотите меня арестовать?

— Теперь уже нет, — сказал Ламст. — У меня хватает ума понять, что вы не наш, что пришли неизвестно откуда и ради неизвестных мне целей пытаетесь разобраться в том, что у нас тут происходит.

— Вот именно, — сказал я. — Я не хочу играть с вами в прятки, еще и потому, что вы нужны мне как союзник. Я тоже офицер, Ламст, хотя моя служба во многом отличается от вашей.

— И насколько я понимаю, вы все равно не ответите, если я спрошу, кто вы и откуда?

— Ну разумеется, не отвечу.

— С каких лет вы помните ваше детство?

— Ну, лет с пяти, — сказал я. — А зачем вам?

— Видите ли, каждый из нас помнит только шесть последних лет. Не глубже. Не говоря уже о детстве. Мы знаем, что воспоминания должны быть, у нас же рождаются дети, но среди нас, взрослых, своего детства не помнит никто…

— Значит, вы меня подловили?

— Ну да, — кивнул он. — Видите, как просто вас можно подловить?

— Я не знал, что никто не помнит детства…

— Выходит, за Морем действительно есть другой мир?

— А откуда вы знаете, что он должен быть?

— Тогда, может быть, вы знаете, кто мы? — Он пропустил мимо ушей мой вопрос.

— Вот это я и пытаюсь установить, — сказал я.

— Есть ли у жизни смысл?

— Конечно.

— У вашей есть, — сказал он. — Ну а есть ли, на ваш взгляд, смысл в нашей жизни?

— Пока я его не вижу, — сказал я. — Мы с вами мужчины, военные люди. Мне кажется, что вам нужна прежде всего правда, какой бы она ни была, верно? Пока я не вижу смысла в вашей жизни.

— Почему же тогда мы существуем? Кто мы? — Ну откуда я знаю!

— Значит, и вы не знаете. Но должен же кто-то знать…

Он безнадежно махнул рукой, открыл дверцу и выбрался наружу, неуклюже путаясь в полах шинели. Я ничем не мог ему помочь, он только что сам уничтожил наш с ним шанс, и нужно было начинать все заново. Ну, по крайней мере, теперь я не был на положении загнанного зверя, спасибо и на том…

Броневик укатил, я остался совсем один на пустой улице, залитой ярким бессолнечным светом.

Из дома с разбитыми окнами вышел мужчина, постоял, посвистывая, безмятежно глядя вокруг, потом не спеша подошел ко мне. Он был упитанный и розовый.

— Закурить есть?

— Нету, — сказал я.

— Надо понимать, опять Команда в разгуле? — спросил он, оглядываясь.

— Ага.

— Пора бы их и приструнить, — сказал он мечтательно. — Нет, ну пусть бы возились себе со своими игрушками, но какого черта вот так? Лежу, вдруг хлоп — окно вдребезги. Волю им дали, гадам. Приспичило гонять вурдала-ков — поезжай в лес и гоняй сколько влезет, пока не надоест или из самого душу не вытряхнут. И вообще, неизвестно, есть вурдалаки или их нет. Сколько живу, ни одного не видел. Может, их нарочно выдумали, чтобы пыжиться, героев из себя изображать?

— Горло перегрызу, — сказал я и щелкнул зубами.

Он увидел мои измазанные кровью ладони — я так и не вытер их, забыл, — стал отступать мелкими шажками, попятился, отпрыгнул и понесся прочь, шустро перебирая толстыми ножками.

Все это было мне насквозь знакомо. Таких я встречал не так уж часто, но и не так уж редко, и встретить их можно было на любом меридиане планеты, на любой параллели. «Конечно, это между нами, инспектор, но я, право же, не пойму, почему до сих пор твердят, что это еще нужно планете — МСБ, войска ООН? Я, честно говоря, не видел ни одного живого экстремиста, и мои знакомые тоже не видели. Пакт о разоружении подписан? Подписан. К чему же тогда твердить о какой-то опасности, о рецидивах и пережитках?»

Я оглянулся назад. Посреди мостовой желтел щедро насыпанный песок. В голове сама собой всплыла полузабытая музыка, я не сразу понял, откуда это пришло, потом проступили из молочно-бледной пустоты густые темные вершины логовараккских елей, белые северные звезды, костер, отражавшийся в спокойной воде. Мы на отдыхе. Мы в отпуске. Прогулка в волшебный край жемчужных рек русского севера. И у костра с гитарой — Камагута-Нет-Проблем, второй после Кропачева гитарист и знаток старинных песен о разведке всех времен, стран и народов.

Мы над телом постоим,

посмотрите, мужики:

восемь пуль на одного —

вот и баста.

Если б вовремя коня,

если б вовремя огня,

если б вовремя обнять —

он бы спасся…

Кровь сквозь пальцы протечет и потребует еще.

То по брату нужен плач,

то по сыну.

Если б вовремя плечо,

если б вовремя рука —

нам бы не было врага не под силу…

Всем покойно и весело, мало кто слушает гитариста, в этом месте и в это время гораздо приятнее ухаживать за приглашенными девушками, целоваться, спрятавшись в лохматом переплетении мягких веток. Разбрелись, отовсюду тихий смех, шепотки, костер прогорает, звенит гитара, и никто еще не знает, что через шесть с половиной дней на автостраде Марсель-Берн полетит под откос машина, и найденные в ней документы неопровержимо докажут, что у нас вот уже второй год буквально под носом существует неизвестная и неучтенная организация самого подлого пошиба. Телефоны взвоют, словно остервеневшие мартовские коты, полетят к черту отпуска, шалым метельным вихрем закружится операция «Торнадо», и Камагута-Нет-Проблем не вернется, совсем не вернется, никогда уже, и пока не появится раненый Кропачев, которого тоже, признаться, не чаяли увидеть, никто не будет знать, как все вышло…

Мы над телом постоим,

посмотрите, мужики.

А потом уйдете вы на задание.

Если б вовремя понять,

не пришлось бы нам пенять,

не пришлось бы обвинять опоздания…

Так вот, с Камагутой случилось то же самое, что происходит сейчас со мной. Он сделал достаточно и мог вернуться, но пошел дальше, чтобы выяснить как можно больше.

Мне пора возвращаться. Панта специально подчеркивал. Все правильно, сказал бы он. Осмотрелся — и отступай. Отступать вовсе не позорно, если отступление входило в круг поставленных перед тобой задач.

Свое я сделал. Мой отчет будет выглядеть примерно так:

«В результате осмотра места происшествия мною, инспектором МСБ капитаном Алехиным, установлено путем личного наблюдения и анализом поступившей информации следующее:

а) На месте острова возник континуум иных временно-пространственных характеристик.

б) Личные наблюдения (подробно).

в) Резюмируя вышеизложенное, пришел к выводу: полученные данные позволяют говорить о присутствии в данной точке представителя (или представителей) иного разума, проводящего (проводящих) эксперименты по материализации живых существ, в том числе людей, на основе информации, извлеченной неизвестным путем из мозга Р. Бауэра. Считаю допустимым предположение, что целью экспериментаторов является установление контакта с цивилизацией Земли».

Примерно так я и написал бы. Прелестный бюрократический жаргон, но что поделать, если именно так положено писать рапорты. Все эмоционально-эмпирическое тоже заинтересует компетентных лиц и будет ими выслушано позже, а рапорт придется писать, пользуясь стандартными формулировками — канцелярскими атавизмами. Может быть, так даже лучше. В конце концов, ни на бумаге, ни в устном рассказе нельзя передать мои впечатления от карьера, смертный ужас, испытанный этой ночью, тоску и злую жалость, охватившие меня, когда Джулиана, увидев направленные на нее стволы, улыбнулась с усталым облегчением…

Все эти люди никогда не существовали, сказал я себе. Успокойся, и поменьше эмоций. Они — нежить, гомункулусы, продукт опыта, вытяжки из мозга Бауэра. Муравейник под стеклянным колпаком. Прошлого у них нет, нет родителей, нет смысла жизни, идеалов… Нет?

Капитан Ламст и его люди занимаются своим делом не по воле экспериментаторов, я убежден в этом. Они сами, руководствуясь стремлением защитить, предупредить, уберечь, не получая за это каких-либо благ, третируемые притаившимся за шторами сытеньким большинством, рискуют каждый день жизнью ради этого самого большинства. И я, сволочь этакая, отказываю им в праве называться людьми? Именно потому, что Джулиана была человеком, она вышла из навязанной ей роли, подтвердив своим поведением мою догадку о том, что эта роль ей навязана, что этот мир создан искусственно. Они люди, и человеческое прорывается, не может не прорваться, сквозь наспех сляпанную бумажную маску все явственнее проглядывает человеческое лицо. Это может означать и такое: неведомые экспериментаторы лишь вдохнули жизнь в свои создания, а дальше от них ровным счетом ничего не зависело. Ждали они чего-то подобного или нет? Понимали ли, разбирались ли в том, что создали?

Я медлил. Нужно было что-то решать.

В любой отрасли кроме писаных законов есть неписаные, и лучший работник — тот, кто в равной мере руководствуется и теми и другими. В нашей работе это проявляется особенно остро. Сделать то, чего от тебя требует параграф, несложно, загвоздка в другом — исполнив предписанное, сделай то, чего от тебя требует неписаный закон. И вместе с тем не забывай, что есть границы, которые нельзя переходить, — границы между необходимой долей инициативы и вседозволенностью, между риском и ненужной бравадой.

Я сделал больше, чем от меня ждали. Они там предполагали все, что угодно, но Неизвестное, как это всегда бывает, оказалось совсем непохожим на то, что о нем напридумали. На то оно и Неизвестное.

Долг службы властно направлял меня назад, на берег. Я хорошо помнил дорогу, у меня была мощная машина, и никто не стал бы меня задерживать, вздумай я покинуть город. Но вопреки мыслям об уставах и параграфах, тревожному ожиданию слетевшихся светил науки, вопреки всему прежнему перед глазами вставали то моросящий дождь и перестук пулемета в карьере, то лицо умиравшей на мостовой Джулианы, то воспаленные глаза изнуренного страшной бессонницей Ламста. Были только континуум и я.

Я упустил момент, когда можно было уйти без колебаний. Знал, что никогда не прощу себе, если уйду, знал, что и мне не простят — пусть в глубине души, но не простят. Так что я оставался.

В подъезде что-то загремело, бухнула дверь, на улицу вылетел растрепанный долговязый юнец и припустил что есть мочи. На бегу он потирал спину и ниже и оглядывался. Следом выскочил толстяк в пижамных штанах и майке, махая широким ремнем, заорал вслед:

— Я тебе покажу Команду, сопляк! На порог не пущу! — возмущенно плюнул, стянул ремнем пузо и ушел.

Я тронул машину. Будь у меня лошадь, я поднял бы ее в намет. Это было бегство — от уставов, параграфов и инструкций, от себя прежнего, от всего, что я уважал и соблюдал, пока не оказалось, что этого мало.

Глава шестая

У ближайшего телефона я затормозил, вылез и набрал номер, который мне дала Кати. Откликнулся мужской голос и стал подозрительно допрашивать, кто я такой, откуда знаю этот номер и зачем мне, собственно, нужна Кати Клер. Я разозлился и рявкнул, что я — Алехин, он же объект номер пять особо опасный, так ей и передайте или лучше сначала справьтесь у Ламста. Мой собеседник сразу подобрел и передал трубку.

— Что? — быстро спросила Кати. — Опять осложнения?

— Теперь никаких, — сказал я. — Никто за мной не гоняется, скучно даже с непривычки.

— Где ты?

Я описал ей ближайшие дома и воздвигнутую посреди треугольного газона абстрактную скульптуру сомнительного достоинства, похожую на захмелевшего удава, защемившего хвост в мясорубке и теперь старавшегося высвободиться. Этакий Лаокоон навыворот.

— Порядок, — сказала она. — Это близко, я до тебя пешком добегу. Никуда только не уходи.

Я пообещал не уходить, вернулся в машину и стал ждать. Буквально через минуту она, запыхавшись, вылетела из-за угла в сопровождении скакавшего впереди Пирата, одетая точно так, как в день нашего романтического знакомства, то есть вчера. Я посигналил, потому что она стала растерянно озираться, и открыл им дверцы. Псина привычно, по-хозяйски влезла на заднее сиденье, дружелюбно ткнула меня мордой в затылок и улеглась, свесив переднюю лапу. Кати села рядом со мной и сразу же углядела, глазастая, распухшую нижнюю губу и пораненные руки:

— Опять ухитрился во что-то влипнуть?

— Да вроде того.

— А где машину взял?

— Досталась в наследство…

Не сводя глаз с бедолаги удава, я рассказал ей все, что произошло с той минуты, когда мы вчера днем расстались. Она слушала, положив подбородок на сплетенные пальчики, любопытство в глазах сменялось страхом, страх недоверчивым раздумьем.

— Но этого не может быть.

— Ну да, — сказал я. — «Еще ни один человек не оставался в живых…» Капитан Ламст, цитата две тысячи триста. А разве кто-нибудь пробовал? Привыкли вы, черти, к сложившимся порядкам, не приходит вам в голову, что это не порядки, а затянувшееся недоразумение…

— Исследовательская работа велась и ведется.

— Значит, не с того конца подходили.

— Почему? Собственно говоря, ничего нового ты не открыл. Мы знаем, что вурдалака можно привести в шоковое состояние именно так, как это сделал ты. Это обнаружили довольно давно.

Дальше они и не могли пойти, сообразил я. Это я знал, что в настоящем большом мире никогда не было вурдалаков, а им, не ведающим своего происхождения, замкнутым в заколдованном месте, над которым и солнца-то нет, не понять, что вурдалаки — противоестественная нелепица. Самим им не справиться, им просто необходим человек, знающий, что мир не ограничивается всякими там Мохнатыми Хребтами и Ревущими Холмами, а человечество — ими самими. Так что прости меня, Панта, я им нужен. Думай обо мне как о нарушителе, я уже не на задании, я сам от себя… впрочем, разве только от себя? Я еще и от них, от тех, про кого мы сегодня не помним даже, как их звали, используем собирательные образы…

— Ты знакома со Штенгером? — спросил я.

— Лично — нет, но знаю вообще-то.

— Адрес знаешь?

— Знаю.

— Пистолет с собой?

— Ага.

— Вот и отлично, — сказал я.

Пульсирующий вой сирен. Мимо нас промчалась стая длинных легковых машин, варварски разрисованных от руки какими-то спиралями, постными ликами с огромными глазами, оскаленными черепами и цветными кляксами. За машинами волочились гремящие связки пустых жестянок. Завывающий, гремящий кортеж исчез за поворотом.

— Эт-то еще что такое? — осведомился я.

— Так… — Она смотрела вслед зло и брезгливо. — Очередное извращение, Штенгер навыворот.

— Антискотство?

— В некотором роде.

— Посмотрим? Очень мне хочется взглянуть, что это такое — Штенгер навыворот.

— Ничего интересного.

— Все равно. Работа у меня такая — смотреть и слушать.

— Хорошо. Только я сяду за руль, ты дороги не знаешь.

Мы поменялись местами и вскоре прибыли на окраину города. На краю котловины, поросшей нежной зеленой травкой, выстроилось не меньше сотни машин, а их хозяева столпились внизу, где стоял накрытый зеленым стол и что-то ослепительно поблескивало. На круглой высокой кафедре ораторствовал человек в черном.

Мы не без труда протолкались в первый ряд. Большинство здесь составляли пересмеивающиеся и перемигивающиеся зеваки, но ближе, у самого стола, выстроились полукругом мрачные люди, десятка два, в белых холщовых рубахах до пят, простоволосые. Глаза у них были загнанно-пустые, сами они напоминали фанатиков зари христианства, какими я их себе представлял. На оратора они смотрели, как на живого бога. Сверкающий предмет оказался жбаном, надраенным до жара. Из него торчала длинная ручка блестящего черпака.

Оратор снова заговорил, и я навострил уши. Был он высокий, здоровенный, откормленный, с ухоженной бородищей и расчесанными патлами ниже плеч, в шуршащей черной мантии с массивным медальоном на груди. Медальон изображал череп. Кафедру окружали крепкие парни, бросавшие по сторонам цепкие подозрительные взгляды. Куртки у них знакомо оттопыривались. Как я подметил, они больше смотрели на склоны котловины, чем на толпу.

— Все хаос, — зычно и уверенно вещал проповедник. — Какого-либо организующего разумного начала в нашем мире нет. Поисками порядка, закономерности, хотя бы ничтожного здравого смысла занимались лучшие умы. Они ничего не достигли, и вы все это знаете. Вам всем известно, что наш мир представляет собой сгусток хаоса, созданный неизвестно кем неизвестно как неизвестно ради чего. Ваша жизнь бесцельна, вы — манекены, живущие по инерции, подстрекаемые лишь примитивными инстинктами размножения и утоления потребностей желудка. Вы знаете, что я прав, вы сами пришли к тому же выводу…

Он говорил долго и убедительно. Надо отдать ему должное — он всесторонне исследовал жизнь континуума и совершенно справедливо считал, что этот мир — досадная нелепость, необъяснимая ошибка. Талант исследователя у него был, и витийствовать он умел.

— Будьте настоящими людьми! — загремел он, орлиным взором озирая паству. — Наберитесь смелости оборвать ваше бессмысленное существование жвачных животных. Победите страх. Решительно, как подобает мужчинам, уйдите, хлопнув дверью. Обманите рок. Натяните нос тому, кто обрек вас на жалкое прозябание!

Он взмахнул руками, сошел с кафедры, взялся за ручку черпака и выжидательно посмотрел на толпу. Толпа безмолвствовала. Кое-кто стал пробираться подальше от стола.

— Сам и глотай! — крикнули у меня за спиной.

— Делать ему нечего! Жратвы навалом, вот и бесятся!

— Острые ощущения ему подавай!

— В ухо бы ему, да куда там, вон как вызверились, мордовороты…

Тем временем кто-то в холщовом подошел к столу, схватил обеими руками торопливо протянутый проповедником черпак, глотнул, захлебываясь, заливая рубаху на груди густой зеленой жидкостью. Короткая судорога скрючила его тело, он осел на землю и больше не шевелился. Движение в толпе усилилось, она таяла, как воск на солнце, люди торопились к автомобилям. Холщовые вереницей тянулись к столу, один за другим припадали к ковшу, один за другим падали на мягкую траву, солнца в небе не было, смотреть на это не хватало сил, они шли и шли, пили, падали…

— Разбегайся! — заорал кто-то.

По склону прямо к столу неслась, размахивая дрекольем и воинственно вопя, кучка людей. В переднем я сразу узнал Штенгера. Телохранители чернорясного торопливо вытаскивали из-под курток дубинки и кастеты, смыкались вокруг своего вождя. Зеваки мгновенно рассыпались.

И грянул бой. Били в песи, крушили в хузары. Силы были примерно равны, обе группы явно знали толк в рукопашной — вряд ли это была первая стычка. Стол перевернули сразу же, зеленая отрава полилась на мертвых, замелькали палки и кулаки, сплелись в клубок апостолы Абсолютного Скотства и пророки эвтаназии. Кто-то уже лежал, кто-то, согнувшись, выбирался из свалки, у проповедника рвали с шеи крест, Штенгер размахивал колом…

Рядом хлопнул выстрел, второй, третий.

— Команда! Мотаем! — завопил кто-то.

Дерущиеся кинулись в разные стороны — видимо, и это было им не впервой. Потоптанные вскакивали и резво бежали следом. Кати перезаряжала пистолет.

— Я же тебе говорила, — сказала она. — Ничего хорошего. Поехали?

— Поехали, — сказал я. — К Штенгеру. Побеседуем.

— Значит, так, — наставлял я, когда мы поднимались по лестнице. — Жди здесь. Если он выскочит, продемонстрируй ему пистолет и загони обратно.

— Что ты затеял?

Не ответив, я позвонил.

Дверь открыл сам Штенгер, заработавший в битве великолепный синяк под левый глаз. На его лице медленно гасла слащавая улыбочка, предназначенная для кого-то другого. Он был по пояс гол, взъерошен, в руке держал коробочку с пудрой — приводил себя в порядок. Апостол Штенгер. Мессия.

— Чем обязан? — недоуменно спросил он, пряча пудру за спину. — Я, право…

Я протиснулся мимо него и пошел прямиком в комнату. Он тащился следом, бормоча, что ему некогда, что к нему должна прийти дама и он при всем желании не может уделить мне времени. В комнате пахло духами и хорошим коньяком, повсюду валялись четвертушки сиреневой бумаги, исписанные бисерным старушечьим почерком. Я поднял одну с кресла.

На крыльях не подняться

нам до Луны,

совсем другим приснятся

цветные сны…

— Вы еще и поэт? — сказал я.

— Все-таки, чем могу… — начал он, останавливаясь передо мной.

— Молчать, — сказал я, смахнул с кресла бумаги и сел. Достал пистолет, снял его с предохранителя и положил на стол. Демонстративно посмотрел на часы. Штенгер молча разевал рот.

— Это — для того, чтобы вы поняли, что дело серьезное, — кивнул я на пистолет. — Вы расскажете мне все, что вам известно о вурдалаках.

— Но, Алехин…

— У меня мало времени, — сказал я.

Рассыпав пудру, Штенгер с бегемотьей грацией прянул к двери, распахнул ее. Я не видел Кати, но там все было в порядке — пиит захлопнул дверь и задом пятился в комнату, нещадно топча свои сиреневые вирши.

— Даю вам минуту, — сказал я. Жалости у меня к нему не было — слишком многое приходилось вспомнить. — Вы расскажете мне все, что вам известно о вурдалаках.

Довольно долго мы смотрели друг другу в глаза. И наконец он отвел взгляд.

— Хорошо, — сказал он. — Можно, я оденусь? И выпить бы…

— Валяйте, — разрешил я. — Только без фокусов.

Он ушел в другую комнату, захлопал там дверцами шкафа. Я вышел на площадку и поманил Кати:

— Иди, садись, только не вмешивайся.

К нам вышел Штенгер с большой буквы — вальяжный, приодетый и причесанный.

— Вот, — сказал он, бросив передо мной свёрнутый в трубку лоскут ткани. — Больше у меня ничего нет.

И глотнул прямо из горлышка, обливая крахмальный пластрон. Я развернул лист. Это была карта континуума и в то же время карта острова — его очертания повторялись и здесь, но если верить проставленному в милях масштабу, созданный пришельцами мирок был больше острова раз в тридцать. Этакая чечевичка сто двадцать миль на девяносто. Прекрасная карта с дорогами, четкими надписями: «Город», «Ревущие Холмы», «Мохнатый Хребет», «Вурдалачьи Леса», указаны даже мало-мальски крупные лесные тропы, родники и форпосты Команды. Кати заглянула мне через плечо и восхищенно ахнула.

— Иди в машину, я скоро, — сказал я ей. Она вышла, прижимая карту к груди.

— Откуда у вас это, Штенгер? — спросил я. — Украли небось?

— Джулиана дала, — сумрачно ответил он, допивая остатки коньяка. — А к ней, по-моему, карта попала от Мефистофеля, я точно не знаю и не собираюсь выяснять…

— От кого?

Выслушав его довольно долгий рассказ, я удивился не на шутку. Оказалось, что наряду с вурдалаками, драконами и таинственными обитателями отдаленных окраин, о которых рассказывают то ли глупые, то ли страшные небылицы, существует еще некий Мефистофель. Живет он неизвестно где, появляется когда каждый день, когда раз в год, обладает способностями, которых нет и не может быть у обыкновенных людей, все знает, всех видит насквозь, задает непонятные вопросы, и, хотя никому вроде бы не причинил вреда, бытует стойкое мнение, что лучше от него держаться подальше. Сам Штенгер лицом к лицу встречался с ним всего раз, месяц назад, чисто случайно, и улизнул переулками под первым пришедшим в голову благовидным предлогом.

Окончательно добило меня то, что по всем приметам этот их Мефистофель как две капли воды походил на таинственного незнакомца, беседовавшего со мной у обломков «Орлана», и это навело на мысль, от которой стало жарко: неужели я в первые же часы пребывания здесь встретил одного из пришельцев, сыгравшего со мной шутку? Его способности, превышающие человеческие, его осведомленность в географии… Остается надеяться, что это не последняя наша с ним встреча.

— Мефистофель вам сам сказал, что его так зовут, или это прозвище?

— Так его у нас называют.

— Логично, — сказал я. — И метко. Прощайте, Штенгер.

На лестнице я подумал, что и Штенгер, и проповедник, в сущности, глубоко несчастные люди. Можно и должно их презирать, но трудно ненавидеть. Два несомненно умных человека познали свой мир и сломались, не выдержали, показалось, что жить не для чего. То, что у них есть последователи, не удивительно. Удивительно, что их терпят. На месте Ламста я давно перепорол бы недоумков в холщовом, а Штенгеру с проповедником сунул в руки по лопате и заставил заняться делом. Яму, что ли, копать. А потом закапывать. Жизнь от этого не стала бы прекраснее и благолепнее, но смертей, разбитых судеб и глупостей поубавилось бы…

Кати сидела, развернув карту. Глаза у нее сияли. Она неохотно отложила лоскут и включила мотор.

— Насколько я понимаю, ты везешь меня к вам? — спросил я.

— Ага.

— В Команду?

— В Отдел Исследований.

— А в чем между ними разница?

— Команда воюет, а Отдел занимается исследованиями.

— И много вас?

— Со мной — трое.

— Могучая кучка… — сказал я с сомнением.

Глава седьмая

На двери скромного трехэтажного здания в шесть окон по фасаду висела рукописная выцветшая табличка: «Отдел Исследований». По-моему, весь Отдел размещался на первом этаже, а остальные были пусты и необитаемы со дня сотворения этого мира. Даже решеток на окнах не имелось.

Кати открыла дверь, и мы вошли. Стояла тишина, пахло сургучом и пылью, и по коридору прохаживалась толстая рыжая кошка. Пират вопреки канонам был с ней в самых теплых отношениях — они радостно устремились друг к другу, обнюхались и пошли рядышком в глубь коридора, кошка с собакой.

— Вот сюда, — сказала Кати. — В эту дверь.

Я огляделся с сомнением. Даже учитывая местные масштабы, это нисколько не походило ни на научный центр, ни на контрразведку. В комнате с белеными стенами стояли диван, стол и небольшой шкафчик. На столе дряхлая электроплитка и разобранный пистолет. И все.

— Ты куда это меня привела? — полюбопытствовал я, глядя в окно на крохотный дворик, заваленный хламом — автомобильные покрышки, ломаные ящики и старое железо. Черт знает что.

— Здесь мы отдыхаем.

— Мне работать нужно, а не отдыхать.

— Ничего подобного, — отмахнулась Кати, извлекая из шкафчика банки и пакеты. — Сейчас я тебя накормлю и сварю кофе, а то на тебя смотреть грустно.

Я и сам знал, что на меня смотреть грустно: за двое с половиной суток я почти ничего не ел, не спал по-человечески, а голова болела как-то особенно, как никогда раньше не болела — противно, сверляще.

— Ложись и спи.

— Да не стоит.

— Ну конечно. — Она насмешливо взглянула мне в глаза. — Как это такому несгибаемому и волевому проявить слабость перед девчонкой? Это ж подумать стыдно… Вались на диван и спи, ясно?

Я прилег, закрыл глаза, но из этого не получилось ничего путного — тут же, словно чертик из коробочки, вынырнул небезызвестный Тимбус Серебряный Кролик, веселый, полупьяный, с полным ртом золотых зубов и старомодными усиками щеточкой. Я напомнил ему, что мы, собственно, пристрелили его в Гонконге два года назад, но он объявил, что это мелочи, и стал приставать с идиотскими вопросами: люблю ли я венгерскую кухню и эквадорскую керамику и не кажется ли мне, что операция «Ронни-шесть» была дурно спланирована и с самого начала обречена на провал, и просто удивительно, что нам тогда удалось выиграть? Предположим, «Ронни-шесть» действительно была продумана топорно и того, кто это допустил, давно погнали со службы, но я не мог позволить какому-то паршивцу, тем более мертвому, хаять мою контору, и начался долгий спор, причем мы все время переходили на личности. Когда я послал его к чертовой матери, догадавшись наконец, что он мне снится, оказалось, что кофе давно готов, пора вставать и вообще я сплю уже три часа.

— Сколько городов ты посетил во время своих служебных разъездов? — спросила Кати.

— Да штук двести, — сказал я и проснулся окончательно. — Кой черт, зачем тебе мои города?

— Так. Иди ешь.

Все, что она выставила на стол, я смолотил, как оголодавший бегемот, торопясь к архивам, и кофе допивал на ходу, едва ли не в коридоре. Архив, разумеется, идеально гармонировал со всей здешней патриархальностью. В маленькой комнате с одним окном стояли стеллажи, три штуки, с табличками соответственно: «Город», «Вурдалаки», «Разное». Городу были отведены три папки, вурдалакам — восемь, разному — одна. Остальные полки были первозданно пусты. Что ж, отделение МСБ в Антарктиде состоит из комнатки три на четыре, стола, стула, селектора и сержанта Боргленда. Так что ничего особенного.

Кати ушла, а я принялся создавать рабочую обстановку: распахнул окно, снял куртку и кобуру, закатал рукава рубашки, положил на стол сигареты и поставил кофейник. Критически оглядел все это, подумал и сбросил туфли. Сел и открыл первую папку со стеллажа «Город».

Внутри оказалось гораздо меньше документов, чем можно было ожидать, и все они — стандартные листы плотной желтоватой бумаги с типографским грифом в уголке «Отдел Исследований». И — что меня обрадовало — с машинописным текстом. Меньше работы глазам. По содержанию документы были схожи — протоколы наблюдений и расспросов горожан.

Дело обстояло так: Город возник из небытия лет шесть назад. Момента своего «рождения» они не зафиксировали, то есть просто жили — пили, ели, гуляли, ходили в кино и в бары и не интересовались тем, что происходило за окраинами города. Потом началось то, что я бы назвал становлением своего «я» — время, когда они, из ничего созданные взрослыми, стали, как и следовало ожидать, задумываться над своей жизнью и, как тоже следовало ожидать, посыпались бесчисленные «почему». Почему они не работают — кто-то смутно помнил, что нужно ходить на работу. Почему они не помнят детства, хотя они знали, что детство у человека быть должно. Кто строил дома? Кто делал машины? Кто обслуживает пищепроводы? Почему нет приезжих, хотя в городе четыре отеля первого класса — кто-то смутно помнил, что должны быть приезжие и другие города. Где они учились читать и писать — потому что дети росли и нужно было, оказывается, учить их читать и писать…

Так и накапливались вопросы — то по ассоциации с возникающими проблемами, то кто-то что-то смутно помнил, причем не мог сказать, почему помнит.

Многие в конце концов махнули рукой на все «почему» и продолжали вести беззаботную растительную жизнь, но нашлись люди, наделенные чрезвычайно привлекательным даром — неистребимым жгучим любопытством, тем самым даром, что стимулировал когда-то и развитие науки, и развитие техники, и великие географические открытия, и многое другое. Рыбак рыбака видит издалека, и вот кучка любопытных, к тому же всерьез озабоченных людей создала Отдел Исследований. Они и проделали практически всю работу — сейчас почти нечего исследовать. Они отыскали на окраине два великолепных автоматических завода, производивших все необходимое, от шпилек для волос до автомобилей. Они составили полный перечень всех «почему» — и, естественно, не смогли найти ответа ни на один вопрос. Потом им стало просто нечего делать — посланные за пределы Города экспедиции не возвращались, а те; что возвращались, зачастую не могли ничего дельного сообщить (об этом упоминалось весьма туманно). Отдел едва не распался.

Но тут появились вурдалаки. Собственно, они были и раньше (снова туманно, черт!), но теперь они стали проблемой номер один. Страшненькие попадались истории в папках со стеллажа «Вурдалаки». Был момент, когда вплотную придвинулся вопрос: быть или не быть Городу?

Никаких городских властей не было, их и сейчас нет, потому что заниматься им было бы нечем, кроме разве что вурдалаками. Я не смог определить по документам время, когда была создана Команда Робин и при чем тут Робин — то ли в чьей-то голове запуталось упоминание о Робин Гуде, то ли какой-то Робин первым погиб в бою и сослуживцы решили увековечить его память. Неизвестно. Так или иначе. Команда была создана, Ламст стал инициатором и командиром. Вурдалаков основательно потеснили.

Протоколы допросов вурдалаков не дали ничего нового. Все они — и те, кого можно было опознать по особого строения зубам, и те, кто ничем не отличался от обычного человека, — на допросах молчали, норовя при удобном случае вцепиться в глотку допросчику, а те, кого удавалось сломить открытой в свое время «психической атакой», не могли, вернее, не хотели сообщить ничего ценного. В конце концов то ли Отдел по собственной инициативе перестал заниматься вурдалаками, то ли Ламст перехватил инициативу, но ни Отдел, ни Ламст не занимались больше допросами и расспросами. По неизвестным мне причинам Команда так и не смогла обнаружить места обитания вурдалаков, ограничившись созданием прикрывающей город сети форпостов и фортов (Кати в тот день, когда мы впервые встретились, ехала как раз из такого форта). Я никак не мог продраться сквозь умолчания и недомолвки, подумал было, что они многое скрывают от меня, но потом отверг такие подозрения. Видимо, у них были в прошлом какие-то мрачные недоразумения, отсюда то ли подвергнутый строгой цензуре, то ли попросту наполовину уничтоженный архив. Впрочем, это одно и то же.

В папке «Разное» содержалась всякая всячина, смесь фактов, слухов, легенд и догадок. Тех фактов, которые они сами признавали фактами, и тех легенд, которые они сами признавали легендами. Заметки о деятельности Штенгера и проповедника, несколько листков о Мефистофеле (то же самое, что я узнал от Штенгера), упоминания о чудовищах, о странных, но неопасных людях, время от времени появлявшихся в городе (типы вроде моего граалящего рыцаря), листок о золотом треугольнике, каждый вечер исчезающем У горизонта в золотой вспышке, статистика рождаемости и смертности, упоминание о Блуждающих, о странных галлюцинациях, временами посещающий людей, — видениях, похожих на те, что преследовали меня в первый день. Всякая всячина…

На знакомство с архивом ушло часа два. Расставив папки, я привел себя в порядок и отправился искать Кати, что было нетрудным дедом, учитывая размеры здания. Я нашел ее в комнате отдыха. Она вскочила навстречу с такой готовностью, смотрела с такой надеждой, словно после работы с бумагами ответы на все вопросы лежали у меня в кармане и осталось эффектно выложить их на стол.

— Ничего, — сказал я.

— Совсем ничего?

— Ничего я не смог оттуда выжать.

— Ну, тогда пошли, — вздохнула она. — С тобой наши хотят поговорить.

В кабинете с длинным столом и большим количеством стульев, три четверти которых наверняка никогда не использовались, меня ждали двое мужчин. Кати тихо села в уголке — Отдел в полном составе, кворум на форуме… Один был кряжистый, пожилой, с великолепной бородой, второй — блондин моих лет. Оба производили впечатление серьезных деловых людей, которыми, надо полагать, и были. Меня пригласили сесть. Своих имен они не назвали, а мое знали и без меня.

— Итак, вы пришли из мира, где самое малое двести городов? — непринужденно спросил Блондин.

Второй раз меня здесь подловили.

— Эх ты! — сказал я Кати, вспомнив ее вопрос. — Нахватала в Команде…

Она постаралась выглядеть пристыженной и раскаивающейся.

— Спросили бы без подвохов… — огрызнулся я.

— Значит, самое малое двести городов?

— И двести раз по двести раз, — сказал я. — Еще вопросы?

— Вопросов у нас много, — сказал Блондин. — Но есть один, главный, на который мы требуем правдивого ответа, каким бы он ни был. Какое отношение имеет наш мир к вашему, большому. Поймите, что самый страшный, самый унизительный ответ для нас предпочтительнее отсутствия ответа.

Я встал и подошел к окну. За окном пламенели мигающие неоновые надписи, громко играла музыка, и тротуары кишели людьми, вышедшими за приевшимися однообразными развлечениями и удовольствиями. Тем все было до лампочки. Этим — нет.

Не поворачиваясь к ним, вцепившись в подоконник, я начал говорить — о том, что мир огромен, от том, как пропал Бауэр и сюда попал я, о том, сколько нелепостей я здесь увидел и как эти нелепости объяснить. О том, кто они такие и откуда взялись. Я говорил и говорил, ни о чем не умалчивая и никого не щадя, а они молчали, я боялся обернуться к ним, перед глазами у меня плясало неоновое многоцветье, и это до ужаса напоминало обычный вечерний город любого континента, да и могло ли быть иначе, если этот город синтезирован из всех городов, какие помнил и видел немало почитавшийся по свету Руди Бауэр…

Потом мы молчали все вместе, а когда непереносимыми стали и молчание, и улица в резких неоновых тенях, я рывком обернулся к ним.

Они не хватались за голову и не рыдали — не те люди. Кати была бледна, но те двое оставались невозмутимыми, и я с уважением оценил это. Не могу со всей определенностью сказать, что у меня хватило бы духу быть столь же невозмутимым, окажись я на их месте…

— Так… — сказал Блондин. — Что ж, где-то это и страшно, где-то — не очень.

— С какой целью это проделано, как вы думаете? — перебил его Бородач.

— Вероятнее всего — Контакт, — сказал я.

— И мы должны гордиться, что на нашу долю выпала высокая миссия? — с нервным смешком бросил Блондин.

— А почему бы и нет? — сказал я. — Это, знаете ли, многое компенсирует…

— Но что они увидят? — спросил Бородач. — Штенгера? Идиотов-самоубийц? Сытых бездельников?

Он прав, подумал я. Столько нелепостей в этом мире, и если, основываясь на его истории и повседневности, кто-то начнет судить о человечестве только по нему… Да если еще какой-нибудь негуманоид, со своей логикой и своими представлениями о Разуме… Преспокойно можно наломать Дров, и кто поручится, что уже не наломали?

— Значит, мы попросту марионет-ки? — спросила Кати. — Куколки?

— А вот это вряд ли, — сказал я. — Я тебя не утешаю, ты не думай. Все говорит за то, что вмешательство в вашу жизнь ограничилось вашим созданием. Дальше вы шли сами. Ну и что из того, что у вас за плечами нет тысячи лет истории и тысячи поколений предков? Главное — ЧТО вы делаете и КАК вы это делаете. Если бы я сомневался, что вы люди, я вернулся бы на теплоход, не нарушая приказов. Я, как вы могли заметить, остался. Вы вряд ли поймете, чего стоит офицеру с безупречной репутацией нарушить приказ…

— Зачем вы остались? — спросил Бородач.

Я изложил свой план — рискованный, авантюрный чуточку и безусловно опасный для того, кто станет претворять его в жизнь, то есть для меня. При всех своих недостатках мой план обладал несомненным достоинством: он был единственным, другого попросту не существовало. Прежде всего нужно было остановить глупую войну, вызвать такие изменения, которые не смогут пройти незамеченными, встряхнуть лабораторный стол так, чтобы экспериментаторы не узнали его…

— Ну, и что вы обо всем этом думаете? — спросил я.

— Ничего пока, — сказал Бородач. — Мы как следует разберем все «за» и «против», свяжемся с Ламстом, потому что без него не обойтись. Попробовать безусловно стоит. Те, кто пробовал до вас, не знал того, что знаете вы…

Кати проводила меня до комнаты отдыха.

Не зайди она туда следом за мной, ничего бы и не было, наверное, но она зашла, и полумрак, как это всегда бывает, действовал подбадривающе, внушая хорошее такое ощущение свободы и вседозволенности, — поскольку мы взрослые люди, должны трезво смотреть на некоторые вещи, и точно знаем, чего хотим…

Я обнял ее, и получилось неловко, потому что она стояла ко мне боком. Она не пошевелилась, я повернул ее лицом к себе и попытался поцеловать, успел только наклониться к ее лицу, а в следующее мгновение уже спиной вперед летел на диван, и взорвавшаяся под ложечкой граната разлетелась на миллион острых крючков, раздиравших живот и перехвативших дыхание.

Она не ушла и не зажгла свет, за это я был ей благодарен. Не хватало только моей физиономии при ярком свете и чтобы она ее видела.

— Ну зачем же так? — спросил я, когда крючков поубавилось. Заехала бы по физиономии, как принято в цивилизованных странах. Что я вам — дверь? Стучит каждый, кто хочет.

— У меня такая реакция, — сообщила она чуточку виновато и присела рядом.

— Реакция, — пробурчал я. — Что, мне следует извиняться?

— Да ладно уж.

— Как вы великодушны…

— Обиделся?

— Ерунда. По сравнению с тем, что бывало…

Ну да, взять хотя бы тот сволочной пустырь на окраине Мадраса. Или пансионат «Олимпия». Или облаву в той чертовой деревеньке. Что ж, били и хлестче. Но что касается оплеух — я не привык к отпору, честно говоря. Я не был нахалом, но и к отпору не привык.

— Ты только пойми меня правильно… — сказала она.

— Понял.

— Ничего ты не понял.

— Разве?

— Не понял, — сказала Кати. — Ты не думай, что я такая уж недотрога или холодная. Я не хочу, чтобы было так, как у нас обычно бывает — этак мимоходом… Ты не думай, я к тебе хорошо отношусь, но ты ведь не станешь врать, будто любишь меня, правда?

— Правда, — сказал я.

— Вот видишь. А по-другому я не хочу. Не обижайся. — Она положила мне руку на плечо, и ее пальцы наткнулись на тот шрам. — Это откуда?

— Упал с велосипеда.

— Знаю я твои велосипеды… — Она не убирала руку. — И вообще, то, что ты о себе думаешь, мне не нравится.

— Интересно, что это я о себе думаю? — спросил я уже благодушно.

— Угадать?

— Валяй.

— Так… Мне кажется, ты давно и кропотливо вылепил свой образ. Он тебе доставляет удовольствие — мужественный инспектор, делающий трудное и опасное дело, а бабы — низшая раса, неполноценные создания, и ничего они толком не понимают.

— Ну-ну, дальше… — Благодушия у меня убыло.

— Ты внушил себе, что ты — бесчувственный, холодный человек, одержимый своей службой, и боишься себе признаться, что это наносное, маска, фальшь, что ты обыкновенный человек, а не запрограммированная на выполнение спецзаданий кукла, в глубине души тебе хочется и…

— Хватит!

— Угадала? — По-моему, она улыбалась.

— А я не люблю, когда меня угадывают.

— Предпочитаешь оставаться загадочным?

— Я к этому привык.

— И не тяготит?

— Иди-ка ты спать.

— Не хочется что-то. — Она меня определенно поддразнивала. — С тобой так интересно разговаривать… Мне интересно тебя угадывать.

— А зачем?

— Может, удастся тебя перевоспитать.

Я расхохотался.

— Девочка, — еле выговорил я, — крошка, лапонька, что это ты несешь? Кто это будет меня перевоспитывать? Это я вас должен перевоспитывать…

Она отодвинулась, как-то нехорошо напряглась, и я почувствовал, что задел в ней что-то этими словами, обидел, хотя ничего обидного сказать не мог. То же самое я говорил им сегодня вечером, и они не были обижены или задеты…

— Так, — сказала Кати прозрачным звенящим голосом. — Раскрылся все-таки… Мы недочеловеки, и ты можешь вертеть нами как хочешь, но никто из нас не смеет учить тебя — высшее существо?

Она не хотела, чтобы я видел ее слезы, рванулась к двери, но я поймал ее за локоть и прижал к себе. Осторожно погладил по щеке:

— Ну, успокойся. Какой может быть разговор о недочеловеках?

— Отпусти!

— Черта с два, — сказал я. — Я было подумал, что ты чуть ли не колдунья-телепатка, а ты, оказывается, обыкновенная глупая девчонка. Плакать и то умеешь. Ты меня не так поняла, честное слово. Видишь ли, я — взрослый человек с устоявшимися привычками, со сложившимся характером, и не двадцатилетней девчонке меня перевоспитывать. Знала бы ты, какие люди пытались меня перевоспитывать — полковники, майоры, даже один генерал, они дьявола могли перевербовать и заставить работать на бога, а со мной не справились… Так что извини, но не тебе…

— Ты еще скажи, что я гожусь тебе в дочки.

— Увы, нет. Не такой я старый, да и в нынешней ипостаси ты меня вполне устраиваешь.

— Ты так уверен, что я…

— Ты в судьбу веришь?

— А ты?

— Черт ее знает, — сказал я. — Иногда верю, иногда нет.

— Значит, ты считаешь, что мы…

— Ох, ничего я не знаю.

Мы стояли лицом к лицу в полумраке.

— Хочешь, я скажу, чего ты боишься?

— Сам знаю, — сказал я. — Я боюсь в тебя влюбиться.

— Почему?

— Потому что это многое разрушит во мне, то, во что я давно привык верить.

— Ты себе нравишься?

— Да, — сказал я сухо.

И тут же подумал: врешь, дружок. Ни от кого в наше время не требуют полного самоотречения от всего человеческого. Просто-напросто в МСБ существует группа людей, в открытую бравирующих своим холостячеством, замкнутостью от всякой лирики, и вы, капитан, к этой группе активно принадлежите. Если копнуть поглубже, выяснится, что специфика работы, на которую вы постоянно ссылаетесь как на один из главных аргументов, играет не такую уж большую роль. Просто-напросто мы — такие люди, которым никто не нужен, только мы сами. Лучше всего мы чувствуем себя наедине с собой, и невозможно представить, что другой человек, особенно женщина, окажется нам нужна так же, как мы нужны себе. Мы в это не верим. Нам и так хорошо. А если окажется, что не так уж и хорошо, мы стараемся запихнуть эту мысль поглубже в закрома памяти, похоронить без музыки и навалить сверху каменюку с соответствующей эпитафией, четко отрицающей погребенное. И мы охотно позволяем встревоженным единомышленникам бороться за нас, главное — чтобы никто не догадался, что и нам может быть плохо одним…

Не знаю, кто из нас первым шагнул к другому. Я целовал ее так, как не целовал ни одну женщину, а потом она мягко, но непреклонно высвободилась и ушла, и я знал, что удерживать ее нельзя. Ушла, оставив мне пустую комнату и темноту за окном. Я включил свет, достал из шкафчика железную кружку и смял ее в лепешку, врезав по ней ребром ладони по всем правилам ахогато. Вот это я умел, это у меня отлично выходило…

По черному небу прополз золотой треугольник и исчез в золотом цветке вспышки.

Я плюхнулся на диван — спать решительно не хотелось. Кончиком пальца потрогал шрам. Шрам как шрам, я о нем и думать забыл, как не станешь думать о своем ухе — ухо оно и есть ухо, всегда при тебе. Часть тела.

Шрам — это Бразилия, Сальвадор. Это когда мы с Кропачевым прекрасным лунным вечером ввалились в здание крохотной адвокатской конторы, которая только днем была честной адвокатской конторой. Ночью там занимались совсем другими делами. Нам предстояло побеседовать по душам с хозяином о многих важных вещах, но вместо одного хозяина мы наткнулись на пятерых молодчиков. Молодчики ужасно обрадовались, что нас только двое, а их, гадов, целых пятеро, но в течение следующих десяти минут мы аргументирование доказали им, что грубая сила и профессионализм — вовсе не одно и то же. Кропачев потом удивлялся, как много, оказывается, можно сломать в комнатке, где стояли три стула, два стола да ветхое бюро, которым я вразумил самого нахального из пятерки.

Вот это я умел — каратэ, капоэйра, ахогато, из семизарядного навскидку в гривенник за сто шагов левой ногой, на одном колесе через пропасть по жердочке…

Я никогда не любил Достоевского. Уважал, как положено уважать классика, но не любил. Бешеный, истовый самоанализ, каким занимаются его герои, выводил меня из себя. На дворе стоял двадцать первый век, и я считал, что современному человеку незачем производить внутри себя археологические раскопки. Может быть, эта неприязнь была еще одной защитной реакцией. Теперь мне приходит в голову, что кое-кто понимал это и раньше…

В прошлом году я провожал на задание Дарйна. В аэропорту, как обычно, было шумно и многолюдно, мы стояли у перил, и разговаривать было не о чем, потому что все важное мы давно обговорили, а о пустяках говорить не хотелось. Когда объявили его рейс, Дарин вынул из сервьетки толстый том — Достоевский.

Думаю, это был намек. Дарин уже тогда что-то угадал, но его не спросишь, ни о чем больше не спросишь — он не вернулся, вышел из самолета в большом далеком городе, сел в такси и исчез. Такое еще случается даже теперь.

А Достоевского я так и не прочитал. Сначала, вернувшись домой, бросил в ящик стола, позже, когда Дарин пропал без вести, извлек книгу и поставил на полку как память о друге, но прочитать так и не прочитал. Тогда мне еще не приходило в голову подступать со скальпелем к собственной душе, тогда еще не было острова сто тридцать пять дробь шестнадцать, и я полагал, что все экзамены позади, а те, которые еще предстоят, касаются только привычных задач контрразведки, входят в круг служебных обязанностей…

Глава восьмая

Меня трясли за плечо и твердили, что пора вставать. Разлепив глаза, я увидел над собой здоровяка в пятнистом комбинезоне и хотел было по привычке бежать неизвестно куда, но вовремя вспомнил, что с Командой у меня отношения наладились.

— В чем дело? — спросил я, промаргиваясь.

— Капитан Ламст вас ждет.

— А где…

— Они уже там, поторопитесь.

Я быстренько засупонился ремнями кобуры, натянул куртку и пошел за провожатым, наступив спросонья в коридоре кошке на хвост. На улице нас ждал вездеход, тот самый, на котором я удирал от карьера, и это повергло меня на недолгие философские размышления о превратностях судьбы.

Мы промчались по безлюдным утренним улицам и приехали в то здание, откуда грузовики отправлялись в карьер. Я сразу узнал это место. Во дворе меня ждали капитан Ламст и Отдел Исследований в полном составе. У ворот, на вышках, у входа в гараж стояли автоматчики, а на плоской крыше — два пулемета. Выпрыгнув из машины, я увидел странную картину — через двор автоматчики быстро провели десятка два своих связанных коллег. Мелькнула мысль, что привидевшаяся во сне стрельба вовсе не привиделась. Размолвка?

Я подошел и поздоровался. Они ответили. В глазах Ламста было какое-то новое выражение.

— Начнем? — спросил я. — Сколько их у вас?

— Человек двадцать, — ответил Ламст. — То есть штук?

— Человек, — сказал я. — Кошек по штукам считают, вы мне это бросьте. Кстати, как понимать это шествие? — Я кивнул на связанных, которых как раз водворяли в подвал.

— Небольшие внутренние разногласия, — сказал Ламст. — Утром у нас были… события. Мы обсуждали вашу информацию.

— Что, все вместе?

— А почему я должен был скрывать это от них? Кое-кто стал возражать — убеждения, личные причины… — Он болезненно поморщился. — Я не хотел доводить до оружия, но иначе не получилось… Ну, пойдемте? Очень мне не хочется вас туда пускать, обеспечить вам безопасность никак невозможно.

— Ничего, на авось… — сказал я наигранно лихо.

Мы вошли в здание, прошли по короткому коридору без окон и остановились перед железной дверью с массивным засовом и волчком. Стоявшие возле нее двое автоматчиков посмотрели на меня настороженно и тревожно.

— Как будем страховать, капитан? Ведь никакой возможности нет.

— Разговорчики, — сказал я. — Отпирайте.

Они откинули взвизгнувший засов. Я взялся за ржавую скобу, но Ламст удержал за рукав и тихо, совсем тихо спросил:

— Вот то, что я с ними дрался, это ТЕ или я сам?

— Вы сами, Ламст, — сказал я и потянул на себя тяжеленную дверь.

Уровень пола камеры был ниже уровня пола коридора, и вниз вела деревянная лесенка в три ступеньки. Окон нет, на бетонном потолке лампа в решеточке. Дверь захлопнулась за моей спиной с тягучим скрежетом.

Они медленно вставали с топорно сработанных нар, собирались в тесную кучку, не отрывая от меня глаз, выражавших самые разные чувства, а я никак не мог решиться шагнуть вниз. Их было человек двадцать.

Я ждал. В любой толпе есть вожаки.

— Ну, что молчишь? — спросил высокий человек в мешковатом драном свитере, стоявший как-то наособицу. — Кто такой? Где взяли?

— Нигде, — сказал я, спустился по сырым ступенькам и подошел к нему вплотную. — И я не ваш, в смысле не из леса. Я вообще не ваш.

Сейчас же трое зашли мне за спину. Теперь все они зашевелились, обступая меня полукругом.

— Чего смотришь, бери его за глотку…

— Цыц! — не оборачиваясь, бросил высокий, и злобный шепоток мгновенно утих. — Зачем тогда явился?

— Поговорить, — сказал я и двинулся прямо на них. Они расступились, обескураженные таким нахальством. Я прошел к нарам, сел, закурил и сказал, глядя, как они молча надвигаются;

— Тихо, прыткачи! Кто-нибудь умеет водить машину?

— Ну а если и умеет? — спросил высокий.

— Тем лучше, — сказал я. — Там, у двери, стоит грузовик, садитесь и отправляйтесь на все четыре стороны, куда вам там нужно.

Момент для броска был ими безнадежно упущен. Человек может смириться с чем угодно, только не со смертью. Сначала в их глазах, на их лицах появилось удивление, потом надежда, разжимались кулаки, толпа-монолит распадалась на отдельных людей, охваченных жаждой неба и дыхания. Я сидел и курил.

— Как это понимать? — спросил высокий.

— Буквально, — сказал я. — Так найдется водитель?

— Я умею! — крикнул кто-то.

— Новая провокация, — сказал второй. Но, судя по тону, ему страшно хотелось, чтобы его немедленно переубедили.

— Кто там вякает насчет провокации? — громко спросил я. — Иди сюда, если не боишься.

Его торопливо вытолкнули в первый ряд.

— Значит, провокация? — сказал я. — А позвольте спросить, с какой целью?

— Выследить наши деревни.

— Видите? — спросил я, разворачивая перед ними карту. — Выслеживать ваши деревни незачем. Кстати, если все пройдет так, как мы с вами — да, мы с вами! — хотим, Команда перестанет существовать в ближайшие же дни. Можете вы это понять?

Это было похоже на взрыв. Они заметались, загомонили, перебивая и не слушая друг друга, а тот, в рваном свитере, подскочил ко мне и закричал в лицо:

— Поняли? Поняли наконец, что не вы одни — люди? Что не вас одних сделали марионетками? Поняли? Что случилось? Должно было что-то случиться… Эй, потише!

— Это долго объяснять, — сказал я. — Не место и не время. У вас должны быть старейшины, вожди, начальники…

— Они есть.

— Прекрасно, — сказал я. — Самое позднее завтра я к вам приеду, так что ждите.

Он часто, торопливо кивал. Выходит, исторические моменты бывают и такими. Впрочем, церемонность поз и пышность речей, отливающие бронзой крылатые афоризмы — все это парадная живопись, приглаженная грубая проза…

Все произошло, как и было задумано: настежь распахнулись ворота, автоматчики оттянулись в глубь двора, грузовик подогнали вплотную к двери в подвал.

До последней минуты я опасался инцидента, вспышки. Те, что остались с Ламстом, поверили в необходимость и важность перемен, но четыре года войны нельзя вышвырнуть, как стоптанный башмак, нельзя лечь спать одним человеком, а проснуться другим, между ними еще долго будет стоять кровь и эти проклятые четыре года — часы по хронометрам внешнего мира…

Я был готов стрелять в любого, кто попытается поднять автомат, однако обошлось. Грузовик на полной скорости вылетел со двора. Мне жали руку (Бородач), хлопали по спине (Ламст и Блондин), чмокали в щеку (Кати), клали лапы на плечи и норовили лизнуть в нос (Пират), но чокаться шампанским, разумеется, было еще рано…

— Хватит, довольно, — сказал я, уклоняясь от рук, поцелуев и лап. — Ламст, снаряжайте меня в дорогу. Машину, палатку, провиант, ну и оружие, чтобы я мог при необходимости поговорить по душам с вашими драконами. Большой туристский набор для одного.

— Для двух, — сказала Кати.

Я посмотрел на нее весьма неласково:

— Не умеешь считать. Для одного.

— Ой, правда… — сказала она. — Не умею считать, дуреха, — для троих, не оставим же мы Пирата, он обидится.

— Дело, — сказал Бородач. — Одному вам ехать не годится.

— Нет уж, друзья, — сказал я. — Это вам не экскурсия.

— Никто вам и не навязывает экскурсантов, — сказал Ламст. — Вам дают опытного, проверенного на деле сотрудника.

— А я чихал на таких сотрудников… — начал я.

— Одну минуту, — прервала меня Кати. — Мы сейчас сами разберемся.

Она взяла меня за руку, потащила в сторону.

— Ну вот что, — сказала она. — Или ты меня берешь, или я во всеуслышание вру, что мы с тобой вчера стали мужем и женой, и выходит, что ты протестуешь против моего участия из чисто эгоистических соображений. Ох как неприглядно это будет выглядеть, нехорошо о тебе подумают…

Я остолбенел, а шантажистка торжествующе улыбалась, щуря зеленые глазищи, и такая она была сейчас красивая, что я не мог на нее сердиться. Мне страшно не хотелось ехать одному, а на нее я мог бы положиться в любой ситуации, переделке и передряге. Так что это действительно судьба, и нечего барахтаться…

— Ладно, — сказал я. — Но имей в виду: как только мы доберемся до первых деревьев, выломаю хороший прут и отстегаю за все художества.

— Господи, Алехин! — беззаботно отмахнулась она. — Я только посмотрю на тебя чарующе — прут потеряешь. И вообще, из таких, как ты, ежей и получаются самые покладистые мужья. Поверь моей девичьей интуиции.

— Сгинь! — взревел я.

Мы выехали во второй половине дня. Пунктом отправления стал один из фортов на границе охраняемого района. Высокая решетчатая вышка с пулеметами, поднятый на высокие металлические столбы домик с вертикальной лесенкой. Два джипа и броневик рядом. Все просто и буднично.

У машин собрались солдаты, сверху смотрели часовые, дул ветер, и одно время казалось, что соберутся тучи. Не собрались. Мы стояли у джипа, перебрасываясь ненужными фразами о погоде, снаряжении, маршруте и тому подобных вещах. Когда и о погоде стало тягостно говорить.

Ламст отвел меня в сторону.

— Когда вы рассчитываете вернуться? — спросил он.

— Кладем для верности неделю.

— Я буду ждать восемь дней, — кивнул Ламст. — Если к этому времени вы не вернетесь, я пойду туда сам со всем личным составом и полным боекомплектом.

— Черт вас побери, — сказал я. — Ну когда до вас дойдет?

— Если вы не вернетесь — конец всему…

— Никакого конца, — сказал я. — В этом деле главное — не останавливаться. Умирать я не собираюсь. Тем не менее, если что-то… Ничего подобного, Ламст, вы поняли? Пусть идет кто-нибудь другой. Ну, до скорого…

Я сел за руль и тронул машину, не оглядываясь. Никогда не нужно оглядываться — это первая заповедь…

— Страшно? — спросил я.

— Страшно, — призналась Кати. — А тебе?

— Да, страшно, — сказал я.

Нашей экипировкой занимался Ламст, и в результате его трудов джип стал напоминать машину рекламного агента оружейной фирмы в те времена, когда такие фирмы еще существова-ли, — ручной пулемет, два автомата, гранаты, обоймы разрывных и трассирующих. Мне очень хотелось выбросить все это в первую попавшуюся речку, но существовали еще и звери…

Сначала я решил наведаться к Ревущим Холмам. То ли потому, что до них было всего сорок миль по хорошей дороге, то ли потому, что они представлялись мне самым загадочным местом здешней ойкумены.

Через полчаса показались Холмы. Ничего странного или страшного в них не было, они не ревели, равно как не издавали и иных звуков. Вели себя, как и полагается холмам, — молча стояли. Семь низких конусов, покрытых, как и равнина, зеленой травкой, вытянулись в линию на равном расстоянии друг от друга. Все одинаковые, как горошины из одного стручка.

— Может, не надо? — нерешительно спросила Кати, когда я увеличил скорость.

— Ничего, — сказал я. — Мы осторожненько.

Странности начались не сразу, но… Мы ехали и ехали вперед, до Холмов оставалось совсем немного, и это «немного» не уменьшалось ни на миллиметр. Колеса исправно вертелись, спидометр отщелкивал милю за милей, но сдвинуться с мертвой точки не удавалось. Я прибавил газу — не помогло. Я выбросил из машины банку консервов — она мгновенно исчезла с глаз, как и положено предмету, выброшенному из несущейся со скоростью сто миль в час мощной машины. А холмы нисколечко не приблизились. Как в сказке. Ревел мотор, ветер трепал нам волосы, но проклятые холмы словно издевались. Я посмотрел на них в бинокль, но и оптика не помогла — словно в бинокле вместо линз оказались простые оконные стекла.

Я остановил машину, заглушил мотор и пошел вперед, не обращая внимания на просьбы Кати вернуться. От машины я постепенно удалялся, но не приблизился к холмам. Они были недосягаемы, можно шагать хоть сто лет — и останешься на месте. Было в этом что-то символическое, некая аллегория — даже мне не вырваться за пределы предметного стекла здешнего микроскопа…

Я услышал стон и побежал назад. Кати скорчилась, сжимая ладонями виски. Пират сжался в комок и жалобно повизгивал. Совершенно случайно я взглянул в небо: высоко над нами плавали в синеве черные лоскуты, похожие на хлопья пепла или обрывки бумаги, выброшенные из мусорной корзины заоблачными великанами. Их было очень много. Не в силах побороть злость, я схватил пулемет.

Пули никуда не улетели. Словно плейстоценовые мухи в янтаре, они рыжими жуками замерли в воздухе в метре от машины. Я опомнился, развернул машину и помчался прочь. Дорога назад была нормальной дорогой без всяких выкрутасов с пространством. Холмы скрылись за горизонтом, пропали черные клочья, и Кати постепенно пришла в себя, но не смогла связно объяснить, что она испытывала — что-то давило, пугало беспричинным страхом, бросало в пот. Наверное, мы вовремя повернули. Езда на месте. Точь-в-точь как говорил черный кот из моей первой галлюцинации. «Куда ты идешь?» — «Как знать, может, я не иду, а стою себе вовсе, мир наш полон парадоксов». Все-таки знакомый кот, где-то я его определенно…

Это было как ночной выстрел в лицо — ослепительная догадка, удар, вариант, который был слишком неправдоподобен, чтобы вспомнить его сразу. Кот, котяра, сволочь этакая, я ведь вспомнил, где встречался с тобой. Я про тебя ЧИТАЛ. Та моя первая галлюцинация — ожившие страницы из романа Килта Пречлера «Белые ночи Полидевка». Позднейшее подражание «Поминкам по Финнегану», гротескная и жуткая история миланского обывателя, бежавшего от неустроенности двадцатого столетия в ирреальный Город Белых Ночей, где он из рядового программиста, Поприщина электронного века, превращался в бесстрашного и ловкого детектива бюро «Геродот». Все это — оттуда. Руди года три назад давал мне этот роман, он увлекался разной старинной дребеденью, у него были странные, смешившие некоторых литературные вкусы. В тот день, когда он исчез, он летел в отпуск на континент и конечно же не мог обойтись без своих любимых книг. Футляр с кристаллами он обязательно должен был взять с собой. Кристаллы — закодированная особым образом информация, которую можно расшифровать… и облечь в плоть и кровь, располагая возможностями на порядок выше наших.

Я остановил машину, выпрыгнул на обочину и лег в траву. Кати спросила что-то — я жестом попросил оставить меня в покое. Вот и все, мой генерал. Вот и все, дорогие академики и светила. Вот и все, Ламст. Наконец-то я разгадал загадку. Я давно забыл эти романы, не то вспомнил бы все, понял бы все гораздо раньше…

Предположим, что существует негуманоидная разумная раса, умеющая многое из того, что мы пока не умеем. Не будем пока ломать голову, откуда они к нам прибыли и как к ним угодил Бауэр.

Предположим, что у них самих никогда не было художественной лите-ратуры и каждый кристаллик из библиотеки Бауэра они приняли за конкретную информацию о Земле и ее человечестве, каждый кристаллик облекли в плоть и кровь и стали искать в созданном разумное начало, которого никогда там не было — такие уж книги, за редким исключением, собирал бедняга Руди…

Я кропотливо перебрал все названия. Герои моей второй галлюцинации, свидетели убийства Кеннеди — герои нашумевшего в свое время романа Вудлера «Тысяча лет от рождества Иуды». Штенгер вынырнул прямиком из бестселлера «Ангел в грязи». И с остальными, без сомнения, то же самое — главные и второстепенные персонажи…

Что же в таком случае должны были думать пришельцы, наблюдая Штенгера, Проповедника, Несхепса с компанией? Бессмысленную вражду вурдалаков и Команды? Сытых бездельников? Если сами обитатели этого мира поняли, что он нелеп и не имеет ни будущего, ни целей, то какой вывод должны были сделать пришельцы?

Они могли с точки зрения той информации, которой располагали, сделать и такой вывод: Разум и странные двуногие существа не имеют между собой ничего общего. Поэтому Бауэр и сидит возле обломков «Орлана» выпотрошенной куклой, поэтому Ревущие Холмы сопротивляются любым попыткам приблизиться к ним. Боюсь об этом думать, но, похоже, они махнули рукой на свое творение, и эксперимент продолжается только потому, что каждый уважающий себя ученый считает своим долгом довести опыт до конца. Быть может, их этика и мораль не позволяет разрушить однажды созданное. Хватит ли у них смелости и объективности сделать новые выводы, когда я вплотную подведу их к этому?

— Блестяще. — Кто-то несколько раз хлопнул в ладоши. — Просто великолепно.

Я вскочил. Рядом стоял Мефистофель, он был точно таким, как во время нашей первой встречи, но теперь я уже не считал его пришельцем, я знал, что и он сошел со страниц, правда, не «Фауста», — «Зачарованный лес» Шеммеля…

— Привет, — сказал я.

Он галантно поклонился Кати и подал мне узкую ладонь — тонкие пальцы в самоцветных перстнях.

— Чем обязан? — спросил я не очень приветливо.

— Всем. Всем, что вы здесь натворили.

— Ничего особенного я здесь не натворил.

— Как знать… Давайте отойдем.

Мы отошли от машины метров на двадцать.

— Я вас поздравляю, — сказал он.

— Значит, я угадал?

— Угадали.

— И вы тоже…

— И я, — сказал он.

— Послушайте, — сказал я. — Все я понимаю, кроме одного: где же вы сами, у какого берега?

— Примерно посередине, — сказал он. — Это всегда страшно — находиться посередине, а уж тем более здесь… Что вы знаете — город, лес, драконы? Свой пятачок вы обследовали досконально, но выше вам не подняться…

На меня повеяло отголоском какой-то трагедии, еще более тягостной, чем та, которую переживали город и лес. Сколько же этажей у проклятого эксперимента?

— Много, — сказал Мефистофель.

— Я могу что-нибудь для вас сделать?

— Можете. Убирайтесь отсюда.

— Не могу.

— Ах вот оно что… — Он оглянулся на джип. — Ну, это не проблема. Вашу очаровательную спутницу вы смело можете забирать с собой, за пределами острова она не рассыплется, не сгинет, это вам не подарки черта, сделано на совесть…

— А временной барьер?

— Направляясь на остров, вы пересекли его беспрепятственно, так же будет и на обратном пути.

— Нет, — сказал я. — Мне еще нужно заехать в одно место…

— Бросьте. Да, вы их помирите, в этом нет ничего невозможного, но нет и смысла. Вы правы. Во всем. Мы — герои забытых книг, все до одного. Хозяева эксперимента ничего не поняли. Но ваша правота — ваш проигрыш. Крохотный жучок забрался в громадный механизм, ползает по блокам, замыкает контакты… Вы дождетесь, что вас отсюда выметут как случайную досадную помеху. Ничего вы им не докажете, они вас попросту не видят. Микробы не могут договориться с вами, вы не можете договориться с экспериментаторами, а где-то есть великий и могучий, с которым не смогут договориться они. И так — ad infini-tum [2], этажи, уровни…

— Софистика, — сказал я.

— Святая истина, — сказал он. — Если не верите — поворачивайте назад, пробивайтесь к Холмам, пока не увязнете. Я хочу вас спасти — для жизни, для любви. Возвращайтесь. Не стоит биться головой об стену. Позорно сдаваться, когда остались неиспользованные шансы, но если их нет… Отдайте шпагу. Не принимайте близко к сердцу невзгоды и горести обитателей этого мира. Никаких обитателей нет. Они — плесень в лабораторной чашке, муравьи под стеклом, у них нет ни прошлого, ни будущего. Впрочем… Впрочем, если вам так уж хочется их облагодетельствовать, вывезите их отсюда. Просто эвакуируйте. Достаточно двух-трех теплоходов…

Вот это была настоящая приманка, без дураков, и я едва не клюнул. В самом деле, чего проще — вырвать их отсюда, увезти…

Ну а Контакт? Кто знает, не возникнут ли на опустевшем острове новые города, еще более уродливая и фантасмагорическая ситуация? Нет, принимать подарки от дьявола опасно, даже если дьявол этот сошел со страниц забытого романа…

— Я не сведущ в демонологии, — сказал я. — Как заставить вас исчезнуть с глаз долой? Пентаграмму чертить?

— Значит, вы все же хотите…

— Значит, я все же хочу.

Он грустно улыбнулся и медленно растаял в воздухе. Как в сказке, дольше всего продержалась улыбка — на сей раз укоряющая. Я плюнул, вернулся к машине и сел за руль.

— О чем вы говорили? — встревоженно спросила Кати.

— О смысле жизни, — сказал я. — И этого типа вы боялись? Ну, братцы…

Мы проехали миль десять. Зеленая равнина сменилась березняком, в котором удобно было остановиться для некоторых надобностей. Я остановил машину, и мы разошлись в разные стороны. Возвращаясь, я услышал крик.

Кати стояла у машины запыхавшаяся, растрепанная, с кровоточащей царапиной на щеке, показывала в ту сторону, куда уходила, и повторяла:

— Там… там…

Я сцапал ее за плечо и хорошенько встряхнул. Пират с лаем прыгал вокруг нас, а потом вдруг притих, прижал уши, взъерошил шерсть на шее, настороженно поглядывая в ту сторону. Оттуда донесся короткий мощный рык.

— Чудовище! — сказала Кати. — Такое все зеленое. Там еще человек — не наш, на коне, оно его сожрет…

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал я, достал из машины пулемет и вставил магазин с разрывными. Пошел в направлении рыка, вскинув пулемет на плечо, как лопату. Следом шла Кати с двумя магазинами, а в арьергарде сторожко и медленно продвигался Пират. Зверюга ревела уже непрерывно, мерзко шипела и ухала, слышался стук копыт и конское ржанье.

От крайних деревьев до чудовища, расположившегося посредине огромной поляны, было метров сто. Увидев его, я приободрился — вряд ли оно могло устоять против заряженного разрывными ручного пулемета.

Как все сказочные чудища, оно являло собой вольную смесь реальных и мифических деталей. Этакое десятиметровое пузатое и хвостатое туловище ящерицы, к которому присобачена крокодилья голова на длинной мохнатой шее, зеленое, чешуйчатое, вдоль хребта от темени до задницы высокий красный гребень — в общем, мечта пулеметчика…

Оно ревело и щелкало пастью, и эти знаки внимания относились к всаднику на высоком муругом коне, облаченному в кольчужную рубаху и высокий шлем горшком. выставив перевитое ало-голубой лентой длинное копье, он кружился вокруг дракона, немилосердно шпоря коня, а конь вертелся на месте, брыкался, протестующе и жалобно ржал. Очень страшно ему было…

Зачем-то пригибаясь, я пробежал половину разделявшего нас расстояния, упал на траву, воткнул в землю сошки и поставил прицел на «50». Щелкнул затвором, повел стволом, примеряясь, чтобы не задеть всадника. Кати плюхнулась рядом, придвинула магазины.

Рыцарь наконец справился с конем, крича что-то, поучался на дракона, и я не мог стрелять, обязательно зацепил бы его.

Взметнулся длинный зеленый хвост, ударил с беспощадной меткостью. Раздался страшный чмокающий хлопок. Кати закрыла лицо ладонями.

Конь и всадник отлетели, как сбитая кегля. Разлетелось нa куски копье, покатился по земле всадник, забил ногами и истошно заржал конь. Я прицелился в шею у головы и нажал на спуск.

Рев перешел в утробный хрип и визг, фонтаном забила темная кровь, чудовище повалилось наземь, хлеща хвостом и суча лапами. Для верности я выпустил в него весь магазин, напрочь отсек башку и встал. Баталия окончилась с разгромным счетом.

Дракон лежал мертвый, конь тоже не шевелился больше а рыцарь стоял на четвереньках и, видимо, пытался сообразить, на каком это он свете. Такое состояние было мне знакомо…

— Живой? — спросил я его. — Костей не поломал?

Он уставился на меня испуганно и удивленно:

— Прекрасный сэр…

Белобрысый растрепанный юнец, бледное, почти мальчишеское лицо с маленькими несерьезными усиками. Честно говоря, я представлял себе рыцарей более матерыми.

— Прекрасный сэр… — повторил он, смахивая с лица кровь. Я помог ему подняться, он взглянул на меня, на Кати, на мертвое чудище. Пират, вытянув шею, осторожно обнюхивал кольчугу. — Оно мертво, я вижу…

— Не беспокойся, я его прикончил, — сказал я.

— Мертво… — повторил он с недоверием, словно не хотел верить гла-зам. — Нужно ли понимать так, сэр, и вы, леди, что вы спасли меня колдовской силой?

— Вот именно, — сказал я и для вящей наглядности всадил короткую очередь в брюхо дохлого дракона. — Как это ты полез на него с копьецом? Тут что, замешана прекрасная дама?

— Но, сэр… Как можно поступить иначе, если оно и ему подобные пожирают людей на дорогах?

— Да-да… — промямлил я.

Нет, ничего общего с тем граалящим болваном. В том, чтобы выйти на дракона с пулеметом, нет не только героизма, но даже элементарной смелости — обреченная на удачу эскапада, заранее известно о превосходстве бризантной очереди над первобытной свирепостью. Гораздо больше смелости нужно было иметь этому мальчишке, выехавшему заполевать чудовище с копьем — не из-за прекрасных глаз юной принцессы, не из тщеславного желания попасть в летописи и баллады, просто потому, что дракон топчет твою землю, пожирает твоих земляков и кто-то должен его остановить. Понимаете вы, Холмы, что это значит — человек скачет на Дракона с копьем в руках? Нет? Тогда мне жаль вас…

Пришлось взять на себя заботу о парне. Его лошадь погибла, а приехал он издалека — по меркам человека, для которого единственным средством передвижения остается конь. Он никак не хотел уходить без драконьей головы, твердил, что она ему необходима, что иначе не поверят и будут по-прежнему трястись от страха. Мы привязали голову к джипу, забрали рыцаря с собой и уехали.

Он проехал с нами миль сорок. По пути я пытался выведать у него побольше о его родных местах, но он отмалчивался, отвечал уклончиво, именуя меня прекрасным сэром, а Кати — прекрасной леди и принимал нас то ли за странствующих колдунов, то ли за чету архангелов, явившихся посмотреть, как идут дела у смертных. Мои расспросы его удивляли — он считал, что колдуны или архангелы должны все знать сами…

Все же кое-что я ухватил — где-то поблизости существовало крохотное феодальное государство. Живут себе помаленьку, сеют пшеницу, доят коров, молятся богу и святой деве, недавно изобрели горючую пыль (не порох ли?), и теперь лучшие умы ломают голову, как приспособить открытие против драконов. Драконы им здорово досаждали. Кати рассказывала, что и городу драконы в первый год принесли немало хлопот, но потом с помощью современного оружия удалось отвадить эту напасть. Несмотря на свою дремучую тупость, драконы вскоре прекрасно поняли, каких мест следует избегать. У соотечественников нашего рыцаря с обороной обстояло гораздо хуже. Арбалеты, мечи и копья — все, чем они располагали. Естественно, смертность среди драконоборцев была страшной. Он очень просил у меня пулемет, но я не мог доверить такое оружие парню из феодального то ли королевства, то ли баронетства. Чересчур идеализировать нашего нового знакомого тоже не стоило — он мимоходом похвастался, что имеет замок, угодья, сотни две сервов и вовсю пользуется вытекающими отсюда правами, правом первой ночи в том числе. Я ограничился тем, что велел ему предупредить своих о моем предстоящем визите в его страну, каковой вскорости последует. Он заверил, что имеет вес при дворе. Нам стоит только спросить дорогу к манору благородного Хуго де Бюрхалунда. Всякий покажет.

Расстались мы дружески. Мы высадили его там, где он попросил, — у холма с серым каменным истуканом, примитивно изображавшим богородицу. От большой дороги ответвлялась и уходила куда-то за лес изрытая копытами узенькая и ухабистая тропинка. На вторичную просьбу подарить или продать пулемет я сделал внушительное лицо и заявил, что Высшие Силы это безусловно запрещают. Аргумент подействовал на него как нельзя лучше, он и не подумал обижаться. Он долго благодарил нас в стиле Томаса Мэлори, с моего разрешения попросил у Кати косынку, пообещав носить ее на своем шлеме и обрубить уши каждому, кто усомнится в том, что леди Кати Клер — самая прекрасная и добродетельная. Кроме того, он заверил, что поставит в нашу честь пудовую свечу и отслужит мессу. Он ушел, волоча за собой на подаренной нами нейлоновой веревке перепачканную пылью и кровью драконью голову. Мы помахали ему вслед и поехали своей дорогой.

Близилась ночь, и пора было подумать о ночлеге. Мы переправились через широкую реку по указанному на карте броду, и я решил, что можно остановиться на берегу — если верить карте, зверье здесь не водилось.

Глава девятая

— Это все довольно странно, — сказал я развалившемуся под деревом Пирату. — Ты и не представляешь, тип хвостатый, до чего это странно. Что же это ваш мир со мной делает?

Пират постучал хвостом по земле. Я вздохнул и посмотрел вниз, на берег, на этот нетоптаный песок, уютный и желтый. К такой реке прекрасно подошел бы чистый закат с длинными тенями и той особенной, прозрачной красотой нетронутых человеком мест. Стоять на обрыве, смотреть на сине-розовые облака, и чтобы ладонь лежала на плече симпатичной девушки вроде…

Я чертыхнулся и засвистел сквозь зубы «Серый рассвет» — неофициальный марш контрразведки, слова Кропачева, музыка Поллока, того, что служил в третьем десантном «Маугли».

Туман и мрак впереди,

веселых писем не жди

и девчонкам не ври, что герой…

Вновь только служба и ты,

и будут наши кресты

то ли на груди, то ли над тобой…

Я не понимал себя, злился на себя, не в силах понять, что со мной происходит. Пейзаж? Но я и раньше не упускал случая полюбоваться закатом или океаном. Что же происходит?

Кати бежала по берегу, в ее руках звенели котелки, которые она взялась вымыть, уверяя, что это ее обязанность. Видно было, ясно было, в глаза лезло, что для нее это не только особо важное и опасное задание, а еще и откровенная веселая радость двадцатилетней девчонки, вырвавшейся в красивые и таинственные места. Ей это простительно, но я-то, я-то! Суховатый, педантичный, привыкший переводить почти все впечатления на язык строгих формул, Командор, служака, мастер своего дела! Что делать, если твоим противником оказался ты сам? Кто я такой, чтобы пытаться перевернуть этот мир? Кто сказал, что его нужно переворачивать?

Людям это нужно, подумал я. Они люди — и те, кто скачет на чудовище с копьем наперевес, и те, кто чьей-то идиотской усердной волей превращены в вурдалаков, и те, кто шел на смерть, защищая относившихся к ним с издевкой обывателей. Все они должны поверить в то, что Разум — это обязательно добро, как должны в это поверить и те, кто их создал, неизвестные, непонятные, могущественные пришельцы, не нашедшие кошку в светлой комнате, не понявшие, что для того, чтобы быть человеком, не обязательно подчас иметь за спиной тысячу лет истории и тысячу поколений предков. Сколько работы, и какой…

Кати подошла к палатке, сложила котелки на брезент. Пират притворялся, будто пакеты с едой его нисколечко не интересуют. Быстро темнело. Я набрал приличную охапку сушняка, запалил костер, как делал когда-то в тайге, и оказалось, что Кати видит костер впервые в жизни…

Скоро стало совсем темно, от реки тянуло прохладой. Над горизонтом прополз золотой треугольник и исчез в зо-лотой вспышке. В лесу совсем по-сибирски ухала сова. Как давно все же это было — тайга, темные, поросшие соснами холмы, рявканье рыси, крупные звезды, Млечный Путь…

— Никак не могу привыкнуть, что нет звезд, — пожаловался я, как будто она могла меня понять.

— А что такое звезды? — тут же спросила она.

Я рассказал ей про звезды — какие они блеклые, тусклые над нашими городами и какие они большие, колюче-белые, когда усыпают небо над тайгой, над степью. Как сверкает Млечный Путь, пояс из алмазов. Как над атоллами светит Южный Крест, как в старину моряки находили верный путь по Полярной звезде. Рассказал, каким разным бывает Солнце, какой разной бывает Луна, как катаются на досках по гребням волн, как ныряют за жемчугом. Мы сидели у костра, искры ввинчивались в темноту над нами, она слушала это, как сказку, и мне самому показалось, что это сказка…

— Ты там кого-нибудь оставил? — спросила она.

— Целый отдел, — сказал я. — Кучу жизнерадостных типов, которые сейчас завидуют мне и гадают о моей участи.

— Я не про то. У тебя там была девушка?

— Конечно нет.

— Все-таки «конечно»?

Я познакомил ее со своими взглядами на этот предмет, с жизнью, свободной от лирики, а потому веселой и спокойной.

— Ну разве так хорошо? — спросила она тихо. — Я понимаю, у нас, но там, где у вас есть все это, где вы все можете и вам все подчиняется…

— А чем плохо? — спросил я. — Если бы я там кого-нибудь оставил, сейчас было бы труднее…

Я обнял ее. Она не изменила позы, не пошевелилась, и я убрал руки. Это была последняя попытка убежать от себя самого, остаться прежним, незыблемым сухарем. Поняла она это или нет?

— Опять ты все испортил, — тихо, грустно сказала Кати. — Если бы ты обнял меня раньше, когда рассказывал о звездах… Ну зачем ты все испортил?

Она поднялась и ушла в палатку. Я достал из машины одеяло, закутался в него и улегся рядом с прогорающим костром. А что еще оставалось делать?

На рассвете тронулись в путь. Петляли и плутали мы отчаянно. Неплохо, конечно, иметь при себе прекрасную карту, где указаны все тропы и едва ли не каждая рытвина на дороге, но если никто прежде не ездил по этим дорогам… Будь вместо джипа вертолет, не осталось бы никаких затруднений, но вертолета не было. Компаса тоже. Когда я при сборах заикнулся про компас, Ламст и Отдел воззрились на меня с такой обезоруживающей наивностью, что я смешался, пробурчал что-то непонятное и сделал вид, будто ужасно озабочен вопросом, как лучше разместить в машине снаряжение. Не было у них компасов. Так что по сравнению с нами Колумб был в лучшем положении — от него требовалось всего лишь плыть и плыть на запад, а единственной трудностью было поддержание порядка на борту. У нас на борту царила идеальная дисциплина, но с навигацией обстояло хуже — рыскали без руля и без ветрил…

Вурдалачьи Леса невольно внушали уважение. Это действительно были Леса с большой буквы, густые, неприветливые, извивавшаяся то среди зарослей, то среди унылых серых болот дорога сузилась до ширины джипа и стала, собственно, звериной тропой. И это вовсе не метафора, какие-то звери здесь водились, не те доисторическо-мифические чудовища — таким здесь просто не повернуться, — а обыкновенные лесные звери, о которых мимоходом упоминалось в папке «Разное». Пират их чуял…

Сосны в зеленой паутине лишайника, мрачная непроглядная стена леса, заросли странных голубых кустов, усеянных желтыми шариками, чей-то четырехпалый след на влажной земле у ручейка, поджарая длинная тень, мелькнувшая в редколесье слева, тишина, деревья, деревья, тишина… Кати молчала, придвинувшись вплотную ко мне, чтобы и локоть не выступал над бортом машины. Я сам поймал себя на желании поднять брезентовый верх, а кобуру расстегнул уже давно.

Все это эмоции, тени первобытных страхов, летаргически продремавших в мозгу тысячелетия. От зверей нас надежно защищали скорость машины и оружие, да и не пойдут звери на шум мотора, звери здесь, в общем-то, обычные. Бояться следовало человека. По моим расчетам те, кого я отпустил, должны были уже вернуться, но на то и существуют непредвиденные случайности, чтобы разрушать самые продуманные планы. Примеров немало. Они могли, опасаясь подвоха, бросить на полдороги грузовик и уходить пешком, они могли не успеть предупредить обо мне свои форпосты, да мало ли что, каждому первокурснику факультета контрразведки известно, что полковника Редля погубил забытый в такси чехольчик для перочинного ножика, безупречно спланированная операция «4-Камея» провалилась из-за того, что опоздал паршивый пригородный автобус, а майор Ромене чуть не погиб из-за того, что мелкий воришка украл у него зонтик, который был паролем…

Дорога вновь расширилась, теперь джип мог бы на ней развернуться, и это мне понравилось. Лес ощутимо поредел, больше стало зарослей голубых кустов, появились пересекавшие дорогу тропинки, не похожие на звериные тропы, десятки неуловимых признаков свидетельствовали о близости жилья.

Поворот вправо. Я затормозил — трудно было проехать мимо этого. На обочине стоял броневик — зеленый, длинный, краска на бортах облупилась, металл разъела ржа. Он стоял вертикально, перпендикулярно земле, касаясь ее лишь узкой полоской бампера, в диком, невообразимом, невозможном положении, стоял и не падал, нелепый памятник неизвестно кому, а трава вокруг была усеяна множеством крохотных стеклянных вороночек, и на дне каждой переливалось что-то, словно бы капля росы на листе. На борту еще можно было прочесть номер: «104».

— Сто четвертый, — прошептала Кати. — Вот он, оказывается, где… Нужно посмотреть.

Мне самому хотелось посмотреть, но что-то не пускало, то ли эти непонятные вороночки, то ли трава, которая не шевелилась под ветерком и выглядела словно бы стеклянной, поддельной, то ли навязчивая мысль, что от прикосновения или просто звука шагов многотонная машина обрушится на голову. Я не мог подойти. Создалось впечатление какой-то границы, черты, терминатора, межевого знака между обыденностью и ирреальностью…

— Потом посмотрим, — сказал я и дал газ.

Дорога больше не расширялась, но лес редел и редел. Пират успокоился. Мы тоже. И когда я увидел издали, что поперек дороги лежит толстое бревно, не испытал особого страха — аккуратно подвел машину к преграде и выключил мотор.

Наступила космическая тишина. Пират моментально насторожил уши — по обе стороны от дороги кто-то был.

— Есть здесь кто-нибудь? — громко спросил я.

С двух сторон на дорогу вышли люди, одного я узнал — тот высокий, правда, сейчас в новом чистом свитере. Оружия у них я не заметил, и держались они не угрожающе.

— Привет, — сказал я. — Добрались благополучно?

— Да, — ответил он сухо. — Выходи из машины, и пошли. Девушка остается здесь. Собака тоже.

— Но…

— Можешь поворачивать назад, если что-то не нравится. МЫ тебя не звали. Идешь?

— Иду, — сказал я, пожал руку Кати и выпрыгнул из машины.

Меня повели по тропинке, уходившей влево от дороги. Деревья вскоре кончились, низкие голубые кусты росли сплошным ковром. Я увидел деревню — круглые деревянные домики стояли как попало, без намека на улицы, домиков было много, у крылечек играли чисто одетые дети, тут же бродили во множестве какие-то толстые мохнатые звери величиной с овцу. Окна домов были застеклены, и над крышами я не увидел труб. А что я, собственно, ожидал увидеть? До чего же прочно въедаются в мысли термины, не вытравишь… «Вурдалачьи Леса» — и в голову помимо воли лезет никогда не существовавшая чепуха: саваны, синие лица, замогильный хохот, зубовный скрежет. «Это, верно, кости гложет красногубый вурдалак…» Уж если я, пришелец извне, поддался гипнозу термина, что же тогда спрашивать с горожан?

Мы шли, и никто не обращал на нас внимания. Может быть, обо мне и не знали.

— Сюда, — сказал высокий.

Я поднялся по ступенькам, открыл дверь и придержал ее для него, но он махнул рукой — дескать, иди один.

Обыкновенная комната, привычная мебель. Снова не ожидал? Чего же тогда стоят все твои добренькие мысли о равенстве и братстве? «Да, они такие же люди, но мы цивилизованнее — как-никак у нас многоэтажные дома и асфальт на улицах». До чего же цепко и надежно устроилось в нас это пристрастие — встречать по одежке, хоть провожать-то по уму окажемся в состоянии!

— Здравствуй, — сказал сидевший за столом. — Меня зовут Пер. Садись.

Он был стар, но не дряхл, на сморщенном годами и жестокой мудростью лице светились неожиданно голубые молодые глаза — два окатных камешка. Мебель, люстра — двойное зеркало, обитатели антимира считают антимиром наш мир, обе стороны правы и не правы…

— Итак, зачем ты пришел? — спросил он. — Либо в мире наконец изменилось что-то, либо…

— Опасаетесь провокации по большому счету?

— Опыт… — сказал он.

И перед глазами у меня встали рыжий карьер, волочащиеся за броневиками трупы, красное пятно на асфальте и быстро вбирающий его песок… Он имел право на любые подозрения.

— Ваш опыт годился, пока не было меня, — сказал я.

Лицо индейского божка не дрогнуло.

— И что же ты за персона, если с твоим появлением становится ненужным весь наш опыт?

Я рассказал ему то, что рассказывал вчера в Отделе, и даже больше — в Отделе я не касался своих мыканий в этом мире, а ему рассказал, как сам ждал расстрела под моросящим дождиком, что чувствовал, когда на моих глазах убили Джулиану, про мои метания, обретения и потери. Он невозмутимо слушал, он очень хорошо умел слушать…

— Знаешь, почему я верю, что ты не разведчик Команды?

— Карта?

— Твое отношение к ней. Ты убежден, что Команда, имея карту, без труда может нас уничтожить, и считаешь, что, показав карту нам, тем самым демонстрируешь отсутствие злых намерений.

— Разве не так?

Он засмеялся коротким курлыкающим смешком:

— Мы с таким же успехом можем уничтожить город, как и они — нас. Неизвестно, кто кого…

— Но Ламст говорил…

— От отчаяния можно сказать многое.

— Тот броневик, сто четвертый… — сказал я. — Черт, я-то думал, что во всем разобрался. Кто же из вас сильнее?

— А какое это имеет значение для того, что ты задумал?

— Вы правы, — сказал я. — Это не имеет ровным счетом никакого значения, и не стоит прикидывать баланс сил. Вам нужна война?

— Она никому не нужна.

— Об этом и разговор. Пора кончать войну.

— Ты понимаешь, как это сложно — кончать ТАКУЮ войну? Пройдет много времени, прежде чем исчезнет подозрительность с обеих сторон. У города есть внутренние проблемы, у нас их не меньше. Эксцессы, рецидивы, вспышки…

— Никто и не говорит, что это легко, — сказал я.

— Нужны гарантии. Серьезные гарантии грандиозных свершений.

— Разумеется, — сказал я. — Однако не кажется ли вам, что первый шаг уже сделан?

— Но понадобится и второй, и третий…

Он явно на что-то намекал, но я не мог его понять, а он не желал облегчить мне задачу.

— Тебе не кажется странным, что я ничего не сказал ни об раскрывшейся загадке нашего происхождения, ни о наших… творцах, ни о внешнем мире?

— Кажется, — сказал я. — Согласитесь, это несколько ошеломляющие новости.

— Еще бы. Но поверь, установление мира для нас важнее всего остального, как бы ошеломляюще И долгожданно оно ни было. Поговорим лучше о том — как мы поняли — что нужно менять что-то в себе…

Через полчаса я вышел от него, присел на крылечке. Поблизости смеялись дети, таская за уши мохнатого звереныша. Я сунул руку в карман и с легким сердцем поставил пистолет на предохранитель.

Вот мы и постарели и еще на одну операцию. По-разному можно ста-реть — на десять лет, на одну войну, на долгое путешествие, на короткую беседу, на самую трудную в мире операцию, которой никто не приказывал заниматься, но невозможно было бы не заняться ею.

Кати, когда все закончится, я расскажу тебе сказку — про то, как некий злой волшебник превратил людей в вурдалаков, в упырей, но люди почувствовали неладное и задались целью найти средство вновь стать людьми. Им было очень трудно, у них были свои разногласия, свои проблемы, свои любители крайностей, но они упорно искали живую воду, способную расколдовать их, — и нашли наконец. После этого им остается убедить других людей, что они перестали быть чудовищами из сказок, и это, Кати, будет труднее всего, труднее даже, чем найти живую воду…

Пер вышел на крыльцо, присел рядом.

— Как я понимаю, прописанного в деталях плана у тебя нет.

— Нет, — признался я. — Но это не главное. Главное — признать, что нужно заключить мир.

— Для тебя действительно очень важно, продолжаться или нет войне?

— Я уже устал это доказывать.

— На словах доказывать легко, — сказал он.

— Я рискую жизнью. Я рискую не вернуться в свой мир.

— А если этого мало?

— Что же вам еще нужно?

— Верить тебе.

— Ну так верьте, черт возьми!

Его глаза были удивительно юными.

— Верить… — сказал он. — Это так легко и так трудно — верить…

Неожиданно повернулся и ушел в дом, оставив меня одного. Я растерянно посмотрел ему вслед. Он готов был сотрудничать со мной, он хотел верить мне — но я никак не мог понять, к чему сводились его намеки и недомолвки. Что он имел в виду, говоря о надежных гарантиях?

Пират подбежал ко мне, схватил за рукав и потащил куда-то за дом. Он отскакивал, отбегал немного, возвращался, прыгал вокруг меня, лаял, снова хватал за рукав, жалобно визжа. Я пошел следом. Он страшно обрадовался, увидев, что его поняли, и побежал впереди, то и дело оглядываясь. В его глазах была почти человеческая тоска. Я очень хорошо знал и понимал собак, и оттого встревожился.

Пес вломился в заросли голубых кустов, я бежал за ним и на бегу рвал из кармана пистолет. Желтые шарики липли к куртке, ветки хлестали по лицу, и я сообразил, что пес кружным путем ведет меня к тому месту, где осталась машина.

Кусты кончились. Пират завыл, кружась вокруг джипа.

Она лежала лицом вниз, волосы разметались по траве, лежала в уютной позе спящего человека, спрятав лицо в сгибе руки, и если бы не нож… Кинжал с черной узорчатой рукояткой вонзился в спину у самой шеи, под воротником пушистой рубашки.

Я опустился на колени, поднял ее за плечи и повернул лицом к себе, локтем отталкивая мечущегося вокруг Пирата. Как в тридцать шестом в Мадрасе, как в тридцать восьмом в Коломбо, как в сороковом на том безымянном пустыре, везде одно и то же — бесполезная тяжесть пистолета в руке, запоздалая жажда мести. Если б вовремя понять, не пришлось бы нам пенять, не пришлось бы обвинять опоздания…

На ее лице было только изумление, она успела удивиться, когда что-то ударило в спину, и больше ничего не успела, так и не поняла, что ее убили. Мой дядя, старший брат отца, называл такую смерть прозрачной, а уж он, двадцать лет протрубивший в Особой Службе ООН, предшественнице МСБ во времена, когда многие не верили, что когда-нибудь будет создана МСБ, навидавшийся всякого в те огненные времена великого перелома, знал, что говорить и что как называть. Прозрачная смерть. Когда говорят о смерти, всегда спешат сказать, что желали бы себе именно такой, мгновенной, как удар молнии, внезапной, как наши решения, круто меняющие жизнь, мгновенной, как удар молнии. Я тоже говорил так, но досталось это не мне. Сначала Камагута-Нет-Проблем, потом Мигель-Бульдозер, Панкстьянов, Реджи Марлоу, Дарин — все это были свои, тертые и битые, с дубленой дырявой шкурой профессионалы. А здесь была девчонка, которой по высшей справедливости полагалось жить да жить и не играть в наши жестокие игры. Правда, эти игры не спрашивают нашего согласия на участие — сплошь и рядом…

Пират заворчал над ухом. Я поднялся и увидел Пера в сопровождении того, высокого, и другого, незнакомого. Они шли ко мне. Я яростно огляделся, увидел торчащий приклад, выхватил из машины пулемет и снял его с предохранителя. Высокий, увидев это, поднял какую-то штуку с прозрачным стеклянным стволом, но Пер, не оборачиваясь, пригнул его руку к земле.

Пер шел ко мне. Я поднял пулемет и положил палец на спуск, а он все равно шел, старый, но не дряхлый, с ясными молодыми глазами, расстояние между нами сокращалось, и в глазах его была та же самая боль, тоска по времени милосердия. И я опустил пулемет — я не мог стрелять в самого себя. Принесенная с собой мораль, логика, представления о добре и зле здесь не годились…

— Слушай, — устало и тихо сказал Пер. — Мы многие годы убивали друг друга, научились никому и ничему не верить. Всегда была только смерть — ради смерти. Если ты знаешь жизнь, ты должен знать, что смерть ради смерти — это еще не все. Бывает еще и смерть ради жизни.

— Да, — сказал я. — Я это знаю. Но зачем?

— Бывает и смерть ради жизни, — повторил он. — Может быть, это слишком жестоко, но… Я должен был верить, и я очень хочу верить. Если теперь ты сделаешь все, что обещал, будешь работать для мира, я поверю окончательно.

Он ждал. Жестокость — это страшно, это плохо, но в мире, где никогда не было однозначных понятий, в мире, где красивые строчки прописей непригодны при столкновении с грубой прозой, невозможно обойтись прописными истинами. Путь к счастью — это отвесный, заросший колючками склон, на нем обдираешь руки до крови и обнаруживаешь, что абстрактные понятия следует толковать на разные лады, следует не верить собственным глазам, не сердцем, а рассудком добираться до истин…

Я сел на землю, оперся спиной на колесо, так и не выпустив из рук бесполезный пулемет.

— Был такой человек — Георгий Саакадзе, — сказал я им, молча стоявшим надо мной. — Чтобы освободить свою родину, он оставил врагам заложником своего сына, зная, что сыну не спастись… Я вернусь. Пер, даже теперь…

— И что случилось с сыном? — спросил высокий.

— Что, по-вашему, с ним могло случиться? — спросил я, не глядя на него.

Было. Александр Невский прошел через татарский костер, унижением отстояв будущее торжество. Ради спокойствия в государстве Петр Первый не пожалел сына. Было, было…

Я развернул машину и медленно поехал прочь. Кати сидела рядом и смотрела вперед все так же изумленно, я не мог оставить ее там, я еще не все сделал для нее и не все ей сказал. Машина летела по ухабистой лесной дороге, я газовал и газовал, клацал зубами Пират, плечо Кати задевало мое, закрыв глаза, я мог думать, что она жива, что не было никакого кинжала, не было самого важного и самого трудного экзамена в моей жизни. Когда я понял, что плачу, уже не удивился…

Я привез ее к тому месту, где рассказывал о звездах и разудалых капитанах, спьяну открывавших новые моря и земли, о дельфинах и таинственном морском змее, о моем и ее мире.

Теперь я мог сказать ей все — что люблю ее, что не знаю, как буду без нее, что я за себя и за нее совершу все задуманное, что я…

…Пятнистые танки и наглая, полупьяная, с засученными рукавами мотопехота катились лавиной, и над колоннами надоедливо зудела мелодия «Лили Марлен», измотанные батальоны оставляли город, над которым безнаказанно висели «юнкерсы» — самый первый год, самый первый месяц. И уже не было никакого порядка, а на обочине лежала мертвая девочка лет трех, красивая, в белом воздушном платьице, и другая девочка, шагавшая рядом с матерью, показывала на ту, лежащую, и просила: «Мам, заберем куклу, ну давай куклу заберем…» Прадед сам это видел, он тогда со своими оперативниками вылавливал в тех местах десантников-диверсантов из полка «Бранден-бург-600». Высшая несправедливость войны в том, что на ней убивают…

Я многое сказал ей и поцеловал так, как хотел, но не успел.

Ритуал похорон наших офицеров разработан давно: гроб на бронетранспортере, алые и белые цветы, ордена на подушечках, обнаженные шпаги, сухой треск трех залпов, оркестр играет древнюю китайскую мелодию «Дикие гуси, опускающиеся на песчаную отмель» — самую печальную мелодию на Земле. Правда, Камагуту мы хоронили под полонез Огинского, он так хотел, а Панкстьянова — вовсе без музыки, опять-таки по высказанному вскользь пожеланию, а гроб Дарина был пустым, и его было очень легко нести…

Вся моя воля, вся способность управлять собой потребовались, чтобы засыпать ее лицо, ведь я знал, что никогда больше не увижу ее, и лопата весила тонны, а песок смерзся в лед.

Я оставил себе только принесенный из большого мира служебный пистолет. Все остальные магазины я расстрелял в воздух, отнес и выбросил в реку все оружие, какое у меня было, — я не собирался больше стрелять на этой земле. Полагалось что-то написать, но я не знал ни года ее рождения, ни года смерти — по меркам большого мира ничего подобного у нее не было. Собрав пригоршню горячих гильз, я выложил в изголовье холмика короткое слово «КАТИ». И ничего больше.

Несколько лет назад я провел три месяца в Сальвадоре, в Баии. По делам службы, под чужим именем, с чужим прошлым. Не скажу, что это было самое приятное время в моей жизни (эпизод с адвокатской конторой относится как раз к этому периоду), но кое-какие воспоминания остались. Для нас, вселенских бродяг, один какой-то день, одно пустяковое с точки зрения беззаботного туриста воспоминание оказываются ценными и неотвязными. Ало-голубой закат на набережной Лангелиние, дождливый день у подножия Рюбецаля, жареная курица на деревянном блюде в кабачке Алвеса на Ладейро-до-Алво. Там, у Алвеса, мне и рассказывали — у них в Баии верят, что каждый отважный человек становится после смерти звездой на небе. Новой, еще одной звездой. Главное, чтобы человек был отважным. Что ж, хочется верить, что сегодня ночью на небе появится новая звезда, жаль, что мне и в эту ночь не придется увидеть звезд и узнать, которая из них — ее.

Пришлось силой уводить Пирата от холмика, он сдался не сразу. Снова под колеса летела дорога, а мне казалось, что машина стоит на месте, как это было возле Холмов, до которых еще предстояло добраться, чтобы заставить их поверить в то, чего они не заметили, не увидели.

Мефистофель возник на опустевшем месте Кати внезапно, как и полагается сказочному черту.

— Вы понимаете, на что замахиваетесь? — говорил он. — Вы понимаете, как мало значите для хозяев эксперимента? Они вас не заметят, для них вы — ноль, пустяк, странная точечка в окуляре микроскопа, соринка, ползущая не в ту сторону, и только. Остановитесь, пока не поздно!

— Идите вы к черту, — сказал я. — Поймите и вы, что вас — нет. Вы могущественнее всех здешних людей, но они — люди, а вы — материализовавшийся скепсис, воссозданный с дурацким усердием. Я в вас не верю, вас нет…

Он стал таять, но его порицающий голос еще долго преследовал меня, обволакивал логической паутиной отточенных до затертости угроз, предостережений и призывов к торжеству «здравого смысла»…

Я остановил машину и поднял к глазам бинокль. Фиолетовые линзы уничтожили расстояние, сжали линию в точку, я увидел возле решетчатой вышки, возле машины худую высокую фигуру в длиннополой шинели — наверное, он и не покидал форпоста.

Я отпустил тормоза и помчался вниз, борясь со смертной тоской, прижимая ладонью кнопку сигнала — мне хотелось, чтобы он увидел меня издали.

Он вышел к обочине, всматриваясь из-под руки — автоматический жест, нелепый в мире без солнца. Я остановил машину рядом с ним, вылез и сел в траву, прижавшись затылком к нагревшемуся борту вездехода. Смотрел на зеленую равнину, едва заметно выгибавшуюся у горизонта цепочкой холмов, в голове кружились обрывки самых разных разговоров, всплывали в памяти лица живых и мертвых, и только сейчас я ощутил, как страшно устал за эти четверо суток — считанные минуты по часам «Протея». Что ж, теперь можно ни о чем не думать, кроме того, о чем думать необходимо, — о том, что наконец-то удалось найти себя настоящего, о том, что по собственной глупости прошел мимо своей любви, а когда спохватился, было уже поздно. И о том, сколько еще предстоит сделать.

— Как же вы так… — сказал Ламст, глядя на пустую мою машину.

— Так тоже бывает, — сказал я. — Мертвые приказывают нам долго жить, Ламст, а что такое приказ в нашем деле, вы хорошо знаете. Если приказы нарушают, то только для того, чтобы лучше выполнить…

Небо над нами было голубым, несмотря ни на что.

Нам с ним было не так уж много лет, и мы знали друг о друге, что можем работать, как черти.

Что-то коснулось моего плеча, и я медленно поднял голову.

Абакан, 1979

Лев Вершинин. Сага воды и огня

«…И хотя сами мы не знаем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древности считали их правдой».

Скорри Стурлусон. «Круг земной»

1

Я, Хохи, прозванный Чужой Утробой, сын Сигурда, владетеля Гьюки-фиорда, расскажу о том, что было со мною и спутниками моими после того дня, когда направили мы на север бег коня волны. Вас зову слушать, братья мои Эльдъяур и Локи, сыновья моего отца, не любившие меня. И вас, побратимы, что пошли со мною, не принужденные никем. И тебя, Бьярни Хоконсон, скальд, последний из нас, кто еще жив, не считая меня самого. Трудно говорить о необычном: ведь много серых камней-слов хранят люди, но не каждому дан премудрыми асами note 1 дар слагать из них кенинги note 2, сверкающие на струнах подобно алым каплям в венцах конунгов note 3 Юга; оттого мало саг сложено людьми. И вот, не обученный украшать слова, тебе говорю я, Бьярни, спутник мой, рожденный от славного скальда Хокона: возьми детей языка моего и уложи их по-своему, как подскажет тебе кровь отца, уложи одно к одному, чтобы под небом фиордов засияла новая сага, сага воды и огня…

2

Отто Нагеля пригласили в кабинет рейхсфюрера немедленно по прибытии. Он даже не успел удивиться: увидев же лицо Гиммлера, — испугался. Видимо, что-то случилось. Но что? За свой отдел Нагель был спокоен: спецкоманда для того и существует, чтобы быть готовой в любую минуту. Так что сам по себе срочный вызов не сулил неприятностей. Однако в таком состоянии Нагелю видеть железного Генриха еще не доводилось. Глаза, обычно мертвенно-спокойные, жили сейчас какой-то особой, непонятной жизнью.

— Нагель! — рейхсфюрер вышел из-за стола и подошел почти вплотную. — Вы хорошо знаете Норвегию?

— Я служил там полгода в сороковом, рейхсфюрер!

Быстрота и четкость понравились. Здесь любили определенность. И ценили умение сохранить выдержку.

— Очень хорошо. Нагель. Приказываю: срочно подобрать участок побережья севернее Бергена, выделить охрану и затребовать строительную команду. Из тех, кого потом не придется жалеть. Ответственный — лично вы. Остальные дела сдайте заместителям.

— Яволь, рейхсфюрер.

— Далее. Сотрудник, непосредственно руководящий охраной объекта, должен быть очень, — близорукие глаза Гиммлера скользнули по лицу замершего Нагеля, — вы понимаете, очень надежен.

— Понимаю, рейхсфюрер.

— И еще. Любая дополнительная информация, касающаяся объекта, необходима лично мне. — Гиммлер помолчал и с нажимом повторил: — Лично мне. Вам ясно, мойдруг?

— Так точно, рейхсфюрер!

Рубашка на спине промокла насквозь и, казалось, прикипела к коже. Если этот человек просит информацию у подчиненного, значит, всех данных не имеет никто. И, следовательно, кому-то выгодно, чтобы Гиммлер знал только то, что знает. Но если так… О Господи, храни раба твоего…

Не сводя с побелевшего лица Нагеля глаз, вновь ставших тусклыми и равнодушными, рейхсфюрер подошел ближе и, протянув узкую ладонь, добавил почти участливо:

— Идите, мой друг. И запомните: за любую неудачу вы, именно вы, а потом уже все остальные, ответите головой…

3

Финнбогги, погибший от донской секиры, был сыном Аудуна, сына Гунтера, сына Эйрика, от отца же героев Одина сороковым. Третий сын его, Инге, за буйный нрав прозванный Горячкой, убив в поединке Фрольва Бессмертного, бежал от кровавой мести из родительского фиорда и, уходя, взял по согласию отца одну ладью на пять пар гребцов и тех викингов, что признали его ярлом note 4. Тридцать зим и еще семь прожил он и оставил сыну Бальгеру Гьюки-фиорд, взятый по праву меча у прежнего владельца, и три драккара note 5, носившие пять десятков гребцов, а также горд, сложенный из прибрежных камней, с очагом и полями. Бальгер Ингесон приумножил нажитое отцом и, породив Агни, завещал ему пять драккаров с веслами на тринадцать десятков гребцов, причем ни один рум note 6 в походе не пустовал. Сыном же Агна Удачника стал Сигурд, родивший меня, тот, которого на восемнадцатой весне нарекли Грозой Берегов, а ныне, вспоминая, говорят просто: Сигурд Одна Рука. Матери же своей я не помню.

Чужой Утробой прозвали меня люди Гьюки-фиорда, но нет в этом моей вины, как нет и лжи в прозвище. Валландской рабыней рожден я, Хохи, рабыней и пленницей, и рождение мое стало смертью матери моей. Потому не видел я ее, но знаю: Сигурд-ярл любил валландку и, не велев трудиться в усадьбе, поселил ее в своем доме и приходил к ней по ночам, наскучив надменностью жены своей Ингрид, дочери Улофа Гордого из южных свеев. Зная об этом, Пустым Ложем прозывали меж собой свейку люди фиорда и гневна была Ингрид на мою мать; после смерти ее, не простив, перенесла свой гнев на меня. Признанный Сигурдом, рос я, как один из сыновей, но жизнь моя не была легка, ибо от зимы до зимы бродил ярл по путям волн, люди же фиорда сторонились меня и не мешали Ингрид говорить недобрые слова, иные — из страха перед долгой памятью дочери Гордого, а многие из неприязни к валландской крови, половинной долей разбавившей мою. Злее же прочих были братья мои Эльдъяур и Локи: ведь обида матери стала их обидой, как и положено для добрых сыновей. Локи, острый на язык, назвал меня впервые Чужой Утробой, и смеялась Ингрид, и окликали братья меня так, не боясь моего гнева, ибо их было двое, а я один, возрастом же Эльдъяур превосходил меня на зиму и лишь на две зимы уступал ему Локи. Люди же фиорда, глядя на воду жил, текущую по моему лицу после встреч с братьями в укромном углу, судачили, смеясь: «Видно, охота была пошутить асам, если залили они в жилы валландке кровь цвета нашей!» Отцу же, когда приводил он на зиму коня морей, не говорил я о своих обидах, думая так: и вправду, ведь я — Чужая Утроба; за что ему упрекать сыновей? И еще думал я: пусть говорят Эльдъяур и Локи; придет время и моему гневу.

Двадцатую зиму встретил я, когда раньше времени вернулся из похода Сигурд-ярл, вместо добычи привезя с собой правую руку, завернутую в мешок из тюленьей шкуры. Притихли было люди Гьюки-фиорда, не зная, что будет теперь, когда проведают соседи об увечий? Не придут ли со злом? Но смеялся Сигурд: «Что с того? Со мной моя рука, вот лежит она в мешке. А что не на плече, так это и удобнее: рукавица не нужна!» И поняли свою ошибку соседи, когда пришли, но для многих уже не было выгоды в мудрости: головы их остались на столбах у моря даром вороньему роду, детям священного Мунира, птицы Одина, отца героев. Обилен был пир, и долго благодарили вороны нас отрывистым криком, когда, отягченные пищей, улетали с побережья.

Но, хоть и смеялся Сигурд-ярл, иссякали силы его; сваны-оборотни, приходя незримо, сушили отца. И, почувствовав предел жизни, призвал ярл людей фиорда, и пришли они на зов, толпой став у крыльца, опершись на мечи. Когда же стих говор, вышли к ним старейшие, ведя Сигурда; сам не мог уже стоять прямо. И вызвал ярл из толпы нас, сыновей. Эльдъяур первый подошел на зов, по праву старшего, видевшего два десятка зим и еще две. Сказал Сигурд: «Старшего право — лучшая доля!» И, сказав так, отдал Эльдъяуру ведьму щитов, секиру отца своего Агни Удачника, с насечками на древке, и было этих насечек ровно сто, по числу побед, принесенных ею деду моему. Когда вернулся к викингам Эльдъяур, шагнул я к крыльцу, ибо вторым был по старшинству, но опередил меня Локи, младший — и не по закону был такой поступок. Но не возразили викинги, и промолчали старейшины, и усмехнулась Ингрид-свейка, взглянув на меня; Сигурд-ярл также не отослал Локи на его место, видя, что люди фиорда не встанут за валландского выкидыша; так еще называли меня за спиной. Сказал Сигурд: «Младшего доля — верный защитник».

И, молвив так, отдал Локи луну ладьи, щит, сохранявший еще прадеда моего Бальгера, сына Инге, и изгрызен был обод щита: известно ведь, что, унаследовав нрав Горячки, берсерком note 7 был Бальгер, забывавший в гневе боль и изгрызавший в ярости свой щит. С торжеством усмехнулась Ингрид, люди же сказали: «Поистине, велика любовь ярла к младшему сыну: старшему славу недавних дней передал Сигурд, для Локи же древней славы не пожалел». И посмотрели на меня, ибо мне пришло время идти к отцу, даром же мне мог быть лишь меч, поданный старейшими. Хороший меч, тяжелый, в ножнах, изукрашенный серебром, славный меч отца моего Сигурда, принесший ему славу Грозы Берегов — но с предками не связывал обладателя; потому младшим оставался я навсегда, получив его.

Сказал Сигурд: «Ярла желанье — Одина воля, сыну любимому — доля по праву!» Удивились люди фиорда длинной речи, но уже принял ярл у старейшины меч и, обнажив, мне подал. И вскрикнули стоящие толпой, ибо не Сигурдов меч поднял я! Ворон это был, славный Ворон, черный клинок предка Финнбогги, взятый им из рук Аудуна Убийцы Саксов, принявшего меч тот по воле Гунтера; Ворон, клык руки, держал я, черный меч, что сорок и четыре поколения предков хранили бережнее жены и надежней весла, ибо откован клинок отцом героев Одином, и Один же дал ему имя Ворон, в честь и на радость чернокрылому Муниру, вестоносцу Валгаллы note 8.

Умолкли викинги, глядя на меч, и не смеялась уже Ингрид, и братья мои молчали, потеряв слова; отец же, Сигурд, шагнул вперед, желая говорить с людьми Гьюки-фиорда, и упал, и уронил голову к ногам стоящих, а когда подняли его, лишь тело лежало на руках слуг, душа же стремилась к воротам Валгаллы. Так отдал фиорд свой сыновьям Сигурд-ярл, сын Агни, сына Бальгера, сына Инге, сына Финнбогги, сына Айдуна, сына Гунтера, сына Эйрика, от прародителя Одина сорок четвертый; в ряду же владетелей Гьюки-фиорда четвертый по счету, но не последний по славе. Так ушел он в Чертог Асов, оставив сыновьям своим Эльдъяуру, Локи и мне, Хохи, прозванному Чужой Утробой, людей фиорда и ладьи, которые еще предстояло делить.

4

Веселым людям жить легко, а смешным трудно. Как жить? — каждый выбирает сам. Юрген Бухенвальд сделал свой выбор в тот день, когда, закончив вчерне расчеты, понял, что он — гений. С тех пор над ним смеялись все и всегда. Кроме Марты, разумеется. Но Марта умница, золотая душа, именно поэтому Юрген посмел сделать ей предложение и никогда не имел повода пожалеть о своем решении.

Коллеги на кафедре едва не заболели от смеха, когда Юрген рискнул предложить их вниманию свои наметки. Они даже не пытались спорить, они хохотали, утирая глаза платочками. Отсмеявшись, профессор Гейнике сообщил ассистенту Бухенвальду, что университет дорожит своей репутацией и он, заведующий кафедрой, не считает себя вправе пользоваться услугами прожектера и («уж простите старика за прямоту, герр Бухенвальд…») потенциального шарлатана. На бирже труда тоже изрядно веселились, когда в дверях возникала нескладная фигура, уныло выклянчивающая любую работу. Непризнанные гении, как правило, не умеют работать руками, а времена была нелегкие. Кризис. Без работы маялись тысячи специалистов, и на фоне их, бойко потрясающих перед агентом блестящими рекомендациями, Юрген Бухенвальд был смешон вдвойне. Боже, Боже! Марта вытянула его из петли; она разрывалась между орущим Калле и случайными клиентками с их дурацкими выкройками. Милая Марта, счастливый билет! Только она верила в Юргена и в наступление лучших времен.

Потом работа отыскалась. С казенной квартиркой, с жалованьем — небольшим, нестабильным. Листки с формулами прочно осели в столе; Марта не позволяла их выбросить, но Юрген знал, что все это уже в прошлом. Бывают ли гениями преподаватели гимназии? Преподавал же он добросовестно, но уныло, отчего и стал посмешищем для учеников. Правда, дети смеялись беззлобно. Что делать, если учитель и впрямь похож на циркуль? А так, что ж? Все наладилось. Калле подрастал. Ах, сын… В кого только пошел? Ни в мать, ни в отца — это уж точно. Ладный, смелый, не давал себя в обиду; в доме вечно шум, друзья, девушки. Никто не смеялся над Калле и отец подумывал уже показать ему пожелтевшие тетрадки. Да, это была неплохая жизнь, но Калле призвали, а вскоре Марта вынула из почтового ящика коричневый конверт с рейхсадлером вместо марки.

С того дня причуды Циркуля усилились: физик мог подолгу искать неснятые очки, иногда застывал, глядя в одну точку, среди урока. Отдадим должное: сотрудники с пониманием отнеслись к горю семьи Бухенвальд в постарались окружить герра Юргена вниманием и заботой. Чуткости в рейхе пока хватало, ведь похоронки были еще редкими птичками. Но знать, что Калле больше нет, было невыносимо. Юргена спасли формулы; они возникали перед глазами везде: на улице, в гимназии, дома. А дом и держался-то на хозяине. Марта с сентября тридцать девятого лежала пластом и молилась, прося Господа покарать поляков и, если можно, вернуть сына.

Марта и формулы. Формулы и Марта. Больше ничего. Дивизии рейха резали Европу, как нож масло; обрезки этого масла появились в лавках, но Бухенвальд не сопоставил причины и следствия. С него было остаточно того, что масла полезно жене. Жизнь ползла, как мутный сон: гимназия, аптека, лавка, дом; масло, картофель, сыр, сердечное, компрессы, счет от кардиолога. И формулы, чтобы не думать о сыне, чтобы найти силы жить во имя жены.

Когда в дом постучался улыбчивый толстяк и попросил Марту проследовать с ним для выяснения некоторых («…поверьте, фрау, весьма незначительных…») деталей, Юрген помог супруге подняться, одел, застегнул боты, закутал в платок и проводил до самого отделения гестапо. Час, и два, и три сидел он, ожидая, но Марта все не выходила. Дежурный не располагал сведениями. Наконец, уже к семи, все тот же толстяк выглянул и предложил герру Бухенвальду идти домой.

Что было дальше? Все — сон. Он, кажется, кричал, умолял, требовал. Она арийка, ручаюсь! Вы слышите, арийка! При чем здесь прапрадед, господа? Мы честные немцы, мы преданы фюреру, наш сын отдал жизнь во славу нации в польской кампании! Где моя жена? У нее больное сердце, вы не имеете права! Уберите руки, мерзавцы! С ним пытались говорить — он не слушал. Видимо, в те минуты, не сознавая ничего, Юрген позволил себе дурно отозваться о фюрере. Во всяком случае, его повели в отделение и долго били. Били и смеялись.

Но смешнее всего было лагерному писарю.

Упитанный, рослый, из уголовной элиты, он прямо-таки катался по полу. Нет, это же надо: Бухенвальд в Бухенвальде! Скажите-ка теперь, что на свете нет предопределений!

Писарю вторила охрана.

Живой талисман!

Ясное дело: промысел божий!!!

Его надо беречь, ребята!!!

А Юргену было все равно. Он замолчал. Терял вес. Оставленный при кухонном блоке, заключенный N36792 даже не пытался пользоваться выгодами своего положения. С метлой в руках, бессмысленно глядя в пол, шаркал по бараку, затверженными движениями наводя чистоту. По ночам ему снились формулы. Только формулы. И Марта.

В один из дней его вызвали в управление. Там некто в сером костюме спрашивал о чем-то. Какие-то бумаги, какой-то реферат… Юрген Бухенвальд не отзывался. Он стоял перед столом в положенной позе — руки по швам, носки врозь — и глядел в стену отрешенными глазами. Серый костюм горячился, бранил коменданта, тот оправдывался, справедливо подчеркивая, что этот заключенный находится в достаточно привилегированном положении, охрана его балует, а по уставу лагерь не богадельня и никаких особых инструкций относительно номера 36792 не поступало. Комендант, сильный и уверенный офицер, говорил тоном человека, сознающего свою невиновность, но не смеющего настаивать. Видимо, приезжий из Берлина располагал немалыми полномочиями.

Юрген помнит: по багровому лицу коменданта катился крупный горох пота. Да-да, это он помнит отлично, потому что сразу вслед за этим человек в сером вышел из-за стола и, подойдя вплотную, протянул ему фотографию.

— Вы узнаете, герр Бухенвальд?

И тогда формулы, наконец, исчезли, потому что на фотографии была Марта. Исхудавшая, измученная, но безусловно Марта!

— Где моя жена?

За полгода это были первые слова, произнесенные Юргеном Бухенвальдом.

— Она в полной безопасности и довольстве. Только от вас, профессор, зависит ее и ваша собственная судьба.

Гость из Берлина прекрасно знал, что стоящий перед ним недоумок никогда не поднимался выше ассистента. Но за красноречие ему платили, как равно и за сердечность интонаций. Приказ найти в Бухенвальде заключенного Бухенвальда («…ваши ухмылки неуместны!») и склонить его к сотрудничеству был категоричен и исходил из инстанций наивысочайших. Неисполнение исключалось категорически.

Юрген слушал и постепенно принимал к сведению. Марта жива, это главное. Происхождение ее прапрадеда может быть забыто, это, в сущности, чепуха, как равно и непродуманные высказывания самого герра Бухенвальда. Неужели? Он попытался поцеловать руку господину в сером, тот ловко отшатнулся и, протянув портсигар, предложил «профессору» присесть и серьезно поговоритъ.

Впрочем, беседа была недолгой. Все, что угодно, добрый господин. Все, все! Разумеется! Да, этот реферат принадлежит мне. Написан давно. Да, единодушно отклонен кафедрой. Нет, вполне уверен, что теоретическая часть верна. Практика? Но у меня никогда не было подобных средств. Не знаю, наверное, много. Думаю, в течение полугода. Да, конечно, готов служить, готов, готов, искуплю, понимаю, как виноват, но я искуплю, клянусь всем святым…

Простите, ради Бога, один только вопрос: позволят ли мне повидаться с женой?

В комнате нудно пахло сердечными каплями. Марта спала неспокойно, изредка тяжко всхлипывая. Потихоньку, стараясь не делать резких движений, Юрген Бухенвальд опустил ноги на пол и нащупал войлочные туфли. Подошел кокну. Раздвинул шторы.

Серый рассвет медленно выползал из-за холмов, стекая по прибрежной гальке к свинцовым волнам, опушенным белыми кружевами. Море негромко рокотало. Сквозь размытую предутреннюю пелену с трудом различались очертания катера, покачивающегося вблизи от берега, и темная громада главного корпуса. Когда выглянет солнце, позолота на фасаде засверкает, а пока что это просто пятно, черное на сером. Любопытно, что сказали бы рыбаки, выселенные отсюда год назад, поглядев на главный корпус? Позолота и граненое стекло; подделка, но какая! Еще бы: полмиллиона марок только на оформление. Как один пфенниг… А во сколько обошелся сам проект? И ведь затраты еще предстоят…

В человеке, стоящему окна, вряд ли кто-то признал бы прежнего Циркуля. Удивительно, что делают деньги! Не дурацкие бумажки, но материализованное признание твоей исключительности. Сегодня Юрген Бухенвальд знал себе цену: в десять миллионов но смете оценила родина его гениальность. Дубовые головы с кафедры, если бы вы могли полюбоваться на проект! Вы смеялись? Так извольте же взглянуть на дело рук изгнанного вами «шарлатана». Только взглянуть, понять все равно не сможете! Куда вам… Нужно иметь прозорливые умы вождей, чтобы оценить в полной мере мое открытие! На базе Юргена именовали «профессором», и он имел право, минуя эсэсовцев из охраны, проходить всюду. Без исключений! Он шел, заложив руки за спину (проклятая лагерная привычка) и высоко подняв голову. Ее, право же, стоило нести гордо.

К сожалению, первый опыт был не вполне удачен. Что ж, случается. В аппаратуре, видимо, что-то разладилось. Это проверяется быстро. Главное: теория полностью подтверждена практикой и, следовательно, Юрген Бухенвальд доказал рейху, что он и Марта вполне лояльны. Здесь, в Норвегии, хорошо и спокойно: ни налетов, ни перебоев с продуктами. Марта рядом, она окрепла и уже выходит гулять. Доктор Вебер прекрасный кардиолог и если он говорит, что к осени жена поправится, значит, так оно и будет. Да и письмо от Калле сыграло свою роль.

Бухенвальд приоткрыл окно и осторожно закурил, выпуская дым в щелку. Святая ложь! Этот грех он возьмет на себя во имя Марты; она не должна страдать. Милый Руди был очень удивлен просьбой, но — умный человек! — понял и кивнул. Письмо пришло спустя две недели. Рваное, мятое, но почти настоящее: почерк Карла-Генриха Бухенвальда копировали истинные профессионалы. Сын сообщал через добрых людей, что был ранен, попал в плен к русским на востоке Польши, что сейчас в лагере, бедствует, но не слишком и умоляет матушку крепиться и ждать победы. Марту это письмо оживило, она словно забыла пережитый ужас, за который, впрочем, уже были принесены извинения, а виновные строго наказаны. С каждым днем жена становилась все бодрее.

Когда солнце взошло над фиордом и серая гладь воды замерцала сине-зелеными переливами, персонал аппаратной был уже в сборе. Профессор Бухенвальд, накинув на плечи синий отутюженный халат с монограммой на нагрудном кармашке, сидел за столом, изредка прерывая выступающих короткими ясными вопросами. Он был доволен и не считал нужным скрывать это. Неудача первого эксперимента — частичная, но все-таки оказалась на поверку всего лишь следствием халатности дежурного техника. Тупица забыл проверить напайку клемм третьего блока. Что ж, во всяком случае, аппаратура доделок не требует. Бледный до синевы, техник попытался оправдаться — Бухенвальд отмел невнятный лепет взмахом руки.

— Об этом, Крюгер, вам придется говорить со штандартенфюрером. Все. А что показывает блок слежения?

Одетые в одинаковые рабочие халаты, сотрудники были молоды и вдохновенны. Они-то хорошо понимали, под чьим руководством работают! Кандидатуры утверждались лично Юргеном Бухенвальдом и, разумеется, Руди Бруннером. Но штандартенфюрера интересовала главным образом надежность кандидата, профессионализм же во внегласном конкурсе всецело оценивался профессором. Только таланты! И только молодежь. Старикам не постичь благородного безумия, сделавшего возможным воплощение проекта в жизнь. После проверки и утверждения счастливчиков доставляли сюда. И Бухенвальд с радостью видел, насколько был прав: молодые люди включались в работу безоглядно, с восторгом. Среди этих ребят в синих халатах Юрген Бухенвальд был богом. Но, как ни странно, ему это оказалось не слишком по нраву.

Ровно в десять заглянул Бруннер. Поздоровался. Осведомился о самочувствии фрау Бухенвальд. Выслушал жалобу на дурака-техника, нахмурился и пообещал примерно наказать. Профессор поговорил с Руди не без удовольствия: штандартенфюрер вне службы становился чудесным молодым человеком, скромным и почтительным. Женись Бухенвальд на двадцать лет раньше, у него мог бы быть такой сын. Во всяком случае, они с начальником охраны неплохо понимают друг друга. Не то, что с сухарем фон Роецки, директором проекта. Тот — просто жуткий тип, у Марты болит сердце, когда она видит его бороду.

Когда штандартенфюрер ушел, профессор приступил к анализу сводки. Судя по всему, повторный эксперимент мог начаться в любой момент и к этому следовало быть готовым. Что-то подсказывало, что ждать осталось недолго, а интуиция гения, господа, что-нибудь да значит! И действительно: сразу после полудня на столе мелодично заворковал телефон. Дежурный техник проинформировал о сигнале готовности номер один.

Спустя несколько минут Юрген Бухенвальд занял место у главного пульта. Сотрудники, прекратив разговоры, напряженно следили за показаниями датчиков, заставляя себя не отвлекаться, не смотреть на экран, по которому медленно ползла только что появившаяся в правом верхнем углу точка. Она продвигалась вниз, по диагонали. Профессор, не глядя на экран — казалось, он один здесь совершенно спокоен, — сутулился на стуле и лицо его было беззащитным и немного смешным. У дверей сипло дышал фон Роецки, спешно вызванный в аппаратную из директорского коттеджа. Он, видимо, бежал, а человеку с его привычками это довольно трудно.

— Профессор… это они? — скрипучий, неприятно-высокий голос.

— Полагаю, да.

— Но на этот раз… Вы гарантируете?

Бухенвальд досадливо дернул плечом. Бессмысленный разговор. Сейчас он не имеет права отвлекаться. Поймите же, наконец! И директор понял, замер у дверей, похожий на статую Одина в прихожей главного корпуса, но Одина худого и бледного, как раковый больной. Застыл. Проглотил слова. Правильно, барон. В эти минуты здесь главный не вы.

— Начинайте отсчет!

— Три. Два. Один. Ноль! — эхом отозвались операторы.

Две белые линии скрестились на экране, поймав в перекрестье ярко-синюю точку. Худая рука, вся в желтых крапинках преждевременной старости, легла на пульт и, секунду помедлив, рванула рубильник. Вот так! Гордись мужем. Марта! Калле, сыночек, спи спокойно под проклятой Варшавой: ты погиб недаром. Твой папа встал в строй и сумеет отомстить за тебя, за тебя и тысячи других немецких мальчиков. Ну-ка, глядите, люди: вот она, история — перед вами! Кто сказал, что ее нельзя изменить? Можно! Если очень сильно любить и очень крепко тосковать…

Разве есть невозможное для гения?

Нет!

Так говорю вам я, Юрген Бухенвальд, смешной человек!

5

Высок был погребальный костер отца моего Сигурда-ярла, Грозы Берегов, и любимый драккар его, «Змееглав», повез героя в дальний путь. Жарко пылали дрова и в пламени извивались связанные рабы, служившие отцу при жизни вернее других. Достойные, они заслужили право сопровождать ярла, чтобы прислуживать ему и там, в высоком чертоге Валгаллы, где у стен, украшенных золотым узором, ждут викинга, ломясь от яств, длинные столы. Я, Хохи, валландская кровь, поднес факел к бревнам, обильно политым смолой и китовым салом, ибо это — право любимого сына, в праве же моем никто усомниться не мог: ведь не другому из сыновей отдал меч-Ворон отец, готовясь уйти в чертог героев. И долго пылал костер; когда же истлели последние головни, собрали мы втроем — я, Эльдъяур и Локи — пепел, отделив его от угольев, и бросили в море, чтобы слился благородный прах со слезой волны.

А люди фиорда, выбив днища бочек, пили пиво, черпая резными ковшами и мешая ветру рыдать, пели песни недавних дней, вспоминая по обычаю славу Сигурда-ярла. Говорили иные: «Громом гнева был Сигурд для Эйре, зеленого острова. Я ходил с ним там и хороша была добыча», прочие же подтверждали: «Хороша!»; вновь пили и вновь говорили, в утеху душе отца: «Мы ходили с ним на саксов; страшен был саксам Гроза Берегов!». И полыхали костры вокруг бочек, трещали поленья, прыгали искры — это душа Сигурда-ярла пировала вместе с людьми фиорда, радуясь хорошим словам.

Хокон же Седой, скальд, тихо сидел у огня, не теша себя ни пивом, ни сушеной рыбой. Лучшие слова ловил он и укладывал, шевеля губами, в ларец кенингов: ведь должно родиться новой саге, саге о Сигурде Грозе Берегов, и в этом долг побратима-песнопевца.

Рекой лилось пиво, падали с ног прислужники, тщась угодить пирующим, и не утихала жажда в утробах, ибо много пива нужно викингу, провожающему своего ярла туда, где встреча неизбежна. И сказал некто, чье лицо не заметил я в пляске искр: «Страхом сердец был Сигурд-ярл для жителей Валланда. Ходил я с ним в те края и видел, как покорялись они ему!». И засмеялся сидевший рядом: «Хей-я! Все видели: каждую ночь покорялся Валланд Сигурду-ярлу!» И смеялись люди фиорда, глядя в мою сторону, ибо мне упреком было сказанное; я же молчал. Ведь тот, кто насмехался, был Хальфдан Голая Грудь, берсерк, свей родом, вместе с Ингрид пришедший в Гьюки-фиорд. У порога покоев Ингрид спал Хальфдан и сыновей ее он учил держать меч; никому, крошке ярла, не уступал дорогу берсерк, прочие же не становились на его пути, зная, как легко ярость затмевает разум Голой Груди икон коротка дорога в чертоги Валгаллы тему, кто обратит на себя гнев безумца. Потому не услышал я злой шутки, но понял: не на моей стороне Хальфдан, но на стороне Эльдъяура и Локи; прочие же не скажут, кого хотят, боясь ярости Хальфдана. И верно: сидевшие рядом, отошли, сели у других костров и один остался я; только Бьярни, сын Хокона-скальда Седого, остался со мною, но Бьярни был другом моим со дней короткого роста и вместе со мной разорял птичьи гнезда, когда еще малы для вражды были мы с сыновьями Ингрид. Да, лишь Бьярни не ушел от меня, но что за поддержка юный скальд, когда против Чужой Утробы сказано слово берсерка?

Трижды по смерти Сигурда-ярла садились люди фиорда на берегу и пили пиво, поминая отца, на исходе же третьей ночи Хокон-скальд, прозванный Седым, запел сагу об ушедшем, рожденную в ларце песен его; восславил Хокон Сигурда Грозу Берегов, странника волн, ужас саксов и англов беду, сокрушителя зеленого Эйре, и блестели кенинги в ночи, как сталь секир, взметнувшаяся к солнцу, как золотой узор палат Валгаллы; сияли они на радость Сигурду и говорил отец тем, кто пировал с ним в обители Одина: «Слышите ли? Жива в Гьюки-фиорде память обо мне!» И, выслушав сагу о Грозе Берегов, разошлись люди фиорда, ибо теперь ушедший получил положенное и пришло время живым думать о живых. Тинг созывали назавтра старейшие и, собравшись, должны были решить люди фиорда: кого назвать ярлом-владетелем?

Утром, когда поднял Отец Асов свой щит, сделав серое зеленым, сошлись люди на лугу за гордом; не малый тинг, круг старейших, но большой алль-тинг note 9 созывали мудрые, и, ударяя в натянутую кожу быка, звали всех мужей Гьюки-фиорда: ведь всего раз за жизнь поколения собирается алль-тинг, где каждому дано право говорить, что думает, не страшась мести или злобы. Собрались мужи: молодые и старцы, викинги и немногие бонды note 1 0, что жили близ горда и, в море не уходя, брали добычу со вспаханной земли: сегодня и им позволялось говорить. Лишь женщин и детей не допускал обычай; только Ингрид явилась по праву жены и дочери ярлов, матери сыновей Сигурда, а также потому, что этого захотел Хальфдан Голая Грудь, молочный брат ее; он привел свейку за руку и среди мужей не нашлось желающего оспорить.

Сказали старейшие: «Вот, покинул нас Сигурд Гроза Берегов, славный владетель. Скажет ли кто, что плохо было нам с ним?». И не нашлось таких. «Назовем же нового ярла, — сказали мудрые, — ведь трех сыновей оставил Сигурд, ярл же может быть один; иным — простыми викингами быть, с местом на руме и долей добычи по общему праву». И сказал Хальфдан Голая Грудь, берсерк: «Эльдъяурярл!» Промолчали люди; ведь каждому ясно было, что ярлом названный станет глядеть сын свейки глазами матери и говорить ее языком; женщине же подчиниться для мужей позорно. Тогда посмотрели люди фиорда на меня и впервые не видел я насмешки в глазах, но никто не назвал моего имени, потому что Хальфдан, подбоченясь, стоял в кругу и глядел, запоминая. И вновь сказал Голая Грудь: «Эльдьяурярл!», озираясь но сторонам: кто возразит? Снова промолчали люди. В третий раз открыл рот берсерк, чтобы по закону Одина утвердить владетеля, но помешал ему Хокон-скальд, подняв руку в знак желания говорить. Сказал Хокон: «Хорош Эльдъяур, не спорит никто. Но можем ли забыть: меч-Ворон у Хохи на ремне!» И растерялся берсерк. Слово скальда — слово асов, ибо убийце скальда закрыт путь в чертоги Валгаллы, а что страшнее для викинга?

И заговорили люди фиорда, когда умолк Хальфдан; день спорили они и разошлись, не сговорившись, и следующий день спорили, и вновь разошлись, на третье же утро решили: «Пусть в поход пойдут сыновья Сигурда: первым — Эльдъяур, старший; вторым — Хохи; третьим же Локи пойдет. Чья добыча больше будет — тот ярл». И было справедливо. Но сказал Локи, наученный матерью: «Эльдъяур-брат, что мне с тобою делать? Ты ярл. Вместе пойдем. Мою добычу тебе отдам». И смеялся Хальфдан Голая Грудь: ведь два драккара больше одного и гребцов на них больше; за двоих привезет добычи сын Ингрид, мне же не сравниться с ним. Но не нарушил Локи закон и решение тинга подобное не возбраняло. Потому остался я ждать возвращения сыновей свейки, они же, снарядив две ладьи, ушли по пенной тропе на север, к Скаль-фиорду, владетель коего, по слухам, стал охоч до пива и не думал о незванных гостях; глупец! — ведь золотом, добытым предками его, был известен Скаль-фиорд.

И долго не возвращались братья. К исходу же первой луны пришел по суше на ногах, стертых до крови, один из ушедших с ними, Глум, и, дойдя до ворот горда, упал. Внесенный в палаты, долго пил пиво Глум, а выпив — спал. Когда же проснулся, рассказал, что не вернутся братья мои Эльдъяур и Локи, и те не вернутся, кто пошел с ними, ибо взяли их асы в чертог Валгаллы. Странное говорил Глум. Так говорил: «Плыли мы вдоль берега уже три дня, правя на Скаль-фиорд; к исходу же третьего, уже во мраке, сверкнуло впереди. Дверь была перед нами, блестела она и сияла, и вокруг была ночь, за дверью же открытой — день, и близок был берег; на берегу, видел я, стояли ансы note 1 1 в странных одеждах, а дальше высился чертог. Горд Валгаллы то был, и золотом сияли стены его. И сказал Эльдъяур: правь к берегу, кормчий. Меня же взял страх, сердце заморозив, и прыгнул я в воду, когда приблизилась Эльдъяура ладья к кровавому порогу, за которым был день; прыгнул в воду во тьме и поплыл к берегу, где чернела ночь. И видел я, как вошли ладьи в день и закрылась дверь, и только ночь окружила меня…»

Никто не усомнился в правде рассказа: ведь сознался Глум, что из страха покинул рум и весло, лгать же так на себя викинг не станет. Словно птица у разоренного гнезда, крикнула Ингрид, дослушав трусливого, и, крикнув, упала наземь без чувств. Хальфдан же берсерк стоял в растерянности, не ведая, чем помочь, ибо далеки боги и не страшен асам благородный гнев.

Молчали люди фиорда, и понял я: вот пришел мой час, иного не будет; решится ныне — быть ярлом мне или навеки идти гребцом. Ведь долг викинга встать за брата, пускай даже сами асы обидчики; забывший же обиду презрен. К богам пойдя, братьев вызволив — над кем не вознесусь? И сказал я: «Хочу идти искать братьев. Наши обиды пусты, если кровь Сигурда в беде!» Ответил Хокон-скальд: «Правду сказал ты, Хохи. Иди. Сына посылаю с тобой, Бьярни, радость седин». И сказал берсерк Хальфдан Голая Грудь, свей: «Хохи-викинг, Сигурдов сын ты — воистину. Сам с тобой пойду. Чужой же Утробой впредь никому называть тебя не позволю!» Ингрид же, дочь Гордого Улофа, очнувшись, сказала так: «Вернись с удачей, сын…»

И отплыл я, взяв отцовский драккар; лучших из людей взяв, отплыл на север. Спокоен лежал путь воды, и когда угас третий день, открылась пред носом друга парусов круглая дверь.

День был за нею, и сияла она, окаймленная багрянцем. И направил я драккар, заложив руль направо, из лунного света в солнечный, и сомкнулась за кормой нашей сияющая дверь…

6

Все — ложь. Все — тлен.

Лгут жены. Лгут друзья. Лгут старики.

Прахом опадают башни и в тлен обращаются знамена.

И только руны note 1 2 не могут лгать. Только они нетленны.

Пяти лет не было Удо фон Роецки, когда, забредя в отдаленный покой отцовского замка, он увидел картину. Огромная, в потемневшей раме, она нависла над головой, пугая и маня. Рыжебородый воин в шлеме с изогнутыми рогами, отшвырнув кровавую секиру, протягивал к мальчику руки и на темных мозолях светлели граненые кости. Странные знаки кривились на гранях и в глазах воина стыла мука. Прямо в глаза Удо смотрел воин, словно моля о чем-то. О чем? Мальчик хотел убежать, но ноги онемели и морозная дрожь оцарапала спину. Прибежав на крик, испуганный барон на руках вынес из зала потерявшего сознание сына.

Картину сняли в тот же вечер, и Удо никогда больше не видел ее. Но изредка, когда вдруг начинала болеть голова — от висков и до темени, воин приходил к нему во сне, садился на край постели и молча смотрел, потряхивая костяными кубиками.

Став старше, Удо нашел в библиотеке замшелую книгу. Целый раздел уделил автор толкованию рун. И ясен стал смысл знаков, врезавшихся в детскую память.

Вэль. Гагр. Кауд.

Сила. Воля. Спасение.

Но и тогда еще не понял Удо своего предначертания. Много позже, студентом уже, забрел фон Роецки в лавку дядюшки Вилли, антиквара. Оставь Вилли пять марок, ответишь на пять. Традиция! И вот там-то, под стеклом, лежали они — четыре граненые кости, желто-серые с голубыми прожилками, меченые священными рунами.

Какова цена, дядюшка Вилли? Ото! Ну что ж, покажите…

И он бросил кости.

Легко упали они ив стекло.

Покатились.

Замерли.

Вэль. Гагр. Кауд.

И четвертая: норн.

Судьба!

Так спала пелена с глаз. И предначертанное открылось ему.

Порвав с приятелями, Удо уединился в доме, выходя лишь в библиотеку и изредка, по вечерам, на прогулку. Он бросил юриспруденцию, посвящая дни напролет пыльным рукописям. Часто болела голова, но боли были терпимы: они предвещали сон и приход Воина. Ночные беседы без слов были важнее дневной суеты. И не хотелось просыпаться. Спешно вызванный теткой отец ужаснулся, встретившись взглядом с взором наследника рода Роецки.

Почтителен был сын и говорил разумно, но голубой лед сиял в глазах и сквозь отца смотрел Удо, словно разглядывая нечто, доступное ему одному. Врачи прописали покой и пилюли. На покой юный барон согласился, снадобья же выбрасывал. Он здоров. Не только телом, но и духом.

Больна нация. Нацию нужно лечить.

В одну из ночей Воин, не присев, встряхнул кости и одна из них, блеснув в лунном луче, упала перед Удо. Вэль!

На следующий день кайзер издал приказ о всеобщей мобилизации.

Воспрянула германская Сила, прибежище Духа. И, с потеплевшими глазами, фон Роецки сел писать патриотическую поэму, которой суждено было остаться недописанной. Кайзер лопнул, как мыльный пузырь. Германский меч, рассекший было прогнившее чрево Европы, завяз, и безвольно разжалась рука, поднявшая его.

Калеки и вдовы.

Голод и стрельба по ночам.

Весь мир оскалился на воинов Одина — и одолел.

Ибо чего стоит сила, лишенная воли?

Горе побежденным!

Разгром и позор Удо фон Роецки воспринял спокойнее, чем ожидал лечащий врач. Барон предполагал нечто подобное. Лишь волей будет спаяна Сила. И Волей же спаянный и вспоенный возродится Дух.

Это следовало обдумать. Это надлежало понять.

И поэтому вновь — книги. Старошведские. Старонорвежские. Легенды германцев? Сказки для детей. Нет, саги! Только они. В чем была тайна непобедимости викингов, воплотивших славу и дух Севера? Где истоки ее? Как влить юную кровь в дряхлые жилы нации?

Аристократию Удо перечеркнул сразу. Не им, сгнившим заживо обрубкам генеалогических древ, поднять такую глыбу. Вырожденцы! Даже лучшие из них прожили жизни, торгуясь и выгадывая. Барон стыдился своего герба. Презренная порода. Все — мелки. Все — сиюминутны.

Фридрих? Оловянный солдатик!

Бисмарк? Глупый бульдог!

Чернь же, уличная пыль — вообще не в счет.

И все же: они — немцы. А значит, они — Сила.

Сила без Воли…

В одну из лунных ночей Воин вновь бросил кости.

Гагр!

Спустя несколько часов, прогуливаясь, Удо вышел к воротам парка. На площади ревела толпа. Вознесенный над головами, вещал, заглушая рокот, человек и люди рычали в ответ, но только ледяные глаза фон Роецки узрели вокруг чела оратора синее сияние Воли.

Воля и Власть истекали от него, зажигая толпу единой страстью.

Что же! — руны не лгут.

Пришел вождь.

…Ранним утром явился Удо фон Роецки туда, где собирались сторонники человека с синим сиянием аса на челе. Присутствующие недоуменно переглянулись. Но что было фон Роецки до них, смертных, если он шел к вождю, приход которого предрек в своих статьях? Обрывок фразы («…карету, что ли, вызвать…») скользнул мимо слуха. На Удо давно уже оглядывались прохожие. Он привык не замечать жалких.

Высокий иссохший человек с ледяными синими глазами, одетый в странную меховую накидку на голое тело, преклонив колено, вручил фюреру меч предков, состояние отца и кипу статей о Духе, не увидевших свет по вине завистников. Это был первый аристократ, открыто признавший вождя. Что с того, что барон оказался со странностями? Зато он был богат! Опекуны перестали докучать Удо. Новые друзья прогнали злых стариков. Фон Роецки водили на митинги. Темнобородый, лохматый, он впечатлял толпу, даже молча. К чему слова? Ему не сказать так, как фюрер. Его дело — найти истоки Духа. И помочь вождю возродить в смраде и гнили здоровое дитя!

И когда должное свершилось, Удо фон Роецки по велению фюрера принял руководство над Институтом Севера. Теперь он мог заниматься настоящими исследованиями: лучшие молодые умы направила партия на великое дело Познания Истины. Одно лишь беспокоило директора, мешало сосредоточиться: все сильнее становились головные боли, и викинг с бородой цвета огня приходил наяву, не дожидаясь ночи.

Все чаще входил он в кабинет и садился напротив, заглядывая в глаза: тем чаще, чем медленнее двигались армии рейха. Вторично увязал в мясе врага германский меч. Теперь Удо фон Роецки было вполне ясно: его народ, увы, болен неизлечимо. Даже стальная воля вождя в синем сиянии своем оказалась бессильна спаять Силу, возрождающую Дух. Где же выход? Где?! Отец Один, скажи!

И в черный день, когда траурные флаги плескались на улицах и Сталинград перестал упоминаться в сводках, опять бросил священные кости Воин.

Кауд!

И никто иной, а Удо фон Роецки стал директором проекта «Тор»!

Знакомясь с бумагами, он понял: свершилось. Если даже Сила и Воля не смогли вернуть германцам величие, значит, начинать нужно сначала. Открытие Бухенвальда откроет дверь в прошлое. И в этом — спасение.

Абсурдно?

Но бароны фон Роецки всегда верили в невозможное.

Возможно все, что угодно Одину!

В девственном мире, мире сильных страстей и чистых душ, мире крови и стали, германцы должны возвыситься над всеми — изначально! Их Сила не разжижена вековой спячкой. Им не хватает подлинного вождя. Зигфриды и Аларихи — всего лишь аристократы, не ощущающие зова крови. Значит, нужно спасти фюрера. И грядет великий поход…

Прибыв в Норвегию, директор Роецки трудился, не покладая рук. От работы над сценарием, к сожалению, отвлекало слишком многое. Никак не удавалось сосредоточиться. Но и мелочами пренебрегать не следует, если хочешь строить Храм!

Немало труда стоило очистить от грязи базу, начиная с верхушки. Профессора Бухенвальда директор забыл сразу после знакомства. Недочеловек. Запуганная мышь, несущая крошки в норку. Тля. Военного коменданта Бруннера

— патологически возненавидел. Животное. По его милости двух сотрудниц группы «Валькирия» пришлось списать по беременности. Бруннер пытался скандалить, но Удо быстро поставил его на место. Остальные — чернь. Бедный фюрер! Как можно надеяться на победу с таким материалом. В них мертв Дух!

Все реже с континента поступали хорошие новости.

Титулованные подонки подняли лапы на фюрера. Грязные саксы высадились в Нормандии, земле героев. Варварский вал неудержимо наползал с Востока на границы Империи.

Все погибло. Все рушилось.

И значит — кауд.

Спасение.

Спасти вождей — спасти все.

И начать снова!

Первые две ладьи из прошлого не оправдали надежд. Что-то не получилось у Бухенвальда, и, поднявшись на борт, Удо фон Роецки нашел лишь мертвецов. Еще теплые, с удивленными лицами, викинги будто спали, но ни одну грудь не вздымало дыхание. Мускулистые руки и в смерти сжимали оружие

— тяжелые прямые мечи, двулезвийные секиры. Восторг, великий восторг испытал Удо. Ни с чем не сравнимое чувство: ласкать ладонью оружие, косматые кудри, шершавое дерево весел. От всадников рума пахло настоящим мужским потом: едким и сладким одновременно.

Одно из лиц потрясло директора. Юное, загорелое, оно было прекрасно даже в смерти и напоминало лицо Воина. Вот только муки не увидел Удо в широко распахнутых серых глазах. Там обитал Дух, который так давно искал барон фон Роецки. На коленях стоял директор, моля юношу пробудиться хотя бы на миг. Но молчал викинг, Удо же не в силах был расстаться с ним.

И тогда, вдохновленные Одином, сделал он то, что подсказал Отец Асов.

А после, когда было собрано оружие и образцы одежды, когда, облив бензином, поджигали ладьи с мертвыми телами, он стоял у самой кромки воды, обнажив голову и вдыхая запах горячего дерева, прорывающийся сквозь тяжкий смрад дымящихся героев. Порой ветер, усиливаясь, бил в лицо и дышать становилось невозможно, но директор не отворачивался. Слезы текли по его щекам и это удивляло. Он не прятал их от подчиненных. Кого стыдиться?. Не те, горящие, мертвецы. Мертвы стоящие рядом. Пусть же смотрят, жалкие, как Удо фон Роецки провожает в последний поход героев своей мечты…

Образцы, собранные в ладьях, после должной обработки ушли специальным рейсом в Берлин. Да будет известно вождю, что избранный путь ведет к цели! Себе директор оставил лишь секиру и щит. Он знал толк в дарах Одина и понял, увидев, что расстаться с ними не в силах. В спальной комнате повесил он луну ладьи и ведьму щитов прикрепил к ней наискось, как учил старый оружничий в отцовском замке. Самое же заветное, волею Одина взятое с ладьи, установил в кабинете, дабы глядеть, не отрываясь.

Больше ничего не взял себе Удо фон Роецки.

Он жил и ждал. И ожидание не затянулось. Когда зажглась сигнальная лампа, возвещая начало нового эксперимента, директор не медлил. Скинув презренные чужие одежонки, облачился он в пурпурно-черную безрукавку с нашитым поверх скрипучей кожи солнечным диском и набросил на плечи сине-зеленый, цвета свирепой волны, плащ. Рогатый шлем из легированной стали надел на голову, укрепив жестким ремнем. Пояс, снабженный роговой пряжкой, затянул потуже. И жезл с агатовым вороном взял в правую руку, прежде чем выйти на берег.

Все смертные, свободные от дежурств, уже толпились у кромки прибоя, жадно рассматривая приближающуюся ладью. Но не просто ладья вплывала в фиорд! Драккар, зверь воды, величаво рассекал багровую полосу двери сквозь время. Красив был он! Даже из решетчатого загона, где ютилась особая команда, донеслись удивленные возгласы. Шел драккар из ночи в день, и языки волн, обходя его, рвались в бешенстве к берегу, дробясь о подводные камни. Хищноклювый ворон смотрел с круто изогнутого носа и весла путали кружева пены на бурунах. Люди же, замершие на берегу, жадно вглядывались туда, в тысячу или больше лет назад, но ничего ее могли разглядеть, кроме светлой северной ночи и краешка луны, выглядывающего из-за багрового порога.

Шел драккар, вырастая с каждым мгновением. Двадцать пар весел мерно взлетали в воздух, искрящийся радугой, и, чуть помедлив, слаженно, почти без брызг, падали в густую, обрамленную искристой пылью пены гладь. Надменно плыл вороноглавый конь бурунов, постепенно смиряя свой бег, и не видно было гребцов, укрытых щитами, что плотно прижались один к другому вдоль бортов. И запах мчался к берегу, опережая ход драккара, тяжелый запах смолы, пота и крови, загустевшей в пазах боевого корабля. И слышен был уже размеренный, слаженный крик: «Хей-я! Хей-я!», когда взметались и падали тяжкие весла.

А на носу, возвышаясь над вороньей головой, стоял человек в рогатом шлеме и светлые космы, выбиваясь из-под кожи и железа, развевались на ветру. Одной рукой держался он за воронье темя, другой опирался на обнаженный меч. И не блестела сталь под лучами солнца.

— Хей-я! Хей-я! Хей-я!

Удо фон Роецки очнулся. По ладони, свободной от жезла, текла кровь: не сознавая себя, впился он ногтями в руку. Вот, Удо, смотри: уже заводят катер, чтобы идти навстречу драккару. Он приближается, вымечтанный тобой. На тебе — куртка, подобная безрукавкам викингов, черно-багровая с золотом, как повествуют саги об одеянии Мунира, вестника асов, и золотой жезл в твоей руке, знак службы Мунира. Иди же в катер, Удо! Сделал свое дело водоносок Бухенвальд. Завтра начнет исполнять долг червь Бруннер. А ныне — твой день. Иди и заставь простодушных героев поверить, что им воистину выпала честь живыми вступить в чертоги асов!

Удо фон Роецки медленно двинулся к катеру. Ему было легко идти по осклизлым камням, и он не оступался. Ведь рядом с ним, поддерживая, шел Огнебородый и смеялся, сотрясая нечто в правой ладони. И знал Роецки, что увидит он, когда распахнет викинг пальцы.

Кость со знаком.

И будет этот знак — Норн.

Судьба!

7

Правду говорил Глум, но не всю правду; малодушный, остался он во мраке, не вступил за кровавый порог, оттого не увидел воочию Валгаллу. Мы же — узрели, и первым я, ибо стоял на носовой палубе у клюва Мунира, чье имя имел драккар. Фиорд открылся нам; лицо его обычным было, от лиц иных фиордов отличалось, как различаются лица людей, не более. Близок был край земного круга и умерили гребцы размах: ведь прежде чем ступить, разумно увидеть.

Истинно: Валгалла открылась нам. Вдали высился Золотой Чертог, сияя узорами, вьющимися вдоль стен: медведи и волки, кракены и вороны сплелись в вечной схватке, и окна чертога сияли, залитые твердой водой. Ларцу из южных земель подобен был Дом Асов; рядом тусклым казался горд, ансов обитель, хотя в стране смертных не всякий ярл имел дома, равные красотой и размером. Сказал Хальфдан Голая Грудь, что греб один парой весел, не прося подмоги: «Поистине, дом ярла — хижина перед жилищами ансов; не ярлы ли прислуживают богам?» И ответил Бьярни Хоконсон: «Половинна правда твоя. Голая Грудь; подобны ярлам прислужники богов, но не ярлы. Героев же место в чертоге; подле асов кормятся, там же и спят. Всякому известно!». И промолчал Хальфдан, потому что истину сказал сын Хокона.

И еще увидел я: страж-башня царит над гордом, но необычен ее облик; сияет она под солнцем, как гладкое железо, сложена же из тонких бревен. Под силу ли людям такое? Нет, лишь бессмертным доступно. И стояли боги на берегу толпою, глядя на нас, и был их вид, как вид смертных, лишь одежды отличались. От берега же к драккару плыла ладья и песню пела на ходу, подобную грохоту камней в миг обвала; шла ладья без паруса и весел, дыша дымом, и прыгали руки солнца по бортам, отскакивая в глаза. Да! — стальная ладья плыла к нам, и невиданным дивом было такое для людей фиордов; даже саги не поминают подобное, а кто, как не скальды, знают о необычном все, если случалось оно в круге земном? Хальфдан сказал: «Всегда жалел, что страха не знаю; быть может, ныне устрашусь?». И ответил Бьярни Хоконсон: «Не проси страха, берсерк; кто знает — на добро или зло послана Могучими стальная ладья?» И молчали викинги, подняв весла, пока не приблизилась ладья к нам.

Мунир, вестник асов, стоял на палубе, приняв облик смертного; клюв сбросив и черные перья, накинул на плечи куртку багряно-черную, свежей кожей пахнущую. Еще раз скажу: доступно ли смертным, хоть и умельцу из умельцев, подобное? Ведь окрась кожу, пахнуть свежатиной не станет; запах сохрани, багряной не будет. Всем известно! И сияло обильно золото на вестнике Одина, как и сказано в сагах: диск солнечный на груди и жезл враноглавый в руке; на второй ладони заметил я следы крови и не говорили о таком скальды. Сверкающим шлемом покрыл голову ас Мунир, рога же шлема сверкали; где такие быки водятся? Только в лесах небесного круга!

Сказал вестник: «Кто ты, ярл? Назовись!» Ответил я: «Хохи имя мое, Хохи, сын Сигурда, прозвища же своего назвать не желаю; и не ярл я, но сын ярла, названный викингами вождем в этом походе. Со мною же побратимы мои; их имена просты и не нужны приславшим тебя. Скажи лишь, что плывут со мною Хальфдан свей Голая Грудь и Бьярни, семя Хокона скальда Седого, младший сын его и последний живой из семерых. Что до драккара, то имя ему «Ворон».

Сказал вестник: «Зачем в Валгаллу пришел, Хохи-хевдинг? note 1 3 Отчего не повернул? Говори!» Ответил я: «Живым в обитель асов кто рад уйти? Нет таких. Но и назад повернуть не мог: братьев ищу, Эльдъяура и Локи. Глум Трусливый Пловец сказал: вами взяты. Верните братьев, бессмертные. Без них не уйду!». Смехом ясным, как сталь ножа, рассмеялся Мунир: «Здесь братья твои, здесь; желанными гостями вошли в чертог, ныне же пошли в поход по воле Одина. Хочешь увидеть, дождись; столы ждут!» И сказал Хальфдан: «Хочу отведать пищи богов!» Прочие же согласились: «Хотим!».

Укрепив весла, покинули мы драккар; на твердую землю сошли и не отличалась она от нашей земли: тверда и покрыта травой. В чертоги вошли, где стояли столы, томясь от обилия яств, как и сказано в сагах. И сели мы к столам по слову Мунира, не робея более, ибо голодны были и не терпелось отведать, что за еда на столах Валгаллы. Блюдо к блюду стояли там, покрывая доски, и на всякой гортани вкус пища манила взгляд скитальца морей: привычное, дымилось мясо, мягкое кабанье и жесткое медвежье; рыба желтая, сухая и с каплями жира алая, и мелкая зернь, цветом подобная смоле и рябине. Все это знакомо; чему дивиться? Иное изумляло: белый песок, тающий меж губ, как снег, но снег сладкий; сладкие же камни многих цветов; не для мужей такая еда, но, правду сказать, подобной сладости не ведают смертные. Ели викинги, блюд же не убывало: сновали меж столами прислужники, заменяя опустевшие; иные из ансов стояли вдоль стен недвижно: черны были одеяния их и жезлы из темной стали висели на шейных ремнях, прильнув к каждой груди.

И пили викинги от щедрот асов, напитков же не перечислить; назову немногие: пиво светлое, подобное нашему, лилось ручьями, но редкие из нас подставляли кубки; и темное было, сходное с напитком олль, гордостью островных саксов; и ромейских ягод кислый сок, что мудреет с годами; и с каплями воска мед, привозимый на торжище русами. Мало испили мы всего, о чем сказано, ибо по нраву побратимам пришлось иное, невиданное: вода на вид, на вкус же огонь. Хлебнувший неосторожно, терял дыхание и не скоро мог вдохнуть всей грудью; глотнувший с умом, весельем сердце наполнял, и огонь воды стекал в жилы, очищая разум, но связывая без ремней руки и ноги.

И молчал Мунир, ласково глядя, но голосом его вещали круглые рты, что, щитам подобно, висели вдоль стен: «Ешьте и пейте, воины Одина, ведь радостно будет асам увидеть вас, живых, за своим столом, ведь почетно для ансов прислуживать вам!» Взглянув на сомкнутые уста Мунира, удивился я: «Как говоришь?» И ответил мудрый вестник: «Не говорю; то дух мой вещает!». Когда же уставал говорить Муниров дух, медь гремела из ртов и плакали струны, словно многие скальды сидели на языках стен; но не было, видел я, скальдов. И спросил я: «Но где же асы, Мунир? Где Один Отец Богов, и мудрый Хорд, и Норн, дева судьбы, и хранитель весны Бальдур? Где их давние гости: Сигурд, родитель мой, и Агни-ярл Убийца Саксов, отец отца, и иные предки, мои и чужие; не здесь ли их место?» И еще добавил я: «Где же братья мои, Эльдъяур и Локи? Не ты сказал разве, что здесь?» Но смеялся в ответ солнечным смехом вестник Валгаллы: «Что толку печалиться, когда время ликовать? Что толку грустить, когда время радоваться? Ешь, Хохи-хевдинг, и пей; ныне — ты гость, завтра же беседовать станем!»

Когда же переполнились утробы побратимов, сменили рты стен медь на свирели, хлопнул в ладоши Мунир — и вбежали в чертог девы-валькирии; лишь волосы, медвяные, лишь косы соломенные прикрывали их красоту, рассыпаясь по плечам, и полные груди манили голодный взгляд; пахло же от розовых тел так, как не пахнет и от цветов в лугах круга земель. Смело к викингам на колени садились божественные, с великим уменьем шелковыми бедрами шевеля; плечи руками обвивали, смеясь. Помню Хальфдана: рыча, опрокинул берсерк валькирию на подстилку из шкур и владел ею, воя в восторге, подобно волку; она же смеялась громко и стонала, змеей оплетая могучее тело, содрогаясь в страсти. Хватали викинги дев и любили здесь же, у столов; каждому досталась валькирия, усталых же сменяли новые искусницы и оттого не было причин для ссор. Там, на скамьях Валгаллы, изведал и я страсть неземных дев; скуп мой язык, но скажу: как плевок в лицо после их ласк любовь жен в фиордах; ведь душиста кожа валькирий, сладки губы и бесстыдны руки, лоно же сладостнее последнего удара. Среди крика и смеха уснул я, наутро же чисты были столы и вновь полны блюда, но исчезли, словно не были, напитки; лишь немного светлого пива стояло в кувшинах из твердой воды.

Вошел Мунир и встал на пороге, говоря: «Вот для чего впустили вас в чертог свой бессмертные асы! Оборвала нить пряжи своей Норн-Судьба и, полны коварства, двинулись войною на Фиорд Валгаллы силы тьмы: лесные боги русое и распятый, коему поклоняются саксы; с ними и духи Валланда. Близится Рагнаради note 1 4, дети фиорда! Земной круг защищая, бьются асы, но вот — изнемогли. Крепка ведь сила чужих. В помощь себе призвал Один героев и пошли они, все, кто пировал здесь: там ныне и отец твой, Сигурд-ярл, и дед Агни, и прочие, коих долго перечислять. Но и герои слабеют, ибо в злобе своей смертных колдунов призвали злые; колдуну же не страшен небесный меч. Лишь смертный викинг сразит колдуна. И бьются там, за багряной тучей смертные братья твои, Хохи, со смертными властелинами чар. Что скажете, коли и вас призовет Один?»

Умолк Мунир, и погасли свечи, словно ветром пахнуло на них; на миг мрачно стало в чертоге, затем вновь вспыхнуло: две звезды зажглись наверху, у балок; одна синяя, другая алая и мигали они, уступая дорогу одна другой.

И сказал я: «Один отец, мы дети!», и викинги подтвердили мои слова, крикнув: «Хейя!», Хальфдан же берсерк добавил: «Хочу видеть колдуна; посмотрю, страшен ли?»

Ответил Мунир: «Радостно слышать; но в бой не пошлю вас. Иная судьба выпала вам; прежде же чем узнать ее, надлежит людям фиордов познать силу асов. Вложите в ножны мечи и секиры привесьте к поясам, ибо ныне, по Одина воле, вручу вам жезлы быстрого грома!» Так сказав, велел привести раба. И привели; Мунир же, взяв у черного анса жезл, навел на приведенного. Полосатая куртка была на рабе и окрасилась она кровью во многих местах, когда в руках Мунира грянул гром, частый, как невод, снаряженный на ловлю трески; гром прогремел, и упал раб, весь в крови, и умер у ног наших. Сказал Хальфдан: «Вот страшная смерть: не видеть, откуда, не знать, кто. Воистину, жестоки асы!». Но усмехнулся Мунир: «Что жалеть раба; муж ли он?

— нет. Вам, отважным, громы даю по воле Отца Асов. Наставит же вас в искусстве быстрого боя Брун: чтите его!»

И ушел Мунир. Брун же, сияя серебряными листьями, повел нас из чертога вдоль воды, к одному из низких домов; шли мы, топча траву, и великий гнев загорался в сердцах, гнев и ярость: ведь Один, отец наш, изнемогает в битве, мы же здесь и бессильны помочь; роптали викинги, и белым огнем пылали глаза Хальфдана Голой Груди. Так подошли к дому и отпер двери Брун малым ключом, но не позвал нас туда; слуги его в одежде с рунами из серебра вошли внутрь и, вынеся сундуки, распахнули их. Жезлы быстрого грома лежали там и каждому из нас, никого не пропустив, дал Брун по одному…

8

Больше всего в этой суетной жизни Руди любил пиво и девочек, причем пиво предпочитал светлое, а девочек, наоборот, темненьких. Более всего не любил Бруннер гомосексуалистов и аристократию; впрочем, особенной разницы между ними, на его взгляд, и не было. Очень не нравилось ему также рубить головы топором, но — что поделаешь! — приходилось. Правда, не часто. Раза четыре, максимум пять. Он тогда возглавлял образцовую команду в Югославии, а балканских туземцев, как выяснилось, лучше всего убеждали бифштексы с кровью. Поработав, Рудольф подолгу полоскался в лохани, отплевываясь и безбожно матеря проклятые горы и сволочей-диверсантов, из-за которых он, веселый Руди, вынужден пластать живых людей, как свиные туши. А вообще-то штандартенфюрер СС Рудольф Бруннер, Руди для девочек из шантана и Руди-Муди для очень близких друзей, был совсем не злым парнем.

Изредка наезжая в Штутгарт, Руди выгуливал матушку по аллеям Грюн-парка: вперед-назад, калитка-пруд, пруд-калитка. Старушка семенила, крепко держа сына под руку и часто останавливаясь. Гутен таг, фрау Мюллер. Гутен таг, Аннемари. Это ваш мальчик, милочка? Какой славный сынок у вас, Аннемари, и как похож на бедного покойного Фрица… Ты вылитый папа, Руди! М-да. В Штутгарте Бруннер выдерживал не более трех дней: беседы со старыми маразматичками дурно влияли на потенцию. Бедный Фриц, бедный Фриц… да сколько же можно, в конце концов?! Вспоминать отца Рудольф не любил. Фридрих Бруннер весь век копил марки, а когда накопил, наконец, достаточно для спокойной старости, идиот-кайзер просрал войну и бумажки с его усами стали годны разве что на растопку. Узнав о крахе Рейхсбанка, старый колбасник не перенес удара. Он выпил бутылку мозельского, написал супруге записку («Все дерьмо, а ты — в первую очередь!») и прыгнул с пятого этажа, завещав сыну клетчатый костюм. Библию с закладками и тяжелые кулаки.

Много позже, сжигая подрывную литературу, Руди наскоро пролистал книжку из общей кучи. Так, для интереса. История трех ребят с автомобилем не увлекла, но удивила. Ведь это про Руди говорилось! Это он мотался по голодной стране, подворовывал и приторговывал, увлекся было кокаином, но быстро понял, что на «пудре» долго не протянешь, и соскочил, бегал на посылках, бил морды клиентам, если те обижали кисок, и сам бывал бит конкурентами. Впрочем, не сильно: Руди-Муди многое прощалось за радостную готовность жить самому и другим не очень мешать. Только полицейские вели себя по-скотски: они работали сапогами, а убедить их в своей безобидности стоило слишком дорого. Ничего удивительного, что молодой Бруннер одним из первых записался в штурмовики. А что? Форма задаром, пиво с сосисками ставит партия, да и деньжат перепадает, хотя и немного. Подружкам же Руди не платил из принципа, полагая, что они сами могли бы приплачивать за море удовольствия.

Впрочем, те, кто видел в Бруннере жизнерадостного кретина, сильно ошибались. Могучий нюх потомственного штутгартского колбасника безошибочно чуял выход из любых передряг. Во всяком случае, вовсе не страсть к тряпкам заставила его натянуть черную форму еще в те дни, когда люди Рема обзывали эсэсовцев «угольщиками» и «негритосами». Старые приятели оскорбились, Руди был даже побит, но быстро прощен. Приятные парни? Бруннеру было вовсе не по вкусу расстреливать их на пустыре, когда фюрер решил очистить партию от зажравшихся свиней в коричневых рубашках. Он стрелял от бедра и старался думать не о работе.

Ах, Руди-Муди-весельчак! Всем известно: безотказен, исполнителен, не скуп. Жизнелюб, но не извращенец. Доводись Бруннеру заглянуть в личное дело, он, право же, был бы польщен, но не удивлен. Все верно! Только насчет «бесстрашен» явный перебор; просто Рудольф верил в свою звезду. Парнишки, выжившие на голодных улицах послевоенного фатерланда, непросты, о нет! Это живучие скотинки, черт возьми! Вот почему на призыв ехать в оккупированные районы для организации правопорядка именно он откликнулся едва ли не первым, причем абсолютно добровольно!

И не прогадал: руководство запомнило бойкого парня, а менее шустрые все равно поехали, но уже по приказу — и под Смоленск. Что касается Бруннера, то он попал в райский уголок с видом на море и горы, населенный премилыми дикарками. А работа — лентяю на заказ: чистить территорию приходилось зеленым [зеленые (по цвету формы) — солдаты полевых СС; черные

— эсэсовцы, персонал зондеркоманд], черные отвечали только за профилактику. Бруннер не подвел. За интересную идею о топоре как средстве психологического воздействия оберштурмбаннфюрера досрочно представили к очередному званию. Правда, за то же самое местные бандиты приговорили его к смерти, но как-то обошлось; срок командировки истек, и Рудольф отбыл в Штутгарт радовать фрау Аннемари кленовыми листьями на мундире.

Новым местом назначения оказалась Норвегия. Надо думать, именно репутация добросовестного профессионала, славного парня и полнейшего дебила, старательно взлелеянная лично Рудольфом, сыграла главную роль в назначении именно его комендантом и ответственным за охрану базы проекта «Тор».

На освоение стрелковых премудростей рыжикам потребовалось меньше трех недель. Конечно, не все шло гладко, но меньше семи мишеней из десятка на контрольных стрельбах не выбил, ни один. С холодным оружием ребята и так умели обращаться. Основные занятия теперь шли по подрывному делу и, как ни странно, по тактике. Образцовый телохранитель обязан уметь атаковать, рыжие же парни никак не могли усвоить принцип наступления цепью. Сомкнутым строем — сколько угодно. А врассыпную — никак. Инструкторы выходили из себя, но старались сдерживаться. Нарываться не стоило. Глядя в прозрачные, очень спокойные глаза рыжиков, обижать их не хотелось. Впрочем, парни старались. В их личные дела Бруннер с удовольствием вписывал наилучшие отзывы наставников.

Итак, дело шло на лад. Построившись в цепь, рыжики уже не разбегались в разные стороны, паля в кусты наобум длинными очередями, как случалось поначалу. Две неприятности со смертельным исходом заставили их быть осторожнее и прислушиваться к полупонятным объяснениям анса Бруна: так пареньки нарекли Рудольфа. Еще пару недель — и ребятишек не стыдно будет вести на дело. Стрельба по неподвижной цели, по цели движущейся, по цели сопротивляющейся — это, можно считать, отработано. Атака и залегание — тоже. Дошлифовать можно и после, тем паче, что мишеней второго уровня почти не осталось. Отработаны. Удивительная морока: оприходовать материал из особой команды. Но, увы, иначе никак. Комендатура Освенцима затаскает по инстанциям, если не дать полного отчета о представленной в распоряжение базы группе заключенных.

Потягивая пиво из маминой фарфоровой кружки, Рудольф Бруннер неторопливо размышлял. Жить можно; главное — не желать зла другим, чтобы другие не желали зла тебе. Вот и весь секрет! Покладистый парень пролезет в любую дырку. Вот ведь и рыжики: дикари дикарями, а взгляни ближе — ребята хоть куда, не чета боснийским бандюгам. И выпить не дураки, и с бабой не теряются. И никакой зауми, что главное! Бруннер с ними быстро сговорился, особенно с Хальфданом. Вот парень! Такой не пропадет в голодуху. На той неделе Руди затащил громилу к себе и они чертовски славно повеселились, особенно когда подключились котяшечки из группы «Валькирия». А любопытно, какие глаза сделал бы герр Роецки, загляни он в тот вечер на квартиру коменданта!

Куда там! Не сунется. Отношения с директором сложились прескверно, и плевать… Он, Рудольф Бруннер, штандартенфюрер СС, может назвать педика педиком в лицо, и пусть ему будет хуже. А то, что барон из этих, — тут Руди готов заложить свою бессмертную душу и век пива не пить. У него на такую мерзость особый нюх. Навидался. И вообще, фон этот самый с придурью, самую малость, однако заметно. Как это он над жмуриками в лодках стоял? Смердит, как на помойке, то ли мочой воняет, то ли не разобрать чем

— а этот козел слезами обливается. Нет, право слово, ну педик же! Иное дело, скажем, профессор Бухенвальд: солидный человек, уважительный. И супруга у него приятная дама, жаль, что сердцем хворает. Ну, так уж всегда: хорошим людям вечно не везет.

Нарушив медленные мысли, за окном ударил колокол. Один. Два. Три. Четыре. Шестнадцать ноль-ноль. Личное время. Рыжие парни отобедали и сидят сейчас, небось, на камнях под часами. Дались им эти часы! От катера уже не шарахаются, к радио привыкли, а часы никак в толк не возьмут. Дети и дети.

Штандартенфюрер выбил пробку из восьмой бутылки и направил в кружку тугую светло-желтую струю. Это когда ж Хальфи придет? Ага, к семи, договорено так. С валькириями тоже разговор был, подойдут. Мне, значит, Лорхен, а Хальфи, как в тот раз, двоих. Или сразу уже четверых заказывать, чтоб без мороки? Ладно, там поглядим, в конце концов. Лора сбегает, позовет, далеко, что ли…

Рудольф Бруннер крепко надеялся на сегодняшний вечер. Под пивко с Хальфданом можно будет, наконец, поговорить серьезно. Хватит играть кретина! Там, в Берлине, зря надеются, что Бруннер обслужит начальство и утрется. Нет уж! Он, добряк Руди, никогда не давал себя в обиду, а теперь и подавно не даст. Скоты! Устроили бойню на весь мир, нагадили — и в кусты? Как заведено? Ясно. Они-то ноги унесут, да так, что не достанешь. У кайзера научились. А отвечать простым парням. Вот только Руди-Муди не «бедняжка Фриц» и с ним такие штучки не пройдут! Много ума не надо, чтобы понять, кому это нужны телохранители по классу «А». Тем более, если Роецки каждый вечер перед рыжиками концерты устраивает. Вокруг портретов заставляет плясать! А на портретах-то — фюрер, папка родной, и начальничек наш, мразь очкастая, и вся свора. Да не просто так, а под рыжиков одетые. А одежка-то, кстати, где? Да здесь же она, в первом блоке, за оружейной! И какие выводы из всего этого?

То-то, братцы. Вы, ясное дело, на Руди плюете. А зря!

Справедливости ради отметим, что самому Рудольфу такие выводы делать было все же не по разуму. Очень помогли неспешные беседы за чашкой чая с профессором Бухенвальдом; фрау Марта пекла к приходу гостя замечательные крендельки с тмином и накладывала в розетку побольше варенья. Ешьте, Руди, ешьте, наш Калле так любит этот сорт, если хотите, я запишу рецепт для вашей матушки. Руди искренне привязался к старикам и с постоянным сожалением думал о пометке «икс» в их личных делах. Чету Бухенвальд надлежало ликвидировать немедленно по завершению операции. Нет уж, пусть живут милые люди. У Руди-Муди иные планы. Он не намерен еще раз наведаться в Боснию, но уже в тюремном вагоне. А ведь могут еще и летчиков припомнить… эти сволочи англосаксы злопамятны, а шило в мешке не утаишь, свидетели остались. Нет уж, не надо! Зачем висеть, если можно без этого обойтись? Вождики смыться хотят? Сколько угодно! Но только вместе с Руди. Как там Роецки блеял? «И фюрер возглавит мир, и мир станет германским!». Пожалуйста. Меня ваши дела не касаются. Но жить хочу и буду. Я ни в чем не виноват. А что приказы исполнял, так все исполняли. Вот Роецки ваш, чистюля чистюлей, а загляните к нему в кабинет… Бр-р-р… Да меня б там на второй день удар хватил!

Итак, решено: он переговорит с Хальфи. Тот, вроде, по корешам с шефом ихним, этим самым Хохи (тоже, кстати, скотина: ходит надутый, ни здрасте, ни до свиданья, второй Роецки; может быть, тоже из той публики?) Плевать! Мне с ним не жить, мне б только там, у рыжиков оказаться. Пригожусь. Устроюсь как-нибудь. Что, Руди Бруннеру больше всех надо, что ли?

После пяти ударов и еще одного Бруннер поднялся и заправил койку. Семнадцать тридцать. С минуты на минуту Лорхен подойдет. Все же вечеринка какая-никакая, приготовить нужно. Да и размяться не грех для разгону. Руди-Муди, понятно, не жадный, но рыжики совсем обнаглели: что ни вечер, тянут девок в кусты, да если бы еще по одной на брата, так нет же, во вкус вошли. А о людях подумать — мозгов не хватает. Мало того, что охранника без баб звереют, так еще и коменданту раз в неделю перепадает, разве что Хальфи притащит, как тогда…

Ага. Стучит. Умница Лорхен, кошечка Лорхен… иди сюда, моя девочка… Вот так. М-м-м-м. Хорошо тебе? Соскучилась по старому Руди? Вот и ладно, лапушка, вот и чудненько. Еще немножечко… а это что за синячище? А-а… ну, свиньи, что со свиней спрашивать…

Так. Хватит. Оставим кое-что на потом. Семь уже, сейчас Хальфи придет. Что у нас есть? Шнапс для рыжика, это само собой, шампанское для девочек, святое дело, дюжинка пива, как положено. Полный арсенал. Будем ждать…

Хальфи так и не соизволил явиться. До трех ночи Руди рассеивал досаду, затем отключился и проснулся лишь тогда, когда по лицу хлестнуло брызгами щепок и стеклянным крошевом. За окном стреляли. Еще не успев понять, что происходит, Бруннер скатился с койки и увидел, как ползет по стене, мучительно изогнувшись, Лорхен; рот ее был распахнут в беззвучном вопле, синие глаза выцветали с каждой секундой, коротенький фартучек набухал красным, а в руках как-то очень ровно держался поднос и над чашечками вился медленный прозрачный дымок.

С берега били по окнам. Подобные штучки были знакомы: боснийские бандиты обожали расстрелять в упор честно отдыхающего солдата и подло уйти в горы. Но здесь? Тонко звякнуло стекло: Лорхен, наконец, упала, и капли горячего кофе обожгли порезы на щеках Рудольфа. Впрочем, боли не было. Не до того. Стараясь не высовывать голову выше подоконника, штандартенфюрер дотянулся до стула, сорвал со спинки автомат и, всем телом распахнув дверь, кинулся вниз по лестнице к выходу, где уже ни на секунду не стихала перестрелка…

9

Уже полную луну сражался свет с мраком, изгоняя его с моря богов, а мы обитали в чертоге Валгаллы и все было там так, как говорят саги, и сверх того многое увидели мы, о чем неведомо мудрейшим из скальдов: ведь с чужих слов слагают они кенинги в ожерелья песен, мы же узрели воочию. Знаком нам стал круг небесный не луже Гьюки-фиорда, был же он такое: холмы, заросшие кустарником, и луг под холмами; меж морем и лугом берег, усыпанный камнями до самой пристани, где прыгала на волнах железная ладья. У подножия холмов высился чертог; поодаль дома ансов теснились, числом два больших и один малый, обитель Мунира; и еще один, облитый каменной кожей, серой, как рассвет. Загон же для рабов, быстрому грому обреченных, в счет не беру, ибо опустел он к исходу луны.

Невелик был фиорд и мало ансов насчитал я; Мунир и Брун властвовали тут в отсутствие Одина, под рукою же их ходили ансы-воины с быстрыми громами на ремнях, числом дважды по десять и еще пять, да еще один, что обитал на страж-башне. И валькирии подчинялись воле Бруна; было же дев семь десятков без двоих. И юные служители, чьи накидки цвета вечерней волны: эти внимали словам старца без волос. Спросили Бруна: «Кто старик сей?» Брун же ответил: «Страж двери».

На третий день от прихода, собрав нас, сказал Мунир: «Худые вести в устах держу; сразу говорить не хотел, пир портить гостям недоброе дело. Но свершилось: пришел час Рагнаради и побеждены асы; герои же пали вторично и не возродятся вновь; с ними и смертные легли. Плачь же, Хохи-хевдинг, сын Сигурда, ведь не увидишь ты больше братьев своих». И, повысив голос, вскричал: «Но живы асы и скоро придут! Белено сказать: изгнанные с круга небесного, в круг земной уйдут. С вами жить будут в Гьюки-фиорде. Готовы ли, дети Одина, отца своего встретить и от бед хранить?» И ответил я за всех: «Можем ли иначе? Не для того ли вручен нам быстрый гром?». Тогда показал Мунир лик на щите, сказав: «Вот прислал Один тень лица своего; смотрите!» И иные щиты показал, говоря при атом: «Вот юный Бальдур, а вот Хорд Слепец, а это Тор, ярость битвы!» Так скажу: иначе видел я во снах своих лики асов и саги иными их называли. Мыслимо ли: толст Бальдур? Возможно ли: худосочен Тор? Но что толку в сомнении? — ведь невиданной работы были тени-лица, живые на щите: глядели с улыбкой и сияли глаза. Что ж: увидев невиданное, узнали неслыханное. На то асов воля.

Быстрым громом владеть учили нас ансы и твердые плоды раздали; бросивший такой плод, вздымал землю к небу и там, где оседала земля, засеяна она была железом. И старательно подчинялись мы Бруну-оружничему, он же не был горд и снисходил к смертным, особенно выделяя Хальфдана, сильнейшего: валькирий делил с ним и огонь воды подносил; побратимы же не завидовали Голой Груди — ведь и вправду из всех первым он достоин был дружбы анса.

Не жалея тел своих, познавали дети фиордов тайную мудрость божественной битвы, и уменье хранить асов от злых козней также постигли, заплатив жизнями двоих: имена же неудачливых таковы: Рольф Белые Штаны, сын Хьягни Скаллагримсона, и Гондульф Безродный, что пристал к дружине Сигурда-ярла в стране англов. Когда пробегали часы ученья, проводил время, каждый по-своему: иной к валькириям шел, другой у столов садился, требуя мяса и сладких камней; ни тем, ни другим не препятствовал я.

Бьярни же Хоконсон, уйдя в холмы, бродил до тьмы, шепчась с духами земли и воды, и не звали его к себе друзья, видя: ищет скальд кенинги для саги, ибо первым из певцов увидел он чертог Валгаллы и последним; ведь настал час Рагнарад и время пришло асам уйти с круга небес. И не тревожили; кто нарушит уединение вещего? Сами ансы, чтя обычай, не препятствовали скальду видеть, что желал; лишь к обители Мунира не было ему пути и еще от серокаменного дома отогнал служитель, грозя быстрым громом: там, говорили, лежит ключ от сияющей двери, видеть же его заповедано смертным.

И вот пришел ко мне Бьярни, говоря: «Сагу сложить хочу: твоя сага будет, Хохи! Кто другой, не став ярлом, сагу имел? Нет таких. Сплел я слова в венок, кенинги огранил; и сверкают. Но нет среди них одного, и распадается цепь. Хочу видеть жилище Мунира; помоги, ярл!» Так назвал меня Бьярни, с которым разорял я в детстве, птичьи гнезда, и не мог я отказать. На отшибе от прочих стояла обитель аса: невысока, в один накат; окна плотная ткань прикрывала и твердая вода, дверь же вестник богов запирал; без засова, без замка стояла дверь, но не играл ею ветер. Сказал Бьярни: «Кинжалом сломать запор нетрудно; прошу тебя войти со мною. Ушел Мунир, и мы войдем и уйдем; коли вернется ас и увидит меня одного, проклянет; тебя же простит, ибо ты Сигурда сын и Одину не чужой». И правда была в словах Бьярни, разумного не по числу пройденных зим, но по воле богов.

Решив, сделали: кинжалом открыли дверь обители Мунира и вошли; мрака полог разогнали, засветив звезду в потолке. Скудно жил вестник богов, но скудость жилища была достойна мужа: много железа, моле золота. Три двери предстали взору; первой ближнюю открыл Бьярни, но не было в малой палате чудес: стол да табурет, да ящик, умеющий говорить. И огорчился Бьярни: «Что в сагу вплести? Дверь сломали, стол увидели; беден, вижу, Мунир ас». Ответил я: «Горевать не спеши: ведь еще одна дверь пред нами, а вот третья. Не там ли чудеса?» Вторую дверь распахнул Бьярни; и вошли. Узкое ложе открылось нам, покрытое серой тканью; над ложем лик Одина, подобный виденному нами в руках Мунира, но больший, и в странных одеждах был Отец Асов. Другая стена не видна оказалась, укрытая тканью багряной; в середине отметина, белый круг, на белом же — черный знак, схожий с пауком. На третьей стене оружие висело и, не поверив глазам, трижды закрыл я их и открыл: ведь знал я эту радость битвы.

Спросил: «Бьярни, что видишь?» И ответил Хоконсон так: «Вижу то, что говорят глаза: секиру брата твоего Эльдъяура, взятую им из рук Сигурда-ярла; от Агни Удачника счет зим той секире. Вижу и щит брата твоего Локи; не спутать его с иными: ведь изгрызен край зубами Бальгера Злого Воина, пращура твоего. Вот что вижу». Говорю я: «Значит, правда; странно, откуда они здесь? Спрошу Мунира». Третью дверь отворил Бьярни; и переступили порог. Странным был третий покой: полки вдоль стен, на полках же, тесно одна к другой теснясь, шкатулки слов, писаные не рунами. Такие видел я в походе на Эйре: ценят их тамошние и полезно взять такую добычу, ибо придут черные слуги креста, прося: «Верни». И вернет викинг, взяв выкуп: ведь нет пользы мужу от шкатулок слов. Говорю я: «Что за нужда асу в подобном?» Бьярни же ответил: «Постичь ли?» И не было чудес; лишь на краю широкого стола стояло нечто, укрытое тканью. «Что ж, — говорит Бьярни, — коли и здесь ничего, не сплести сагу». Так сказав, откинул покров.

И взглянул мне в лицо брат мой Эльдъяур. Чаша из твердой воды скрывалась под тканью, наполненная водой обычной; крышкой была накрыта чаша и плавала в воде светлокудрая голова сына Ингрид-свейки. Раскрыт был рот брата, словно кричал сквозь воду Эльдъяур нечто, и так громок был крик, что не слышал я сквозь него слова Бьярни, лишь видел: шевелятся губы скальда. Бьярни же, поняв, приблизил рот к плечу моему и укусил; так сумел заставить меня не слышать жалобу брата. И сказал Хоконсон: «Что стоишь, Хохи, словно замерз? Не видишь разве: обман вокруг и смерть; не чертог асов здесь, но сванов note 1 5 берлога, оборотней, рожденных слюной Фенрира, волка зла. Ведь викинг, голову врагу отделив, с почетом ее воронам отдаст; глумиться же не станет. Кто, если не сван, оружие похитив, надругается так над мужем ладьи?». Еще сказал: «Слышал же: не наш язык у тех, кто в личинах ансов; лишь Мунир ясно говорит да Брун немного. Видел же: лики богов поддельны, не таковы, как в сагах описаны. И кровь у Мунира красна: помнишь ли встречу? Видно, ждет нас зло; спасемся ли? Пора уйти, но не выпустят!» Ответил я: «Не выпустят, убьем. Сам поведу».

И, покинув логово поддельного аса, послал я Бьярни сказать побратимам обо всем. Вернулся, говоря: «Сказал. Согласны они с тобой. Хорошо придумано, сказали». Придумал же я вот что: сванам вида не подавать до утра; утром же, приняв пищу, убивать. Руками, пока не ждут; после — быстрым громом. Ключнику же так говорить: за дверь — жизнь; откроет — пощадим его и дев. И откроет, гнусный; кровь своих жен и свану дорога. Вот что придумал я; викинги, по словам Бьярни, ответили, подумав: «Умно», Хальфдан же добавил: «Я начну; страж-башню обезглавлю. Хохи — мой ярл». Да, так он сказал, и было мне приятно слышать это.

10

Рыжики бродили по берегу, стаскивая тела своих в одно место и укладывая их штабелем. Одиннадцать штук осталось их, а вдоль побережья, на шестах, укрепленных меж камней, скалились головы. Какая выше, какая ниже. Тридцать пять голов и вокруг каждой — драка. Тяжелые иссиня-черные птицы, хрипло бранясь, суетились в воздухе, отталкивая одна другую, и на месте глаз у многих голов алели провалы. Руди Бруннер вздрогнул и, отойдя от окна, вновь сел на пол, прислонившись к пульту. Тридцать пять за двадцать восемь. Хороший расклад. Особенно если учесть, что эти скоты начали резать без предупреждения, все разом. Страшно подумать, что было бы, сумей они пробраться в оружейную. Могли ведь! Но решили сначала с огнем побаловаться…

Казарму рвануло уже тогда, когда Руди ввалился в аппаратную и запер за собою дверь. Зазвенело в ушах, качнуло, посыпались стекла, но не больше: бетонный щит удержал взрывную волну и стальные жалюзи тоже сделали свое дело. Удача опять, в который уже раз, не оставила Руди Бруннера. Если и было место на базе, где вполне можно было отсидеться, так это именно аппаратная. Еще надежнее, конечно, было бы в огневой точке на холме, но поди добеги до нее в этом аду. Кто попытался, лег. Так что, спасибо и на этом.

Перед любым судом Рудольф Бруннер может быть спокоен: он не нарушил присягу. Драться до конца? Таков долг. И штандартенфюрер кинулся в аппаратную только тогда, когда умолкший автомат пришлось выбросить. Драться до смерти? А зачем? Кому будет хорошо, если славный парень Руди Бруннер ляжет на камни, как остальные ребята, и из его глаз будут кормиться вороны? Ни в какой присяге об этом нет речи. Он сделал, что мог. Теперь нужно ждать. Наверняка рыжики добрались в радиорубку уже после начала стрельбы, ведь казарма держалась до самого взрыва. Значит, радист дал сигнал. Помощь придет, это несомненно. Просидеть в аппаратной пару часов — пустяки, этим скотам сюда ни за что не добраться. А там пускай выясняют, с чего это вдруг рыжикам вздумалось бунтовать…

За спиной заворочался профессор. Он уже был здесь, когда в аппаратную ввалился Бруннер. Вместе с ним сидел парень в синем халате. Халат свисал клочьями, техник трудно дышал, ему прострелили грудь и жить оставалось недолго. Мучительным шепотом, отхаркивая кровавую мокроту, он просил штандартенфюрера сберечь профессора. «Это гений, господин Бруннер… это гений… таких больше не будет…» Сейчас парнишка умолк. Крупные мухи ползают по застывшим зрачкам, но техник не чувствует. Конец. Что ж, лучше мухи, чем вороны. Бруннеру пришлось ударить профессора: тот рвался наружу и бормотал что-то про Марту. Бил Руди, конечно, не сильно, но умело: получив по затылку, Бухенвальд обмяк и перестал действовать на нервы. Теперь он медленно приходил в себя, пытаясь поднять голову с колена техника, куда, удобства ради, пристроил ее Рудольф.

На берегу продолжалась работа. Притащив канистру с бензином, рыжики сноровисто обливали трупы своих, уложенные слоями. Точно так, как учили инструкторы поступать с движущимися мишенями по окончании стрельб. Научили на свою голову. Закончив дело, рыжие парни отошли в сторону, оставив у костра двоих; прищурившись, Бруннер поглядел в щель. Точно: Хохи, скотина. Факел держит. А кто с ним? Нет, не различить. Песню поет. Ну давай-давай, певун, разоряйся, пока наши не прилетели.

— Мааарта… Где ты?

Так. Профессор очнулся окончательно. Сейчас опять начнет проситься наружу. Да пойми ты, чудак-человек, мне ж не жалко тебя выпустить, мне тебя самого жалко. Или тебе на шест захотелось?

— Маааааарта!

Кричит. Понятно, горе такое, но зачем по мозгам долбить? И так на пределе. Бруннер протянул руку, ухватил Бухенвальда за ворот и подтащил к окну.

— Смотрите, профессор! Какая, к дьяволу, Марта? Мужайтесь…

Удо фон Роецки бежал по камням, спотыкаясь, падая, вновь поднимаясь и снова оскальзываясь на мокрых валунах. Рюкзак он бросил почти сразу, бежать с тяжестью на плечах было невозможно. За холмами, где только что утихла беспорядочная стрельба, вздымались в небо густые языки дыма и среди черной пелены прорезывались порой желто-багровые проблески. Горела база.

Проклятие!

В последние дни все сильнее мучили фон Роецки головные боли; сквозь радужное стекло, застилающее глаза, неясным силуэтом маячил Воин. Он приходил с недавних пор очень часто и не просто так, нет! — он хотел сказать что-то очень важное, но головная боль мешала не только понять, но и услышать. Ни в коем случае нельзя было принимать таблетки. Стоит принять, и боли уйдут, но уйдет и Воин. Надолго. Так уже было, давно, когда еще Удо подчинялся опекунам и глотал всякую гадость, прописанную шарлатанами.

Нет, у него есть иное лекарство! Небо, и море, и камни, поросшие мхом. Собрав самое необходимое: немного еды, медвежью накидку, чтобы постлать на время сна, меч (без него он не выходил никуда очень давно), фон Роецки покинул базу. Вперед, только вперед; шагать и не думать ни о чем, вдыхать прозрачный соленый воздух и видеть перед собою желто-зеленые холмы, освещенные неярким северным солнцем. И так до тех пор, пока голова не станет чистой, как лунный свет.

Он зашел далеко, много дальше, чем когда-либо. Мысли становились яснее и сверлящий звон в висках сменится тупым нудным шорохом. Еще немного

— можно возвращаться. У костра провел Удо ночь, то задремывая на несколько минут, то встряхиваясь. Огонь потрескивал на ветвях, сырое дерево разгоралось неохотно, дым щипал глаза, но все это, взятое вместе, становилось лучшим лекарством, единственным, достойным мужчины. Когда же рассеялась короткая ночь, Удо фон Роецки аккуратно скатал шкуру, уложил ее в рюкзак и, съев галету, запил студеной водой из фляги.

Ветер дул с моря, швыряя в лицо брызги. И в его хриплом вое не сразу различил Удо отдаленное потрескивание. А потом над холмами взвился дым, растекшийся по небу, и медленное солнце стало серым, запутавшись в темной кисее. Да, это горела база. Там гибнут викинги! Проклятые охранники, тупоголовые мерзавцы, они ответят за каждую драгоценную жизнь детей Одина! Они ответят — или он не потомок Роецки, никогда ни о чем не забывавших!

Как трудно, оказывается, бежать по прибрежным камням, именно бежать, а не идти; сбивается дыхание, пот заливает глаза, а остановиться нельзя. И брошен на месте ночлега альпеншток, который так помогает удержаться на скользких мхах.

Отец Один, помоги! Братья гибнут там, а я, одинокий, здесь, и нет сил добежать, и ничем не могу помочь… Один, услышь!

И услышал Отец Асов мольбу Воина своего, и в дымной пелене, пронизанной молниями, опустились на плечи Удо белоснежные крылья, упруго затрепетав на ветру.

И помчался Роецки, не касаясь земли, паря над валунами, словно песчинками они были, каких тысячи тысяч на морском дне.

Все ближе база, все горше дым. Но не деревом пахнет воздух, горящим мясом. Гибнут, гибнут викинги, братья мои, я же не с ними… Горе мне, позор мне и печаль! Скорее несите меня, крылья!

Когда же приблизился чадный смрад, оглянулся по сторонам Удо фон Роецки и увидел: стоит он на холме. Нет больше крыльев. И нет базы. Черными пятнами лежат обгорелые стены, и кровля Валгаллы, провалившись, вмяла в песок позолоту. Обезглавленные тела валяются повсюду, и нагие девы бредут к серому дому, гонимые викингами.

Кто совершил зло, ответь. Отец?

Но молчал Один, молчало море, ветер молчал и лишь синий крик рвался из глаз Воина на холме. А на траве, светлая, лежала кость, помеченная руной. Нагнулся Удо взять ее, но не далась, священная. И лишь темнел отчетливо знак, ясный, как знамение.

И смысл знака был: Норн.

Судьба!

Одну за другой рыжики ставили девушек на колени и меч падал на нежные шеи, прикрытые лишь спутанными волосами. Рудольф Бруннер сдержанно рычал, прильнув к щели. Многих из этих девочек он обнимал, они ласкали его грудь тонкими пальчиками, а сейчас их убивают — и он ничем не может помочь. Когда очередная голова падала в красный слипшийся песок, подонок Хальфи делал знак и обезглавленное тело оттаскивали прочь, подводя другую. Боже, эту кровавую мразь я считал другом! Вновь поднимался меч, и прежде чем Хальфи опускал его, Хохи, стоящий прямо против окна, разевал поганую пасть. Море пыталось заглушить слова, но рыжая свинья вопила слишком громко и даже скудный запас норвежских слов, которым располагал Бруннер, позволял понять, чего хотят скоты.

— Дверь! Дверь! Дверь! И — жизнь!

Прижавшись к Рудольфу, смотрел в щель профессор Бухенвальд. Он уже вполне пришел в себя, хотя и выглядел очень скверно. При первом взмахе меча его вырвало прямо на пол, но он не отходил от окна, словно завороженный. В профиль он казался высохшим и остроносым, похожим, скорее, на труп, нежели на человека. Девушки плакали, вырывались, звали на помощь, но это было бесполезно: их держали руки, откованные из стали. Ну ничего, зверюги, погодите, наши придут… Дверь вам? Смыться хотите? Как же! Я ответственный за охрану объекта. Если вас не будет, кто ответит? А? А если останетесь — выкручусь. То-то. Поэтому рубите, детки, рубите, пока не надоест. А мы потерпим.

— Дверь! Дверь! Дверь!

И — истерически:

— Юуууургееен!!!

Дым, черный дым окутал развалины. Угасшее пламя не кормило его, и рассеивался дым по фиорду, прижимаясь к воде и не поднимаясь ввысь. Удо фон Роецки, глядя прямо перед собой, шел с холма к пепелищу и дым отступал, сталкиваясь со льдом неслезящихся глаз. Дым и пламя. И тела на траве. Судьба!

Он шел, не разбирая дороги, но камни казались гладью, словно сами по себе поудобнее подставляясь стопе. Отделившись от остальных, один из викингов двинулся навстречу, на ходу поднимая секиру. И когда солнечный луч, ударив в глаза, растопил лед, Удо фон Роецки очнулся.

Да! Да! Да!

Вот — правда. Вот — суть.

Смеясь, скинул он куртку и потянул из ножен меч предков, снятый со стены отцовского замка.

Да! Да!

Иди ко мне, брат, и убей, и погибни сам, чтобы возродиться вместе со мною в чертогах истинной Валгаллы, и вновь сразиться, и вновь пасть, и вновь…

Да!

Удо взмахнул мечом, но меч вырвался из руки, словно столкнувшись с летящим валуном, и мертвенный холод, мимолетно коснувшийся лба, проник в мозг. И исчезло все, лишь открылись взору врата Золотого Чертога; девы, изгибаясь, манили Удо к себе, и ясная тропа вела к широким воротам.

И шагнул Удо вперед…

Хальфдан Голая Грудь отшвырнул секиру, оскверненную кровью свана, и неторопливо пошел назад, к побратимам.

Самолет прилетел ближе к вечеру, когда творящееся на берегу стало зыбко-расплывчатым. Он сел и его не стало видно, но Рудольф Бруннер отчетливо представлял, как в распахнувшийся люк прыгают ребята из спецкоманды и, едва коснувшись сапогами земли, рассыпаются в цепь, паля от животов веером по всему живому. Рыжики рассыпались по камням. В их автоматах больше не было патронов и поэтому им оставалось лишь бежать, бежать к воде. Только вдруг Хальфи кинулся в другую сторону — туда, откуда наступали спасители. Бруннер видел, как он сделал несколько шагов, подняв меч над головой, — и остановился, и стоял долго-долго (или это показалось, что долго?), а пули рубили его на куски, вырывая клочья мяса, и, наконец, голова разлетелась, как орех в маминых щипцах, и обезглавленное тело рухнуло на песок, извиваясь и пытаясь ползти.

Руди возился с замком и хохотал. Вот так! Только так! Мы, колбасники из Штутгарта, живучий народ! Профессор Бухенвальд глядел в спину смеющемуся штандартенфюреру стеклянными глазами и разбухший язык виднелся меж редких зубов, словно старик решил подразниться напоследок. Сам виноват! Когда рыжики вытащили к окну старую суку и она заверещала, этот маразматик кинулся к пульту. Как же, как же… Дверь — жизнь! Чья жизнь, позвольте узнать? Этой дуре все равно недолго оставалось, а спросят за все с парня Руди! Нет уж. Он отшвырнул кретина в угол, но было поздно: дырка над фиордом уже сверкала, как та лампочка. Как выключать? Как?! Как?!! Профессор молчал и только хихикал. Честное слово, он сам напросился… Парень Руди добряк, но у всякой доброты есть разумные границы. Под пальцами хрустнуло, профессор дернулся и показал язык, а Бруннер схватил табурет и что было силы ударил по проклятой коробке. Еще раз, посильнее! Еще!

И щелкнуло! И дырка пропала!

Пропала, не оставив никаких шансов рыжим извергам, зато вернув хоть какую-то надежду Рудольфу Бруннеру.

…Из одиннадцати рыжиков до моря добежали пятеро. Сейчас их головы покачивались на воде, приближаясь к длинной лодке, на которой они приплыли. Эсэсовцы, выстроившись вдоль берега, посылали очередь за очередью вслед плывущим. Вот один из них нырнул и не вынырнул. Еще один. Руди Бруннер выкарабкался из двери и, пошатываясь, побрел к десантникам. Только сейчас он понял, как устал, и, чего уж там, насколько перепугался. Шнапса бы…

— Эй, парни!

Ребята в черном продолжали свое дело. Лишь один, оглянувшись на голос, опустил автомат и двинулся навстречу Бруннеру. Черт возьми, ну и сюрприз… Отто Нагель! Дружище Отто, здравствуй… Вот мы и в расчете. Помнишь, когда продулся в покер, кто тебя выручил? А? Вот-вот. Все, приятель, ты ничего не должен старине Руди. Отто, Отто, молодчага… ты что, не слушаешь меня? Что? Извини, я не слышу…

Очень редко терял Рудольф Бруннер осторожность. Но сейчас у него уже не было сил следить за собою, а то бы он увидел, что Отто Нагелю вовсе не до нежностей, а увидев, постарался бы ответить на вопросы поподробнее.

— Где профессор? Где барон фон Роецки?

Штандартенфюрер Рудольф Бруннер медленно попятился. Отто, похоже, не узнавал старого приятеля. Лицо шефа спецкоманды было серым и твердым, как бетон. И голос тоже оказался чужим, сдавленным и ненавидящим.

— Что с аппаратурой?

Рудольф Бруннер в ужасе мотнул головой и попытался упасть на колени.

— Стоять!

— Отто…

В горле защемило, захотелось высунуть язык, чтобы не мешал вздохнуть. Вот почему профессор поступил так… Он вовсе не дразнился. Нет сил. Мамочка… мама… Боже, какой большой у меня язык! О-о-о, мне худо. Не надо, Отто, не надо, дай дохнуть…

И Отто Нагель дал Рудольфу вздохнуть, прежде чем приказал надеть на него наручники…

11

Да, это была славная буря стрел, сладкая битва; подобных не видел земной круг от начала фиордов. Открылась сияющая дверь и закрылась она; тогда те, кто сомневался, духи ли зла вокруг, утратили сомнения: ведь только оборотень не пощадит женщин своей крови. Я, Хохи Гибель Сванов, говорю: скоро идти нам в последний поход и не найти спасения. Отцовский драккар качает волна, зовет в путь; но куда плыть, если лишь четыре руки у нас двоих, весел же двадцать пар? Мы бились и разбиты; против железной птицы разве устоит смертный? Вот небесные сваны стоят на берегу, готовя ладью. Я же безоружен, и побратимы мертвы. Идите спокойно в Валгаллу, мужи весла: в ясном костре сгорели ваши тела и не осквернить сванам благородных голов, как сделано ими с моим братом. Нас же некому проводить. Так что ж: пусть кремень и кресало породят искру; ярка и голодна, пойдет пировать дочь огня и пищей ей станут смоленые ребра коня волны. Спешат сваны, снаряжают свою ладью; смеюсь над ними, жалкими: ведь не успеть им. Бежит по бортам огонь, по румам бежит, ползет огонь по веслу, тщась поджечь море, и гаснет, шипя, в паутине пены. Гудит пламя, стеной скрывая берег, и не кричать нашим лицам в чашах из твердой воды. Запевай же песню, Бьярни-скальд, сын Хокона, сплетай кенинги — сколько успеешь; пусть раньше наших душ взлетит в небо песня твоя, тревожа богов. Пой, Бьярни, громче пой, а я помогу тебе, как сумею; мы вплывем в Валгаллу на пылающем драккаре и это будет новая сага, сага воды и огня; в ней не будет ни слова лжи, и поэтому ее никогда не споют…

Василий Головачев. Милосердие динозавра

На ядерном полигоне в Неваде был обнаружен огромнейший двухсотметровый скелет, похожий на скелет динозавра. И три огромных «яйца» с зародышами…

«Калиюга» и «Всадники» — две части одного произведения, в Собрании Сочинений издательства «Флокс» опубликованы как независимые повести. В других издательствах выходили как один роман, под названием «Милосердие динозавров».

ЧАСТЬ I. Калиюга

Кемпер позвонил в семь утра, когда Алиссон еще спал.

— У телефона, — буркнул Алиссон, сцапав трубку аппарата со второго захода.

— Привет, Норман, — раздался в трубке далекий голос Кемпера. — Спишь, наверное, как сурок?

— Хэлло, Вирджин! — отозвался Алиссон, улыбаясь во весь рот, сел на кровати. — Рад тебя слышать, старина. Ты, как всегда, звонишь в самый неподходящий момент. Откуда свалился на этот раз?

— Я в Неваде, есть тут такое райское местечко — городок Тонопа, слышал? Жара под пятьдесят, вода на вес золота. Но не в этом дело. Ты сможешь прилететь ко мне через пару дней?

Сон слетел с Алиссона окончательно.

— Брось разыгрывать. — Норман не выдержал и засмеялся. — Хватит с меня прошлого раза, когда ты прислал целый «скелет диметродона».

Кемпер хихикнул в ответ, но продолжал вполне серьезно:

— «Скелет» я сделал что надо, даже ты поверил, профессионал, но сейчас иной разговор, да и не в настроении я, честно говоря, приглашать друга за тысячу миль для розыгрыша. Ты же знаешь, я работаю на полигоне и сверху высмотрел кое-что любопытное, даже сенсационное. Короче, прилетай, по телефону всего не расскажешь. Перед отлетом позвони, я встречу. — Кемпер продиктовал шесть цифр, и в трубке зачирикали воробьиные гудки отбоя.

Алиссон автоматически записал номер телефона, положил трубку, посидел с минуту, потом лег. Но сон не приходил.

Вирджин Кемпер был летчиком на службе и второй год работал в отряде ВВС, обслуживающем ядерный полигон в Неваде: фотометрия, киносъемка, радиационный контроль. Ему шел тридцать третий год, и парень он был серьезный, хотя и с хорошо развитым чувством юмора.

Случай, о котором вспомнил Алиссон, произошел в прошлом году: Кемпер прислал Норману громадный ящик, в котором находились якобы части «скелета диметродона» — древнего нелетающего ящера. Алиссон работал в Пенсильванском институте палеонтологии и археологии и был специалистом по мелу, то есть по меловому периоду мезозойской эры. Посылке он обрадовался, но «скелет» оказался довольно искусной подделкой, раскрывшей талант Кемпера в части розыгрышей. Но одно дело — прислать «останки ископаемого динозавра» по почте, и другое — приглашать друга палеонтолога на другой конец материка за тридевять земель в гости для демонстрации какой-то сенсационной находки. Не мог же Вирджин шутить так непрактично: на один только билет от Питтсбурга до Тонопы придется ухлопать три-четыре сотни долларов. Что же он там увидел в пустыне?

Алиссон занялся завтраком, потом позвонил Руту Макнивену:

— Салют, холостяк! Хорошо, что тебя можно застать дома хотя бы по воскресеньям. Мне нужен отпуск за свой счет, примерно на неделю, может быть, две.

В трубке раздался смешок заведующего лабораторией.

— А место на Арлингтонском кладбище тебе не нужно? Могу уступить свое, — Макнивен шутил часто, но не всегда удачно. — Ты что, решил жениться второй раз?

— Нечто в этом роде. Еще мне нужны дозиметр, счетчик Гейгера и аптечка.

Тон Макнивена изменился:

— А как я объясню это директору? Если ты собираешься в экспедицию, действуй официальным путем.

— Официальным не могу, мне надо навестить приятеля, срочно. Придумай что-нибудь, завтра в десять я должен быть в аэропорту. Спасибо, Рут!

Не давая Макнивену опомниться, Алиссон нажал на рычаг и начал обзванивать соответствующие службы по бронированию мест на самолет и доставке билетов на дом. Затем нашел карту штата и углубился в изучение географии окрестностей Тонопы. Если уж он брался за дело, то готовился к нему основательно, с тщанием опытного, битого не раз человека, закаленного многими жизненными передрягами.

Он был старше Кемпера на три года, но склонность к риску, даже порой с оттенком авантюризма, проглядывала в его облике так четко, что в свои тридцать пять Алиссон выглядел студентом, а не доктором палеонтологии и археологии с восьмилетним стажем. «Мальчишеский» вид уже не раз сыграл с Норманом злую шутку, в том числе и в браке, когда на третьем году супружеской жизни жена вдруг вознамерилась командовать им, упрятать «под каблук», по выражению Кемпера, из-за чего и произошел раскол семьи.

Тем не менее Алиссон ничего не потерял из того, что ценил: независимость, самостоятельность, тягу к приключениям и мальчишескую улыбку.

* * *

В понедельник утром Алиссон упаковал в саквояж дозиметры, щупы, пинцеты, молоток, нож, набор пакетов и в десять утра вылетел на «Боинге — 747» компании «Эр Пенсильвания» в Лас-Вегас, откуда самолет местной линии за два часа без происшествий доставил его в Тонопу.

Кемпер ждал его возле трапа, загорелый, худой, улыбающийся ослепительной улыбкой киноактера. Волна выгоревших до желтизны волос падала на его жилистую шею, скрывая старые шрамы. Одет Вирджин был в летный комбинезон, сидевший на нем, как собственная кожа.

Они обнялись.

— По норме полагалось бы отвезти тебя сначала в отель, — сказал Кемпер, отбирая саквояж Алиссона и показывая рукой на стоящий неподалеку джип. — Садись это наш. Но у меня изменились обстоятельства. Сейчас мы поужинаем, ты расскажешь о себе и — в путь.

— То есть как в путь? — Ошеломленный Алиссон безропотно дал усадить себя в машину.

Кемпер сел рядом, и джип резво побежал по бетонному полю к левому крылу аэропорта — длинному бараку из гофрированой жести.

— У нас с тобой всего два дня плюс сегодняшний вечер на все изыскания.

В среду намечается очередное испытание… э-э, одной штучки…

— Не мнись, что вы там взрываете?

Кемпер засмеялся, останавливая машину так, что Алиссон едва не проломил головой ветровое стекло.

— Всего полсотни килотонн под названием «Тайгершарк» и, что главное, совсем недалеко от того места, куда я тебя везу на экскурсию, милях в двадцати. Поэтому-то нам и надо поторопиться.

Они спустились в полуподвал и поужинали в столовой для летного состава аэропорта, рассказывая друг другу последние новости.

— Ну, а чем конкретно ты занимаешься в настоящее время как ученый? — поинтересовался Кемпер, не страдавший отсутствием аппетита ни в молодые, ни в зрелые годы.

— Пишу трактат о пользе вреда, — булькнул куриным супом Алиссон. — Причем уже второй.

— А без шуток?

— Я вполне серьезно: занимаюсь теорией пользы вреда. Ты уже слышал, наверное, что динозавры вымерли около трехсот миллионов лет назад?

— Ну, раз их нет сейчас, то, очевидно, вымерли.

— Есть несколько гипотез, определяющих причины регрессии рептилий: вспышка сверхновой звезды недалеко от Солнца, долгая галактическая зима — из-за попадания Земли в полосу пыли, накопление ошибок в генетическом коде и так далее. Все эти факторы нанесли непоправимый ущерб фауне и флоре нашей планеты, не так ли? Ну, а я пытаюсь доказать, что такой вред чрезвычайно полезен для эволюции приматов и вообще прогрессирующих форм жизни.

— По-моему, это ерунда.

— Истина ничуть не страдает от того, если кто-нибудь ее не признает, как сказал Шиллер. Ты его не знаешь.

— Откуда я могу знать твоих сотрудников? Я не о том, просто можно было бы найти проблему поинтересней. Правильно я тебя оторвал от рутины, чувствую — сохнешь на корню в тиши кабинета. Вон даже морщины на лбу появились… от усилий сохранить умное выражение лица.

— От такого слышу. — Алиссон улыбнулся. — Раз шутишь, значит, дела твои идут неплохо. А за то, что вытащил из города, спасибо, я действительно никуда в последнее время не выезжал. По теории моего непосредственного босса Макнивена, город наносит организму человека комплексную травму, и надо бывать в нем как можно реже. Так ты мне скажешь, наконец, зачем вызвал? Я еще не миллионер, чтобы ни за что ни про что выкладывать триста шестьдесят долларов за перелет из Питтсбурга в Тонопу.

— Миллионы ждут нас в пустыне, увидишь сам. — Вирджин расплатился за ужин, и они снова залезли в джип.

Самолет Кемпера стоял в ангаре под охраной мрачного капрала ВВС предпенсионного возраста. Вирджина здесь знали, и проблем никаких не возникло, никто даже не спросил, кто с ним летит, куда и по какому поводу.

Алиссон оглядел самолет: моноплан фирмы «Локхид» с выпирающим брюхом и блямбой на носу — локатором в обтекателе, а также с дюжиной контейнеров на подвесках под крыльями.

Кемпер помог другу устроиться в кабине за сиденьем пилота, и через минуту они взлетели в сторону низкоопустившегося солнца. Алиссон и сам не любил проволочек, ожидания и размеренного ритма бытия, но и он был пораженьем, как быстро Вирджин принимает решения и, главное, претворяет их в жизнь.

* * *

Алиссон не слышал, как их самолет дважды окликали по радио посты радиолокационного охранения полигона, борясь с внезапно забастовавшим организмом: хотя Норман был физически крепок и вынослив, но и его вестибулярный аппарат в результате десятичасового пребывания в воздухе начал барахлить. Справившись с «вестибуляркой», Алиссон задумался над глубокой философской проблемой: какая причина побудила его принять участие в очередной авантюре Кемпера. Дружили они с детства, и всегда заводилой во всех компаниях был Вирджин.

Они почти не разговаривали, хотя Кемпер дал шлем с ларингофонами и пассажиру.

Лишь когда солнце зашло и внизу перестали встречаться огни — свидетели вторжения человека в жизнь гористой пустыни Невада, Вирджин окликнул палеонтолога:

— Не уснул, старина? Скоро будем на месте. Я там давно высмотрел неплохую ровную площадку и на своем «ишаке» сяду даже с закрытыми глазами, так что не дрейфь.

— А я думал, что придется прыгать с парашютами, — меланхолично пошутил Норман.

Кемпер фыркнул:

— За всю жизнь я прыгал с парашютом всего два раза, третий был бы лишним. Смотри вниз, вправо по борту градусов десять.

Алиссон напряг зрение и через минуту в хаосе коричнево-черных бугров и рытвин под самолетом разглядел маленькое облачко зеленовато-желтого свечения.

— Что это?

— То самое, из-за чего я тебя оторвал от комфортного туалета. Держись крепче, сейчас немного потрясет.

«Ишак» резво завалился влево, нырнул вниз, земля и вечереющее небо поменялись местами, но не надолго. Когда Алиссон сориентировался, самолет уже катился по твердому грунту, подпрыгивая на неровностях почвы, вонзая вперед столбы прожекторного света. Остановился, пробежав метров двести.

Кемпер выключил моторы, и наступила пульсирующая тишина.

— Жив, орел?

— И весел, — вяло пошутил Норман.

— На место пойдем завтра. — Вирджин снял шлем и оглянулся. — Э, да ты совсем квелый, парень. Посиди, пока я поставлю палатку.

— К черту, — сказал Алиссон, проведший в воздухе в общей сложности одиннадцать часов с лишним. — Я способен уснуть и так. Разбудишь завтра к вечеру… а еще лучше послезавтра. Что там светилось так красиво? Радиация?

— Фон, конечно, выше, чем везде в пустыне, кроме «нулевых точек» — мест подземных ядерных взрывов, но в костюмах, которые выдаются всему летному составу полигона во время испытаний, пройти можно. Отдыхай и не забивай голову вопросами, сам все увидишь, оценишь и пощупаешь.

Алиссон кивнул и провалилися в сон, как в пещеру. Он не проснулся даже тогда, когда Кемпер перенес его из кабины в палатку и впихнул в спальный мешок, сняв только мокасины.

* * *

Летчик поднимался первым, и Алиссон видел только склон горы и подошвы его сапог. Оба обливались потом, облаченные в блестящие антирадиационные балахоны с яйцевидными шлемами, несмотря на включенную систему терморегуляции. Идти мешали россыпи крупных и мелких валунов, собиравшиеся в длинные моренные гряды.

Солнце еще не встало, но было уже светло, рассвет в горах занимался рано. Воздух на высоте полутора тысяч метров был прозрачен и чист.

— Не понимаю, — пропыхтел Алиссон.

— Ты о чем? — обернулся Кемпер.

— Не понимаю, зачем ты меня сорвал с места. По горам я мог бы полазить и у себя дома. Здесь нужны сильные ноги, а не умная голова.

— Не спеши, умник, уже немного осталось. Если бы не эти камни, мы были бы на месте давно.

— Это не камни — дропстоны.

— Что-что?

— Эрратические валуны.

— Не объясняй икс через игрек. Какие валуны?

— Принесенные и обточенные ледником. Видимо, ледник был мощный и растаял недавно — пару десятков тысяч лет назад.

— Для меня недавно — пару часов назад.

Кемпер взобрался на гребень перевала и показал вниз:

— Вот оно, чуть ниже, прошу любоваться.

Алиссон остановился рядом и перевел дух.

С этой стороны склон горы без единого намека на растительность уступами спускался в долину древнего водного потока — сейчас там струился ручей с густой коричневой водой, а на площадке первого уступа располагался длинный каменный вал необычной формы с выступающими из камней толстыми дугами и остроконечными столбами серебристо-белого цвета. Что-то он напоминал, этот вал: смутные ассоциации зародились в голове Алиссона — где-то он видел нечто подобное, странно знакомое и волнующее. Он достал бинокль, подкрутил окуляры.

Кемпер щелкнул футляром дозиметра.

— Фон вполне сносный — семнадцать рентген. Вблизи будет около тридцати, но я долго прохлаждаться там не собираюсь, покажу кое-что и назад.

Отсюда, кстати, видно лучше. Ну что тебе напоминает эта осыпь?

— Кладбище динозавров! — сообразил наконец Алиссон, у него даже дух захватило. — И ты молчал?!

— Во-первых, мог бы и сам догадаться, что я не поволоку палеонтолога в горы любоваться рассветом, а во-вторых, здесь почил всего один экземпляр, а не стадо динозавров.

Алиссон хмыкнул скептически, но чем дольше рассматривал останки, тем больше убеждался, что Вирджин прав. Перед ним лежал наполовину забитый землей и камнями скелет чудовищного неизвестного науке гиганта, достигавшего в длину никак не менее двухсот метров! Колосс лежал на спине, раскинув лапы — их было почему-то пять, как показалось Алиссону, — и откинув назад голову, почти полностью скрывавшуюся в земле. Форма конечностей была, в общем-то понятной, мало отличавшейся от известных Алиссону форм скелетов древних пресмыкающихся, но все же хватало и деталей, назначение которых было известно палеонтологу с первого взгляда. И еще пятая конечность, не хвост — хвост был виден — сорокаметровой длины, из позвонков размером с человеческую голову, с шипами, раздваивающийся на конце, а именно скелет лапы, странной, напоминающей скелет зонтика.

— Вот это да-а! — сказал наконец Алиссон, опуская бинокль. — С ума можно сойти! Удружил ты мне, ничего не скажешь! Или это потрясающее открытие, сенсация века, или снова твои шутки.

Кемпер засмеялся.

— Как говорил Дидро: неверие — первый шаг к философии. Скептицизм — худшее из мировоззрений, хотя, с другой стороны, ученый обязан быть замешан на изрядной доле скепсиса. Пошли, покажу главное.

Они опустились на сто метров ниже и приблизились к полузасыпанному, вернее, наполовину вылупившемуся из почвы скелету отжившего свой век исполина. Обошли кругом, прислушиваясь к треску счетчика Гейгера в руке Вирджина: радиация вблизи скелета достигла сорока четырех рентген в час.

Цвет костей был или серебристо-серым, или белым, словно они были покрыты инеем, но пальцы Алиссона в перчатке защитного комбинезона ощущали твердый монолит, похожий на гофрированную сталь. Кемпер остановился возле пятиметрового бугра с тремя ямами, расположенными на одной линии, стукнул в макушку бугра кулаком.

— Череп полностью в земле, придется очищать. Чувствуешь, какая громадина? Что тебе ковш двадцатитонного экскаватора!

Алиссон с дрожью в коленях погладил торчащий из-под каменной осыпи снежно-белый шип, похожий на бивень мамонта.

— Что-то не припомню подобных находок… да и не знаю, могли ли такие гиганты жить на Земле, он же должен был весить не менее тысячи тонн! Как он себя таскал?

Кемпер пожал плечами.

— Спроси у него самого. Факты — упрямая вещь. А теперь загляни сюда.

— Летчик взобрался на груду камней, протиснулся между двумя изогнутыми столбами и посторонился, пропуская палеонтолога вперед. Счетчик Гейгера, засунутый им в карман, заверещал сильнее.

Алиссон остановился на краю громадной ямы, окруженной частоколом наклонившихся серебристых стволов, — это явно была грудная клетка исполина, внутри свободно уместился бы железнодорожный вагон. В центре ямы, глубина которой достигала семи метров, среди крупных и мелких камней выдавались три граненых глянцево-черных кристалла, заросших щетиной, отсвечивающих серебром шипов. Над ними струилось марево нагретого воздуха, словно они были металлическими болванками, вынутыми из электропечи после нагрева. Макушки двух кристаллов были срезаны, открывая взору отблескивающие зеленым внутренности. У Алиссона внезапно родилось ощущение, что эти черные «кристаллы» — живые, и он сглотнул ставшую горькой слюну.

Кемпер отобрал у него фотоаппарат, сделал несколько снимков и завернул фотоаппарат в свинцовую пленку.

— Давай за мной вниз, самое интересное там, у этих яиц, но задерживаться возле них нельзя — там рентген восемьдесят, если не больше, наши «пингвины» такую радиацию долго не удержат.

Они спустились в яму, прыгая с камня на камень, пот заливал глаза, но вытереть его мешало стекло гермошлема. Температура воздуха в яме держалась на уровне восьмидесяти градусов по Цельсию.

Кемпер подошел к одному из многогранников, поверхность которого украшал рисунок трещин, нагнулся к срезу, заглянул и тут же уступил место Алиссону.

Тот наклонился над горячим щетинистым срезом «кристалла» и остолбенел.

«Кристалл» на самом деле оказался верхним концом огромного яйца, заполненного прозрачно-желтым желе, в котором плавал «желток» — светящийся нежно-зеленым светом, свернувшийся в комок… зародыш! Из переплетения каких-то жил, крючьев, лап и перепонок на Нормана глянул пристальный немигающий глаз!

Алиссон сглотнул комок в горле и с трудом оторвал взгляд от этого странного, завораживающего, не человеческого, да и не звериного, а скорее птичьего глаза, в котором, однако, пряталась не то мука, не то смертельная тоска.

— Идем отсюда, — потянул летчик Алиссона за рукав. — Потом придем еще раз с лопатами и кинокамерой, возьмем образцы.

Палеонтолог словно в ступоре последовал за ним, но на полдороге к подъему из ямы вернулся и еще раз заглянул внутрь чудовищного яйца — теперь было совершенно очевидно, что это именно яйцо с живым зародышем! Как специалист, Алиссон знал, что его коллеги не раз находили яйца динозавров, но окаменевшие, утратившие прежние качества и материальный состав, однако живых яиц не находил никто, он был первым…

— Я не хотел заявлять об этом один, — сказал Кемпер, когда они выбрались наверх на уступ и смотрели на останки монстра. — Да и времени, честно говоря, не было, второй месяц испытания идут одно за другим, передохнуть некогда! Мой напарник заболел, и я срочно позвонил тебе.

Кстати, когда я нашел скелет, яйца были целые, дырки в них появились только неделю назад.

— И ты никому ничего не говорил?

— Какой смысл? Здесь никто не ходит, никто не летает, кроме спецбригады обслуживания полигона, так что сохранность тайны обеспечена и денежки за сенсацию все наши. Интересная зверюга была, а? И радиация ей нипочем!

— Похоже, она сама была радиоактивна, радиация полигона тут ни при чем. — Не обращая на стекающий по лицу пот, Алиссон снова достал фотоаппарат и доснял пленку до конца. — Любопытно, что помогло скелету выбраться на белый свет? Судя по базальтам, это ламрийская складчатость, — конец мела — начало палеогена…

— Оползень, — сказал Кемпер. — Все четыре уступа образованы оползнями, последний и вскрыл скелет. Это же полигон, каждый взрыв трясет землю не хуже, чем природная стихия.

— Мезозойская эратема, — бормотал Алиссон, не слушая друга; он все еще находился в трансе. — Фанерозой… ни транс, ни юра, ни мел не могли породить таких гигантов… совершенно невозможная вещь!.. Даже бронтозавры не могли жить только на суше, как и сейсмозавры, и большую часть жизни проводили в воде, а ведь весили они всего-навсего около сотни тонн…

Понимаешь?

Кемпер развернул палеонтолога спиной к своему открытию и повел, упирающегося обратно к самолету.

— Рад, что тебе интересно, но пора и отдохнуть.

— Радиация… — продолжал бормотать Алиссон. — Может быть все дело в радиации? Просто перед нами результат мутации, обособленная экологическая ниша? Чем не гипотеза? Впрочем, любое живое существо на Земле должно быть приспособлено к ее гравитации, это закон. Что ж, выходит, этот провозвестник Апокалипсиса не подчинялся законам физики? Как он таскал свое тысячетонное тело? Никакие мышцы не в состоянии этого сделать и никакие кости не выдержат такой вес!

— Снова ты о своем. Вот же он перед тобой, можно пощупать руками. У него кости словно из металла, я пробовал отломить кусочек — не смог даже с помощью пассатижей. Попытаемся взять анализы под вечер, когда немного спадет жара, я буквально плаваю в поту, никакой регуляции в этих саванах, врет реклама…

* * *

Они с наслаждением сбросили с себя «пингвины», вымылись водой из бака, пропахшей пластиком и железом, и переоделись в сухое.

Алиссон никак не мог успокоиться, у него от волнения дергалось веко, а он, растирая глаз, все бормотал что-то, исписывая страницу за страницей своего член-корреспондентского блокнота, привезенного из Стокгольма месяц назад. Кемпер только посмеивался над проснувшимся в палеонтологе профессионалом, понимая, что Норман сам придет в себя и станет прежним Алиссоном, простым и веселым парнем.

В шесть часов вечера они предприняли еще один поход к скелету неизвестной твари, которой Алиссон дал название суперзавр-сверхящер.

Полюбовавшись на плавающих в зеленом желе зародышей, готовых вот-вот явиться на свет, и попытались откопать череп суперзавра, утонувший в обломочном материале почти по шейные позвонки. Но во-первых, в скафандрах работать лопатой было неудобно, изыскатели вспотели уже через несколько минут работы, а во-вторых, для освобождения черепа нужен был экскаватор, потому что Алиссон определил длину головы исполина метров в пятнадцать. И наконец, в-третьих, радиация возле скелета была все-таки выше защитных свойств «пингвинов», предназначенных для работы в горячих зонах атомных реакторов на подводных лодках с радиацией не выше сорока-пятидесяти рентген в час.

И все же Алиссон сумел уловить характерные особенности строения черепа зверя — череп внутри был свободен от камней и почвы и просматривался хорошо даже без помощи фонаря — и, придя в лагерь, набросал его эскиз, а потом и реконструкцию головы ящера. Получилось нечто экзотическое, непривычное, ни на что непохожее, Алиссон даже засомневался и сделал необходимые расчеты, но рисунок не изменился: голова суперзавра представляла собой сложный агрегат из трех подвижных рыл с рогами, причем глаз у этого монстра было тоже три — один спереди и два по бокам. Хотя вполне могло случиться, что отверстия, которые Алиссон принял за глазные, на самом деле служили для других целей.

— Ну и урод! — пробурчал потрясенный Кемпер.. — Ты случайно не последователь Босха или Сальватора Дали? Этот зверь больше похож на бурильную установку, чем на живое существо. Ничего похожего на твоих обычных динозавров.

— Обычных! — Алиссон усмехнулся. — Ты говоришь так, будто сызмальства охотился на них с луком и копьем. Знаешь, сколько видов зверья репродуцировала природа в мезозое? Около ста пятидесяти тысяч! А мы знаем, вернее, рассчитали облик всего трех с небольшим тысяч видов, то есть два процента, а раскопали и реставрировали и того меньше. Никто не может представить, какие чудища жили в те времена.

— Но мы же наткнулись на одного из них…

Алиссон покачал головой.

— Не уверен.

— Что?! Уж не хочешь ли ты сказать, что и этого монстра я смастерил своими руками.

— Нет, не смастерил, сие не под силу и всему нашему институту, но у меня мелькнула мысль: вдруг наш сверхящер не является жителем Земли?

Кемпер перестал помешивать в котелке суп из концентрата, варившийся на походной спиртовой горелке.

— Ты не оригинален. В свободное время я почитываю научно-популярную литературу и знаю, что такое панспермия. Хочешь сказать, что спора или яйцо этого чудовища выпало на Землю из космоса, а потом он здесь родился? Лично мне нравится первая гипотеза: суперзавр — детище мутации. В истории Земли столько белых пятен, что нет смысла искать пришельцев там, где их нет. Природа более изобретательна, чем мы думаем. Во всяком случае, богу с ней не справиться.

Алиссон с проснувшимся любопытством слушал летчика, вдруг открыв в нем качества, которых еще не знал: любознательность, начитанность и способность к философским обобщениям.

— Бога нет, — сказал он. — Вернее, я в него не верю.

— Я тоже. «В мире столько безумия, что извинить бога может лишь то, что он не существует» — говорил Стендаль.

— Не помню, кто сказал, что безумие — избыток надежды.

— В таком случае, я безумен сверх меры. — Кемпер налил в алюминиевые тарелки дымящийся суп. — Я настолько безумен, что надеюсь дожить до глубокой старости.

Алиссон покачал головой, но продолжать разговор не стал.

Мысли вернулись к находке, и его снова увлекла пропасть тайны, которая крылась в явлении на свет суперзавра с живыми зародышами. Поужинав, он поднялся на небольшую пирамидальную скалу и оглядел окрестности «посадочной площадки», где приземлился «беременный ястреб», как назвал самолет палеонтолог, или «ишак» — по образному выражению Кемпера.

Серо-белую твердь каменной пустыни уже расчертили длинные черные тени от удивительных геологических структур — даек, напоминавших огромные, будто воздвигнутые человеческими руками, коричневые стены, ориентированные, как спицы гигантского колеса. Это были остатки древних лавовых потоков, излившихся через трещины в эпоху вулканизма и горообразования. Конусовидные, зубовидные скалы-штоки застыли сторожами древних вулканов, конусы которых были разрушены эрозией. Сплюснутый багровый овал Солнца падал за горизонт в пелену пыли. Белый шрам — след высотного самолета делил чашу неба пополам и вонзался в Солнце оперенной стрелой злого охотника-великана.

Алиссон вдруг ощутил — не услышал, а именно ощутил — тишину пустыни: громадное пространство вздыбленного камня замерло в ожидании чего-то привычно ужасного, как укол для больного ребенка, но крылось в этом молчании еще и терпеливое спокойствие матери, и суровый укор отца…

— А вообще-то странно, — раздался над ухом голос Кемпера.

Алиссон вздрогнул, оглянулся.

— Ты о чем?

— Странно, что в таком хаосе отыскалась приличная ровная площадка, и как раз в самом интересном, с точки зрения геологии, месте.

— Насчет геологии не знаю, а с точки зрения палеонтологии — точно.

— Вот и я говорю. Пошли еще раз посмотрим издали на нашу золотую жилу и ляжем спать. Завтра утром я должен быть в воздухе, испытание ровно в двенадцать по местному, перенесли, гады, на сутки вперед. Побудешь один, а потом я за тобой прилечу.

— А тут оставаться не опасно? Если до эпицентра всего двадцать миль?

— Не дрейфь, взрыв подземный, тряхнет маленько — и все. Не подходи близко к осыпи, чтобы не засыпало ненароком. Но если не хочешь оставаться, возьму с собой, хотя это прямое нарушение инструкции.

— Хорошо, останусь. Но тебе придется связаться с одним человеком в Питтсбурге, он нам понадобится, как специалист.

— Кто он?

— Питер Маклин, биолог, неплохой парень… кстати, брат моей бывшей жены. Хотя он в этом не виноват.

Кемпер пожал плечами, но возражать не стал. Антирадиационные костюмы надевать не стали, взяли только фонарь, дозиметр, фотоаппарат, зарядив его особо чувствительной пленкой. Стемнело, когда они влезли на перевал и увидели мягкое переливчатое нежно-зеленое облако свечения над полуутопленным скелетом суперзавра. Сами кости светились зеленым, а порода, земля и камни вокруг — желтым, лишь изредка в этой желтизне посверкивали алые и вишневые искры, словно тлеющие угли или сигареты. Смотреть на эту светящуюся феерею можно было не отрываясь всю ночь, но Кемпер знал пределы любознательности и риска.

— Очнись, Норман, здесь фон тоже небезопасен, а лишние рентгены мне ни к чему, да и тебе тоже.

Алиссон настроил фотоаппарат, сделал с десяток снимков, и они побрели назад, посвечивая под ноги фонарем.

Перед сном Алиссон выглянул из палатки, и небо, запотевшее вокруг обломка Луны перламутровым туманом, показалось ему твердым, как кость.

* * *

Кемпер улетел в десять утра, оставив Алиссону палатку, костюм, запас концентратов и винтовку.

— А она зачем? — вяло поинтересовался невыспавшийся Норман: его всю ночь мучили кошмары.

— Никогда не знаешь, что найдешь, что потеряешь, — усмехнулся летчик.

— Пусть полежать в палатке, тебе все равно ее на себе не таскать, а есть она не просит. Пожелаешь взглянуть на «нулевую точку» — вот тебе бинокль, забирайся на горку повыше и смотри, направление — норд. Хотя вряд ли что-нибудь увидишь, кроме разве что гейзера наэлектризованной пыли.

Самолет Кемпера, издали действительно похожий на пузатую птицу, взлетел и скрылся за скалами. В пустыню вернулась тишина, подчеркиваемая резкими посвистами ветра. Алиссон вздохнул и принялся за работу.

За два часа он успел облазить скелет суперзавра, взять образцы почвы в пластиковые пакеты, сфотографировать все детали, уповая на то, что фотопленка выдержит кратковременное пребывание в радиоактивной зоне, и с благоговением и ужасом полюбовался на зародышей внутри зловещих коконов: оба палеонтологу показались явно подросшими за ночь и теперь упирались в стенки яиц подобием лап и хвостов.

Нагруженный ворохом впечатлений, Алиссон вернулся в лагерь, вспотев так, что рубашку и штаны пришлось выжимать. Он торопливо переоделся в сухое, захватил бинокль, собираясь взобраться на одну из ближайших скал-штоков, как вдруг издалека донесся нарастающий рокот и над палаткой низко пролетел военный вертолет. Алиссон видел, как пилот с изумлением — у него даже челюсть отвисла — смотрит на лагерь и трясет головой. Вертолет едва не врезался в склон горы, сделал пируэт и вернулся, завис над площадкой, подняв тучу пыли. Сел. Открылась дверца, из кабины вывалился пилот в черной форме, с вычурным шлемом на голове, и, подбежав к Алиссону, перекрывая шум двигателей своей машины, закричал:

— Какого дьявола ты здесь торчишь, идиот?! Через три минуты «час ноль»! Тебе что, жить надоело?!

— Я бы не сказал, — пожал плечами Алиссон. — Разве «Тайгершарк» лежит прямо под нами?! До него же миль двадцать.

Пилот на несколько секунд онемел, потом схватил Нормана за руку и поволок за собой. Палеонтолог вырвал руку, он ничего не понимал. — В чем дело, мистер торопыга? Займитесь своим делом, я вам не мешаю.

Летчик смотрел на него, будто встретил разговаривающего осла.

— Парень, ты понимаешь, что говоришь? Ты из какого ведомства? Что-то я тебя раньше не встречал…

— Я тебя тоже и, по правде говоря, ни капли не страдаю от этого, — буркнул Алиссон. — Меня привез Кемпер.

— Вирджин? Так ты из бригады яйцеголовых? Чтоб я сдох! Как же вас пропустили на территорию? Что ты здесь делаешь? — Рука летчика потянулась к кобуре пистолета.

— Я пакистанский шпион, — сказал Алиссон. — Хочу украсть секрет приготовления сдобного теста из радиоактивной пыли.

— Не шути, смельчак, — не то пожалеешь, что родился. Отвечай на вопрос, когда тебя спрашивают вежливо.

— Я палеонтолог. — Алиссон на всякий случай примерялся, как попроще обезоружить летчика. — Мой друг Кемпер обнаружил здесь скелет древнего динозавра… пригласил меня. А что, разве сегодняшнее подземное испытание чем-то отличается от других?

Пилот вздрогнул, бросил взгляд на часы.

— О господи! Он же не знал… Осталось полминуты, не успеем взлететь! За мной! — заорал он так, что Алиссон едва не оглох, и бросился под защиту ближайшей серо-коричневой стены дайки. Перепугавшийся Норман помчался за ним, понимая, что попал в какой-то непредвиденный переплет.

— Чего не знал Вирджин? — спросил он на бегу.

— «Тайгершарк» отменили, — прокричал летчик. — Вместо него сегодня испытывают подкритический «Аутбест». Худшего случая вы с Кемпером выбрать не могли.

Залегли в углублении под монолитным выступом какой-то черной породы, летчик вспомнил о брошенном вертолете, высунулся, но тут же втиснулся обратно.

— Ну все, перевод в другую часть обеспечен, черт бы тебя побрал!

— А что такое «подкритический»? — рискнул спросить Алиссон, машинально отсчитывая оставшиеся секунды.

— Глубина залегания заряда в пределах максимального выброса. То есть вспыхнет под землей, но макушка вылезет на божий свет. А это значит, что в момент взрыва в пределах двадцатимильной зоны радиация будет на три порядка выше естественного фона… все, время!

Где-то глубоко в недрах земли словно упал и разбился стакан — первый звук, коснувшийся слуха. За ним донесся длинный рыдающий стон — будто под неимоверной тяжестью рвались мышцы и сухожилия, ломались кости у атлета-тяжеловеса, пытавшегося справиться с весом всей планеты. А потом началось: удар, гул, треск, визг! Алиссона подкинуло вверх, вниз, закачало, как на волнах, придавило. Ему показалось, что откололась скала, но это оказался вертолетчик, тяжелый, как его вертолет, и такой же твердый.

Встряска длилась всего семь секунд.

Гул стих, земля перестала качаться, эхо взрыва улетело умирать в пустыню.

— Встань с меня, сундук, — невежливо проговорил Алиссон, ощупывая шишку на темени.

Летчик вылез из убежища, прищурился на солнце и стал отряхиваться.

— Вот теперь можешь посмотреть, если не пропала охота.

Охота у Алиссона была. Сопя, он вскарабкался на скалу и в стороне, где прогремел ядерный взрыв, без бинокля увидел ровное серо-желтое поле до горизонта, пушистое, как туманная пелена. Пыль, понял он не сразу. Это же пыль! Но почему такой ровный слой?

— Собирайся, приятель, — буркнул, появляясь на скале пилот: на пелену пыли он даже не взглянул. — Полетишь со мной, на базе, выясним, кто тебя сюда закинул, Вирджин или… — Глаза летчика вдруг остановились. — А это еще что такое?!

Алиссон посмотрел в том направлении. Над россыпью каменных обломков, курившихся пылью, торчало нечто желто-оранжевое в зеленую крапинку, по форме напоминающее хищное насекомое — богомола. У Алиссона непроизвольно сжались мышцы живота. Он приник к окулярам бинокля и отчетливо увидел свой оживший эскиз суперзавра с кошмарной, словно сошедшей с полотен Иеронима Босха головой: три костяных, обтянутых бородавчатой кожей нароста — не то рога, не то хоботы, не то носы, три рога вверху, три кружевных перепончатых нароста по бокам головы и под ней и один узкий и длинный глаз с горизонтальным зрачком… Детеныш суперзавра переступил на месте, Алиссон понял, что у него не четыре и не пять ног, а все шесть! Плюс какой-то омерзительный выступ на груди, похожий на опухоль.

— Родился! — глухо пробормотал Норман, бледнея.

Пилот выхватил у него бинокль, знакомое выражение изумления проступило у летчика на лице, привыкшем в условиях военных отношений носить маску субординации и стандартной готовности выполнить приказ.

— Откуда здесь это чудище?! Сколько здесь летаю — ни разу не видел! О, да их два!

Рядом с первым детенышем суперзавра появился второй, почти его копия, только чуть иной раскраски.

— Они с жирафа ростом! Ты видишь? — Ошеломленный пилот растерянно оглянулся на Алиссона. — Откуда они взялись?

— Взрыв… — пробормотал Алиссон, думая о своем.

— Что? Взрыв синтезировал этих тварей?!

— Нет, радиация… волна излучения ускорила… вернее, инициировала спусковой механизм рождения… недаром и скелет радиоактивен.

Пилот прислушался к чему-то, вдруг выругался, сунул Алиссону бинокль и начал спускаться с крутого бока скалы. Палеонтолог очнулся. С юга летел еще один вертолет, летел зигзагами, то опускаясь, то поднимаясь выше. Он искал исчезнувшего напарника.

Пилот добрался до своей машины, винты которой продолжали ленивый холостой ход, и, очевидно, связался со своим по радио, потому что вертолет, с двумя подвесками серебристых контейнеров, повернул в их сторону и сел рядом с первым.

Алиссон поискал глазами родившихся суперзавров, но склон осыпи был пуст, отвратительные создания скрылись за скалами.

Кемпер прилетел через час, злой и неразговорчивый. Он застал палеонтолога в компании вертолетчиков, оживленно обсуждавших какую-то проблему.

— Хелло, Вирджин, — помахал рукой один из них, без шлема, белокурый и круглолицый. — Этот парень утверждает, что он твой друг.

— Хелло, Пит. Каким ветром вас сюда занесло? Вы же барражируете западную зону.

— Если бы не Боб, — Пит указал на летчика, первым увидевшего Алиссона, — от твоего приятеля остались бы рожки да ножки.

Кемпер мрачно погрозил кулаком небу.

— Я еще разберусь с этим сукиным сыном Рестеллом! Он должен был предупредить меня о замене, по крайней мере, за три дня.

Пит засмеялся: он был молод, улыбчив, обаятелен.

— Рестелл — генерал, тебе до него не добраться, а если хочешь сорвать злость на ком-нибудь из ближних, двинь по шее… да хотя бы Боба, ему это полезно.

Пилот, спасший Нормана, не принял шутки.

— Забирай своего приятеля, Вир, и сматывайся, не то вам обоим не поздоровится. Если Рестелл узнает, что в зону испытаний проник посторонний, он скормит тебя тем двум тварям.

— Каким тварям? — не понял Кемпер.

Пилот вытаращился на него.

— Брось разыгрывать, разве не ты их нашел?

— Они вылупились, — пояснил Алиссон, которому уже надоело быть ходячим справочником. — Детеныши суперзавра вылупились из яиц, мы их только что видели.

— Не приведи господи встретиться с ними нос к носу! — пробормотал Роберт. — В общем, я буду вынужден доложить шефу о находке. Вас я не видел, — повернулся он к Алиссону, — Вирджин доставит вас в Тонопу, а там…

Алиссон отрицательно покачал головой.

— Дудки! Это наша находка, Вирджина и моя. То, что она находится на территории полигона не имеет никакого значения. В научных кругах она произведет такую сенсацию, что превзойдет даже открытие неизвестной цивилизации!

— Как хотите, мое дело предупредить. Вряд ли Рестелл допустит сюда гражданских яйцеголовых.

Пилот откозырял, махнул второму летчику, и они разошлись по своим машинам. Через несколько минут металлические стрекозы, сделав круг над местом расположения скелета суперзавра, умчались на запад. Молчание гористой пустыни придавило землю ватным одеялом.

— Тебе, в самом деле, грозят неприятности? — спросил Алиссон, глядя вслед вертолетам.

— А, черт с ними! — философски заключил Кемпер. — Работу я найду, не так уж много на свете летчиков, налетавших пять тысяч часов над радиоактивными вулканами. Не о том речь. Рестелл, действительно, может просто выставить нас отсюда, и тогда плакали наши денежки.

— Если бы только денежки. Это же открытие нобелевского масштаба! Я не преувеличиваю, в науке подобное рождение динозавров из уцелевших яиц — беспрецедентно! Но самое главное… — Алиссон не договорил, задумавшись.

Кемпер ждал, посматривая то на него, то на свой некрасивый пузатый самолет. Наконец он не выдержал:

— Ну и что главное?

— Земная природа не могла породить таких химерических чудовищ. У них трехлучевая симметрия, три пары ног… кости не минерализованны…

— Опять ты за свое. Сам же говорил, что никому не известно, сколько видов живых существ прошло по Земле за сотни миллионов лет. Просто твой суперзавр восприимчив к радиации, и каждый всплеск излучения от испытательных взрывов добавлял свою дозу к уже полученной, пока не сработал механизм включения наследственной информации. Знаешь, сколько в Неваде длятся атомные испытания? Более сорока лет! Давай-ка лучше подумаем, что будем… — Кемпер замолчал.

Алиссон рывком обернулся.

Из-за черно-коричневой стены дайки в сотне метров одних вытягивался вверх кошмарный силуэт суперзавра. Трехрылая голова размером с туловище человека, в ромбовидной броне, с массой неаппетитных деталей — наростов, бородавок, шипов, плавно поднялась на пять метров над скалой и остановилась, вперив в застывших людей взгляд единственного глаза. Затем появилась желто-серая птица с шестью членистыми пальцами-когтями, вцепилась в гребень скалы, за ней — другая. Чудовище повернуло морду налево, на его виске пульсировал выпуклый кожистый нарост. Этот нарост вдруг лопнул внизу и оказался клапаном, приоткрывшим еще один глаз, круглый, с белым ободком и черным зрачком-щелью, но словно закрытый полупрозрачным бельмом.

— Мамма миа! — сказал Кемпер севшим голосом.

Бельмо на глазу суперзавра сползло вниз, открыв зеленоватое глазное яблоко с плавающим по нему зрачком: ящер мигнул. А затем как-то по птичьи быстро и гибко повернул морду к людям, нижнее рыло его выдвинулось вперед, как жвалы у насекомого, клапан, прикрывающий его, отогнулся вниз, из круглого отверстия беззвучно выметнулся голубоватый луч и впился в камень недалеко от замерших друзей: фонтан искр, шипение, треск, клуб дыма фонтаном выстрелил вверх…

Алиссон опомнился уже за самолетом.

Летчик обогнал его, он вернулся к палатке и выдернул оттуда винтовку.

Теперь оба судорожно дыша, спрятавшись за стойками шасси, выглядывали из-за укрытия. Суперзавр не имел намерения преследовать их, он в таком же темпе — медленно и плавно, как на гидравлической тяге, перевалил через скалу, поискал что-то среди камней и уполз назад, показав свой худой по-насекомьи, но костистый и бронированный, как у древних динозавров, зад.

Кемпер отложил винтовку, сел и вытер вспотевший лоб. Поглядел на Алиссона.

— Ты хотел что-то спросить?

— Только одно — где тут туалет… — буркнул Алиссон.

Кемпер затрясся от смеха, потом фыркнул и сам Норман. Хохотали минуты три, потом Алиссон встал на подгибающихся ногах, помял пальцами икры.

— Ты всегда бегал лучше меня, но если эта зверюга выглянет еще раз, я в Тонопу прибегу первым. Готов биться об заклад на любую сумму.

Кемпер вытер слезы и сплюнул.

— Боб прав, Рестелл никого сюда не пустит, и твоим красавцем-суперзавром будут заниматься военспецы. Видал, как он в нас… лазером! Представляешь, каким он станет, когда вырастет?

Алиссон покачал головой, с сожалением констатируя, что находка, а вместе с ней и предполагаемый заработок уплывает из рук. Но его деятельная, склонная к авантюризму натура жаждала приключений и требовала не сдавать позиций. Первооткрывателем суперзавров были все-таки они с Вирджином, этот факт не мог отрицать даже всемогущий генерал Ренделл, начальник ядерного полигона Невады. И Норман решил остаться, несмотря на уговоры Кемпера вернуться в Тонопу и сообщить о находке в прессу.

Любопытство ученого оказалось сильнее инстинкта самосохранения и предвидимых осложнений с властями. К тому же, Алиссон никогда не бросал начатое дело, с какими бы трудностями ни встречался.

* * *

Обещанные вертолетчиками неприятности не замедлили явиться.

Уже к вечеру на площадке, приспособленной Кемпером под ВПП, сели пузатые вертолеты десантников, одетых в спецкостюмы, и дюжие молодцы в мгновение ока оцепили район со скелетом суперзавра и ползающими детенышами.

Затем прилетела группа экспертов из Туанского военного научного центра, среди которых, к счастью Алиссона, оказался и палеонтолог Питер Кеннет, с которым он был знаком еще с университета. Только содействие Кеннета и помогли Алиссону освободиться из-под ареста и даже остаться на полигоне, после чего он был включен в состав исследовательского отряда в качестве специалиста по фауне мезозойской эратемы.

А дальше события начали развиваться по нарастающей, в ритме брейкданса, так что ни у кого не осталось времени спросить, что делает на атомном полигоне Норман Алиссон, палеонтолог Пенсильванского института палеонтологии и археологии, тридцати пяти лет от роду, не являющийся штатным сотрудником команды генерала Рестелла.

«Крошки» — суперзавры росли не по дням, а по часам, обшаривая скалы, ущелья, каменные россыпи в поисках пищи — так, во всяком случае, расшифровали их неутомимые поиски исследователи. К концу второй недели с момента рождения «суперзаврики» достигли уже пятнадцати метров в длину. На людей и их технику они не обращали внимания совершенно, только однажды отреагировав на появление рентгеновского излучателя для просвечивания пород.

Алиссон был свидетелем происшествия, он работал — когда это удавалось — возле скелета взрослого суперзавра, освобождая его от камней, песка и глины, измеряя, зарисовывая, фотографируя каждую кость.

Когда прибыл вертолет с рентгеновской установкой, оба «малыша», выколупывавшие что-то в скальных обнажениях к северу от своего «родильного дома», тут же поползли на «запах» церия-139, служащего источником излучения в установке. Они передвигались примерно со скоростью быстро идущего человека, сочетая грацию и пластичность робота-погрузчика с резкими неожиданными поворотами хищного насекомого и пируэтами не менее хищной птицы, и при движении уже крошили камень, задевая скалы твердыми шипами на лапах или шпорами на хвостах. По расчетам вес их достиг сорока тонн, хотя до сих пор не было ясно, что служит им источником питания.

Один из суперзавров, прозванный Стрелком за постоянную демонстрацию поражающего луча, похожего на лазерный, достиг места посадки вертолета первым и, не обращая внимания на отпугивающую стрельбу, — охранники палили из всех стволов не только вверх, но и в ящеров, хотя пули отскакивали от их бронированных панцирей, — с ходу ударил по наполовину выгруженной из грузовой кабины платформе своим голубым лучом. Экипаж вертолета и грузчики разбежались, суперзавр спустился к машине, раздавив по пути тягач.

Вместе с прибывшим собратом по имени Тихоня они исполнили вокруг вертолета сложный тяжеловесный танец и удалились к северной границе определенной ими самими территории «пастбища». Когда летчики и специалисты, готовившие рентгеновскую установку к работе, вернулись, оказалось, что контейнер с радиоактивным церием превращен в слиток металла, а сам церий исчез.

Дозиметрический контроль показал, что уровень радиоактивности в районе вертолета и вообще в тех местах, где прошли гиганты, упал на порядок по сравнению с другими участками почвы.

Эпизод с рентгеновским интроскопом еще больше заставил Алиссона утвердиться во мнении, что сверхящеры — пришельцы на Земле, споры которых случайно оказались занесенными на планету космическим ветром. А через некоторое время в этом убедились даже твердолобые снайперы из охраны Рестелла, умеющие только нажимать на гашетку пистолета, карабина или автомата.

Ровно через месяц после своего появления на свет суперзавры вдруг покинули зону отчуждения, которую исползали вдоль и поперек, нигде не выходя за предел пятимильного круга с центром в районе скелета их родителя — «матери» или «отца» (кто разберет?), и направились в пустыню по направлению к месту недавно прогремевшего ядерного взрыва под кодовым названием «Аутбест». Ни пулеметно-автоматный огонь, ни атака огнеметов, ни залпы реактивных минометов не остановили их и не повредили. К этому моменту уже было известно, благодаря стараниям Алиссона, Кеннета и коллег-экспертов, что материал костей суперзавров представляет собой сложный полимер на основе боросиликатных соединений с включениями гадолиния. Этот материал был прочнее любого металла, не боялся высоких температур вплоть до четырех тысяч градусов и не поддавался ни одному методу механической обработки, кроме резания плазменным лучом, с температурой плазмы выше десяти тысяч градусов.

Работать вблизи радиоактивного скелета в защитных антирадиационных комбинезонах было очень нелегко, тем более что все время приходилось быть на стороже, чтобы не прозевать появления «младенцев», но ученые терпели, делали все, что было в их силах, и добыли столько невероятной сенсационной информации, что хватило бы на несколько Нобелевских премий. Главный же вывод, зревший подспудно день ото дня, сделал председатель комиссии, созданной из специалистов военных лабораторий Пентагона и высокопоставленных сотрудников Совета национальной безопасности. На пресс-конференции в Тонопе, куда были впервые допущены журналисты и корреспонденты центральных газет и телевидения, он заявил, что полученные результаты позволяют считать родиной суперзавра не пустыню Невада, не Соединенные Штаты и не Землю вообще, а космос!

После этого сенсация вспыхнула и загорелась буйным пламенем на страницах всего мира, вызвав приток энтузиастов, жаждущих познакомиться с панспермитами [3], как стали называть молодых суперзавров, поближе.

Однако поток этих самодеятельных горе-исследователей быстро поредел, когда стало известно, что панспермиты излучают, как могильники радиоактивных отходов, — до двухсот рентген в час да еще и владеют мощным грайзером — гамма-лазером, луч которого был виден из-за эффекта переизлучения. А потом информация о суперзаврах вдруг исчезла со страниц газет и журналов США, как по мановению волшебной палочки, будто перекрыли питающий сенсацию кран.

Впрочем, так оно и было на самом деле: спецслужбы Штатов оценили попавший в их руки живой раритет, его влияние на военную науку и нажали на соответствующие кнопки. С этих пор суперзаврами вплотную занялись профессионалы военных лабораторий, давно разрабатывавшие наравне с простыми и надежными еще и самые экзотические способы умервщления себе подобных. Все гражданские специалисты были выдворены с территории полигона под клятву молчать обо всем, что они видели.

К удивлению Алиссона, его оставили, то ли из-за принесенной конкретной пользы, то ли как первооткрывателя, то ли из других соображений. Остался и Кемпер, пересевший из кабины своего «ишака» в кабину вертолета «ирокез».

Виделись они редко, но ни тот ни другой друг друга из виду не теряли и находили способ связи, когда обоим становились тошно от постоянной гонки и недосыпания.

Суперзавры тем временем достигли эпицентра взрыва — там зияла неглубокая, но широкая воронка диаметром в пятьсот с лишним метров — и долго рыскали кругом, вспахав пустынь не хуже, чем сотня тракторов с плугами. Что они искали, одному богу было ведомо, но после «пахоты» оба еще больше подросли и вытянулись в длину, а радиация в «нулевой точке» практически исчезла, упав ниже уровня естественного природного фона.

Смотреть на драконов даже издали было жутко и дико, никто на Земле и в кошмарных снах никогда не видел подобных созданий, и недаром один из летчиков-наблюдателей сошел с ума — сел от них слишком близко, и суперзавр Стрелок плюнул в него гамма-лучом.

Панспермиты явно эволюционировали: у них выпадали «лишние» рога и шипы, цвет кожи изменился на серый, она стала гладкой, блестящей, отражала свет, как множество полированных металлических зеркал, зато на спинах появились какие-то гребенчатые наросты, названные по аналогии «крыльями». Вес пришельцев достиг пятисот сорока тонн, и они теперь при движении проделывали широкие борозды в любой почве, в том числе и на голой скале.

В контакт с людьми они не вступали, а определить на расстоянии разумны они или нет, было невозможно. Поэтому ученым-биологам и палеонтологам дали срочное задание определить по скелету взрослого суперзавра и остаткам яиц, обладал ли он интеллектом. Алиссон отнесся к заданию скептически, но сомнениями поделился вслух только с Кемпером.

— Понимаешь, — говорил он летчику, когда тот нашел его под вечер с флягой виски «Чивас-Ригал», — мозг у суперзавра был, хотя и располагался не в голове, а на животе и у основания хвоста. По размерам он больше человеческого, однако, объем мозга — еще не доказательство мыслительного процесса. Мозг тираннозавра или тарбозавра тоже был больше человеческого, тем не менее интеллект этих величайших хищников в истории Земли не превышал интеллекта современного крокодила.

Кемпер протянул палеонтологу колпачок фляги с двумя глотками виски.

— Ты выглядишь, как после марафона… или трех бессонных ночей подряд.

Много работы?

— Не то слово. Забыл, когда ел и спал вовремя и спокойно. Ясно, что сверхъящер действительно свалился к нам на Землю из космоса, как я и предполагал, но почему он не смог размножиться еще в те времена, не создал популяции? Что ему помешало? Вся история мезозоя пошла бы иным путем…

Кепер сделал глоток, завинтил флягу.

— По-моему, все очень просто: он мог жить только в условиях высокого радиоактивного фона, а в те времена фон был в Неваде очень и очень низкий, не то что сейчас. Рождение суперзавров на ядерном полигоне, где фон из-за испытаний выше, чем в любом другом месте земного шара, тому подтверждение.

Алиссон задумчиво продолжал переодеваться.

— Наверное, ты прав, — изрек он наконец. — Кстати, такое совпадение весьма символично: это кошмарное существо, ярко выраженный носитель вселенского зла, с виду хотя бы, аналогов которому не нашло даже человеческое воображение, могло родиться только здесь, на ядерном полигоне, призванном совершенствовать оружие для уничтожения рода человеческого, и только в нашу эпоху зла и насилия. — Алиссон зябко потер руку об руку…

— Калиюга, — пробормотал Кемпер.

— Что?

— Калиюга, — по-древнеиндийски — эпоха греха и порока, началась три тысячи лет до нашей эры. Но я с тобой не согласен.

— В чем?

— Суперзавр, конечно, страшен, слов нет. — Вирджин передернул плечами, коротко рассмеялся. — Даже когда о нем вспоминаешь — и то мороз по коже! Но я не назвал бы его носителем вселенского зла, это чисто психологическая оценка, сформированная нашим человеческим страхом. Может быть, с его точки зрения мы, люди, являемся носителями зла. Это с какой стороны посмотреть.

Алиссон вскрыл жестянку с кока-колой, предложил летчику, достал бутерброд в целлофане.

— Где они сейчас?

— Ползут по направлению к Уилер-Пик, из-за чего спецы Пентагона стоят на ушах.

— Почему? Боятся, что панспермиты не вернутся в «резервацию»?

— И это тоже, но больше из-за того, что в сорока девяти милях от Уилер-Пик готовится очередное ядерное испытание по программе «Черный огонь»: в шахте на глубине в полмили упрятана дура мощностью в двести пятьдесят килотонн.

— Ты хочешь сказать… — Алиссон перестал жевать.

Кемпер кивнул.

— Соображаешь? Суперзавры учуяли радиацию заряда. Помнишь, как они сожрали контейнер с радиоактивным церием для рентгеновского интроскопа?

Алиссон присвистнул.

— В таком случае им каюк. Твой любимый Рестелл не станет ждать, пока драконы полезут в шахту, он уничтожит их раньше.

— Не знаю. — Кемпер вздохнул, мрачнея. — Что-то мало верится. Если бы ты их видел! — Он внимательно посмотрел на осунувшееся лицо палеонтолога. — Не жалеешь, что я тебя сюда притащил? Рассчитывал подзаработать, а вместо этого…

Алиссон покачал головой, в свою очередь вглядываясь в лицо друга с запавшими глазами, обветренное, с острыми, туго обтянутыми кожей скулами.

— Тебе, я вижу, тоже достается. А я получил больше, чем рассчитывал — удивительную, хотя и жутковатую тайну, перевернувшую умы, и захватывающий душу интерес. Правда, шеф обещал мне за информацию золотые горы, так что и в этом мы не прогадали. Половина прибыли за публикации — твоя. А жаль, если Рестелл их уничтожит…

Они вышли из алюминиевого домика, одного из десятка ему подобных, в котором жили члены экспедиции. Снаружи было жарко, душно, несмотря на порывистый ветер, приносивший из пустыни запахи раскаленного камня, гудрона, сгоревшего пороха и пыли.

Где-то в пятидесяти милях отсюда пробивали свою дорогу в скалах неземные, ужасные, ни на что не похожие существа, случайно рожденные злой волей человека и совсем не случайно приговоренные этой волей к уничтожению…

* * *

Суперзавры достигли Уилер-Пик спустя двое суток.

С холодным и жутким спокойствием они расстреляли танковый взвод, вызванный Рестеллом и переброшенный по воздуху для охраны подготовленной к взрыву шахты, прошли минное поле и огненную напалмовую полосу, спустились в долину с палаточным городком, откуда были спешно эвакуированы инженеры и рабочие-строители, и Рестелл вынужден был приказать бригаде охраны полигона обстрелять район дивизионом ракетных установок залпового огня.

Когда стена земли, раздробленного в щебень камня, пыли и дыма осела, взорам наблюдателей-вертолетчиков, среди которых был и Кемпер, предстали живые и невредимые с виду панспермиты, деловито расковыривавшие устье шахты.

Взрывы ракет, начиненных обычным ВВ, были для них не страшнее, чем комариные укусы для человека.

Генерал Рестелл недаром заслужил репутацию жесткого и решительного человека, способного на все ради достижения цели, но и он не отважился отдать приказ нанести по месту предполагаемого испытания бомбовый удар. Пока он созванивался с Вашингтоном, пока министр обороны совещался с начальниками штабов и президентом, суперзавры добрались к нижнему залу на дне шахты, где был установлен контейнер с ядерным зарядом.

В центр управления полигоном срочно прибыли представитель Пентагона адмирал Киллер и сенатор Джайлс, председатель сенаторской комиссии по делам вооружений. Они успели насмотреться на деятельность суперзавров сверху, прежде, чем те скрылись под землей, и оценили их мощь, упорство, неземное величие и потрясающее уродство; хотя, если разобраться, вопрос красоты и уродства весьма спорен, а для животного мира термин «красота» и вовсе означает целесообразность формы тела, гармонию функциональной деятельности, доведенную эволюцией до совершенства. После этого потрясенные адмирал и сенатор принялись звонить каждый в свои колокола, в том числе и президенту, всколыхнув застоявшееся болото самоуспокоенности и уверенности в национальном превосходстве над любым противником.

На полигон прилетела целая бригада высокопоставленных официальных лиц под предводительством заместителя министра обороны по научным исследованиям и разработкам. Она застала суперзавров уже в пути: панспермиты проникли в зал с ядерным устройством — никто не рискнул его взорвать — и похитили урановый зародыш и контейнер-бланкет со смесью дейтерия и трития. Что произошло под землей на глубине полмили, никто, конечно, не видел, но когда после ухода ящеров в развороченную шахту спустились каскадеры-ядерщики, они обнаружили изуродованные остатки оборудования и пустую скорлупу камеры, где находился заряд. И ноль радиоактивности.

Суперзавров пытались задержать на выходе из шахты: устроили ракетно-пушечный ад, применили даже боевые лазеры, но все было напрасно — бронированные колоссы прошли огневую завесу без видимых усилий и остановок.

Похоже, страха они не знали, как и боли.

Спустя сутки беспрерывных совещаний и полетов над неутомимо ползущими через пустыню, еще более подросшими сверхдраконами над Невадой появился бомбардировщик В-1В и сбросил на них вакуумную бомбу класса «Зеро». Взрыв превратил уголок дикой горной местности со множеством острозубых скал, пещер и ям, стенок и барьеров в идеально ровный круг диаметром около километра, в пыль раскрошив все, что возвышалось над землей больше, чем на сантиметр. И все же панспермиты уцелели.

Сначала наблюдатели подумали, что звери убиты: они распластались на голой скальной площадке и не двигались, вцепившись всеми шестью лапами в камень. В лагере, следовавшем за пришельцами в пределах радарной видимости, среди военспецов вспыхнуло ликование, длившееся ровно полчаса. Суперзавры опомнились, зашевелились, пришли в себя, забавно ощупывая друг друга хвостами. Несколько часов они сидели на месте, занимаясь какими-то таинственными приготовлениями, может быть, залечивали раны, а потом вдруг один за другим сбили три вертолета с наблюдателями, круживших на двухкилометровой высоте. Летчики погибли. По счастью, Кемпер в этот день в воздух не поднимался, была не его смена. С этого момента сверхдраконы не подпускали к себе никого ближе чем на семь-восемь километров и увеличили скорость бега. Когда эксперты установили направление их движения, в лагере затлела тихая паника: чудовищные твари через три-четыре дня должны были достичь каньона Коннорс-Пик, где шла подготовка к еще одному подземному испытанию в рамках «Черного огня». Как мрачно пошутил адмирал Киллер: пришельцы явно были «агентами Кремля», которые решили сорвать программу СОИ любыми средствами.

Шутка адмирала вызвала неожиданный резонанс в мире, выйдя за пределы штата Невада. У журналистов многих стран она породила ироническую улыбку, а корреспондентов радио и телекомпаний самих США обуял гомерический хохот. На страницах газет и журналов появились десятки фельетонов, насыщенных убийственным ковбойским юмором, статей и рассказов «очевидцев». Обыватель тоже хохотал над хлесткими фразами типа: «Еще никто в мире не воевал с динозаврами, но Америка и в этом опередила мир, подтвердив свое историческое предназначение», пересказывал анекдоты и слухи и веселился в абсолютном неведении относительно реальных обстоятельств дела. К сожалению, и в политических кругах не нашлось деятеля, который трезво оценил бы обстановку и сделал надлежащие выводы. В Пентагоне, да и среди администрации страны, все еще бытовало мнение, что военные вполне контролируют положение и вся эта шумиха вокруг двух оживших реликтов эпохи мезозоя не стоит выеденного яйца.

* * *

Суперзавры прошли последний ракетный заслон перед шахтой в ущелье Коннорс-Пик и через день уничтожили ядерный заряд, предназначенный для испытания рентгеновского лазера с ядерной накачкой. К этому времени их рост достиг сорока трех, а длина от носа до кончика хвоста превысила двести десять метров. Они были гораздо больше не только самых крупных живых существ на Земле, но и превосходили все созданные человеком передвигающиеся по суше механизмы. Невада была открыта и беззащитна перед ними, а «медные лбы» в Пентагоне все еще искали оружие, способной их уничтожить, испытывая на панспермитах весь имеющийся в наличии арсенал, в том числе и экспериментальных химический и биологический.

Прозрение не наступило даже тогда, когда ни лазерные пушки, ни электромагнитные снаряды с высокой скоростью полета — до двадцати километров в секунду, ни ядохимикаты и самые страшные из животных и растительных ядов не оказали на чужих зверей никакого воздействия.

Суперзавры раздавили еще две шахты с подготовленными к взрыву устройствами, и полигон опустел. Рестелл, не дожидаясь команды сверху, отдал приказ эвакуировать оставшиеся установки. Но на границе штатов Невада и Юта располагался секретный завод по переработке урановой руды, и суперзавры повернули туда.

Америка перестала хохотать и затаила дыхание. Рестелл получил официальное разрешение президента применить для уничтожения чудовищ атомную бомбу.

И лишь один человек из всех, причастных к этому делу, догадался, к чему может привести ядерный взрыв. Этим человеком был Норман Алиссон.

Он нашел Кемпера возле одного из вертолетов в компании летчиков, обменивающихся впечатлениями от последних рейдов на северо-восток Невады.

Это был передовой отряд наблюдателей, следовавших за суперзаврами по пятам на минимально возможном расстоянии. В компании царил дух бравады, непритязательного юмора и снисходительного терпения: каждый ждал своей очереди рассказчика, отвечая смехом на неуклюжие остроты других. Алиссон послушал минуту и выдернул Вирджина из толпы.

— Вир, привет, надо помешать ядерной атаке на суперзавров.

В глазах Кемпера погасли искорки смеха. Он повертел пальцем у виска.

— Ты что, привет, совсем свихнулся там, у родного скелета? Кстати, как ты сюда попал?

— С почтой, — отмахнулся Алиссон, не обижаясь на «свихнулся». — Если не остановить бомбардировку, произойдет… вернее, может произойти нечто страшное!

Кемпер внимательно оглядел лицо друга, покачал головой.

— Это невозможно.

— Но это надо сделать, пока еще есть время не допустить чудовищной ошибки.

Кемпер машинально отметил время и решительно махнул на штабель ящиков:

— Садись и рассказывай.

— Все довольно просто. Ты еще помнишь, какими родились панспермиты?

— Конечно, футов по двадцать…

— Дело не в размерах, они двигались не так, как сейчас, гораздо медленнее и плавнее. А когда сожрали начинку рентгеновского интроскопа — радиоактивный церий, сразу стали активнее, повеселели, помнишь?

Кемпер неуверенно почесал затылок.

— Да вроде бы…

— Это факт. Каждый раз, как они находили очаги радиации, в «нулевых точках» или в шахтах, подготовленных к испытаниям, скорость их жизни увеличивалась, я проверил. То есть они вне зон с повышенной радиацией «мерзнут», остывают. Понимаешь? И чем больше мощность излучения, тем выше темпы их роста, активность, скорость процессов обмена, реакция, сила. В сочетании с практической неуязвимостью… представь, что будет, когда взорвется бомба: они наконец-то насытятся энергией и… черт знает, куда отправятся потом и за что примутся!

Летчик хмыкнул искоса поглядывая на сдерживающего волнение Алиссона, начертил носком ботинка женский профиль и стер.

— Логично. Хотя я и не верю, что суперзавры выдержат ядерный взрыв. А велика ж потенция у природы! — воскликнул он вдруг с восхищением. — Моей фантазии никогда бы не хватило нарисовать таких монстров! Живые атомные поглотители! Их надо оставить в живых хотя бы для того, чтобы они очищали Землю от радиации. Экономический эффект будет колоссальный! Неужели в космосе могут обитать еще более жуткие формы жизни?

— По-моему, одни мы с тобой и способны удивляться, — хмуро проговорил Алиссон. — Даже в среде ученых любопытных романтиков — один-два на сотню, все больше прагматики, меркантильные дельцы да расчетливые препараторы. Не отвлекайся, думай, что делать дальше.

Кемпер снова почесал в затылке и превратился в деловитого рассудительного человека.

— Нужен деятель масштаба государства, который может убедить шишек из Пентагона отменить атаку. Рестелл не годится, он зажат рамками устава, и кругозор его узок, к тому же он не станет нас слушать. Адмирал Киллер? Не знаю: мне он не понравился: эдакая высокомерная жердь с благородной сединой, да и фамилия у него чертовски убедительная… Может быть, Джайлс?

— Кто это?

— Сенатор, председатель комиссии по делам вооружений. Похож на борца-профессионала, но не дурак, судя по отзывам. Попробуем к нему.

Кемпер вскочил и, не оглядываясь, пошел к фургону с радиостанцией.

Алиссон, давно привыкший к манере Вирджина ставить задачу и тут же ее решать, поспешил следом.

Летчик задержался в фургоне на две минуты.

— Порядок, я выяснил: Джайлс и вся его свита находится сейчас у Коннорс-Пик, изучают следы наших милых динозавров. Жаль, что заместитель министра обороны уже укатил, а то можно было обратиться к нему.

Не давая Алиссону опомниться, Кемпер энергично зашагал к вертолету, крикнув на ходу в толпу развлекающихся пилотов:

— Боб, я по вызову Рестелла, буду через час-полтора, предупреди майора, когда вернется.

Через несколько минут они были в воздухе. Мощный двухвинтовой «Ирокез» понес их над угрюмым морщинистым телом пустыни на юго-запад, к горному кряжу Коннорс-Пик. Через весь каменный щит, то пропадая в нагромождениях скал, то появляясь на ровной поверхности, тянулись рядом четыре характерные борозды — следы проползших здесь драконов.

Все сорок минут полета они молчали. Только сажая вертолет возле шеренги таких же машин, с одной стороны, и стада бронетранспортеров — с другой, Кемпер спросил:

— Ты уверен в своих расчетах?

Алиссон выдержал его взгляд.

— Это не расчеты, это логика и прогноз. Но я уверен, что не ошибся в выкладках.

Но пробиться на прием к Джайлсу оказалось непросто.

Было время ленча, официальные представители власти собрались в легком алюминиевом домике с кондиционированием и душем, который монтировался за час и охранялся почти как здание Пентагона. Дальше колонны многоствольных реактивных установок Кемпера не пустили. Обманчиво ленивый десантник в черном преградил ему путь.

— Куда спешите, парни?

— У нас дело к сенатору.

— А почему не к президент? Сенатор вас ждет? Кстати, какой именно? У нас тут их целый взвод.

— Джайлс.

— Вот теперь ясно, вы его родственники.

— Не родственники, — начал терять терпение Кемпер, — но дело к нему весьма спешное и важное. Могу я пройти? Оружия не ношу, можете обыскать.

— Не спеши, торопыга, я что ли, по твоему, ношу оружие? — Охранник развлекался, ему было скучно. — Эй, а ты куда приятель? — окликнул он Алиссона, который приблизился к одной из бронированных машин и взглянул из-за нее на недалекие холмы песка и груды камней, скрывающие за собой развороченный суперзаврами вход в шахту.

Капрал в черной форме сухопутных сил быстрого развертывания свистнул два раза, из стоящего неподалеку фургона выпрыгнули двое десантников и двинулись к ним, поправляя автоматы «узи», казавшиеся в их руках игрушечными.

— Беги к домику, — крикнул Кемпер, — я их задержу, эти болваны не посмеют стрелять.

Алиссон рванул по прямой, десантники, замешкавшись на мгновение, тяжелой рысью бросились за ним, но Кемпер, выхватив у капрала автомат и смазав им его же по скуле, дал очередь в небо.

— Ложись, перестреляю, как собак!

Десантники с ходу послушно грохнулись на животы.

Алиссон добежал до алюминиевого бунгало и что-то стал торопливо объяснять выглянувшему на шум офицеру в форме военно-воздушных сил. С двух сторон к посту бежали охранники, готовясь к бою. Взвыла сирена.

Лицо капрала налилось кровью, глаза сделались бешеными. Он открыл рот, но сказать ничего не успел, офицер в голубом крикнул ему от домика:

— Все в порядке, капрал, пропустите их.

— Держи, — сказал, усмехнувшись, Кемпер и сунул автомат державшемуся за щеку охраннику. — Извини, если перестарался. Но тому парню есть что сказать сенатору.

Охранник сплюнул, помассировал кисть руки и неохотно отступил в сторону.

— Ты еще не раз вспомнишь нашу встречу, сукин сын! Это тебе говорю я, Бенджамин Фримен. Запомнишь?

Кемпер пожал плечами и обошел капрала, как столб.

Сначала Алиссона выслушал дежурный офицер охраны, который без размышлений вызвал флаг-секретаря генерала Рестелла. Флаг-секретарь рассуждал сам с собой минут пять, потом все же позвонил кому-то, вкратце рассказал в чем дело, переврав смысл идеи Нормана, и остался в комнате.

Через минуту в помещение вошел заместитель Рестелла по техническому обеспечению, поджарый полковник с ежиком стальных волос и шрамом через весь лоб.

— Что случилось, Жорж? Я ничего не понял. Кто эти люди?

— Пилот Вирджин Кемпер, первая бригада авиаконтроля. — Кемпер щелкнул каблуками. — А это Норман Алиссон, палеонтолог.

— Помню. — Полковник постоянно щурился, казалось, его раздражает слишком яркий свет. — Вы первыми наткнулись на этих симпатичных зверюг. Чего вы хотите? Только покороче и внятнее.

Алиссон снова повторил свои доводы, стараясь быть лаконичным. К его удивлению, зампотех Рестелла соображал куда быстрее флаг-секретаря. Он потер лоб так, что шрам стал лиловым, и вышел. Оставшиеся в комнате переглянулись, но оглашать свои впечатления не стали. Полковник вернулся через несколько минут.

— Идемте. Уложитесь в две минуты?

— Попытаюсь.

Прошли короткий коридор и свернули в крайнюю дверь, распахнутую вооруженным до зубов десантником.

Нечто вроде гостиной с очень простым интерьером: голые стены из гофрированного пластика, жалюзи на окнах, девять или десять раскладных стульев, два низких столика с напитками и шейкером с колотым льдом. На стульях генералы и сенаторы, одни из самых уважаемых или богатых людей страны. На Алиссона смотрели десять пар глаз, разных по цвету, мысли и характеру, но в данный момент с одинаковым выражением любопытства.

— Говорите, — кивнул сенатор Джайлс, старший в этой разнокалиберной по возрасту и опыту компании. Он и в самом деле был похож на борца или боксера-профессионала. Его руки были величиной с ляжку нормального человека, а веснушчатые кулаки вызывали в памяти образ копра, забивающего сваи.

Поборов волнение, Алиссон в четвертый раз пересказал свою идею. Под конец речи он заметил среди присутствующих известного физика, лауреата Лоуренсовской премии, доктора Хойла, и сбился, кое-как завершив выступление.

— И это все? — сказал в наступившей тишине адмирал Киллер, встопорщив мохнатые седые брови. — И я должен выслушивать подобные бредни? Кто их сюда впустил? Вы, Гретцки? Не могли решить на своем уровне?

— Подожди, Долф, — мягко сказал Джайлс. — Мне кажется, в словах этого молодого человека есть рациональное зерно. Ваше мнение, Хойл.

Алиссон поймал взгляд Кемпера; тот подмигнул — не робей, мол.

— Я тоже думал над этим, — признался вдруг Хойл, коротышка с помятым заурядным лицом, но умными и живыми глазами. — По правде говоря, я не верю, что панспермиты выдержат ядерный взрыв. Каковыми бы ни были их способности поглощать и аккумулировать излучение, радиацию такой плотности и в таком широком диапазоне им не переварить, «захлебнутся». С другой стороны, мы о них почти ничего не знаем, поэтому правомочна любая гипотеза. Да и жаль терять такие объекты для исследования. Сверхассенизаторы, стопроцентно утилизирующие самые страшные из отходов человеческой деятельности — радиоактивные шлаки, нужны человечеству не меньше, чем ядерное оружие. А что вы предлагаете конкретно, доктор Алиссон?

— Давайте порассуждаем, — сказал хрипло Норман, откашлялся; все ждали, пока он промокнет губы платком, даже Киллер, сидевший с презрительно-скептическим видом. — С большим процентом вероятности, будем говорить так, суперзавры привыкли жить в радиоактивной среде с очень большой интенсивностью излучения. Судя по тем данным, которыми мы располагаем после изучения останков их спор и скелета взрослого ящера, они чувствуют себя прекрасно даже при излучении в тысячу рентген в час. Чем меньше интенсивность, тем им «холоднее», тем медленнее идут процессы обмена и быстрее уменьшаются запасы энергии.

— Логично, — кивнул Хойл, как это сделал Кемпер полтора часа назад.

— Вы предлагаете создать вокруг них зону без излучения? Как это сделать практически? Но, допустим, мы создадим такую зону, как вы заставите их находится в ней? До того, как у них кончатся жизненные запасы?

В помещении повисло молчание, которое нарушил Киллер:

— Я же говорил — все эти фантазии не стоят скорлупы съеденного ореха. Бомбу сбрасывать необходимо, пора кончать с этими гражданскими умонастроениями. Гретецки, проводи гостей.

— Не спеши, Долф, — снова сказал сенатор Джайлс своим необычно мягким, совершенно не соответствующим его облику голосом. — Доктор Хойл, вы на самом деле считаете свою идею стоящей.

— Он такой же ученый, как и я, и отвечает за свои слова, только он моложе и потому смелей. Надо привлечь к проблеме остановки панспермитов всех крупных физиков, сообща мы решили бы ее в приемлемые сроки.

— Вы еще русских предложите привлечь, — съязвил Киллер. — Они с удовольствием рассчитают массу надгробья над вашей могилой.

— Не порите чепухи, адмирал, — спокойно отрезал Хойл. — Вы не знаете русских. Это хорошие специалисты и неплохие…

— Некогда привлекать, — хмуро перебил его Рестелл, вертя в пальцах пустой стакан. — Через семь-восемь дней эти гады доберутся до объекта «Эрзет», и тогда вообще будет поздно что-либо предпринимать. Эвакуировать завод, его оборудование мы успеем, но перевезти десятки тысяч тонн руды — утопия!

— И все же есть выход, — тихо сказал Алиссон.

Заговорившие друг с другом члены комиссии замолчали.

— Ну говорите же, — нетерпеливо сказал Джайлс. — Мы слушаем.

— Охлаждение… — Голос сел, и Норман вынужден был повторить. — Надо попробовать охлаждение…

Хойл первым догадался, о чем идет речь.

— А ведь верно! — сказал он, раскрасневшись. — Глубокое охлаждение!

— Повернулся к Джайлсу. — Давайте-ка попытаемся заморозить их, понизить температуру воздуха вокруг них хотя бы до точки замерзания азота. Думаю, недостатка средств для подобных экспериментов наши бравые воители, оплот мира и процветания, не испытывают.

Последние слова доктор произнес с иронией, отчего Алиссон проникся к нему симпатией. Хойл был одним из ученых, которые довольно резко выступали против вывода оружия в космос, против ядерных испытаний, и как он оказался в одной упряжке с ярыми приверженцами «Стратегической оборонной инициативы», было непонятно.

Рестелл и Киллер переглянулись.

— По-моему, лаборатория Винса и Льяно занимается генераторами холода, — пробормотал специальный помощник президента. — Надо срочно созвониться с ним, выяснить…

— Совсем недавно они испытали свои «коулдж-стоидж» в горах, — сказал Джайлс. — Я читал отчет. За три минуты генератор превратил в лед участок горной реки длиной в триста ярдов. Благодарю за отличную мысль, доктор Алиссон! Постараюсь не забыть об этом. Где вы сейчас обитаете?

— Или в лагере, у скелета, или…

— У меня в бригаде, — закончил Кемпер.

— Проводите их, Гретецки, и проследите, чтобы они ни в чем не нуждались.

— И за то спасибо, — вздохнул Кемпер, когда они добрались до вертолета под охраной неразговорчивого полковника. — А ты молодец, доктор Норман, чесал, как по писаному. Джайлс зря хвалить не станет, да и слово свое держит, будь спок. Ты чего смурной?

— Да жалко мне их, — с досадой сказал Алиссон.

— Кого?

— Малышей! Они-то не виноваты, что родились здесь, в Неваде. К тому же, мы сами спровоцировали их роды.

Кемпер только присвистнул, с изумлением глядя на помрачневшего палеонтолога.

* * *

Спустя сутки на полигон в районе Коннорс-Пик были доставлены из Льяно серебристые контейнеры, похожие на цистерны для горючего, — экспериментальные криогенераторы мгновенного действия, детище одной из секретных лабораторий, работавших над применением любых изобретений в военных целях.

Алиссон все еще гостил у Кемпера, слетав с ним пару раз на патрулирование у границы зоны поражения — в девяти километрах от неутомимо двигающихся к намеченной цели суперзавров. Он знал, что готовится операция «двойного удара»: вместе с бомбометанием криогенераторов предполагалось сбросить и ядерную бомбу, если холод не остановит ползущих гигантов. Еще через день все было готово для начала операции.

И тут суперзавры остановились. До завода «Эрзет», перерабатывающего руды урано-торианта, оставалось еще пятьсот с лишним километров.

Замерла в ожидании «непогрешимая» военная машина Пентагона, бездумно потрясающая мускулами, обслуживаемая компанией бравых ребят «без страха и упрека» из всех родов войск, и коллектив ученых, инженеров и технических работников, призванный объяснить все тайны природы и приспособить их на службу богу войны. Гипотезы, одна невероятнее другой, кипящей пеной обрушились на головы благодарных слушателей, с помутневшими взорами и раскрытыми ртами внимавших ораторам. Одна из них была интересна, выдвинул ее молодой биолог из Пенсильванского университета: перехватив радиоразговоры, суперзавры поняли, что их хотят уничтожить, и остановились посовещаться, что делать дальше. Итак, гипотеза прямо предполагала наличие у неземных драконов разума.

— Вот увидите, — размахивал руками биолог, — они через день-другой пойдут на контакт, сдадутся в плен и примут все наши условия.

В другой гипотезе утверждалось, что драконы просто оголодали и отдыхают, в третьей — что они решили не идти к заводу из-за недостаточного запаса энергии, все-таки на двухсоткилометровый переход ее ушло немало. Были еще и четвертая, и пятая, и двадцать пятая гипотеза, и все они оказались несостоятельными.

На третий день таинственного сидения почти в полной неподвижности в глубокой вулканической воронке панцири суперзавров почернели, стали трескаться, словно хитиновая скорлупа личинок майских жуков, и из этой «скорлупы» выползли обновленные, похудевшие в ярко-оранжевой броне панспермиты. У них теперь почти отсутствовали хвосты, а жуткие наросты на спинах превратились… в громадные перепончатые полупрозрачные крылья! Когда один из драконов, словно пробуя, расправил эти крылья — все смотревшие передачу в лагере ахнули, пораженные красотой вспыхнувших бликов и радуг.

— Я почему-то ждал подобной трансформации, — признался Кемпер Норману; они смотрели телевизор у себя в палатке. — Вспомнил рассказ одного из наших ведущих фэнов про куколку. Правда, от того, что у них выросли крылья, драконы не стали намного красивее и привлекательнее…

— Зрелище притягивающее и одновременно отталкивающее, — согласился Алиссон. — Но меня больше пугает то, что они способны приспосабливаться к чужим условиям. Прогрессируют, исчадия ада, причем такими темпами, что и не снились нашим земным организмам. Что-то будет дальше?

— Как ты думаешь, они взлетят?

— Вряд ли, уж больно велика их масса, никакие крылья не потянут, да и энергии для полета нужна уйма. Я думаю, это не крылья.

— А что?

— Ну-у… фотоэлементные батареи, например, для подзарадки внутренних аккумуляторов от солнечного излучения. Или зонтики для защиты от ядерного взрыва.

— Шутишь.

— Нисколько. Они приспосабливаются, а механизмами приспособления ведают инстинкты, которые ничего не делают впустую. Крылья для таких махин в нашей жиденькой атмосфере были бы явной ошибкой эволюции, создавшей суперзавров.

Алиссон оказался прав.

Когда панспермиты раскрыли «крылья» и просидели без движения еще двое суток под солнцем, ученые сошлись во мнении, что «крылья» — поглотители солнечной радиации. Но главная сенсация открылась позже, когда суперзавры, утолив энергетический голод, снова двинулись в горы по направлению к «Эрзет». Слетевшиеся к останкам их скорлуп, как воронья стая, армейские эксперты и ученые обнаружили под скорлупой… два пятиметровых свеженьких, излучающих радиацию, как обнаженный атомный реактор, похожих на граненые кристаллы мориона — черного хрусталя — яйца!

Вот тут-то впервые Алиссон и почувствовал страх, сначала необъяснимый, темный, словно внушенный кем-то, а потом нашлось основание: суперзавры несли реальную угрозу всему живому на Земле, потому что размножались, откладывая яйца. Дай им подходящие условия для начального этапа роста при их неуязвимости — и через несколько десятков лет от рода хомо сапиенс не останется ничего, кроме следов его деятельности, да и то ненадолго.

Попытается ли природа после этого воспитать на Земле новый разум? Хотя бы в этих чудовищах — полуящерах, полунасекомых, полуптицах?

* * *

В понедельник утром второго сентября на полигон прибыл президент. Понаблюдав на экране телемонитора за ползущими, все сокрушающими на своем пути панспермитами и рассмотрев в бинокль их странные, похожие на сростки кристаллов яйца, он скомандовал начать бомбардировку.

С аэродрома базы ВВС «Найтхилл» стартовал серхзвуковой бомбардировщик В-111 и, достигнув цели за полчаса, с высоты в десять километров сбросил три серебристых контейнера размером с железнодорожную цистерну. Спустя положенное число секунд контейнеры распустили бутоны парашютов и опустились в точном соответствии с расчетом бортовых компьютеров бомбометания — вокруг крушащих скалы гигантов. В ту же секунду сработали замки криогенераторов, и от всех цистерн взметнулись ввысь султаны искрящегося белого тумана.

Туман в несколько секунд расползся по площади круга с центром под замерзшими суперзаврами, утопил их по брюхо, стал подниматься вверх, как пена в кастрюле с закипевшим молоком и, наконец, накрыл с головой. С высоты беспилотного вертолета с телекамерами было теперь видно только громадное пухлое облака в месте падения криогенераторов, продолжавшее медленно увеличиваться в размерах.

Над пустыней внезапно пронесся шквал, подняв в воздух тонны пыли и песка: переохлажденная масса воздуха породила барометрическую волну из-за резкого перепада давления. Над облаком стала конденсироваться влага, и вскоре весь район, обезображенный как естественными вулканическими взрывами миллионы лет назад, так и искусственными, скрылся под пеленой тумана. Впервые в пустыне прогремел не гром взрыва, а самой обыкновенной молнии.

Алиссон вместе с остальными оставшимися не у дел специалистами следил за происходящим по экрану армейской телесистемы. У него от волнения мерзли ноги и все время тянуло сказать «умную» фразу: но он сдерживался. Кемпер улетел на задание, а с другими летчиками и «зубрами» науки разговаривать не хотелось.

Туман рассеялся только через три часа с четвертью, открыв жадным взорам людей изменившийся до неузнаваемости ландшафт: в радиусе километра поверхность плоскогорья была покрыта сверкающей коркой льда, превратившей застывших без движения суперзавров в ледяные изваяния.

В толпе, окружившей телемонитор, послышались крики ликования и одобрительный гул. Техника не подкачала, исполнители не подвели, оказались на высоте расчеты, да здравствует головастый парень, придумавший охлаждение!

Знай наших, боже, храни Америку!

Один лишь Алиссон, тот самый «головастый» парень, не радовался вместе со всеми, ему было жаль несчастных драконов, абсолютно чуждых всему земному, страшных, сильных, не знавших пределов своей мощи, но столкнувшихся на свою беду с жестокостью повелителя Земли, который тоже не знал пределов, и прежде всего — пределов своей злобы, цинизма и ненависти к любому, кто не подчинился его воле, — будь то природа или себе подобное существо. Впрочем, поправил себя ради иронической объективности Алиссон, такое возможно не только в свободной и великой стране, но и в любой другой, способной защитить свои интересы всеми доступными средствами.

— А ты чего не радуешься, приятель? — хлопнул Нормана по плечу заросший детина в куртке на молниях. — Здорово мы их приморозили! А выйдем в космос — всех гадов передавим!

«Дурак — зародыш конца мира», — подумал Алиссон словами Тэффи, но вслух сказал другое:

— Бедный Йорик!..

Давно не брившийся не читал Шекспира и не знал, кто такой Йорик, но на всякий случай назвался:

— Джоб. Выпьем за удачу?

— А пошел ты!.. — ответил Алиссон, поворачиваясь к нему спиной и пряча кулаки в карманы.

* * *

Лед на панспермитах растаял к утру, но они не шевелились, став из ярко-оранжевых тускло-желтыми. Теперь они были похожи на скульптурные творения модернистов, изваянные из чистого золота. Но даже такие — неподвижные, молчаливые, мертвые, они внушали ужас, отвращение и одновременно благоговейный трепет своей несхожестью с земными формами жизни, мощью и неземным, поистине космическим уродством. При долгом созерцании чудовищ человека вдруг поражала мысль о невероятной, чуть ли не противоестественной приспособляемости жизни к любым природным условиям, готовности выжить любой ценой: отказа от разума — и тогда возникали колоссы вроде динозавров на Земле и суперзавров в Космосе, либо ценой приобретения разума — и тогда появлялись существа вроде людей, сильные только волей к победе и умением переделывать условия существования…

Примерно такие мысли бродили в голове Алиссона, когда его вместе с другими «яйцеголовыми» доставил к застывшим тушам на вертолете Кемпер.

Это была третья группа специалистов, десантированная в район замороженных панспермитов после того, как военные обстреляли драконов ракетами и ничего не произошло.

От застывших колоссов, да и от земли, от каменных складок несло могильным холодом, с близких холмов дул пронизывающий ветер. Поправляя прозрачные шлемы, пояса и рукавицы антирадиационных комбинезонов, ученые и эксперты разошлись вдоль погрузших в каменной осыпи тел, каждый со своими инструментами и приборами. Им разрешалось работать возле суперзавров не более сорока-пятидесяти минут, потому что тела ящеров излучали на уровне двухсот тридцати рентген в час.

Вообще-то Алиссону делать здесь было нечего, но он хотел в последний раз полюбоваться на монстров вблизи и упросил организатора экспедиции взять его с собой. Теперь он пожалел, что не остался в теплой палатке: выдержать пытку холодом даже в скафандре с подогревом больше десяти минут не было никакой возможности.

Кемпер понял друга раньше, чем тот пожаловался на превратности судьбы и непогоду. Он отвел Нормана в кабину, дал ему поддеть под балахон свой вязаный свитер и второй шлем с наушниками и Алиссон повеселел.

— Знаешь что, давай попробуем взобраться? — внезапно загорелся он, кивая на гору суперзавра. — Заодно и погреемся.

Кемпер поглядел на него, как на сумасшедшего, подумал, почесал затылок шлема и… согласился.

— Только возьмем фотоаппарат, запечатлеем друг друга на память, такого трофея не было ни у одного охотника. Хотя мне их тоже немного жаль, как-никак мы их крестники.

Они вооружились кошками, ледорубами, связками бечевы, карабинами для зажима веревок и выступили в поход. «Покорение трупов» решили начать с одной из лап средней пары, где было больше шансов зацепиться за неровности рельефа.

Суперзавры, очевидно, при внезапном похолодании пытались сжаться, сохранить тепло, закрыться перепончатыми «крыльями» и так и застыли, прижимаясь брюхами к земле, втянув хвосты, стискивая передними лапами шеи и уронив головы. И все равно высота их «холки» — кружевного воротника на шее, ставшей высшей точкой, достигла не менее шестидесяти метров — высоты двадцатиэтажного дома!

Вблизи броня сверхдраконов оказалась пластинчатой, состоящей из выпуклых граненых ромбов, полупрозрачных, словно шлифованные драгоценные камни. В глубине каждой пластинки горел тусклый желтый огонек. Кемпер постучал ледорубом по броне, вызывая тонкий, поющий, стеклянно-металлический звук.

— Сезам, откройся! — пробормотал Алиссон, невольно съеживаясь, ожидая, что гигант шевельнется в ответ и оставит от них мокрое место. Но все осталось по-прежнему, в наушниках рации гнусавил голос руководителя группы, дающего указания подчиненным.

— Ходят слухи, — обронил Кемпер, с некоторым сомнением глядя вверх, на крутую гору трупа суперзавра, — что наш знакомый доктор Хойл обратился к русским с предложением поломать головы над проблемой остановки суперзавров и какой-то русский физик будто бы предложил нашим воякам хорошую идею.

— Не слышал. Что за идея?

— Чтобы удержать даконов в «загоне», нужно скармливать им понемногу в центре Невады радиоактивные шлаки, отходы топлива ядерных реактивов. Неплохая идея?

— Неплохая, но подана слишком поздно.

— В том то и дело, что физик предложил ее еще до бомбардировки драконов криогенераторами. Ну что, поехали? — под верещание счетчика Гейгера Кемпер первым полез на согнутый крючкообразный палец лапы, судорожно вцепившейся в скалу.

Никто не обратил внимания на действия «альпинистов», каждый торопился сделать свою работу, зная, что второй раз попасть сюда будет очень не просто.

Подъем был не слишком трудным, однако «скалолазы» очень скоро поняли, что грани выпуклых чешуек брони не только твердые, но и чрезвычайно острые: сначала Алиссон, неловко повернувшись, начисто срезал полкаблука сапога на левой ноге, потом Кемпер порвал ткань комбинезона на колене, и наконец порвалась веревка, неудачно скользнувшая по острой шпоре на сгибе «локтя» суперзавра. Пришлось сбавить темп подъема, и Алиссон подумал, что у них не останется времени на спуск, когда будет дана команда рассаживаться по вертолетам. Кемпер подумал о том же, но отступать было не в его правилах.

Они взобрались уже на первый горб суперзавра, от которого начались гребенчатые наросты, переходящие в «крылья», когда Алиссон вдруг обратил внимание на мерные звуки, даже не звуки — сотрясения, ощутимые руками и ногами, исходившие из тела ящера. Палеонтолог остановился и прислушался: глухой, едва слышимый удар, короткое сотрясение брони, тишина пять секунд, и снова — удар, сотрясение…

— Господи!.. — пробормотал он.

— Что? — оглянулся Кемпер, шедший на четыре метра выше. — Поднимайся, чего остановился. Не успеем добраться до головы.

— Погоди… прижмись к шкуре и послушай.

Летчик приник грудью к уродливому выступу, замер, потом спросил, не меняя позы:

— Что это?

Алиссон сел, ноги не держали его, и сказал глухо:

— Вероятно, это его сердце, Вир. Он жив, черт возьми! Надо немедленно уходить… дать сигнал… он может очнуться в любую минуту.

— Не паникуй, — Кемпер и в этой ситуации не потерял присутствия духа.

Нащупав пряжку ларингофона на шее, позвал:

— Берринджер, майор Берринджер, где вы?

— В чем дело? — послышался в наушниках бас командира вертолетов. — Кто меня зовет?

— Пилот Кемпер. Сэр, немедленно дайте сигнал тревоги и заберите людей!

— Что за шутки, Вирджин? У тебя живот заболел? Или соскучился по Рестеллу?

— Сэр, шутками здесь не пахнет. У него бьется сердце!

— У Рестелла?

— Идиот! — вырвалось у Алиссона. — Майор, оставьте свой солдафонский юмор, у суперзавра бьется сердце, понимаете? Он жив! Включайте тревогу и эвакуируйте людей, пока…

По телу ящера пробежала судорога, едва не сбросив «восходителей» с тридцатиметровой высоты. В эфире наступила полная тишина, сменившаяся через мгновение хором криков. А еще спустя мгновение леденящий душу вопль сирены перекрыл все остальные звуки.

— Держись! — крикнул Кемпер, цепляясь за веревку.

Толчок поколебал корпус суперзавра — это выпрямилась правая нога, еще толчок — пошла левая. Два толчка подряд, затем серия металлических ударов следом, визг раздираемого камня, и над вцепившимися в наросты на шкуре панспермита людьми вознеслась его кошмарная голова!

Где-то далеко взревели двигатели вертолетов, прозвучали автоматные очереди: у кого-то из солдат охраны не выдержали нервы.

— Делай как я! — Кемпер быстро сделал несколько снимков и заскользил по веревке вниз, до уступа бедра суперзавра. Затем оттолкнулся от него и скрылся за уступом. Алиссон без колебаний последовал за летчиком.

Ценой десятка ушибов, сорванных шлемов, порезов и ссадин им удалось спустится на землю, но убежать не успели: панспермит — это был Стрелок — повернул голову в их сторону.

Две минуты — Алиссону показалось, что прошла целая вечность, смотрели друг на друга люди и чудовищный пришелец; боковые глаза-радары суперзавра были закрыты, а центральный отсвечивал прозрачной влагой, словно ящер плакал, но в его взгляде не было ни злобы, ни угрозы, ни ненависти, только недоумение и боль. А может, это показалось Алиссону. Волна судороги пробежала по телу дракона, подняв металлический перезвон.

Суматоха у вертолетов улеглась, крики стихли, два из них поднялись в воздух, за ним последний, ведомый напарником Кемпера: летчик действовал по приказу майора, спасавшего двадцать человек и пожертвовавшего двумя — Алиссоном и самим Кемпером. Суперзавр перевел взгляд на вертолеты, но не сделал ни одного выстрела из своей носовой «гамма-пушки», потом снова повернулся к оставшимся землянам, дернул «крылом» и… отвернулся! Рядом начал просыпаться Тихоня.

— Пошли, Норман, — сказал скрежещущим голосом Кемпер. — Кажется, он нас отпустил.

— Зачем? — очень спокойно осведомился Алиссон. — Мы никуда не успеем уйти.

— Почему? Если тихонько отойти к ущелью, а потом рвануть…

— Я не о том, драконы нас, может, и не тронут, они более всего великодушны, чем Рестелл и компания.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что операция «двойной удар» вступила в завершающую стадию.

— А-а… — сказал, помолчав, Кемпер. — Я и забыл. Но, может быть Джайлс и… кто там с ним… Киллер не станут бросать атомную бомбу? Возьмут и примут предложение русского, а? Подождем?

— Что нам остается?

Обменявшись полуулыбками, они отошли, не таясь, на километр, сели на камни и стали наблюдать за действиями суперзавров, не знавших за собой никакой другой вины, кроме факта рождения в «неположенном месте» в самую жестокую из эпох, которую сами же люди назвали калиюга…

ЧАСТЬ II. Всадники

Горизонт отодвинулся, подернулся голубовато-сизой дымкой, и дикая, всхолмленная поверхность полигона, вблизи серая, с узором черных, фиолетовых и рыжих пятен, вдали бесцветная, отблескивающая полями кварцита и скоплениями пегматитовых скал — даек и штоков, — легла перед глазами во всем своем мрачном великолепии символом Хаоса, Тишины и Смерти. Октябрь, месяц бабьего лета, ничего не мог добавить к ее краскам. Впрочем, как и любой другой месяц года.

Алиссон отступил от края площадки и перевел дух.

Он стоял на спине суперзавра Тихони, вернее, на странной формы наросте, которому исследователи дали меткое название «седло»; издали он и в самом деле напоминал конское седло с высокими передним и задним краями.

Далеко, километрах в пятнадцати отсюда, что-то сверкнуло, метнулись световые зайчики — там группировалась исследовательская техника: вертолеты, вездеходы, передвижные лаборатории, компьютерные комплексы, радары, антенны радиостанции. Алиссон мельком посмотрел в ту сторону и достал из кармана дозиметр.

Из-за края площадки показалась голова Кемпера, одетого, как и палеонтолог, в защитный комбинезон, точнее, в новейший боевой костюм «силз» («тюлень»), удобный, не слишком тяжелый, одинаково хорошо защищавший тело от холода и жары, пуль и радиации. Костюмы предназначались для подразделений особого назначения военно-морских сил, доставили их в лагерь благодаря стараниям адмирала Киллера, и друзья были ему признательны за это, хотя к адмиралу не испытывали симпатии.

В комплект такого костюма входит комбинезон из особой огнеупорной и пуленепробиваемой ткани, защитные перчатки, шлем, очки с плавающим сектором прицеливания и поляризационным покрытием, пистолет-пулемет МР15 в плечевом захвате, связанный компьютером с очками, кольчужная маска, рация, системы обогрева и охлаждения, карманы для боезапаса и ранец НЗ. Алиссон свой МР15 не носил, он не любил оружия, Кемпер же всегда в походы к суперзаврам брал пистолет-пулемет и полный боезапас, хотя надобности в этом не было никакой.

Норман подшучивал над летчиком, но тот, жилистый выносливый и упрямый, никогда не жаловался на усталость, хотя приборов на себе таскал чуть ли не вдвое больше Алиссона.

Кемпер вылез на край «седла», сбросил со спины рюкзак с датчиками и снял с рук и ног ежастые полусферы «абсолютных липучек», с помощью которых можно было ходить не только по вертикальным стенам, но и по потолку.

«Липучки» тоже были военным изобретением, как и многое другое, но удивляться этому не стоило: летчик и палеонтолог выполняли военных заказов вдвое больше, чем гражданских.

— Сколько? — спросил Кемпер, кивая на дозиметр.

Алиссон спрятал прибор в карман.

— Ноль-ноль три. Естественный фон воздуха.

— Чудеса да и только! Никак не привыкну.

Летчик имел ввиду то обстоятельство, что гиганты-суперзавры, достигшие в длину трехсот метров, а в высоту сотни, в один прекрасный миг перестали излучать в гамма— и рентгеновском диапазонах! Уцелев после бомбовых ударов и атаки холодом, они сначала преобразовали свои «крылья» — фотоэлементные батареи — в термоэлектрические, а потом и вовсе отказались от внешней энергоподпитки, вырастив себе какие-то достаточно мощные источники энергии.

Без «крыльев» драконы потеряли часть своего своеобразия, зато создали «седла», превратившие их в жутковатых «коней». По ночам их тела испускали голубовато-фиолетовое свечение, и это было сказочно красиво. И страшно!

Чем они питались, оставалось тайной, может быть, обычными горными породами, радиоактивные породы и шахты с ядерной начинкой звери искать перестали.

С момента атаки на них криогенераторами, создавшими двухкилометровую зону охлаждения с температурой жидкого азота, прошел ровно месяц. Отпустив с миром своих «покорителей», Кемпера и Алиссона, чудовищные твари провели все это время в непонятных маневрах вблизи оставленных ими пятиметровых яиц (как оказалось, они натаскали на место кладки около ста тонн радиоактивных руд), проделывая широкие круговые ущелья в скальном основании полигона. Со стороны казалось, что они пасутся, возможно, это так и было.

Факт исчезновения радиации произвел настоящую сенсацию. Взвывшая от восторга ученая братия бросилась было к панспермитам со своими приборами и идеями, но оказалось, что сверхдраконы могут терпеть присутствие только двух человек из всего многотысячного отряда на полигоне, а именно: палеонтолога Алиссона и летчика Кемпера. И программы исследований, в том числе и военных специалистов, пришлось менять и сокращать.

То, что у военных насчет суперзавров имелись свои соображения, Алиссону и Кемперу пришлось узнать сразу же после первого похода к панспермитам.

Всего им не говорили, но было и так понятно, что Пентагон заинтересован в раскрытии тайн драконов больше других ведомств и мечтает когда-нибудь завербовать их на службу. Мощь и неуязвимость зверей настолько поразили воображение «медных лбов», что они спали и видели, как полки выдрессированных суперзавров пересекают материки по их приказу и «наводят порядок», где это необходимо. Кемпер к планам военщины относился равнодушно, а на Алиссона они действовали тягостно, лишали удовольствия от собственной работы и ощущения таинственности.

— Да что ты переживаешь, — сказал ему как-то Кемпер за стаканом виски, — сделай вид, что вовсю трудишься над их заданиями, а сам делай свое дело.

Алиссон так и поступил.

Площадка под ногами качнулась — Тихоня перешагнул скалу, оглянувшись при этом на людей в «седле». Алиссона уже давно не покидало ощущение, что зверь чувствует к ним симпатию и ждет каких-то указаний, однако языка людей он явно не понимал.

Руководитель комплексной научной экспедиции, известный профессор, доктор биологии Стивен Тиммер, знаток индийской мифологии, предложил дать драконам имена Индра и Равана [4], но, хотя его предложения было утверждено официально, Алиссон продолжал звать своих любимцев по-старому: Стрелок и Тихоня.

Панспермит шагнул правой передней лапой: визг раздираемого гранита, грохот рухнувшей скалы, стук рассыпавшихся во все стороны камней.

— Полегче приятель, — проворчал Кемпер, — приборы посбрасываешь… Ишь уставился, будто понимает.

— Знаешь, — задумчиво произнес Алиссон, — у меня сложилось впечатление, что он нас ДЕЙСТВИТЕЛЬНО понимает. Может быть, не слова, а мысли, образы, но понимает. И чего-то ждет. Нет, они не просто anima vilis [5], как утверждает Тиммери, но существа функционально ориентированные, зависящие от чего-то или кого-то.

— А конкретнее?

— Я убежден, что у них были хозяева. Вернее, хозяева были у их родителя, погибшего на Земле по неизвестной причине, миллионы лет назад. По моим прикидкам, драконы не обладают интеллектом, во всяком случае, подобным человеческому. То есть они не разумны… хотя никто еще, по-моему, не определил разницу между разумом и сложным инстинктом.

— Короче, зануда. В лагере, кстати, бытует мнение, что драконы разумны. Твой друг Тиммери склоняется к тому, что суперзавры — представители негуманоидного разума.

— Чушь! Разум всего лишь свойство адаптации, а в этом смысле нашим зверушкам он не нужен, они и так наделены чудовищной потенцией к выживаемости. Да и у человека мозг есть не орган мышления, а органы выживания, как клыки, когти, по образному выражению одного ученого [6].

Тихоня-Равана шагнул дважды: левая передняя лапа — правая средняя — левая задняя, затем правая передняя — левая средняя — правая задняя.

Складывалось впечатление, что он что-то вынюхивает в россыпях камней, изредка оглядываясь на «седоков». Его собрат Стрелок-Индра «пасся» в километре отсюда, но далеко не отходил. Грозное свое оружие — грейзер — он теперь применял редко, хотя в первое время лупил лучом по любой движущейся цели вроде БТР или военного вертолета, справедливо относя их в разряд личных врагов.

В наушниках рации раздался голос дежурного связиста:

— «Тюлени», как дела? Что-то вы притихли.

Алиссон вспомнил, где находится, переключил диапазон связи.

— Нормально дела. Через полчаса запустим систему, пусть коллеги готовятся к приему информации.

— Они давно готовы. Осторожнее, док, не сорвитесь.

— Типун тебе на язык! — проворчал Кемпер.

«Драконолазы» принялись за работу.

В течение сорока минут они установили на спине Тихони и на шее, за кружевным «воротником» высотой в десять метров, десяток датчиков и включили их в единую сеть анализирующего комплекса. После этого Алиссон принялся колдовать над прибором, о котором не говорил никому, боясь, что засмеют.

Прибор этот назывался анализатором пси-информации и представлял собой нечто вроде миниатюрного детектора лжи. Он регистрировал до десятка параметров человеческого тела, в том числе электромагнитные поля, ауру испарений и звуков, и «пакеты» биоизлучений. Палеонтолог хотел сначала убедиться сам — излучает ли суперзавр биоволны, мысленный фон, так сказать, а уж потом докладывать об этом координационному совету. Норман был уверен, что ажурный костяной нарост — «воротник», вздымающийся над головой панспермита трехзубой короной, — является на самом деле антенной, а то и комплексом антенн.

Кемпер понаблюдал за его действиями, глянул на часы.

— Ну что, пошли? Я есть хочу, а нам еще топать и топать до лагеря. В следующий раз возьмем велосипеды.

Алиссон на шутку не отреагировал.

— Подожди, я тут проверяю одну идею. — Он, пыхтя, взобрался на шею Тихони. — Если… это гребень антенна, как я считаю, то прибор… должен… сработать.

— Сам же говорил, что драконы неразумны, и в то же время пытаешься поймать их пси-излучение. С таким же успехом можно просто позвать его и мысленно спросить, разговаривает ли он по-английски.

В тот же миг Тихоня изогнул шею и глянул на людей в упор. Алиссон чуть не свалился вниз, на «седло», потому что ему показалось, что по затылку кто-то врезал стеклянной бутылкой, осколки который вонзились в череп, прошили голову насквозь и вышли через глаза двумя лучами синего света. Вспышки эти породили целую вереницу тающих видений: Странные призраки на невероятных животных или птицах. Шлепок удара вызвал в ушах грохот морского прибоя и каскад необычных звуков: щелканье кастаньет, бульканье и писк. Тело заполнилось водой, вода закипела, испарилась фонтаном через дыру в затылке, в глазах потемнело.

Длилось это состояние несколько мгновений.

Норман снова обнаружил себя висящим на шее суперзавра на «липучках», а Кемпер внизу на «седле» оглянулся по сторонам, шепча проклятия.

— Или я принимаю желаемое за действительное, — хрипло сказал Алиссон, — или он нас понял! Во всяком случае, анализатор сработал, в диапазоне био даже зашкалило.

— Чуть не задавил, дурак! — ответил Кемпер тенором. — Или это мне тоже показалось?

— А что ты почувствовал?

— Будто я упал в бездонный колодец и лечу в космосе… Потом вынырнул посреди болота: все зелено, зыбко, морда в тине, почти ничего не вижу, ноги свело… причем их шесть, а не две… И сверху кто-то сидит, давит на шею, вгоняет в болото…

— М-да, разные мы с тобой люди. Мне привиделось другое.

Алиссон слез вниз, погрозил пальцем все еще разглядывающему их Тихоне.

— Не балуй, зверюга. Может быть, ты нас и понимаешь, но мы тебя не совсем.

Суперзавр дернул головой, по коже шеи пробежала быстрая рябь, вызвав тонкий стеклянно-металлический перезвон выпуклых ромбовидных пластин.

Снова тяжесть навалилась на головы людей, сбив дыхание и ритм работы сердца. Алиссон потерял ориентацию, схватился за плечо Кемпера. В глазах поднялась кровавая пелена, спала, смыв все краски окружающего мира, так что стал полупрозрачным, как мутное стекло. Затем последовало головокружительное падение в бездну, свет в глазах померк, ударило в ноги… во все шесть… в груди гулко заработали три сердца… два боковых глаза требовали энергии, а передний слезился… и очень чесалась шея за плавником…

Очнулся Алиссон там же, на гладкой поверхности «седла». Ноги дрожали, во рту пересохло, сердце колотилось о ребра, хотелось прилечь и закрыть глаза. Те же ощущения владели и Кемпером, разве что в меньшей степени.

— Хватит экспериментировать! — буркнул летчик, глотнув из фляги. — Я тебе не подопытный кролик, а эта зверюга не умеет рассчитывать дозы своего психованного излучения.

— Ты прав. И все же мы с тобой сделали сенсационное открытие: суперзавры отзываются на мысли человека! А значит контакт с ними возможен.

— Если удастся… — Алиссон не договорил.

Видимо, не получив ответа, какого он ждал, Тихоня поднял голову к небу, и над пустыней прокатился леденящий душу клич, в котором смешались орлиный клекот, волчий вой, бас органа, вопль трубы, тремоло сверчка и визг раздираемого железного листа!

Исследователи не помнили, как они спустились с крупа суперзавра и ударились в бега, пока не удалились на приличное расстояние. Остановились, с трудом переведя дыхание, уняли дрожь в руках и ногах, сделали по глотку виски.

— Carmen horrendum [7], — прохрипел Алиссон, пряча флягу. — Орет он знатно. Рассердился, наверное.

— Скорее, пожаловался сам себе на нашу тупость. Ведь явно хочет что-то сообщить, а мы не воспринимаем. Голова трещит… Наверное, не совпадают спектры излучений наших мысленных сфер. — Алиссон оживился. — Хорошо бы попробовать поговорить и со Стрелком.

Кемпер посмотрел на ворковавших сверхдраконов — Стрелок подполз к Тихоне и тыкался мордой в гребень на шее — и сделал еще один глоток.

— Благодарю покорно! Тихоня ему сейчас нажалуется, того и гляди — лучом своим поджарит. Хочешь — лезь один, если жить надоело, а мне ни к чему знать, о чем думает дракон.

— Познавать — это радость для того, в ком воля льва [8], — проговорил рассеянно Алиссон. — Я, пожалуй, рискну влезть на Стрелка… завтра.

Кемпер засмеялся, хлопнул друга по плечу и направился к лагерю, бросив через плечо:

— Пошли домой, лев, потом поговорим.

* * *

— Значит, по-вашему они читают мысли людей? — спросил скептически настроенный доктор Хойл, переглядываясь с коллегами, среди которых кроме Тиммери находились крупные ученые: зоологи, физики, биологи, ксенологи со всех концов света.

— Ipso facto [9], — спокойно произнес Алиссон. Скорее, не читают, а воспринимают мысленные образы. Читать — значит понимать язык, а драконы слишком далеки от всего земного, чтобы выучить язык. Нет, они чувствуют наши мысленный движения и пытаются ответить, передать свои образы, но, боюсь вряд ли и мы поймем их, воспримем сообщение.

— Почему?

— Не берусь утверждать это априори, но диапазоны мысленных излучений человека и панспермита могут не перекрываться полностью, в таком случае передачи всегда будут сопровождаться шумом…

— Спасибо, понял.

Координациооный совет заседал в одной из военных палаток лагеря, достаточно теплой и просторной. Среди присутствующих находился и адмирал Киллер, олицетворявший собой силы безопасности лагеря и службу сохранения секретности исследований, хотя на полигон и были допущены ученые из многих стран.

После того памятного раза, когда панспермит Тихоня-Равана «заговорил» с людьми, Алиссон и Кемпер уже дважды совершали восхождения на живые горы суперзавров, в том числе, и на Стрелка-Индру, и оба раза воспринимали их мысленные — ксенологи предложили термин — пси-передачи, хотя понять в них ничего не смогли. Контакты были больше эмоциональными, чувственными, чем информационными, что породило в среде ученых массу дискуссий, считать ли панспермитов разумными существами, пусть и негуманоидного типа, или же «умными» животными, предрасположенными к приручению или дрессировке. Споры шли и вокруг сути термина «разум», в результате которых оппоненты нередко обвинялись в отсутствии такового.

Алиссон в спорах не участвовал, но имел свою точку зрения, основанную на идее Кеннета, который продолжал возиться со скелетом древнего суперзавра.

Идея состояла в том, что скелет выполнял несколько функций, среди которых опорная и двигательная были не главными, главной же была роль хранилища мозга! Не костного мозга, а подобного тому, который у человека помещался в позвоночнике и в голове.

— То есть ты хочешь сказать, что панспермиты обладают колоссальными запасами нервного вещества, — сказал ошарашенный Алиссон, будучи в гостях у Кеннета. — И в то же время этот «длинный» мозг не является носителем интеллекта.

— Абсолютно справедливо. Этот мозг нужен панспермитам для иных дел, кои нам еще предстоит выяснить.

— А Тимоти считает, что старый дракон сдох, а труп его усох и фоссилизировался [10].

— Тиммери мыслит стереотипами, как и большинство стариков, но мы-то с тобой помоложе…

— …доктор Алиссон? — услышал Норман и очнулся.

— Что, простите?

К нему обращался коротышка Хойл. Физик выглядел усталым и помятым, но в глазах его блестел живой, острый ум и проницательность.

— Нам до сих пор неизвестен источник энергии панспермитов, — терпеливо повторил Хойл. — От термоядерного реактора они избавились, если судить по прекращению гамма— и рентгеновского излучений, но что вырастили взамен — загадка. Я считаю, кварковый реактор, однако нужны замеры волнового фона.

— Не обязательно кварковый, — возразил коллега Хойла физик из России Романецкий. — Судя по тонким полевым эффектам, которые регистрирует наша аппаратура, панспермиты используют вакуумный резонанс.

— Для того, чтобы источником энергии служил вакуум-резонанс, им необходимо сбрасывать либо адронные струи, либо тепловое излучение в сопровождении нейтринных потоков, чего не наблюдается.

— Ошибаетесь, коллега, у панспермитов уже отмечено несоблюдение гомойотермии [11], температура многих участков тела резко отличается от соседних. Это не доказательство?

Ученые заспорили, но разгореться спору не дал Киллер:

— Господа, успокойтесь, здесь не место для дискуссий. Доктор Хойл, что вы хотели сказать доктору Алиссону?

— Во-первых, два моих прибора перестали выдавать информацию, а во-вторых, неплохо бы установить еще с полсотни датчиков, на телах панспермитов.

— Доктор, вы и так покрыли суперзавров слоем своих датчиков, зачем вам столько?

Хойл замялся, пытаясь сформулировать ответ так, чтобы его понял неспециалист, и Киллер не преминул заметить:

— Вы, ученые, явно неспособны объяснить коллегам содержание гипотезы, ради которой затевается исследование. Убеждаюсь в этом еще раз. Док, — адмирал хмуро взглянул на Алиссона, — у вас появляется еще одна задача: приручить драконов.

Последовала секунда полной тишины, затем раздался шум: заскрипели стулья, ученые и организаторы заговорили, кое-кто засмеялся. Алиссон боковым зрением поймал жест Кемпера, покрутившего пальцем у виска.

— Как вы себе это представляете?

— А это уже ваши заботы! Вас тут сорок человек, придумаете что-нибудь.

Выигрыш при этом настолько велик, что мы заплатим вам любую сумму.

«Мы» — это военные, понял Алиссон. Подумал: для них это действительно находка колоссального значения. Во-первых, открывается перспектива решения многих инженерных задач и применение физических открытий в военных областях, во-вторых, панспермиты, по сути, уникальные эффекторы, способные для достижения своей цели изменять самих себя. К тому же, вполне вероятно, что они обладают свободой выбора материала.

— Попробуем, — услышал палеонтолог свой голос, не отвечая на изумленный взгляд Кемпера. — Хотя добиться того, чтобы драконы слушались нас in euxtenso [12], вряд ли возможно.

Киллер кивнул, оставаясь недовольным и хмурым.

— Теперь поговорим об оставленных ими яйцах. Что если мы заберем их в Форт-Брагг? Лаборатории там мощные. Доктор Тиммери, вы уже выяснили? — адмирал не договорил, в палатку вбежал дежурный офицер:

— Драконы ползут сюда!

Все повскакивали с мест, бросились гурьбой из палатки. В лагере трижды взвыла сирена, поднявшая приличную панику. От городка исследователей до «пастбища» суперзавров было всего двенадцать километров, а звери могли передвигаться со скоростью до шестидесяти километров в час. Четверть часа — они в лагере.

Алиссон выскочил вслед за физиком Хойлом, и, еще не увидев за палатками ничего, услышал далекий вибрирующий вопль — это кричал Тихоня.

В стороне транспортной базы взревели двигатели вездеходов, раздались команды охране и призывы забираться в машины. Один за другим в низкое серое небо взлетели вертолеты наблюдения и охранения.

— Что будем делать? — возникший сзади Кемпер хлопнул друга по спине. — Тревожно мне что-то.

— Мне тоже, — признался Алиссон, застегивая теплую меховую куртку. — Может быть, драконы зовут нас? Я имею ввиду — не только криком, но и в мысленном диапазоне? Отсюда и тревога.

— Пошли навстречу, выясним. Только наденем «силзы», без них я чувствую себя голым.

Спустя несколько минут, предупредив гражданское начальство в лице Тиммери и военное в лице Киллера, друзья рысили к приближающимся панспермитам, которые с грохотом и гулом вспахивали каменистую почву пустыни. Их следы — четыре громадные рваные борозды — были заметны даже из космоса, со спутников.

Встретились всего в трех километрах от опустошенного лагеря. Суперзавры остановились первыми, подождали, пока люди подойдут ближе, и вдруг, как по команде, вытянули шеи и положили головы на землю перед людьми, словно предлагая обойтись без «скалолазания».

— Никак они нам кланяются! — раздался в наушниках веселый голос ошеломленного Кемпера. — Зря я материл Киллера, драконов-то и приручать не надо, они уже кем-то выдрессированы.

Алиссон был потрясен не меньше летчика и ответил не сразу, по привычке анализируя событие со всех точек зрения.

— Видимо, драконы раньше нас преодолели коммуникативный барьер… и понимают нас больше, чем мы их.

— В таком случае, они умнее, чем думают твои яйцеголовые коллеги.

— Что ж, продолжим диалог.

Они приблизились к страшной морде Тихони, снисходительно разглядывающего их передним щелевидным глазом — боковые глаза-радары зверя были закрыты, — и остановились, озадаченно разглядывая новую деталь на носу — центральном рыле панспермита, — три ветвистых, сверкающих золотом рога.

— Этого вчера не было, — хмыкнул Кемпер. — Вырастили за ночь. — Он чуть отошел, чтобы взглянуть на второго дракона. — У Стрелка то же самое.

Вот бы мне так: захотел — вырастил рога… — Он подумал. — Впрочем, женюсь, они и так вырастут. А вот крылья не помешали бы. Или пистолет на пузе.

Алиссон улыбнулся, а летчик вдруг завопил во всю мочь, так, что Норман вздрогнул:

— Эй, Тихий, рога себе зачем соорудил?

— Не ори, они реагируют не на звук и радио, только на мысленный зов. А рога вполне могут играть роль вибрисс. Может быть, это проявление какого-то этапа эволюции драконов, но сдается мне, что рога выращены специально для связи с нами. Чтобы преодолеть высокий порог мысленного восприятия… Сейчас проверим.

Алиссон подошел поближе к рогам — Тихоня лежал смирно в отличие от стрелка, который то и дело поднимал голову и поглядывал в сторону тарахтевших на горизонте вертолетов, — машинально передал мысленный привет и постарался легко и четко представить голову суперзавра без рогов. Затем пририсовал к ней рога и поместил рядом фигуру человека.

Ответ последовал сразу же.

Алиссона растянули, как резиновую куклу, до толщины карандаша, так что голова вошла в облака, а ноги — глубоко под землю, затем ноги отпустили, и удар в заднее место бросил его в космос. Короткая темнота, боль в позвоночнике, отчетливый хруст костей, верчение огненных спиралей — и вот он уже сидит верхом на суперзавре, ощущая в теле странную раздвоенность, даже «растроенность». Суперзавр смирно стоит в стаде таких же исчадий ада со всадниками в «седлах», только всадники эти не люди, а жуткие монстры, закованные не то в каменно-керамическую, не то в металлическую броню.

Больше всего они напоминали разрубленного пополам, до пояса, гигантского пещерного медведя. Обе половины (размер всадников соответствовал размерам «коней» — суперзавров, рост их достигал никак не меньше ста двадцати метров), опиравшееся на одно седалище, имели по две бугристые лапы и тяжелые медвежьи головы, вытянутые вперед, с крутыми лбами, на которых светилось по одному желтому щелевидному глазу. Многосегментные «латы» всадников отсвечивали тусклым золотом, покрытые на первый взгляд слоем полупрозрачного стекла, а в центре каждого сегмента торчал раскаленный до оранжевого свечения острый шип.

Алиссон, как зачарованный, разглядывал фиолетовую, почти черную, равнину с рядами суперзавров, молчаливых всадников, горы на горизонте, похожие на искусственные сооружения, и снова поймал себя на ощущении, что видит всю эту картину как-то своеобразно не из одной точки, вернее, не одной головой. Глянул вниз, на свои ноги, и обомлел: он увидел обтянутые «стеклянным металлом» громадные, бугристые конечности, заканчивающиеся чем-то вроде копыт. А руки — четыре толстые, бликующие глазурью лапы — держались за высокую переднюю стенку «седла» суперзавра.

В следующее мгновение невероятная картина пропала, Алиссон всплыл сквозь кипяток сознания на поверхность реальности и ощутил себя стоящим у морды суперзавра. Голова слегка кружилась, поташнивало, но отрицательных ощущений, подобных первым, от контактов с драконами не было. Панспермиты и в самом деле «подстроили» свои мыслепередатчики под параметры «приемников» в головах людей.

Палеонтолог оглянулся на Кемпера, топтавшегося сзади.

— Ты тоже видел?

— Что именно?

Алиссон вспомнил зловещие фигуры, оседлавшие суперзавров, и сглотнул горькую слюну. Каждое живое существо подчиняется закону соответствия среды и организма, поэтому рыбы могут жить только в воде, а птицы в воздухе, но представить среду, сформировавшую этих биторсных монстров, было невозможно.

— Всадников Апокалипсиса?

— Кого? Нет, не видел. Обычный набор — призрачные тени, фейерверк, космос… Что за всадники?

— Потом расскажу. Иди к своему альтер эго — Индре, мой Тихоня настроил пси-резонанс со мной, может быть, Стрелок сделал то же самое для тебя. Только вопросы задавай не словами, а образами.

Кемпер, заинтригованный, ушел ко второму дракону, не удержавшись, чтобы рявкнуть:

— Опусти голову, скотина! Да не вздумай дергаться или стрелять из своей пушки, я тебе не мишень в тире.

Норман покачал головой, глубоко вздохнул, собираясь с духом, и представил двухтуловищного медведеподобного «динозавра» на панспермите, сопроводив образ эмоциональной вопросительной интонацией.

Тихоня ответил не сразу. Прошла минута, прежде чем на Алиссона обрушилась пузырящаяся волна эмоций животного, ЧУЖИХ эмоций, из которых Норман уловил только одну знакомую — недоумение. Затем последовал тот же набор ощущений: растягивание в струну, «выстрел из рогатки», падение, шум полета — хотя никуда он, конечно, не летел, и финальное ощущение — палеонтолог сидит на суперзавре, но уже не в виде монстра, а как нормальный человек в седле лошади. Под ногами дракона — твердая, белая, как кость, поверхность, над головой — чужое небо с мириадами ярких звезд, и впечатление такое, будто он сейчас прыгнет в небо и полетит.

Алиссон повернул голову и увидел рядом второго панспермита, всадником которого был знакомый двутелый урод. Ксенурс — пришло на ум название существа, составленное из двух латинских слов: xenos — чужой и ursus — медведь. Существо поманило человека лапой — жест был вполне понятен, второй лапой похлопало суперзавра по шее, и в тот же миг они исчезли — всадник и конь. Свет перед глазами померк…

Зрение вернулось через две-три секунды, но слабость и тошнота от мощной волны пси-излучения Тихони прошли не сразу. Алиссону показалось, что взгляд дракона выражает добродушие и сочувствие. Было ли так на самом деле, неизвестно, однако страха перед гигантскими животными, прирученными двутельными существами — сомнений в этом не осталось, — у палеонтолого не было давно.

— Да стой ты спокойно, урод, не брыкайся! — донесся голос Кемпера. — Никто тебе не угрожает, трус.

— Что там у тебя?

— Чуть не задавил, дьявол одноглазый. Ты знаешь, что он мне показал? Аж живот схватило!

— Всадника? Два туловища на одной заднице?

— Точно! Ну и химера! А ведь ты был прав, док, суперзавры — «домашние» животные, «рысаки», для тех… монстров.

— Я придумал им новое название — ксенурсы.

— Не слишком ли заумно? Я бы назвал их проще — наездниками. Но пусть будут ксенурсы. И где такое родится, а?

Алиссон вспомнил жест всадника на суперзавре — Тихоня явно предлагал «прокатиться». Но куда? И каков способ его передвижения? Ведь тот «наездник» просто исчез… вместе с «конем».

Рация принесла запрос Киллера, и палеонтолог коротко рассказал о рогах суперзавров и телепатическом контакте. Затем предложил Кемперу проверить свою мысль. Летчик согласился без колебаний, жил он раскованно и любил риск не меньше Алиссона. Правда, если палеонтолог при этом был больше теоретиком, то Кемпер был практиком и всегда рассчитывал последствия каждого своего рискованного шага.

— А если они «лошади» космоса? Унесут куда-нибудь в дальнюю галактику, и не вернемся.

Норман задумался.

— Не должны. Если мы правильно поставим задачу, все будет о'кей. Главного — взаимопонимания, — мы, кажется, добились.

— Но как это выполнить практически?

— Наверное, надо взобраться в «седло» и снова установить мысленный контакт.

— Тогда полезли на твоего Тихоню, Стрелок все время дергается, что-то его беспокоит.

Через полчаса они влезли на спину суперзавра и устроились в одной из рытвин «седла».

— Не страшно? — спросил Алиссон.

— Страшновато, — признался Кемпер, доставая флягу с виски. — Но интересно, дух захватывает. Как говорил один мой приятель: «Только делая прыжок в неизведанное, мы ощущаем свою свободу» [13]. Зови своего коня.

Алиссон поманил Тихоню, и Кемпер оценил шутку смехом.

* * *

Группа наземного визуального наблюдения базировалась на специально оборудованной передвижной платформе и имела в своем распоряжении мощные бинокли, телескопический монитор с фотоумножителем и выходом на экран, а также набор подзорных труб разного калибра.

Дежурили по трое, сменяясь каждые два часа: один человек — у пульта телескопа, двое — в кабине (шахматы, кроссворды, треп).

Старший оператор смены, заканчивающий дежурство, лейтенант Морган, равнодушно вглядывался в фигуры суперзавров на экране телескопа. Вдруг он выругался, протер глаза, переключил аппаратуру на максимальное увеличение, схватился за бинокль. Еще через несколько секунд он докладывал по рации об исчезновении одного из драконов с людьми в «седле».

К платформе срочно прибыл адмирал Киллер в сопровождении офицеров связи. Оглядев «пастбище» суперзавров в бинокль и обнаружив только одного из них, мирно дремлющего между глыбами песчаника, адмирал вызвал локаторщиков и вертолетчиков. Но и они не смогли выяснить причин исчезновения дракона Раваны с двумя исследователями. Объяснение физиков: панспермит телепортировался в космос — ничего не объясняло, хотя Киллер и признал во всеуслышание, что в этом что-то есть. Не то чтобы он доверял интуиции ученых или верил в их «сумасшедшие» идеи, но и не верить совсем не мог. Слишком уж необычны были сами гигантские твари, таившие в себе неизведанные запасы тайн и чудес. А главное — возможностей их применения.

Как сказал Хойл:

— Они более загадочны, чем египетский Абу-аль-Хавл [14], и потенциал их наверняка превышает скромные объемы нашей фантазии.

Я бы даже ввел термин: сфинктура — степень загадочности объекта. У панспермитов она максимальна.

— Придется докладывать наверх, — сквозь зубы проговорил Киллер, отрываясь от окуляров бинокля. — Это ЧП степени один.

— Не спешите, — посоветовал физик. — Если панспермиты — «кони» пространства, то исчезнувшему Раване ничего не стоит вернуться обратно, лишь бы Алиссон нашел с ним нужный язык… а он его, очевидно, нашел.

— А если этот зверь разумен и решил отправить двух представителей вида хомо сапиенс собратьям для изучения?

Хойл улыбнулся.

— Ну и воображение у вас, адмирал, позавидуешь! — Физик помолчал и задумчиво добавил:

— Хотел бы я знать, каких всадников носили эти… «кони».

— А я хотел бы знать, почему драконы не улетели раньше, если обладают такими способностями.

— Видимо, доктор Алиссон прав: панспермитам нужен приказ. То есть они действительно животные, прирученные какими-то существами для передвижения в космосе.

— Знать бы точно… Дьявольщина! Берринджер. — Адмирал взял микрофон рации. — Подберитесь к дракону поближе, пощупайте то место радарами сверху. Может быть они просто провалились под землю?

Командир звена вертолетов ответил: «Слушаюсь, сэр», — и вертолеты повернули на запад, к неподвижному суперзавру Индре.

— Я бы посоветовал вам задействовать службу наблюдения за пространством, — сказал Хойл, собираясь уходить к своим коллегам, ждущим окончания тревоги в одном из вездеходов. — Вполне может статься, что дракон с «наездниками» болтается сейчас где-то в ближнем космосе или на Луне. Всадники-то неопытные, управлять таким «конем» не учились.

Киллер смотрел в спину ученого, пока тот не скрылся в люке вездехода, потом кивнул наблюдателям и поспешил к штабной машине, мощному восьмиколесному бронетранспортеру «Пирана», оборудованному всеми видами связи и управления воинскими подразделениями в районе полигона. Спесь и надменность адмирал демонстрировал только в отношениях с подчиненными и гражданскими лицами, не имеющими веса в обществе, однако при всем этом был он не дурак и умел ценить советы.

И все же система наблюдения за космическими объектами на территории Соединенных Штатов, способная разглядеть астероид размером в кирпич за орбитой Луны, а также на самой Луне, не смогла обнаружить канувшего в неизвестность суперзавра с исследователями. Ни час, ни сутки спустя.

* * *

Удар был страшен!

Алиссона буквально размазало по «седлу» суперзавра в тонкий атомарный слой, после чего он мгновенно испарился (поверхность «седла» оказалась раскаленной, как сковорода на огне) и повис эфемерным облачком пара, слепой, глухой, ничего не соображающий, в каком-то полузабытьи, близком к смерти…

Воскрес!

Каждый нерв тела вопил, будто его ошпарили кипятком, и это ощущение так и не прошло, только ослабло: жара в этом месте стояла страшная, «силзы» с ней явно не справлялись.

В ноздри проникли незнакомые ароматы, сбивающие дыхание. Некоторые из них напоминали ацетон, мускус, лимон, гудрон и другие в сочетаниях, невозможных на Земле, но были и вовсе незнакомые. Не повезло с воздухом, подумал Алиссон, вдруг с дрожью в коленках осознав, что они могли попасть в безвоздушное пространство, где их маск-фильтры абсолютно не пригодны. Вместе с чувством страха вернулась способность думать, анализировать и делать выводы.

Во-первых, как и прежде, он с Кемпером сидел на спине Тихони. Во-вторых, дракон послушно перенес их туда, куда они хотели, вернее, в соответствии с их желанием. А желали они…

Минут десять спорили — куда отправиться и как внушить сверхдракону решение. О последствиях не думали; верили, что все обойдется, хотя не имели ни малейшего желания встретить ксенурсов — двутелых медведеподобных страшилищ. В конце концов сошлись на том, что для начала следовало бы выяснить, где находится Родина драконов, а вопрос задали, представив мысленно целое действие: песчаная пустыня с тысячами черных граненых камней — яйцами панспермитов — рождение маленьких суперзавриков — их — рост — полет в звездное небо — исчезновение…

Тихоня глянул на них с некоторым сомнением, вытянул морду к небу, испустил знакомый вопль, словно предупреждал кого-то, и… затем последовал тот самый удар, встряхнувший весь организм и отключивший сознание — на время телепортации или подпространственного перехода. Термин был не важен, важна была суть процесса.

Алиссон, дыша, как рыба на берегу, встал на подгибающихся ногах и бросил взгляд с высоты суперзавра на расстилавшийся вокруг ландшафт. То, что они не на Земле, стало понятно еще до этого момента — по волне запахов и немыслимой жаре.

Тихоня стоял в центре чашеобразной долины с отвесными горными стенами, светящимися изнутри угрюмым вишневым накалом. Этот накал создавал эффект ложной прозрачности: было видно, что материал стен — горные породы, скалы с их полосчатым рисунком, и в то же время казалось, будто скалы сложены из хрусталя или стекла, а сквозь них из глубин планеты пробивается свечение магмы.

Почва долины, ноздреватая, как сыр, была оранжевого цвета, а в ее порах с размерами от двух до пяти метров торчали верхушки фиолетовых кристаллов. Тихоня правильно понял намерение людей и привез их на свою «родину», в инкубатор панспермитов.

Небо над долиной слегка светилось, вернее, серебрилось, как слой жемчужно-серой пыли, а в зените над центром чаши виднелось черное кольцо с алой звездочкой в центре.

Что-то мешало Алиссону рассматривать чужой мир, какой-то дребезжащий звук… звон… словно звенели цикады. Он сосредоточился и понял, что это звенит дозиметр: радиация здесь была подстать жаре — гораздо выше защитных возможностей их костюмов.

— Как ты думаешь, — подал голос Кемпер, — этот кратер нам снится или существует на самом деле.

— Кратер? Скорее, долина. Будь уверен, это денонат, я вижу то же самое.

— Дено… что? Попроще, док, мне ушибло голову, и я не соображаю.

— Денотат — объект, существующий вне восприятия субъекта. Тихоня послушно перенес нас к себе домой… в инкубатор. Слышишь звон? Это дозиметр.

Яйца излучают, как твои «нулевые точки» после взрыва. Надо убираться отсюда, и поживей. Я, идиот, не подумал, что дракон может перенести нас туда, где воздуха нет совсем. Ему-то любые условия нипочем.

— Согласен. Но каков инкубатор, а? Их тут десятки тысяч, если не миллионы. Кто же их выращивает?

— Самое интересное, что панспермиты не принадлежат к агамным видам [15], поскольку размножаются яйцекладкой, предполагающей оплодотворение, но представить этот процесс… — Алиссон покачал головой и закашлялся.

Кемпер хихикнул и тоже разразился кашлем.

— О, черт! Грохоту, небось, как при сражении!.. Почему ты об этом подумал?

— Если бы я знал… по какой-то ассоциации.

— А как по-твоему, Тихоня в таком случае мужчина или женщина?

Алиссон хотел сострить, но слова замерли у него на губах. От светящейся стены долины отделилась блистающая тусклым золотом фигура, двинулась к ним, постепенно вырастая в размерах и делясь на две… Впрочем, это был ксенурс, двутелый монстр, похожий на двух сросшихся медведей. Рост его достигал никак не меньше роста суперзавра, и в тяжелой молчаливой его поступи крылась угрюмая мощь и скрытая неведомая сила. Узкие светящиеся глаза во весь лоб на каждой голове чудовища смотрели на гостей внимательно и с угрозой как показалось людям, но не меньше было и удивления.

Он вдруг позвал их: в голове Алиссона взорвалась граната странной музыки и кружевная вязь света, каждый узор которой имел свою спектральную окраску. Плюс к этому — всплеск чужих чувств, непонятных человеку, кроме одного: недоумения. Однако палеонтолог не успел разобраться в своих ощущениях. В ответ на зов существа Тихоня отозвался своим необычным воплем, словно конь — ржанием, признавая хозяина.

— Дуем отсюда! — сдавленно прохрипел Кемпер. — Если это «пастух» — вряд ли он позволит нам вернуться домой на его «лошади».

Алиссон редко поддавался панике, владея оружием — головой — почти с идеальной результативностью и успевая найти выход из положения, но вид существа был столь необычен, намерения его столь очевидны, а обстановка настолько своеобразной, что на анализ ситуации не хватило не времени, а душевного равновесия. Он зажмурился и изо всех сил представил поверхность Невады… без напарника Тихони, Стрелка. Просто забыл о нем. О чем в этот момент думал Кемпер, знал, наверное, только суперзавр. Но не о том, о чем Алиссон. Потому что Тихоня, послушный приказу из «седла», но сбитый с толку противоречивостью мысленных образов «всадников», вынес их не туда, куда они хотели.

Люди успели увидеть гладь залива — вода в нем в нем была интенсивно желтого цвета, суперзавр утопал в ней по брюхо; близкий берег с пляжем, усыпанным крупной галькой всех оттенков желтого цвета — ни дать, ни взять, золотые самородки! Скалы за пляжем, коричневые, оранжевые, желтые; и бледно-желтое небо. Затем оба вдохнули чужой воздух и… потеряли сознание.

Если атмосфера этого мира и содержала кислород, то его было слишком мало для дыхания. Зато много было инертных газов и углеводородных соединений.

* * *

Стрелок был настроен очень миролюбиво, судя по его реакции на вертолетные маневры, но и его хорошее настроение имело пределы. Когда вертолет Берринджера спикировал чуть ли не на голову, панспермит ударил по нему из «носовой» гамма-пушки. К счастью, обошлось без жертв, несмотря на то, что вертолет был пробит насквозь через пилотскую кабину. Рухнул он уже в лагере, но пилоты остались живы.

Прибывший к этому моменту на полигон сенатор Дайлс не сдержался и наорал на Киллера, обозвав его безмозглым солдафоном. Зачем летчикам была дана команда сблизиться со Стрелком-Индрой не знал, наверное, и сам адмирал, признавший свое полное бессилие выяснить, куда подевался второй панспермит с двумя исследователями.

Через полчаса Джайлс, Киллер и Тиммери беседовали в штабном бронетранспортере уже вполне мирно, вырабатывая стратегию дальнейших поисков и тактику доклада о случившемся в две инстанции: в Пентагон и президенту.

— Господа, я уверен, что мои люди овладели секретом передвижения панспермитов, — сказал Тиммери, меньше всего озабоченный политическими последствиями происшествия, — и решили провести испытания, не дожидаясь соответствующих указаний. Кемпер — летчик от бога и вообще лихой парень, ну а палеонтолог… — Тиммери улыбнулся. — Алиссон тоже не робкого десятка, авантюрная жилка не на последнем месте в его характере.

— Вот именно! — взорвался Киллер. — Авантюрист и подстрекатель этот ваш Алиссон! То-то он мне сразу не понравился. — Адмирал хотел еще что-то добавить, но наткнулся на взгляд Джайлса и передумал.

— Ты, Долф, как всегда излишне категоричен в оценках. — Сенатор, председатель комиссии по делам вооружений, уже успокоился, и ум его работал не на собственное оправдание, как у Киллера, а на объяснение случившегося и устранение последствий. — Док Алиссон умеет думать и работать, а для ученого это главное. Он не сумасшедший, чтобы уйти в открытый космос и не подготовить пути отступления. Они вернутся. Остается только ждать.

— Кое-кому хорошо говорить — ждать, а меня каждый час требуют на провод.

— Переживешь. — Джайлс помял свой второй подбородок громадной пухлой дланью. — Неужели ты не видишь, каким сокровищем мы обладаем? Ведь если подтвердится гипотеза «яйцеголовых»… простите, доктор. Если драконы и в самом деле могут телепортироваться в космос, а тем более управляемы… этому Алиссону памятник надо будет поставить! Более интересного и важного открытия, способного перевернуть земную науку, я еще не встречал.

— Согласен, — кивнул бородкой Тиммери. — Мы и так уже имеем целый пакет открытий, каждое из которых дает толчок своей области науки. Чего стоит, например, загадка костяного скелета панспермитов, решенная Кеннетом.

Если у человека мышцы занимают сорок процентов выше тела, то у панспермитов почти сто! То есть живой суперзавр не имел скелета, как…

— Доктор, — перебил руководителя экспедиции Джайлс, — как вы думаете, откуда к нам прибыли панспермиты? То есть родители этих, вылезших из яиц уже на Земле? Если судить по материалу их тел, драконы могли жить даже на Солнце.

Тиммери снисходительно взглянул на сенатора.

— Сущность жизни связана с организацией а не с субстанцией. На Солнце панспермиты жить не могли бы только потому, что строение их тел слишком функционально, подогнано природой под существование в условиях планет, пусть и более массивных, чем Земля. А гадать — где находится такая планета, занятие не для ученого. Во всяком случае, в Солнечной системе, как мне представляется, таких планет не существует. Ни Юпитер, ни другие внешние планеты не имеют условий, необходимых для нормального функционирования таких организмов, как панспермиты.

— Именно это я и хотел услышать. — Джайлс помрачнел. — Да, честно говоря, не очень-то я уверен, что наши доблестные естествоиспытатели не совершили хинфлюг [16] … Но делать нечего, будем ждать. Только не надо больше рисковать людьми, за оставшимся драконом можно следить и отсюда. А вообще-то, Долф, в лужу мы сели в глубокую. Ведь это ты высказал идею «приручения» драконов?

— Нельзя ничего сказать о глубине лужи, не попав в нее, — улыбнулся Тиммери. — Заком Миллера, коллеги.

— Откуда я знал, что этот ваш Алиссон такой… прыткий, — огрызнулся Киллер. — Пусть только появится, я ему!..

Сенатор вытер лоб платком, вздохнул. Даже ему нелегко далась эта беседа.

— Что ты ему, адмирал? Если он вернется, ты первый поздравишь его с успехом и повесишь на грудь медаль.

Снаружи вдруг раздался тонкий вскрик сирены. На броневой спинке, отделявшей кабину водителя от транспортного отсека, зажегся красный транспарант: «Тревога». Киллер схватил со стола трубку телефона, выслушал сообщение, лицо его налилось кровью.

— Поднимайте звено эф-шестнадцатых и роту «блю лайз»! Берринджеру готовить свой «ирокез», я сейчас буду. — Адмирал бросил трубку и криво улыбнулся. — Он появился… в сорока двух милях отсюда. Но вместо людей дракон везет…

— Кого?! — подался вперед Джайлс.

— Поехали, посмотрим. Наблюдатель не поднял бы тревоги зря.

Спустя минуту они сели в вертолет, а еще через несколько минут увидели в бинокли вернувшегося сверхдракона. Впрочем, уже было известно, что это панспермит — не пропавший с людьми Равана. В седле его сидел внушающий ужас монстр, не двухголовый, как показалось вначале, а составленный из двух гигантских «медведе-динозавров», растущих из одного седалища. Урод был закован в пластинчатые блистающие золотом доспехи. У него было по одному узкому, длинному глазу на каждой вытянутой вперед, закрытой решетчатым забралом морде, и по две лапы на каждом туловище. Не обращая внимания на маневры двух истребителей F-16, он спокойно ехал на своем шестиногом «муле», имевшем зеленовато-коричневую окраску, направляясь в сторону пасшегося в тридцати километрах Стрелка-Индры.

— Боже мой! — прошептал Джайлс. — Что это за чудище? И что ему здесь надо?

— Я не специалист по химерологии, — скривился Киллер. — Давно надо было уничтожить этих исчадий ада, а теперь расхлебывай тут чужую кашу. — В голосе адмирала, однако, вопреки смыслу сказанного, прозвучало удовлетворение; он был человеком войны и чувствовал схватку. — Люди, наверное, захвачены, а это прибыл разведчик. Стоит попытаться захватить, а, сенатор?

Джайлс едва не выронил бинокль.

— У тебя крыша поехала, Долф! С чего ты взял, что люди захвачены, а к нам прибыл разведчик?

— Интуиция. Все, господа пацифисты, ситуация ясна, и с этой минуты командуют здесь военные. Никто нам не простит, если мы не воспользуемся шансом и не скрутим этого… всадника.

Сенатор оторопело смотрел на адмирала, не зная, что сказать в ответ.

* * *

Каждый вздох отзывался в груди болью. Хотелось лечь поудобнее, прекратить дышать и ждать ангела, который освободил бы душу от объятий страдающего тела…

Алиссон открыл глаза и сквозь пелену слез увидел склоненную над ним фигуру. На ангела она походила мало. Разглядев, кто это, Норман попытался вскочить, но сил хватило лишь на то, чтобы привстать. Гигантская, закованная в латы фигура почти человеческим жестом покачала головой с единственным светящимся горизонтальным глазом, разогнулась, и на человека глянули уже два глаза — с двух одинаковых «медвежьих» голов. Ксенурс! Два тела на одном тазобедренном суставе, четыре руки-лапы, две ноги со сплющенными ступнями, похожими на копыта, вытянутые «медвежьи» морды с высоким лбом и щелью пронзительно горящего глаза…

Алиссон поднатужился и сел.

Они с Кемпером лежали в углублении «седла» суперзавра, окруженного какой-то бликующей прозрачной пленкой, словно козявки внутри мыльного пузыря. Пленка не искажала внешние предметы и была, вероятно, создана ксенурсом, который, появился в тот момент, когда люди потеряли сознание. Как он догадался, что гостям для дыхания необходим воздушный объем, представить было трудно.

Палеонтолог огляделся.

Тихоня смирно стоял у бугристой стены янтарно-желтого ущелья и вынюхивал в ней что-то. Суперзавр, на котором сюда прибыл ксенурс, бродил по заливу по брюхо, то и дело окуная голову в желтую жидкость, напоминающую расплавленное золото. Алые, и оранжевые валуны величиной с двух-трехэтажный дом ползали у ног спешенного ксенурса, буквально вылизывая его ноги; за «валуны» их приняли люди, на самом деле это были живые существа, хозяева или просто жители этого сверкающего мира.

Рядом зашевелился Кемпер, закашлялся, перемежая кашель проклятиями.

Перевернулся на спину, сел, держась за грудь, и только теперь заметил возвышавшуюся над ними гигантскую «статую» ксенурса.

— О дьявол! — Летчик мгновенно развернул плечевой пулемет, но Алиссон вяло похлопал его по спине.

— Остынь, это наш спасатель.

Словно убедившись, что и второй путешественник жив, раздвоенный «динозавро-медведь» повернулся и зашагал прочь, вскоре затерявшись в изгибах прорезающего горный массив ущелья.

— Здешний воздух не для землян, — ворчливо продолжал Алиссон, — к сожалению, человек — биосистема с ограниченной способностью к адаптации. А он, очевидно, это знает.

— Какого лешего мы здесь оказались?

— Это я тебя должен спросить. Лично я думал о Земле, точнее, о возвращении в Неваду. А вот о чем думал ты?

— О том же… — Кемпер замер. — О возвращении домой… черт! Я ведь действительно думал о доме! Моем родном доме! Понимаешь? А эта образина…

— Уловила только одно знакомое ощущение — «дом»!

Кемпер встал, доковылял до края седла, глянул вниз с высоты в семьдесят метров. Потом протянул руку и дотронулся до пленки «мыльного пузыря» прежде, чем Алиссон успел крикнуть: не трогай! Однако ничего особенного не произошло. Рука летчика продавила тонкий прозрачный слой, удерживающий земной воздух внутри «мыльного пузыря» над «седлом», но была вытолкнута обратно.

— Осторожнее, экспериментатор. Давай сначала думать, а потом делать.

— Думать — занятие для умственно развитых, для тебя, например, а я человек действия. Мой отец говорил: действие — это переход возможности в действительность; сущность жизни — в действии.

Алиссон покачал головой, но спорить не стал.

— Что будем делать… человек действия? Предлагаю возвращаться домой… если это возможно. Еще одна попытка «свободного полета» может закончиться для нас печально. К тому же меня тревожит наш последний прыжок.

Что если дракон просто-напросто не знает координат Земли? В таком случае, как бы мы ни напрягались, пытаясь поточнее представить конечную точку перелета, нам это не поможет.

Кемпер вместо ответа достал флягу, отодвинул кольчужную маску, сделал глоток и принялся обходить «седло», что-то выглядывая. Алиссон понаблюдал за ним немного, наконец, не выдержал:

— Что ты потерял?

— Стратегический объект под буквами «VQ», — буркнул Кемпер. — Может быть, слезем? Как-то неудобно делать ЭТО на спине Тихони.

Палеонтолог засмеялся. Кемпер некоторое время смотрел на него с недоумением, потом засмеялся в ответ.

Хохотали минуты две, пока не увидели возвращающегося ксенурса, смотреть на которого было страшно, но интересно.

— Абзу, — пробормотал Алиссон, вспоминая шумерийский мифы. — А его дракон — Асаг [17]. Кстати, он здорово отличается от нашего Тихони.

— Образина редкостная, — согласился летчик. — Рос-то он не на Земле.

Может, сбежим отсюда, пока не поздно? Пойди, узнай, что у него в голове… точнее, в двух.

— Едва ли он спасал нас для кулинарных изысков. Это разумное существо, а значит, с ним можно договориться.

— Как?

— Мысленно, как с панспермитом. Смогли же мы установить с ним контакт.

— А о чем думать конкретно?

Алиссон невольно рассмеялся.

— Не о клозете же.

Кемпер рассердился.

— Чего ржешь? Я человек практичный, фантазии лишен начисто, даже раздевающуюся женщину представляю с трудом, а ты хочешь, чтобы я на равных говорил с инопланетным монстром!

— Думай о приятном… например… — Алиссон закусил губу, внезапно сообразив, что они сидят на спине суперзавра, способного по-своему понять их мысли и реализовать желания, о которых сами люди даже не подозревают.

Однако опасения палеонтолога оказались напрасными. Ксенурс не стал разговаривать с людьми. Он с тяжелым звоном похлопал Тихоню по заду и, не задерживаясь, не взглянув на людей, прошагал к своему «коню», купавшемуся в заливе. Вскочил в «седло», отличавшееся по форме от «седла» Тихони, и… исчез вместе с драконом. Ни вспышки, ни взрыва, ни звука. Так исчезают привидения, а не существа из плоти и крови.

— М-да, — хмыкнул Кемпер. — Спасибо за совет.

— Ты о чем? — опомнился Алиссон.

— Ты советовал думать о приятном? Вот я и подумал, чтобы этот приятель убрался отсюда подальше. Что будем делать док?

Алиссон вздохнул. Боль в груди прошла, но слабость в теле осталась, напоминая об опасности неосторожных шагов.

— Отдохнем, перекусим и помыслим. Пусть вопреки желанию, но осваивать этот процесс — я имею ввиду мышление — тебе придется.

Тихоня наконец оторвался от стены ущелья, оглянулся на людей и направился к морю. На его морде отчетливо было написано сомнение.

* * *

Двухкорпусный гигант, высота которого достигала не менее ста пятидесяти метров, похожий на двух сросшихся в тазу динозавро-медведей, за час достиг на своем «коне» каньона у Коннорс-Пик и принялся колдовать возле оставленных панспермитами яиц. Весил он, наверное, сотни тонн, потому что при каждом шаге выворачивал целые глыбы песчаника, оставляя глубокие следы и рвы. На маневры людей он внимания не обращал, словно не замечал их присутствия и попыток вступить в дружественный (и не совсем) контакт. К Стрелку-Индре он подошел только раз, похлопал его по крупу, оглядел «седло» и вернулся к яйцам. Затем начал в четыре руки-лапы возводить нечто вроде насыпи вокруг граненых цилиндров яиц, над которыми знойным маревом дрожал воздух.

Джайлс, как, впрочем, и остальные наблюдатели, разглядывали, каким образом это делал чудовищный пришелец, и удивились изобретательности природы: четыре лапы монстра, с виду похожие на металлические гофрированные шланги толщиной в шесть-семь метров, в наплывах и утолщениях, заканчивались чем-то вроде культей без пальцев и когтей, но «культи» эти разворачивались в удивительные, звездчатые многосегментные захваты, способные с одинаковой ловкостью поднимать многотонный обломок скалы или сантиметровый камешек.

Когда насыпь достигла высоты коленей гиганта, стройка прекратилась.

«Бимедведь» сделал что-то со своей правой грудью, металлические доспехи его раздвинулись и наружу вылезли блестящие «внутренности» — кошмарные конструкции, в которых лишь угадывались знакомые геометрические формы: грибы, шланги, ежи, решетки, параболические чаши и другое. Устройства эти повисли над огороженной территорией, и насыпь вдруг бесшумно выстроилась в дырчатый купол, накрывший яйца суперзавров. Устройства спрятались обратно в пояс пришельца, он обошел купол и удалился к своему дракону, который благосклонно посматривал на собрата Стрелка-Индру и терпеливо ждал своего хозяина.

Джайлс протер глаза, но видение не исчезло: камни, огромные валуны и обломки скал продолжали висеть в воздухе, образуя удивительную сеть в форме гигантской полусферы. Общая волна радиации принесла шумный вздох Тиммери и возгласы его менее сдержанных коллег. Ученые были возбуждены и жаждали деятельности. Сдерживал их только приказ Киллера, гласивший, что проблемами контакта с чужаком будут заниматься в основном военспецы.

На полигон прибыла целая комиссия из Пентагона, помощник президента по специальным вопросам, а также крупные специалисты из Форт-Брагга, Пайнт-Блаффа, Центра биологических исследований в Форт-Детрике, Ливерморской и Эджвудской лаборатории, исследовательских центров ЦРУ и Агенства национальной безопасности. Сначала все думали, что руководство всеми силами возьмет на себя помощник президента, наделенный особыми полномочиями, но он, отменив лишь распоряжение Киллера не подпускать к суперзаврам телевизионщиков и журналистов, оставил его командовать всем сложным механизмом экспедиции, а заместителями определил Джайлса и Джона Рестелла, начальника полигона. Как оказалось впоследствии, это было ошибкой. Ни Киллер, ни Рестелл не обладали нужным объемом и широтой знаний, чтобы с успехом заниматься столь сложным и необычным делом, как информационный контакт с негуманоидным разумом. Не было подобного опыта и у ученых, но они обладали хотя бы такими качествами, как хорошее воображение, гибкость, нестандартность мышления и взглядов на проблему, сообща они могли бы выпутаться из тупика. Военные такими качествами не обладали, а эрудиция сенатора Джайлса помочь им не могла, равно как и безумные идеи «конструкторов войны», ученых и специалистов, работавших на военные программы.

Поскольку на радиозапросы и звуковые передачи «бимедведь» не ответил, решено было запустить к нему роботов, запрограммированных обратить на себя внимание любыми средствами или «умереть». Пока фирма «Контрол отомейшн» готовила роботов, Киллер скомандовал послать в район действий пришельца автоматический вездеход с телекамерами, оборудованный установкой телесвязи и комплектом приборов, который подготовили военные эксперты. К сожалению, кроме научной аппаратуры «догадливые» вояки из команды Рестелла подложили в вездеход заряд сильнодействующего наркотического вещества, способного усыпить целое стадо слонов. Кто был инициатором этой операции, дознаться не удалось. Джайлс подозревал, что сам Киллер; сенатор помнил заявление адмирала о захвате «разведчика» инопланетян.

Как бы то ни было, вездеход спокойно достиг лагеря медведеподобного монстра, миновав Стрелка, который раньше не преминул бы испытать на ползущей машине свой поражающий луч. Кошмарный пришелец, которому физик Хойл придумал название биурс — «двойной медведь», — а Тиммери имя Ракшас, что по индийской мифологии означало «ночное чудовище», «демон», сначала не обратил внимания на рычащую моторами у его ног букашку; все-таки рост исполина в сорок раз превосходил высоту вездехода. Но затем до него, видимо, донеслась радио или звуковая передача, и биурс заинтересовался неведомым предметом.

Один из его торсов наклонился над вездеходом, голова с пронзительно сияющим глазом оказалась всего в десятке метров от кабины, и… по чьей-то команде оператор взорвал отравляющий заряд. В морду правой половины медведя врезалось облако коричнево-зеленого газа. Биурс резко отшатнулся, чисто человеческим движением закрыв лицо лапой. Вторая «половина» медведя обняла его за глыбистые плечи, воздвигла над головой нечто вроде решетчатого зонтика и замерла.

Постояв так пять минут — лагерь исследователей разглядывал эту картину по телемониторам буквально затаив дыхание, — «динозавро-медведь» наступил на вездеход и вернулся к своим делам, не сделав ни одной попытки отомстить «шутникам». Зато Стрелок отреагировал на происшествие по-своему: вдруг выстрелил по вертолету наблюдателей, заставив его удалиться на безопасное расстояние в полтора десятка километров.

От вездехода с аппаратурой остался один блин металла, впрессованный в плиту песчаника.

Еще через некоторое время биурс сел на «коня» и снова исчез, оставив суперзавра Индру сторожить купол с яйцами панспермитов. Лишь после этого люди в лагере, гражданские специалисты и военные, дали волю своим чувствам.

* * *

Что произошло, почему Тихоня вдруг решил перенести седоков в другое место, что заставило его покинуть спокойный золотой мир, Алиссон так и не понял.

Они с Кемпером отдыхали, обсуждая варианты реакции панспермита на их совместное желание доставить их домой, на Землю, как вдруг глубокий удар по голове — удар изнутри, бросил их в колодец удушья, жары и непривычных ощущений вроде «вытягивания» головы из шеи, а очнулись они уже в ином мире.

Видимо, защитная пленка, или поле, созданное ксенурсом, все же выполняло свои функции, потому что новый мир был явно враждебен человеку.

Суперзавр стоял по брюхо в озере не то расплавленного металла, не то вулканической лавы, жар которой ощущался даже на такой высоте и сквозь защитный купол и ткань «силзов». Лава пузырилась, извергала струй испарений и языки пламени, оранжево-желтую огненную поверхность ее пронзали черные дымящиеся пики скал, похожие на обелиски, на горизонте что-то взрывалось и вспыхивало мгновенным режущим светом, небо нависало багрово-бурой пеленой, и эта картина очень живо напоминала ад!

— Чистилище! — прохрипел Кемпер. — Здесь-то мы как оказались?

— Не знаю, — угрюмо огрызнулся Алиссон. — Можно подумать, что тебя ждал рай. Хорошо хоть сила тяжести здесь почти земная, даже поменьше чуток. Либо Тихоня реагирует на наши подсознательные движения души, либо что-то ищет сам. Если не удастся четко представить место, куда мы хотим попасть, на Землю нам уже не вернуться.

— Не пугай, проповедник. Эти черные полеты мне тоже надоели. Знать бы, куда нас занесло.

— Что толку от подобного знания? Даже если это не соседняя галактика, а соседняя звезда, пешком домой нам не дойти.

— Но дракон же не топает пешком, а летает.

— Вряд ли здесь применим термин «летает». Панспермит использует законы иной физики… скажем, М-физики, и мы их не знаем.

— Что еще за М-физика?

— Это я так назвал — «мистическая физика», для определенности. Хотя какая уж тут определенность.

— Я думал, ты знаешь все.

— Мудр тот, кто знает нужное, а не многое.

Кемпер достал флягу, заметил философски:

— Что ж, тогда выпьем. Не хочешь? Помогает успокаиваться и соображать.

Алиссон поднял руку предупреждающим жестом. Сквозь шумы клокочущего моря лавы послышался низкий рокочущий гул, разбившийся на отдельные гулы и всплески. Сзади, со стороны крупа суперзавра, замершего в каком-то оцепенении, из вихрящейся мглы выдвинулась громадная тень, остановилась.

Затем снова послышался гул и тяжелые шлепки, так что задрожала почва и по расплаву пошли волны. Тень превратилась в гороподобное страшилище, слегка напоминавшее трицератопса — динозавра, жившего на Земле в мезозое, разве что рога этот «трицератопса» были ветвистыми, как у лося, а глаз на морде был один, горизонтальный и длинный, во весь скошенный лоб. Чешуйчатая грудь его, складками переходящая в голову, отсвечивала полированным металлом, как и шкура суперзавра, а каждая чешуйка была размером с голову Тихони! Рта чудище не имело, вместо него на вытянутой морде светился конгломерат каких-то крючков, пластин и перепонок, напоминая жвалы паука и оскаленную пасть обезьяны одновременно.

— Боже милостивый! — выдохнул Алиссон. — Спаси и сохрани!

— Хороший экземпляр! — бодро возвестил Кемпер, но и в его голосе оптимизма было не больше. — Пусть сунется поближе, я его накормлю свинцовым горохом!

Только теперь Норман заметил, что плечевой пулемет летчик переместил из походного положения в боевое.

— Т-ты что?! Не сходи с ума! Ему твои пули — что дробина панспермиту!

— У меня есть и разрывные…

— А если прострелишь пленку? Думай балда!

«Паукозавр», как окрестил его Алиссон, придвинулся вплотную и навис над Тихоней, как горный утес, заставив Кемпера умолкнуть. Наступила короткая томительная тишина.

Ног чудовище не имело, при движении сокращались складки груди, переходящие в брюхо, хотя вряд ли они способны были создавать тот самый гул и шлепки, будто по лаве шел двуногий великан. Голова монстра наклонилась ниже, она, как и голова панспермита, имела трехлучевую симметрию, и у Алиссона даже мелькнула мысль — не предок ли это суперзавров? — и в это время Тихоня, уловив панические мысли людей, прыгнул в космос…

Пережив те же ощущения, уже не вызывающие былых болей в позвоночнике и отрицательных эмоций, они выкарабкались из беспамятства в полной темноте и реагировали каждый по-своему, в силу воображения и разного жизненного опыта.

Алиссону показалось, что он ослеп, а Кемперу, что очутились они в глубоком подземелье.

— Ты жив? — раздался в наушниках голос летчика.

— Такое впечатление, будто мне выкололи глаза.

— Просто нас занесло под землю. — Послышалось булькание и недовольное ворчание Кемпера. — Черт, виски кончилось! У тебя найдется глоток?

— Полная фляга.

— Тогда живем!

— Что-то раньше я не замечал у тебя тяги к спиртному. Не отравишься?

— Как говорил философ: «Когда это дракон умирал от яда змей?» Давай свой напиток богов.

Алиссон передал флягу наощупь, все еще ничего не видя, и в этот момент где-то далеко-далеко засияла желтая звезда, лучи которой оконтурили бледную, идеально ровную полосу, тающую в бесконечности. Стал виден абрис фигуры суперзавра с вытянутой вперед мордой, контуры седла, бликующая пленка вокруг него и человеческих фигур, но низ и верх, отделенные полосой, так и остались во мраке, вызывая мрачные ассоциации бездонной пропасти.

— Тихий, черт бы тебя побрал, ты куда нас занес? — проникновенно спросил Кемпер, глотнув виски.

Тихоня поднял голову повыше, и на носу его вспыхнул ослепительный свет, собрался в луч, ушел к горизонту — светлой полосе, по которой скользила далекая звезда. И тогда Алиссон с трепетом осознал, что дракон стоит на идеально черном поле с рисунком квадратных плит и над головой его располагается точно такое же поле! Словно пол и потолок бесконечно большого помещения! Светлая полоса, по сути, играла роль горизонта там, где плоскости сходились на пределе видимости, открывая выход в пространство… или куда-то еще.

Новая вспышка на голове суперзавра едва не ослепила людей, звезда на горизонте мигнула в ответ, и через минуту ушей коснулся низкий, очень низкий, почти инфразвуковой, рокот, на который спина Тихони отозвалась крупной дрожью.

— Что это? — прошептал Кемпер.

— Голос пустоты, — пробормотал Алиссон, обратившись в слух. — Нас кто-то зовет… а если не нас, то Тихоню точно. Вот что, Вир, давай определим конкретный образ, который надо внушить Тихоне, чтобы он доставил нас на Землю, и попробуем сосредоточиться. А то допутешествуемся, что кончится запас воздуха, дарованный нам ксенрсом.

— Да я не возражаю. Хотя интересно, где это мы с тобой оказались. На планету не похоже, да? Похоже не зазор между пластинами бесконечного конденсатора: плоскость внизу, плоскость вверху… Сила тяжести земная…

Снова издали прилетел низкий рокочущий гул, заставил резонировать «седло» суперзавра и даже кости черепа, как показалось Алиссону. Звезда на горизонте засияла ярче, и вскоре стало ясно, что источник света приближается. А еще через двадцать минут люди увидели, что это такое. К ним приближался странный зверь, похожий на гигантскую морскую манту с размахом плавников в триста метров, на спине которого сидел, скрестив ноги, в позе индийского факира ксенурс.

«Манта» — животное, а может быть, и транспортная машина — не касалась поверхности этого колоссального ангара, летела-стелилась над ней, а во лбу ее горел, пульсируя и ничего не освещая, исключительно яркий глаз.

Остановилась она в полукилометре от суперзавра с седоками. Ксенурс легко слез с ее спины и направился к Тихоне.

— Бежим? — быстро проговорил Кемпер. — Нерешительность — симптом неудачи. Или попросим помощи? Что опасней?

— Спроси что-нибудь полегче. Но вторая твоя идея мне нравится больше.

Похоже, Тихоня идет знакомой дорогой, от мира к миру, как он когда-то возил ксенурсов, и гнать его дальше — значит удаляться от Земли… Хотя это лишь предположение.

— Тогда остаемся. — Кемпер взвесил в руке флягу с виски, поглядел на друга с некоторым колебанием и вернул ему. — Дело за тобой, док. Одна надежда на твою светлую голову.

* * *

С момента первого появления двухтуловищного существа, получившего название биурс, совет ученых экспедиции на полигоне заседал три раза, каждый раз апеллируя к военному руководству о привлечении своих лучших умов к исследованию ситуации и контакту с биурсом, но Киллер игнорировал их заявления с завидным хладнокровием, пока наконец Джайлс нашел время поговорить с помощником президента. После этого к работе к работе «группы риска», составленной из военспецов, были допущены биолог Тиммери, физик Хойл и лингвист Либих. Правда, их голоса решающими в группе не стали.

Биурс за двое суток, прошедших со времени своего первого появления в Неваде, появлялся трижды, продолжая свою таинственную деятельность вокруг яиц, изредка «беседуя» с родившимся на Земле панспермитом Индрой. А тот исправно нес сторожевую службу, реагируя на приближение самолетов или вертолетов в соответствии со своим характером. Подступиться к нему ближе, чем на пятнадцать километров, не удавалось никому, ни воздушным, ни наземным транспортом.

Однако ученых не оставляла надежда «получить доступ к телу» биурса и вступить с ним в контакт. И надежда эта была близка к осуществлению, когда на полигоне появилась бригада Принстонской фирмы (штат Нью-Джерси) «Контрол отомейшн» с дюжиной специально запрограммированных роботов.

Трое из них больше всего походили на механических кентавров: гибкий гофрированный цилиндр — торс, — полусфера с фотодатчиками, окулярами и «ушами» антенн — голова, четыре манипулятора — руки, — плюс четырехногий корпус, в котором прятались электродвигатели, аккумуляторы, приборно-инструментальный комплект и компьютер. Остальные роботы напоминали гусеничные танкетки с тремя манипуляторами и набором инструментов вместо пулеметов.

Первыми к лагерю биурса направили две гусеничные машины. Они успешно преодолели каменистое ложе высохшей тысячи лет назад Коннорс-Рив, обогнули гряду скал, холмы и глубокие рытвины, но застряли в рваных бороздах — следах суперзавров и самого биурса, так и не сумев донести «приветы» людей и кое-какие сюрпризы, о которых знали только Киллер и его команда. Двум другим роботам повезло больше, но их почему-то расстрелял Индра, словно учуяв какую-то опасность. Разъяренный Киллер запустил еще двух гусеничных роботов и поднял в воздух звено «Апачей» для прикрытия, а когда Индра уничтожил первого робота, последовал ответный залп с вертолетов. Сорок восемь ПТУР «Хеллфайр», конечно, не могли повредить суперзавру, но люди этим как бы давали понять, что недовольны действиями бронированного «сторожа». Понял ли это сам Индра, было неясно, однако следующего выстрела из гамма-пушки не последовало, а биурс, внимательно наблюдавший за пируэтами винтокрылых машин, вдруг подошел к роботу и, взяв его своей страшной лапой, приблизил к морде правого тела. Дальнейшие события развивались стремительно.

То ли биурс передозировал усилия и раздавил корпус робота, то ли сработала вторая, «черная» программа, разработанная военными, то ли кто-то включил ее дистанционно, только робот взорвался. Это был не ядерный или тротиловый взрыв, а, скорее, подрыв другой начинки робота химической, и правую голову биурса окутало ядовито-желтое облако. Он резко откинулся назад, лапа сжала робота, сплющив его в ком металла, и обвисла, глаз правого туловища закрылся, а лапы левого обхватили голову и с минуту что-то с ней делали, будто вскрывали, копались внутри и зашивали. Затем биурс повернулся, тяжелой поступью удалился к своему зеленому дракону, взгромоздился на него и исчез. Мстить он снова никому не стал. Видимо, не знал, что такое — месть.

Среди ученых, наблюдавших за действиями механических посланцев, разлилось угрюмое молчание, а в группе военспецов, имевших задание найти «окно уязвимости» двутелого монстра, возникло ликование… длившееся ровно три минуты. Потому что биурс вернулся. И не один. Неизвестно, было ли то существо живым, или это был какой-то автомат, механизм, однако выглядел он, во-первых, ничуть не менее экзотично, чем сам биурс, а, во-вторых, жуть внушал большую, потому что человек всегда видел в змеях и насекомых своих недоброжелателей. Здесь же взору предстало трехсотметровой высоты чудовище, соединявшее в себе черты богомола и кобры.

В лагере экспедиции повисла тишина.

Джайлс, который находился в компании Хойла и его молодых коллег, собравшийся было идти к Киллеру и затеять скандал, вернулся в палатку, глянул на экран телемонитора с чувством непоправимости случившегося и понял, что если не предпринять что-нибудь умное, дальнейшие события окончательно выйдут из-под контроля и станут непрогнозируемыми. Хойл оторвался от экрана, чтобы оглянуться на возглас сенатора и пробормотать:

— Когда-то говорили, что дурак — сложное понятие, включающее бедность, честность, благочестие и простоту [18], но к этому классу дураков адмирал Киллер не принадлежит. Сенатор, его надо остановить. Он может подумать, что биурс вернулся отомстить, а это скорее всего не так.

Джайл добрался до штаба Киллера в тот момент, когда тот отдавал приказ отряду ВВС атаковать «зловещих» пришельцев.

— Верни штурмовики! — Запыхавшийся сенатор вытер лицо платком и отпихнул адъютанта Киллера, который пытался его остановить. — Физики говорят, что это не есть демонстрация силы или угроза. Биурсу хватило бы своей мощи, чтобы наказать нас. Пусти вперед ученых.

— Под моим началом ученых тоже хватает, — скривил губы Киллер; он потягивая гимлит [19], закусывая уткой на листьях спаржи и не отрываясь от экрана монитора, — и они не хуже разбираются в таких вещах. Во-вторых, ты забываешь, что ни на один призыв вернуть двух наших парней, он не ответил.

— Значит, он не понял.

— Ну да, конечно. Дракон понял, «конь», так сказать, а всадник — нет. Чушь! Все он прекрасно понимает. А за это наказывают! Зачем он уничтожил роботов?

— Но ведь вы его сами спровоцировали! — Изумленный сенатор рухнул на сидение рядом.

— Вот! — Киллер поднял вверх палец, ни капли не чувствуя себя виноватым. — И ты его пожалел! Урода! А кто-то из классиков, кого так любит твой умный Хойл, говорил: «Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина для отдохновения воина; все остальное — лукавство».

— Безумство, — поправил Джайлс, который тоже читал Ницше.

И в это время «эф-шестнадцать» вышли на цель.

* * *

Существо, на котором прилетел ксенурс, только издали и только когда на нем сидел двутелый гигант, было похоже на земную манту. Стоило «динозавро-медведю» слезть, как «манта» встала на дыбы и превратилась в помесь гигантской кобры с богомолом. Смотреть на это чудище было тошно и страшно.

Ксенурс обошел Тихоню кругом, нагибаясь к нему то левым, то правым телом, постукивая снизу по корпусу сверхдракона — металлические поющие удары, — так механики постукивали когда-то молотками по колесам старинных паровозов и вагонов. Затем нагнул голову суперзавра, так что она ушла из поля зрения замерших людей. Послышались новые звуки: треск, звон, скрипы.

Тройной гребень на шее Тихони — его антенна-воротник — заискрился мелкими голубыми разрядами. Тела людей свела судорога, но не болезненная, почти приятная.

— По-моему, он нас не замечает, — заметил Кемпер. — Сейчас возьмет сядет и раздавит. Давай покричим?

Алиссон улыбнулся, заинтересованный происходящим.

— А по-моему, нам ничто не угрожает. Эта зверюга, полунасекомое-полукобра, всего-навсего наземный транспорт ксенурса.

Словно вспомнив о седоках, двутелый колосс вдруг протянул лапу, раскрыв девятиметровую «ладонь» веером, накрыл прозрачный пузырь над «седлом» и перенес пузырь вместе с людьми, как воздушный шарик, на черную почву этого мира. Затем снова занялся отстукиванием и обслушиванием суперзавра.

Ошеломленные и слегка оглушенные седоки — удар о прозрачные стенки шара был приличным — не сразу пришли в себя. Флегма Алиссона и природный оптимизм Кемпера были поколеблены не столько необычностью свершаемого, сколько непризнанием ксенурсом равных себе по разуму партнеров. Да и несопоставимость масштабов людей и гигантских существ действовала на психику, подавляла и отвращала. Смотреть на «кобро-богомола», закрывшего собой половину горизонта, было не слишком весело. Что же касается двутелого негуманоида, по мнению Алиссона, он был достаточно вежлив, проявляя минимальную в данном случае заботу, но и только. О контакте речь не шла, ксенурсу он был не нужен.

По-видимому, ксенурс удовлетворился осмотром суперзавра, потому что подал неслышимую команду, и «кобро-богомол» послушно принял горизонтальное положение, превращаясь в «манту». Новая команда — тихий световой всплеск в мозгу Алиссона, — и Тихоня взгромоздился на «манту», раскорячился, вставляя лапы и голову в выемки на горбу летающего чудовища. Последним на живую гору влез ксенурс, уселся в «седле» Тихони, едва не доставая головами потолка-неба. Затем взялся всеми четырьмя лапами за воротник на шее суперзавра, и вся эта конструкция исчезла. Ни вспышки, ни звука, ни дуновения ветерка.

Кемпер очнулся от несказанного изумления первым, разразился бранью и восклицаниями. Алиссон пришел в себя позже, сделавшись рассеянным и задумчивым. Он размышлял и делал выводы.

— Симбиоз!

— Что? — остановил бурный монолог летчик. — Ты о чем? Ты понимаешь, что он нас бросил?! Ссадил, забрал «коня» и — аллюр три креста!

— Симбиоз, — повторил Норман. — Конь, всадник и наездник. И сдается мне, что каждая часть этой троицы разумна по-своему. Нет, он нас не бросил, — сказал Алиссон уже уверенней. — Он просто поверяет способность Тихони работать в одной упряжке. Я даже думаю, что Тихоня искал и нашел именно тех, с кем должен был соединиться давно… хотя это и спорно. И тогда мне понятно, куда мы попали. Две плоскости — и ничего больше. Экотон.

— Попроще, док, я не шибко грамотен.

— Экотон — пограничная зона между сообществами. На Земле это опушка леса, берег реки, а здесь, в мире чужих гигантов, он выглядит так. Хотя, может быть, это лишь мы, люди, со своими несовершенными органами чувств, видим этот мир таким, а ксенурсы и иже с ними видят его другим.

Кемпер вздохнул, помолчал немного, постучал по шлему.

— Звенит. Пустая голова — источник звона. И вообще я хочу есть, пить, спать и… домой.

— Я тоже, — засмеялся палеонтолог. — Неведомое и непонятное хорошо для организма в малых дозах, как яд. Подождем, он вернется. На, глотни виски.

Летчик отбросил маску и приставил флягу ко рту.

* * *

Неизвестно, почувствовал ли двутелый пришелец тревогу или просто был готов к коварству людей, дважды пытавшихся усыпить его, но на залп шести управляемых ракет «Мейверик» с трех самолетов F-16A «Файтинг фалькон» он отреагировал мгновенно, выпустив огромное черное облако. Впрочем, говорить «выпустил облако» было не правильно: просто воздух на районом в радиусе километр, в центре которого находился биурс, жуткий кобро-богомол и суперзавр Индра, вдруг стал абсолютно непрозрачным, напоминая черную грозовую тучу! Ракеты вонзились в эту куполовидную тучу и… не взорвались!

А затем в действие вступил Индра-Стрелок, для которого туча, наверное, была прозрачной. Две трассы гамма-луча поразили два самолета, а третья повредила вертолет «Хью кобра», неосторожно приблизившийся к зоне боевых действий.

Летчики сбитых истребителей катапультировались, а оставшиеся неповрежденными самолет и вертолеты быстренько ретировались на безопасное расстояние, не дожидаясь приказа растерявшегося командования.

Черная полусфера, накрывшая инопланетную компанию, исчезла без следа спустя минуту после бегства людей, и взорам наблюдателей предстала такая картина: двутелый динозавро-медведь подсаживает суперзавра Индру на кобро-богомола, который, опустившись на землю, стал плоским, похожим на земного ската. Уместившись на спине «кобро-ската», дракон вытянул морду и воткнул ее в углубление на шее «ската», а биурс влез на него, устраиваясь в седле, совершенно как человек-всадник. И это было противоестественно и страшно, потому что на человека этот сутулый монстр не походил никак!

Миг — и их не стало! Лишь зелено-серый «конь» биурса, на котором он прибыл на Землю, остался лежать на скалах, не заботясь о хозяине. И в этот момент шесть ракет, выпущенных с истребителей и воткнувшихся в песчаные барханы, взорвались, подняв новую тучу — рыже-багрово-черную. Когда пыль и песок осели, а обломки скал перестали падать, люди увидели шесть неглубоких воронок и невозмутимого суперзавра, для которого не страшны были и прямые попадания.

— Долф, ты скотина! — сказал сенатор Джайлс Киллеру, но из-за шума в эфире и взрыва возбужденных голосов в кабине БТР адмирал не услышал этой фразы. Он уже вызвал своих главных экспертов и лихорадочно готовил план дальнейших действий. Биурс должен был вернуться, один или в сопровождении своих страшилищ, и у армии оставался шанс захватить его в качестве похитителя двух представителей хомо сапиенс… на которых лично Киллеру было глубоко наплевать.

* * *

Помощнику президента шел пятьдесят четвертый год, но выглядел он моложе: коренастый, гладколицый, с бакенбардами и прилизанными волосами.

Звали его за глаза «куском мыла», видимо, имея в виду способность влиять на президента, а настоящее его имя было Мэтьюз Сьюард.

В люк штабного бронетранспортера он влез, почти не пригибаясь, одетый, как и все здесь, в пятнистый комбинезон десантника.

Адмирал Киллер проводил совещание и встретил его сдержанно.

— Господин Сьюард, вы почти вовремя. Мы как раз обсуждаем проблему захвата нашего биурса… не нравится мне это название, хоть убей. Я бы лучше назвал его суперуродом.

Помощник президента сел в низкое удобное кресло и огляделся.

Кабина машины была переоборудована таким образом, что напоминала командный центр Пентагона и комфортный номер гостиницы одновременно.

Аппаратура теле— и радиосвязи размещалась в передней части кабины, а остальной объем занимали кресла, стол с картой, бар и холодильник. Всего в кабине могло поместиться человек двадцать пять, но в настоящий момент в ней находились, не считая операторов и офицера связи, шестеро: Киллер, сенатор Джайлс, генерал Рестелл и трое руководителей военных центров, имевших кроме высоких званий еще и докторские степени. Всех их помощник президента знал прекрасно: химик и биолог Зборовски (полковник), астрофизик Стофф (генерал), психолог Эксминстер (адмирал). Ни один из гражданских ученых на совещание приглашен не был.

— Итак мы сошлись на том, что монстр… черт с ним, пусть будет биурс, — с обычной долей высокомерия продолжал Киллер, постукивая пальцем по золотому портсигару величиной с кирпич, — в отличие от суперзавров имеет, по крайней мере, одно «окно уязвимости», а именно — химическое. Разработанный в лаборатории доктора Зборовски газ триметил ди… эти… нолэтаз… не суть важно, подействовал на биурса, и если бы не вторая голова, то он был бы наш. Очевидно, что если нам удастся окунуть в газовое облако обе головы этого супермедведя…

— Я против, — буркнул здоровяк Джайлс. — Ваши методы, господа суперспецы, отдают терроризмом. Никто мне не доказал, что биурс захватил наших ребят в плен и держит у себя. По-моему, лучше натравить на него команду Тиммери, они быстрее найдут способ контакта с ним без стрельбы и угроз, а то ваши мальчики из лабораторий зациклились на войне. Правда, можно и их подключить к Тиммери, почему бы и нет? В крайнем же случае предлагаю просто не трогать этих колоссов. То, что биурс ни разу не ответил на провокации, еще не говорит о его миролюбии. Если вы держите слона за заднюю ногу, и он вырывается, самое лучшее отпустить его.

— Если это твое мнение, Кристофер…

— Это мнение Авраама Линкольна, Долф.

Киллер скривился. Он не был так образован, как сенатор, и его злило всякое проявление начитанности. Если бы можно было поменять местами души сенатора и адмирала, это было бы только актом справедливости, так не соответствовала внешность обоих внутреннему содержанию.

— Считаю, что споры излишни. У тебя, Кристофер, всегда было особое мнение, но в данном случае оно резко отличается от общей концепции. Тем более, что ничего мы с… э-э, биурсом делать не собираемся, только выясним, где наши парни. Сам-то он разговаривать с нами не желает. Не так ли, Мэт?

Помощник президента посмотрел на Киллера, потом на мрачного Джайлся, едва заметно улыбнулся.

— Это наша земля, Долф, — вмешался Рестелл, — и мы не позволим хозяйничать на ней каким-то космическим монстрам. А если они забросают яйцами драконов всю Неваду? Или вообще Штаты?

Джайлс иронически поднял бровь.

— Господин помощник президента тоже так считает?

— Я присоединяюсь к мнению большинства, — проговорил наконец Сьюард.

— Кстати, президент извещен обо всем и одобряет наши действия. Итак, джентльмены, в чем состоит ваш план конкретно?

* * *

Ксенурс отсутствовал около трех часов.

За это время Кемпер успел выспаться, а Норман создать концепцию жизни таких существ, как суперзавр, ксенурс и кобро-богомол. Увлекшись, он даже разбудил летчика, уснувшего мгновенно, как только его спина коснулась ровной плиты пола.

— Понимаешь, — сказал Алиссон, жестикулируя, — эволюция в мире этих существ действовала иначе, не так, как земная, она абсолютизировала эмерджентность.

— Что? — хрипло переспросил Кемпер, ничего не соображая со сна. — Какую джентность?

— Эмерджентность. Наличие у системы свойств, не присущих составляющим ее элементам. Действия ксенурса подтверждают это наглядно, недаром же Тихоня искал своего всадника, будучи сам всадником кобро-богомола. Каждый из них выполняет какую-то одну функцию, а вместе они — коллективное разумное существо, способное решать сверхсложные задачи.

Кемпер упал навзничь и снова уснул, но Алиссон этого не заметил, продолжая ходить вокруг спящего товарища и рассуждать сам с собой.

Остановился он лишь тогда, когда неподалеку объявилась сумасшедшая троица: ксенурс, суперзавр и их «тягач» — кобро-богомол, от одного взгляда на которого хотелось перекреститься. Произошло это не так, как в прошлые прибытия.

Сначала в двухстах метрах от шара с людьми возникло огромное облако, сотканное из редких, тускло сияющих звездочек. Не сразу можно было разглядеть в этом облаке очертания «наездников» — ксенурса и суперзавра — на кобро-богомоле. Затем количество звездочек стало увеличиваться, а облако сжиматься, пока не приобрело размеры, близкие к реальным. И, наконец, когда сияние разом погасло, взору предстали знакомые диковинные существа.

Ксенурс слез с «коня» очень медленно, с видимым усилием, будто смертельно устал. Таким же усталым выглядел и Тихоня, сползавший со «змеенасекомого» буквально наощупь. Алиссон, глядевший на эту картину во все глаза, растолкал Кемпера и шепотом поделился своими наблюдениями.

Ксенурс посидел у туши кобро-богомола на корточках, ощупывая свои тумбообразные ноги, потом в том же замедленном темпе обошел суперзавра, похлопал его по боку, влез на спину «кобры» и с низким гулом умчался в темноту. Посадить людей обратно на спину Тихони он забыл. Тихоня остался стоять, понурив голову и раскорячившись. Бока его сочились тусклым желтым сиянием, и лишь гребенчатый нарост на шее светился чуть ярче, ничего не освещая, да горизонтальный глаз набух «кровью» — алым светом.

— Что это с ним? — прошептал Кемпер.

— Не знаю, — так же шепотом ответил Алиссон. — Сдается мне, Тихоня просто не подошел тем двоим, не обладая нужным свойством, родился-то он на Земле, далеко от родных пенатов. А может быть просто растренирован. То-то они так медленно «проявлялись», будто с трудом реализовались в здешнем пространстве.

— И как же нам теперь взобраться на него? Эта пленка прочнее стали, вряд ли удастся ее пробить даже из пулемета. — Кемпер вдруг загорелся. — А если попробовать? Что мы теряем, кроме тюрьмы?

— Воздух, — остудил его порыв палеонтолог. — Воздух теряем. Уверен, что здесь, на этой равнине, царит вакуум. Разорвешь пленку — задохнемся. Кстати, дышать становится труднее, не замечаешь?

— Тем более надо что-то предпринимать. — Кемпер подошел к краю отведенного им пространства, уперся рукой в невидимое нечто и внезапно заорал. — Эй, выпустите нас отсюда!

Вздрогнувший Алиссон покрутил пальцем у виска.

— Не кричи напрасно, у меня от тебя уже голова болит.

Летчик хмыкнул и сказал совершенно спокойно, будто не кричал только что:

— Да я ради профилактики. — Булькнула фляга. — Все-таки эта двухголовая образина, я имею в виду твоего ксенурса, вряд ли разумна. О нас он даже и не вспомнил.

— Устал. Видел бы ты, как он слезал с дракона — словно выжатый лимон. Что-то у него не получилось с Тихоней… — Алиссон не договорил.

Твердая плоскость под ногами, заменяющая почву, разделенная светлыми линиями на квадраты со стороной в километр, вдруг начала светлеть, протаивать в глубину. Причем происходило это лишь с соседними квадратами, тот, на котором находились люди и суперзавр, остался черным, блестящим и твердым. А поскольку люди, заточенные в прозрачный шар, стояли не в центре, а в углу на пересечении четырех квадратов, то им хорошо были видны три из них.

Квадраты оказались как бы крышками исполинских сотовых ячеек с невероятно тонкими стенками. Глубина ячеек была неизвестна, каждая из них заполнилась оранжевым свечением, и лиц замерших путешественников коснулась теплая волна: ячейки излучали в красном и инфракрасном диапазоне. В следующий миг плоскость заменяющая небо над головой, внезапно растрескалась змеящимися белыми линиями, посыпалось в ячеи кусками зеркального стекла, открывая взору великолепную картину космоса: огромное звездное скопление в форме шара и уходящую за горизонт звездную полосу. Лишь над темным квадратом с людьми и суперзавром «небо» оставалось твердым и непрозрачным, словно осколок «зеркала» был привязан к тверди невидимыми канатами.

А затем из светящихся глубин квадратных ячеек медленно и плавно поднялись знакомые «всадники» на гигантских плоских «скакунах»: ксенурсы на драконах, опирающихся в свою очередь на «мант» — кобро-богомолов. Тела их угрюмо отсвечивали раскаленным металлом, и было их очень много, десятки — сотни тысяч! Поднявшись над ячеями они перекрыли горизонт и почти загородили собой небосвод.

— Святой доллар! — прошептал Кемпер. — Никак, это их конюшня! Или транспортная база? Целая армия кавалеристов! Ну и размах!.. Земной материк!

— Если не больше, — так же шепотом отозвался Алиссон.

Им становилось все жарче, воздух внутри «мыльного пузыря» нагревался все больше, жар проникал под защитные слои костюмов, несмотря на включенное охлаждение, и наконец стал невыносим.

— Тихий! — хрипло заорал Кемпер. — Мы же сгорим, скотина! Сделай что-нибудь!

Тихоня, то задиравший голову в небо, то заглядывающий в ближайшую из ячей, посмотрел на своих бывших седоков и, словно в сомнении, склонил голову на бок. Он чувствовал мысленную сферу людей, их отчаянную мольбу о спасении, но вряд ли понимал, чего они хотят.

На одно мгновение Алиссону показалось, будто они находятся в трех местах сразу: на черном квадрате неизвестного плоского мира, в глубине кратера вулкана, погруженные в лаву, и на Земле, в пустыне… Потом наступила темнота и тишина…

Они уже не видели, как один из всадников вдруг обратил внимание на мертвый квадрат, прикрывающий пустую ячейку, и повернул свой составной «транспорт» к радостно затанцевавшему Тихоне.

* * *

Операцию по захвату биурса наблюдали только военспецы, командование и «черные береты» — охрана лагеря, — для остальных членов экспедиции телесистемы включены не были под предлогом «регулировки» общего монитора.

Поскольку суперзавры — Индра-Стрелок и «конь» биурса — могли помешать операции, решено было заманить двутелого динозавро-медведя в такое место, откуда он не был бы виден даже гигантам панспермитам и откуда его можно было вывезти под прикрытием темноты в ущелье Коннорс-Рив с отвесными стенами.

Специалисты посчитали, что если завалить ущелье с двух сторон геометрически точными взрывами, биурс не сможет выбраться из «клетки» самостоятельно.

Рестеллу была дана соответствующая команда, и он развил бурную деятельность, меньше, чем за сутки доставив в район экспедиции нужную технику и спецоборудование.

Для приманки биурса был выполнен макет яйца суперзавра в натуральную величину с радиоактивной начинкой, имитирующей излучение настоящего яйца, и доставлен в небольшую, но глубокую долину Рэд Хиллз в десяти километрах от лагеря. Разработчики операции не учли одного — нюха суперзавра на радиоактивность, и это едва не стоило им больших неприятностей.

Суперзавр Индра учуял контейнер сразу же после доставки его в пустыню и даже двинулся было в том направлении, но в это время появился биурс. С момента его исчезновения на транспортной связке кобро-богомола и суперзавра прошло чуть больше двадцати трех часов.

На сей раз он прибыл на прежнем зеленом «рысаке» — панспермите и прежде всего подошел к сделанной им из каменных глыб полусфере над яйцами драконов. Что-то его в ней не устроило, он начал собирать новую кучу валунов, но доделать работу не успел: суперзавр Индра отвлек его своим целеустремленным маршем к Рэд Хиллз. Некоторое время динозавро-медведь, выпрямившись во весь рост на ближайшем холме, смотрел в сторону долины с псевдояйцом, а затем решил прогуляться туда сам.

Звероподобные пришельцы, видимо, общались между собой в мысленном диапазоне — электромагнитных излучений чуткие датчики людей не фиксировали, — потому что Индра вдруг безмолвно повернул назад, раздавив по пути двух роботов, а тронувшийся вслед за ним зеленый «конь» биурса остановился. Таким образом, первая часть плана Киллера реализовалась успешно. А когда биурс достиг долины и спустился вниз — не без некоторого колебания, минуты две он осматривал горизонт сразу обеими головами, топтался и кружил, — в действие вступила вторая часть плана Киллера.

Замаскированные в двадцати милях южнее лагеря машины MLPS — реактивные системы залпового огня — дали залп. Сто двадцать ракет, начиненных усыпляющим газом, одновременно взорвались вокруг ничего не подозревающего биурса и создали мгновенно вспухшее желто-бурое облако, скрывшее под собой «яйцо», и двутелого пришельца, и всю долину. На панспермитов этот газ не действовал, что было уже отмечено более ранними «экспериментами», когда суперзавры ползали по Неваде в поисках пищи, но биурс не был готов к дыханию в отравленной атмосфере.

Сознание он потерял не сразу и, упав, еще пытался выбраться из долины, вызвав, очевидно, по мыслесвязи своего «коня», который вздернул голову и начал озираться, искать хозяина, однако была дана еще одна команда, и всю корытообразную площадь Рэд Хиллз накрыл второй залп — теперь уже ракетами с кумулятивными осколками, способными прожигать любую броню. После чего наблюдавшие картину сделали вывод, что всадник не столь хорошо защищен, как его «лошадь» — суперзавр. Получив около семидесяти семи тысяч попаданий — добрая тысяча осколков пришлась на обе головы биурса, а сотни поразили глаза, — биурс затих.

Тотчас же к долине выступил отряд мощных тягачей и подъемных кранов, ведомых бравыми парнями из группы спецназначения «блю лаит», не боящихся ни черта, ни Бога, и через полчаса началась великая погрузка гиганта на суперпоезд из тридцати платформ с трехметрового диаметра колесами, каждая из которых была способна увезти груз весом в тридцать тонн по любому бездорожью. Одновременно в тот же район выдвинулся батальон противотанковых ракетных установок, предназначенный для отражения атаки суперзавров, если таковая произойдет. Но панспермиты, наверное, не могли самостоятельно решить проблему вылазки по маршруту исчезнувшего всадника-хозяина и продолжала бродить вокруг «гнезда» с яйцами, оставленными Тихоней и Стрелком.

Операция по загрузке биурса на автопоезд продолжалась два часа, причем пришлось использовать вертолеты, но все закончилось благополучно, и поезд направился к ущелью Коннорс-Рив, охраняемый, как весь золотой запас Штатов.

По прямой до ущелья от этого места было около восемнадцати километров, но приходилось объезжать холмы, каменистые гряды и увалы, каньоны и глубокие балки, из-за чего дорога растянулась на целых сорок километров. Лишь к вечеру жуткий поезд приблизился к ущелью и углубился в него на две мили.

Дважды за время транспортировки (четыре часа) биурс начинал шевелиться, отчего стальные и кевларовые канаты толщиной в руку рвались, как нитки, и оба раза залп из гранатометов с двух колонн сопровождения успокаивал монстра: желто-бурый газ действовал надежно. И никто из возбужденных исполнителей и командиров этого действа не подумал о том, выживет ли пришелец в этих условиях и что он предпримет, если освободится.

В одиннадцать часов вечера пустыню потревожили два взрыва, заваливших ущелье Коннорс-Рив километровой высоты почти отвесными стенами из скальных обломков. План Киллера был реализован идеально. И когда в штабе праздновали «победу», пили виски, джин, коньяк и закусывали шоколадом и персиками, Джайлс угрюмо задал вопрос:

— Ну и что дальше, стратеги?

— Все идет о'кей, — засмеялся захмелевший Киллер. — Ты хотел пустить вперед науку? Пусть идет. Хотя приоритеты — наши, армии.

— Но ведь он без памяти, и никто не знает, как он поведет себя, когда очнется. А если он вызовет своих «скакунов»?

— Мы их остановим, — легкомысленно отмахнулся генерал Рестелл. — Из Форт-Брагга только что доставили новые плазменные шарики, да и «коулдж-стоидж» еще имеются. Будем сбрасывать по парочке и держать драконов замороженными, пока двухголовый не заговорит. В конце концов, должен же он сказать, куда дел наших людей. Надо вколотить в него всего лишь принципы нашей морали — и только.

— Армия всегда была проповедником добра, — хихикнул Киллер. — Брось свои сенаторские замашки, Крис, давай лучше споем «Боже, благослови Америку».

Джайлс допил тоник — спиртное он не употреблял, — хмыкнул, пытаясь поймать ускользающий взгляд «куска мыла» и выяснить отношение помощника президента к происходящему.

— Кажется, Долф, тебе не удалось избежать соблазна проповеди добра с помощью огня и меча.

— Что? О чем ты?

Сенатор отвернулся от Киллера, глянул в упор на Сьюарда.

— Мне не нравится, что здесь происходит, сэр. Тот, кто не чувствует боли, редко верит в то, что она существует, как говорил Сэм Джонсон, а мы не только усыпили биурса, мы его ранили! Зачем? Я отказываюсь участвовать в дальнейшей игре, и если вы, господин Сьюард, не доложите мое мнение президенту, я сделаю это сам.

Помощник президента глянул на экран монитора, на котором застыла картина освещенного прожекторами ущелья с лежащим на дне двутелым чудовищем, кивнул. Во взгляде его мелькнуло удовлетворение, но когда он повернулся к Джайлсу, глаза его уже были ласково-масляными.

— Я вас понимаю, сенатор. Не волнуйтесь, президент получит полную информацию о том, что делается на полигоне. Не исключено, что он сам появится здесь в ближайшее время.

Киллер захохотал.

— Вот и решение вопроса. Не лезь в бутылку, Крис, давай выпьем за удачу. Мой план был гениален и выполнен профессионально.

Джайлс раздавил в руке стакан, порезался, тупо посмотрел на руку и вышел. Оставшиеся в кабине переглянулись.

* * *

Алиссон пришел в себя от боли в голове. Особенно болели глаза и уши, и он даже попытался пощупать их руками, но наткнулся на гладкую поверхность шлема. Глаза удалось открыть с третьей попытки; казалось, они засыпаны песком. Но, и открыв их, палеонтолог не сразу понял, где находится: свет был слишком ярок и подвижен, из-за чего пейзаж перед глазами казался зыбким, как отражение в воде. Впрочем, он и потом казался зыбким, обманчивым, текучим и одновременно твердым. Живой металл — пришло на ум сравнение. Сила тяжести в этом мире была чуть меньше земной, порождая удивительное чувство легкости, и благодаря этому чувству остальные негативные ощущения переживались легче.

Они все еще находились на спине Тихони, лежали в одной из выемок «седла», накрытого прежним прозрачным пузырем. Кто их опять посадил туда, осталось за кадром. Но не сам Тихоня, конечно.

Норман принюхался — дышать было трудно, кислорода под колпаком оставалось все меньше — и, сняв шлем, все-таки потрогал уши. К его удивлению, они не выросли в размерах и не были поранены, хотя болели так, будто их смяли в блин. Снова надев шлем, он начал осматриваться.

Тихоня брел по сказочной, сверкающей полированным золотом, серебром и другими металлами почве долины, заросшей таким же сказочным металлическим лесом. Хотя форма «деревьев» вовсе не напоминала земные аналоги — кристаллы всех модификаций, плавно переходящие друг в друга, — все же это был настоящий лес. Живой лес! Потому что «деревья» шевелились, перетекая из формы в форму, меняли цвет и плотность и дышали, оставаясь в то же время ощутимо твердыми, металлическими, чешуйчатыми, как шкура суперзавра. И Алиссон внезапно понял, что Тихоня на этот раз в самом деле привез их в свой родной мир, где жили его сородичи.

Но и этот мир не был гостеприимным для людей. Здесь так же царила страшная жара, а пленка защитного пузыря, не пропуская макротела и воздух, почти свободно пропускала излучения, в том числе и тепловое.

— Ну ты и здоров, док! — раздался сзади голос Кемпера. — Умудряешься все время подняться раньше меня. Черт! До чего же душно! И уши болят… Где мы?

Алиссон, дыша как рыба на суше, только повел плечом. Летчик подошел к нему, оглядел плывущий мимо ландшафт, хмыкнул и полез за флягой. Но та была пуста: виски кончилось еще на бесконечной равнине «конюшни».

Небо над головой было цвета меди и такое же твердое, как и все вокруг, но если задержать на нем взгляд, начинало казаться, что оно покрыто тонкой серебристой паутинкой трещин и вот-вот осыплется, как слой пепла, стоит стукнуть по нему палкой.

Тихоня повернул и полез напрямик через лес, сворачивая деревья, которые спустя минуту после прохождения суперзавра полностью восстанавливали свою форму и продолжали «течь стоя», как ни в чем не бывало. Еще через минуту этой плавной рыси («Километров семьдесят в час», — прикинул Кемпер) они выдрались на край ровного, будто проделанного ножом, обрыва. Лес под обрывом высотой в полкилометра не заканчивался, но этот лес был уже почти пламенем, золотистым, жидким расплавом, более текучим, чем вверху на равнине, и все же не терявшим форму. И температура в этом лесу держалась никак не меньше двух-трех тысяч градусов! А между исполинскими деревьями самых немыслимых очертаний, высота которых достигала трех-четырех сотен метров, бродили суперзавры, молодые и старые, то сходясь в группы, то расходясь в немыслимом танце. Тихоня, как завороженный, уставился на эту картину, а люди вынуждены были отступить ближе к хвосту дракона, прячась за крутой стенкой «седла» от излучения.

— Если он туда прыгнет, — мрачно заметил Кемпер, обливаясь потом, — мы сваримся в собственном соку. Это его родина, и думать не надо, однако нам тут делать нечего. Ну и влипли мы с тобой!

— Он нас не слышит… — прохрипел палеонтолог.

— Кто? Господь, что ли?

— Тихоня. Я пытаюсь мысленно заговорить с ним, но, наверное, надо подойти ближе к антенне воротнику.

— Не сходи с ума! Изжаришься!

— Так или иначе надо что-то делать, долго в этом пекле мы не продержимся. — Алиссон отвел руку летчика и решительно двинулся к шее суперзавра, пока не уперся в податливо-упругую пленку защитного колпака.

Тогда он раскинул руки, кожей всего тела чувствуя пульсацию огня, закрыл глаза и сосредоточился на одном видении: он стоит на берегу земного моря по колено в воде, смотрит в голубое небо с облаками и ощущает ласковый прохладный ветерок на лице…

Сомлел он незаметно, и Кемпер тут же оттащил его в «тень» седла, где было не так жарко. Летчик спрыснул его лицо водой из второй фляги НЗ и вдруг завопил что было силы:

— Вези нас домой, слышишь, урод? А то морду набью!

Если бы Алиссон услышал своего друга, он бы рассмеялся. Но в сознание он пришел уже на Земле…

* * *

Киллер только что выпроводил делегацию ученых во главе с Хойлом и был мрачен и зол. Ученые объявили ультиматум: или они наравне с армейскими специалистами участвуют в исследовательских работах и контакте с биурсом, или о том, что творится на полигоне узнают журналисты и эксперты ООН. Имей он козыри на руках, адмирал только бы посмеялся бы в ответ на подобные угрозы, однако ситуация с биурсом зашла в тупик: разрешить проблему не смогли ни армейские чины, ни политики, ни военспецы.

Биурс не понимал, чего от него хотят, а может быть, не хотел понимать, ибо разговаривали с ним на уровне требований, с позиций силы, ультимативно, подкрепляя свои намерения оглушающими ударами нервно-паралитического газа, как только двутелый пленник начинал вести себя «не так».

У гражданских специалистов даже была разработана версия по этому поводу, сводившаяся к тому, что сознание биурса плывет от непрерывных газовых инъекций, именно поэтому он никак не может сообразить, где находится и чего от него хотят. Киллер сначала презрительно обозвал гипотезу «поисками дураков среди руководства», но потом призадумался: идея могла оказаться близкой к истине. Но он помнил и другое: очнувшийся после транспортировки биурс полез на стену, перегородившую ущелье, а когда испугавшийся командир ракетной установки, охранявшей стену со стороны западной части плато, выпустил в него четыре НУРС, ответил жутким ударом неведомой энергии, превратившей часть стены, скалы на краю и каменную осыпь, в пузырчатый прозрачно-стеклистый монолит, напоминавший гигантский кочан капусты с дырой в самом центре, на месте кочерыжки. К счастью, разряд миновал ракетную установку с операторами, хотя стоявший рядом тягач превратился в одну из чешуй-листьев «кочана». Наверное, биурс все еще не восстановил зрение после того, как в глаза его попали осколки ракет второго залпа, и видел плохо.

После этого инцидента ракетную технику отвели подальше и спрятали за скалами, надеясь, что инопланетная тварь не сможет самостоятельно вылезти из западни.

— Тупик, — вздохнул Киллер, не заметив, что заговорил вслух.

— Вряд ли вы их удержите, адмирал, — отозвался Мэтью Сьюард, имея в виду ученых. — Следует, наверное, признать их требования справедливыми.

— Черта с два! — Киллер хотел добавить еще что-то резкое, но внезапно сник. — Я зря понадеялся на этих олухов из лабораторий и В-центров. Они могут только испытывать свои арсеналы и разрабатывать средства уничтожения себе подобных. На контакт с инопланетянами у них мозгов не хватает.

— Именно поэтому и привлеките кое-кого из лагеря исследователей, того же Хойла, Тиммери, Барбера, Романецкого. У них наверняка найдутся нетривиальные идеи. Если вы этого не сделаете…

Киллер внимательно посмотрел на помощника президента.

— То это сделаете вы, не так ли? Недаром о вас ходит слава, что вы всегда вовремя… умываете руки. Впрочем, в моих устах это похвала, мистер Сьюард. Я подумаю.

— Сэр! — крикнул вдруг оператор с наушниками из-за прозрачной перегородки. — Наблюдатели сообщают, что в двадцати милях отсюда появился еще один суперзавр. С двумя людьми в «седле». Похоже, это Равана…

* * *

Алиссона и Кемпера уложили в стерильном боксе передвижного армейского госпиталя. Им повезло, что «скакуном» их был Тихоня-Равана со смирным и терпеливым характером, а не вспыльчивый Индра-Стрелок. Защитный пузырь над «седлом» исчез сразу же после «посадки» дракона на Земле, но люди были не в состоянии самостоятельно слезть с панспермита — они лежали в беспамятстве.

Снять Алиссона и Кемпера удалось через час, со второй попытки: дракон словно понимал, что нужно винтокрылым машинам с красным крестом на фюзеляже и остановился, внимательно наблюдая за действиями вертолетчиков.

Первый вертолет, зависший было над «седлом», шарахнулся в сторону от движения дракона, повернувшего к нему голову, зацепил винтом ажурный воротник на его шее и едва не разбился, с трудом дотянув до базы. Второму удалось забрать лежащих без движения путешественников и благополучно сесть возле госпиталя.

Палеонтолога и летчика раздели, обтерли влажными тампонами, привели в чувство и вкололи кучу укрепляющих и тонизирующих препаратов. После этого путешественники поели, выпили по литру специального коктейля и уснули, измученные и счастливые, послав к черту сгорающих от любопытства представителей командования. Разговаривать они были не в силах.

Проснулись через двенадцать часов, снова поели, отметив «воскрешение» звоном стаканов с коктейлем; оба с внутренней дрожью вспомнили пекло на родине суперзавров. После этого настал черед переговоров. Когда они закончились, обе стороны — Киллер и его компания и Алиссон с Кемпером — были одинаково потрясены новостями. Однако, в отличие от Киллера, бывшие «кавалеристы» испытали и отрицательные эмоции, узнав о судьбе биурса-ксенурса. Поразмыслив, Алиссон справедливо отметил, что название биурс подходит двутелому чудовищу больше, нежели ксенурс, и решил впредь называть его, как все в лагере.

— Ну и положение! — присвистнул Кемпер, когда они наконец остались в боксе одни.

Алиссон, наслаждавшийся прохладой и чистотой постели, был поражен случившимся не меньше друга и в ответ лишь покачал головой. Тупость военных действовала на него угнетающе.

Через несколько минут в бокс заявились друзья и коллеги путешественников: Хойл, Тиммери, Кеннет, Романецкий, летчики и исследователи, всего душ пятнадцать. Протесты армейского врача и охранника они проигнорировали. Пришлось повторять историю путешествия и гостям, на что ушло в два раза больше времени, чем на тот же рассказ компании Киллера: во-первых, рассказчики не чувствовали скованности, во-вторых, Кемпер начал вспоминать подробности и не без юмора комментировать рассказ Алиссона.

Гости слушали жадно, а когда рассказ закончился, сидели некоторое время молча, переваривая услышанное. Первым заговорил Хойл; глаза маленького физика горели:

— Доктор Алиссон…

— Можно просто Норман, — великодушно разрешил палеонтолог.

— Э-э… Норман. Вы, по-моему, величайший из авантюристов, каких я только знаю! Не обижайтесь, это похвала. Лично я не решился бы на такое путешествие. Вы не смогли сориентироваться, куда вас заносило? Была ли это солнечная система или вы побывали на планетах других звезд?

— Мне трудно говорить на эту тему, я не специалист, — осторожно проговорил Алиссон, — но мне кажется, ни один из миров, куда переносил нас панспермит, не является планетой солнечной системы. В большой степени — из-за температуры воздуха, в меньшей — из-за несоответствия дневных светил Солнцу. Так, третий и четвертый переносы вообще были осуществлены явно в иные системы — небо там украшали близкое шаровое звездное скопление и кольцо плериона [20]. У меня сложилось впечатление, что дракон шел привычным маршрутом по цепочке миров.

— Как трамвай, — серьезно вставил Кемпер.

— И каждый мир вполне мог быть его родиной. А может быть, все они представляют «технологическую» цепочку родного дома.

Тиммери неодобрительно покачал головой.

— И после всех этих передряг вы еще способны шутить? А если бы вы погибли или не вернулись, что, по сути, одно и то же?

— Ну не плакать же! Все закончилось нормально.

— Шаровые скопления — наиболее старые образования в галактике, — пробормотал Хойл. — Я хочу сказать, что цивилизация этих биурсов — или всех трех симбионтов? — возможно, старше нашей. Значит, биурс — наездник, панспермит — всадник, а кобробогомол — скакун? Три составляющих одной разумной личности?

— По-видимому, так, — согласился Алиссон. — Биурс может играть роль «головы», управляющего центра. Одно его тело управляет драконом, а второе — кобро-богомолом.

— Браво! Мысль отменная! Жаль только, что недоказуемая.

— Почему? Косвенно это уже доказано.

Хойл вздернул брови.

— Чем же?

— Биурс не идет на контакт не потому, что не хочет, а потому, что не может, не являясь полноценным организмом без своих составляющих.

Физик задумался.

— Это спорно. Ведь понимал же вас панспермит, всадник, так сказать, не обладавший высоким интеллектом.

— Знать бы точно, кто из них умнее, — философски заметил Кеннет. — А вообще, спор на эту тему бесполезен.

— А почему вы решили, что путешествие происходило по нашей галактике, Стив? — осведомился Тиммери, такой же седогривый и длиннолицый, как адмирал Киллер, но не столько спесивый и надменный. — Наши парни могли побывать и в других галактиках, и вообще в других вселенных. Во всяком случае, эти монстры настолько далеки по своим параметрам от нас…

— В данном случае это не столь важно, хотя, конечно, по внешнему виду действительно трудно поверить в наличие у драконов разума.

— Добавьте — подобного человеческому. Доктор Алиссон, ведь вы не заметили промышленной инфраструктуры ни на одной из планет.

— Кроме, пожалуй, мира двух плоскостей, — подумав, ответил Норман. — Если только гигантские ячеи-«стойла» можно назвать «промышленной инфраструктурой».

— Едва ли. И тем не менее отсутствие технологического пейзажа не говорит об отсутствии у обитателей миров разума. У вас чисто антропоцентрический подход к проблеме.

Хойл хотел возразить, но его перебил Кеннет:

— Ах, господа, не затевайте схоластических споров, есть вопросы поважней и поинтересней.

Физик не обиделся, тут же переключив тему разговора.

— Меня интересуют ваши ощущения, док… э-э, Норман, во время «подпространственных» переходов. То обстоятельство, что драконы владеют секретом преобразования топологических свойств пространства, не нуждается в комментариях, наша физика уже подошла к теоретическим разработкам многосвязных пространств, «суперструнных» узлов и топологических дыр, но я не понимаю, почему вы уцелели!

— То есть? — удивился Кемпер.

— Вы могли путешествовать по космосу со скоростью света только в виде волновых пакетов, а человеческое тело вряд ли способно вынести преобразования подобного типа.

— Факты — упрямая вещь, дружище, — пророкотал Тиммери. — Я не понимаю, вы не хотите простейших объяснений их полетам, но никто не в состоянии вам их дать. В том числе и доктор Алиссон. Например, я как биолог и криптозоолог всю жизнь ищу объяснения цепочки причинных связей, приведших к зарождению жизни на Земле, но так и не нашел.

— Господа, господа, — запротестовал Кеннет, — мы снова отклоняемся от темы. Норман, мы как-то с тобой говорили об эволюции драконов, помнишь? Поскольку цель эволюции — ослабление зависимости от среды…

Алиссон остановил его жестом.

— Я имел в виду программное обеспечение разума в приложении к панспермитам. Но это же… — палеонтолог пошевелил пальцами, — только мои фантазии.

— О чем речь? — осведомился Тиммери.

Алиссон пожал плечами, нерешительно глянув на поскучневшего Кемпера.

— Мы говорили об эволюции таких существ, как суперзавры. На Земле генетический код утвердился в результате жесточайшей конкуренции и естественного отбора. Живые существа, наделенные другими способами кодирования наследственной информации, не выдержали конкуренции и вымерли. Но панспермиты — пример совершенно иного способа кодирования…

— На уровне лептонного поля, — добавил Кеннет. — И совершенно неадекватная в человеческом понятии реакция биурса на наши действия, его неспособность злиться и мстить, только подтверждают это.

— Господи, как скучен разговор яйцеголовых! — вздохнул Кемпер.

— Ну, не говорите, — живо возразил Хойл. — В наших разговорах и спорах жизнь танцует и смеется. Хотя, может быть, в данном случае им не место и не время. Мы еще поговорим… э-э Норман, на эту тему. Я заинтересован и поражен.

— Я тоже, — добавил Тиммери.

Разговор разбился на несколько струй — у Алиссона образовалась своя группа слушателей и оппонентов, у Кемпера своя — и в конце концов иссяк.

Хозяева устали.

Когда все наконец ушли, Кемпер с огромным удовольствием выдул две банки кока-колы и с облегчением откинулся на кожаные подушки.

— Уфф! Горло пересохло! Еще раз убеждаюсь в одной истине, которую я вывел самостоятельно: если женщина была второй ошибкой бога, то ученый — третьей.

Алиссон засмеялся, откупоривая банку: горло пересохло и у него, и в этот момент в бокс вернулся Хойл. Плотно закрыл дверь и посмотрел на удивленно замерших друзей.

— Вот что, рисконавты. У вас не возникло желания помочь пленному?

— К-кому? — не понял палеонтолог.

— Биурсу, — спокойно сказал коротышка. — Я не сторонник квиетизма и не люблю быть просто созерцателем творящейся на моих глазах гнусности.

Кемпер и Алиссон переглянулись.

— Это мне подходит, — признался наконец летчик после минутного молчания. — Как, доктор?

Норман подставил ладонь, и Кемпер хлопнул по ней рукой.

Так как официальное командование экспедицией, полностью перешедшее в подчинение адмирала Киллера, отказалось освободить биурса, Хойл решил действовать на свой страх и риск. Он понимал, что шансов у него мало, но и пассивно наблюдать за ходом «контакта» не хотел. Пример действий Алиссона заразил физика и позволил сбросить груз немалого количества лет.

Поделившись идеей освобождения с палеонтологом и летчиком, сумевшими вернуться буквально с того света, Хойл организовал из своих сторонников «группу риска», набрав двенадцать человек. В нее вошли не только молодые ученые, ученики и последователи физика, но и друзья Кемпера и Алиссона, и даже двое офицеров — связи и охраны, которых порекомендовал Кеннет.

Из анализа ситуации было известно, что ночью биурс не делал попыток выбраться из ущелья, поэтому в данное время суток его и не бомбардировали газовыми снарядами, хотя и вели наблюдение. Исходя из этого, одним из самых сложных пунктов в плане операции, разработанной Хойлом и Алиссоном, было лишить военных зрения. За биурсом вели наблюдение восемь телекамер и два радарных поста, не считая вертолетчиков с биноклями и спутников, и все эти средства, кроме спутников, надо было обезвредить.

С летчиками договориться предложил Кемпер, он знал их почти всех и брался подобрать парней в нужную смену.

Идея обмануть телекамеры принадлежала офицеру связи. Так как управление камерами осуществлялось из одного центра, с монитора в штабе Киллера, оператор предложил записать поведение биурса ночью, а в момент операции отключить камеры и пустить запись на экраны.

Сложнее дело обстояло с радарными постами. Один из них можно было попытаться вывести из строя, но поломка обоих сразу вызвала бы подозрения или замену установок. Поэтому решили в нужную ночь просто связать операторов поста, если они не согласятся участвовать в освобождении добровольно. Эту часть операции вызвались реализовать Кемпер и капитан охраны Фосс.

Но самой трудновыполнимой деталью операции оставалось собственно освобождение биурса. В этой части плана мнения разделились. Хойл советовал просто взорвать перегородку из скальных обломков, ближайшую к плато, надеясь, что дальше биурс выберется сам. Алиссон же предлагал привести к ущелью суперзавра и лишь потом взрывать перегородку.

Физик умел думать быстро и принял предложение Нормана, хотя и с некоторыми уточнениями. Идея была отличная, и он хорошо понимал это.

— Коль скоро удастся привести панспермита, — сказал он, — перегородку взрывать, может быть, и не придется. Но успеет ли панспермит достичь ущелья раньше, чем фанатичный Киллер накроет биурса газовым облаком? Если двутелый уснет, поход дракона окажется бесполезным.

— В таком случае надо сделать так, чтобы команда на атаку ракетным комплексом не прошла, — меланхолически заметил Кемпер. — Дружище, — обратился он к лейтенанту связи, — управление у вас проходит по кабелю или нет?

— Конечно, нет, по рациям.

— Вот и сделайте что-нибудь, чтобы Киллера никто не услышал.

— Попробую, — кивнул связист.

— Прекрасно! — Хойл нервно потер ладонью о ладонь, повернулся к Алиссону. — Итак, мой друг, вам снова достается самое интересное задание — оседлать дракона. Если больше не хотите рисковать, пойду я.

Алиссон с улыбкой качнул головой.

— Тихоня слушает только меня.

— Что ж, cum deo! [21]

* * *

Палеонтолог отправился к суперзаврам, все еще ничего не подозревающим, вспахавшим местность вокруг шатра с яйцами в радиусе двух километров, в десять часов вечера. Его сопровождал Кеннет, да и то лишь на самом начальном этапе пути. Идти вместе к цели не имело смысла.

Попрощались в трех километрах от лагеря, после чего Кеннет залез на скалу, чтобы понаблюдать за Алиссоном в бинокль и в случае чего успеть вызвать подмогу, а Норман отправился дальше. Ему предстояло пройти еще около восьми километров пересеченной местности. Маршрут был выбран таким, чтобы его нельзя было увидеть из лагеря ни визуальным наблюдателям, ни операторам радаров.

Дважды приходилось прятаться от вертолетов, хотя вряд ли летчики могли увидеть его в хаосе скал в кромешной тьме. Он и сам почти ничего не видел, несмотря на инфраоптику шлема, и ориентировался лишь по звездам, зная направление. Ночь наступила на удивление звездная и холодная, и отопление костюма работало во всю мощь, пока Алиссон не разогрелся от ходьбы и не уменьшил обогрев.

К двенадцати часам он уже вплотную подошел к лагерю суперзавров, видимых в приборе ночного видения оранжево-стеклянными тушами; температура их тел чуть ли не на полсотни градусов превышала температуру скал и воздуха.

Тихоня лежал, прижавшись брюхом к песчаному бархану и вытянув вперед по камням длинную шею. Второй панспермит, «скакун» биурса, бродил в километре отсюда, поглядывая на шатер с яйцами. Изредка он вздрагивал и топорщил кристалло-чешуйчатую кожу, поднимая тонкий хрустально-металлический перезвон.

Тихоня-Равана почуял, а может, заметил человека, когда тот приблизился на расстояние в сто метров. Вздернув голову, пристально вгляделся в фигуру в герметичном костюме, использовав и два боковых глаза-радара, затем спокойно опустил голову на место. По коже спины его конвульсивно пробежала волна, подняв звон. В ответ донесся тихий перезвон второго суперзавра.

— Узнал, — пробормотал Алиссон с облегчением и странной нежностью. — Узнал, бродяга!

Подойдя вплотную к морде Тихони, он легонько похлопал его по правой скуле, потрогал рог и четко и ясно представил, что лезет к нему на спину.

Спустя мгновение пришел ответ. Алиссона словно окунули в расплав металла, тут же выдернули, и он увидел слегка искаженную картину всадника и коня: всадником был он — размером с биурса, а конем — суперзавр.

Алиссон снова похлопал Тихоню по морде, возвышавшейся над ним, как гранено-пупырчатый утес, и включил липучки. Через две минуты он залез на голову супердракона, а еще через минуту слезал с шеи на поверхность «седла».

Предстояло самое трудное: заставить панспермита идти в нужном направлении и не улететь с ним в космос.

Пискнул наушник рации:

— Норман, как дела?

— Нормально, собираюсь с духом. Очень не хочется путешествовать по дальним мирам одному.

— Видели, как он вас принял. Надеюсь все будет хорошо. Мы начинаем свою часть операции. В лагере пока все тихо.

— Подождите, пока я не заставлю его идти. Надо, чтобы он понял и не поднял панику. Перехватчикам, чтобы взлететь и домчаться сюда, понадобится всего семь-восемь минут.

— Удачи вам!

Алиссон посидел еще немного, успокаиваясь, собирая волю в кулак, и заставил себя не отвлекаться.

* * *

Связист сделал все, что обещал, и операторы войскового телемонитора ничего не заподозрили: два экрана исправно показывали неподвижно сидящего в ущелье биурса и смирно лежащих в другом районе суперзавров. Видеопленка была закольцована, и картина повторялась каждые три часа, но едва ли кто-нибудь из операторов смог это обнаружить.

Ни один из радаров вывести из строя не удалось, зато удалось напоить дежурных локаторщиков одной из установок, и к полуночи оба техника уже спали. Со вторым постом этот трюк не прошел, пришлось применить ум и силу, чтобы и последний дежурный радар не видел маневра суперзавров и людей.

Охранялся пост отделением десантников в черной форме: шесть человек по периметру, в сотне метров от машин с оборудованием, антенной и генератором, и двое возле антенны — капрал и ефрейтор. Группа небольших скал и камней удачно скрывала машину с экранами от большинства охранников, и шанс без шума обезвредить двоих у антенны увеличивался. Но на беду командовал отделением тот самый капрал Бенджамин Фримен, которого месяц назад Кемпер двинул по челюсти его же автоматом, а такое забывается нескоро.

Вместе с капитаном по фамилии Фосс, командиром охраны лагеря, Кемпер, переодетый в черный костюм десантника, добрался до радарного поста на вертолете.

Территория поста была освещена прожекторами, от машин протянулись, сливаясь с ночной темнотой, длинные тени. Татакание движка генератора разносилось в ночи далеко и скрадывало шаги.

Возле машины с антенной их остановили.

— Момент!

Из тени выдвинулись две фигуры, одна высокая, другая пониже, но широкая, как шкаф. Кемпер вгляделся и обомлел: это был капрал Фримен, жаждущий поквитаться с летчиком в иных обстоятельствах.

— Допуск?

— «АА», — сказал Фосс, доставая бэдж из кармашка на груди.

Капрал внимательно осмотрел квадратик пластика с фотографией в пленке, вернул, козырнув, кивнул на Кемпера:

— А у него?

— Он со мной.

Охранник, помедлив, перекинул автомат из подмышки за плечо, глянул на летчика, и вдруг глаза его сузились.

— Гм… а мы не встречались, парень? По-моему, я тебя… — Капрал вспомнил. — Ага, вот и встретились, сукин сын! Летчик, кажется? А в нашей форме. Снова хочется поиграть в свои игры? Не получится, приятель, это говорю тебе я, Бенджамин Фримен. Капитан, вы-то как оказались в его компании? Руки за голову!

Капрал сунул в рот свисток, и в то же мгновение Кемпер точно и сильно ударил его в подбородок. Фримен едва не проглотил свисток, подавился, схватившись за горло, и Кемпер ударил еще раз. Упал капрал с таким грохотом, что, казалось, эхо разбудит весь полигон. Но все было тихо, если не считать равномерного рокота генератора. Внешняя охрана пялилась в темноту, а не на освещенные будки поста.

Кемпер спохватился, вспомнив о втором охраннике, и обнаружил его лежащим в двух шагах. Глянул на Фосса.

— Хорошо дерешься, — буркнул капитан, пряча газовый пистолет. — Берись, перетащим в тень. Откуда он тебя знает?

— Он слишком много говорит, — вместо ответа сказал Кемпер, рассматривая сбитые в кровь костяшки пальцев. — И, по-моему, у него бетонная челюсть. Добавьте и ему порцию газа.

Ежесекундно ожидая окрика, они перетащили тела в тень, и вошли в кабину управления. Три оператора в немом изумлении воззрились на них.

— Проверка режима, — лязгнул Фосс, показывая издали свой допуск «АА» с золотым обрезом. — С каким интервалом вы выходите на связь со штабом?

— Два часа, — дернулся ефрейтор с наушниками на голове.

— Когда следующий доклад?

— Через… десять минут.

— Докладывайте.

— Но…

— У меня еще много дел, в том числе технический контроль. Связь, быстро! Все нормально?

Ефрейтор молча повиновался.

— Вот и хорошо, ребята, — сухо улыбнулся капитан, когда короткий, в пять слов, доклад был передан оператору штаба Киллера. — А теперь поспите пару часов.

Дежурные не успели ни испугаться, ни сообразить, в чем дело: Фосс стрелял из газового пистолета быстро и точно.

К вертолету добрались без помех и через десять минут были в лагере.

Кемпер с благодарностью пожал руку Фосса, после чего капитан отбыл в свое подразделение.

С летчиками договориться было легче. С двенадцати до двух ночи в барражировании над районом Коннорс-Рив участвовал экипаж майора Бэрринджера, который только с виду был солдафоном, недалеким и косноязычным, на самом же деле майор славился отзывчивостью и юмором, и подчиненных уважал. Кемпера он понял.

— Не надо меня долго агитировать, сынок, — заявил он, залезая в кабину своего двухвинтового «Кейюса». — У меня сын — специалист по изучению УФО, и я кое-что смыслю в пришельцах, винт им в глотку! Мне давно хотелось насолить этому выскочке Киллеру, вот и представился случай. Помоги тебе Господь, сынок!

Без четверти двенадцать Кемпер в сопровождении Хойла и Кеннета, одетых в «силзы», как и он сам, двинулись на вездеходе охраны к ущелью Коннорс-Рив.

Они уже знали, что Алиссон добрался до суперзавров благополучно и ухитрился-таки заставить Тихоню идти в нужном направлении.

* * *

Ему удалось это с третьей попытки.

Сначала Алиссон решил просто представить плато с горным кряжем Коннорс-Пик и прорезающее горный массив ущелье Коннорс-Рив, помня, что в прошлые разы суперзавр реагировал на такие внушения тем, что перемещался в нужное место. Однако Тихоня не понял: Алиссон вновь пережил ощущение жаркого удушья, падения в глубокую пропасть, вытягивания из шеи — ощущения, сопутствующие мгновенному перемещению в пространстве, и… очнулся там же, в пустыне, ночью! Вероятно, Тихоня не нашел в своей памяти место, соответствующее представлениям Алиссона, и вернулся обратно, не выходя из подпространства в космос.

Норман осознал, что произошло, и испугался. До спазма в желудке! Он вдруг представил, что скользит с Тихоней по цепочке миров и возвращается двое суток спустя… Уфф! Полный провал!..

Алиссон включил охлаждение комбинезона, пока не высох пот на лбу и под мышками. Подумал: не переоценил ли я свои силы? Что теперь? О чем думать?

Что представлять?…

Посидев пару минут, он снова собрался с духом и попытался представить биурса, лежащего неподвижно на дне ущелья, и снова Тихоня его не понял, хотя и не стал прыгать в космос. Суперзавр только повернул голову к человеку, и вид у него был потерянный и сомневающийся. Впрочем, Алиссону просто хотелось верить, что это так. И тут его осенило.

Даже не проанализировав идею, он представил ноги суперзавра и заставил их двигаться. И Тихоня наконец сообразил, что от него требуется. Помедлив, он оторвал брюхо от скал, сделал шаг, оглянулся на всадника. Алиссон с чувством стукнул дракона по пластине шеи и еще раз вызвал в памяти образ ползущего суперзавра. Тихоня с грохотом двинулся вперед.

Первое время он шел в сторону от Коннорс-Рив, но Алиссон дважды останавливал его — делал он все смелей и смелей, — корректируя направление, и, наконец, они поползли точно к ущелью, озаряемые только светом звезд.

Прожекторы лагеря включились только раз — наблюдатели услышали тяжелую поступь суперзавра, — но пошарив по скалам, погасли. Управлял им военный техник, входивший в «группу риска», и поднимать тревогу он, естественно, не стал.

Десять километров до ущелья дракон прошагал за десять минут, а у входа в каньон его уже ждали Кемпер, Хойл и Кеннет. Алиссон приказал Тихоне пересадить их в «седло», обнялся с летчиком.

— Все в порядке?

— Стоило сомневаться. Знаешь, кого я встретил? — Кемпер засмеялся. — Того ублюдка, который не пускал нас к Джайлсу. Помнишь? Этот пес войны снова оказался на пути, хотел…

— Потом будете делиться впечатлениями, — перебил летчика Кеннет. — Самое трудное впереди. Двигаемся к биурсу, пока нас не накрыли ракетным залпом.

Тихоня снова зашагал вперед с грацией шестиногого бегемота, увеличенного в пятьдесят раз.

Тревога в лагере началась, когда суперзавр с погонщиками преодолел плотину из обломков скал, перегородившую ущелье, и заглянул в каменный мешок, на дне которого сидел на кортичках биурс.

Пружина ситуации сжалась до предела.

* * *

Джайлс вернулся из штаба в свою палатку злой и возбужденный. Разговор с помощником президента не получился, «кусок мыла» не перечил сенатору, но и не соглашался с его точкой зрения, снова пообещав поговорить с президентом.

Вряд ли стоило взывать к гуманизму и человечности этого чиновника, добившегося власти благодаря невероятно гибкому уму и умению вовремя поддерживать нужную кандидатуру.

— Скользкая тварь! — сквозь зубы произнес Джайлс, бросая куртку на походную постель, гаркнул. — Сэм!

В палатку вошел адъютант, он же личный охранник сенатора, Сэмюэль Старджон.

— Подъем в шесть утра, завтра убываем в Тонопу.

— К вам гость, сэр. Пригласить?

— Кому там не спится? Уже полдвенадцатого ночи!

— Говорит, у него важное сообщение. Назвался зоологом, доктором наук Зальцманом.

Джайлс плюхнулся в кресло, едва не сломав его.

— Стакан глинтвейна, тосты… зови, черт с ним!

В палатку робко протиснулся громадный мужчина, не то чтобы толстый, но пухлый, с какой-то болезненной рыхлостью. Желеобразный, пришло на ум сравнение. Квадратное, с отвисшими щеками, такое же рыхлое, как и тело, бледное лицо окаймляли бакенбарды и редкая бородка. Но глаза блестели остро и хитро.

Опасный парень, подумал Джайлс.

— Слушаю, — сказал он, удовлетворившись осмотром, отхлебнул горячего напитка. Сесть посетителю не предложил.

— У меня есть сведения конфиденциального характера, заговорил Зальцман неожиданно тонким голосом. — Но хотелось бы иметь гарантии…

— Короче. Все, что вы скажете, останется здесь.

— Я вам верю. («Зато я тебе — нет», — подумал сенатор.) Дело в том, что в лагере заговор. Некоторые мои коллеги решили освободить этого двутелого монстра…

— Что?! — Джайлс поперхнулся, изумленно уставившись на зоолога. — Что за чушь вы несете?!

— Это не чушь. Хойл, Романецкий, Кеннет… всех я не знаю, уже исчезли из лагеря, и я точно знаю, что они пошли к биурсу.

— Безумие! — Джайлс залпом допил глинтвейн, швырнул стакан в угол. — Ну, а вы почему не с ними?

Рыхлый Зальцман дернул щекой, набычился.

— А-а, не взяли? — понял сенатор. — Понятно. Я бы тоже не взял. Вы уже сообщили кому-нибудь об этом?

— Нет, но если вы не примете срочные меры…

— Понятно, — Джайлс встал. — Приму.

Точным ударом кулака в подбородок он послал гостя на пол. Задумчиво сказал примчавшемуся на шум адъютанту:

— Ему стало плохо. Сделай укол успокаивающего, пусть полежит здесь поспит. Я в штаб.

Накинув куртку, Джайлс вышел в ночь. Но у Киллера, видимо, были свои информаторы, и он включил тревогу, когда задыхающийся от бега сенатор подбегал к штабному БТР, придумав, как отвлечь адмирала, если он не спит.

Втиснувшись в машину, сенатор стал свидетелем беспрецедентной ситуации: одна группа людей, рискуя жизнью, пыталась вызволить из западни чужое разумное существо, а вторая группа пыталась им помешать, готовая уничтожить и пришельца, и его добровольных помощников.

— Вы с ума сошли! — прохрипел Джайлс, услышав последние слова адмирала: Киллер советовался с командиром эскадрильи перехватчиков, чем лучше обстрелять ущелье Коннорс-Рив.

— У меня нет другого выхода, — оглянулся на него полный холодной ярости Киллер. — Эти ваши мягкотелые «яйцеголовые» друзья сами подписали себе приговор. И решаю здесь я!

— И вы посмеете… стрелять?! Там же люди! Четверо ученых…

По губам Киллера скользнула пренебрежительная улыбка.

— Сенатор, есть цели, оправдывающие любые средства. В данном случае это могущество страны. Не мешайте. — Киллер отвернулся, беря в руки микрофон рации, но приказ отдать не успел.

«Давно не дрался с таким удовольствием, — подумал Джайлс, — лет десять, после того, как бросил спорт». Повернул Киллера к себе лицом и отправил адмирала в нокаут, как и доносчика Зальцмана перед этим. Помощник президента, генерал Рестелл, операторы у пультов и мониторов, офицеры связи и охраны, выпучив глаза, глядели на влипшее в стену кабины тело адмирала.

* * *

Сирена была слышна так, будто взвыла в сотне метров отсюда, а не в двадцати километрах, как на самом деле. Кеннет от неожиданности чуть не свалился вниз, Кемпер едва успел удержать его.

Биурс внизу, на глубине четырехсот метров, зашевелился, неуверенно шаря вокруг себя четырьмя лапами. Правая голова его, на которой оранжево светился уцелевший горизонтальный глаз, посмотрела вверх, левая тоже запрокинула лицо, но ее глаз не светился, скрытый какой-то стеклистой массой. Очень медленно биурс выпрямился. Шкура его — или броня скафандра? — тускло засветилась.

— О, Господи! — пробормотал Хойл. — У него же глаз вытек!

— Очень похоже, но вряд ли соответствует истине, — попытался начать спор Кеннет, однако Алиссон цыкнул на них.

— Помолчите!.. Они разговаривают между собой… я чувствую. Пора сматываться.

— Пора взрывать стену, все готово.

— Не надо, для биурса и дракона это не проблема. Поэтому и надо убираться подальше.

— Но как? Мы же убьемся!

Словно в ответ Тихоня повернул к ним голову, приблизил морду к «седлу», так что Хойл и Кеннет отшатнулись. Алиссон же проворно полез на скулу суперзавра и протянул руку Кемперу.

Физик и палеонтолог неуверенно переглянулись, но окрик Кемпера заставил их последовать за летчиком. Спустя минуту они стояли на вершине каменной стены, не успев опомниться от смены впечатлений, и лишь голос Алиссона вернул их к действительности.

— Наша миссия окончена, коллеги. Давайте-ка отползем отсюда вон на ту высотку, оттуда все будет видно.

— А если Киллер сделает залп ракетами с газом?

— Не посмеет. А если и сделает, мы все равно не успеем уйти.

— В любом случае мы ничего не теряем. Кроме жизни. — Кемпер полез на скалы первым.

Они перебрались с горы камней на край плато, нависший над ущельем, устроились на плоском скальном горбу и увидели финал высвобождения всадника своим конем.

Суперзавр вдруг сиганул вниз, с обрыва, ни каплине боясь разбиться, с гулом и грохотом ударился лапами о дно ущелья, так что скалы вздрогнули, как от землетрясения. Лапы драконы увязли в каменном ложе бывшей реки почти по колено как в песок!

Биурс привычно похлопал Тихоню по крупу, с трудом залез в «седло», но уселся не так, как обычно: правая и левая половины его тела прижались по обе стороны суперзавра, лапы сжали гребенчатый нарост-антенну, и оба чудовища слились в одно, так что нельзя было различить границы из тел. А затем вся гигантская стена, образованная из обломков скал, запершая биурса в западне, плавно и бесшумно взмыла в воздух. Огромные многометровые глыбы выстроились, образовав колоссальную вертикальную решетку высотой в километр и толщиной в один скальный обломок.

Тихоня вытащил из камня увязшие лапы и с грохотом двинулся прямо на решетку. Алиссон ожидал столкновения, удара и разлета камней, но суперзавр прошел сквозь преграду без единого звука, как сквозь голографический фантом, и лишь когда он оказался по ту сторону решетки, камни стали искажать форму, вытягиваться, цепляться клейкими нитями за бока и хвост дракона и так и застыли. Те же, которых он не затронул, превратились в изогнутые поверхности, напоминавшие паруса морских фрегатов, и тоже застыли, соединившись с нижними глыбами, деформированными в расплавленные бороды и хвосты, в одну гигантскую, гротескную скульптурную композицию неведомого скульптора-сюрреалиста.

На выходе из ущелья биурс оторвался от шеи суперзавра, выпрямился в седле («Подзарядился!» — шепнул Хойл) и вдруг оглянулся. Он не сделал при этом ни единого жеста, подобного прощальному взмаху рукой, но у всех четверых спасателей на скале возникло ощущение вошедшего в голову Космоса! В этом ощущении не было ничего человеческого, ни одной знакомой эмоции, страсти или мысли, и оно быстро прошло, но след его остался — след безмерного разнообразия жизни и разума во Вселенной!

— Будь здоров, — проворчал расчувствовавшийся Кемпер. — Лети домой, сокол трехглазый… и прилетай к нам попозже, когда закончится калиюга.

Двутелый монстр приник к холке своего «рысака», и оба они с раскатистым грохотом помчались в пустыню.

— Пошли и мы… — Алиссон не договорил. С неба донеслось рычание, и над головами людей промчались стремительные треугольные тени, затмевая звезды. Сделали круг, другой и унеслись в пустыню за всадником.

Люди, застыв с бьющимся сердцами, забыв о том, что были свидетелями колоссальной мощи неземных существ, страстно желая им удачи, ждали выстрелов, взрывов, огненных трасс и вспышек… и молились не Богу — Человеку! Чтобы ему достало разума не стрелять, не взрывать, не сжигать, задавить в себе зло.

1988–1992 гг.

Елена Грушко. Зимний единорог

Медленно, медленно, медленно

Тянется чудное время…

Н. Заболоцкий

Сначала пропала тень.

Сначала пропала тень, но прозрачный шар еще сиял над сугробами. Там вились царские кудри, кипела многоцветная купена, рдела румянка и звенели все разом лиловые колокольчики и бубенчики. Казалось, цветы стонут под гнетом собственной пышности. Распаленный их дыханием воздух трепетал, заставляя трепетать диковинное дерево, в кроне которого свили гнезда длиннохвостые папоротники, и звезды, золотые и серебряные звезды римской ромашки. А под деревом тянулся к розовой свече кипрея, вокруг которой обвились пчелы, белый чудесный конь с витым, словно драгоценная раковина, острым рогом во лбу. Тот самый! Тот самый, бело-серебристый, будто ранний снег, тот самый, что сейчас проскакал по Кедровому распадку, легконогий, точно бежал во сне. Ворвавшись в ложбину, замедлил скок, оцепенел перед сверкающим шаром, в котором он — да, он же — резвился на траве, а по ней стелился дымок цветения…

Белый единорог словно забыл, что по его следу бегут, запаленно дыша, серые звери.

Они напоминали волков, но это были, конечно, не волки.

Еще третьего дня, когда Гервасий наткнулся на полурастерзанную тушу белого коня (то есть он так решил для себя: наверное, из Богородского отбился белый жеребчик да и попал зверю в зубы), он подивился ярости, с какой было изорвано тело. Даже голова изломана клыками! Мороз и ветер обуглили кровь, и следы, схожие, пожалуй, с зимним следом рыси, слегка размазанные, вполовину крупнее летних, были почти заметены. Ведь в эту пору ветры с Джугджура часто прилетают на Сихотэ-Алинь, носятся наперегонки по долине Обимура, осыпая тайгу снежной колючей пылью. Обимур лежит в берегах оцепенелый, словно околдованный…

И все-таки Гервасий прочел следы. Хищник гнал белого коня через перевал, и в долине, после непонятного топтанья по снегу, настиг его в прыжке, оседлал, но был сразу сброшен, а конь, через несколько судорожных скоков, забился в кедрач и пал.

И теперь, вспоминая отпечатки некованых копыт, Гервасий вдруг подумал: а если и там был не конь, а единорог? Такой же, как этот, что бьет копытами по сугробам и в то же время резвится в цветах?

Полна диковинами обимурская тайга, но увидеть в ней сказочного единорога так же немыслимо, как… дерево на Луне. Однако глаза охотника не лгут. А если единственный оставшийся в мире, последний единорог планеты появился на пороге смерти перед взором Гервасия?

Мороз перехватывал дыхание. Белый единорог все ближе подходил к цветущему шару, который медленно колыхался в воздухе, и чуть заметно подрагивала его тень на сугробах. Тихо светилось звездное небо. Гервасию почудилось, будто узор ночного полога сменился: вместо Большой Медведицы летели по небу одно за другим, словно в погоне, созвездия незнакомых очертаний!.. Гервасий мотнул головой, опустил взор к тайге.

По склону сопки к нему приближался зверь. Он был только похож, немного похож на рысь, но не вспарывал снег, волоча в прыжках лапы, а мчался так же легко, как единорог, не сминая сугробов, прихотливыми скачками, словно веселился в предчувствии удачи или заигрывал с близкой, оцепенелой добычей. Следом спускались еще трое хищников, а на гребне маячила вся стая.

Гервасий почувствовал, что иней тает на его усах от жаркого дыхания. Ветер перебирал вершины деревьев, шуршал черными сморщенными ягодками элеутерококка, колебал светящийся шар и его тень, такую же синюю, густую, как тени кедров. А в нем… а в нем был белый единорог…

Гервасий взбросил зауэр.

— Гал-лар!.. Гал-лар-р-д-до!..

Непостижимый рык-стон — и зверь прянул в сторону, крутнулся так, что выметнул из-под снега вялые листья, и они веером разбросались по снегу. Гервасий заметил, что на выстрел тотчас явились сойки, простегивая небо суетливыми стежками.

Зверь опять рванулся, сел на задние лапы, и Гервасий вдруг ощутил, что у него самого подвело колени… но зверь, вихляясь, снова побежал к единорогу, а стая стояла недвижно на склоне. И все вдруг смолкло вокруг, и даже дыхания своего не слышал Гервасий.

Белый единорог повернул голову, повел прозрачным халцедоновым глазом. Гервасий еле справился со скачущей мушкой, и, когда снова ударил выстрел, ему почудилось, что он сам ткнул хищника стволом в бок.

Зверя швырнуло в сторону, он сразу лег и протянул лапы, но тут же взвизгнул, подпрыгнул, перекинулся — и боком, мучительно побежал, взвывая:

— Гал-лар-р-до!..

Он сделал несколько неверных шагов, повалился и уже не поднялся.

Белый единорог неподвижно смотрел на Гервасия, светился рог над его тихими глазами. Сердце в груди Гервасия наконец-то дрогнуло, словно отозвалось дрожи морозного воздуха. Невнятно померещилось ему какое-то всеобщее страдание — тайги, природы, этих сумерек, которые налетели так неслышно и пали на снега… Звездный свет колол ему глаза и выбивал слезу. Она застыла, не скатившись с ресниц. И сквозь пелену Гервасий увидел, что стая уходит за перевал.

Белый единорог понуро побрел следом, нагнал хищников, но они его словно не заметили. А в перламутровом круге поник воинственный шпороцветник, белозор погас, словно блуждающий огонь на болоте, померкнул ракитник — золотой дождь. Цветущий морок исчез. Последнее, что видел Гервасий, были глаза и слезы травы.

Но сначала пропала тень.

…Гервасия вел четкий след на каменной осыпи. Камень был так гол и зол, что деревья сторонились его и даже многоглавый мох пятился. Но в узких следах, рядом с которыми осторожно ступал Гервасий, струилась северная линнея и нежилась камнеломка.

Он шел по следу и наконец добрался до поляны. Прохладное, нетронутое лицо той, что оставляла цветущие следы, качнулось на высоком стебле. Сонм дятлов, кукушек, сорок и синиц не шевельнулся ни единым перышком и, зажав в горле свои самоцветные песни, тихо провожал Гервасия глазами. Деревья кругом стояли замерев, закинув кроны и не отрывая от небес слепого колыхания ветвей, словно бы следили движение звезд…

И тут кашкара — пьяная трава ударила в голову Гервасию. Он затопотал, забил в ладоши, заорал дурным голосом, пустился в пляс — в скок — в крик!.. Вопль его оборвал лепестки, поверг во прах летучую красу бабочек они лежали, как брошенные при дороге цветы.

Гервасий поднял одну, встряхнул. Пыльца осыпалась с крылышка, и он увидел свое отражение в его мутно-перламутровой пластинке. Надул щеки и дунул! По крылышку пробежали трещинки, и лицо Гервасия раскололось в нем на четыре неровные уродливые личины. А в вышине все шумело и кричало, и Гервасий наконец-то смог открыть глаза и уставиться в мутное оконце.

Уже разгорались далекие и холодные небесные костры, хоровод планет рассыпался до следующей ночи с ее призраками. О, сколько ликов ночи видел Гервасий за свою жизнь — в сугробах, складках сопок, в глуби Обимура, подлунной выси и в своих снах! Сны были чуждые ему, чужие, словно сосланные в его душу, и каждый раз он просыпался с привкусом крови во рту и ощущением причиненного кому-то горя…

Гервасий сполз с нар, оделся и, кинув на плечи тулупчик, толкнул дверь зимовьюшки.

Тысячи тончайших игл вонзились в глаза. Мороз! Ну и мороз! И солнце не в силах превозмочь стужу.

Ночью вдруг, с мимолетной оттепелью, ударил дождь, а под утро воротилась разъяренная зима, и метель-заметюшка заскользила по остекленелым сугробам, завилась вокруг льдистых стволов, силилась уцепиться-остановиться, да не смогла, скатилась по распадку на обимурский лед и усвистела вдаль. А над ледяным чертогом тайги, дробя тишину оглушительной музыкой, висел шумолет.

Гервасий запрокинул лицо к небу. Вроде и не вышел еще срок, совсем недавно завезли ему и продукт, и боевой припас. Хмыкнул: ну сколько он там ест! А патроны не тратит уже который десяток лет, уносит ящики в пещерку, вырытую в склоне сопки, ставит штабелем. Можно бы не корячиться, кидать пригоршнями порох, дробь и картечь в снег — тайга велика! — да боязно: а ну как взойдут по весне?

Тем временем грохот в вышине притихал: шумолет снижался. Неведомый горлопан заткнулся на полузвуке, когда летательный аппарат коснулся снега, и Гервасий услышал, как под ним хрустнул наст.

Из кабины вывалились двое в полушубках и, взламывая морозное стекло, заспешили к зимовью. Одного Гервасий знал: он всегда доставлял припасы, вот и сейчас торил по-хозяйски тропу, волоча два баула. Это был пилот шумолета. Другой оказался хлипок, но боек, в курчавой, аккуратно ползущей по круглому лицу бороденке, которую мигом прихватил иней. На шее новичка болталась веревка с большой биркой. На бирке был его портретик.

Гость сунул свою бирку к самому лицу Гервасия и зачастил:

— Вас приветствует интерпрограмма «Монстры цивилизации»! Несколько слов для наших зрителей и слушателей.

Гервасий насупился, и непрошеный гость убрал бирку:

— Известно, что объединенное правительство утвердило ваше право на нерушимое одиночество. Я вас отвлеку лишь на те несколько минут, которые потребуются для разгрузки шумолета. Очередная передача программы «Монстры цивилизации» посвящена закоренелым долгожителям планеты. Мы уже побывали на плато Туюк-Су и в Новомосковской пустыне, где зарегистрированы случаи патологического долгожительства. Там мы встречались с вашими соседями по «Книге рекордов» Полунина: Протеусом Юрсусом и блаженным старцем Емелианом. Стандартный вопрос: боитесь ли вы смерти?

Гервасий молчал, глядя в тайгу. Позванивали ветви. Он-то знал, что тайга следит за ним, не давая шагу шагнуть без ее пригляду, не то что помереть!

Вынул из кармана старую, обсосанную трубку, стиснул сухими губами. Этот, из «Монстров цивилизации», услужливо вырвал из кармана зажигалку.

Гервасий сделал отстраняющий жест:

— У меня быстрого огня давно не водится. Уголья стерегу, а новый боюсь зажигать. Как знать, что там успеет зародиться, жизнь прожить и погибнуть, во вспышке этой?

«Монстр» дернул бровью, но, похоже, был ко многому привычен.

— Хорошо, — сказал он. — Вы знаете, Гервасий, что даже лет сто назад, когда вы еще только ушли из Богородского и поселились здесь, в тайге, некоторые чудаки всерьез принимали вас за снежного человека? Я читал в старых газетах, что вы распугивали их страшным рыком. Скажите, а…

Он не договорил. Гервасий сунул холодную трубку в карман и прямо в лицо незванцу выдохнул с хрипом:

— Гал-лар-р!.. Галлар-р-до!..

Рыжая косматая шапка пала на глаза гостю. Он ударился спиной об остекленелую березу, а пилот, который уже возвращался к шумолету, погрозил Гервасию и украдкой усмехнулся.

Между тем «монстр цивилизации» выбрался из разломанного сугроба. Гервасий стряхнул с его полушубка снег и тихо сказал:

— Я лил слезу на засохший кедр. Когда она проникла сквозь сухую кору, дерево застонало. Это ожили жучки-короеды и бросились прочь от меня.

Бородатый гость сморгнул.

— А «галлардо» — это просто звукоподражательное слово, вроде звериного рычания, или оно что-то означает?

Гервасий покачал головой. О, если б знать! Этот рык, напоминающий чье-то имя, преследовал его ночами в течение столетий без малого, пока не сделался естественным для его собственного языка.

— И последний вопрос. Мы задавали его всем вашим, так сказать, коллегам. Долгожительство, по-вашему, это награда — или кара человеку?

Теперь шатнуло Гервасия. О мука, о мучение! Он еще недавно знал, что ответить, и сейчас пытался вспомнить, связать рваную нить своих мыслей, но огрубели пальцы за много десятилетий, тончайшая шелковинка выпадала из них.

Гость не дождался ответа и попятился к шумолету, сунув Гервасию небольшой алый диск, клейменный золотыми буквами.

— Интерпрограмма «Монстры цивилизации» прощается с вами и желает здоровья, счастья и долгих лет жизни! — быстро говорил он. — Примите на память этот одноразовый радиодиск. С его помощью через несколько минут вы сможете прослушать наш очередной выпуск!

Он ввалился в шумолет, дверца захлопнулась, и тут же музыкальный тайфун опрокинул Гервасия. Шумолет, с места взяв предельную скорость и высоту, мгновенно скрылся из виду.

Когда уши Гервасия вновь смогли различать звуки внешнего мира, а не только биение собственной крови, он понял, что диск в его руке источает голос. Давешний бородатый гость вещал оттуда:

— …Бывшему игумену Новомосковской обители блаженному старцу Емелиану.

Затем диск испустил густой, словно добрая брага, бас:

— Да уж двести три годочка топчу земелюшку, а Господь все прибрать не хочет за грехи мои!

— Тот же вопрос, — вновь произнес диск голосом «монстра», — я повторил и Протеусу Юрсусу, обитающему на леднике Туюк-Су. Но убедился, что это бессмысленно. Юрсус твердит одно: «Memento pranivelli!» Что это значит, одному ему известно. И тогда я направился к Гервасию, жителю обимурской тайги. Его возраст уступает летам старца Емелиана, однако превосходит лета Протеуса Юрсуса. Гервасию сто пятьдесят один год, но выглядит он куда моложе, вполне бодр и крепок и даже умудрился перепугать меня, испустив свой знаменитый — тарзаний, как сказали бы в прошлом веке! — вопль.

И Гервасий тотчас услышал надтреснутый рык: «Га-лар!.. Гал-лар-р-до!..» — а затем хриплый голос: «Я лил слезу на засохший кедр. Когда она проникла…»

Диск продолжал сеять его слова, когда их вдруг заглушил кто-то другой:

— Хелло! Интерпрограмма «Aliens» вызывает «Монстров цивилизации»!

— Хелло! — отозвался «монстр». — Прием.

— Скажите, что означает этот рык Гервасия?

— Этого не знает никто. Видимо, какое-то звериное звукоподражание.

— Очень странно… Как вы знаете, наша программа называется «Aliens». Тем, кто знаком с творчеством художников-фантастов прошлого столетия, может быть, вспомнятся блистательные картины «Alien», «Aliens-4», «When I was nine», «The last Unicorn», самая знаменитая — «Winter Unicorn»* и другие? Необычайное совпадение! Героя вашей программы зовут Гервасий…

_______________

* «Чужой», «Чужие-4», «Когда мне было 9», «Последний единорог»,

«Зимний единорог» (англ.).

— Да, — подтвердил ведущий, и Гервасий вновь услышал свой голос-стон: «…очнулись от дремы жучки-короеды и бросились прочь от меня!»

Ах, твари!.. Никаких приспособлений для записи Гервасий у них не видел, однако ж ухитрились украсть его голос, пустили его страдание по ветру, на потеху всему белому свету!.. Он размахнулся. Взвизгнул разрезанный диском воздух. Слова «Но ведь Галлар…» разбились вдребезги о настывший, окаменевший ствол огромного кедра — и исчезли навек.

Гервасий схватился руками за воздух. Ветер и слезы секли его лицо. О, что он сделал! Все эти годы пытался понять, что же напоминают ему звуки! И вот когда разгадка была так близка…

Вьюга взвилась рядом с ним, но едва он протянул к ней руки за утешением, она отпрянула в дальние дали, недотрога. А струны ее, чудилось, все пели-выпевали: «Гал-лар-до! Галлардо!..» — странные звуки, которые Гервасий услышал еще тогда, давно… услышал, прежде чем у сияющего призрака пропала тень.

Ночью опять не спалось. Луна как стала с вечера над сопками против его окна, так и стояла там до утра недвижно. Деревья неслышно дышали за стенами зимовья, но иногда их задевал бессонный ветерок, и тогда Гервасий отчетливо слышал шорох тех двух осиновых листков, которые чудом не сокрушила зима, и они остались на ветке, простертой у самого окна. Часто, часто просыпался Гервасий от их взаимных признаний, а потом никак не мог снова вернуться в сны.

Он давно потерял счет годам, которые истекли. Множество состояний души сменилось в нем, как меняются времена года. О, тускла ткань ежедневной жизни в этой тайге, в этом зимовье…

Гервасий построил его потом, позже, когда уже пришлось уйти из Богородского. Пожалуй, не припомнить, почему он оказался в том умирающем селе. Где-то на дне его памяти лежал осадок другой, шумной, суетной жизни, меж каменных громадин, в металлическом грохоте, запахе красок, и только смутный образ женщины… золотистая комета, ее ночное лицо, так несхожее с лицом дневным… больно, думать об этом больно! Потом улочки-тропиночки Богородского, сонное тепло какой-то жалостливой, ее утешающий голос — но и это все просеялось, будто песок сквозь пальцы, осталось одно воспоминание: охота, зима, белый единорог, неизвестный хищник, цветущий шар…

Когда Гервасий воротился с той охоты — с ощущением содеянной беды, на него вдруг набросилась в сенях его кошка. Отодрал ее от себя — она кинулась снова; отшвырнул пинком, занес ногу для нового, но, непонятно чего испугавшись, позвал жалобно: «Киса, кисонька моя…» Кошка издала странный, утробный звук: «Ар-р-рдо!» — и бросилась от него, будто подожженная.

Еще Гервасий помнил, как, поджимая хвосты, удирали от него богородские собаки, даже самые свирепые и грозные, а коровы при его приближении метались в хлевах, заводя под лоб тяжелые глаза. Люди тоже сторонились его, и даже та, жалостливая и мягкая, белела в просинь, хотя и билась ночами от неумения объяснить собственный ужас, от неотвратимости расставания.

А вскоре случилось первое предвестие его судьбы.

Это была все та же зима, да, все та же, когда он встретил белого единорога, и на переломе ее к селу пришел тигр. В тот сезон в тайге было мало кабана, а чуткого изюбра, видно, редко удавалось скрадывать. За месяц тигр «снял» с цепи десяток деревенских собак, вламывался в курятники, в стайки. Охотники пытались отогнать его залпами, ночью гудели трактора…

Неделю деревня прожила спокойно. А вскоре с тигром столкнулся Гервасий.

Он возвращался с путика. Солнце уже упало в сугробы, но растопить их не смогло — застыло, сгинуло, сумраки наступали. И тень в ложбине Гервасий принял сперва за густую предвечернюю тень. Но тигр, который залег там, был разъярен одним лишь запахом человека — ведь люди так немилосердно отогнали его от деревни, от собак!..

Гервасий успел выстрелить, пока длились прыжки, но только на мгновение смутил тигра. Показать ему спину — верная гибель. На дерево! Гервасий подпрыгнул, уцепился за толстый дубовый сук, но руки скользнули, он повис, и в эту минуту тигр, встав на задние лапы, зубами и когтями потащил его вниз, навалился… И Гервасий едва не потерял сознание, когда тигр вскочил, брезгливо ткнул его лапой, будто падаль, и отпрыгнул. Только подлесок затрещал. Только его и видели!

Тогда Гервасию первый раз явилась смутная догадка о долгом грядущем одиночестве. Но разве мог он помыслить, что продлится это сто лет, сто десять… сто двадцать… бесконечность?

Сколько-то он еще промаялся в Богородском, потом попытался вернуться в город, но и там задыхался в отчуждении, и тогда опять пришел в Кедровый распадок и зарылся в сопку. Он выбрал соседство кедрача, потому что другие деревья сквозят зимой, а ему хотелось, чтобы его никто не видел, коли так.

Гервасий по одному вынимал из склона трещиноватые слоистые камни, пока углубление не сделалось достаточным, чтобы поставить лиственничный сруб. Пол в зимовье был плотно выложен березовыми жердями. Железная печка, оконце, бревенчатый потолок, в него набиты гвозди, на которых в мешочках висели продукты. Старая охотничья привычка хоронить их от грызунов действовала, хотя ни одно живое существо не заглядывало к Гервасию в зимовье.

Тяжелая, зимняя дрема владела им. Когда ветер метался меж стволов, то затихая, то взвивая вновь, Гервасию чудилось, что это тайга задыхается от ненависти к нему. Иногда в промельках темного, гладкого льда ему виделся пугающий взор Обимура. И все же это выносить было легче, чем гнет людской необъяснимой злобы. Должно быть, он всегда в тайне желал одиночества. Но не такого же бесконечного! Не такого же!

Поначалу он еще пытался найти единорога. Ждал на солонце, искал следы на водопое: буруг там был сильно выбит, но отпечатков его копыт Гервасий не видел. А как он искал след хищника! Но нет, ничего.

По весне выложенная дерном крыша зимовья прорастала травой, деревья-стражники в округе уже сменились за время одиночества Гервасия, но иногда он вдруг, ни с того ни с сего, выскакивал из зимовья и начинал хватать снег, швырять в свою тень, стараясь засыпать ее, схоронить в сугробе-саркофаге. Может, и он пропадет с земли, если сначала пропадет тень?..

Однажды Гервасий заметил, что на морозе его дыхание не обращается в парок. Совсем, значит, остыла грудь, однако же сердце еще толклось в своей темнице. Оттого что билось оно так медленно, Гервасий — он вдруг с ужасом понял это! — перестал стареть. Река Времени лишь омывала его тело, а не захлестывала, не тащила по течению. Точно так же безучастно скользила она по предметам, которые его окружали: одежда не ветшала, зимовье не рушилось, огонь в печурке не гаснул, не портились продукты (за ними он сперва ходил в Богородское, потом же, когда село опустело, а Гервасий стал известен как отшельник-долгожитель, их стали доставлять на вертолете, позже — на шумолете). Тогда-то он и понял свою Судьбу.

Давно уж не подходила к зимовью Смерть, как ни манил он ее. А ведь прежде нет-нет да и замечал он по утрам, средь множества звериных, и ее глубокий, тяжелый след, до краев заполненный льдом. Ныне же он мог сколько угодно лелеять в ладонях ковылинки, роняя на себя их семена, жаждать, чтоб проросли они из его груди, из сердца поднялись! И ночью, лежа меж мертвых деревьев сруба, с особенной сладостью вспоминать, что крыша его зимовья уложена дерном, а ведь дерном обкладывают могильные холмики… Наверное, кому-то из людей его страстная мечта о смерти показалась бы чудовищной, но он уже давно не думал о людях.

Струилась река Времени, возникал полусвет весны, потом солнце отмеряло зеленоцветные месяцы, потом лето пытало тайгу огнем, а на смену ему приходил полумрак осени. Но Гервасию мнилось, что его жизнь в тайге всегда была зимней, заснеженной, завьюженной.

Он часто стоял на обимурском обрыве. Ночами оттуда, от реки, исходила столь глухая темь, будто Гервасий наклонялся над кладбищем мирозданья. А днем он ловил в темной воде свой неуловимый, скользящий взор. Стоя над Обимуром, Гервасий иногда вдруг начинал мерно клониться, словно былина, из стороны в сторону, ловя ветер, надеясь: вдруг вихрь сорвет его, швырнет с обрыва, разобьет… Однажды, когда он так тяжело раскачивался, чуть не касаясь плечами земли и воздев напряженные руки, на ладони ему легло колючее зимнее облако, чтобы качаться вместе с ним и осыпаться снегом.

Да, снег той зимой выпал раньше и раньше началась тоска.

Итак, он стоял над Обимуром. Это был, пожалуй, ноябрь. В реку уже окунул руки мороз, у кромки воды легли дрожащие забереги. Долгое тело реки содрогалось в ознобе.

Острый снег заметал Гервасия, а он не трогался с места. О Боже, если ты не зовешь меня к себе, то я приду к тебе без зова! Ответь мне, куда же загнал я душу свою? Где она скитается теперь? Зачем ты не отнял у меня разум вместе с даром смерти?

Должно быть, день сменился ночью, потому что в вышине маячило блеклое от страха лицо месяца, а меж звезд бушевали ветры. Тела своего Гервасий уже не чуял, однако он отчетливо ощущал, как плывет под ногами земля плывет от запада к востоку.

Солнце прильнуло к его затылку своей горячей щекой. Откуда солнце, Гервасий ведь помнил, что мороз!.. Наконец он сообразил, что это предсмертный бред, и отдался ему всецело. Он снова шел куда-то, хотя знал, что стоит на обрыве. Кто-то неслышно кричал ему вслед, и это беззвучие надрывало душу. Он возмечтал о звуке, и ему отозвался дождь. Дождь шумел, бил в белые зонты дудника, но вот снова вырвалось на небо солнце. Дождь замер. Лес остекленел.

Золотой солнцегляд поднял голову к светилу. В сердцевинку его ударил небесный огонь, и те самые капли, которые только что давали цветку прохладу, воспламенили его. Цветок разгорался, будто костер. А вокруг, под гнетом солнца, тлели жарки, дымились, будто уголья, черные ягоды и черные цветы сон-травы, белладонны и грозно-синей горечавки. Горел и сам Гервасий!

Птица кукушка на миг повисла против солнца, но тут же была, дерзновенная, спалена и осыпалась на траву пеплом, который пророс пестренькой дремой — кукушкиным цветом. Гервасий понимал, что и он сам сейчас перегорит и разлетится пеплом по лесу, — он, случайность в мире божественных закономерностей, но едва эта мысль коснулась ума, как перед Гервасием возникло что-то… он не различал, но знал: это существо он уже видел, видел тогда… прежде чем пропала тень!

И теперь, замерзая на обрыве, краем полумертвого уже слуха Гервасий расслышал вдруг шорох осины, которой он изредка касался леденеющей спиной. Этот шепот подхватила ближняя береза, испуганно всплескивая легкими ветвями. Подняла панику липа. А когда весть достигла кедра, тот издал мощный, тяжелый гул, который подхватила вся тайга.

Гервасий не сразу смог отличить шум деревьев от шума крыл, но вдруг его закоченевшую шею обожгло свистом, а в плечи, в спину, в голову ударили крепкие клювы.

Вороны! Филины! Вороны, филины налетели на него стаями, вырвали из объятий стужи, погнали от обрыва, заставили бежать, шевелиться, снова жить и отстали, не прежде чем пригнали к зимовью, распахнули взмахами крыльев дверь, повергли Гервасия не жердяной пол, к огнедышащей, живой печке. А его не покидало ощущение, будто не одни лишь птицы сопровождали его, но и березы, пихты, кедры, осины неслись вскачь, развевая сухие кольца лимонника и плети актинидии.

О, дерево — это не одно существо, нет! Это огромная семья, сплоченный мир! Иначе как они все могли узнать о том, что замыслил Гервасий, как передали тайге эту весть и собрались с силами отогнать преступника от спасения?

Отдышавшись и дождавшись, когда утихли вдали крылья и отошли от окна длинные ночные тени следящих за ним деревьев, он вышел из зимовья и стал так в ночи. Созвездия слетелись со своих насиженных мест в одну стаю и смотрели на него мириадами недоверчивых глаз. Звериное око Марса горело нескрываемой злобой, а Сириус почему-то точил слезы…

Заключенная в оковы стужи, под стражею бессонных метелей, тайга была недвижима, словно и не бесновалась только что в последних усилиях осени. Гервасий давно понял, что его прежняя, городская и сельская, жизнь шла лишь на берегах тайги, а ныне он стоял в самых пучинах ее. Он не замечал тайги, как не замечал, что дышит, но теперь благодаря ей вновь призадумался: да что же он сделал тогда, давно, давно?

Свеча ровно горела на морозе — ничто не тревожило ее огня. Она уничтожает тьму, но после ее света снова сомкнется ночь. «Из света в сумрак переход…» Забытые слова!

Гервасий слушал. Чьи-то голоса, чьи-то сущности оживали в нем и нашептывали… Он слушал.

Что, если земная жизнь есть лишь мучительный путь от низшей — к более высокой форме существования разума и чувства? Да, прежде всего чувства, ощущения своей нерасторжимости с миром, родства с Космосом! И конец этого пути, сам переход, отмечен страданием, смертью. А если видение в самоцветном шаре было призраком того самого послежизненного будущего для белого единорога? О, сколь же сладостно такое видение среди снегов и льдов! Сказал же некто мудрый… память Гервасия медленно брела сквозь десятилетия… что у каждого живого существа есть два-три образа, светлых и самых дорогих, которые хотелось бы увлечь за собой в последний сон, если только какой-нибудь образ в силах перешагнуть порог, разделяющий мир Жизни — и мир После жизни. Значит, в силах? Они-то и составляют суть послежизненного бытия. Немудрено, что белый единорог ушел тогда за хищниками: молить их принести ему погибель. А стая не тронула его. Не значит ли это, что лишь один зверь, вожак… тот самый, кого застрелил Гервасий, навевает своим жертвам предсмертное диво видений? Только он. Только им. Но чьи же несбывшиеся счастья посещали Гервасия в видениях и снах?.. О, какую же волшебную цепочку Природы разъял он двумя выстрелами своего зауэра? О какой невозвратимой потере возвестил предсмертный крик: «Гал-лар-р-до!..» Или то был зов о помощи? Кому? Создателю?..

Резко зашумело рядом, огонек свечи упал набок и погас, но тьма не сгустилась вновь, потому что прямо против лица Гервасия повисли горящие желтые глаза.

Филин! Может быть, один из тех, кто гнал жалкого самоубийцу в зимовье!

Гервасий робко протянул руку и услышал, как рукав полушубка затрещал под цепкими когтями. Трепеща мощным веером крыл, так что волосы Гервасия взлетали и падали, филин удерживался на его согнутой руке, все так же пристально светя в глаза.

— Что прилетел? Проверяешь, не задумал ли снова чего-то? — спросил Гервасий. — Молчишь… Да, от вас не скроешься. Или… или ты… почему ты явился именно сейчас? Когда я начал понимать… Значит, я понял, да? Я наконец-то все понял, да?!

Филин не отозвался на его крик-рыдание. Снялся с руки и сгинул в морозной ночи. И шум его крыл затих.

Гервасий пошел куда-то наугад, пока не ударился о дерево. Он притиснул лицо к шершавой коре, узнал черную березу и заплакал, а дерево впервые не отстранилось, лишь тихонько вздохнуло у его щеки.

Что оно могло поделать?.. Но и оно, и оно жалело до самой своей сердцевины, что понимание не озарило Гервасия, прежде чем он спустил курок — прежде чем пропала тень.

Когда в очередной раз появился шумолет, Гервасий попросил пилота привезти бензину. Пилот вытаращил глаза, но ни словом не поперечился, тотчас полез в кабину и вытащил небольшую канистру. Пояснил:

— Понимаешь, дедок, шум шумом, новая энергия новой энергией, а у двоих из нашего отряда эти новые моторы отказали на самом «потолке». Один парень упал в море — к счастью, на пути регаты, его сразу подобрали, а другому не повезло — разбился на Кавказе. Бензин, конечно, дефицит, приходится заправщикам из своих кровных приплачивать, и воняет он, но я пару канистр всегда имею в запасе на всякий пожарный случай. А потом, знаешь, — понизил он голос доверительно, — иногда и нарочно перейдешь на аварийный двигатель, чтоб этой музз-зыки не слышать. Хорошо так, знаешь! Мотор ревет, а ощущение, будто тишина гробовая. Вот как тут, у тебя. Замечательно здесь, верно?

Гервасий кивнул. Пилот расхрабрился и, достав какую-то открытку, попросил автограф. Гервасий неуклюже поставил крестик — что-что, а буквы давно выветрились из памяти.

Он был растерян. Не предполагал, что горючее попадет ему в руки так быстро. Думал, придется ждать. Время, конечно, у него было, но теперь, когда замысел обретал реальность, он страшно заспешил, засуетился… Да, спешить следовало. Как бы не пронюхала тайга о его замысле! Как бы не помешала! Он ведь намерен поторговаться с ней — поторговаться не на жизнь, а на смерть…

Берлогу эту Гервасий приметил еще осенью, и именно тогда промелькнула мысль, что если на выворотень, под который зарылась медведица с двумя сеголетками, навалить пару хороших беревен, в щели по-умному вбить сушняк, а главное — быстро подпалить, на что и нужен был бензин, то медведице не расшвырять завала, даже если она и успеет проснуться, прежде чем ее удушит дым. Потерять берлогу он не боялся: ближние будылья, нависшие ветви, да и сам выворотень были густо помечены куржаком — заиндевелым дыханием медвежьего семейства.

Теперь Гервасий был хитрее, осторожнее, обдумывал свой план, лишь когда сидел взаперти в зимовье. Мало, конечно, надежды, что стены избушки оградят его от всепроникающей слежки тайги, но они хотя бы ослабят силу его мыслей, не дадут им выйти вон и обнаружить себя.

Под утро, когда звезды до того устали, что их прозрачные глаза начали слипаться, Гервасий взялся за дело.

Сначала он срубил два мертвых, но еще крепких кедра и подтащил их как можно ближе к берлоге, однако пока не завалил ее, чтобы тайга не успела прежде времени дознаться, в чем дело. Нарубил и натаскал сушняка.

К вечеру он еле доплелся до зимовья, но еще до свету опять взялся за работу.

Нелегко, однако, оказалось уложить бревна именно так, чтобы они перекрыли выход из берлоги! Гервасий корячился едва ли не до полудня, все время опасаясь, что медведица проснется, а тайга набросится на него. Но нет, обошлось. Сушняк лег куда как лучше. Для надежности принес и несколько пачек пороху из своих запасов. Канистра стояла наготове. Гервасий тщательно облил нагромождение стволов и сучьев и запалил свой факел.

Он стал спиной к завалу, прикрывая его собой, и повернулся лицом к чаще. И с наслаждением рассмеялся: такой всепоглощающей тишины он не слышал никогда в жизни. Чудилось, разом, мгновенно, у деревьев, сухих трав, птиц, зверей, спящих личинок, ветров перехватило дыхание.

— Вот теперь вы все у меня в руках, да? Филины, вороны, кедровки и кедры, пихты, осины!.. А ну-ка пораскиньте мозгами, зачем это я тут стою с огнем в руках — с огнем, которого вы боитесь как смерти? Вот-вот, о ней, о смерти, я и поведу речь!

Хватит! Я ждал слишком долго. Я устал ждать! Вы все — тюремщики, но я обведу вас вокруг пальца. Я ускользну от вас, и вы сами поможете мне в этом!

Что-то хрустнуло вдали, может быть, за много верст, но Гервасий отчетливо расслышал этот звук и наклонил факел поближе к бензиновому запаху:

— Эй вы там! Еще одно движение — и поздно будет! Слушайте меня все! Все, кто живет в этой тайге и кто приходит в нее неизвестно откуда! За жизнь тех, что спят в берлоге, за мать и ее детей, я прошу немного. За их жизни я прошу себе смерти!

Тайга перевела дыхание, и этот вздох оборвал с факела клочья пламени.

— А ну!.. — завопил Гервасий, с юношеской легкостью взлетая за завал. — Потише! Не вздумайте меня обмануть! Не вздумайте опять нагнать на меня клювы и крылья птиц, не посылайте шатунов и тигров! Огонь поспеет прежде… Но и вы не бойтесь раньше времени. Я слово сдержу. Вы только дайте мне знак, что игра будет честной, — и я сам разберу завал. Дайте знак!.. Покажите мне белого единорога!

Почудилось, тайга отшатнулась от него. И опять наступило затишье.

И что бы ни делал Гервасий, как бы ни бесновался, какие бы ни выкрикивал угрозы, насколько близко ни подсовывал бы факел к сушняку, политому бензином, — тайга молчала и молчала, то ли в ужасе, то ли в ненависти, то ли в бессилии.

Гервасий поднял лицо к небу. Звезды дробились, множились, кололи глаза лучами. Он сморгнул слезу — лучи у звезд сломались.

Делать было нечего. Гервасий тяжело слез с древесной кручи, швырнул факел в снег — оглушительное шипение, будто разом проснулись все змеи в тайге! — и принялся разбирать завал.

Светила и зарницы сходились в высоте, освещая его работу. Ишь, тоже собрались… Собрались поглазеть, как у него не хватило злобы уничтожить жизнь. Не иначе и тайга заранее знала это! Могла позволить себе затаиться, выждать, пока сам собою не сгаснет в нем огонь азарта, злости, надежды. Да что лукавить с собою? Он ведь с самого начала задумал откровенный шантаж. С тех самых пор, как удивительный хищник издал предсмертный зов «Галлар-рдо!..», Гервасий не убил ни одного живого существа. Хотел, да не мог, потом не хотел и не мог, так что поздно начинать сначала. Он-то знал это! Выходит, знала и тайга.

Все. Он проиграл. Проторговался. Теперь действительно надежды нет. Гервасий не сомневался, что запали-таки он костер и бросься в него сам, огонь вмиг был бы развеян тысячами крыл, засыпан тысячами лап, дрова растащены тысячами когтей. А поджигатель остался бы жив и невредим. Так и так — нет ему пощады, нет ему смерти!

Гервасий отупело трудился, разбирая свои «декорации» — излишество отчаяния! — а тайга затаенно дышала ему в спину. Наконец, освободив выход из берлоги, он сел поодаль, на стволе того самого кедра, который должен был бы жарко пылать.

Великолепная светлая зимняя ночь реяла вокруг. Где-то там, среди хребтов, Обимур бесшумно завивал подо льдом свои темные кольца. Метелица-тонкопряха уронила куделю, пошла было чесать ее о частый гребень тайги, но сразу же смутилась тишиной, смотала свои вихри, затаилась.

Гервасий смотрел в небо, испещренное светящимися следами неведомых зверей. Впрочем, что же в них неведомого? Вот отмерены прыжки волка. Била копытом в сугроб косуля. Стелилась в беге лисица. Простегивал мелкую строчку горностай. А это…

Новые следы возникали в ночном небе, вспыхивали ярко-ярко, складываясь в узор, который Гервасий узнал тотчас, словно не больше столетия, а всего лишь недавно заглядывал в атлас звездного неба Яна Гевелия. Но откуда здесь, в Северном полушарии, возникло экваториальное созвездие Monoceros? Monoceros — латынь. Что это слово значит? Откуда-то пришло еще одно незнакомое слово: Unicorn, и тотчас вспомнилось: это означает — Единорог!

Белый, сияющий как снег единорог торил тропу в небесах и уже достиг вершин самых высоких кедров. Самосветные копыта легко касались ветвей, пока единорог не спустился на снег и не поскакал прямо к Гервасию.

А он уже понял, что пришло долгожданное… и торопливо раздвинул на груди одежды, обнажил сердце, чтобы встретить удар витого рога, который источал мягкое, подобное лунному свечение.

И в это время негромко запел зимний рассвет. Под его мелодию восцвели все потаенные, зачарованные папоротники. Радуга перекинулась от призрачного сердечника до морозного белоцветника. Рой детских улыбок шумел, жужжал, вспугивая зайца, спавшего на листе лисохвоста.

Ноги Гервасия повила повилика, доверчивый вьюнок поднял к нему взор, и множество, множество лиц засветилось меж зарослей душицы и мятлика, перепевалось, вздыхало. Гервасий видел, как из их дыхания соткалось склоненное к белому плечу женское лицо. Оно светилось, будто утренний снег в полумраке.

Выточенный изо льда морской конек взвился на гребне трав и грянулся галопом в глубины обимурские, откуда возрастало невиданное дерево. Крона его была усыпана самоцветами, они сверкали, словно множество манящих глаз. С нефритовой зелени струилась вода, и, выдыхая сладострастное «Гал-лар-р-до!..», из разомкнувшегося ствола выходил неведомый зверь. Чудилось, весь он был сплетением листьев и трав, но с красными метинами выстрелов Гервасия на боку. Рядом стоял белый, снежный, зимний единорог. Они оба ждали Гервасия, и тот торопливо шел к ним среди цветов, которые словно бы произошли от любви гвоздики и степного качима, чернокудреника и яснотки.

А над сугробами Кедрового распадка, меж снежинок и звезд, которые медленно сходили с небес, реял сияющий шар. Тайга тихо смотрела, как он возникал над кровоточащим следом человека.

Но сначала появилась тень…*

_______________

* «Зимний единорог» («Winter Unicorn») — картина американского художника-фантаста Гервасио Галлардо.

Евгений Дрозд. Скорпион

I. В мире, в котором появился на свет Франц, его скорее всего посчитали уродом. В этом мире, где рождались дети с двумя головами или с одной, но зато трехглазой, где рождались дети с четырьмя руками или вовсе без них, или же дети, покрытые серебристой шерстью, с хвостом и красными, огромными глазами лемуров, — он был редким исключением. У младенца было две руки и две ноги, и на каждой конечности по пять пальцев, и лицом он походил на нормального человека предшествовавшей эпохи.

Франц принадлежал ко второму поколению людей, родившихся после Красной Черты. Факт его рождения сам по себе стал событием, поскольку около восьмидесяти процентов женщин было неспособно к нормальному деторождению. Мать Франца исключением не была и умерла при родах. Коммуна поручила малыша заботам кормилицы — тетки Марты, которую до Красной Черты непременно назвали бы слоноподобной, но в мире Франца о слонах никто и понятия не имел.

Марта не питала любви к юному Францу, ибо ее собственный ребенок был отмечен явными уродствами и напичкан скрытыми болезнями. Чужой румяный крепыш вызывал в ней ревнивое раздражение. Но долг свой она исполняла честно, тем более что коммуна выплачивала ей за это провиантом и освободила от некоторых работ сроком на год. Этот год пролетел для нее незаметно, в ровной, привычной круговерти. Днем она возилась с детьми и копалась в огороде, где росли гигантские сладковатые клубни земняка, бывшего некогда обыкновенной картошкой. С наступлением темноты вся коммуна собиралась в спальном доме — крепком каменном амбаре. На ночь запирались прочные ворота, окна закрывались окованными железом ставнями, у каждого окошка на крыше выставляли часового. Ночью из леса приходили стаи волко-собак, они кружили вокруг амбара, царапали ворота, пытались подрыть землю под ними. В таких случаях кто-нибудь из часовых стрелял. Раненого или убитого зверя тут же пожирали остальные.

И так проходила очередная ночь — в тяжелом забытьи, в непрочных, кошмарных снах, под завывание и рык волко-собак, с пробуждениями при редких выстрелах. Редких — потому что патронов было мало и их берегли. Новых достать было негде.

Последний патрон был потрачен, когда Францу исполнилось два года. Приближалось время длинных ночей, и выходящие из леса стаи волко-собак становились все многочисленней и агрессивней. Совет коммуны после долгих споров порешил на зиму всем миром перебраться в город. Зима — это слово употребляли старики, родившиеся до Красной Черты. Для младших поколений их рассказы о смене сезонов и каком-то снеге были непонятны. В мире Франца ничего не менялось — небо постоянно было затянуто серой пеленой, временами с лиловым оттенком, временами с багровым, всегда было одинаково тепло и влажно, и почти непрерывно моросил мелкий теплый дождик. Вот только леса, выросшие после Красной Черты на радиоактивных пепелищах, становились год от года все страшнее, а волко-собаки все злее и настырнее. И коммуна согласилась — надо переселяться. Они погрузили в телеги самое необходимое, усадили в них стариков и детей и, понукая мохнатых лошадок, пустились в путь.

Самую главную свою ценность — небольшое стадо коров — поместили в середине каравана. Мужики, те, кто способен был сражаться, шли по бокам, вооруженные топорами и самодельными копьями. Знающие люди выбрали маршрут так, чтобы от одного села к другому можно было пройти засветло и ночевать в безопасности.

Это помогло каравану без потерь и без особых приключений добраться до города, где, по рассказам тех же знающих людей, уровень радиации давно уже упал до нормы и потихоньку восстанавливалась жизнь; говорили, что здесь есть даже больница.

Маленький караван довольно долго плелся по необитаемым районам, меж груд бетонных обломков, покрытых пятнами асфальта и поросших ломкой рыжей колючкой. Здесь не было ничего живого, кроме крыс, но крысы днем не страшны, и мужики, побросав топоры и копья в телеги, напрягали силы, подталкивая свои скрипучие колымаги, помогая лошаденкам преодолевать бесчисленные завалы.

Наконец они выбрались в центр города, где улицы уже были расчищены, хотя по сторонам высились одни лишь каркасы да почерневшие коробки. Дома бесстыдно выставляли напоказ свои внутренности, в темных проемах белели раковины и унитазы, угрожающе нависали над пустыми провалами перерубленные лестничные пролеты. Караван приостановил свой путь.

Женщины расхаживали около телег, разминая ноги, пока еще робко оглядывались по сторонам, покрикивая на детишек, готовых сразу же приняться за исследование нового, таинственного мира вокруг них. Тут-то и произошел случай, впервые показавший, что Франц наделен, каким-то странным и непонятным даром.

Угрожающий треск и чей-то крик послышались одновременно. Все, как по команде, обернулись и оцепенели от ужаса. Кирпичная стена пятиэтажной коробки медленно кренилась, с треском отделяясь от основания, а на том месте, куда должна была обрушиться эта многотонная громада, стоял двухлетний Франц. Никто и не заметил, как он отошел в сторону, и ничего уже нельзя было сделать — только смотреть.

Стена рухнула.

В ушах оцепеневших людей все еще стоял тяжелый грохот, над грудой битого кирпича еще не успела осесть пыль, когда послышался отчаянный женский визг. Визжала толстая Марта, но смотрела она не на место падения стены. С расширенными от ужаса глазами она пятилась назад, как будто увидела гигантского скорпиона. А ничего страшного перед ней не было. Просто стоял Франц, живой и невредимый, и недоуменно глядел на визжащую кормилицу. Люди загомонили, сгрудились вокруг малыша, недоверчиво ощупывали его, недоуменно глядели то на Франца, то на стену, пытаясь сообразить, как это мальчишка смог за долю секунды оказаться на расстоянии в полсотни метров от места катастрофы.

И тогда кто-то из городских сказал:

— Не простой у вас пацан, крестьяне. Знаете что — есть тут у нас человек, все его Доктором кличут, он как раз такими случаями занимается. Телепатия там всякая, телекинез. Мой вам совет — отведите мальчишку к нему. Родители у пацана есть?

— Да нет. Сирота. Коммуна воспитывает.

— Тем более. Там у них что-то вроде интерната для таких вот…

Так была предрешена дальнейшая участь Франца.

II. Группа Доктора по изучению положительных мутаций располагалась в уцелевшем здании бывшего оперного театра, формой своей пародирующего римский Колизей. Доктор сумел организовать там вполне приличную клинику, где по мере сил и возможностей изучал и лечил болезни, появившиеся в мире после Красной Черты. В интернате при клинике жило полтора десятка мутантов разного возраста. В основном — телепаты, но были трое, владевшие телекинезом, и двое умевших превращать одни вещества в другие, не прикасаясь к ним. Случай Франца был признан уникальным. Доктор решил, что у малыша дар к телепортации, и поручил Франца заботам старших мутантов-телепатов, которые с помощью глубинного прощупывания мозга пытались эти его способности вычленить и закрепить. Но все их старания пропали впустую. Никакой телепортации Франц больше не демонстрировал. Зато у него обнаружился дар превращения веществ, и в возрасте девяти лет его перевели в группу трансмутации. Здесь Франц добился больших успехов и уже через пару лет мог концентрированным волевым импульсом проникать на субатомный уровень испытываемого вещества и создавать информационную программу-катализатор, по которой атомы мгновенно перестраивались один за другим в соответствии со знаменитым принципом домино, И тут оказалось, что с Францем по этой части никто не мог сравниться. Он очень быстро обогнал двух своих старших товарищей, умевших синтезировать из наличного материала лишь самые простейшие органические молекулы. Поэтому Доктор, поручив им превращать воду в необходимый для клиники спирт, все свое внимание сосредоточил на Франце. Он раскопал в развалинах библиотеки учебники фармацевтики и стереохимии и задавал Францу все более и более сложные задачи. Мальчишка щелкал их как орехи. У него оказалось прекрасное пространственное воображение, он обладал способностью полностью концентрироваться на поставленной проблеме, забывая обо всем остальном. Он наловчился превращать воду и рассеянный в воздухе углерод в сложнейшие органические молекулы, и с его помощью Доктор смог получить немалое количество дефицитных лекарств.

Весь город был наслышан о способном пареньке. Успехи его в трансмутации были столь велики, что все забыли о том странном случае. Забыли до тех пор, пока Францу не исполнилось восемнадцать лет.

III. Франц чуть приоткрыл дверь своей комнатушки и осторожно выглянул наружу. Коридор был пуст. Главное — миновать незамеченным кабинет Доктора. Конечно, у Франца сегодня выходной, от занятий трансмутацией он свободен, но ведь чем черт не шутит, мало ли что Доктор может придумать. Возьмет, как в прошлый раз, да и пошлет помогать подсобникам простыни стирать. А у Франца на этот день были свои планы.

Он на цыпочках двинулся вдоль коридора, держась ближе к стене. Одна дверь, другая, вот и комната Доктора, и, кажется, все нормально. Франц вздохнул с облегчением, и в это время дверь со скрипом отворилась. Франц мысленно выругался. Вошедшее в поговорку умение Доктора ощущать присутствие человека за глухими стенами и закрытыми дверями еще раз блестяще подтвердилось.

— Это ты, Франц, — сказал Доктор рассеянно, — ну заходи, заходи.

Франц еще раз мысленно чертыхнулся, но делать было нечего. Он покорно проследовал за стариком.

Апартаменты Доктора были обставлены с тяжеловатой роскошью. Вдоль стен до самого потолка полки с книгами, в центре — круглый тяжелый стол из темного дерева, вокруг него — с полдюжины обитых кожей кресел. Ближе к окну огромный письменный стол. На нем книги, бумаги, мраморный чернильный прибор.

— Садись, — все так же рассеянно предложил Доктор и, отвернувшись от Франца, продолжил: — Петр, я разделяю твои эмоции, но все же позволю себе высказать свое мнение о твоих занятиях. Это просто-напросто разновидность интеллектуального мазохизма…

Франц только сейчас заметил, что в комнате находится еще один человек. Так же, как и Доктора, его никто никогда не звал по имени, а просто Лейтенант. Он был ровесник Доктора. Лейтенант сидел в одном из глубоких кресел у стола.

Франц со вздохом опустился на обширный, обитый кожей диван и приготовился к худшему. Ему давно осточертели эти споры двух стариков, споры, в которых он не улавливал никакого смысла.

Лейтенант начал что-то говорить, но Доктор перебил его:

— Петр, но ведь заниматься такими вопросами так же бессмысленно, как подсчитывать, сколько чертей сядет на острие иголки. Ей-богу, это чистейшей воды схоластика. Это, может быть, и интересно, да только кому это нужно?

— Это нужно будущим поколениям, Адам, чтобы они не повторяли наших ошибок.

— Оставь. Когда цивилизация снова достигнет того уровня развития, что существовал перед Красной Чертой, они успеют все позабыть. Ну, хорошо, ты потешил свой исследовательский дух, потратил полтора десятка лет, раскопал-таки этот самый бункер, нашел записи на магнитной ленте и даже сумел их прочесть…

— Да, сумел. И теперь я знаю, как началась война. Я знаю, на какой именно стартовой площадке произошел сбой оборудования…

— Ну да, да, сбой оборудования, ложная тревога, «Першинг» стартует, а подлетное время всего лишь около пяти минут — некогда разбираться: случайность или нет — следует ответный удар и начинается ядерная война. Третья, она же и последняя мировая война, она же Красная Черта. Самая короткая из войн. Все это я слышал. Я повторяю свой вопрос — что толку от того, что ты реконструировал ход событий и теперь можешь точно указать, с какой именно базы стартовал тот первый «Першинг» и какой именно сбой это вызвал? Разве ты можешь повернуть время вспять? Или вернуться назад и все исправить? Твое знание не может найти практическое применение, и в условиях, когда все наши силы должны быть направлены на выживание, является чистейшей схоластикой…

Лейтенант начал что-то отвечать, но Франц не стал слушать. Он тихонечко поднялся с дивана и подошел к раскрытому окну.

«А Щур с Толмачом, наверно, уже ждут в холле», — подумал он с беспокойством, оглядывая раскрывшуюся перед ним панораму.

Здание бывшего оперного театра находилось на одном из самых высоких в городе холмов, и вся центральная часть города отлично просматривалась из окна. Если глядеть влево, видны четыре оплетенные мутантным плющом колонны все, что осталось от здания цирка. Еще дальше — разрушенный квартал, который старики называли телецентром. Над развалинами высилась, упираясь в низкие серые облака, решетчатая металлическая конструкция — телевышка. Она уцелела либо чудом, либо потому, что находилась в эпицентре взрыва, вне зоны действия ударной волны. Франц с минуту пристально и оценивающе глядел на нее, затем невольно обернулся. Доктор и Лейтенант продолжали свой дурацкий спор. Франц вздохнул и снова отвернулся к окну. Взгляд его бесцельно скользил по городскому пейзажу. Вот излучина реки. Перебитый пополам бетонный мост. Над погруженными в воду половинами главного пролета построены деревянные мостки — люди ходят, телеги проезжают. За рекой видны густые заросли, «джунгли», как их Доктор называет, бывший городской парк. Из листвы и переплетения лиан торчит к небу что-то чудовищное, металлическое, оплавленное и перекореженное. Старики называли это «колесом обозрения». Говорят, оно само крутилось, и на нем можно было подняться вверх и посмотреть на город. Должно быть, интересно было.

Голоса сзади поменяли интонацию. Кажется, закончили-таки. Да, Лейтенант уже стоял в дверях и говорил прощальные слова. Когда дверь за ним закрылась, Доктор повернулся к Францу и бодро произнес:

— Ну, что у нас на сегодня запланировано, молодой человек? Давайте начинать…

— Что начинать? — голос Франца был мрачен.

Доктор изумился.

— Как что? Работу!

— Какую работу, Доктор? У меня сегодня выходной. По графику.

Доктор недоумевающе посмотрел на Франца, затем извлек из нагрудного кармана туники самодельный блокнот и быстро перелистал.

— Да, действительно. Извини, Франц, а…

— А в палатах я вчера дежурил, — предупреждая вопрос, быстро проговорил Франц.

— А в…

— А в прачечной три дня назад. И на прополке тоже был, и в пекарке. А на кухню идти моя очередь завтра…

Доктор спрятал блокнот, поморгал глазами.

— Ну что ж, Франц, тогда, э-э, отдыхай.

— Спасибо, Доктор, — гаркнул Франц. — Можно идти?

— Можешь, Франц. Но только помни, мальчик, что отдых — это не безделье, а смена деятельности.

— Понял, Доктор. Смена деятельности. Я займусь самообразованием.

И побыстрее выскочил из комнаты.

IV. Франц скатился по широкой лестнице в холл. Там его уже ждали Щур и Толмач — неразлучная парочка, настолько неразлучная, что их называли «полтора человека». Доктор же называл их содружество симбиозом.

Неразлучны они были потому, что друг друга дополняли и друг без друга существовать не могли. Щур фигурой вышел что надо — строен, высок, ладно скроен, широкоплеч. Вот только то, что находилось выше плеч, выглядело похуже. Он был абсолютно лыс, маленькие, недоразвитые уши ничего не слышали, глаз не было вовсе. Рот едва заметен на лице — этот орган Щур использовал только для еды; гортань к речи была не приспособлена. Так что с внешним миром Щура связывали только три чувства — осязание, обоняние и вкус. Но природа все же сжалилась над ним, наделив мощными телепатическими способностями. Сверхнормальное шестое чувство компенсировало Щуру отсутствие двух из пяти нормальных и помогало неплохо ориентироваться в окружающей действительности. Однако по-настоящему Щур прозрел, когда встретился с Толмачом и обнаружил в нем идеального телепатического партнера. Возраст Толмача никто точно не знал. Говорили, что он родился через год после Красной Черты, значит, было ему далеко за тридцать. Но выглядел он всегда одинаково — старческая голова на тельце хилого двухлетнего ребенка. Предоставленный самому себе, он был совершенно беспомощен и выжил только потому, что попал в клинику Доктора, обнаружившего у него слабые телепатические задатки. Но и в клинике Толмач влачил жизнь довольно жалкую, пока на него не наткнулся Щур. По рассказам Щура, он был потрясен, когда в его мозгу вдруг вспыхнуло что-то яркое и он впервые в жизни «увидел». С тех пор эти двое не расставались. Щур служил Толмачу транспортным средством и инструментом воздействия на окружающий мир; Толмач был представителем Щура в этом мире, а также его глазами и ушами. Вот и сейчас он сидел на широком плече Щура и с гримасой недовольства на старческом лице глядел на приближающегося Франца.

— Сколько тебя ждать можно? — голос Толмача был неприятно высок и скрипуч. Это означало, что он говорит от себя. Когда его устами говорил Щур, голос звучал на октаву ниже и приобретал бархатистость.

— Доктор задержал, — пояснил запыхавшийся Франц. — Идем.

Троица поспешила наружу.

Этого дня они ждали долго…

Старая телевышка, одиноко торчащая среди развалин, давно притягивала взоры Франца и Щура-Толмача. Щуру было просто интересно увидеть город с такой высоты, а Франц надеялся проверить слухи о том, что вершина вышки протыкает облачный слой насквозь и что якобы за облаками небо голубого цвета.

Франц и Щур прошагали по выщербленной мостовой до моста. В месте поворота русла река была перегорожена сетью. Вдоль нее на унылой водной глади виднелись неуклюжие рыбацкие лодки. В одной из них смирный парень с мягким лицом олигофрена и трехпалыми руками перебирал добычу. Многие рыбины вид имели жутковатый, но горожане и такими не брезговали. Извлекая из общей массы какой-нибудь особенно диковинный экземпляр, парень глупо хихикал.

Щур и Франц вышли к мосту, и от квартала телецентра их отделяла лишь неширокая полоса растительности. Неширокая, но от этого не менее непроходимая.

— Великий Крыс! — выругался Толмач голосом Щура. — Здесь же еще позавчера проход был.

— Зарос, значит, — нетерпеливо отозвался Франц. — Давай тесак, а то я свой забыл.

Щур отцепил от пояса угрожающего вида оружие — нечто среднее между ножом для разделки туш и топором — и протянул Францу.

Франц взял тесак, примерился к ближайшему стволу ядовитого борщевика и, держась от растения на расстоянии вытянутой руки, чтобы на кожу сок не брызнул, нанес удар. Сзади раздался вопль. Франц вздрогнул и обернулся. Он увидел, что сидящий на плече у Щура Толмач тоже обернулся и смотрит на реку. Там что-то происходило. Рыбаки орали дурными голосами, слышался яростный плеск.

Франц переглянулся с Толмачом, Толмач пришпорил Щура, и приятели бросились к гранитному парапету. Первым увидел, в чем дело, Толмач.

— Опять какая-то дрянь мутантная заплыла, — проскрипел он. Между лодками, запутавшись в сетях, билась какая-то тварь. Рыбаки бестолково суетились, орали благим матом и пытались ударить чудовище веслом по голове. Из-за лодок и спин Франц лишь мельком мог видеть то лоснящееся скользкое туловище, то длинную шею, то небольшую голову с красными глазами и с оскаленной зубастой пастью.

— Сейчас сети порвет и смоется, — прокомментировал Толмач.

И точно, тварь поднырнула под чью-то лодку и вырвалась из круга. Рыбаки заорали громче, но было поздно. Сеть отчаянно задергалась, последовал еще один сильный рывок, и голова твари вынырнула метрах в пятнадцати от ловушки. Изящными волнообразными нырками чудище быстро уплывало прочь. От головы до кончика хвоста в нем было метров семь-восемь.

— Ладно, — сказал Франц, — потопали.

— Будет им теперь работка — сети чинить, — заметил Толмач.

И тут же его рот заговорил голосом Щура:

— А тебе бы все злорадствовать, вредный ты человек, Толмач.

Толмач завизжал что-то в ответ, и началась их обычная перепалка, которая на людей посторонних всегда производила тягостное впечатление. Ибо со стороны было видно, что один молчит, а второй сам с собой ругается разными голосами.

Ругались они все то время, пока Франц прорубал проход в зарослях борщевика и шипастой крапивы.

— Эй, — крикнул он, нанеся последний удар, — кончайте спор, дорога открыта.

«Полтора человека», Щур-Толмач, замолчал и прошагал за Францем. Они пересекли полосу вырожденного грунта — бывшую проезжую часть улицы. Асфальт во время Красной Черты весь испарился и осел темными пятнами на развалинах телецентра. Осторожно балансируя на грудах кирпича и обломках бетонных плит, друзья перебрались через завал и вышли на открытую площадку у подножия вышки. Они никогда до этого не подходили к телевышке так близко и теперь в молчании стояли и, задрав головы, смотрели вверх.

Решетчатая конструкция башни подавляла все вокруг, она уходила ввысь и упиралась в серый облачный слой. Эта темная громада гипнотизировала. Хотелось просто стоять и смотреть на нее. Франц только сейчас по-настоящему осознал, как тихо вокруг них, как сумрачно и безлюдно.

Из транса их вывел шорох за спиной. Франц и Толмач обернулись. Из темной норы, меж обломков бетонных плит, на них глядели два светящихся красных глаза.

— Крыса, — пробурчал Франц. — Здоровая, килограмм двадцать потянет.

Он пригрозил крысе тесаком. Из норы послышался злобный визг-шипенье, и глаза исчезли.

— Пошли наверх, а то она сейчас целую ораву приведет…

Франц отдал тесак Щуру-Толмачу, и они начали свое восхождение по тряским металлическим стремянкам, медленно преодолевая пролет за пролетом. Во время взрыва поверхность металла сплавилась, а после застыла, образовав тонкослойное покрытие с измененной структурой кристаллической решетки. Покрытие надежно защищало вышку от ржавчины, иначе она давно бы развалилась.

Перекладины стремянок были скользкими и очень холодными. Франц скоро ощутил, что его пальцы начало сводить, приходилось постоянно разминать их.

После того, как они поднялись до четвертого пролета, Толмач вдруг начал скрипеть, что у него кружится голова и дальше подыматься он не желает. Голос Щура велел ему заткнуться и не валять дурака. Толмач истерически завизжал, что Щур хочет его убить, что он давно уже подозревает это, а сейчас вот окончательно убедился…

Голос его прервался на полуслове. Щур применил ментальную гипноатаку, что вообще-то позволял себе очень редко, особенно по отношению к Толмачу. Он перехватил управление эмоциями Толмача, заставил его успокоиться и глядеть на мир взглядом, исполненным доброжелательного любопытства и созерцательного стоицизма. Франц, терпеливо ожидавший конца семейной сцены, молча повернулся и продолжил восхождение.

Чем выше они поднимались, тем больше немели руки. Друзья только сейчас сообразили, что оделись легковато для такой экспедиции. Они уже вошли в туманный слой, и холодно было не только рукам. Франц ощутил некоторое разочарование. Когда снизу смотришь на облака, то они выглядят очень плотными, с резкими краями, и кажется, что их можно потрогать руками. А тут ничего такого — просто туман, и все. Правда, густой туман, плотный.

Наконец они достигли самой верхней площадки, где смогли перевести дух и оглядеться. Площадка представляла собой правильный восьмиугольник, огороженный хлипковатыми на вид перильцами, и в центре ее, а также во всех восьми углах, высились трубчатые опоры антенн УКВ-ретрансляторов. Некогда вертикальные, сейчас они стояли оплавленные, изогнутые самым причудливым образом. Всю площадку перечеркивали пунктирные строчки застывших металлических капель — следы бывших проводов.

Франц и Щур-Толмач стояли у огороженного края, держась за мокрые поручни. Сильный ветер трепал их домотканые туники. Хорошо еще, Щур догадался захватить с собой длинный шерстяной шарф. Теперь он обмотал им хилое тельце трясущегося от холода Толмача, а свободный конец обернул себе вокруг шеи. Толмач, хоть и трясся, но заинтересованно водил головой по сторонам, и было ясно, что его глазами сейчас владеет Щур.

Франц покрепче уцепился за перила, осторожно выглянул через край, вниз. Перед глазами была все та же туманная пелена, разве что посветлее. Города видно не было. Вскоре ветер чуть разрядил ее, и на несколько секунд далеко-далеко внизу стали видны руины, излучина реки с разбросанными по ее поверхности темными черточками — рыбацкими лодками. Франца вдруг поразил приступ страха. Когда вокруг была дымка, высота не ощущалась, а теперь как-то ясно стало, что до земли добрых полтораста метров. Просвет затянулся, и снова по сторонам одна лишь игра теней, темные призраки на сером фоне, зыбкие, эфемерные формы гонимых ветром облаков.

«А ветер-то усиливается», — отметил про себя Франц.

Он повернулся к Щуру-Толмачу, чтобы поделиться с ним этим наблюдением. Пола его туники захлопала под резким порывом ветра. Когда он переносил тяжесть тела с одной ноги на другую, кожаная подошва сандалии скользнула по мокрому металлу, и тело Франца вылетело за пределы площадки. Реакция не подвела — он все же успел схватиться за вертикальную опору перил и повис над бездной. Отчаянным рывком он пытался подтянуться на руках. Тонкий прут не выдержал, переломился у самого основания, и Франц рухнул вниз…

Все произошло так стремительно, что стоявший чуть поодаль Щур-Толмач смог только в ужасе зажмурить глаза. Он стоял оцепенев, боясь поверить в реальность происшедшего.

Заснул, что ли? — услышал он голос Франца.

Глаза открылись сами собой и даже не открылись — распахнулись.

— Т-ты!.. — произнес «полтора человека» таким голосом, что не понять было, кто говорит — Толмач или Щур.

— Я… Ну и что? Чего пялишься?

Глаза Толмача скользнули по перилам ограждения. Перила были целехоньки.

Щур-Толмач снова уставился на Франца. Молча. Франц почувствовал смущение.

— Ну чего ты, чего?

Глаза Толмача заморгали. «Полтора человека» как будто приходил в себя.

— Так… Ничего. Ты что-то говорил?

— Я? Ах да… Ничего особенного, ветер, говорю, усиливается…

— А… ветер. Да. Усиливается.

Франц повернулся и сделал несколько шагов к другому, неогороженному краю площадки. Ветер дул ему в лицо, полы туники трепетали, хлопали. Он подошел к искореженной опорной мачте УКВ-ретранслятора в метре от края, потряс ее рукой — мачта стояла прочно. Франц ухватился за мачту и наклонился вперед, всматриваясь в сумрачные клубы. Щур-Толмач молча глядел ему в спину.

Франц обернулся.

— Ни черта не видно, — крикнул он симбиозу. — Да и ветер. Пора возвращаться.

Щур-Толмач сбросил оцепенение.

— Да, — крикнул он, — пора.

Но тронуться в обратный путь они не успели. Франц ошибался. Еще не все увидели они из того, что было припасено для них на этот день.

Внезапно что-то изменилось вокруг, и они не сразу сообразили, что именно. Потом поняли — стало светлее. Сильный ветер принес с собой то, чего обитатели города не видели в течение добрых двадцати лет — громадный просвет в облаках. Облачный слой, истончаясь, становился все светлее и светлее, и вот, наконец, свершилось — лопнул облачный купол над головами, и приятели впервые в жизни увидели чистейшую синеву. Площадка старой телевышки, этот металлический островок в небе, этот странный летательный аппарат перенес их в волшебную страну. Впитать, вобрать в себя, задержать, запомнить редкостный подарок судьбы… Друзья стояли в благоговейном молчании, потрясенные нежданным чудом, и не заметили, как из темного провала меж двух облачных утесов бесшумно выскользнула черная крестообразная тень. Она описала пологую спираль, а затем, сложив крылья, спикировала на телевышку.

Коршун-мутант имел размах крыльев около восьми метров, мог утащить небольшую коровенку, его когти оставляли царапины на танковой броне, а клюв запросто перекусывал толстый прут чугункой садовой ограды.

Первым его заметил Щур-Толмач и предостерегающе крикнул. Франц резко повернулся — коршун пикировал прямо на него. Второй раз за какие-нибудь четверть часа на глазах Щура-Толмача Франц подвергался смертельной опасности, и второй раз «полтора человека» был совершенно бессилен что-либо сделать. Вокруг себя и Толмача Щур моментально выстроил защитный психический кокон, так что коршун воспринимал их как некий неодушевленный предмет, не стоящий внимания. Но Франц был на другом конце площадки, и его Щур прикрыть не мог, а до удара оставались доли секунды…

Коршун ударил… В пустоту!

Франц стоял уже около другой мачты ретранслятора, метрах в шести от первой. Птица неловко кувыркнулась в воздухе, захлопала крыльями, выровняла полет и пошла на второй заход. И снова все повторилось — Франц опять оказался совсем в другом месте.

Коршун попался упорный. Раз за разом повторял он свои безуспешные попытки, а Франц играл с ним, как суперкрыса с кошкой.

Щур наблюдал за этой странной игрой с холодным любопытством исследователя, но в его мозгу совершалась лихорадочная работа. Он почувствовал! что в теперешнем возбужденном состоянии духа он смог бы прикрыть и Франца защитным психококоном. Но он не сделал этого. Ему надо было что-то понять, что-то очень важное, и, продолжая поддерживать защитный кокон, Щур снял контроль с психики Толмача и концентрированным усилием проник в подсознание Франца, желая увидеть все происходящее изнутри, глазами самого Франца…

Коршун наконец понял бесплодность своих попыток и, издав резкий крик разочарования, улетел прочь. Просвет затянулся, и снова вокруг была привычная промозглая мгла.

Щура возвратил к действительности плач Толмача. Хотя разумом и годами Толмач был стар, психика его была по-детски слаба, как и его тело. Щур, нацелившись на подсознание Франца, предоставил Толмача самому себе, и теперь тому было холодно и страшно.

Щур несколько успокоил его и шагнул к Францу. Тот отрешенно стоял в центре площадки. Волосы его трепетали на ветру.

— Спускаемся, что ли? — спросил Щур-Толмач.

Франц встрепенулся, помотал головой.

— Да-да… Спускаемся.

Потом добавил:

— Ну, спасибо, Щур. Если бы не ты…

Щур глазами Толмача как-то странно посмотрел на него, но ничего не ответил.

Вниз они спустились в полном молчании, домой возвращались пустыми, сумрачными улицами. Уже темнело, и руины выглядели угрожающе.

Щур шел быстрым шагом, почти бежал.

— Куда несешься? — спросил наконец Франц недовольно.

— К Доктору, — отрезал Щур-Толмач.

— Зачем?

— Надо, — так же коротко бросил Щур.

V. Вместо Доктора они застали Лейтенанта, рассматривающего какие-то книги большого формата в ярких, блестящих обложках. Франц никогда таких не видел. Лейтенант оторвался от своего занятия, рассеянно ответил на приветствие.

— К Доктору? — спросил он. — В палатах где-то или в подсобках. Минут через пятнадцать будет. Садитесь, ждите.

Франц опустился в кресло у стола, а Щур-Толмач сразу подошел к книжной полке и стал рыться в стопке растрепанных брошюрок. Он извлёк из кучи одну и начал неторопливо перелистывать. Остановился на одной странице: долго вчитывался. Затем глаза Толмача закрылись, лицо стало невыразительным верный признак, что между Толмачом и Щуром идет оживленная телепатическая дискуссия. Франц смотрел на них с некоторой завистью. Преимущества интеллекта, имеющего в своем распоряжении два совместно работающих мозга, были неоспоримы. Именно поэтому Щур-Толмач и был правой рукой Доктора и старостой над всеми остальными мутантами.

Лейтенант отложил просмотренную книгу и взялся за следующую. Франц со вздохам отвернулся от Щура-Толмача и протянул руку к отложенному тому.

— Можно?

— Бери, — ответил Лейтенант.

У этого альбома обложка не была пестрой. На сером фоне простым шрифтом выведено название: «Живопись европейского Возрождения». Францу это ничего не сказало. Он раскрыл наугад и замер пораженный. Потрясение его было почти таким же сильным, как на вышке, когда он увидел голубое небо. Никогда не виданные им краски произвели в его душе отклик, подобный беззвучному сейсмическому удару. Цвета буйствовали, рвались со страниц; перед Францем распахнулось окно в мир иного измерения. Пейзаж, не похожий ни на что виденное, приковывал взгляд, гипнотизировал — и синее небо, и облака, и река, и странные деревья, и что-то голубоватое вдали, что Франц не знал как и назвать, ибо гор он никогда в жизни не видел. Но главное — люди! Множество людей на переднем плане, мужчины и женщины, в разнообразных позах, в странных пестрых одеяниях, и все они казались ему прекрасными! Он не мог понять, что происходит на картине. Но ясно было, что нечто важное и глубоко значительное. Подпись под картиной: «Лука Лейденский. Исцеление иерихонского слепца». С трудом оторвавшись от созерцания, Франц стал листать дальше. Какой цветной микрокосм предстал перед ним: и восторг, и горькое чувство какой-то потери теснило сердце. Он впервые видел всех этих прекрасных людей и не понимал, что они делали. Но судя по всему, то были какие-то бесконечно важные и прекрасные дела. Подписи под картинами ничего ему не говорили: «Мантенья. Парнас» (Разве бывают крылатые кони? Может, раньше были?), «Рафаэль. Обручение Марии» (Что такое обручение?), «Леонардо да Винчи. Мадонна в гроте», «Боттичелли. Поклонение волхвов», «Джорджоне. Поклонение пастухов»… Глубокая зелень и небесная лазурь, золото, пурпур, киноварь… Когда он дошел до «Спящей Венеры» Джорджоне, то почувствовал, что находится на пределе — сердце, казалось, готово было разорваться от беспредельной тоски и отчаянья.

И вдруг — неожиданное отрезвление. На одной из картин все было до боли знакомо — руины зданий, пламя, клубы дыма, багровые облака, фигурки людей и множество безобразных тварей — должно быть, мутантов. Франц прочел подпись: «Иероним Босх. Воз с сеном. Правая часть триптиха «Ад». Сена никакого на картине не было, и слово «ад» было непонятно, но не это, а некое другое несоответствие заставило Франца призадуматься. Он уже хотел было задать вопрос Лейтенанту, но тут дверь распахнулась, и в комнату ворвался Доктор. Он был бодр и в прекрасном расположении духа. В руках большой термос уникальная вещь, пережившая Красную Черту. Доктор им очень дорожил.

— Добрый вечер, молодые люди, добрый вечер, Петр! Прекрасная компания собралась, вот и отлично, сейчас чай пить будем.

Лейтенант буркнул: «Привет, Адам» — и отложил в сторону альбом,

Щур-Толмач захлопнул брошюрку и сделал шаг вперед. По лицу Толмача было видно, что «полтора человека» принял какое-то решение.

Франц его опередил:

— Доктор, можно вопрос?

— Давай, сынок, что у тебя там?

Франц ткнул пальцем в картину Босха:

— Доктор, разве бывают цветные фотографии? Ведь это фотография?

— Нет, Франц, это не фотография. Это работа художника. Это… м-м… нарисовано.

— Как нарисовано?! Разве можно так нарисовать?

Знакомство Франца с изобразительным искусством ограничивалось рисунками, сделанными мелом на каменных стенах.

— Видишь ли, Франц, сейчас такое, конечно, никто не сможет сделать. Но до Красной Черты были люди, которых обучали этому искусству. У них были особые краски, свои приемы… вот так…

— А мутанты? Как они оказались в картине? Вы же сами говорили нам, что они появились уже позже Красной Черты?

Лейтенант коротко рассмеялся. Доктор растерянно смотрел на Франца. Наконец он собрался с мыслями.

— Видишь ли, Франц, этот человек жил задолго до Красной Черты. Он ее и не видел. Он… ну, фантазировал, что ли… Понимаешь?

Франц ничего не понял, но на всякий случай кивнул.

Доктор явно не хотел продолжения разговора.

— Ну что же мы, право? Давайте, наконец, чай пить… Чай, чай…

Щур-Толмач разинул рот, намереваясь, что-то сказать, но передумал.

Доктор засуетился, выставляя на стол разнокалиберные чашки, кувшинчик с вареньем из ягод верасники, холодные, уже слегка черствые лепешки. Когда все расселись вокруг стопа, он отвинтил колпачок термоса, извлек пробку (из горлышка пошел парок) и разлил ароматный напиток по чашкам.

Чай пили в молчании, не спеша, вдумчиво, макая лепешки в кувшинчик с вареньем. В мире Франца к еде люди относились серьезно.

Франц никак не мог взять в толк, почему эту жидкость Доктор называет чаем. Откуда он взял это слово? Ведь это был просто отвар шиповника и еще нескольких растений, ни одно из которых чаем не называлось. Он каждый раз задумывался над этим и каждый раз забывал спросить. Не успел и в этот раз. Доктор отставил термос и в упор посмотрел на Щура-Толмача:

— Чувствую, молодые люди, вы что-то хотите рассказать.

Щур-Толмач спокойно выдержал взгляд Доктора и голосом Щура просто ответил:

— Да.

И начал рассказывать про дневную экспедицию на верхушку телевышки. Франц окаменел от такого предательства. После одного несчастного случая подобные вылазки были строжайше запрещены. И вот теперь Щур… Франц принялся корчить страшные рожи, пытаясь заставить Щура замолчать, но тот его игнорировал. Лейтенант смотрел на рассказчика с недоумением. Доктор, покусывая губу, хмурился, но пока не перебивал. Франц понял, что Щура не остановить, и смирился. Но когда Щур стал рассказывать, как он, Франц, свалился за пределы площадки, Франц не выдержал:

— Да что ты врешь! Не было этого!

Щур-Толмач бросил на него быстрый взгляд:

— Было! Просто ты не помнишь. Об этом я еще скажу. А что было, так ты Толмача спроси, он тоже видел.

Толмач тут же перешел на свой собственный голос:

— Точно было! Я видел…

Он запнулся и замолчал. Надо полагать, Толмач хотел еще что-то сказать, а Щур считал, что уже достаточно, и между ними завязалась обычная их борьба за право голоса. Борьба, которая почти всегда заканчивалась победой Щура.

Паузой воспользовался Доктор. Голос его был ледяным:

— Это и есть то самое самообразование, которым ты хотел заняться, Франц? Между прочим, молодые люди, законы, которые мы у себя вводим, вызваны к жизни вескими причинами. И созданы они для того, чтобы их выполняли. А я-то считал вас вполне взрослыми, разумными людьми…

— Доктор, — ответил Толмач голосом Щура, — запреты существуют еще и для того, чтобы их временами нарушать. Иначе не будет никакого прогресса. Мы сегодня, конечно, нарушили запрет, но зато сделали открытие, последствия которого трудно предсказать.

— У вас какой-то абстрактный спор, — вмешался Лейтенант, — оставьте высокие материи, держитесь фактов. Я так и не понял — свалился Франц с вышки или нет. Если свалился, то как жив остался?

— Свалился, свалился, — ответил Щур-Толмач, — а вот как он жив остался, мы и сами не поняли, пока на нас коршун не напал.

— Еще и коршун… — Доктор схватился за голову. — Вижу, скучно вам там не было. Ну давай, давай, все рассказывай, без утайки. Разбивай сердце старого человека.

Щур-Толмач рассказал о коршуне.

— Это-то ты хоть помнишь? — спросил он Франца.

— Это помню.

— Все в деталях? Как ты от него увертывался?

— Я не увертывался. Я стоял себе неподвижно, это он все время промахивался.

— Да? И с чего это он вдруг столько раз промахивался?

— Не знаю… Я думал, это ты его психополем с толку сбиваешь.

Голова Толмача повернулась к Доктору.

— Шестнадцать лет назад, когда мне было десять, а Францу два года, он впервые попал в нашу клинику, и вы дали нам, телепатам, задание выявить у него способности к телепортации. Там еще был какой-то случай со стеной. Вы помните?

— Да, конечно.

— И как вы знаете, никаких способностей к телепортации мы у него не нашли. А вот сейчас…

— Я понял. Значит, способности такие у него все-таки были. Только так глубоко запрятанные, что проявляются лишь в минуты смертельной опасности. Как на этот раз или в том случае со стеной. Я тебя верно понял?

— Насчет опасности верно, а насчет телепортации — нет. Тут все гораздо интереснее.

— Еще интереснее! Куда уж дальше?!

— Ну, сначала-то я тоже подумал — телепортация. Свалился человек вниз смертельная опасность — включились скрытые потенции и т. д. Но одна деталь из этой картины выпадала.

— Какая же?

— Ограждение. Я же сам видел, как прут сломался. А когда Франц вновь оказался на площадке, то перила снова стали целехонькие. Что ж, думаю, он по пути обратно еще и перила починить успел? Что-то тут не так. И самое главное, по Францу видно было, что он ни черта не помнит. Как будто ничего и не было. Мы бы, наверно, и до сих пор голову ломали, да тут, к счастью, коршун подвернулся. Когда началась эта коррида…

— Ишь ты, — встрял Лейтенант, — слова-то какие знает — коррида!

— Лейтенант, — укоризненно произнес Щур-Толмач, — вы же сами давали нам «Фиесту» читать.

— А-а, действительно… Я забыл.

— Не перебивай, Петр, — сказал Доктор Лейтенанту и, обернувшись к Щуру-Толмачу, потребовал: — Продолжайте, молодые люди.

— Да, так вот, пошла эта самая коррида, и я мог уже присмотреться, что к чему. А потом взял, да и вошел в подсознание Франца, и теперь знаю то, чего он и сам пока не знает.

— Ну и что же? Будете вы говорить?!

— Он не телепортировался, Доктор, он совершал скачки во времени.

— Как?! Бред! Ведь это невозможно!

— Ну, вообще-то невозможно. Неодушевленный предмет привязан к своему времени, зафиксирован в определенном моменте «сейчас», и перебросить его в другой момент нельзя. Но вот человек… Для человека есть возможность путешествовать во времени.

— С любопытством про такую возможность послушаю. Чем же человек отличается в этом плане от, скажем, кирпича?

— Тем, что он, в отличие от кирпича, мыслит.

— И что?

— Вот в этой книжке, — Щур-Толмач показал Доктору брошюрку, которую до этого листал, — говорится про всякие проблемы, связанные с пространством и временем, и в ней есть глава, посвященная психическому пространству-времени. Автор поясняет, что психические явления не локализуются в пространстве. Нельзя сказать, что мое «я» находится сейчас около переносицы или, скажем, ближе к левому уху. Зато я всегда могу совершенно точно указать положение мысли во времени — ее начало и конец. Дело в том, что мысль имеет временную природу. Вот я вам сейчас прочту: «Подобно мелодии, ум по сути дела имеет временную природу. Говоря конкретнее: ум должен рассматриваться как процесс интеграции, сохранения и модификации тождества личности, имеющий временное протяжение и локализацию во времени, но не пространственное местоположение и протяжение, хотя он имеет поле влияния, более сильное в районе, занимаемом конкретным мозгом, с которым его обычно связывают. Это поле влияния может, однако, при случае расширяться за его пределы, как это ясно из теперь общепринятого обоснования телепатии». Вот именно эта временная природа мышления и позволяет сознанию двигаться во времени. Причем не так, что я просто представляю себе прошлое или будущее. Нет, мое «я» на самом деле переносится в это прошлое или будущее…

— Ну ладно, — не сдавался Доктор, — психика, мысль, с этим еще можно согласиться, но тело, тело-то как?

— А вы вспомните, чем занимается Франц в нашей клинике! Трансмутацией. Превращает одни элементы в другие, синтезирует из воды и воздуха сложнейшие органические молекулы, практически в любых количествах… Но ведь он умеет и наоборот — разлагать элементы на составные элементарные частицы, а их, в свою очередь, превращать в фотоны, в кванты электромагнитного поля… Короче, моя гипотеза такова — он в минуту опасности моментально, сам того не сознавая, аннигилирует собственное тело, превращает его в энергию (все по Эйнштейну, Доктор, Е-МС2) и, воспользовавшись этой энергией, переносится (не как физическое тело, а как квант биополя) на несколько секунд в прошлое, где синтезирует себе новое тело из наличных вокруг элементов и по той информации, что хранится у него в памяти — генетический код и прочее… Вот этим он и занимался, когда коршун нападал. Он видит, что коршун через долю секунды его ударит, переносится на пару секунд в прошлое, отходит в другое, безопасное место, а затем возвращается в текущий временной срез «сейчас». А для нас это выглядит, как будто он мгновенно переносится из одного места в другое. Коршун, естественно, промахивается. Коррида… темпоральная коррида.

— Темпоральная коррида, — медленно повторил за ним Доктор, со вкусом выговаривая слова. — Да… Но все это настолько фантастично… Не укладывается у меня это как-то. Ты уж прости, Щур, но мы ведь ничего этого не видели. Нам бы какое доказательство. Самим бы посмотреть…

— Доказательство? — задумчиво протянул Щур-Толмач. — Знаете, я и сам себе до конца не верю. Но возможность для проверки все же есть. Вы помните, Доктор, зимний набег волко-собак на город, схватку в Троицком предместье… У Франца тогда плечо и грудь располосованы оказались, вы еще швы накладывали.

— Помню, ну и что?

— Если он, путешествуя во времени, каждый раз создает себе новое тело, то ведь строит он его по генетическому коду — таким, каким оно должно быть, без учета всех случайностей, которые с ним в жизни происходили…

— Понял, понял! — воскликнул Доктор и, повернувшись к испуганному Францу, произнес профессиональным тоном: — Ну-с, молодой человек, разденьтесь до пояса!

Франц поспешно стал стаскивать тунику через голову. Через несколько секунд он стоял, уткнувшись подбородком в ключицу, испуганно кося глаза на левое плечо и левую часть груди. Остальные в гробовом молчании тоже глядели на его мощный торс. Шрамов не было.

Затем внезапно заговорил Лейтенант:

— Ну что, Адам, ты все еще считаешь, что я занимался схоластикой?

Доктор заволновался.

— О чем ты, Петр? Я не понимаю!

— Прекрасно понимаешь! Теперь у нас есть возможность изменить прошлое и предотвратить… то, что произошло.

Доктор замахал руками.

— Ты с ума сошел! Одно дело — несколько секунд, а совсем другое — более трех десятков лет. Бред!

— Главное — принципиальная возможность. Остальное — дело техники.

И повернувшись к Францу, Лейтенант добавил:

— Вот что — с завтрашнего дня ты и Щур-Толмач поступаете в мое распоряжение. Будем тренировать тебя на сознательное овладение техникой путешествий во времени.

Он обратился к Щуру-Толмачу:

— Ты проник в его подсознание во время этой… темпоральной корриды. Запомнил, что там у него делалось? Сможешь помочь ему перенести это в сферу сознательного?

Обе головы Щура-Толмача синхронно кивнули.

— Отлично! Значит, решено. Завтра и начнем. И не вздумай возражать, Адам, ты знаешь, что я, как член совета коммуны, полномочен принимать такие решения.

Доктор хотел было что-то сказать, но только рукой махнул.

VI. Полтора года должно было пройти, пока не настал момент, когда Франц сказал самому себе, что он готов. Это были тяжелые полтора года, хотя его и освободили от всех вспомогательных работ.

Два раза в день, утром и вечером, проводились трехчасовые медитации под руководством Щура-Толмача. Во время этих, занятий Франц шаг за шагом все глубже и глубже погружался в темные пучины собственного подсознания, постигая тайны собственной психики и секреты управления ею и своим телом.

Днем — лекции Лейтенанта по электронике, по оборудованию стартовых комплексов ракет среднего радиуса действия, бывших на вооружении стран НАТО до Красной Черты.

Франц уже знал, что произошло на комплексе: из-за какой неисправности стартовал тот злосчастный, самый первый «Першинг». И он знал, что нужно сделать, чтобы это предотвратить. Он расщепит ракету на молекулы!

Отдохнуть ему позволяли, только когда чувствовали, что Франц находится на грани нервного срыва. В такие дни он брал лом, лопату и, прицепив к поясу тесак, отправлялся на раскопки бывших городских библиотек или книжных магазинов. Из всего, что находил, его интересовали только альбомы живописи. День, когда он откапывал сохранившийся альбом нового для него мастера, становился праздником. Франц мог часами валяться на постели в своей комнатушке, рассматривая солнечные пейзажи, сказочные замки и города, странных, пестро одетых людей. Он все пытался постичь выражение их глаз. У нынешних такого не увидишь. Как будто те, на картинах, что-то знали, какую-то важную тайну, смысл жизни на земле.

В торжественный день Франц надел новую тунику. Щур с Толмачом последовали его примеру. Волнуясь, постучались в дверь Доктора.

— Войдите, — голос, донесшийся изнутри, был раздражен.

Приятели переглянулись и вошли. Торжественное настроение тут же их оставило. Хотя Доктор и Лейтенант тоже были одеты нарядно, никакой праздничности в их лицах не было. Более того, по всему было видно, что старики только что переругались не на жизнь, а на смерть.

Доктор, заложив руки за спину, стоял у окна. Лейтенант быстрыми шагами мерял комнату.

— Садитесь, — буркнул он. — Вот, полюбуйтесь на этого мыслителя.

Лейтенант через плечо ткнул большим пальцем в сторону Доктора.

— У нас появляется реальный шанс изменить историю, спасти человечество от Красной Черты, мы полтора года готовимся, не щадя сил, а когда наступает время действовать, у нашего прекраснодушного Доктора вдруг появляются сомнения.

Доктор резко отвернулся от окна.

— Да, у меня есть сомнения, и я считаю, что Франц обязан их знать.

— Ну давай, давай, делись… — Лейтенант с шумом придвинул к себе кресло, плюхнулся в него и демонстративно закрыл глаза.

— Откровенно говоря, — начал Доктор, — я никогда до конца не верил, что у вас может что-то получиться, но когда побывал на вашей последней тренировке, мне стало страшно. Я вдруг понял, что мы действительно можем изменить ход истории. А это — громаднейшая ответственность. И у меня возникли сомнения…

— Не может быть, — выкрикнул Лейтенант, взрываясь, — никаких сомнений, если речь идет о спасении человечества от ядерной войны!

— И все же они есть, и я должен их высказать.

— Не тяните, Доктор, — сказал Франц, — говорите, в чем дело.

— В чем дело… Легко сказать! Ну, хорошо. Мы уже знаем, что на каждом этапе развития перед Человеком раскрывается целый веер дорог, ведущих в будущее, все они имеют ту или иную вероятность осуществления. Когда человечество выбирает одну из них, остальные теряются. В нашем мире история пошла по пути, на котором оказалась Красная Черта. Большая часть человечества погибла, цивилизация оказалась отброшенной на сотни лет назад. И в этих условиях, если появляется шанс устранить причины, приведшие к Красной Черте, то, кажется, никаких сомнений быть не может: надо устранять, чего там размышлять… Но! Беда в том, что мы устраняем не причину, а всего лишь повод! Ты сам, Петр, очень убедительно объяснил мне, что тот первый «Першинг» стартовал случайно из-за трех дурацких сбоев оборудования. Сбои маловероятные, а то, что они могут произойти одновременно, считалось вообще невозможным. Случилось, однако. Ну, хорошо, пошлем мы Франца, исправит он эти микросхемы. Все прекрасно — никаких сбоев оборудования, никакой Красной Черты — человечество спасено, хотя даже и не подозревает об этом. Но вот над чем призадумайся, Петр! Вместе с нашей исторической линией исчезает и наше знание о ней, И заодно исчезает сам Франц, и Щур-Толмач, и все те, кто родился после Красной Черты. Ну, мы с тобой родились до нее, с нами все в порядке, мы живем своей нормальной жизнью. Но мы ничего не знаем ни об этом теперешнем мире, ни о Красной Черте, ни о том, что ее вызвало, да и друг о друге тоже. Так что человечество предупредить некому. И где гарантия, что на другой стартовой площадке через сутки или через год после нашего вмешательства не произойдет то же самое? И что тогда? Ведь причина не в том, что «Першинг» случайно стартовал, а в том, что вся Европа была нашпигована этой пакостью. Значит, снова Красная Черта, но это уже будет другая линия истории. И на ней может уже не оказаться такого вот Франца, и некому будет возвращаться в прошлое и исправлять его. На той линии вообще может никого не оказаться — одна только радиоактивная пустыня.

— За свою шкуру, значит, трясешься!

— Я стар, Петр, чтобы трястись за свою шкуру. Я боюсь за Франца. Повторяю: на этой линии у нас есть реальная возможность возрождения цивилизации. Если мы отыщем еще нескольких таких, как Франц, и среди них будут женщины, то этого генофонда хватит, чтобы вырастить нового Человека. Ты подумай — реальный шанс возродить Человечество, причем в него будут входить люди с качествами и способностями, о которых мы когда-то и не мечтали — телепатия, телекинез, трансмутация… И по крайней мере, они будут умнее нас и не наделают таких чудовищных глупостей.

— Во-первых, мы можем не найти больше ни одного такого, как Франц, а во-вторых, такой мутант мог бы и в нормальной жизни появиться.

— Вряд ли. Что-то до Красной Черты я ни о чем таком не слышал. Скорее всего — это результат воздействия радиации.

— В конце концов, это не важно. Я вижу, ты просто предпочитаешь синицу в руке журавлю в небе. Но хочу тебе заметить, что синицы этой у тебя в руке тоже пока нет. И не известно — будет ли. А речь идет о предотвращении ядерной войны, не забывай это. Здесь не может быть никаких сомнений.

— Хорошо, — голос Доктора был усталым, — в конце концов, решение принадлежит не только нам, то есть вовсе даже не нам. Не забывай, что Франц — человек совершеннолетний и имеет право голоса. Не говоря уже о том, что ему принадлежит главная роль в предстоящем деле. Ему исправлять то, что наше поколение напороло. И исчезнуть в результате этого исправления предстоит тоже ему, а не нам. Пусть он и решает.

Доктор посмотрел на Франца.

— Ты слышал? Выбор за тобой. Решай.

Франц растерянно переводил взгляд с одного лица на другое. Все молчали. Он встал, подошел к окну. Небо за стеклом было, как обычно, затянуто низкими, серыми облаками с фиолетовым отливом. Франц отвернулся от окна и неуверенно спросил:

— Скажите, Доктор, а мы со Щуром и Толмачом и с другими… сможем родиться на той исторической линии?

Доктор хмыкнул:

— Спроси что-нибудь полегче.

Снова наступило молчание. Франц еще раз глянул на серое небо, нервным шагом прошелся по комнате. Остановился у стола, машинально раскрыл лежащий на столе альбом. Перед его глазами возникло «Рождение Венеры» Боттичелли. Франц вздрогнул — эта картина всегда на него сильно действовала, сердце щемило от непонятного и необъяснимого чувства.

В коридоре послышался какой-то шум, топот множества ног. Все обернулись к двери. Лейтенант вопросительно посмотрел на Доктора. Тот проворчал:

— Новая партия мутантов для клиники. Есть интересные случаи…

Франц подошел к двери и резко распахнул ее.

По коридору двигалась процессия уродов, то есть нормальных людей мира Франца. Впереди, переваливаясь на коротких ножках, шел амебообразный бурдюк. Шеи у него не было, как у жабы. Чудовищно карикатурное лицо располагалось прямо на туловище. За ним два санитара с лицами добрых кретинов тащили на косилках безногого человека. Обе руки его были распухшими до чудовищных пределов. Сзади ковыляла маленькая девочка с клешнями вместо рук. Дальше шли еще и еще, но Франц не стал смотреть. Он с силой захлопнул дверь. С бьющимся сердцем подошел к столу и еще раз посмотрел на боттичеллиеву Венеру. Затем резко повернулся:

— Прощайте!

И прежде, чем кто-либо успел сказать хоть слово, Франц исчез. Теперь оставалось только ждать.

— Странно, — пробурчал Доктор, — мутант Франц — порождение войны. И вот теперь он отправился ее предотвратить. Война, убивающая саму себя… Как скорпион…

Он не успел завершить свою философему.

Франц сделал свое дело — и мир Франца со всеми его кошмарами канул в небытие.

VII. Медик был молод и потому еще не женат. Он жил вместе с родителями, и у него была собственная комнатенка. Как медик, он хорошо понимал вред курения, тем не менее он стоял у окна и, глубоко затягиваясь, курил. Взгляд скользил по знакомей панораме: излучина реки, гранитная набережная, здание цирка вдали и телебашня.

На его письменном столе лежал распечатанный конверт — ответ из редакции. Отказ. «Слишком мрачно, — писал литконсультант, — незачем запугивать читателя…»

«Слишком мрачно»! Медик щелчком швырнул окурок в форточку, А ведь он описал лишь часть того, что видел в том жутком кошмаре, приснившемся ему полгода назад. Такой яркий, такой длинный и реалистический, и такой странный сон! Он тогда целую неделю ходил как пришибленный, пока не понял, что единственный способ избавиться от этого наваждения — записать его на бумагу. Рассказ сложился сам собой, и он послал его в журнал, часто печатающий фантастику. Он просто считал своим долгом довести до всех, что это будет, если это произойдет. И вот ответ — «слишком мрачно», «не стоит запугивать читателя». Да не пугать он хотел — предупредить! Действительность будет хуже любого рассказа, если дойдет до такого…

Он закурил очередную сигарету и уставился в окно. На душе было пусто и уныло.

Возможно, ему было бы легче, если бы он знал, что в этот самый миг где-то на «точке» сидит лейтенант, такой же молодой, и перед ним куча исписанных листков, и он всё пишет, и правит написанное, и черкает, и в ярости рвет бумагу, пытаясь неумелыми фразами передать в форме рассказа свои впечатления от странного и страшного, до предела яркого и реалистического сна, приснившегося ему погода назад.

ОБ АВТОРЕ

Евгений Ануфриевич Дрозд родился в 1947 году. Окончил математический факультет Белорусского университета, живет в Минске, работает программистом на одном из предприятий.

Первый рассказ напечатал в республиканской молодежной газете «Знамя юности» в 1973 году, с 1984 года публикуется в журналах «Неман», «Рабочая смена» («Парус»), «Юный техник».

Участник семинара молодых фантастов в Малеевке (1983) и Дубултах (1986).

В нашем журнале публикуется впервые.

Виталий Забирко. Войнуха

Из доклада Франца Лаобина, профессора сравнительной космической биологии (извлечение из стенограммы заседания Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций).

…Представленный нами на рассмотрение объект не может быть отнесен ни к одной из известных в космической биологии классификаций. Несмотря на явную схожесть рассматриваемого вида с отрядом приматов, на данном этапе исследований его нельзя отнести к нему, поскольку человекообразная особь этого вида представляет собой (по нашему предположительному заключению) всего лишь одну из форм метаморфоза, отдаленно напоминающего метаморфоз насекомых. К сожалению, из представленных для предварительного заключения материалов полного цикла метаморфоза установить не удалось. Известно только, что человекообразные особи появляются из океана, обычно под вечер, уже полностью сформировавшимися и не меняющимися на протяжении всего своего существования в данной форме метаморфоза. Продолжительность существования человекообразной формы оценивается нами, по косвенным данным, в пределах тридцати — пятидесяти лет. Что происходит с этой формой метаморфоза далее, по истечении указанного срока — то ли она переходит в другую, то ли особь, являясь высшей формой метаморфоза, просто прекращает свое существование, — можно только предполагать, поскольку информация по этому вопросу отсутствует.

Как уже указывалось, человекообразная форма метаморфоза внешне весьма похожа на нас. То есть людей. Вместе с тем наблюдается и ряд отличий, например: волосяной покров, занимающий, как и у человека, теменно-черепную область, простирается также и на область шеи (так называемая львиная грива); глазное яблоко при рефлекторном сокращении закрывается нижними веками; носовые полости снабжены клапанными перепонками, являющимися, очевидно, рудиментарными образованиями предыдущей формы метаморфоза, а также наблюдается практически полное отсутствие внешних половых признаков, хотя этимология их языка и дает четкое разделение по половым категориям. К сожалению, более детальное исследование объекта с изучением его внутреннего строения не было проведено, поскольку объект, по вполне понятным этическим причинам, не был нам предоставлен. Поэтому единственным признаком, по которому мы пока можем отличить разнополость особей, является волосяной покров под глазными впадинами у мужских особей и его отсутствие у женских. Следует, однако, указать, что разделение особей на мужские и женские полы, предложенное первооткрывателями, весьма условно, поскольку их половые функции не отвечают земным представлениям. Точнее, особей разного пола можно было бы назвать разнополыми или противополыми, поскольку их половые функции, с нашей точки зрения, равнозначны. Особь человекообразной формы метаморфоза легко поддается обучению: так, например, явившаяся из океана особь уже через неделю свободно разговаривает и отличается от других особей только индивидуальными особенностями. Вместе с тем следует указать, что накопленные этой формой метаморфоза знания, а также вновь приобретенные используются только для игр и исключительно для игр, откуда можно предположить, что психология человекообразных особей весьма напоминает детскую. Является ли это следствием беззаботного существования, обусловленного легкостью добывания пищи или отсутствием половых инстинктов, либо человекообразная особь является своеобразной детской формой метаморфоза, мы можем только предполагать. Но поскольку «взрослой» формы метаморфоза на планете не обнаружено, то данное сообщество, несмотря на его ярко выраженную разумность и коммуникабельность, трудно назвать гуманоидной цивилизацией. Скорее, здесь можно вести речь о гуманоидной псевдоцивилизации. Если до сих пор критерием определения цивилизации, будь то гуманоидная или негуманоидная, являлось стремление к познанию, пусть даже в странных, нелогичных, а иногда и просто неприемлемых (свойственных негуманоидам) формах, то в данном сообществе, несмотря на его явно гуманоидную разумную структуру, такой критерий отсутствует.

Выводы нашей подкомиссии могут кому-либо показаться несколько прямолинейными и категоричными. Принимая это во внимание, нам бы хотелось предостеречь слишком восприимчивых слушателей от их безоговорочного восприятия. Учитывая, что материал, представленный в нашу подкомиссию, был собран не квалифицированными исследователями, подготовленными к такого рода деятельности, а энтузиастами, весьма далекими от ксенологии, и несет зачастую предвзятую, искаженную, иногда противоречивую и весьма неполную информацию, — следует отнестись к выводам подкомиссии как к предварительным и не принимать их как утверждение, ибо они могут оказаться неверными.

Из дознания Алексея Рюмми и Донована

Малышева, членов корабля ПГП-218

(извлечение из стенограммы заседания

Коллегиального Совета Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций).

Председательствующий: На прошлом заседании мы ознакомились с рапортом Алексея Рюмми, капитана корабля ПГП, вернувшегося из Дальнего Поиска. В связи с этим у меня есть несколько вопросов к начальнику Картографической службы при Совете Астронавигации Антуа Бальрику. Скажите, Бальрик, Проект Глобального Поиска осуществляется под руководством вашей службы?

Бальрик: Да.

Председательствующий: Уточните, пожалуйста, цель создания данного Проекта и каким образом он осуществляется.

Бальрик: Цель Проекта? Мне кажется, что среди присутствующих здесь членов Коллегиального Совета она известна всем. Но я готов повторить. Проект Глобального Поиска создан для систематизации изучения и картографии звездных систем и представляет собой предварительную разведку, на основании которой Совет Астронавигации решает, насколько данная система пригодна для дальнейшего исследования и использования ее материальных и энергетических ресурсов. Такая разведка рассчитана на пять-шесть недель, включает в себя картографию исследуемого района и планетарных систем, с чем, в общем-то, справляется автоматика, а в случае необходимости — высадку на отдельные планеты, представляющие, по мнению капитана корабля ПГП, интерес для исследований.

Председательствующий: Что вы подразумеваете под словами «интерес для исследований»?

Бальрик: Возможность наличия на планете любых форм жизни.

Председательствующий: Спасибо. Но, насколько я понял, это ближняя разведка, не далее ста парсеков. Нас же больше интересует, что из себя представляет Дальний Поиск.

Бальрик: Фактически это то же самое. Но Дальний Поиск рассчитан на большую самостоятельность и более широкий круг исследований. Маршруты Дальнего Поиска строго согласовываются и обсуждаются. Максимальное время, отведенное для исследований, не более трех лет, минимальное количество участников — три человека.

Председательствующий: Кто проводит данные исследования?

Бальрик: Совет ПГП.

Председательствующий: Я спрашиваю о непосредственных исполнителях.

Бальрик: Ближний Поиск является курсовой работой каждого студента штурманского факультета Института астронавигации. В Дальний поиск уходят обычно дипломники и некоторые наши сотрудники.

Председательствующий: Благодарю вас. Я приношу вам свои извинения за то, что заставил повторить всем известные факты. Но вот передо мной лежат три личных дела: Алексея Рюмми, Донована Малышева и Кирша Алихари. Скажите, пожалуйста, каким образом эти три человека, не имеющие никакого отношения к Картографической службе и вообще к космическим исследованиям, я позволю себе напомнить их специальности: Рюмми — кибермеханик, Малышев — воспитатель детского сада и Алихари — поэт, могли получить разрешение на Дальний Поиск?

Бальрик: Спасибо за вопрос. Хоть здесь я смогу высказаться по этому поводу. Дело в том, что план работ по Проекту, предложенный нам Советом Астронавигации, настолько превышает наши возможности, что постоянно находится под угрозой срыва. Несмотря на мои неоднократные обращения в Совет Астронавигации о сокращении плана или хотя бы об оказании помощи в проведении исследований, они остаются без ответа. Вот почему мы вынуждены приглашать энтузиастов со стороны. Они проходят у нас подготовку, сдают экзамены и только после этого направляются в Дальний Поиск. Правда, и добровольцев у нас не очень-то много. Работа у нас скучная, однообразная, состоящая в основном из сбора информации о звездных системах и лишь в малой степени их непосредственном исследовании. И то, что экипаж корабля ПГП-218 обнаружил обитаемую планету, составляет настолько мизерный шанс, ибо, как вы все знаете, Проект Глобального Поиска создан для картографии самых бесперспективных районов космоса, что его не стоит даже принимать во внимание. Поэтому не удивительно, что добровольцы предпочитают по пять лет стоять в очереди в комплексную экспедицию, а к нам идут люди только таких специальностей, которые заведомо там не понадобятся.

Председательствующий: Благодарю. К вам вопросов у меня больше нет. Алексей Рюмми, скажите, вы проходили подготовку в Картографической службе?

Рюмми: Нет. Так как у меня есть любительские права пилота, то это посчитали достаточным.

Председательствующий: Оригинальный метод подготовки.

Бальрик: Но я уже говорил…

Председательствующий: Во-первых, вы говорили о проводимой у вас в Картографической службе подготовке пилотов. Во-вторых, насколько такой подготовки достаточно для экипажа ПГП, будет решено на заседании Совета Астронавигации. В-третьих, я вам слова не давал. Продолжим, Рюмми. Скажите, вас знакомили с Положением «О возможности встречи в космосе с внеземной цивилизацией?»

Рюмми: Я был знаком с этим Положением еще до того, как подал заявление в ПГП, и меня только проэкзаменовали, насколько хорошо я его знаю.

Председательствующий: Почему же тогда вы не покинули Сказочное Королевство сразу после обнаружения на планете разумной жизни, как то предписывает Положение?

Рюмми: Видите ли, я считаю, что Положение является только ориентировкой того, как следует вести себя в космосе при встрече с инопланетной цивилизацией, а вовсе не обязательной установкой. Да вы и сами, просмотрев привезенные нами материалы, смогли убедиться, насколько быстро, легко и, главное, безболезненно нам удалось установить контакт с народцем Сказочного Королевства.

Председательствующий: Вот именно, для того, чтобы вы так не считали, вас и должны были соответствующим образом подготовить. Спасибо. У меня к вам вопросов больше нет.

Родерик, инспектор патрульно-спасательной службы: У меня вопрос к Рюмми. С какой целью вы поставили на Сказочном Королевстве планетарно-исследовательский Купол?

Рюмми: Мы разместили в Куполе информаторий, чтобы народец мог ознакомиться с нашей цивилизацией.

Стапински, член экспертной подкомиссии: У меня вопрос к Малышеву. Скажите, чем вы можете объяснить такую легкость установления контакта с так называемым вами народцем Сказочного Королевства?

Малышев: Ну… Трудно сказать… Возможно, их полным сходством с детьми, их детской непосредственностью, любознательностью… Понимаете, они именно как дети, и это, пожалуй, самое удивительное и единственное объяснение.

Стапински: Тогда почему на планете остался Алихари, а не вы, ведь у вас вроде бы самая подходящая для данного случая профессия?

Малышев: Гм… Мы просто тянули жребий.

Председательствующий: О господи! Мы тоже, похоже, имеем дело с детьми. А скажите, Малышев, почему на Сказочном Королевстве вообще кто-то должен был остаться?

Малышев: Ну, как… Должен же быть при информатории кто-то, кто бы мог объяснить, показать…

Докладная Записка Йожеса Родерика,

инспектора патрульно-спасательной службы.

Любомиру Крогарту, координатору Совета

Астронавигации.

Довожу до Вашего сведения, что в течение одиннадцати суток со дня опубликования в широкой печати рапорта капитана корабля ПГП-218 Алексея Рюмми нами было зарегистрировано двадцать шесть попыток угона кораблей различных классов с целью посещения Сказочного Королевства. Мотивы, выдвигаемые нарушителями Особого распоряжения о космических полетах, введенного на период подготовки Чрезвычайной экспедиции Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций на Сказочное Королевство, сводятся или к праздному любопытству, или к попыткам установления контактов на дилетантском уровне. Пока нам удается перехватить этих непрошеных коммуникаторов отчасти потому, что их действия в настоящий момент носят стихийный, неподготовленный характер, отчасти из-за введения жестких мер, обусловленных Особым распоряжением: отмена частных полетов, резкое сокращение плановых исследований Большого Космоса, контроль транспортных и пассажирских линий.

Вместе с тем, согласно решению координационной группы планирования исследовательских работ, на комплектацию и подготовку Чрезвычайной экспедиции КВВЦ на Сказочное Королевство отводится три месяца. Обращаю Ваше внимание на то, что сохранение на протяжении всего этого времени Особого распоряжения не только нанесет ощутимый вред в связи с нарушением структуры транспортно-пассажирских сообщений с Освоенными Системами и срывом исследований Большого Космоса, но и не сможет гарантировать полной изоляции Сказочного Королевства от некомпетентных лиц, поскольку, кaк уже упоминалось выше, попытки посещения Сказочного Королевства носят пока стихийный и неподготовленный характер, но за три месяца могут созреть в хорошо продуманные и вполне осуществимые, а патрульно-спасательная служба не имеет опыта в подобных делах, поскольку впервые столкнулась с таким явлением.

Поэтому, в связи с вышеизложенным, патрульно-спасательная служба предлагает в кратчайшие сроки направить к Сказочному Королевству свой крейсер с целью установления на орбите планеты санитарного контроля для перехвата кораблей с некомпетентными лицами.

Глава первая

И приснилась ему маленькая тонконогая девчонка с длинными льняными волосами, серыми смеющимися глазами и безудержной радостной улыбкой. Она стояла у темного проема огромной тростниковой кампаллы, вся золотая от полуденного солнца, а он шел к ней по сыпучему, как будто ватному, песку и не мог дойти.

Айя, сказал он. Моя королева…

И проснулся.

Сегодня, подумал Донован. Уже сегодня я увижу тебя. Он соскочил с кровати, наскоро умылся, бриться не стал — еще успею, на эспандер тоже махнул рукой и начал быстро одеваться. Брюки, рубашка… Куртка, несмотря на все его усилия, долго не хотела налезать на голову, пока он не догадался, что она застегнута наглухо.

Копуха, сказал он себе. Стереофотографическая Айя смеялась над его геркулесовыми боданиями застегнутой куртки со стены.

«Привет, — подмигнул он ей. — Как дела?»

«Причеши вихор, — сказала она. — Опять торчит».

Он повернулся к зеркалу, пригладил хохол на голове и снова вопросительно посмотрел на нее. Она молчала.

«До встречи!» — Донован махнул ей рукой и вышел в коридор.

Быстрым шагом он прошел к лифту, поднялся в штурманский отсек и вошел в рубку. Здесь было сумрачно, рабочий свет приглушен, и на огромном, в полстены, обзорном экране прямо перед ним лазоревым серпом светилось Сказочное Королевство.

— Ага, вот и он сам, — послышался откуда-то со стороны голос Нордвика. — Здравствуй, Малышев.

Донован рассеянно кивнул.

Долетели, подумал он. Вот и долетели… Ну, здравствуй. Я не был целый год… Целую вечность. Здравствуй. Как я по тебе соскучился…

— Ты садись, — сказал Нордвик. — Да садись же! Удружили вы нам. Что вы там за маяк поставили, чертовы работнички?

— Маяк? — Донован не сразу понял вопрос. Он сел и огляделся. В рубке были только комкор Нордвик и инспектор КВВЦ Берзен. И дернуло же его ворваться сюда без спроса.

— Сигнальный? — переспросил он. — Как какой? Обыкновенный, стандартный… — И тут у него засосало под ложечкой. — Это… Это который мы поставили здесь?

Нордвик удивленно поднял на него глаза.

— Ах, так ты еще не знаешь ничего, — сказал он. — Не слышал. — И вдруг взорвался: — Маяк ваш молчит, понимаешь?!

Молчит? Как это — молчит, подумал Донован. Ведь его даже межмолекулярный деструктор не берет! Тем более, там рядом Кирш… Внутри у него все похолодело. Кирш… Что у тебя там случилось, Кирш, что стряслось? Почему ты молчишь, почему молчит маяк? Почему ты не можешь ничего с ним сделать?

— Как вы думаете, Малышев, — спросил Берзен, — Кирш не мог отключить его?

Донован вздрогнул.

— Кого? Маяк? Не знаю… — До него дошел смысл сказанного Берзеном, и он посмотрел ему прямо в глаза. — А зачем это ему могло понадобиться, как по-вашему?

Берзен только пожал плечами.

— Зачем? — хмыкнул Нордвик. — Я тоже так думаю — зачем? Но тем не менее он молчит.

Донован поднял голову и насмешливо покосился на Нордвика. Нордвик стоял спиной к нему и сосредоточенно набирал на клавишах пульта вопросы биокомпьютеру, а тот моментально отвечал ему разноцветным перемигиванием на панели. Речевая характеристика была почему-то отключена. Ответы биокомпьютера явно не нравились Нордвику, он часто сбрасывал задание, вводил новое, но нужного ответа так и не получал. Наконец он оставил это занятие и вернулся на свое место.

— Чертовы работнички, — снова выругался он. — Маяк поставили, а координаты засечь забыли. Значит, так… — Он окинул Донована взглядом и явно остался недоволен. — Кстати, ты почему сегодня небрит?

Донован демонстративно возвел глаза горе.

— Ну да ладно, — Нордвик вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Брит ты или небрит — это меня сейчас не очень интересует. Для меня гораздо важнее, чтобы ты вспомнил, хотя бы приблизительно, координаты Деревни, потому что без маяка мы затратим на ее поиски отнюдь не одну неделю.

Так вот в чем дело, понял Донован. Так вот зачем я вам нужен. Он отвернулся и посмотрел на экран. На лазоревый диск Сказочного Королевства, по которому медленно проползал размытый, похожий на сдобный рогалик континент.

— Если тебе понадобится, можно опустить корабль ниже.

Донован прикрыл глаза.

— Не надо, — хрипло сказал он, сглотнув ком в горле. Перед глазами у него стояла Айя. Такая, какой она ему приснилась. Простоволосая, она шла, протянув к нему руки, по безбрежной пустыне и беззвучно звала его. Смогу ли я найти тебя? Он даже усмехнулся про себя. Смогу, с закрытыми глазами смогу.

— Что не надо? — не понял Нордвик.

— Искать не надо.

Донован судорожно вздохнул и открыл глаза. Затем протянул руку и показал на экране, на проплывающем под ними континенте где находится Деревня.

— Это здесь.

— Здесь?

Донован промолчал.

— Ты в этом уверен? — переспросил Нордвик. Донован только кивнул.

Тогда Нордвик нагнулся над пультом, щелкнул клавишей и сказал:

— Пилотская? Раубер, можете начинать. Спуск вертикально вниз до шести тысяч. — Он снова обернулся к Доновану. — Мы выйдем где-то над морем, в стороне от Деревни. Посмотрим сначала, что она из себя представляет. Ну, а потом уже, может быть, и сядем.

Донован вздрогнул и насторожился.

— Почему это — может быть? — резко спросил он.

Нордвик поморщился и прямо посмотрел в глаза Доновану.

— Потому, что я не хочу, чтобы нас видели из Деревни.

— Почему?

— Потому, что ваш маяк молчит. Еще вопросы будут?

Донован вскипел, но сдержался. Только на скулах надулись желваки.

Внезапно он почувствовал, что в рубке что-то изменилось. Он не сразу понял, что просто перестал верещать зуммер и на мгновение в рубке воцарилась неподвижная, умиротворяющая тишина. И сразу же за тем корабль дрогнул, и диск планеты начал расти, увеличиваться, разрастаясь на весь экран голубой клубящейся атмосферой. Сердце у Донована сжалось.

— Наконец-то! — вздохом облегчения вырвалось у него. Он отбросил все лишние мысли в сторону, и его охватило лихорадочное возбуждение предстоящей встречи. Сейчас же в памяти всплыла Лагуна, тихая-тихая, редковатая рощица, сквозь которую просматривалась Деревня и беспредельные пески.

Нордвик начал опять колдовать над пультом — изображение на экране запрыгало, сместилось и появился океан с какой-то ненастоящей бирюзовой водой и пенными барашками волн. Затем все уплыло в сторону и появился берег.

— Нет, это не здесь, — сказал Донован. — Деревня немного дальше на север по берегу. Там лагуна, а сразу же от берега начинается роща…

По экрану сверху вниз заструилась, заизвивалась кромка берега.

— Стоп! — почти выкрикнул Донован, и изображение на экране моментально застыло.

Он расстегнул ворот куртки — давило.

Лагуна на экране стала расти, расползаться по нему. Стало видно песчаную косу, а рядом, за зеленоватой черточкой рощи, появились золотистые точки. Целая россыпь золотистых точек.

— Деревня… — радостно заулыбался Донован. Нордвик перевел Деревню в центр экрана и дал максимальное увеличение. На экране появились аккуратные, как стожки сена, хижины. Из-за большого расстояния и плохой фокусировки они дрожали и прыгали по всему экрану.

— Раубер! — наклонившись над пультом, недовольно повысил голос Нордвик. — Потише, пожалуйста, — не дрова везете!

Дрожание на экране уменьшилось.

Донован даже на мгновенье зажмурился и мотнул головой. Кампалла Айи стояла на краю Деревни, ровненькая и аккуратненькая, как и год назад. Айя, счастливо подумал он. Айюшка!

— Любопытно, — протянул Нордвик.

Донован скосил на него глаза. Нордвик весь подался вперед, напряженно вглядываясь в экран. Куртка на нем взъерошилась, жесткий воротник, наверное, резал шею, и он беспрерывно подергивал головой, отчего волосы на затылке приподнимались, открывая неестественно оттопыренное правое ухо и безобразный шрам за ним.

Почему он не сходит к косметологу, неожиданно подумал Донован. Впрочем, он сам был свидетелем, как Нордвик отказался от услуг корабельного врача Риточки Косс, когда она предложила ему провести сеансы косметической регенерации. Вернее, он даже не отказался, а просто промолчал, как обходит он всякий раз тему Сандаулузской катастрофы.

— Ты заметил? — обернулся Нордвик к Берзену. Тот кивнул.

— Что? — насторожился Донован.

Нордвик недовольно скосил на него глаза.

— Деревня-то ваша пуста, — проговорил он. — И, похоже, давно.

— Как — пуста?! — непроизвольно вырвалось у Донована. Сердце у него похолодело.

— Следов на песке нет, — буркнул Берзен.

— Где вы поставили Купол? — спросил Нордвик.

— Купол? — сдавленно переспросил Донован. Взглядом он буквально вцепился в экран. Песок между кампалл Деревни был аккуратно прилизан ветром. И, действительно, никаких следов.

— В Пустыне… Километрах в пятнадцати на юг. Нордвик молча закрутил ручку настройки оптики. Деревня с рощей уплыла за кромку экрана, затем проплыли серо-оранжевые барханы песка… и вдруг на экран выползло нечто несуразное, просто не имеющее право на существование здесь, на Сказочном Королевстве. Химера.

Что это, обомлев, подумал Донован. Он почувствовал, как ужас, именно ужас, сминает в комок его душу, его всего и швыряет в свой бездонный колодец. Что это? Он не верил своим глазам. Он не хотел верить своим глазам! Ну что же это такое?!

Купола как такового, каким они поставили его здесь, не было. Одни развалины. Да и не самого Купола, а каких-то допотопных сооружений из рыжего рассыпчатого кирпича, местами разрушенных до основания, оплавленных, с глубокими свежими бороздами и выбоинами на закопченных остовах. Кое-где целые кварталы представляли собой непроходимые горы битого кирпича пополам с серой крупчатой пылью. И нигде никого. Все то ли попрятались, то ли здесь на самом деле уже никого не было, хотя в одном из кварталов что-то медленно, неторопливо чадило густым черным дымом. Внезапно один из полуразрушенных домов вспучился, вспыхнул кострищем и разлетелся во все стороны обломками кирпича. И тотчас из соседних домов, из темных провалов окон выплюнулись несколько тонких ослепительных лучиков и суетливо заметались по улице. На стенах после них оставались раскаленные рытвины со сверкающими потеками, а кое-где подрезанные под основание руины неторопливо, замедленно как-то, словно при малой гравитации, обрушивались на улицу. Красиво так, со снопом искр и тучами пыли… Непонятно и страшно.

— Прилетели… — зло процедил Нордвик и выключил экран. Донован подслеповато обернулся и почувствовал, что у него сильно затекла шея, а во рту пересохло, просто до задубения.

— Что? — хриплым голосом выдавил он из себя.

Ратмир Берзен сидел, крепко вцепившись в подлокотники кресла, и недобрым долгим взглядом смотрел на Донована. В этот момент его круглое добродушное лицо было страшным.

— Что там происходит? — медленно проговорил он.

По лицу Донована катились капли холодного пота. Если бы он знал!

— А ты еще не понял?! — зло повысил голос Нордвик. Он отвернулся и включил селектор.

— Внимание! — сказал он. — По всему кораблю объявляется особое положение! Вплоть до его отмены десантной группе, группе радиолокации и лазерного контроля находиться в готовности номер один. Далее: вывести крейсер на круговую экваториальную орбиту. Группе радиолокации и лазерного контроля обеспечить наблюдение…

Вот так, с горечью подумал Донован. Он уже не слышал, что там дальше говорил Нордвик. Прилетели… На сказочную, тихую, спокойную планету, где все хорошо, где все люди — как дети, где смеются, радуются, веселятся на всю катушку… Играют! И в какие только игры играют!.. Играли. Год назад. А сейчас здесь, похоже, идет война. Странная какая-то война. Будто призраки воюют или невидимки… Да и не воюют, а так, развлекаются. Сидят себе по подвалам да изредка постреливают… Да взрывают дома, какие вздумается…

— Ну, что будем делать? — спросил Нордвик, напряженно вглядываясь в Берзена. — Командуешь теперь ты.

Берзен недобро сощурился.

— Согласно Положению КВВЦ о гуманоидных цивилизациях, разрешающих внутренний конфликт…

— Какой внутренний конфликт? — взорвался Нордвик. — Ты же помнишь все материалы о Сказочном Королевстве. О каком внутреннем конфликте может идти речь? Неужели ты на самом деле думаешь, что народец Сказочного Королевства за год прошел то, что человечество за тысячелетия?! Да ты пойми, что эта язва на планете это наша язва, что это дело рук человеческих и мы просто обязаны вмешаться, чтобы убрать ее.

— И наделать еще больших глупостей, — спокойно проговорил Берзен. — Для вмешательства у нас нет полномочий.

— И поэтому ты предлагаешь сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за всем этим?

— Нет, — вздохнул Берзен. — Но прежде чем что-либо предпринимать, нам надо хотя бы провести разведку. Тем более, что на это мы имеем право.

Донован сидел съежившись, его страшно трясло. Лицо было серо-белым, как мраморное. Нордвик скрипнул зубами и отвернулся.

— Ну, что ж, — недовольно сказал он Берзену. — Командуешь теперь ты…

Глава вторая

Это была дорога. Самая настоящая, точно бы земная, биостеклопластная дорога. Чуть уже, чем магистральное шоссе. Она выползла из-за бархана, текла по песку серебряной лунной дорожкой и кончалась тут, чуть ли не в центре пустыни, зарывшись в песок.

Феликс осадил «богомола» и удивленно уставился на нее.

— Донован, — растерянно спросил он, — это что — их дороги? Они умеют их строить?

Донован зло глянул на него, но ничего не сказал. Рывком распахнул спектроглассовый фонарь «богомола» и выпрыгнул на шоссе.

Шоссе как шоссе, подумал он. Откуда ты здесь?

Шоссе звенело под каблуками настоящим земным биостеклопластом, и было заметно, как занесенные на него ветром песчинки медленно ползут к обочине. Он опустился на колени и разгреб руками песок на обочине. Край дороги был неровен и бугрист, местами в него. как в леденец, вкрапились полурасплавленные песчинки.

— Что там такое? — громко спросил Ратмир и тоже выпрыгнул из «богомола».

— Да так… — Донован обернулся. — Собственно, ничего. Он провел ладонью по краю дорожного полотна и засыпал его песком. Как рашпиль. Брак. А фактура-то земная…

Ратмир остановился рядом. — Нашел что-то?

Донован покачал головой.

Ратмир потоптался, присматриваясь к полотну дороги, и снова спросил:

— Ты думаешь, Кирш?

— Ничего я не думаю! — огрызнулся Донован и резко поднялся с колен. Он отряхнул песок с брюк, затем вытер руки о куртку и посмотрел на Ратмира.

Задумчиво выпятив нижнюю толстую губу, Ратмир пытался ковырять носком ботинка биостеклопластную поверхность дороги. Донован раздраженно передернул плечами.

— У него было что-нибудь для ее постройки? — спросил Ратмир.

Донован отвернулся. Пошел бы ты со своими расспросами…

— Было, — буркнул он. — Все, что мы здесь сделали и что оставили, полностью изложено в нашем отчете Комиссии.

— Ах, да. Большой синтетизатор, — вспомнил Ратмир. — Я всегда удивлялся, почему у вас в экипировке очутился Большой синтетизатор — словно вы летели не обыкновенными исследователями, а колонистами или, по крайней мере, строителями курортных городков.

Он вздохнул и стукнул каблуком по дороге. Полотно дороги отрывисто звякнуло.

— Похожа на земную, не находишь?

У Донована перехватило горло. Он поднял глаза и посмотрел на дорогу. Расплавленный ручеек песка, вытекающий из-за бархана.

— Похожа… — он зябко повел плечами. Почему я не могу врать? Почему я не умею врать?! Не похожа она, в том-то все и дело! Она — земная… Донован провел рукой по лицу. А как бы мне хотелось уметь врать… Спокойно так, глядя в глаза, уверенно… врать улыбаясь, врать самозабвенно… веря самому себе. Своей лжи. Пожалуй, это самое главное — чтобы самому верить своей лжи! Ничего бы я не хотел так сильно, как то, чтобы все, что я вижу, что я чувствую, что предчувствую, оказалось самой обыкновенной ложью. Самой заурядной…

— Донован? — осторожно тронул его за плечо Ратмир.

— Что? — встрепенулся Малышев. — Да, сейчас поедем.

И он быстро зашагал к «богомолу».

Ратмир проводил его взглядом, но ничего не сказал.

У самого борта «богомола» Донован остановился, пропуская Ратмира вперед, на его место, и оглянулся.

Пустыня. Серо-желтые барханы, песок, песок… До самого горизонта. А над песками зеленоватое небо с еле заметными нитевидными облаками и солнце. Жгучее, пылающее. И дорога. Сказочное Королевство, почему ты невесело? И ему вдруг вспомнился тот самый день, когда Айя дала ему прозвище.

В тот день он ушел на «попрыгунчике» в Пески брать пробы, Алеша тоже ушел куда-то, то ли в океан, то ли по побережью, в Деревне остался один Кирш. Он, наверное, купался вместе с народцем в Лагуне и играл с ними в воде в мяч, потому что, когда Донован вернулся, все они тесным кругом лежали на песке и, затаив дыхание, слушали побасенки Кирша, а чуть в стороне сиротливо лежал мокрый, вывалянный в песке волейбольный мяч.

Донован вылез из «попрыгунчика», но все были настолько увлечены рассказом Кирша, что его никто не заметил. Он очень удивился таким небывалым способностям Кирша к воспитанию детей, чего он за ним вообще-то не замечал, и, вместо приветствия, заулюлюкал на манер сустеков с Патагоны, собирающихся на ночное пиршество. На Земле, когда он еще работал в детском саду, на его воспитанников это обычно производило впечатление.

Все как по команде подняли головы, и тотчас из кучи тел выскочила золотистая фигурка Айи и со всех ног бросилась к нему. Она бежала ему навстречу, радостная и довольная, растрепанная, крича на все побережье:

— Ды-ы-ылда! Дылда приехал! — Затем, подпрыгнув, повисла у него на шее и, уткнувшись носом в ухо, чуть задыхаясь от быстрого бега, выпалила: — Милый мой, хороший мой Дылда!

Донован остолбенел.

— Ведь ты Дылда, да? — Она отстранилась и взъерошила ему волосы. Донован ошарашенно посмотрел на Кирша. Тот, ехидно сощурившись, что-то весело насвистывал.

— Это он тебя научил? — кивнул Донован в сторону Кирша.

— Ага! Я спросила его, как будет по-земному «Самый добрый, самый умный, самый сильный и хороший, и красивый, самый длинный из людей», и он сказал, что Дылда… А что — неправда?

Донован прищурился и представил, как Айя пробовала предложенное Киршем слово, долго катала его на языке, прищелкивая… И как оно ей понравилось. Он улыбнулся:

— Правда.

Ратмир высунулся из «богомола» и посмотрел в пустыню. Туда, куда смотрел Донован. Ничего там не обнаружив, он осторожно окликнул Малышева.

— Да? — Донован очнулся. Затем тяжело вздохнул, передернул плечами и полез через борт.

— Поехали…

Феликс вывел «богомола» на дорогу, и сразу же по дну, как ножом по сковородке, завизжали растираемые в пыль песчинки. Он поморщился, приподнял машину над шоссе и пустил ее в нескольких сантиметрах над поверхностью.

Дорога, изгибаясь, шла вокруг бархана. Чувствовалось, что на этом участке ее биосиликатное квазиживое тело расслабилось, растеклось по песку, готовясь сократиться, сжаться и вползти на вершину бархана, пока песок не успел засыпать его. Далее дорога ныряла между двумя горбами и круто взбиралась на вершину следующего бархана. И, казалось, так до бесконечности. Было жарко и сухо. Необыкновенно сухо. И пустынно. Пески. Континент песков. Целая планета песков.

— Ну и сушь! — просипел Феликс. Только от вида крупнокристаллического песка, пропитанного солнцем, першило в горле и все время хотелось пить. Он поляризовал прозрачность фонаря «богомола», чтобы не так резало глаза.

— Лично я никогда бы не назвал все это Сказочным Королевством. Разве что в сравнении с детской песочницей…

Он хотел еще что-то добавить, но тут «богомол» вылетел на бархан, и прямо перед ним выросла массивная ярко-оранжевая громада дорогозаливочного комбайна."Богомол» прыгнул, перелетел через него, и Феликс сразу же затормозил. Все как по команде обернулись.

— Ну вот, — сказал Ратмир и посмотрел на Донована. — Кажется, мы теперь знаем, как делалось это шоссе.

Феликс вскочил и рывком распахнул фонарь.

Комбайн был новенький, можно сказать, с иголочки. Он стоял, половина на шоссе, носом в песке и резал глаза люминофорной окраской. Ни царапинки, ни облупленки. А рядом, на обочине шоссе, в полусогнутом состоянии замерли два универсальных кибера. Руки у них странно скрючились на животах, головы опущены — как каменные бабы в Голодной степи.

Феликс выпрыгнул на шоссе, обошел комбайн вокруг, постучал по его цистерне и затем залез в кабину. Было слышно, как он там ворочается, чем-то звякает, чертыхается, очевидно, пытаясь завести. Комбайн не заводился.

Не заведется, тоскливо подумал Донован. Он вдруг почувствовал, что ему стало как-то все равно, какая-то пустота на душе. Апатия. А вокруг тишина, необычная, неземная, глухая… неживая какая-то, даже песок не шуршит, мертвая… Странно и одиноко. Стоит заглохший новенький комбайн, зарывшись носом в песок, стоят обесточенные киберы… Буднично, обыденно, заброшенно. И жутко.

Из кабины комбайна наконец выбрался Феликс.

— Черт… — он пнул машину. — Не заводится. А цистерна, между прочим, полная. По самую завязку.

— Да? — отрешенно пожал плечами Донован. Он проследил глазами за Ратмиром, обошедшим комбайн и остановившимся у киберов, и отвернулся.

— Такое впечатление, — сказал Феликс, — будто комбайн только что заправили, вывели на дорогу и бросили.

— Донован, — позвал вдруг Ратмир. Он заинтересованно копался во внутренностях одного из киберов. — Подойди-ка, пожалуйста, сюда.

Донован оторвал взгляд от пустыни, вздохнул и, неторопливо выбравшись из «богомола», пошел к Ратмиру.

Кибер был несерийный. Сразу видно, что это продукт местного производства, без заводского номера, пластхитин на нем шероховатый, не отполированный, и даже на глазок заметно, что он сделан наспех.

— Посмотри, — сказал Ратмир и с трудом отогнул клешню кибера от живота.

Донован вздрогнул. Даже так, подумал он, глядя на развороченный, с острыми оплавленными краями, вспоротый живот.

— Как ты думаешь, что бы это значило?

А ты не понимаешь, зло подумал Донован. Неужели ты такой дурак, что не понимаешь? Или ты просто хочешь меня позлить, показать, во что обошлась Сказочному Королевству наша беспечность?

Феликс протиснулся вперед, ощупал рваные края на корпусе кибера.

— Деструктором… — пробурчал он. Затем заглянул под кожух. — А сделано, между прочим, лишь бы как… Словно только для того, чтобы вспороть им животы.

Ратмир вскинул брови.

— По-твоему, это все бутафория? — быстро спросил он.

— Бутафория? — Феликс удивленно посмотрел на него. — Нет, почему же… Я вовсе так не думаю. Просто впечатление такое, будто их делали топором — тяп-ляп и готово.

Ратмир потер подбородок.

— Значит, по-твоему, они могли передвигаться?

— По-моему, они здесь работали.

— Да?

Донован сцепил зубы, чтобы не сорваться.

— Ладно, — проговорил Ратмир, — разберемся позже. А сейчас едем дальше.

Феликс двинул плечами. А в чем, собственно, разбираться?

— Поехали… — вздохнув, согласился Донован, и у него сразу же почему-то перехватило горло.

Они забрались в «богомол», задвинули фонарь, и Ратмир заставил их заново проверить индивидуальную защиту. Все было нормально, комплекты новенькие, только что заряженные, и тогда Феликс снова поднял машину над дорогой, и они двинулись дальше.

Донован обернулся и проводил взглядом дорогозаливочный комбайн. Первая веха…

Не имеем мы права быть сейчас здесь, с тоской подумал он. Сюда нужно умных людей, которые смогли бы во всем разобраться, сделать что-то… Наконец, иметь право что-то сделать! А мы ведь навсего-навсего обыкновенный патруль со строго ограниченными полномочиями: забрать с планеты Кирша и на орбите дожидаться полномочной экспедиции КВВЦ. Да еще охранять планету от самовольных коммуникаторов…

Донован скрипнул зубами и вдруг почувствовал, что в кабине необычно тихо, а спины у Ратмира и Феликса напряженные, застывшие, настороженные. Он чуть приподнялся и через их головы увидел развалины.

…В первом же квартале развалин, куда Феликс осторожно ввел «богомол», их обстреляли, и Ратмир приказал остановиться. Стреляли откуда-то из-за обуглившихся остатков стен, гнилыми зубами торчавших на перекрестке, и пули с неестественным чмоканьем вонзались в силовую защиту и лепешками сползали на засыпанную гарью и обломками кирпича мостовую.

— Хорошо нас встречают, — нервно улыбнулся Ратмир. — Как вы считаете?

Феликс зябко передернул плечами.

Донован встал с кресла, выпрямился. В груди чувствовался неприятный холодок, он шумно вздохнул и, рванув на себя фонарь «богомола», выпрыгнул на мостовую. Стрелять из-за угла сразу же перестали. Он оглянулся, посмотрел, как из «богомола», настороженно осматриваясь, выбирается Ратмир, и сам тоже стал внимательно ощупывать взглядом окрестности.

На что же это похоже, подумал он. Ведь похоже на что-то. Ужасно похоже… Глубина улицы была непривычно светлой, затянутой белым спокойным туманом. Вокруг звенела тишина, неестественная какая-то для этого места, звенящая, как после побоища. И он понял, почему там, за перекрестком, так светло. Не было там просто ничего. Ни домов, ни улицы. Пустота. Даже ветерок не дохнет, не разметет звенящий туман. Тихо и покойно… Как на кладбище.

Краем глаза Донован вдруг заметил, что сбоку, на оплавленной стене, за насыпью из строительного хлама, зашевелилась кучка пестрого тряпья. Он резко обернулся, но уже ничего не увидел. И тут его захлестнула злость. Ах, даже так! В кошки-мышки, в казаков-разбойников играемся! Он оглянулся на Ратмира. все еще топчущегося возле «богомола», и, ничего не сказав, стал быстро взбираться по насыпи битого кирпича.

— Донован, ты куда?! — закричал Ратмир. — Стой!

Донован даже не обернулся. Он почувствовал, как за стеной кто-то снова зашевелился, рванулся к ней, одним махом перепрыгнул и вовремя успел поймать за шиворот всклоченного, перемазанного сажей и грязью с головы до ног человечка.

— Пусти! — заверещал тот и, извернувшись, ударил Донована прикладом деструктора. — Я кому говорю, пусти!

— Это еще почему? — переведя дух, спросил Донован и, всмотревшись в закопченное гарью лицо, вдруг узнал человечка. — Олли?

— Ну, пусти, — взмолился человечек. — Просят же тебя как человека, пусти!

Донован вскипел.

— Это что еще за глупости? — заорал он. — Что я тебе, мальчик, что ли? А ну, быстро отвечай, что у вас здесь творится? Где Кирш?!

— Ну, прошу тебя!.. — завизжал Олли и вдруг, резко вывернувшись, укусил его за руку.

Донован, больше от неожиданности, чем от боли, разжал руку, и Олли, вырвавшись на свободу, стремглав бросился к полуразрушенной гранитной лестнице, ведущей куда-то вниз, в подвал. И уже казалось, что он сейчас нырнет в темный провал подземелья и скроется с глаз… Но он не успел. Сбоку, из-за шлакоблочной кладки, встал золоченный загаром голый человечек с автоматом у бедра и прошил его очередью.

Донован окаменел. Во рту пересохло. А человечек быстро перепрыгнул через кладку, через еще шевелящегося Олли и исчез в проломе противоположной стены.

— Дурак, — сказал Олли и захныкал. — Ты, Дылда, дурак. В такую игру помешал играть…

Он согнулся и начал уже костенеющими пальцами вытаскивать пулю из рваной раны на животе.

Боже, простонал Донован. Ведь они же не чувствуют боли… Почти не чувствуют. Они даже не знают, что это такое!

Его замутило.

И в этот момент из-за стены появился запыхавшийся, красный Ратмир.

— У-ух! — облегченно выдохнул он, увидев Донована. Он опустился на обломок стены и вытер платком потное лицо.

— Я за тобой по всем развалинам гоняться не намерен, — сердито сказал он. — У меня не тот возраст, чтобы в жмурки играть. — Он прислонился спиной к стене и еще раз облегченно вздохнул.

— Что тут было? Я слышал, стрелял кто-то…

Донован не слушал его. Так на что же все-таки все это похоже? На войну все это похоже… На вторую мировую. Была у нас на корабле такая пленка. Он вспомнил кадры: беззвучно оседающие заводские трубы… наружу вываливается стена дома и из штукатурочной пыли выползает тонконосая гусеничная черепаха н начинает вздрагивать и сморкаться огнем… люди в шлемах бегут, пригибаясь, прячутся за обломками… падают. Старая была пленка, древняя. Молчаливая. По-своему мудрая.

— Так что тут произошло?

Донован глубоко вздохнул и тяжело, на трясущихся ногах, пошел прочь.

— Пошли, — сказал он Ратмиру. — Здесь все заняты… Очень заняты. Здесь нам никто ничего не скажет. Поехали в Деревню.

Ратмир хотел что-то сказать, но тут же осекся. Лицо у него вытянулось. До сих пор Донован закрывал своей фигурой вход в подвал, но сейчас, когда он отошел, Ратмир наконец увидел на пощербленных гранитных ступенях скорченный, окровавленный труп маленького человечка.

Донован пошатнулся, словно оступился, и обернулся. — Что же это я… — Он вдруг резко побледнел и, опустившись на груду мусора, стал усиленно растирать себе виски. Он представил себе, что где-то в этом отвратительном городе, вот так же, на исковерканных, припорошенных серой штукатуркой ступенях, лежит Айя.

— Ну, что же это я… — простонал он. — Прямо как последний подлец… Похоронить бы его надо… а?

Глава третья

Сверху Деревня выглядела большой голой песочной поляной в редколесье; хижины казались аккуратными стожками из тростника. По центральному проходу ветер заводил песочные юлы, и они мчались маленькими водоворотами от хижины к хижине, почти незаметными сверху полутенями. Деревня была пуста. Ветер давно замел все следы, насыпал песка на стены хижин, и его никто не убирал. Тростник местами разлезся, и хижины зияли черными прорехами.

Феликс медленно провел «богомола» над самыми крышами, чуть приподнял повыше и завис над Деревней у самого центра.

— Пусто, — он посмотрел на Донована и сразу же отвел взгляд.

Донован сидел, скрючившись в кресле, глаза лихорадочно блестели из-под козырька шлема, желваки перекатывались по скулам.

— Здесь сядем? — неуверенно предложил Феликс.

— Что? — просипел Донован и прокашлялся. Он вытянул ноги, расслабился. Одернул куртку. Стряхнул с колен несуществующие крошки.

— Сядем? Да-да, сядем. — У него было что-то с горлом. В гортани застрял хриплый горький ком. Он мотнул головой, пытаясь проглотить его. — Давай на том конце Деревни, — указал рукой.

Феликс молча кивнул, развернул «богомола» и, проведя его на окраину Деревни, опустил на песок. Донован неподвижно застыл, только желваки по-прежнему дергались на его щеках.

— Выйдем? — предложил Ратмир.

Донован ничего не ответил. Он резко вскочил с кресла и, выпрыгнув из машины, зашагал к ближайшей хижине, оставляя на сухом сером песке бугристые воронки следов. В лобовое стекло «богомола» было видно, что шагает он грузно, как-то устало, и цепочка следов выгибается и петляет.

Донован дошел до хижины и бессильно уцепился за косяк. Сердце бешено колотилось.

Айя, с болью подумал он. Где ты сейчас, Айя?

Хижину бросили. Не так давно — месяца два назад, — но запах жилья уже успел выветриться, стены обветшали, на циновках лежал ровный слой песка и пыли, со стоек свешивались обрывки гамаков. Веяло безлюдьем и запустением.

Донован потоптался на пороге, отвернулся и безжизненно поплелся назад. Километрах в пятнадцати на юго-восток что-то урчало, стрекотало, изредка бухало, и тогда над горизонтом среди бела дня мигала зарница. А сзади, в черном провале хижины, шепеляво насвистывал сквозняк и раскачивал огрызки веревок.

— Пусто, — надтреснутым голосом сказал Ратмир, к Феликс вздрогнул. — Впрочем, это можно было предугадать…

Феликс тяжело вздохнул и откинулся в кресле. — Удивляюсь я ему… — задумчиво проговорил он. — Ведь он, кажется, любит эту Айю?

Ратмир только пожал плечами.

— Не понимаю я это, — продолжал Феликс. — Как можно полюбить существо, пусть внешне и похожее на человека, но биологически абсолютно отличное от него…

Ратмир удивленно вскинул брови.

— Ты считаешь… — он внезапно улыбнулся. — По-твоему, любовь можно характеризовать только как влечение противоположных полов?

Феликс поморщился.

— Грубо, но, наверное, где-то так.

— А куда же ты отнесешь любовь, допустим, к домашним животным? — саркастически улыбнулся Ратмир.

— Но ведь народец — не животные.

— Хорошо. А любовь к детям? Допустим, к своим детям любовь можно объяснить материнским или отцовским инстинктом. А к чужим?

Феликс неопределенно пожал плечами. Ратмир хотел что-то добавить, но, увидев, что Донован возвращается, промолчал.

Донован подошел к «богомолу», сорвал шлем и бросил на сиденье. Лицо у него осунулось и потемнело, будто он успел загореть.

— Пошли купаться, — хрипло, ни на кого не глядя, сказал он и, не ожидая согласия, пошел сквозь рощу к Лагуне, на ходу расстегивая куртку.

Феликс встревоженно глянул на Ратмира.

— Иди тоже искупайся, — сказал Ратмир. — И заодно присмотри за ним. А я пока переговорю с Нордвиком.

— Хорошо, кивнул Феликс. Он девитализировал «богомол», спрыгнул на песок и зашагал вслед за Донованом.

Донован расшвырял одежду по всей роще, с отвращением сдирая ее с себя и бросая на кусты, на песок, себе под ноги, вышел на пляж в одних плавках и вошел в воду. Вода в Лагуне была теплой, парной, вечерней. Не то. Сейчас бы холодную, ледяную, отрезвляющую, чтобы встряхнуться, промерзнуть до костей, заработать на всю катушку: взмах — гребок, взмах — гребок, голову под волну, — сбить дыхание, устать, безмерно физически устать… Нет, не получится так. Не хочется.

Донован остановился, лениво перевернулся на спину. Сзади, ужом скользя по воде, догонял Феликс. Он подплыл к Доновану поближе, довольно фыркнул, затем тоже перевернулся на спину и затих. Вода была туманно-зеркальной и почти неощутимой. Она легонько баюкала, усыпляла, чувствовалось, что она куда-то ненавязчиво тянет, уносит от берега, и это было приятно и противиться ей не хотелось.

Их снесло на песчаную косу. Донован почувствовал затылком дно, сперва не понял, что это так назойливо трет его по голове, удивился, затем перевернулся и встал на ноги. Вода была по колено. Над тихим гладким океаном за косой висел сиренево-зеленый мягкий закат, как свежая, еще мокрая акварель. А на песке, прямо перед Донованом, буквально в двух шагах от него, сидел спиной к нему словно вырезанный из черной бумаги человечек и строил вокруг себя песочный городок.

Донован вздрогнул. Сзади шумно забарахтался в воде Феликс, выскочил на берег и тоже от неожиданности застыл.

Человечек обернулся.

— Дылда? — удивился он. — Ты вернулся? Здравствуй. Я всегда знал, что ты вернешься. — Он отвернулся и снова принялся что-то сооружать из песка. — Иди сюда, — позвал он, — помоги мне. У меня что-то не получается.

Донован проковылял к нему на подгибающихся ногах и упал на колени прямо на песчаные постройки.

— Ты что?! — вскочил человечек. — Не видишь, что ли? Ты…

— Обожди, — поймал его за руки Донован и усадил на песок.

Человечек весь дрожал от обиды и негодования.

— Извини, Райн, — сказал Донован. — Ну, извини. Сегодня сумасшедший день… — Его лицо вдруг стало жалким и плаксивым. — Где вы все? — просительно протянул он. — Куда, почему вы ушли из Деревни?

А-а… — скривился человечек. — Все ушли в Войнуху играть. — Он махнул рукой в сторону развалин.

Феликс подошел ближе.

— Что он говорит? — спросил он.

Донован досадливо отмахнулся.

— Что это такое? Что у вас тут вообще творится?!..

— Войнуха? — удивился Райн. — Это игра такая. Только шумная и длинная очень… Мне она не понравилась, и я ушел. — Он отвернулся и стал поправлять растоптанные домики. — Ее Кирш придумал, — сказал он.

Донован даже зажмурился. Кирш, подумал он. Все-таки это ты, Кирш. Что же ты тут натворил…

— А ты надолго вернулся? — спросил Райн, прихорашивая песочную пирамидку. — Мы вас ждали: и тебя, и Алешу… И Айя тебя ждала… — Он разгладил песок. — Скажи, что бы мне в центре соорудить?

Донован не слышал. Внутри все оледенело. В висках стучала кровь — ждала… Она его ждала! Горло перехватило стальным холодным обручем. Только почему — ждала? Почему — ждала, а не ждет?

— Что с ней? — прохрипел он.

— С кем? — Райн удивился. — С Айей? А ты разве не видел ее? Она в Деревне…

Донован обомлел. Он вскочил, засуетился, но сразу же сник, обмяк.

— Неправда, — с болью сказал он. — Неправда это. Зачем ты врешь, Райн?

— Вру? — обиделся Райн. — Я не вру…

— Ее нет в Деревне. Я был там — кампалла ее пуста. Давно пуста.

— А-а… Вот ты о чем, — Райн начал лепить песочную башню. Она сейчас живет в кампалле Йио. Как вернулась из Города, так перебралась туда и живет.

Донован, словно не понимая, уставился на него.

— Ты… Это правда?!

— Правда? А почему нет?

Донован рванулся назад к Лагуне, прыгнул и бешено, в пену взбивая воду, поплыл к берегу. Феликс недоуменно посмотрел на Райна, затем вслед Доновану и, поминутно оглядываясь, тоже вошел в воду.

— Ну вот, — сказал Райн. — Пришли, напакостили… Он отвернулся и принялся поправлять разрушенный песочный городок.

Донован выбрался на берег. Сзади, где-то посередине Лагуны, безнадежно отстал Феликс, но он на него даже не оглянулся и побежал в Деревню. Быстрее, быстрее, подгонял он сам себя, не замечая, как ветки кустов плещут его по голому телу. Остановился он только у кампаллы Йио. Перевел дух, вытер локтем лицо и, наконец, отважился заглянуть внутрь хижины.

В кампалле было чисто прибрано, тихо и уютно. Пахло морем и листьями тмитянного дерева. На потолке уже начинал светиться большой оранжевый светляк, а стены мерцали голубой искрой. Кампалла была жилой.

Донован свыкся с полумраком и увидел, что в углу, закуклившись в паутину гамака, как в кокон, чуть слышно посапывала Айя. Сплюх ты мой милый, по-детски умиленно подумал он и тихонько позвал:

— Айя… Айюшка!

Айя сладко чмокнула, потянулась и открыла глаза.

— Доновен, — удивилась она ему, как видению, и встала, закачалась в гамаке. Он шагнул к ней.

— Дыл-да… — все еще не веря, прошептала Айя и кончиками пальцев коснулась его мокрой груди. Поверила.

— Дылда, — сказала она счастливо, — ты мне сегодня снился… И, обняв его за шею тоненькими прутиками своих рук, уткнулась носом в соленое плечо.

Милая ты моя, подумал Донован. Хорошая ты моя, золушка, принцесса с льняными волосами… Как я тебя нашел… Нет, как я тебя искал, боже, как я тебя искал… Чего я ни передумал, как я за тебя боялся…

Она легонько оттолкнула его, отстранилась. — Доновен, — сказала она по-своему, чуть искажая его имя. — Ну, здравствуй, Доновен. Как я по тебе соскучилась… Ты купался в Лагуне, да? Мокрый весь…

Она провела ладонью по его щеке. Он снова привлек ее к себе и поцеловал в висок возле левого глаза.

— Здравствуй, Айя…

— И все? — лукаво спросила она.

Он поцеловал ее в правый висок.

— И все? — Она сделала вид, что обиделась, надула губы. — А дырку?

— Что дырку?

— В пузе! — звонко крикнула она, цыкнула сквозь зубы и неумело, по-детски, провертела пальцем ему живот.

— Ах ты, проказница! — Он подхватил ее на руки и закружил по кампалле.

— Ой-ей! Бешеный, бешеный! — счастливо захлебывалась она смехом, а он кружил, кружил ее по кампалле, закрыв глаза и щекоча своей шевелюрой.

— Обожди, — вдруг задергала она его. — Остановись… Донован остановился и открыл глаза. В дверях черным силуэтом стоял Ратмир. Донован смутился и опустил Айю на пол.

— Возьми одежду, — протянул Ратмир узел. — Разбросал по всему берегу. Донован машинально взял узел. — Это Ратмир, — сказал он Айе. — Познакомься.

— Он вместо Алеши?

— Нет, — усмехнулся Ратмир. — Я сам по себе. Не помешаю?

Айя удивленно посмотрела на него.

— Ты можешь говорить? — спросила она. — Доновен, как прилетел, так сразу не мог…

Ратмир пожал плечами и прошел в кампаллу.

— Можно, я сяду?

— Пожалуйста…

Айя вдруг стала тихой какой-то, собранной, будто сразу подросла. Как будто она вообще когда-нибудь могла подрасти.

Ратмир осмотрелся. Сесть, собственно, было не на что. Пол был аккуратно застелен серыми квадратами циновок, и, хоть на нем и стояли пары две махоньких детских пуфиков, пушистых, как одуванчики, но уж настолько миниатюрных, что садиться на них было боязно, а сидеть и того более — неудобно. И тогда он сел просто на пол, на тонкий, как шагреневая кожа, коврик.

Спрашивать будешь, тоскливо подумал Донован. Неужели ты ничего не понял, тебе ничего не ясно? Впрочем, конечно, ничего…

Айя оглянулась на Донована, пододвинула ногой пуфик и села.

— Ты говорить пришел? — спросила она Ратмира. — Ведь видно, что не просто так, не играть, не сказки сказывать, а расспросить, узнать что-то. По делу. Да? Ратмир пожевал губами, вздохнул.

— Да, — кивнул он. — Айя… — он запнулся и отвел глаза в сторону. — Нам нужна твоя помощь.

Айя от неожиданности смутилась, опустила голову, плечи непроизвольно передернулись.

— Что тут у вас происходит? — спросил Ратмир. — Откуда эти средневековые развалины, пулевое оружие, интеграторы, термические и лучевые бомбы — вся эта архаика, все эти отбросы, исчезнувшие на Земле два века назад? Кто вам все это дал, кто надоумил, кто научил? Кирш? Зачем вам все это, что вы не поделили, что вы этим самым приобрели?! Деревню бросили… Купол исчез куда-то…

Он глянул на Айю и осекся. По ее лицу было видно, что она ровным счетом ничего не понимает.

— Что он говорит? — недоуменно обернулась она к Доновану.

Донован молчал, судорожно сцепив зубы.

— Кирш, — выдохнул Ратмир. — Где Кирш?

— В Городе… — робко сказала Айя. — Кирш в Городе. Вы были там?

— Были, — сказал Ратмир и замолчал.

— Кирш там. Он в лабиринте под Куполом. Правда, Купол разрушили, когда началась Войнуха, но если вам очень нужно, я вас туда проведу…

— Н-да… — протянул Ратмир. Его передернуло. — Вы даже еще больше дети, чем я о вас думал…

И застыл.

Понял, подумал Донован. Наконец ты тоже понял.

Айя растерялась. Ей было непонятно, неясно, она не воспринимала эту чужую, тяжелую тревогу, не чувствовала ее, хотя она относилась прямо к ней, ко всем человечкам, ко всему Сказочному Королевству!

— Это игра, — тихо сказала она и растерянно повернулась к Доновану, ища поддержки.

Ратмир тяжело вздохнул.

Кирш, с болью подумал Донован. Он застонал от бессильной ярости, нахлынувшей на него, и опустился на пол. Будь ты проклят, Кирш!

Они поставили Купол километрах в пятнадцати на юго-восток от Деревни. Это был самый обыкновенный стандартный купол, которыми снабжают каждую исследовательскую группу для работы на безатмосферных планетоидах, но они его расширили и приспособили под информаторий. Затем переправили туда с корабля всю библиотеку и фильмотеку, в подвале установили большой синтетизатор, сделали с его помощью массу псевдоэкспонатов, заставили ими все залы и комнаты, навели в них стереоэффекты, контуры псевдообоняния, псевдоосязания и псевдоприсутствия, и в Куполе ожил уголок Земли.

Восторг, с которым человечки осматривали Купол, превзошел все ожидания. В зале с экспозицией лесного озера они в мгновение ока разогнали всех ящериц и черепах, с диким гвалтом и ужасной «мала-кучей» переловили всех бабочек и жуков, хотя и были затем несколько ошарашены их таинственным исчезновением из своих накрепко зажатых кулачков. А Айе так понравились черепахи, что она, вцепившись в рукав Донована мертвой хваткой, долго канючила:

— Ну, Доновен, ну, пожалуйста, поймай мне черепашку… Я тебя очень прошу, поймай черепашку! Я хочу черепашку!.. — и не успокоилась до тех пор, пока Донован клятвенно не пообещал привезти ей с Земли настоящую живую черепаху, которая не исчезнет без следа из ее рук и которую нужно кормить такими же не исчезающими живыми мухами, червяками и жуками.

Айя долго с сомнением смотрела на воду озера, а затем спросила:

— А эти черепашки — хуже?

— В общем-то, нет. Но эти черепашки живут только здесь, а ту, земную, ты сможешь взять даже к себе в кампаллу.

Айя с недоверием посмотрела на Донована, затем снова перевела взгляд на озеро.

— Да? А играть с ней можно будет?

Донован улыбнулся. — Ну конечно.

— Тогда я согласна, — неуверенно прошептала Айя, все с тем же сомнением глядя на воду.

В зале с псевдоокеанарием человечки вели себя несколько поспокойней. Возможно, потому, что с океаном они были знакомы, ведь они сами жили на берегу океана, а возможно, просто потому, что здесь не был установлен контур псевдоприсутствия и они не могли погладить осьминога или поиграть с акулами в пятнашки. Скорее всего, было верно второе, так как в зале с экспозицией саванны они устроили такой бедлам, что семейство львов, устроившееся неподалеку от них на лежбище, оглядываясь, ретировалось в кусты, а смешанное стадо зебр и антилоп гну, пасшихся здесь же, порывом ветра унеслось за линию горизонта.

А потом Кирш собрал всех человечков в просмотровом зале и стал их знакомить с историей человечества. Человечки смотрели на все, затаив дыхание и открыв рты. Особенно сильное впечатление на них производили военные баталии — тогда они начинали восторженно галдеть, топать ногами и стучать кулаками о подлокотники кресел. Возбуждение, которое человечки получили от этого зрелища, оказалось настолько сильным, что, когда они вечером вернулись в Деревню, то устроили грандиозную возню, подражая войнам всех времен и народов Земли, и в азарте даже завалили две или три кампаллы.

С пригорка, на котором Алеша, Кирш и Донован поставили палатку, была видна вся панорама этого «побоища». Донован все порывался спуститься вниз, чтобы хоть как-то урезонить разбушевавшиеся страсти, но Кирш его удержал.

— Нечего тебе там делать, — сказал он. — Прекратить потасовку ты все равно не сможешь. Никто тебя не послушается. Да ничего страшного и не произойдет, разве что каждый обзаведется парой синяков. Садись!

Донован неуверенно опустился на песок. Он по-прежнему встревоженно поглядывал на Деревню. Подошел Алеша и тоже сел рядом.

— Н-да, — сказал он, глядя на Деревню. Затем обернулся к Киршу. — Это полностью твоя заслуга. Кстати, до сих пор не могу понять, зачем ты акцентировал внимание человечков именно на войнах? Боюсь, что у них о нас может сложиться несколько превратное впечатление. Будто на Земле только этим и занимаются.

— Я не заботился о впечатлениях.

— И напрасно. Наша первейшая задача — это произвести хорошее впечатление.

Кирш промолчал.

— А вы знаете, о чем я подумал, глядя на человечков во время сеанса? — спросил Донован. — Сейчас бы каждому из них по порции мороженого… А что, ребята, давайте завтра и в самом деле угостим их мороженым?

— И огромным кремовым тортом с орехами и трюфелями, — иронично поддержал Кирш. — На этой стороне Деревни мы насыплем им огромную кучу игрушек, на той — погремушек. А посередине воздвигнем пирамиду из халвы, мармелада и шоколада. Пусть резвятся и наслаждаются! — Он поморщился и с горечью добавил: Тогда уж лучше сразу сбросить на это болото аннигиляционную бомбу локального действия…

Донован опешил.

— Зачем?

— О святая душа! — взорвался Кирш. — Тебе бы только, чтобы все они были чистенькими и здоровенькими! Да кашу бы ели хорошо, да носы чтобы у всех были вытерты… А ты заметил, что они ничего больше не делают, как только спят, едят и резвятся? А тебе известно, что если цивилизация не движется вперед, топчется на месте и этим вполне довольна, то это все вместе называется одним словом — регресс? Что все Сказочное Королевство обречено на вы-ми-ра-ние?.. Молчишь? Не согласен? Тогда, может быть, ты мне объяснишь, почему на всей планете Деревня — единственная колония человечков?

— Тпр-р! Понес, поехал! — осадил его Алеша. — У тебя что… э-э… есть какая-то программа, ты что-то предлагаешь, чтобы изменить вот этот, как ты его называешь, регресс?

— Кажется, да. Во всяком случае, то, что они сегодня увидели, может оказаться именно тем фактором, который необходим народцу, чтобы всколыхнуть застоявшееся, бездумное существование и вывести его из тупика.

— Ты имеешь в виду — войны?

— Да.

Алеша присвистнул.

— Оригинально. Это что, раздать каждому человечку по ружьишку — и пуляйте друг в друга? Но ведь из твоих рассуждений и так выходит, что они вымирают!

Зачем война? — не понял Донован.

— Обожди, — отмахнулся Кирш и снова повернулся к Алеше. — Тебя интересует, почему им нужна война? Да потому, что война самый действенный двигатель прогресса! Как технического, так и социального. Именно войнам обязаны своим появлением капитализм, социализм…

Алеша вдруг рассмеялся.

— Не обижайся, — сказал он и похлопал Кирша по плечу, — но твои познания в этом вопросе весьма дремучи. Жаль, что сейчас не преподают азы политграмоты, поэтому я тебе советую обратиться к учебнику двадцатого века.

— Ты хочешь сказать, что война не является двигателем прогресса? — взъерошился Кирш.

— Является, ну и что? А мир не является? Вот уже сколько лет на Земле нет войн, и, тем не менее, мы вроде бы не деградировали… Или ты думаешь иначе? А потом, откуда у тебя такая уверенность, что эта цивилизация дряхлая, что она вымирает?

— Но ведь их ничего не интересует, кроме игр и забав!

— Детей тоже ничего не интересует, кроме игр.

— Но это не дети.

— Но это и не люди. У них своя логика, своя мораль, свои жизненные принципы… Ты знаешь их жизненные принципы?

Алеша приподнялся и, повернувшись лицом к Деревне, прислушался.

— Ну, вот и все, — улыбнувшись, сказал он. — Вот и все твои концепции о войне. Прислушайтесь! — Донован поднял голову. Со стороны моря тянул вечерний ветерок, неся с собой солоноватый запах морской воды и водорослей, и во всем этом как-то ощутимо чувствовалась тишина. Потом он понял — в Деревне прекратилась потасовка. Весь народец, наверное, устремился купаться, чтобы смыть с себя пот, пыль и грязь своей импровизированной битвы.

— Жизненные принципы, — пробурчал Кирш. — Вырождение — вот их жизненный принцип… — Алеша вытянулся на песке и вздохнул.

— Перестань, — сказал он. — Дай спокойно отдохнуть усталому человеку… В конце концов, это не наше дело. Вернемся на Землю, доложим куда следует, получим нахлобучку за то, что сами установили контакт, а затем уже дяди из КВВЦ разберутся во всем, в том числе и в жизненных принципах на Сказочном Королевстве, гораздо лучше нас с тобой. Да, кстати, о войнах. Давным-давно был принят закон, запрещающий пропаганду войны. Если не ошибаюсь, еще в двадцатом веке. И до сих пор по этой статье никто не привлекался. Не старайся меня уверить, что ты хочешь быть первым.

Некоторое время Кирш молчал.

— Ладно, — наконец сказал он и встал. — Пойду соберу хворост для костра.

Он ушел, и скоро из рощи послышался треск ломаемых сучьев.

Донован вздохнул, хотел лечь на уже остывший песок, как и Алеша, но вдруг насторожился. Из-за темнеющих силуэтов деревьев вынырнула чья-то тень и стала неслышно подкрадываться к ним.

— Айя, — негромко позвал он.

Она засмеялась, перестала прятаться и уже открыто подошла.

— Ты меня узнал? — спросила она и принялась выкручивать мокрые волосы. — А я так старалась… А почему вы не купаетесь? Вода такая хорошая!

Из темноты появился Кирш и вывалил перед ними охапку хвороста. Айя радостно запрыгала, захлопала в ладоши.

— Костерчик, костерчик! У нас будет костер! — Она велела Киршу нагнуться и поцеловала его. — Какой ты молодец, Кирш!

Кирш хмыкнул и стал ломать хворост, готовя его для костра.

Айя подскочила к Доновану сзади, обняла за шею мокрыми руками и прошептала в самое ухо:

— Знаешь, я ведь страшно люблю костры… — и исчезла в темноте, оставив на шее влажный след рук… Через минуту, когда Алеша уже начал раздувать огонь, щуря от дыма глаза, она вернулась, таща за собой по песку старую, видавшую виды гитару Кирша.

— Кирш, ты нам что-нибудь сыграешь, хорошо?

Она протянула ему гитару. Кирш вытер руки и взял ее. Айя сразу же села на песок и, обхватив колени руками, приготовилась слушать.

Кирш усмехнулся и, легонько коснувшись Айиного носа пальцем, весело сказал:

— Расскажу я вам сейчас удивительный рассказ. Как у Айи на носу ели черти колбасу!

Айя прыснула.

— Другого места не нашли, — проворчал Донован.

Кирш промолчал. Он склонился над гитарой и начал ее настраивать. Костер слабо потрескивал, сипел сырыми ветками, стрелял искрами; запах дыма был знакомый и терпкий, как будто жгли обыкновенные земные сосновые ветки.

— Ну и что же тебе сыграть? — спросил Кирш и начал легонько перебирать струны.

— Сыграй что-нибудь о Земле, хорошо, а? — несмело попросила Айя.

Кирш кивнул и задумался, по-прежнему перебирая струны. Алеша поворошил угли в костре и подбросил веток. Костер чуть присел. задымил, но сразу же оправился и взметнулся вверх. Айя сидела притихшая, заворожённая, только мерцающие языки пламени отражались в ее огромных глазах.

Кирш долго подбирал мелодию, наигрывая что-то грустное, и наконец, тихонько начал…

Были уже густые сумерки. Ратмир ушел, и Айя вышла его проводить… В хижине было темно, оранжевый светляк почти угас, и только россыпь голубой искры все еще колюче пялилась со стен.

Донован встал и, пригнувшись, вышел из хижины. Песок под ногами был холодным, остывшим, из пустыни дул слабый ветер и нес с собой жаркий кислый запах жженого железа. Душный запах, отвратительный запах, мерзкий запах… Запах смерти. Он отвернулся, растер виски обеими ладонями и сел на песок, прислонившись спиной к стене хижины.

Не надо об этом, подумал он. Отдохни, рассейся, не думай ни о чем. Он закрыл глаза и запрокинул голову.

Не ходите дети в Африку гулять, подумал Донован.

Он чувствовал, как рядом из темноты возникла Айя и прильнула к его плечу теплым, маленьким, участливым комочком. Это сразу как-то успокоило. Стало тепло и уютно. Покойно.

Милая моя, подумал он. Как хорошо, что ты рядом. Спасибо. Айя тихо пошевелилась, ласково провела пальцами по его щеке.

— Где ты сейчас? — еле слышно спросила она.

Он помолчал.

— На берегу, — наконец сказал он. — Ночью… Море такое тихое-тихое и спокойное… И луна. И лунная дорожка широкая, яркая, почти не раздробленная…

— А я там есть?

— Да.

— Рядом?

— Рядом.

Она замолчала, уткнулась носом в его плечо. Совсем недалеко, за рощей, спало море, из-за горизонта степенно выкатывалась луна и прокладывала в спокойной воде ровную золотую дорожку.

— Ты устал сегодня, — сказала она. — Пошли спать.

Он закивал и открыл глаза.

— Да. Пошли.

Ночь была тихая и светлая. В открытый проем хижины нахально заглядывала полная круглолицая луна, вырезав из циновок вытянутый золотистый овал. Донован лежал с открытыми глазами, никак не мог заснуть, и ему было хорошо видно, как со своего гамака в другом конце хижины тихонько встала Айя и на цыпочках, крадучись, подошла к нему. Сейчас, в темноте, когда не было видно ее странных глаз, полуприкрытых нижними веками, и трепещущих клапанов носа, она ничем не отличалась от земной девчонки.

— Ты спишь? — шепотом спросила она и подергала за сетку.

— Нет.

Она перелезла через паутину нитей и забралась к нему в гамак.

— Расскажи что-нибудь, а? — попросила она, прильнув к нему. — Как тогда, помнишь? Сказочку-рассказочку…

Он погладил ее по голове. Сказочку… До них ли вам теперь…

— Я знаю, Доновен, я знаю, — говорила она, уткнувшись носом ему в грудь, — ты сейчас думаешь, тебе сейчас плохо, и я нехорошо делаю, что прошу тебя… Но, Доновен, милый, хороший. Дылда…

Мне сейчас плохо, подумал он. Мне сейчас плохо? Это вам, вам всем сейчас плохо! Хотя вы все страшно веселы, жизнерадостны как никогда, но все это — бег белки в колесе. Вроде бы бежите а на месте. Даже еще хуже.

Он вздохнул.

— Что тебе рассказать?

Она сильнее прижалась к нему, спрятала лицо на груди.

— Дылда, милый… Спасибо.

Он улыбнулся. Стало лучше, легче.

— О чем ты хочешь?

— О чем? — Она вскочила в гамаке на колени. — Обо всем! Всем, все-ом!!! — радостно закричала она.

Донован тихо рассмеялся.

— Знаешь что? — спросила она.

— Что?

— Расскажи… — она задумалась. — Расскажи так, чтобы о нас но и не о нас. О Других.

— Каких это — других?

— Ну… Других. Не понимаешь? — Она засмеялась. — Совсем не понимаешь?

Донован помотал головой.

— Ну что ты. Дылда! Ну, это… Ну… — Она сама запуталась, но все же попыталась выбраться из этих дебрей. — Ну вот, как нашли вы нас, — растягивая слова, начала объяснять она. — Ну… А то — Других. Понимаешь?

Донован кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал о человечках, живущих на других планетах?

Айя снова рассмеялась.

— Ну вот, Дылда, ты же все понимаешь! Ты просто меня разыгрываешь! А может… А может, вас тоже нашли? — Она рассмеялась такой догадке и весело зашлепала ладошками по его груди. — А, Дылда, а? А вас тоже нашли! Нашли! Да? Да, Дылда, да?

Он поймал ее руки, прижал к себе.

— Не шлепай так, в соседней кампалле всех разбудишь.

Она смеялась.

— А там никого нет. Все ушли в Войнуху играть. — Она высвободила руку и нажала ему пальцем на нос. — Вот так!

На Войнуху… Снова все приблизилось, весь сегодняшний день. Он вздохнул и отпустил Айю.

— А Доновена нашли! Нашли! Дылду тоже нашли!

Она замолчала.

— Нет, — сказал он вяло, — никто нас не посещал. И мы никого больше не нашли.

— Никто? — спросила она.

Он помотал головой.

— И никого?

— Нет.

Она снова затихла. Затем спросила:

— А мы?

— Вы — первые.

Айя подумала.

— Тогда знаешь что?

— Что?

— Ты все равно расскажи о Других. Ну, их сейчас нет, но ты расскажи о них, как на самом деле. Ну, словно они есть. Хорошо?

Донован улыбнулся, погладил ее по голове. Выдумщица…

— Хорошо?

Он кивнул, и тогда она села в гамаке, обхватила колени руками и, уткнув в них подбородок, приготовилась слушать.

Он подумал. Закинул руки за голову. Что же тебе рассказать?

— Ну?

И тогда он начал.

«Жили-были на далекой-далекой планете люди. Были они веселыми и дружными, ласковыми и добрыми. Они не знали ни зла, ни унижения; ни лжи, ни жадности; ни подлости, ни трусости. Планета не была сурова к ним, климат ее был мягким, земля плодородной. Люди были трудолюбивы и жили счастливо».

Идиллия, подумал Донован. Боже мой, какую идиллию я нарисовал… Впрочем, там и на самом деле была идиллия.

«Но однажды на планету прилетел пришелец. Ему, как и полагается гостю, оказали высокие почести, устроили пир горой и поселили в лучшей, самой просторной хижине у резчика Аола. И он остался.

Ему все было интересно, он обо всем расспрашивал, везде совал свой нос. Когда Аол вырезал какую-нибудь фигуру, он спрашивал:

«Зачем ты это делаешь?»

«Мне нравится», — отвечал резчик.

«А для кого ты ее делаешь? Тебе ее кто-то заказал?» — не унимался пришелец.

«Нет, мне ее никто не заказывал», — отвечал резчик.

«Тогда зачем ты ее делаешь?» — снова спрашивал пришелец.

«Я делаю ее для себя, — отвечал резчик. — Для себя и для людей».

«Как это?» — не понимал пришелец.

«Для себя, — разъяснил Аол, — потому, что мне это нравится. Для людей — если понравится и им. Тогда я отдам свою работу людям».

«И ты что-нибудь за это получишь?» — спрашивал пришелец.

«Да», — отвечал резчик.

«Что именно?» — спрашивал пришелец.

«Уважение и одобрение», — отвечал резчик.

«Как это?» — снова не понимал пришелец.

«Уважение, — терпеливо объяснил Аол, — если моя работа им понравится и они ее оценят. Одобрение за то, что не бездельничал».

Пришелец хмыкал и качал головой.

Когда Аол ловил рыбу или собирал плоды, он спрашивал:

«Зачем тебе так много?»

«Это для людей, — отвечал Аол. — Для людей и для себя».

«Как это?» — не понимал пришелец.

«Я отдам все людям, — разъяснял Аол, — а себе оставлю лишь необходимое».

Глядя на хижины в деревне, пришелец удивлялся:

«Почему у вас нет дворцов?»

«А зачем?» — спрашивал Аол.

«Чтобы жить лучше!» — восклицал пришелец.

«Мы живем хорошо», — отвечал Аол.

Глядя на пустую площадь в центре деревни, пришелец удивлялся:

«Почему у вас нет памятников?»

«А зачем?» — спрашивал Аол.

«Чтобы увековечить память ваших выдающихся людей!» восклицал пришелец.

«Память о людях должна всегда храниться в сердце», — отвечал Аол.

«Но вы же так можете многих забыть!» — восклицал пришелец.

«Если они достойны — их не забудут», — отвечал Аол.

— Это ты про нас, — задумчиво сказала Айя. — Про нас и про Кирша…

Донована охватила тихая ярость. «Не ей я это рассказываю, подумал он. — Это я им говорю. Это я должен им всем рассказать!»

— Нет, — сказал он вслух, — это не про вас. Это сказка.

И продолжил.

И тогда пришелец спросил:

«Ты знаешь, что такое власть?»

Аол удивленно поднял брови.

«А хочешь ее иметь?»

«Я не знаю, что это такое», — отвечал Аол.

Пришелец загадочно улыбнулся.

«Я научу тебя, как ее добыть», — предложил он.

И Аол согласился…

И тогда пришелец сказал Аолу:

«Видишь, идет Мона?»

«Да», — отвечал Аол.

«Побей ее», — сказал пришелец.

«Зачем?» — удивился Аол.

Пришелец снова загадочно улыбнулся.

«Ты побей — увидишь».

Аол долго не решался, но пришелец все настаивал и настаивал, и тогда он как-то у ручья все-таки отважился и толкнул ее. Она отодвинулась, уступая ему место. Тогда он хлопнул ее по щеке.

«Что тебе, Аол?» — удивленно спросила она.

И он ушел.

«Избей ее, — говорил пришелец. — Избей и возьми».

«Она невеста Эло, — отвечал Аол, но на следующий день он-таки избил ее, а потом сделал своей женой.

Он издевался над своей женой, рвал волосы, избивал до кровавых синяков… И чувствовал при этом удовольствие.

Но пришелец сказал:

«Это еще не власть».

И дал Аолу оружие.

«Убей Эло», — сказал он.

И тогда Аол на мгновение проснулся.

Вчера я отнял у него невесту», — сказал он.

Да, — сказал пришелец. — Это власть»

Сегодня я хочу убить его самого».

Да, — сказал пришелец. — Это власть».

А завтра кто-нибудь захочет мою жену».

Нет, — сказал пришелец. — Ты не понял. Обожди».

А послезавтра кто-нибудь захочет убить меня».

Обожди, — сказал пришелец. — Ты не понял».

«Ты болен», — понял Аол.

«Обожди», — сказал пришелец.

«Ты заразен», — сказал Аол.

«Ты заразил меня», — сказал Аол.

«Обожди», — сказал пришелец.

Но Аол убил его.

Затем он убил Мону — она знала, что такое рабство.

Затем он убил себя. Он знал, что такое ВЛАСТЬ.»

Айя сидела тихо-тихо, не шелохнувшись. Ее огромные глаза светились в темноте.

— Страшно, — наконец сказала она. — Ты рассказал плохую, страшную сказку. Да и не сказку вовсе…

Она зябко передернула плечами и, вытянувшись, нырнула к нему на грудь. Тело у нее было холодное, просто закоченевшее.

— Я сама виновата, — прошептала она, прижимаясь тесней. Тебе было плохо, а я все настаивала и настаивала… И ты взял и рассказал такую историю. Страшную.

Страшную, согласился Донован. Бедный Аол. Он совсем не знал, ему даже невдомек было, что пришелец — это только разведчик, только первая ласточка чужого мира, и что к ним скоро нагрянет целая орава пришельцев со специально разработанной и хорошо отрепетированной методикой обучения цивилизаций с более низкой ступенью развития и начнет обучать аборигенов, как нужно жить, как порвать с этой рутиной, с этим топтанием цивилизации на месте, с этим бесконечным, бесполезным бегом по кругу, чтобы двинуться вперед, семимильными шагами к прогрессу… Беда только, что это будет чужой прогресс.

Айя успокоилась, согрелась.

— Ты мне не будешь больше рассказывать таких страшных историй? — попросила она. — Хорошо, обещаешь?

Донован сглотнул тугой ком слюны. Закрыл глаза.

— Обещаю, — наконец сказал он. — Тебе — нет.

Глава четвертая

Он проснулся резко и сразу, будто его кто-то толкнул. Утро было свежим и солнечным. Это чувствовалось сквозь закрытые веки, но он не стал их открывать — по ним бегали резвые солнечные блики. Он усмехнулся и представил, как Айя стоит на пороге хижины и зеркальцем пускает ему в глаза солнечных зайчиков, а сама, еле слышно шевеля губами, шепчет заклинание: «Вставай, лежебока!»

— Солнышко-солнышко, — сказал он и прикрыл глаза рукой, доброе утро!

Айя радостно взвизгнула, вбежала в кампаллу и бросилась к нему на грудь.

— Вставай, ле-же-бо-ка! — восторженно завопила она и принялась его тормошить. Он снова притворился спящим. Тогда она попыталась вывалить его из гамака просто на пол, но он расслабился, сделался тяжелым и совсем не собирался помогать ей в этой затее, и тогда она отстала.

— У-у, тяжелющий! — вздохнула она и снова взорвалась на высокой ноте: — А ну, вставай!

Он сладко причмокнул губами и приоткрыл один глаз. Она засмеялась.

— Солнышко высоко?

— Высоко, высоко!

Он открыл второй глаз.

— А море спокойно?

— Спокойно, спокойно!

— А я небрит?

Она, рассмеялась и протянула ему зеркальце.

— Ты как морская шушандра!

Он посмотрел и улыбнулся. Двухдневная щетина искрами вкрапилась в его лицо.

— Тогда вперед!

Он вывалился вместе с ней из гамака, стараясь не зашибить, вскочил на ноги и, забросив ее за спину, галопом помчался к Лагуне.

— Ура-а — звонко, на всю Деревню закричала Айя и немилосердно замолотила пятками, пришпоривая своего скакуна.

Донован диким аллюром проскочил рощу, выбежал на берег, на всех парах влетел в воду, но здесь уже не удержался на ногах и они с хохотом и визгом, с тучей брызг, с шумом и плеском полетели в холодную гладь.

— Бр-р-р! Холодина! — отфыркиваясь, выдохнула Айя, окатила Донована водой из-под ладошки, засмеялась и нырнула от него в глубь Лагуны. Она вынырнула метрах в семи-восьми впереди, крикнула: — Дылда, догоняй! — и снова нырнула.

Донован уже хотел броситься ей вслед, но непроизвольно оглянулся и увидел, как по берегу, пыля песком и выбрасывая в стороны длинные суставчатые лапы, мчит «богомол», а из кабины выглядывает Ратмир и машет ему рукой.

«Богомол» подкатил поближе, крутнулся на месте и стал, подтянув под себя лапы. Из кабины выпрыгнул Ратмир, тщательно выбритый и не менее тщательно причесанный, и, увязая в песке, зашагал к нему.

— С добрым утром, Донован, — поздоровался он, подходя, и остановился на самой кромке берега.

Донован кивнул, буркнул приветствие и начал выходить из воды. — Нам пора, — сказал Ратмир, не глядя на Донована. — Позови Айю, она обещала показать лабиринт.

Донован выбрел из воды и устало, разбито опустился на песок.

— А я, признаться… — Он скрипнул зубами и перевернулся ничком. — Забыл я обо всем, Ратмир.

Ратмир вздохнул и сел рядом с ним.

Вот и все, с болью подумал Донован. Где ты, мой солнечный зайчик?

Айя выскочила из воды и прямо так, мокрым холодным лягушонком, прыгнула ему на спину.

— Чего ты меня не догонял?

Донован обернулся, поднял ее на руки и встал. Через силу улыбнулся.

— Да так… Нам пора в Город.

— Ну вот, — Айя насупилась и исподлобья посмотрела на Ратмира. — Будто мы среди дня не можем туда поехать…

— Надо, — сказал Донован и опустил ее на песок. — Понимаешь, надо. — Он вздохнул. — Сбегай, пожалуйста, принеси мне одежду.

Айя выскользнула у него из рук и медленно, всем своим видом выражая недовольство, направилась в Деревню. Она поминутно останавливалась, оглядывалась на Донована, в надежде, что, может быть, он все-таки махнет рукой на этот Город и позовет ее назад. Вид у нее было очень обиженный.

Иди, молча кивнул Донован и отвернулся.

Ратмир посмотрел на Донована, достал из кармана брюк тюбик депилата и аккуратно надрезал его.

— Возьми, побрейся, — сказал он, протягивая тюбик.

Донован молча взял тюбик и, глядя в воду себе под ноги, как в зеркало, снял с лица ржавую щетину. Обмыв лицо, он обернулся, чтобы отдать тюбик Ратмиру, но вместо него прямо перед собой увидел запыхавшуюся, раскрасневшуюся Айю. Ком одежды лежал тут же, на песке, а она стояла рядом, глубоко, с надрывом, дыша, и протягивала ему полотенце. Видно, пулей назад летела.

Он улыбнулся.

— Спасибо, кроха, — поблагодарил он и взял полотенце. Айя расцвела.

— Только сперва меня. Дылда! — крикнула она громко и требовательно. — Сперва меня…

Донован усмехнулся. Обмотав полотенце вокруг шеи, чтобы не мешало, он схватил ее в охапку и с силой зашвырнул в Лагуну. Айя завизжала, задрыгала в воздухе ногами, плюхнулась в воду и сразу же, как ошпаренная, выскочила на берег. Донован поймал ее, укутал в полотенце, как в простыню, стал растирать, а у нее глаза от удовольствия стали масляными, превратились в щелочки, и она даже похрюкивала.

— А теперь, — сказал Донован и легонько шлепнул ее, — шагом марш в машину.

Айя отпрыгнула в сторону и обиженно стала пятиться к «богомолу». Губы она нарочито надула, как две оладьи, но в глазах прыгали смешливые бесики.

— Бесстыдник ты. Дылда, — проговорила она. — Рад, что здоровый вымахал, — знаешь, что сдачи не дам…

Она явно подзадоривала его, чтобы он сыграл с ней в догонялки. Но Донован игры не принял. Он молча оделся и пошел к «богомолу».

— Залезай, — приказал он Айе, и она беспрекословно подчинилась. Подошел Ратмир.

— Ну что, поехали? — спросил он.

— Поехали, — буркнул Донован и, пропустив Ратмира вперед, рывком забросил тело в кабину.

Феликс уже сидел в водительском кресле. Он обернулся, кивком поздоровался с Донованом.

— Шлем застегни, — подсказал он и тронул машину с места.

…На этот раз они въехали в Город с северной окраины. Город начинался сразу же, вырастая из песка дымными развалинами. Здесь, с краю, дома были более целыми, еще похожими на дома, с золотым песочным оттенком.

На одном из перекрестков Айя задергала Донована за рукав.

— Смотри, смотри! — указала она пальцем. — Чучело!

На втором этаже дома стоял застывший кибер. Руками он держал огромный блок стены с проемом окна. Видно, хотел его поставить, но в это время для него прекратили подачу энергии.

Атлант, подумал Донован, и ему страшно захотелось увидеть Кирша и посмотреть ему в глаза.

Вход в лабиринт был загорожен гусеничным краулером, и если бы не Айя, они навряд ли отыскали бы его. Протиснувшись между краулером и стеной, они увидели огромную дыру, всю закопченную; из полуобвалившихся стен крючьями торчала арматура, а откуда-то с потолка сочился ручеек и, журча, убегал в темноту. Из провала тянуло промозглой сыростью, ржавым металлом и гнилой, мертвой биоэлектроникой.

Ратмир принюхался, поплямкал губами, словно пробуя воздух на вкус.

— Не нравится мне все это…

Айя передернула плечами.

— Он тут, — сказала она. — Только тут ходов много, запутаться можно и не просто так, а надолго. Кирш говорил, что неделю можно ходить-ходить, а может быть, даже и больше, и выхода не найти.

— Да, окопался, — проговорил Феликс, с интересом осматриваясь по сторонам, и прицокнул языком.

Ратмир бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Ты знаешь, как его здесь найти? — спросил он Айю.

— Нет, — Айя помотала головой. — Он меня сюда не водил. Говорил, нельзя, я заплутаюсь, а он потом не найдет. Но это все враки, конечно, я бы нашла дорогу назад, но он сюда вообще никого не водил.

— Жаль, — вздохнул Ратмир. Он повернулся лицом ко всем. Значит, так. Феликс, останешься в машине. А мы с Донованом спустимся в лабиринт. Никаких действий до нашего возвращения не предпринимать.

— Хорошо, — недовольно буркнул Феликс и, протиснувшись между краулером и стеной, зашагал в сторону оставленного «богомола».

Ратмир проводил его взглядом, затем кивнул Доновану:

— Идем.

И стал быстро спускаться в провал по каменному крошеву. На полдороге он остановился и глухо, как из бочки, сказал:

— Айю оставь. Ни к чему ей туда.

Донован посмотрел на Айю, улыбнулся и развел руками. Что поделаешь, нужно подчиняться. Он спустился вслед за Ратмиром и в конце провала оглянулся. Айя стояла боком к нему, черная фигурка на светлом пятне входа, и обиженно сколупывала со стены штукатурку. В лабиринт она не глядела.

Ничего, сказал про себя Донован. Ты не расстраивайся. Он сейчас на самом деле прав. Незачем тебе туда.

Ратмир тронул его за плечо.

— Здесь мы разделимся. Пойдешь прямо, а я — налево. Встреча здесь же, через два часа. Ты хорошо ориентируешься?

Донован пожал плечами.

— Если стены здесь не двигаются…

Ратмир сдержанно улыбнулся.

— Тогда — до встречи, — сказал он, кивнул и сразу же исчез за поворотом. Там он включил фонарь, и было видно, как по стенам, все удаляясь под гулкий звук шагов, бегают блеклые отблески.

— До встречи… — сказал ему вслед Донован, еще раз оглянулся на Айю и пошел в другую сторону.

Коридор, в который он свернул, был тускло освещен унылым грязно-красным светом, и от этого все вокруг казалось серым и угрюмым, как в туманную лунную ночь. Донован шел неторопливо, прислушиваясь, запоминая дорогу, но фонарь не включал. В лабиринте было сыро и затхло, во рту ощущался оскомный привкус ржавого железа и вообще весь этот полумрак, это запустение, шелушащиеся штукатуркой стены, кучи седого хлама, битый пластик и гнилая слизь, распластавшаяся коричневыми скользкими лужами по полу, источали тревогу и полную безысходность. Как тут можно жить? Кирш, до чего же нужно опуститься, чтобы тут жить? Ведь это нора, грязная, запущенная, захламленная нора, где могут жить лишь какие-то нечистоплотные твари, но не люди… Логово.

Донован остановился и прислушался. Где-то рядом, за стеной, кто-то еле слышно бормотал. Он всмотрелся в темноту, увидел вход в соседнее помещение и шагнул туда.

Комната была маленькой, приблизительно три на четыре метра, относительно чистой и пустой. Лишь посреди нее сизой громадой возвышался громоздкий универсальный кибер, давно обесточенный, горел только зеленый огонек приемника, и он голосом Кирша монотонно декламировал какую-то белиберду, сильно нажимая на «р». Донован нагнулся пониже, чтобы попытаться хоть что-нибудь расслышать.

— Крыльями кружа красиво, — зло и тихо сказал Кирш ему в самое ухо, — крыса кралась кромкой крыши. Крепче кремня кривошипы, кроя кропотливо кражу, кролика кредитовали…

Декламирование оборвалось, и раздался глухой простуженный кашель. Больной кашель, плохой, буханье, можно сказать, а не кашель. И опять.

— …Крепко кроль кричал, креняся, крепость кропля кратнокрасным…

Кирш, подумал Донован. Ты все пишешь стихи… Упражняешься. Он почувствовал, как ярость плотным давящим комком поднимается к самому горлу.

— …Крюк кривой кромсал круп кроля, кровью круто кровоточа.

Донован размахнулся и со всей силы ударил ребром ладони по зеленому огоньку на панели кибера. Что-то зазвенело, огонек погас и воцарилась тишина. Кирш, что же ты здесь наделал… Донован посмотрел на ладонь. Из ссадины сочилась кровь. Он прислонился лбом к холодному пластхитину кибера и вдруг услышал, как за стеной пробубнил голос Кирша:

— …Кроткий крот, крепя крест кролю, крапивой крушенье красил…

Донован скрипнул зубами и пошел прочь от этого места.

Вслед ему неслось:

— …Крякча крысе кровожадной крах кромешный…

Замолчи… Замолчи, замолчи! Донован сцепил кулаки и быстро, почти бегом, зашагал вперед.

Он шел напрямик, не разбирая дороги, через анфилады комнат, через завалы протухшей бумаги, гнилого тряпья, ржавого железа, битого стекла, развороченных, смятых, словно они побывали под прессом, каких-то приборов и механизмов, назначение которых сейчас невозможно было определить — какая-то дикая смесь контуров псевдоприсутствия, транспортных средств, пересыпанная мелкими деталями и залитая разложившейся слизью биоэлектронного наполнителя. Он не помнил, сколько времени так шел, не останавливаясь, не обращая ни на что внимания, уже притупилось в памяти, куда он шел и что здесь искал…

И тут перед ним открылся относительно хорошо освещенный зал, широкий, но с низким потолком, закопченным, покрытым каплями воды. Он остановился.

Это был генеральный зал. А посередине, у пульта синтетизатора, спиной к нему, на косоногом стуле, в грязном, пятнами, как маскировочном, жеваном комбинезоне, скорчившись, сидел Кирш.

Вот и встретились, почему-то совершенно спокойно подумал Донован. Кирш чуть заметно покачивался, словно был вдребезги пьян, и что-то монотонно бормотал. Вот как мы встретились… Донован смотрел ему в трясущийся затылок и чувствовал, что снова начинает закипать злость. К этому человеку. Некогда его другу. Последнему подлецу.

— Кирш, — тихо окликнул он.

Жалобное нытье оборвалось. Кирш застыл. Мгновенье он сидел так, сцепившись в судорожный комок, затем резко вскочил. Стул полетел в сторону, загрохотал, и Донован увидел, что прямо на него, медленно разрастаясь, движется светящееся, перемигивающееся снежное облако.

Ах, ты!.. Ярость ударила в голову, и он прыгнул. Вперед, в сторону и к Киршу. Облако осталось сбоку и сзади, а прямо перед собой он увидел Кирша, небритого, сгорбленного, трясущегося и, не размахиваясь, ударил. Просто в лицо. Грязное, липкое от холодного пота, жирное, противно жирное… Все.

Он постоял немного над распростертым телом, отдышался, затем перешагнул через него и подобрал отлетевший в сторону арлет. Единственное оружие, против которого бессильно силовое поле защитного шлема… Донован вздохнул и переломил арлет пополам. Указатель заряда стоял ровно посередине шкалы. Где же ты его достал, Кирш? Ведь во всех синтетизаторах на его производство наложено вето… Он поморщился. Пятки болели, будто их отбили бамбуковыми палками (это прыжок, подумал он), а левое плечо совсем не чувствовалось, занемело, покалывало. Зацепило-таки облако. Он положил арлет в карман и стал усиленно массировать плечо. Кто же мог ожидать от тебя такой прыти? Донован поднял кособокий стул и сел. Именно такой…

Кирш все еще неподвижно лежал на полу. Донован огляделся. Синтетизатор был разворочен, все рубильники, клавиши, кнопки выдраны из своих гнезд с корнем; ни одного целого стекла, ни одного целого экрана… Сбоку на панели виднелся желто-кристаллический потек кислоты, а на полу, на том месте, куда она стекала, вздувшиеся пузыри жженого бетона.

— Вставай, — сказал Донован. Кирш не шевелился.

Тогда Донован, кряхтя от боли, встал, приподнял Кирша под мышки и прислонил к стене. Голова Кирша свесилась. Донован поискал баллон с водой, нашел его под пультом синтетизатора и, открыв вентиль, начал выливать воду на голову Кирша.

— Я в сознании, — тихо сказал Кирш.

Вода все лилась. Кирш открыл глаза и поднял голову.

— Я в сознании, — громче сказал он, — и даже его не терял.

— Жаль, — вздохнул Донован и бросил баллон рядом с ним на пол. — Для всех было бы лучше…

— Ты не галлюцинация? — спросил Кирш. — У меня в последнее время часто… — Он потрогал подбородок. — Впрочем, нет. Давно прилетели?

— Давно… — Донован протащился назад к стулу и сел. — Вчера.

— A-a…

Они помолчали.

— Ну, здравствуй, Кирш.

— Здравствуй, Донован. Айю видел?

Донован молча кивнул. Что же тебя спросить, мучительно думал он. Что? Столько было вопросов… Его начал бить озноб.

— Давно… все это началось?

Кирш судорожно вздохнул.

— Давно… Не помню. Сейчас что — день?

— Убитых… Сколько убитых?

— Не-не знаю.

Снова воцарилось молчание.

— Понимаешь, — сказал Кирш, — я думал, ну, будут убитые, без этого ведь нельзя, но потом кто-то кого-то возьмет в плен, кто-то победит… Появятся вожди, все прочее…

Скотина, подумал Донован. Мерзкий, самодовольный тип.

— Это ты Комиссии расскажешь, — процедил он.

Кирш сник.

— Знаешь, я много думал. Я всегда был дилетантом. Раньше как поэт, теперь — как вершитель чужих судеб…

— Я, я, я! — взорвался Донован. — Все я! Устроил человеческую бойню, а теперь думаешь только о себе! Зачем ты это сделал? Заруби на носу: если теория не гуманна — она абсурдна! А фанфаронить, видите ли, он дилетант, будешь перед девочками, а не передо мной!

Кирш отвел глаза в сторону.

— Читайте еженедельник Комиссии по вопросам внеземных цивилизаций, — пробормотал он.

Донован внимательно посмотрел на него.

— Ты пьян?

— Нет. Нечем… А хорошо бы. И гитару… Побренчать, как ты говоришь. — Он помолчал немного, затем тихонько продекламировал: — «В жизни мужчинам немало дано: богом — женщина, чертом — вино. Но женщин желанней, хмельней вина есть для мужчин — война». — Он посмотрел на Донована. — Это Киплинг.

— Бренчал бы где-нибудь в другом месте, а сюда бы не лез, зло сказал Донован. — Вершитель судеб, черт тебя побери!

Кирш устало прикрыл глаза.

— Ты знаешь, у меня даже как-то было желание покончить с собой, — сказал он спокойно. — Убей фашизм в себе самом… — Он усмехнулся. — Хорошо звучит, а? В себе самом…

По лицу Донована заходили желваки.

— Для этого ты и нацепил на голову шлем защиты? Не спеши. Мы с тобой не на театральном сеансе.

— В том-то все и дело, — вздохнул Кирш. — Мне порой кажется, что все это сон. Кошмарный сон. Хорошо бы проснуться…

Они снова замолчали. Донован почувствовал, как в кармане запищала рация и вытащил ее.

— Донован! Донован! — звал Ратмир. — Вы нашли Кирша? Где вы? Тут кибер, я через него слышу, как вы разговариваете!

Донован встал, подошел к пульту и отключил передатчик.

— Это кто? — безразлично спросил Кирш. — Начальник экспедиции?

Донован не ответил.

— Понаехало шишек, руководителей, начальников… — Кирш вздохнул. — Ничего, разберутся. — Он вытер мокрый лоб, чтобы вода не капала на глаза. — Понимаешь, — сказал он, — вся беда в том, что для них это просто игра. Ни больше и ни меньше.

Донован поднял с пола баллон, закрутил вентиль и поставил его у стенки синтетизатора.

— Благодетель человечества, — с тоской в голосе сказал он. Ты приговорил этот мир к самоубийству и этого тебе еще мало. Хочется, чтобы все было красиво, с пафосом.

Краем уха он услышал за стеной зала какую-то неясную возню, быстрый топот босых детских ног и, прислушиваясь, замолчал. На мгновение в коридоре притаились, затем блеснула вспышка, кто-то захохотал, снова побежал, шлепая босиком по цементному полу, и в зал стремглав влетела Айя. Донован остолбенел.

— Ты что тут делаешь? Почему ты здесь, а не…

Он осекся. Вслед за Айей в зал ворвался человечек с интегратором наизготовку. Он остановился, словно ослепленный светом, а затем увидел Айю.

— Ага! — победно закричал он и нажал на спуск.

Донован рванулся наперерез, прыгнул к Айе и дернул ее за руку. Хлопнула неяркая оранжевая вспышка. На миг его окутал радужный туман, затем в шлеме щелкнуло реле, туман сразу же исчез, и Донован увидел, что лицо у человека начало вытягиваться. Он растерянно опустил дуло интегратора. Где-то сзади, за спиной, заливисто расхохоталась Айя.

У Донована задергалась щека. Это хорошо, что у меня на голове шлем, подумал он. Я ведь как-то об этом и не подумал. Он шагнул вперед, схватился за дуло интегратора и, вырвав его из руки человечка, зашвырнул под синтетизатор.

— Вон! — заорал он, повернул человечка за плечи и дал пинка. — Мерзавец! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Ты что? — возмутилась Айя. — Доновен, как ты мог? Ведь мы просто играли!

Донован на негнущихся ногах подошел к ней, осторожно потрогал ее волосы. Губы его дрожали.

— Причем тут он, — спокойно сказал Кирш. — Если уж кого по морде — так это меня.

Донован молча взял Айю на руки, перенес ее к стулу и посадил.

— Доновен, как же это ты? — тихо спросила она, глядя ему в глаза. — Что с тобой, тебе плохо, да?

Он снял с себя шлем, надел ей на голову и наглухо застегнул.

— Не снимай его, пока я не разрешу, — сказал он.

— Зачем? Это что — новая игра?

Донован вздрогнул.

— Нет. Но так надо.

— У-у, я тогда не хочу! — закапризничала Айя. — Он большой и болтается на голове.

— Ничего. Это ненадолго. До вечера.

Айя недовольно поморщилась.

— Да… Ты на всех будешь так надевать? — саркастически усмехнулся Кирш.

Донован повернулся к нему. В глазах у него была откровенная, ничем не прикрытая ненависть. Он подошел к Киршу, взял его за ворот комбинезона и рывком поднял на ноги.

— Послушай-ка, ты… — сцепив зубы, выдавил он и оттолкнул Кирша к стене. — Ты хоть понимаешь, что ты здесь натворил?

Кирш отвел глаза в сторону.

— Да, — сказал он. — Я научил их убивать.

— Кто, кто дал тебе на это право?!

Кирш передернул плечами.

— Риторический вопрос. Никто не может дать такого права.

Он впервые посмотрел прямо в глаза Доновану, и на его лице резко обозначились скулы.

— Да, я научил их убивать друг друга! — почти выкрикнул он. — Я рассказывал им о штыковой атаке, обучал окопной войне, партизанскому ведению боя… Я учил их закладывать мины, бросать гранаты, стрелять из противотанковых ружей, интеграторов, деструкторов…

В Доноване начала закипать ярость. Не отрывая взгляда от глаз Кирша, он нащупал в кармане арлет и вытащил его. Кирш все это видел, но, даже не пошевельнувшись, только чуть побледнев, продолжал говорить.

— …Я учил их хитрить, притворяться, пить воду из луж, пытать пленных, быть беспощадными…

(«Ты болен», — сказал Аол).

…Я учил их ненависти, скрытности, подозрению…

(«Ты заразен», — сказал Аол.)

…Я преподнес им все это, всю грязь человеческую, в виде аппетитного заманчивого торта, и они съели его, не заметив, что отравились…

(«Ты заразил меня», — сказал Аол.)

…А затем я построил им этот город и сказал — вот вам место для игры. Воюйте.

Все, — оборвал его Донован. — Я думаю, ты все сказал.

Он закрыл арлет. Кирш замолчал и, не отрываясь, смотрел на него. Тогда Донован медленно, как на дуэли, поднял арлет до уровня глаз и нажал на спуск. Кирш вздрогнул, но даже не сделал попытки отойти в сторону. Он так и остался, прислонившись к стене, ждать медленно ползущее к нему, переливающееся, как снег искрами, смертоносное облако.

«Ну уйди же, уйди!» — кричало, разрывалось на части сердце Донована. Но Кирш так и не ушел. Облако достигло его, впиталось в тело, и только на комбинезоне остались перемигивающиеся искорки. Губы его конвульсивно дернулись, видно, он хотел что-то сказать, но уже ничего не смог и только улыбнулся, устало и вымученно. Затем лицо его начало стекленеть, будто покрываясь глазурью.

Ведь ты все врал, подумал Донован и мешком опустился на пол. Ты ведь все врал! Специально, цинично, боже мой, до какой степени цинично!.. Чтобы я смог нажать на спуск.

Постепенно становясь прозрачным, Кирш стал медленно исчезать.

— Дылда! — возбужденно закричала Айя. — Это что, новая игра? — Она вскочила со стула и радостно захлопала в ладоши. — Как красиво, Доновен! Я тоже так хочу!

Донована затрясло.

И тут в зал вбежал Ратмир. Он увидел Донована, Айю и, тяжело дыша, остановился.

— Ох! — облегченно вздохнул он, огляделся, нашел глазами стул и тяжело опустился на него.

— Я уже думал, у вас что-то стряслось. То было слышно, а то вдруг раз — и как в воду… — Он еще раз обвел глазами зал, посмотрел на сидящего на полу Донована, и его охватило смутное беспокойство.

— А где Кирш? — встревоженно спросил он.

Айя рассмеялась:

— Он спрятался. Они с Доновеном играли, и Доновен его спрятал!

Донован неподвижно сидел на цементном полу и вокруг него разводами стояла сизая вода. Ратмир медленно, с тяжелым предчувствием встал и подошел к нему.

— Где Кирш? — спросил он.

Донован вздрогнул и выронил на пол арлет. Он со стуком ударился об пол, и по масляной воде пошли разводы.

— Нет его, — сипло сказал он.

Ратмир пошатнулся. Некоторое время он стоял так, с болью глядя на Донована, затем нагнулся и поднял арлет.

— Донован, — глухо, неумело, — непривычно для самого себя сказал он, — я объявляю вас арестованным.

— Хорошо, — свистящим шепотом ответил Донован и встал. Все вокруг словно изменилось, стало более рельефным, почти осязаемым. Он потрогал стену, где стоял Кирш, и она пылью начала осыпаться под его пальцами.

Так и нужно было, жестко подумал он. За всех человечков. В голове было необычно ясно и трезво. Только так. И совесть меня не будет мучить.

Глава пятая

Сквозь тревожную дрему Донован слышал, как за стеной кто-то монотонно и надоедливо бубнит. Не можешь ты ничего слышать, уверял он себя. Часа два назад, когда мы подъехали к куполу, поставленному еще вчера Ратмиром и Феликсом рядом с Деревней, Ратмир собственноручно запер тебя в отсеке на все межмолекулярные замки… Не можешь ты ничего слышать. Он очнулся от дремы, открыл глаза и стащил с себя шлем волновой психотерапии. Дверь в рубку была приоткрыта и оттуда слышался чей-то неторопливый обстоятельный разговор. Все-таки не галлюцинация, подумал он и прислушался. Похоже, что Ратмир докладывал на корабль о положении на Сказочном Королевстве.

Ратмир: …Дело в том, что законы развития нашего человеческого общества, тем более в том жестком виде, в котором их пытался приспособить здесь Кирш, неприменимы для Сказочного Королевства. Несмотря на внешнюю схожесть человечков с нами, физиология, психология и, естественно, вытекающая из этих факторов личная и общественная жизнь человечков в корне отличны от наших, что и составляет проблему несовместимости и неприменимости законов развития нашего общества по отношению к данной цивилизации.

Нордвик: В каком тогда плане вы расцениваете действия Кирша?

Ратмир: Я считаю, что его действия на Сказочном Королевстве следует расценивать так же, как расценивает человечество эксперименты фашистов, прививавших людям болезнетворные вирусы. Гадко, мерзко и дико. Все, что здесь пытался внедрить Кирш, похоже либо на откровенную дремучую глупость воинствующего фанатика, возомнившего себя неким новым миссионером-проповедником земной цивилизации, действующим по иезуитскому принципу «цель оправдывает средства», либо на откровенный циничный садизм. Что двигало им, предположить трудно. Возможно, желание таким жестким образом подстегнуть цивилизацию в своем развитии, но, не имея ни малейшего представления о ее социальной структуре, ее направленности, эта попытка была заранее обречена на провал. Поняв свою ошибку, он прекратил производство оружия, обесточил всех киберов, кроме некоторых, имеющих автономное питание, прекратил строительство домов, дорог… Короче, свернув всю свою программу. Это, конечно, при условии, что она у него была. Действия его носили сумбурный, нервный, я бы даже сказал, психически надломленный характер, что, вероятно, связано с тем, что спровоцированная им война, или, как ее здесь называют, — «войнуха», с самого начала вышла из-под его контроля. Большего, чем все вышеперечисленное, он сделать не смог, это было не в его силах. Да, я думаю, и не в наших.

Нордвик (со вздохом): И откуда он выкопал такую дикую идею…

Ратмир: Откуда? Я тоже долго думал над этим вопросом и пришел к странному выводу. Из нашего воспитания. Вот уж двести лет, как человечество живет без войн, забыло, что это такое, что они собой представляют. Мы ничего не помним о них, да и не хотим вспоминать — неприятно вспоминать о темных пятнах на совести цивилизации. И поэтому, когда вот такой вот, «не отягощенный памятью войн» энтузиаст, как Кирш, сталкивается с отсталой, по его мнению, цивилизацией и, в благородном порыве своего дремучего невежества, хочет помочь ей в ее развитии, то может произойти все что угодно… Что и произошло. Насколько я понял, Кирш в поисках такого катализатора, могущего послужить толчком в развитии цивилизации Сказочного Королевства, обратился за помощью к истории Земли и, просмотрев огромное количество материалов, имеющихся в информатории, пришел к неутешительному для нас и нашей системы воспитания и чудовищному по своей сути выводу, что войны являлись самым действенным двигателем прогресса человечества.

Нордвик: Вы предлагаете изменить нашу систему воспитания?

Ратмир (жестко): Я нахожусь здесь всего двое суток. И не могу делать столь скоропалительных выводов. Хватит с нас и одного такого — скорого на решения.

Нордвик (после некоторого молчания): Скажите, Ратмир, какого вы мнения о войне. То есть, «войнухе?»

Ратмир: По своей сути — это игра. Веселая, если здесь уместно упоминание этого слова, многоходовая, где выигрывает сила, ловкость, хитрость, чутье, а проигравший ставит на кон свою жизнь. Человечков совсем не привлекает социальная или даже моральная проблема этого явления, как хотелось бы Киршу. Очевидно, это в какой-то степени связано с их физиологией, почти полным отсутствием нервно-болевых центров и окончаний, откуда следует совершенно безразличное, бесчувственное отношение к насильственной смерти.

Нордвик: Как вы думаете, можем ли мы если не прекратить «войнуху», то хотя бы приостановить военные действия, заморозить, насколько это возможно?

Ратмир (вздохнув): Я думал над этим всю ночь и целый день. Но кроме такого убогого решения, как ловить их поодиночке отбирать оружие и изолировать, у меня никаких других предложений нет.

Нордвик: Возможно, и не такого убогого… Слушайте, Ратмир, во время утреннего сеанса связи вы сообщили мне, что в Деревне находятся человечки. Насколько я понял, они не принимают никакого участия в военных действиях. Вы могли бы подробнее обрисовать причины, побудившие их остаться или вернуться в Деревню а также определить возможность через них повлиять на судьбу всего народца?

Ратмир: Это исключено. Дело. в том, что у каждого из оставшихся в Деревне свои, сугубо личные, причины, собственно и обусловившие раздел между ними и ушедшими в Город. Да и остались-то в Деревне всего двое — Айя и еще некто Райн. И то, Айя осталась в Деревне не по своей воле, а, как она сама говорила, Кирш ей строго-настрого запретил показываться в Городе, велел сидеть в Деревне и дожидаться Донована. Надо признаться, что это чувство товарищества более всего поразило меня в Кирше после всего увиденного здесь. Ну, а Райн… Тут причины более сложные и не совсем ясные. По его словам, эта игра, я имею в виду «войнуху», ему просто не нравится. Но я подозреваю, что для него просто приближается окончание его жизненного цикла — смерть или переход в следующую стадию метаморфоза (или как это там в докладе Лаобина?), — что выражается у него в стремлении к одиночеству, замкнутости, этаком несколько нетипичном для человечков отшельничестве.

Нордвик: Жаль. Значит, и этот вариант отпадает. Кстати, Ратмир, объясните, пожалуйста, если, конечно, можете. Я не совсем понимаю — что у Донована с Айей?

Ратмир: Я думаю, любовь.

Нордвик. Простите?..

Ратмир. Не вы первый, кто задает мне этот вопрос. Почему-то слово «любовь» в данном случае все склонны рассматривать в сексуальном аспекте, хотя физиология человечков вовсе не дает на это права…

Нордвик начал что-то тихо отвечать, но Донован уже не прислушивался. Вот и до нас с Айей добрались, подумал он. Он отошел от двери и огляделся. Все двери отсека, которые два часа назад, старательно пыхтя, запирал Ратмир, были приоткрыты. Вот как, подумал он. Добрый гений, добрый дух. Он вышел в коридор и увидел, что входная дверь тоже приоткрыта…

В пустыне мел сухой южный ветер, поднимал тучи песка и бросал его в лицо. Он ступил на песок, сделал несколько шагов, затем оглянулся. Купол со стороны был похож на большую казахскую кибитку, ветер шатал приоткрытые двери и, словно детским совочком, швырял в тамбур горсти песка. Донован немного постоял, посмотрел, как ветер заносит его следы — быстро, размашисто, с бесшабашной лихостью.

Теперь в Город, подумал он. В Город, в Город… Делать что-то нужно, а не трепать языком. Он вздохнул. Если бы только знать — что?

«Прощай», — безмолвно сказал он куполу, отвернулся и пошел против ветра в сторону Города.

Вначале идти было тяжело, ноги глубоко увязали в песке, но затем он выбрался на так называемый человечками тырпчан (застывшую смесь выступившей на поверхность нефти с песком), голым асфальтовым хребтом выступавший из песка, и теперь только ветер, который парусом раздувал куртку, мешал движению. То, что ты ничего не можешь, ты должен забыть, говорил он себе. И не только должен просто забыть, но и должен что-то делать. Что именно? Во-первых, немедленно вывести Айю из Города. Во-вторых… Во-вторых, сесть и хорошенько подумать. Хорошо подумать, что же я здесь все-таки смогу сделать. Но сперва Айя… Он вздрогнул. Нет. Сейчас самое главное — чтобы не догнали. Спохватились как можно позже и не догнали, не вернули.

Он остановился и обернулся. Прошел он уже километра два, купол еще виднелся на горизонте ярко-зеленой букашкой среди вертикальных хвостов крутящегося песка. Хорошо, подумал он. Хорошо… И тут сердце его екнуло. Купол вдруг смялся и исчез. Не успел, значит, я все-таки… Он в надежде оглянулся. Спрятаться было негде. Он представил, как Ратмир с Феликсом в спешке собирают купол, укладывают его, задраивают фонарь «богомола» и устремляются в погоню. Что-то долго, долго вы там собираетесь… Донован пристально, защищая рукой глаза от песка, всмотрелся в горизонт. Хоть бы полетели в сторону Деревни — может быть, он еще успел бы уйти в пески…

Песок все-таки сверлом пробил брешь, в его ладони и разгневанными осами впился в глаза. Он зарычал от боли и, спрятав голову на груди, стал лохматым краем куртки выуживать песок из-под век. Ну, и правильно. Так тебе дураку, и надо. Нечего в пустыне таращиться, как баран на новые ворота… Он поднял слезящиеся, красные от рези глаза и увидел, как на горизонте медленно раскручивается черный смерч, а прямо над ним уползает в небо серебряная, мигающая сквозь песочные вихри точка десантного бота. От неожиданности он выпрямился, снова широко открыл глаза, и ветер опять швырнул в них горсть песка.

Вот даже как, ошарашенно подумал Донован и опустился на песок. Из зажмуренных глаз по щекам катились слезы и застывали песочными сталактитами. Улетели. Совсем улетели. Как это там сказано в Положении КВВЦ — категорически запрещается некомпетентным лицам вмешиваться во внутренние дела внеземных цивилизаций?.. А эти самые компетентные лица прибудут только через два месяца… Но здесь уже ничего не будет. И никого. Ему вспомнились чуть ли не настежь открытые двери купола. Какие вы все добрые — оставили меня, чтобы я мог спасти Айю. Добренькие. Да не для меня будьте вы добренькими. Будьте добрыми к Сказочному Королевству, не бросайте его так!

В Город он вошел уже под вечер. Защитного шлема на нем не было, он еще в лабиринте отдал его Айе, и теперь приходилось остерегаться каждого угла. Глаза его опухли, он все время щурился, моргал и почти ничего не видел. Тем не менее его ни разу не обстреляли. Раза два где-то за остовами домов начиналась перестрелка, и он даже попался на глаза человечку, который, пригибаясь, пробирался по гряде из обломков крупноблочной стены с гнутыми прутьями арматуры, но человечек, только скользнув взглядом по Доновану, как по пустому месту, скрылся в густой тени развороченной подворотни. Похоже, что человечки просто считали не интересным играть с ним.

Испытательный полигон, подумал он и скрипнул зубами. Была у Кирша такая песня…

Донован с большим трудом разыскал вход в лабиринт. Улицы, по которой они утром проехали к лабиринту, уже не было; на месте перекрестка, где Айя заметила застывшего кибера, дымился горячий кратер и едко пахло пережженным железом, Донован обошел кратер стороной, прикрываясь от жара рукой и чувствуя, как шипят и трещат силицитовые подошвы. Только бы она не вздумала снять с головы шлем, только бы!.. Эта мысль болью пульсировала в голове и чем ближе к лабиринту, тем сильнее.

— Айя! — закричал он еще у входа в лабиринт, но звук его голоса не раскатился эхом, а утонул, как в вате. — Айя, где ты? Это я, Донован, отзовись!

Он вбежал в зал, где стоял развороченный синтетизатор и где он оставил Айю, и, тяжело дыша, остановился.

— Айя…

Зал был пуст. Он растерянно огляделся.

— Ах, ты…

В нем закипела злость, и он изо всей силы пнул стул. Стул отлетел, как картонный, ударился в стену и покатился по полу назад. Внутри словно что-то оборвалось, злость пропала и стало пусто. Бездонно пусто. Он постоял, тяжело вздохнул, безразличным взглядом обвел зал, поднял стул и сел. Зачем ты ушла отсюда, Айя! В воспаленных глазах заплясали песчаными вихрями желтые круги, и Донован почувствовал, как боль начала толчками расходиться от глаз по всей голове. Он провел ладонью по лицу. Оно было иссечено, залеплено песком, волосы представляли собой спутанный, жесткий. как половая щетка, которой только что сметали песок с садовой дорожки, проволочный парик. Даже не отряхнув песок, он начал массировать виски, но это мало помогало. Боль ползла по телу, переливаясь вместе с кровью, затыкала уши сипящими тампонами, и он не услышал за своей спиной подозрительного шороха.

Он вздрогнул, ощутив опасность только за миг до того, как кто-то прыгнул ему на спину, вцепился в него, и они вместе полетели на пол. Донован быстро вывернулся и очутился сверху.

Под ним была Айя.

— Ты что. Дылда, — обиженно протянула она, распятая под его тяжестью на холодном цементном полу. — Пусти. Ты грубый и невоспитанный.

Он растерянно, даже, скорее, ошарашенно встал, взял Айю на руки, и его вдруг затрясло, все тело забил холодный озноб.

— Айя… — все еще не веря себе, сказал он и провел ладонью по ее волосам. — Зачем ты ушла отсюда, Айя?

— А я не уходила. Просто когда ты меня начал звать, я взяла и спряталась, а ты… Ты грубиян, Дылда! Хоть бы извинился.

Он облегченно вздохнул и уткнулся носом в ее волосы.

— Ну, извини меня…

— А вот теперь уже нет! — Она схватила его за ухо и стала таскать, как маленького ребенка. — Нет, нет и нет!

Донован легко, со смехом освободился, и вдруг улыбка сползла с его лица.

— А где шлем? — встревоженно спросил он.

Айя сконфуженно замялась, виновато посмотрела на него и отвела глаза.

— Я его потеряла… Донован невесело усмехнулся.

— Эх, ты, маша-растеряша, манная каша… — Он погладил ее по головой серьезно сказал: — Когда ты меня будешь слушаться…

А я разве непослушная?

Донован покачал головой.

— Неправда, я хорошая…

— Да, ты хорошая, но непослушная. Но теперь ты меня будешь слушаться?

Айя закивала.

— Мы договорились? Твердо? Ну вот и хорошо. А теперь, пожалуйста, возьми свой ротик на замочек, а если тебе что-то нужно будет спросить, говори шепотом. Ладно?

— А я и так молчу!

— Тс-с! — Донован приложил палец к губам.

— А что ты будешь делать? — спросила Айя, послушно перейдя на шепот.

Он снова приложил палец к губам, и Айя притихла. Тогда он поудобнее усадил ее у себя на руках и, перешагнув через сизую лужу, понес прочь из лабиринта.

У самого выхода он остановился и опустил Айю на пол.

— Обожди меня здесь, — прошептал он, напряженно вглядываясь через насыпь из железобетонных обломков в сереющее пятно выхода.

Айя согласно кивнула.

— Только ты побыстрее, хорошо?

Донован вышел из лабиринта и, осторожно выглянув из-за загораживающего вход краулера, огляделся. Никого. Только ветер и песок. Но их он не слышал — для него в Городе была тишина. Прячась за броней машины, он внимательно осмотрел улицу. Тишина была подозрительной, нехорошей какой-то, ждущей чего то, с подвохом… Злой. Он устало прислонился щекой к шероховатому, нагретому солнцем боку краулера и вздрогнул, будто сталь обожгла лицо. Краулер, неожиданно для себя овеществленно подумал он о машине. Он осторожно, чуть ли не ласково потрогал броню, погладил ее. Кто тебя сделал? Кирш? Разъезжал, наверное на тебе по всему Городу и посматривал за строительством… Если только ты не бутафория, как почти все в этом Городе.

Донован тихонько, неслышно открыл дверцу и залез внутрь. Сердце радостно, учащенно забилось. Глазами он пробежал по приборной доске. Краулер был с иголочки, словно только что с конвейера, заправленный, хоть сейчас садись и поезжай. Так же осторожно Донован вылез из него и вернулся назад к Айе.

Айя сидела, поджидая его, на куче какого-то тряпья и играла, как на струне, на пластметаллической щепке.

— Сяку, сяку, сяку. Высяку десяку. И сек-пересек, и семнадцать насек, — напевала она детскую считалочку. Увидев Донована, она воткнула щепку в тряпки и спросила: — Ну что?

— Пойдем, — шепотом сказал он и, чтобы исключить лишние вопросы, приложил палец к губам.

Они забрались в краулер и притаились. Айя уселась рядом с ним на переднее сиденье и сидела не шелохнувшись, только восторженно водила головой, осматривая внутренности машины. Донован посмотрел на нее, затем глубоко, чтобы хоть немного успокоиться, вздохнул. Ну, милый, теперь только ты не подведи! Он положил руку на штурвал.

— Держись, — сказал он Айе и включил двигатель сразу на полную мощность.

Краулер, как потревоженный бык, взревел, крутнулся на одной гусенице и сорвался с места. Донован резко бросил его вправо, за угол здания, и как раз вовремя, потому что сзади блеснул разряд межмолекулярного деструктора, и экран заднего обзора навсегда замутился. Вот, значит, что я чувствовал, мельком подумал Донован и бросил машину через уже застекленевший кратер от термобомбы. В центре его еще что-то багрово булькало и разбрызгивалось, но краулер благополучно перепрыгнул через огненную трясину, подскочил на скользком крае кратера и рванулся дальше. Под гусеницами что-то с треском взорвалось, машину подбросило, развернуло, но Донован даже не подумал разворачивать ее назад, протаранил стену дома и, разметав во все стороны обломки, выскочил на соседнюю улицу. Испытательный полигон, испытательный полигон, испытательный полигон…

На одном из перекрестков ему обыкновенным пулевым оружием разнесло и передний экран, и он теперь управлял краулером почти вслепую. А Айя прыгала на сиденье рядом и радостно визжала:

— Направо давай! Направо!!! Ура! Стенку в кусочки! А теперь налево! Да налево же. Дылда, ты что, не слышишь?!

Они вырвались за Город, промчались по биостеклопластному шоссе метров двести, и тут в них все-таки попали. Сзади грохнул взрыв, пахнуло раскаленным железом, и краулер, браслетами расстилая по шоссе свои гусеницы, ткнулся носом в песок. Донован успел выставить в сторону Айи руку и, когда их тряхнуло, почувствовал, как ее нос ткнулся ему в локоть. Сзади на него что-то навалилось, до боли сжав ногу; он рывком выбил дверцу и, схватив в охапку Айю, вывалился с ней из машины.

Весь кузов краулера был разворочен и дымился. Пригибаясь, стараясь быть все время за полосой дыма, он, прихрамывая, побежал прочь.

— Пусти меня! Да опусти же ты меня в конце концов на землю! — канючила Айя, но он ее не слушал.

Когда он отбежал метров на сто, краулер дымно пыхнул и взорвался. Только тогда Донован, наконец, облегченно остановился, чтобы перевести дух, и опустил Айю на землю.

— Как хорошо все было! — сказала Айя. — Мы теперь так каждый день будем играть, да?

Донована передернуло. Он поднял голову и посмотрел назад, на затянутый серой дымкой песчаного ветра Город.

— Нет, — хрипло сказал он и прокашлялся. — Мы пойдем в Деревню. И ты оттуда не отлучишься у меня ни на шаг!

— В Деревню… — Айя обиделась. — Не хочу я в Деревню. Сам, наверное, будешь сюда каждый день приходить.

— Я — это совсем другое дело.

— Ты всегда так… Ну хоть посмотри, ветер-то какой! А нам идти… Может, на ночь лучше остаться в Городе, а завтра, как ветер стихнет, и пойдем?

Только тут Донован заметил, что ветер стал еще сильнее и свирепей. Целый ураган-суховей. Он перевел взгляд на Айю и увидел, что у нее рассечен лоб и из ранки сочится кровь. Дрожащими пальцами он стер ее со лба. — Нет, — твердо сказал он, — пойдем в Деревню.

Ночь была ветреная, как и весь сегодняшний день. Мокрый ветер с моря крутил по Деревне песок и огромными горстями разъяренно бросал его на стены кампалл. Айя давно уснула, а Донован без сна, закинув руки за голову, неподвижно лежал в свое гамаке. Глаза все еще немного ныли, но уже тише, успокаиваясь.

Ушли, подумал он с тоской. Ушли и бросили… Пришли, посмотрели, что тут делается, и ушли. Будто так и надо. Будто иначе нельзя. Да люди ли вы?! Можно ли, увидев все это, только сочувственно повздыхать, развести руками и уйти? Даже не попытавшись хоть чем-то помочь?

Он прикрыл глаза и представил, как за пределами атмосферы, в безвоздушном, пустом, без единого звука, без этого воющего ветра и колючего песка в лицо, пространстве, в полном соответствии с Положением КВВЦ тает патрульный корабль. Его корабль. Он зажмурился. Один. На тысячи парсеков… Айя зашевелилась в своем гамаке и сквозь сон зачмокала губами.

— М-м… м-м… Дылда… м-м…

Донован встрепенулся.

— Что? — осторожно спросил он, но в ответ услышал только успокаивающееся детское посапывание. Намаялась за день, подумал он. Устала.

Он снова лег. Нельзя мне сейчас отчаиваться. Нельзя. Знал, на что идешь. Впрочем, знал ли? Делать тут что-то нужно, чтобы прекратить, эту бессмысленную бойню, а не сидеть, сложа руки и ждать, пока через два месяца сюда прибудет экспедиция KBBЦ. Тогда уже будет поздно. Он вздохнул и потер пальцами виски. Голова болит… Есть вообще-то одна мысль: клин клином вышибать. Игру игрой. Только вот какой? Какая игра для детей увлекательней, ну пусть хоть на чуть-чуть притягательней, чем игра в войну? Он перебрал в голове все детские игры, которые ему приходилось разучивать с детьми в детском саду, но так ничего подходящего и не нашел. Был бы цел Купол, можно было бы собрать народец и показывать им целыми днями Землю, чтобы хоть на время отвлечь их от войнухи… А так, ну что он один может сделать? Ни краулера, ни защитного шлема… Хотя, может быть, это все и к лучшему, что нет у тебя ни краулера, ни защитного шлема. К ним нужно идти открыто, не прячась, с чистыми руками, открытой душой и добрыми помыслами.

Донован вздохнул. Именно с добрыми помыслами… А сейчас тебe нужно спать, подумал он. Выспись-ка получше. Утро вечера мудренее. Сегодня тебе все равно ни до чего толкового не додуматься.

И он закрыл глаза. Сперва перед глазами была темнота, почти такая же, как и в кампалле, такая же черная, но в то же время какая-то ватная, застойная, не ограниченная тростниковыми стенами, беспредельная, как Вселенная. В ней не было ни кругов, разноцветных и наплывающих друг на друга, ни мерцающих точек — мозг Донована настолько устал, что не проецировал на темноту уже ничего. Но затем темноту все-таки заволокло серым туманом, и из него выступило лицо Кирша.

Кирш уже давно ждал его. Очень давно…

«Зачем ты меня ждешь? — спросил Донован. — Зачем ты вообще пришел?»

Кирш молчал. Глаза его смотрели пусто, с безграничной усталостью. Как тогда.

«Ни к чему тебе было приходить. Я не звал тебя».

Кирш вздохнул.

«Поговорим?»

«О чем? О чем мне с собой говорить? О Войнухе? Наговорились…»

«О Войнухе».

«Не хочу. С тобой — не хочу».

Кирш снова вздохнул.

«Спасибо тебе, — сказал он. — За арлет. Сам бы я не смог».

Донован застонал.

«А я смог?! А я, тебя спрашиваю, смог?! Уходи!»

Он замотал головой, открыл глаза, и Кирш пропал. Тяжело дыша, Донован заворочался в гамаке, вытер со лба холодный пот. Вспомнилось: «…и совесть меня не будет мучить». Он скрипнул зубами. Да, не будет.

Чтобы хоть как-то успокоиться, он начал про себя считать числа, сбился, еще раз начал считать и снова сбился. Нет, сказал он сам себе, это не поможет. Давай что-нибудь другое. Можно, конечно, стихи. Только чтобы они были отрывистые, резкие. Он вспомнил бешеную гонку по Городу и свистопляску в памяти киршевой песенки «Испытательный полигон». Нет, подумал он, хватит с меня стихов.

Донован снова заворочался в гамаке и тут, сквозь завывание ветра и шелест песка за стенами кампаллы, услышал тоненький мышиный писк. Он приподнялся на локтях и прислушался. Пищало в кампалле. Тогда он протянул руку над собой, погладил светляк, и он загорелся блеклым оранжевым светом. Писк доносился из под одежды, брошенной на один из пуфиков, словно какой-то зверек забрался в нее, запутался и не может теперь выбраться.

Донован вздохнул, вылез из гамака и приподнял одежду. Hикого. Тогда он осторожно тряхнул, и тотчас кто-то тяжелый прошелестел по складкам куртки, прыгнул на пуфик и, мигая зеленым светящимся глазом, скатился на пол.

Донован остолбенел. На полу лежал карманный передатчик, пищал и подмигивал сигнальной лампочкой.

Кто это? Кто это может быть, ошеломленно подумал он. Нагнулся, взял в руки передатчик и машинально утопил клавишу приема. Передатчик еще раз мигнул, и тотчас пространство кампаллы заполнила рубка корабля.

Прямо напротив Донована сидел Нордвик, взъерошенный, злой, с черным от бессонницы лицом и красными набухшими глазами.

— Наконец-то, — вздохнул он и привычным жестом потрогал свое изуродованное ухо. — Здравствуй, Донован. Уменьши изображение батареи передатчика еще понадобятся.

Донован послушно покрутил ручку регулятора. Ярко освещенная рубка пропала, снова появились стены кампаллы, и только посередине, в своем кресле, остался сидеть Нордвик, фосфоресцирующий, как привидение, — освещение в рубке было гораздо сильнее.

— Здравствуй, — протянул Донован. В голове назойливо вертелось: почему они не улетели? Почему? Что им еще надо?

— Почему вы еще не улетели? — спросил он и тут же понял. А, забыли попрощаться! Врожденная вежливость и доброта… Ну что ж, попутного вам ветра, как говаривали во времена парусного флота… — Он попытался как можно более язвительно усмехнуться и выдохнул: — В корму!

Нордвик недоуменно застыл, затем лицо его страшно передернулось, и он изо всей силы ударил кулаком по невидимому для Донована пульту.

— Мальчишка! — заорал он. — Ты что о себе думаешь?! Один ты у нас такой — благородный и самоотверженный?! А остальные все трусы и подонки?!

Донован потерял дар речи. Сперва он был просто оглушен акустическим ударом и хотел тоже взорваться, но тут до него начал доходить смысл сказанного.

— Ты еще в куклы играл, — бросал ему в лицо Нордвик, — когда я в Сандалузе потерял всех друзей, жену, детей!..

Он осекся, и лицо у него вдруг стало старым и дряблым, и было видно, что память об этой катастрофе так и не зарубцевалась у него в душе, лишь стянула ее таким же безобразным шрамом, как шею. Он прикрыл глаза, вздохнул и осторожно, как в первый раз, потрогал свой шрам.

— Да и не в том дело, потерял кто-то кого-то или нет, — тихо сказал он. — Просто я не знаю у себя на корабле человека, который бы смог сейчас отвернуться от Сказочного Королевства, уйти и жить потом со спокойной совестью.

Донован почувствовал, как у него в груди начинает больно таять смерзшийся комок, глаза застилает пелена, все вокруг расплывается, и ему показалось, что он теряет сознание. На руки упало что-то теплое и маленькое, как бусинка, потом еще и еще и покатилось с рук на землю. И тогда он понял, что это просто слезы.

Нордвик посмотрел на Донована и замолчал. Он понимал его. Он понимал его с самого начала — еще когда эта троица, Алексей Рюмми, Кирш Алихари и Донован Малышев, обнаружив на Сказочном Королевстве цивилизацию, не смогли пересилить себя и покинуть планету. И он понимал его сейчас.

— Донован, — сказал Нордвик, — мы идем на посадку. К сожалению, там у вас внизу песчаная буря и мы ничего не можем различить. Будь добр, дай нам пеленг.

Людмила Козинец. Последняя сказка о «Летучем Голландце»

Даниилу Клугеру

…И в полночь в середине сентября порвался круг предначертания. Проколов бушпритом невидимый барьер времени, с шипением разрезая спокойную воду бухты, «Летучий Голландец» еще несколько минут двигался по инерции. Наконец остановился неподвижно. Погасли на реях огни Святого Эльма, обвисли в безветрии клочья парусов, оборванные снасти. Корабль бросил якорь у незнакомого скалистого берега.

Слева, закрывая полнеба, высилась гора — беспорядочное нагромождение валунов, словно разметанных взрывом вулкана. Справа замыкал бухту длинный змеистый мыс, рябой от облачных теней. В чистой аметистовой воде бухты дрожали отражения ранних огней и звезд. С берега доносились музыка, негромкий смех.

Мрачно, скорбно смотрели на незнакомый берег матросы «Летучего Голландца». Капитан медленно застегивал вытертый почти до основы бархатный камзол, шитый потускневшим уже серебром. Впереди у него была еще одна ночь на берегу, ночь, которая наверняка не принесет избавления и долгожданного покоя.

Лишь раз в сто лет мог сойти на берег капитан проклятого, давно уже мертвого корабля — для того, чтобы просить у живых искупления несчастным, заблудшим в безвременьи. Капитан Ван-Страатен… легенда сохранила его имя. Тяжело было на сердце у капитана. Сойти на неведомый берег, бродить ночью среди незнакомых людей и, заглядывая в их лица, искать, искать ту единственную, что бесстрашием своим согласится выкупить покой для вечных скитальцев, которых не принимает земля и отвергают глубины океана. И не найти. Ведь так уже было. Капитан помнит темный ужас в глазах девушек, который снова швырял команду его корабля в объятия бесстрастной вечности.

А нужно было, чтобы девушка отважилась обвенчаться о ним до рассвета. Но слишком широко разнеслась по свету черная молва о «Летучем Голландце», и обычно короткая людская память все никак не могла забыть ее. А девушки, выросшие у моря, с молоком матери впитывают все были и небылицы соленых глубин.

Под безнадежными взглядами матросов капитан и его помощник спустились в шлюпку. Берег качнулся и поплыл навстречу, напоминая неплотно сжатую горсть, полную горящих алмазов. Донесся запах степных трав, нагретого камня, зрелых, истекающих соком плодов, молодого терпкого вина. Гнетущая тоска сжала сердце капитана. Он жил на той благословенной земле, пил молодое вино, касался губами тугой кожицы золотистых плодов и был счастлив. Он был когда-то молод и горяч, верил в себя более, чем в бога и дьявола, и уж никак не собирался жить вечно. И вот… бороздит океаны призраком, став пугалом для своего же брата моряка.

Сначала хотелось только вырваться из невидимой темницы, а ныне… Ничего уже не хочется капитану Ван-Страатену, лишь покоя, лишь забвения. В теплой земле или в холодной пучине. Забыться, уснуть вечным сном. Неужели не искупил он еще дерзкую свою похвальбу?!

О, незнакомый берег, пошли капитану храбрую девушку, которая даст ему руку и вечный покой! И пусть ее доброе сердце простит мятежного моряка.

С этой молитвой капитан Ван-Страатен ступил на мелкую, обкатанную волной гальку. В нескольких шагах от кромки прибоя поднимались вверх ступени. Над ними дышала ароматной прохладой увитая глицинией арка. Лиловые грозди в вечерней росе касались лиц мореходов.

Навстречу неторопливо шли двое. Моряки с «Летучего Голландца» насторожились: какие они, первые люди этой земли и этого времени?

Двое мужчин негромко беседовали, часто кивая друг другу и, видимо, находя полное согласие.

— Дорогой мой, проблема героя в наше время неразрешима. Вы можете предложить альтернативу? Я — нет. Даже если на минуточку предположить, что я напишу этакого рыцаря эпохи НТР без страха и упрека, имея ввиду положительное его воздействие на умы молодежи, то… Нет, нет, ну что вы, я отлично знаю, что последует потом!

— Позвольте вам возразить. Наш читатель настолько истосковался по чувствам светлым, по герою цельному, что ваши усилия нашли бы благодарных ценителей.

— Милый мой, а критики?! На мою седую — не спорьте, не спорьте, седую голову немедленно обрушатся обвинения в незнании жизни, лакировании действительности, искажении сложного внутреннего мира человека, примитивизме и прямолинейности изображения нашего современника…

Увлеченные совершенно непонятным для моряков разговором люди поравнялись о капитаном. Один из них, небольшого роста, в смешном сером беретике на голове, повесил внушительную трость на сгиб локтя и обратился к Ван-Страатену:

— Молодые люди… э-э-э… не будете ли вы столь любезны сообщить мне, который теперь час? Я, видите ли, по рассеянности выкупал нынче свои водонепроницаемые…

Капитан, рискуя показаться нелюбезным, резко мотнул головой. Человек в берете некоторое время разглядывал капитана, потом пожал плечами и взял под руку своего спутника:

— И, обратите внимание, милейший, я демократ по убеждениям, но никак не могу одобрить эту нынешнюю моду под девизом «цирк приехал». Ну ладно эта давешняя — ходят в чем-то, скроенном из лоскутного одеяла, и с прической «взрыв на макаронной фабрике». Ну ладно! Но это что такое? Волосы, как у отца протодьякона, как у… у меня самого в шестидесятых, кружева на шее, цепь на груди и штанишки до колен! Нет, я решительно не понимаю…

— Ну что вы, уважаемый. Это же артисты.

— Неужели?

— Да. Поглядите, какая посудина на рейде болтается. Опять что-нибудь из пиратской жизни снимать будут.

— Кстати, о пиратах. Встречаю я давеча своего редактора…

Голоса удалялись. Капитан посмотрел вслед уходящим и заторопился. Теперь нужно было найти таверну, желательно близ порта — место, где наверняка много людей, где веселье будет продолжаться до утра, где можно встретить девушек.

Таверну они обнаружили довольно скоро, по неистребимому запаху пригорелого масла. Но на хлипкой двери висел внушительный ржавый замок, а на нем — табличка с пугающей надписью «Переучет». Капитан какое-то мгновение пытался сообразить, что означает это странное слово, но безуспешно.

Тогда пошли наугад, держа курс на гитарные переборы. Где музыка, там и девушки.

Люди сидели прямо на светлых камнях набережной. Смеялись, шумно разговаривали. Капитан быстро окинул взглядом лица, и сердце его дрогнуло. Но тут же проснулось в душе жестокое сомнение. Капитан принялся было рассматривать ближайшую девушку, как услышал за спиной тяжелый вздох. Он обернулся. Его помощник медленно и широко крестился, меряя глазами расстояние между щиколоткой и краем юбки девушки, свободно сидевшей на парапете. Санта Мария Стелла Марис! Если мать этой девицы позволяет ей разгуливать в таком виде, то как же может капитан Ван-Страатен связывать свою судьбу с такой семьей?! Да ни за что, даже ради спасения души! Капитан счел за лучшее не подходить к этим людям. Ну их совсем.

И капитан в сопровождении своего безмолвного помощника направился далее. Вскоре они набрели на другую компанию.

Вокруг крошечного, почти символического костерка расположилась группка молодых людей. Текла неторопливая беседа, расцвеченная блестками шуток, давними воспоминаниями, ссылками на какие-то книги и авторитеты общих друзей. По всему чувствовалось, что сидели у огонька добрые приятели. Ходил по кругу термос, пахло крепким кофе, на чистом полотенце сочился широким надрезом арбуз.

Минуту понаблюдав, капитан уловил, что нити разговора и душевной симпатии сходятся к человеку, который полулежал в обнимку с гитарой. Беспорядочно перебирая струны длинными пальцами, он вполне серьезно говорил:

— Вовсе нет. Что вы мне тут!.. Может быть, я один доподлинно знаю, что на самом деле случилось с «Летучим Голландцем» и его капитаном Ван-Страатеном…

— О! Так расскажи!

Капитан вздрогнул и внимательно всмотрелся в смуглое лицо. Нет, этот человек ему незнаком. Да и странно было бы… Все его знакомые давно стали прахом. Хотя… капитан видел однажды такие руки, как эти, лежащие на лаковом теле гитары. Такие же длинные, узкие кисти с тонкими гибкими пальцами. Правда, эти руки были изображены на фреске в одном испанском монастыре. Что же может знать этот человек о проклятом корабле?

А тот, не отвечая на веселые вопросы, вдруг поднял загнутые ресницы, и в светлых холодноватых глазах, похожих на полированную серую зелень камня халцедона, блеснул такой лукавый огонек, что стало понятно — он шутит. Капитан облегченно вздохнул.

Длинные пальцы, вкрадчиво будившие струны, вдруг стали жесткими, рванули певучий металл отчаянным аккордом. «Святая дева, Южный Крест…»

Хорошо пели. Истово. Капитан решился выйти к людям, которые поют такие правильные песни.

Он тихо присел у огня. К нему обернулись приветливые лица. Но капитан не мог заставить себя улыбнуться в ответ. Воспаленными глазами, где запеклась соль невыплаканных слез, он спрашивал девушек: «Ты? Может быть, ты? Или ты?..»

Веселая компания примолкла: странный человек вышел к ним из темноты. Молчит, рассматривает, машинально касаясь пальцами шелковой нити темных усов. И лишь человек с гитарой вроде бы не удивился. Потянулся навстречу и просто спросил:

— Откуда, ребята?

— Издалека…

— А куда?

— Далеко…

Вот и весь разговор. Морякам налили кофе. Капитан пил мелкими глотками, внимательно разглядывая компанию поверх края пластикового стаканчика. А ребята тем временем продолжали свои беседы, снова зазвучала гитара.

Рядом о капитаном сидела на разостланном плаще крупная смешливая девушка, из тех веселых толстушек, скорых на хохот и на слезу одинаково, которых любят не за что-то, а за то, что вот такая. Пышная, белолицая, с ямочками на пухлых локотках, с негустыми рыжеватыми волосами, веснушками, рассыпанными и па носу, и на плечах.

После грустной песни капитан заметил, как девушка украдкой отерла глаза и носик. Жалостливая… Может, пожалеет не только чью-то былую любовь, но и его былую жизнь?

Капитан заговорил с ней. Девушку звали кругло и ласково — Тома. Интерес совсем взрослого красивого мужчины ей польстил, она отвечала охотно, беспрестанно улыбалась. На их оживленную беседу скоро обратили внимание, кто-то вполголоса уронил фразочку не без яда:

— Томка очередного несчастненького нашла. Сейчас жалеть примется…

А Томка, подперев щеку рукой, вздыхала над горькой судьбиной одинокого скитальца, который вот уже сколько времени болтается по свету, и нет ему ни отдыха, ни покоя, и никто его нигде не ждет.

Выслушала. Поразмыслила. И рассудительно сказала:

— Так, понятно, чего ж там. Сколько ж можно бродяжить, пора якорь кинуть. Мне что, мне не жалко — живи. Дом не то чтоб велик, но комнатенку выделю. Работу найдешь, хоть в поселке, хоть в рыбхозе. Вот с пропиской у нас туго. Но если у тебя бабки водятся — устроим. Не, не через милицию, ни боже мой! Просто Верка вчера сказала, что за бабки готова фиктивный брак скрутить. Соображаешь? Вот я тебя завтра к Верке и сведу. Ну а мне за комнатенку и платы никакой не надо, поможешь в ремонте, да в саду, да на винограднике. Э, ты чего?

Капитан уронил лицо в ладони. Верка. Фиктивный брак. За «бабки». А он-то… Ну что ж, на любовь рассчитывать не приходится. Попробуем всучить судьбе фальшивый вексель.

— Слушай, давай сюда твою Верку. Понимаешь, сейчас надо.

— Чего «сейчас»?

— Договориться надо сейчас. Есть у меня… бабки. Хорошо заплачу. Только сейчас. Я на рассвете уехать должен.

— А-а… да поздно уж. Хотя… Верка вроде на танцы в санаторий собиралась. Если пошла, то часам к двум вернется. Давай попытаемся.

Девушка засуетилась, собирая вещички — кофточку, сумку, шляпку. Попрощалась с друзьями, сказав напоследок:

— Вы костерок-то гасите, гасите. Я и то удивляюсь, как это пограничный наряд до сих пор не явился.

И повела капитана горбатыми улочками поселка, похожего на все приморские городки мира. Дома из желтоватого пористого ракушечника, увитые старыми мощными лозами винограда; заросшие сухими колючками и редкими розами дворы; рубленые в скалах ступени, крутые лестницы-трапы, соединяющие соседние улицы. И застоявшийся запах рыбы и гниющих водорослей, который веками не могут выдуть влажные ветры с моря.

Верка оказалась дома. Она успела уже снять грим, лицо ее лоснилось. Волосы накручены на мелкие бигуди, небрежно подвязан застиранный халатишко. Словом, это был тот всем знакомый тип женщины, который и во времена капитана Ван-Страатена выразительно назывался «холерой».

Выслушала она Тому молча, раскуривая дешевую сигарету. Потом сказала:

— В общем так, мужчина. Я согласная — гроши во как нужны! Но, мужчина! На жилплощадь и не мечтай, сама комнату снимаю, так что… И без фокусов, усек? Любовь наша с тобой на бумаге вся останется, а свобода моя — при мне. Права качать тебе нет резону. Враз под суд — и долой прописку. А теперь ближе к деньгам. Вижу я, что ты мариман, так, может, чеками расплатишься? Не, ты смотри, тебе же выгодней, тогда ж треть и скостить можно…

Капитан мало что понял из Веркиных слов. Но про деньги сообразил. Он вынул из пояса монеты и щедро сыпанул на стол. Не потускневшие от времени дублоны и дукаты ярко блеснули в свете убогой, засиженной мухами лампы.

Верка от изумления дара речи лишилась. Потянулась к монетам ее дрожащая рука, зацепила желтый кругляшок. Помяла Верка зубом древний чекан и ахнула тоненько. Уже нависли над золотом жадные пальцы, но страх пересилил:

— Ты кого ко мне привела, подруга? Ты где этого карася выудила? Ты это чего ж, хочешь чтоб Верка жизнь свою цветущую на нарах гробила? Не-етушки! Забирай рыжики и вали отсюда с гусем своим лапчатым! Ишь, что удумали! Да я милицию щас…

Дверь захлопнулась. Жалостливая Тома нырнула в ближайший переулок. И остались капитан с помощником посреди незнакомого ночного города. И загоралась уже предутренняя заря.

Белая пыль покрыла носки ботфортов. Капитан брел к морю, с ужасом думая о том, как вернется на корабль. Вернется… еще на сто лет.

За невысоким, просевшим от старости заборчиком блеснул свет. Капитан остановился. Единственный свет в ночи… И чей-то голос, хрипловатый мальчишеский альт, упрямо, сквозь зубы бормотал знакомые морские слова. Капитан заглянул во двор.

Под приземистым деревом грецкого ореха на обломке ракушечника сидел мальчишка. Плотно зажав уши руками, зажмурив глаза, монотонно раскачиваясь, он твердил наизусть текст о парусном вооружении брига. На коленях мальчишки лежала раскрытая книга, освещенная оранжевым светом фонаря, привязанного к ветке дерева. Мальчишка сбился, в досаде помотал головой, открыл глаза и уткнулся в книгу. Капитан улыбнулся, тронув пальцем усы.

— Эй, юнга! — позвал негромко.

Мальчишка вскинул голову и стремительно вскочил, уронив книгу. Перед ним в проломе хлипкого заборчика стоял капитан. Самый настоящий капитан — в этом не могло быть сомнений. Обветренное и сожженное солью режущей волны лицо, длинные волосы, голова небрежно повязана куском когда-то белого шелка, на котором виднеется засохшее кровяное пятно. Серый шитый серебром камзол словно осыпан невысохшей водяной пылью. Алого сукна пояс, высокие ботфорты… Только в маленьких приморских городках могут появляться по ночам такие капитаны.

Капитан шагнул ближе. Мальчишка выпрямился и запрокинул лицо Ван-Страатен был высок. И вдруг, охватив взглядом тонкую фигурку, капитан понял, что перед ним не мальчишка, а совсем юная девушка. Это было потрясение почище Верки. Всякое повидал на своем — слишком долгом! — веку голландский моряк, но девушку в тельняшке, в обрезанных по колено штанишках, девушку, заучивающую морскую премудрость, даже во сне не чаял увидеть. Он покачал головой, еще раз подивившись странностям времени, в котором оказался нынче, и спросил дорогу в порт.

— Да вы не найдете, тут у нас два тупика да восемь поворотов. Я провожу, — серьезно сдвинув выгоревшие бровки, сказала девушка.

Выскользнула в пролом и независимо зашагала рядом с капитаном, кося любопытным глазом. Шла, подняв плечи, заложив руки в карманы, двигалась с грацией дикой кошки.

Капитан и помощник обменялись улыбками.

Чтобы не молчать, капитан поинтересовался, зачем это девушке понадобилось парусное дело, да еще в четвертом часу ночи. Она сразу ощетинилась: видно, такие вопросы ей задавали часто. Ответила скупо собирается поступать в училище и стать капитаном. Помощник снова перекрестился и обреченно сказал:

— Конец света настает!

Капитан серьезно остановил его:

— Ну почему же, мне приходилось слышать о таких вещах. Слышал я и о женщинах-пиратах, а одна из них даже командовала флотом. Ну, флотом — это громко сказано, но кораблей пять ей подчинялось.

Восторг блеснул в глазах девчонки, она вся аж загорелась от любопытства. И капитан, снисходя к жажде приключений, которую вечно испытывает юность, рассказал ей красочную и кровавую легенду. Он подозревал, что девчонка нарочно плутает по кривым улочкам, растягивая путь, но все равно спешить было уже некуда.

Кончился рассказ, и кончилась улочка, впереди сверкнули цепочки огней на набережной. На фоне посветлевшего неба четко вырисовывался силуэт «Летучего Голландца». Капитан тоскливо посмотрел на свой корабль, где ждали его, затаив надежду, матросы. Что ж, опять не повезло…

— Ну. спасибо, юнга. Вот, держи на память, — капитан подал девушке дублон. Она несмело протянула руку. Капитан вдруг увидел, как сломался на груди рисунок полосок тельняшки, ложась двумя полукружиями, и задержал дыхание.

— Сколько тебе лет, юнга?

— Семнадцать, капитан.

— Семнадцать… А ты… ты любишь кого-нибудь?

Девчонка улыбнулась, неожиданно горько и мудро.

— Я море люблю, капитан.

И тогда последнее отчаяние заставило капитана спросить:

— А знаешь ли ты главный закон моря?

— Да, капитан. Получив сигнал бедствия, каждый моряк обязан спешить на помощь.

— Так, юнга. Ну вот, — заторопился Ван-Страатен, вдруг поверив блеснувшей безумной надежде. — Так вот! Терплю бедствие! Спасите наши души…

И капитан «Летучего Голландца» сбивчиво рассказал девушке, что привело его ночью на незнакомый берег. Она выслушала молча, опустила глаза. И вдруг вздрогнула всем телом — стоящий в круге света от фонаря, капитан Ван-Страатен не отбрасывал тени…

Девушка повернула строгое лицо к морю, долго глядела на темные мачты корабля. Затем, словно снимая с ресниц паутину, провела пальцами по лицу. И сказала тихо, но твердо:

— Я готова, капитан.

— Что ты сказала, девочка? Повтори…

— Я иду с вами…

И Ван-Страатен бросился к ногам маленькой стриженой девчонки. Обняв сбитые колени, обжигая их слезами, поцеловал запыленные ступни.

Уже не рассуждая, лишь страшно боясь опоздать, подхватил ее на руки и понес в шлюпку. Помощник сел на весла, кинув на дно шлюпки целый ворох ветвей глицинии, которые незвестно когда успел наломать. Капитан, прижимая к себе драгоценное существо, торопливо срывал с плеч камзол, чтобы закутать дрожащую фигурку.

Корабль приближался, словно вырастая из черной воды. Девушка ни разу не оглянулась в сторону берега.

И вот она стоит на ветхой палубе, в кругу матросов Ван-Страатена, бесстрашно выпрямившись. Изгнанники земли, пленники моря глядят на маленькую девушку, как язычники на жертвенного ягненка, чья кровь должна купить им милость богов. Но капитан… сжимает в руке ледяную ладошку, и сердце его, уставшее, измученное сердце бьется неровно.

А в небе, над ломаной линией гор, горят первые краски зари. Бледнея от ужаса и желания избавления, капитан Ван-Страатен произнес:

— Перед тобою, вечное небо, перед тобою, вечное море, перед вами, спутники мои, я, капитан Ван-Страатен, беру в жены эту девушку…

И твердый голосок продолжил:

— Перед тобою, вечное небо, перед тобою, вечное море, перед вами, спутники капитана, я, простая девушка Мария, беру в мужья этого человека…

Дрогнуло обветшалое, источенное червем тередо тело «Летучего Голландца». Посреди неподвижной бухты родилась огромная волна, медленно двинулась, скручиваясь в гигантский водяной столб. Обнажилось каменистое дно, на котором бились, задыхаясь, пучеглазые рыбы. Смерч, поднимая на гребне корабль, вырастал к небу. Окутанное клочьями пены судно замерло на мгновение. И распалось в прах…

Рванул ветер и развеял «Летучий Голландец»…

Мария с высоты водяного столба на миг увидела рассветную землю, далекие горы, голубые сады в золотистой тяжести плодов, сумрачные долины, виноградники в сизой дымке. И, захлебнувшись, низринулась вниз, в черно-зеленую пропасть…

Очнулась на колючем галечном берегу. Лежала неподвижно, боясь открыть глаза. Постепенно возвращалось ощущение тела — боль и холод. Мария застонала, поднимая тяжелую голову. Правая рука совсем онемела. Девушка попыталась пошевелить пальцами и не смогла — ее руку крепко сжимала другая рука, сильная, смуглая…

Рядом с девушкой, упав лицом на пестрые камешки, лежал капитан Ван-Страатен. Сквозь повязку на голове кровоточила старая рана.

Мария расцепила сведенные судорогой пальцы. Капитан вскрикнул и повернулся на спину. Солнечный свет ослепил его, он вскинул ладони к лицу. И вдруг резко сел, безумным взором обшаривая море. Потом вытянул дрожащие пальцы, внимательно посмотрел на них и прошептал:

— Почему?!

И тогда Мария, не дрогнув, произнесла ложь, которая одна только и могла сейчас поднять капитана на ноги:

— Потому что я люблю тебя…

Впрочем, может быть, это было пророчество.

Леонид Кудрявцев. День без смерти

Запах лекарств гулял по просторным комнатам дворца Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего созвездие Павлина.

Сам он лежал на разрисованном зелеными молотилками ложе, укрытый до подбородка белоснежным одеялом. Глаза закрыты, в уголках губ — страдание.

В капельнице беззвучно лопались пузырьки.

Врач выключил универсальный диагностер и задумчиво почесал за ухом.

— Когда? — не раскрывая глаз, спросил Верховный Предводитель.

— Сегодня или завтра, — подобострастно ответил врач, сматывая щупальце диагностера.

Умирающий открыл глаза и приподнял голову. Голос его был тих и спокоен.

— Ну нет. Я не хочу умирать и не умру. Через минуту здесь должен быть мой секретарь. Пусть захватит бланк для очередного указа.

Врач пожал плечами…

Была ночь. Дождь бегал по городу, словно сороконожка, отталкиваясь тоненькими струями от крыш и асфальта. Смерть затаилась в ближайшем парадном и, когда патрульный самоход проехал мимо, отправилась дальше. Она шла вдоль по улице и думала, что ничего, кроме насморка, такая погода принести не может. И вообще, лучше бы сейчас сидеть у камина и смотреть, как поджаривается на огне сочное мясо. А потом наполнить высокий хрустальный бокал густым, похожим на кровь вином…

Однако какие уж там удобства? По пятам идет погоня, и есть только полчаса, чтобы найти убежище. Потом будет поздно.

Смерть невесело усмехнулась и подумала, что повидала всякого. Но чтобы бегать по городу в поисках убежища, спасая самое себя? Бред!

Патрульный самоход вынырнул из-за угла совершенно бесшумно, как призрак. На этот раз смерть спряталась за статую Вечного Просителя, возле входа в управление «Лесносырхвостстебснабсбыта».

Машина остановилась возле статуи, и смерть увидела тех, кто в ней сидел. Их было трое. Генерал в позолоченном хомуте, поручик в посеребрённом и капрал-водитель, на шее которого тускло светилась медь. Генерал небрежно курил тонкую сигарету.

Подумав о том, как тепло и сухо у них в машине, смерть скрипнула зубами.

Хорошо устроились, гады.

— Ну, скоро там! — спросил генерал и выкинул окурок на тротуар.

— Сейчас, сейчас, — ответил капрал и стал торопливо крутить ручки настройки передатчика. Поручик выудил из кармана плоскую фляжку и, сделав порядочный глоток, сказал:

— Нет, ну не охламоны ли эти, из службы успокоения? Не могли взять какую-то старуху. Эх, послали бы меня… Я бы им показал… я бы их научил… А теперь ищи ее свищи.

— Со смертью шутки плохи, — с сомнением сказал капрал.

— Плохи, — передразнил его поручик. — Смерть теперь отменена. И чтобы другим неповадно было, ее надо уничтожить. А то, не дай бог, заговорят вслух да еще думать начнут, что совсем уж скверно. Если каждый будет думать, так и к анархии прийти можно… Эй, чего там копаешься? Шевелись, поехали в управление.

Самоход уехал.

По лицу Вечного Просителя стекали струйки воды, словно слезы.

Смерть вздохнула и, взвалив на плечо завернутую в мешковину косу, пошлепала дальше. Собственно, можно было постучать в первую попавшуюся дверь. Ей стало почти безразлично, выдадут ее или спрячут. Но какое-то чувство подсказывало, что нужно пройти еще немного. И только проскользнув через площадь Вечных идеалов, она наконец увидела подходящий дом. Старый, обшарпанный, с остроконечной крышей и загаженным парадным.

Быстро оглянувшись по сторонам, смерть нырнула в подъезд. На третьем этаже она наступила на осколок разбитой бутылки и чуть не порезала себе ногу. На площадке четвертого этажа из-под холодной батареи, которая неизвестно для чего висела на стене, выскочил старый, облезлый кот и с визгом рванул вверх по лестнице.

А потом был пятый этаж, и тут смерть поняла, что пришла. Да, несомненно, эта квартира ей подходила. Смерть осторожно опустила косу на пол и, откинув со лба прядь мокрых волос, постучала.

За окном шелестел дождь. Стояла ночь.

Аким проснулся и долго лежал с открытыми глазами, думая о том, что в холодильнике у него имеется еда — кусок рыбы горячего копчения. Стоил он книги Эльфонсо Сальмари, которую Аким за него отдал? Наверное, стоил. По крайней мере его можно съесть. А можно оставить на завтра. И тогда на базар он пойдет лишь послезавтра. И тем самым выиграет еще один день.

Впрочем, зачем? И у кого он этот день собирается выиграть?

Аким чуть было не пошел на кухню, но, вовремя спохватившись, некоторое время боролся со своим желудком. Чтобы отвлечься от голода, стал сам себе врать.

Итак, о чем бы это? Ну, например, о том, что было бы, родись он в другом мире. А что, неплохо!

Например… Он мог бы скакать на горячем коне, подставляя холодному ветру загорелое лицо, а потом в глухих каньонах, задыхаясь от недостатка воздуха, рубиться с врагами, нанося и отражая яростные удары. А когда последний вражеский воин исчезнет в бездонной пропасти, вложить меч в ножны и отправиться дальше на поиски новых приключений и новых врагов.

А еще… Он мог бы всю жизнь носить власяницу, подпоясанную туго-натуго хорошо просмоленной веревкой, для того чтобы не так сильно чувствовать голод. Каждый вечер брать со стены тяжелую плетку и полосовать свое жаждущее удовольствий тело… Сильнее, еще сильнее, до крови, до большой крови… чтобы в последние мгновения, которые останутся до небытия, почувствовать хоть отсвет того, что называется истиной. И иронически улыбнуться.

А еще… Он мог бы ходить в горностаевой мантии. И в тишине кабинета, иногда в одиночку, иногда с кучкой особо доверенных особ, принимать решения и говорить слова, которые повлияют на судьбы мира. Словно паук, сплести самую прочную на свете паутину и время от времени, для забавы, дергать за нее, заставляя окружающий мир выворачиваться наизнанку. И в гордом одиночестве понимать, что такое власть и какое счастье ею обладать.

Он мог бы…

Кто-то стучал в дверь.

Аким даже не удивился. Он давно ждал этого стука и знал, что будет дальше. Сейчас ввалятся люди в черных хомутах, и среди них будет один в посеребрённом. Аким, конечно, будет кричать, а солдаты начнут пинать его по ребрам тяжелыми подкованными ботинками. Книги они выкинут на улицу, просто так, ради развлечения. И там, в этой осенней промозглости, лощеные, ломкие листы старинных книг будет заливать дождь, смывая с них золото заставок и миниатюр. Но никому до этого не будет дела.

Аким слез с кровати. Сунул ноги в шлепанцы и, запахнув халат, не спеша прошлепал к двери.

Да нет, что-то не так. Солдаты стучат по-другому. Они обычно бьют в дверь сапогами и прикладами, добросовестно выполняя солдатский долг. Нет, этот стук можно даже назвать деликатным.

Скорее всего кто-то из бывших знакомых. Допустим, спал себе человек и вдруг среди ночи проснулся от того, что замучила совесть. И тогда он пошел его, Акима, проведать… Поесть чего-нибудь принес…

Горло Акима перехватила голодная спазма. Он включил свет в прихожей и откинул тяжелый крючок.

На лестничной площадке стояла смерть.

Сердце Акима ухнуло куда-то вниз, и он почувствовал одновременно ужас и почему-то облегчение.

— А-а-а, — растерянно сказал он. — Так вас же запретили?

Смерть пожала плечами и чихнула. Саван на ней был насквозь мокрый. Он плотно облегал ее невероятно худое тело, с него текла вода, которая собиралась на полу в лужицу.

— Э, так вы простудитесь, — сказал Аким и сделал приглашающий жест рукой. — Прошу.

Смерть несмело улыбнулась, и Аким заметил, что зубы у нее белые-белые, молодые. А она, оказывается, не такая уж дряхлая.

Он провел ее через прихожую мимо пыльных неисчислимых шкафов, забитых книгами, в спальню, где достал из гардероба потертый халат и широкое полотенце.

— Берите. Оботритесь и переоденьтесь. А потом ложитесь в постель. Я сейчас, только уберу лужу в коридоре, чтобы следов не осталось. За вами, наверное, гонятся?

С лужей он управился быстро, а потом прошел в кухню. Остановившись у холодильника, Аким подумал, что теперь уже ничто не имеет значения, и открыл его вогнутую поцарапанную дверцу. Драгоценный кусок рыбы он положил на треснувшую тарелку настоящего старинного фарфора. Недолго подумал и налил в граненый стакан остатки водки из початой бутылки. Высыпал туда же ложку перца.

Смерть уже сидела на кровати, плотно завернувшись в халат и накрывшись одеялом. Саван ее был развешан на батарее.

— Выпейте это, — сказал Аким, усаживаясь в свое любимое кресло. — И закусите.

— Спасибо, — поблагодарила смерть и залпом осушила стакан. Очевидно, его содержимое попало не в то горло, потому что она закашлялась.

— Ну что же вы так, — пробормотал Аким и, встав, похлопал ее ладонью по спине.

Наконец смерть отдышалась и, благодарно улыбнувшись, стала есть рыбу. От выпитой водки на ее щеках появился слабый румянец, и теперь она была ну просто обыкновенной старушкой, которая долго шлялась под дождем и, выпив горячительного, вкушает скромный ужин.

Аким закурил одну из пяти оставшихся у него сигарет и стал смотреть, как смерть ест.

Делала она это не без изящества, временами бросая на него благодарные взгляды. Потом, когда на тарелке остались только кости, Аким вытащил старое, драное одеяло, потертый плед и соорудил себе постель на полу.

— Право, мне так неудобно… Если я вас стесняю, я могу и уйти.

— Неудобно спать на потолке, — проворчал Аким. — Лежите, лежите. В конце концов, вы ведь дама.

— Да? — удивилась смерть и даже хихикнула. — А я ведь и забыла.

Она лукаво посмотрела на него.

— Ладно, вам сейчас надо хорошенько выспаться. Может, и простуды не будет…

Он потушил свет и, устроившись на своем самодельном ложе, минут через пять спросил:

— А за вами не следили?

— Нет. — Смерть сладко зевнула.

— Нет, — удовлетворенно повторил он, закрывая глаза с твердым намерением уснуть. Но через минуту опять спросил: — Скажите, а там, за порогом смерти, что-нибудь есть? Ну, я имею в виду, что не может быть, чтобы ничего не было. Что-то же должно оставаться от сознания, от мыслей, от воспоминаний?

— Право, не знаю, — сказала смерть. — Я ведь только отнимаю жизнь. А что потом — меня уже не касается.

Утром он осторожно выбрался из-под одеяла и, прошлепав к окну, выглянул на улицу.

Ничего особенного. Маленький старичок выгуливал средних размеров игуанодона. Чуть дальше разместился лоток продавца милосердия. А в сторонке дрались два телеграфных столба. Очевидно, после ночной прогулки никак не могли поделить место, на котором удобно отдохнуть и отоспаться.

Только что это выглядывает из-за угла? Что-то очень знакомое. А именно? Да провалиться мне на месте, если это не бампер полицейского самохода!

Аким задернул шторы поплотнее и пошел на кухню. Ставя на плиту чайник, он подумал, что от судьбы не уйдешь.

Правда, есть время. Пока молодчики из службы умиротворения запросят инструкций, пока обойдут все инстанции… В общем, канитель долгая. Никак не меньше, чем на полдня, и это надо использовать.

Аким услышал, как в комнате завозилась смерть.

Он деликатно постучал в дверь и, получив разрешение, вошел.

— С добрым утром, — сказала смерть. — А если попробовать через крышу?

— С добрым утром, — ответил ей Аким. — Бесполезно. Знаю я их, мерзавцев. Аккуратные.

— Ну что же, — развела руками смерть.

— Угу, — согласился он и стал натягивать штаны. Смерть тоже стала одеваться, и Аким подумал, что тело у нее не такое уж старое. Худая — так теперь это, кстати, модно. Английский стиль называется.

Они покончили с утренним туалетом и сели пить чай. Пили долго, обстоятельно и с наслаждением. Тем более что ничего, кроме чая, у Акима не было.

Потом смерть перевернула пустую чашку и, блаженно улыбнувшись, сказала:

— Знаешь что? У тебя в шкафу на одной из полок лежит клубок шерсти и спицы. — Она озорно прищурилась и даже вроде бы подмигнула. — Честное слово, я тысячу лет не вязала. А так хотелось бы.

— Хорошо. Я сейчас. — Аким вынул из шкафа клубок и спицы. Отдавая их смерти, пояснил: — Это от жены осталось. Она пять лет назад…

— Я помню, — сказала смерть и надела на нос очки. — Такая милая женщина, с родинкой на щеке…

— Угу, — кивнул головой Аким и, прикусив губу, ушел в соседнюю комнату.

Книги занимали целую стену. Словно лаская, Аким провел пальцами по ровным золотистым корешкам и, вздохнув, подумал, что про каждую из книг он мог рассказать целую историю.

Потом быстро отобрал пять самых любимых томиков и, секунду подумав, завернул их в прошлогоднюю газету.

Уже в пальто он заглянул в гостиную. Смерть с увлечением вязала.

Аким кашлянул.

— Я ухожу, — сказал он почему-то шепотом. — Часа через два вернусь. Хотелось бы, пока есть время… В общем, я не то чтобы об этом мечтал. Наверное, совсем наоборот. Но раз уж так складываются события. В общем, я хотел бы умереть раньше… раньше, чем вы… ну, сами понимаете…

Он неожиданно для себя засмущался, но смерть как ни в чем не бывало продолжала вязать, размеренно отсчитывая петли.

Аким пожал плечами и, сунув сверток с книгами под мышку, пошел к выходу.

Смерть догнала его в прихожей.

— Глупый, — сказала она. — Ну конечно. Какой может быть разговор?

Она легонько прикоснулась губами к его щеке…

Дверь парадного гулко хлопнула за спиной Акима.

Проходя мимо полицейского самохода, он не удержался и постучал пальцем по толстому бронестеклу одной из дверок. Аким видел, как водитель дернулся, но тут же притворился, что ничего не заметил.

— Дурак! — крикнул ему Аким и потряс в воздухе свертком с книгами. — Вот я тебя сейчас этой штукой!

Но даже это не подействовало.

— Ну и шут с тобой, — сказал он водителю самохода, который, сохраняя каменное выражение лица, смотрел куда-то поверх его головы, безнадежно махнул рукой и пошел дальше, помахивая пакетом и чуть слышно напевая:

— Вот и все… тра-ля-ля-ля… Сегодня после обеда… тра-ля-ля… а так, как мы не сдадимся… пам-пам-пам… то будет… тра-ля-ля-ля… страшно представить… пам-пам-пам-пам-пам… и тут главное успеть… парам-парам-парам… пока не поздно… ля-ля-ля…

И вдруг остановился, неожиданно осознав, что действительно — все. И сегодня после обеда его уже не будет.

Наверное, Аким очень сильно побледнел. Какой-то головоногий, проезжавший мимо в ванне на пяти колесиках, остановился и сочувственно сказал ему:

— Милый, что-то ты неважно выглядишь. Вернись немедленно домой, хвати стакан аммиаку и сейчас же спать, желательно в вентиляционную трубу.

— Да пошел ты… со своим аммиаком, — сказал Аким, чувствуя, как постепенно приходит в себя. Через минуту он совершенно справился с собой и медленно пошел по направлению к базару.

Он посмотрел на голубых слонов, продававшихся за грош… На факиров в заляпанных печатями чалмах, которые молча глотали длинные, трехгранные, украшенные драгоценными камнями оскорбления. Прошелся мимо продавцов призрачного счастья и мимоходом убедился, что счастье у них действительно призрачное, без малейшего обмана. А потом поглядел на борьбу идей, абсолютно походивших друг на друга и поэтому сражавшихся отчаянно, шипя, пуская слюну и яростно сверкая глазами.

Потом Аким стал рассматривать тех, кто ходил по базару. Он видел почтенных, заслуженных купцов и их бесконечно преданных приказчиков. Важных, вроде бы безразличных ко всему, стражей порядка. Видел, как порой в глазах у них появлялся алчный блеск. Это означало, что им нравится какая-нибудь вещь. Они ее сейчас же получали за символическую медную монету.

Еще он видел зевак с затянутыми паутиной, вечно открытыми ртами. Жулики в белых халатах меняли медные деньги на серебряные, уверяя, что серебро вредно влияет на организм. И тут же, прямо на базаре, ссорились, дрались, торговали и валяли дурака простые люди. Дурак, которого они валяли, был одет в телогрейку и кирзовые сапоги.

Постепенно базарное сумасшествие Акиму надоело. Он собрался было уходить, но неожиданно наткнулся на стадо размножавшихся лозунгов. За ними присматривал солидный купец с тяжелым лицом и раскосыми глазами.

Лозунгов было много. Яростно взрывая копытами землю, извиваясь матерчатыми телами, они прыгали друг на друга и сливались. Рано или поздно одна из пар лозунгов исчезала. На ее месте тут же появлялись новые две, которые мгновенно вырастали до размеров взрослых особей.

Ради развлечения Аким прочитал несколько из них:

«Труд — высшая форма развития души», «Тот, кто трудится хорошо, — получит свое», «Вера в будущее — вот наш козырь», «Тот, кто шагает вперед, — придет», «Тот, кто идет, — придет куда надо», «Главное не дорога — главное путь», «Путь души непонятен и неизмерим», «Непонятное и обязательное должно вести вперед», «Все, что не ведет вперед, ведет назад», «Тот, кто идет вперед, — никуда не придет».

Аким усмехнулся и пошел дальше. Он ушел с базара и долго бродил по улицам, вдыхая восхитительный запах орхидей, которые росли буквально на каждом шагу. А нанюхавшись чуть не до одурения, зашел и оставил у одного из своих старых друзей сверток с книгами.

И снова гулял по городу, пытаясь ловить солнечных зайчиков, которые увлеченно грызли вышедшие в тираж цитаты, и даже встретил бродячий плетень. Аким сейчас же попытался навести на него тень, но плетень ускользнул, так как был старый и опытный.

А потом вышло время. Из любезности оно еще немного постояло возле Акима, но потом сказало, что пора. Не может же оно тянуться вечно — и так на целых полквартала вытянулось. И Аким понял, что действительно — пора…

Возле его дома уже собралась порядочная толпа зевак. Аким протолкался к подъезду и вошел в дом. Толпа за его спиной привычно ахнула.

Войдя в квартиру, он аккуратно повесил пальто на вешалку и пошел посмотреть на смерть.

Она сидела в гостиной и задумчиво протирала промасленной тряпочкой косу, Аким тяжело вздохнул и сел рядом с ней.

Когда в дверь заколотили приклады, смерть положила косу возле себя и повернулась к Акиму. Их глаза встретились.

— Да? — сказала смерть…

— Да, — ответил Аким.

— Хорошо. Я помню твою просьбу.

Она провела ладонью по его груди и, услышав, как последний раз дрогнуло сердце, потянулась за косой.

Дверь упала минут через пять. Еще через несколько секунд полицейские были в комнате и ошарашенно разглядывали смерть, которая стояла перед ними, насмешливо улыбаясь и подняв косу.

— Ну? Что же вы стали? — спросила она. — Уж не труcите ли?

— Огонь, — приказал поручик, у которого на шее поблескивал посеребрённый хомут.

Но выстрелить никто не успел. Смерть взмахнула косой и срезала передних троих. А потом поручика. И еще одного, того, который судорожно дергал затвор винчестера. А потом того, рыжего, с бородавкой на носу. Этого оказалось достаточно. Они побежали.

Они скатились по лестнице, как горох, и мгновенно рассыпались по улице.

А смерть высунулась в окно и, засунув два пальца в рот, насмешливо засвистела.

И тут ей в лоб попала пуля, которую выпустил снайпер с крыши соседнего дома.

А потом началось!..

Газеты вышли с аршинными каракулевыми шапками, и в них провозглашалась Эра Бессмертия. На улицах было настоящее столпотворение. Все смеялись, танцевали и кидали в воздух валенки. По карнизам домов скакали абсолютно свежие лозунги, рассыпая фейерверки красивых слов. На всех углах раздавали леденцы на палочках. Скоморохи прославляли мудрость Верховного Предводителя, и народ им вторил. На радостях подожгли три оперных театра и восемь домов терпимости. А потом забегали в дома и дружно плевали в потолки, да так, что их обрушилось несколько тысяч.

С экранов телевизоров зачитывали противоестественные телеграммы из других стран. А еще сообщили, что по просьбе народа, дабы увековечить это знаменательное событие, трем городам и семидесяти улицам присвоено имя Верховного Предводителя.

По улицам ходили маленькие девочки в национальных костюмах и целовали всех подряд. Ветераны картофелеуборочных кампаний на радостях объявили было войну тараканам, но те вовремя ушли в подполье, и воевать стало не с кем. Поэтому просто обнимались, целовались, ходили по улицам, распевая старинную патриотическую песню: «Эх, железною лопатой да врага по голове!»

А сверху падали звезды и беззвучно гасли, не достигнув земли. Старухи выкидывали из окон приготовленные для себя саваны и устраивали из них на площадях костры. Половина владельцев похоронных обществ сбежала, прихватив с собой в качестве сувениров чемоданчики, битком набитые деньгами. Другая половина попыталась покончить с собой, но потерпела неизбежный крах. А народ веселился и развлекался, пел и танцевал. Все чувствовали себя так, будто с плеч упал огромный тяжелый груз и в будущем ожидается все только хорошее и никакого повышения цен больше не будет.

Никто не знал, что в это самое время в одной из секретных лабораторий с лихорадочной поспешностью пытаются создать синтетическую смерть. В первую очередь для того, чтобы отправить в страну теней Верховного Предводителя, бессменного борца за демократию, человека, укравшего Созвездие Павлина, который восьмой час бился в агонии и никак не мог умереть.

Леонид Кудрявцев. Озеро

Над черными громадами домов висела бледная луна. Призрак вышел из-за угла, загородив дорогу.

Прохор становился и засунул руки в карманы, ожидая дальнейших событий.

Очень мило! Эдакий некрупный призрак в плаще и помятой шляпе, с худым лицом и щетинистым подбородком. Да к тому же еще и нетрезвый… Фи! В конце концов, это могло продолжаться долго, а терпение у Прохора не железное.

— Ну, ты! — сказал он. — Чего ты?.. Иди, иди, у тебя свои дела, у меня свои.

Призрак что-то невнятное промычал и, ударив себя кулаком в грудь, исчез в стене ближайшего дома. Прохор пожал плечами и, тщательно выбирая дорогу, но несмотря на это ежеминутно попадая в лужи, пошлепал дальше.

Где-то противно кричал птеродактиль. Ветер шевельнул волосы, пронеся с собой мгновенное облегчение, и тут же стих. На ближайшей крыше два призрака обнимались и целовались, прекращая это милое занятие только для того, чтобы вволю поикать.

Он свернул в проходной двор, долго карабкался по кучам мусора, битого стекла и два раза чуть не упал. Сперва поскользнувшись на какой-то липкой и вонючей дряни, а потом — когда под ним рассыпалась горка битой черепицы. Серые тени перебегали дорогу. А в конце пути с крыши дома, возле которого он проходил, упал кирпич и с треском разлетелся на мелкие кусочки.

Все же он дошел и долго возился с дверным замком, который ни за что не хотел открываться.

Наконец ключ повернулся, дверь со скрипом отворилась, и Прохор, ругаясь самыми последними словами, вошел в дом.

Он прошел длинным, неосвещенным коридором мимо комнаты Профессора, из которой доносилось пощелкивание и пахло серой, мимо комнаты Торгаша, где было тихо. Неожиданно обернувшись, увидел, как из логова Торгаша выскользнуло что-то серое, расплывчатое и, быстро-быстро пробежав по коридору, вдруг пропало.

Усмехнувшись, Прохор вошел в свою комнату и, мягко прикрыв дверь, остановился, нащупывая в кармане спички.

Он зажег стоявшую на столе свечу, отпил из помятого бидончика пару глотков воды и, стряхнув с усов капли, стал растапливать печку. Когда «буржуйка» весело загудела, он сел к ней спиной и некоторое время глядел на Кроху, который спал, приоткрыв рот и тихонько посапывая. На правой щеке у него отделился кусок кожи и виднелось черное мясо. Прохор перевел взгляд на Пэт. Она лежала свернувшись клубком, подложив под щеку узкую ладонь. Дальше, возле самой стены, раскинув полные руки, спал Март. Круглый живот его то вздымался, то опадал.

Вздохнув, Прохор подошел к окну и долго смотрел на ночной город. Где-то далеко, кварталов за пять, полыхало зарево — то ли пожар, то ли призраки веселились.

Прохору стало тоскливо. Он подумал о том, что когда-нибудь все это кончится, надо только терпеть, стиснуть зубы и надеяться на лучшее, потому что хуже уже некуда. А еще он немного удивился своему такому долгому терпению, и, наверное, в этом удивлении была также гордость, потому что мало кто столько вытерпит, а он вот смог. Главное, быть спокойным и знать — так и должно быть, слепо верить, что все это рано или поздно кончится.

Он повесил пальто на гвоздик, разгрузил карманы и, оглядев внушительную кучку картошки, подумал, что пальто у него действительно замечательное, а особенно карманы, в которые можно спрятать все что угодно…

Подождав, пока не появятся угли, он положил на них картошку и прикрыл ее золой. А сам сел возле «буржуйки» и грелся, покуривая заплесневелую сигарету. Он с наслаждением вдыхал сладковатый дым, размышлял о том, что надо бы достать Марту хорошее пальто и лучше бы с такими же замечательными карманами, как у него. А Кроху придется отдать призракам, никуда не денешься. Он еще много о чем думал. Например, о том, что в соседнем доме раньше жила лопоухая девочка, которая однажды остановила его, тогда еще несмышленого балбеса, на улице и сказала, что любит. Безо всяких вступлений подошла, сказала: «Я тебя люблю» и стала с любопытством ждать, что он ответит. А он от неожиданности растерялся, выдавил из себя: «Даже так?» — и бросился от нее бежать, как от морского чудовища.

Интересно, где она теперь? Кто знает? Может, сидит точно так же у печки и вспоминает о том, как однажды призналась в любви одному юному придурку и как он позорно при этом струсил? Тут он подумал, что быть этого не может. Скорее всего, она превратилась в серую тень и шастает по ночному городу, а может, подалась к призракам. Скорее всего…

А потом проверил картошку, которая уже испеклась, и, вытащив ее из печки, разложил на четыре порции. Замер, прикидывая, кого будить первым. Но тут Март дрыгнул во сне ногой, а так как лежал у стены, то нога провалилась в нее по колено, очевидно, высунувшись на улицу. И пока Прохор с изумлением на все это глядел, Март вытащил ногу и поджал под себя.

Прохор зачем-то потрогал стену возле постели Марта и уже хотел пощупать его самого, но передумал и вернулся к печке. Как-то сразу заледенев, переделил картофель на троих и стал будить Пэт с Крохой. Это было тяжким делом, потому что просыпаться они не хотели, а только сворачивались в клубки, как ежики, и старались прикрыться одеялами.

Тогда он плеснул на них водой, и минут через пять Пэт уже уплетала ароматную, горячую печеную картошку. А Кроха ел прямо с корочкой, на зубах хрустели угольки и вокруг губ появился черный налет. Прикончив свою порцию, он выцыганил у Пэт еще одну картофелину и, тотчас же с ней расправившись, мгновенно заснул.

Прохор ел неторопливо, смотрел на Пэт, любуясь хрупкой тепличной красотой, которая всегда будила в нем жалость и желание защитить.

— А Март? — спросила она.

— Он уже наелся, — сказал Прохор и поспешно поинтересовался, как дела. Пэт стала рассказывать, как они сидели, ждали его, и только Март один раз выходил за водой, был очень долго, но вернулся пустой, хорошо хоть вернулся. А еще кто-то стучал в окно, но они не открыли, а Кроха плутует в домино, а Март в последнее время какой-то молчаливый и раздражительный. И вода кончается.

Она все рассказывала и рассказывала, а Прохор смотрел на нее, забыв обо всем, очарованный лицом этой девочки, потому что оно было прежним, таким, как недавно и так невозможно давно.

Она опустила голову на старый ватник, который заменял ей подушку, и еще что-то говорила, но голос становился все тише. Прохор доел картошку, и пристроился рядом. Они немножко пошептались, а потом уснули.

Проснулись утром — от грохота. За окнами двигались батальоны шкафов и этажерок, роты трельяжей и диванов, бригады столов и легионы стульев, а также козетки, кушетки, тумбочки и еще множество другой деревянной и пластиковой мебели. Все это двигалось вдоль по улице, сталкиваясь, сдирая друг у друга полировку и устилая асфальт осколками зеркал.

Из подъездов выбегали люди, ошалело рассматривая это странное шествие. Но кое-кто уже сообразил что к чему: двое самых предприимчивых ринулись в мебельную колонну, отбили понравившийся шкаф и, как он ни отмахивался дверцами, как ни упирался, утащили во двор своего дома, где намертво привязали к дереву. Тут все очнулись. Появились веревки, лица людей стали азартными, а руки приготовились хватать.

Получилась настоящая охота. Люди вытаскивали из колонны стулья и табуретки, тумбочки и деревянные кровати, с шутками-прибаутками вязали их и тотчас же затаскивали в квартиры. Кто-то уже рубил стульям ножки, чтобы не сбежали, еще кто-то разбивал шкаф, а с верхних этажей кричали:

— Выбирай посуше. Чтобы хорошо горело!

Но колонна шла вперед и была слишком огромна, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Не так уж много оставалось людей, чтобы причинить ей заметный ущерб.

Не обошлось и без призраков. Они устроились на крыше одного из зданий и с хохотом смотрели бесплатное представление, встречая каждую удачную поимку одобрительным гулом. А когда какому-нибудь дивану все же удавалось ускользнуть, пронзительно свистели в два пальца, как бывалые голубятники.

На другой крыше сидел птеродактиль и, тараща полуослепшие глаза, шипел, расправлял и собирал кожистые веера крыльев, собираясь взлететь, но не решаясь отдаться на милость суматошной дневной жизни.

Его заметили. Все мгновенно позабыли про мебель. Кое-кто полез по карнизам, не сводя глаз с аппетитной добычи. По нынешним временам столько мяса — это что-то невероятное.

Несколько человек побежали за мушкетами, другие тем временем пытались сбить птеродактиля камнями. Но все дело завалили призраки. Кто же еще? Один из них перескочил на крышу и что-то гаркнул. Праптица неуклюже взлетела и, кренясь на одно крыло, отправилась искать менее шумное место.

Народ опять принялся за мебель. Тут и Прохор вышел на улицу, отловил превосходный буфет, который поначалу сопротивлялся, но быстро успокоился. Он пришелся кстати, ведь дров осталось маловато.

А потом в квартиру ввалился оживленно жестикулирующий Профессор и прямо с порога пригласил Прохора на прогулку. Пришлось согласиться, так как Профессор мог заблудиться в трех соснах. Прохору уже надоело его разыскивать. Гораздо легче сопровождать: ходи за ним, как хвостик, а в нужный момент отконвоируй домой, и дело в шляпе.

— А куда? — поинтересовался Прохор, засовывая за пояс топор.

— О, хочу проверить одну гипотезу. У меня есть предположение, что все эти представители мебели направились к озеру призраков. Может быть? Может. Безусловно.

К озеру призраков Прохору не хотелось. Да куда денешься?

Он долго таскался за Профессором по жаре, слушая его сверхумные разглагольствования, из которых понимал едва десятую часть. Изнывая, проклинал все на свете и вздохнул свободно только тогда, когда они повернули домой.

Солнце склонялось к горизонту. Над городом плыли гигантские мыльные пузыри, покачиваясь на ветру и полыхая яркими боками. Иногда они сталкивались и, лопнув, рассыпались голубыми звездочками, веселым огненным дождем вычерчивая в вечернем небе замысловатые узоры.

Приехали машины с водой, и возле них столпились мужики, пуская в небо сигаретный дым и неторопливо позвякивая ведрами. У самого горизонта, там, где были горы, полыхнуло огнем, в небо взлетели клубы дыма, но тут же рассеялись. Черт знает, что там было, в тех горах. Никто туда не ходил.

Они брели по улице, и Профессор рассказывал, как можно усилием воли сделать из простого куриного яйца диетический кубик, но Прохор не слушал, а думал о том, какие странные вещи иногда случаются на свете. Вот ведь жил, и хорошо жил. Только все чего-то не хватало. А потом с неба посыпались ракеты… Ладно хоть не ядерные. Да толку-то…

А Профессор уже рассказывал, что, по слухам, на соседний город упала какая-то особенная бомба, кажется психотронная. Теперь там джунгли, а все жители превратились в чертей и леших, драконов и кентавров. При этом они утратили память, хотя и сохранили человеческий разум. И лучше туда носа не совать.

А на тот город, что подальше, ничего не попало, только, по слухам, объявилась там какая-то дорога миров. Интересно, похожа ли она на озеро призраков? Тоже, надо сказать, наистраннейшая штука! Я думаю, говорил Профессор, становясь призраками, люди проходят сквозь него и попадают в параллельный мир. Но тогда почему мы их видим? И они нас?

Вот если бы у меня было немного динамиту, я бы поставил один очень интересный эксперимент. Мне кажется, для того чтобы перемещать людей в другое измерение, озеро должно быть настолько сложной штукой, что в нем просто обязано зародиться какое-то сознание. Если провести эксперимент, предполагаю, что мир призраков не останется неизменным, а может, и совсем исчезнет. Если бы мне удалось экспериментальным путем доказать свою теорию, то коллеге Трумвелю ничего иного не осталось бы, как сжевать со злости собственный галстук.

— Ну и что? — спросил Прохор.

— То есть? — не понял Профессор.

— Легче нам будет от вашей теории? Ею что, детей можно лечить? Ее можно есть заместо хлеба?

Профессор снял очки и посмотрел на Прохора такими круглыми и беззащитными глазами, что тому стало стыдно. Он даже пожалел, что так взъелся, но что поделаешь, слово не воробей…

Дальше они шли молча. Профессор вытащил было блокнот и попытался сделать запись, но ничего не вышло. Он спрятал блокнот и умоляюще посмотрел на Прохора, но тот не остановился, а шел и шел вперед.

Прохор думал в это время про Пэт и Кроху, про Профессора, который так и не понял, что все уже кончилось и пора вспомнить, как добывается мясо, и учиться выживать, не тратя драгоценного времени на чепуху. Потому что вся эта наука хороша, когда полон желудок, много денег и из родных никто не болеет. Вот тогда можно заняться наукой и выяснить, отчего на жареном мясе образуется корочка.

Но времена изобилия кончились. Профессор, выходит, этого не понимает. Ладно, что Прохор заботится о нем. А случись какая беда, что Профессору останется делать? Помирать? И лучше бы на него не отвлекаться, не тратить силы.

А еще он думал, что все беды произошли от людей, которым сытно и хорошо жилось. Еще бы не хорошо. Получил приказ и знай себе выполняй. И конечно же, им не хотелось терять эту хорошую жизнь. Чего ради? Еще работать придется!

А нужны они были только тогда, когда государству (неважно какому), угрожала опасность вторжения. А как только опасности не было, они вроде бы и не у дела, вроде и ни к чему. Получается, для того чтобы им постоянно жить хорошо, нужна угроза. А если ее нет, то надо придумать. И они старались. А когда спохватились — оказалось поздно.

И неважно, кто первым начал и что было причиной. Важно теперь любой ценой выжить, но тут уж кому как повезет…

Так они и дошли до дома. Профессор прошмыгнул в дверь, а Прохор задержался. Из стены соседнего дома торчал человеческий нос. Подумав некоторое время, Прохор сообразил, чей, и тут Март, наконец, весь появился.

Прохор плюнул в тоске и взялся за ручку двери,

— Погоди, — крикнул Март, и Прохор замер. — Погоди, не уходи, дело есть. Я хочу сказать дело… Я хочу сказать тебе, что ты заблуждаешься. Пойми — это страшно. Это… Я теперь могу получить все, что пожелаю. Да дело не в том. Главное, что теперь мне не страшно. Очень здорово, когда тебе не страшно. Оказывается, я всю жизнь искал такое место. Погоди, не уходи… Хорошо, я трус. Но ты! Ты еще хуже, ты губишь Кроху и Пэт. Они умрут, и кто будет в этом виноват? А откуда ты знаешь, что все должно быть именно так? Может быть, мир призраков — шаг вперед, следующая ступень цивилизации! Откуда ты…

Прохор зашел в дом и тщательно запер входную дверь на засов.

На секунду лицо Марта появилось из ближайшей стены, исказилось гримасой то ли боли, то ли гнева и пропало.

Проходя мимо комнаты Торгаша, Прохор подумал, что и с ним что-то нечисто. Кто знает, может, Торгаш уже переметнулся к призракам, как, например, Март? Да нет, пожалуй, нет. Если в том мире каждый может получить все, что пожелает, что там делать Торгашу?

Пэт смазывала Кроху подсолнечным маслом. Он сидел на табурете совершенно голый, и хорошо было видно, что все его тело расцвечено какими-то странными разводами. Во многих местах кожа полопалась и отстала, повисая сухими лоскутками. Пэт смазывала эти места очень осторожно, поминутно поглаживая Кроху по голове и все время приговаривая что-нибудь ласковое. Когда Прохор вошел, она даже постаралась улыбнуться, но это у нее получилось настолько жалко и неестественно, что Прохор аж скрипнул зубами.

Пока Пэт одевала Кроху, он вынул из кармана пять яиц, найденных на берегу озера призраков и соорудил яичницу. И тут Пэт улыбнулась по-настоящему. Но все равно потом, когда они поели, она тихо-тихо, тоненьким-тоненьким голоском попросила:

— Прохор, ну, Прохор, может еще денек?.. Может, все еще повернется, чего не бывает? А? Прохор, ведь страшно же, давай еще подождем, а? Один день, один маленький денечек? Если лучше не станет, тогда… А, Прохор?

Прохор, который рассказывал Крохе, как весело стулья, шкафы, кушетки и прочая мебель прыгали в озеро призраков, сразу помрачнел, задумался, а потом сказал:

— Нет, Пэт. Нет, и не проси. А если будет поздно? Вдруг не успеем? Сама знаешь, как при чернавке, — скрутит и даже до озера донести не успеем. Нет, уже тянуть нельзя.

Пэт больше ничего не сказала, а стала готовиться ко сну. Они легли молча, словно чужие.

А Кроха уснул безмятежно и тихо, он еще не научился думать о завтрашнем дне, который казался такой невообразимой далью, что о ней и загадывать-то не стоило.

Прохор еще долго ворочался, но все же уснул.

Он проснулся, потому что понял: Пэт не спит. Провел рукой по ее щеке, ощутив нежный пушок и влажную полоску, начинавшуюся от глаза и сбегавшую ко рту. Задыхаясь от нежности и любви, он прижал ее к себе. Пэт заплакала, не таясь, и ему пришлось долго, бесконечно долго ее успокаивать и шептать нежные слова.

Оно только так называлось — озером. На самом деле это был пруд метров тридцати в диаметре.

Зеленый туман закрывал всю его середину. Словно гигантские летучие змеи, парили птеродактили, лишь иногда начиная суматошно бить по воздуху крыльями, чтобы набрать потерянную высоту.

По берегу ходили кучки призраков. Прохору показалось, что невдалеке мелькнул Март, но это уже не имело значения.

Кроха сидел на руках Пэт и с любопытством таращил свои круглые глазенки. Лоскуток кожи у него на щеке оторвался окончательно и теперь на этом месте чернел квадрат.

Увидев их, призраки оживились и стали протискиваться поближе. Один оценивающе оглядел Пэт и сказал, что девочка ничего, он бы с удовольствием с ней познакомился, а остальные — идиоты — заржали.

Прохору захотелось врезать нахалу, но он стиснул зубы и прошел мимо. На душе было пакостно.

Хотелось сначала посидеть на берегу озера и попрощаться, но дураки-призраки все испортили. А Пэт вертела головой из стороны в сторону, как будто кого-то искала, и Прохор догадался, что она ищет Марта. Он, конечно, трус и слабак, но когда-то был свой, все не в чужие руки отдавать. Март не показывался, и Пэт попробовала объяснить кому-то из призраков, что ребенка надо кормить, одевать и вовремя укладывать спать. Тот, конечно, развеселился, а Пэт заплакала, и Прохор понял, что надо действовать как можно быстрее, пока не поздно.

— Ладно, давай, — раздраженно сказал он, хорошо понимая, что все следовало бы сделать по-другому. Но остановиться уже не мог.

Пэт поставила Кроху на песок, стала его гладить и целовать, никак не хотела отпускать.

В голове у Прохора был туман. Он видел только регочущие физиономии призраков и, окончательно теряя над собой контроль, вырвал Кроху из рук Пэт. Легонько подталкивая в сторону воды, сказал:

— Вот, сынок, дорогой, ты иди, искупайся. И все у тебя пройдет, ничего болеть не будет, а мы тебя здесь подождем. Ты ведь у нас большой, сам можешь купаться. Иди! Ну, иди же!

И Кроха пошел, неуклюже перебирая толстенькими ножками. Он быстро погрузился в воду по шею, но дальше не захотел. Обернувшись, крикнул: «Мама!» — и Пэт, которая плакала, привалившись к плечу Прохора, вдруг рванулась и бросилась вслед за ним.

— Куда? — крикнул Прохор. — Стой! Куда! С ума сошла! Дура, вернись!

Но было поздно. Пэт схватила Кроху, обернулась к берегу… И всего-то сделала шаг в сторону, но этого оказалось достаточно. Очевидно, там была яма, потому что Пэт неожиданно исчезла под водой и больше не появлялась.

Наверное, надо было броситься за ними, но он непонятно почему остался. И только некоторое время спустя, когда бродил вокруг озера, понял, что осталось за ним одно дело, которое он должен — кровь из носу сделать.

Через четыре часа из озера появились два новых призрака. Прохор зачем-то преградил им дорогу, на секунду окунувшись в прохладную темноту, когда они молча прошли сквозь него, направляясь к ближайшей группе призраков. Там их ждали, и какой-то тип вдруг обнял Пэт, и она не возмутилась, а томно привалилась к его плечу. Призрак что-то сказал, и все засмеялись. А Кроха шмыгнул в кучку таких же, как он, детей-призраков, и тогда Прохор понял, что надо уходить.

Он ушел. И до самого города брел, как пьяный, только иногда ощупывая лицо, словно снимая с него невидимую паутину.

В городе он немного успокоился и теперь уже вполне осмысленно пошел домой, чтобы сделать то дело, из-за которого остался.

Серая тень стояла на деревянной трибуне и что-то говорила, сильно размахивая руками. Ее слушали три десятка оборванных людей.

— И там вам будет хорошо! Подумайте — там вы будете воистину свободны от всего! Свобода и неограниченные возможности. А еще — бессмертие! Вдумайтесь — бессмертие! Неплохая штука, правда! Придите к нам и получите все! Счастье перед вами, стоит сделать только шаг…

Люди слушали, как зачарованные. И, может быть, кто-то уже решился.

Прохор понял это, сжал кулаки и вдруг увидел, что рядом лежит искусственная нога. Некоторое время он ее рассматривал, даже тронул ботинком, а затеи, быстро подхватив, кинул в оратора. Нога с грохотом ударилась о трибуну.

Толпа всколыхнулась, но оратор даже ухом не повел, продолжал обещать золотые горы, кисельные берега и молочные реки, а также райскую жизнь…

Теперь Прохор заспешил. Он знал, что каждая минута может унести еще одного человека, а потом еще и еще.

В коридоре ему попался Профессор, который остановил Прохора и стал объяснять, что уже не является человеком, утром прошел сквозь озеро, в экспериментальных целях, понятно. Но работу свою не бросит, вот только немного поживет в свое удовольствие. Куда спешить, ведь впереди вечность?

Прохор молча прошел мимо и не обернулся даже тогда, когда Профессор бросил ему вслед:

— Сам дурак!

Ввалившись в комнату, Прохор злобно пнул «буржуйку», да так, что в воздух взлетело целое облако золы, и, открыв скрипучую дверцу буфета, стал шарить на самой верхней полке. Он вынул небольшой газетный сверток и бережно опустил его в карман пальто.

На берегу он уселся на камень, вытащил сверток и разорвал бумагу. Тускло блеснула граната «апельсинка». Ласково погладив рубчатую поверхность, Прохор ввинтил запал, взял гранату в правую руку и выдернул кольцо. Теперь все, стоит только отпустить чеку…

— Ну что? — спросил Прохор у озера. — Счас я тебя. Один эксперимент сделаю, тот самый, что некий придурок собирался сделать, да не смог, кишка тонка… Ишь, наплодило ублюдков. Баста, больше этого не будет.

— А ты хорошо подумал? — спросило озеро.

— А чего думать-то? Еще немного — и вообще некому будет в городе жить. Одни призраки останутся. А кто же город восстанавливать будет? Чтобы в нем могли жить люди, забыв, что когда-то было холодно, голодно и вообще — страшно. Ты превращаешь людей в призраков, которые только знают что едят, спят и развлекаются! Нет уж, не будет этого.

— А ты-то сам не хочешь лопать белый хлеб и развлекаться?

— Хочу, ох как хочу. Но только больше хочу остаться человеком.

— А еще, наверное, ты хочешь, чтобы вернулись Пэт и Кроха? А, признайся?

— Да, хочу, — сказал Прохор и только руку сжал сильнее, чтобы ненароком не выпустить чеку, а другой отер со лба пот.

— Вот видишь — хочешь! А что, если в результате твоего эксперимента мир призраков исчезнет совсем? И Пэт, и Кроха? Да тебе потом жить-то захочется! Подумай хорошенько, подумай. А также и о других…

Озеро молчало, и по нему пробежала ленивая рябь. Из самых глубин поднялись красные пузыри и стали лопаться. Толпа призраков захохотала, а сверху падали зеленые птеродактили, разевая в беззвучном смехе усеянные зубами пасти… А потом наступила тишина, и медленно таяли призраки, а птеродактили растекались по песку мутными ручейками и высыхали. Тучи закрыли солнце.

В полутьме из озера вынырнуло полупрозрачное щупальце и медленно-медленно потянулось к нему. Ближайшие деревья вытягивали из земли грязные корни и, сближаясь, старались раздвинуть ветки так, чтобы между ними не смогла пролететь граната. А из-за тихих холмов на него уже глядели чьи-то зеленые, внимательные глаза. И от этого у Прохора аж мороз по коже пробежал.

«Боится, старается выиграть время и обезвредить», — понял он.

И только когда ветки уже почти сомкнулись, а щупальце, проскользнув между стволами, было совсем близко, он вскочил и, резко выдохнув, кинул гранату. Черный шар пролетел через последний просвет в ветвях, который вот-вот должен был затянуться, и канул в зеленом тумане.

Прохор упал на землю и закрыл голову руками. Грохнул взрыв, и его мягко подбросило вверх так, что показалось, будто он лишился тела и словно комета проносится сквозь сотни миров, на краткий миг превращаясь то в кентавра, то в странного человека по имени Аристарх, то еще в кого-то по имени Клоб, и еще, и еще… И только когда эти бесчисленные миры кончились, он увидел, что его ожидает дальше. А там были пустота и безвременье…

Наверное, прошли века, пока он понял, что лежит все-таки на земле и нужно только открыть глаза, а потом встать.

Озера призраков больше не существовало. Был самый обыкновенный пруд с самой обыкновенной водой. На берегу стояли люди, много людей. Прохор некоторых из них узнал. Это были бывшие призраки.

Ничего не осталось от тех самодовольных болванов, просто — напуганные и удивленные люди. Они оглядывались по сторонам и явно не могли сообразить, что же им теперь делать. Они пробовали пройти друг сквозь друга и сталкивались, приобретая синяки и шишки. Несколько человек гладили ближайшие деревья, с непривычки обдирая руки и с любопытством разглядывая ссадины.

«Так просто? — разочарованно подумал Прохор. — И все, призраков больше не существует? Так, может, их никогда и не было? Может, и ракета никогда не падала на город?».

Но времени на раздумья не имелось. Еще немного — и люди очнутся от шока. Им нужно объяснить, что произошло и что теперь делать. Да, именно объяснить. А кто как не он?.. А еще Прохор хотел увидеть Пэт и Кроху, которые должны были быть в этой толпе.

Николай Орехов, Георгий Шишко. Белое пятно на карте

Николай Орехов и Георгий Шишко выступают как соавторы на страницах республиканских газет и в центральных журналах: «Вокруг света», «Техника и наука», «Уральский следопыт»

«Белое пятно на карте» — первая книга молодых писателей-фантастов.

Николай Иванович ОРЕХОВ родился в 1953 году в городе Вятские Поляны Кировской области. Окончил Казанский государственный университет по специальности «бионика» и аспирантуру. Живет в Минске, работает заведующим лабораторией в научно-исследовательском институте. Участник IV Всесоюзного семинара молодых писателей-фантастов.

Георгий Владимирович ШИШКО родился в 1952 году под Минском. Работал в цирке, в научно-исследовательском институте, на заводе, на стройке. Окончил Минский радиотехнический институт по специальности «инженер-конструктор радиоаппаратуры». Живет в Минске, работает в Белорусском государственном университете руководителем подразделения.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Лет двадцать тому назад по страницам журнальной периодики прошла дискуссия под условным названием: «Возьмет ли человек с собой в космос ветку сирени?» Смешная сегодня, но трогательная и безусловно нужная для своего времени дискуссия. Мне кажется, что фантастика и раньше и сейчас решает для себя все тот же или похожий на него нестареющий вопрос: а какие именно «ветки сирени» возьмет человечество с собой в будущее?

Сохранение окружающей нас природы, охрана культурной среды человека, сбережение самого человека, его сути в стремительно и неизбежно меняющемся мире — таковы главные темы творчества белорусских авторов Николая Орехова и Георгия Шишко. «Сохранение человечности равняется сохранению человечества», — утверждают они каждым своим рассказом, анализируя истоки нашего Будущего и находя их в простых и чудесных явлениях — любви, совести, разуме.

Герои произведений сборника действуют в вымышленных обстоятельствах, в фантастическом мире, но они современны нам и близки. Этому способствует и добрый юмор авторского повествования, и глубокая психологичность ситуаций. Но самое главное, конечно, — это то, что авторы относятся к своим героям с любовью. Все это делает первую книгу молодых белорусских писателей интересной для читателя, которого она, несомненно, найдет.

Кир БУЛЫЧЕВ

ВЕЧНЫЙ КАРАНДАШ

Черный медведь с зелеными чешуйчатыми лапами молча и деловито откручивал правую руку Тила. Сил у зверя было, на удивление, мало, и он дергал руку туда-сюда. Тил застонал и открыл глаза.

Он лежал на траве, мокрой от недавнего дождя. Рядом вилась узкая тропка. Дальше стояли незнакомые деревья. Тил лежал на правом боку, лицом к дорожке. Плечо жгла острая пульсирующая боль. Он осторожно повернулся на другой бок, едва не потеряв сознание, и совсем рядом увидел толстый шершавый ствол дерева. Тил осторожно подтянулся на одной руке и оперся на ствол здоровым плечом. Подождав, пока боль утихнет, он снова зашевелился, осторожно, боясь ощутить боль еще где-нибудь. Но нет, все, кроме плеча, было в порядке, только побаливали мышцы, затекшие от долгого лежания.

«Ну вот тебе и приключение, — с горечью сказал себе Тил. — Ты же котел приключений».

Выговаривая самому себе, Тил ощупал плечо. По-видимому, ничего страшного не было — обычный перелом ключицы от удара при падении. Но индекс лечения переломов Тил не знал, до сих пор как-то не требовалось. И вот — понадобилось… Он горько усмехнулся и хотел сказать еще что-то нелестное в свой адрес, как вдруг почувствовал, что неподалеку кто-то появился. Какой-то человек.

Тил закрыл глаза, расслабил мышцы и сосредоточился, пытаясь яснее уловить мыслеполе человека. Грусть… Волны грусти захлестнули мозг Тила. И тоска, тоска о чем-то неясном, несбывшемся, непроисшедшем… Женщина.

Он открыл глаза и увидел ее.

«Судя по одежде, я не попал на Оркни, — автоматически отметил Тил. — Ну что ж, раз уж мне не повезло, придется знакомиться с обстановкой. Так, что там разрешается узнать о другой цивилизации? Язык, психология, поведенческие реакции, социальные запреты… А об отдельном человеке? Анкета, биография, круг знакомых… Немного, но для начальной ориентации вполне достаточно».

Тил снова сосредоточился. Информация хлынула в его мозг. Многое было знакомо, многое можно было понять, исходя из общих тенденций. Кое-какие мелочи его смутили, что-то он просто не понял.

«Кажется, она думает вовсе не обо мне. Может, не заметила? Послать еще раз мысленный вызов… Что такое? Не может быть! Нет, точно! Она слепа!» «Слепыми» на его планете звали тех, кто был не способен к телепатическому общению.

Тил содрогнулся от жалости и неловко оперся на сломанную руку. То, что женщина не отреагировала даже на его непроизвольный мысленный вскрик, окончательно убедило его а том, что она нечувствительна к мыслепередаче.

«Придется переключиться на непосредственный прием ее мыслей, раз уж невозможен полный телепатический контакт. По крайней мере, узнаю, как она меня воспримет…»

Тил и раньше слышал, что существуют цивилизации, которые не способны к мысленному общению, особенно на ранних стадиях своего развития, но знал об этом только теоретически, а вот сам столкнулся с таким… уродством? отклонением от нормы? — впервые в жизни.

Женщина приблизилась. Увидев человека, неловко полулежащего под деревом, она остановилась. Тил принял:

«Пьяный? Нет, вроде непохоже. И улыбка вполне нормальная. Сидит как-то неудобно. Закусил губу… Больно?»

— Эй… Вам больно? Помочь?

Тил кивнул головой и «отключился» от приема ее мыслей.

— Где у вас болит?

— Плечо.

— Что с ним?

— Ключица… сломана.

— Ой, что же делать? Может, сбегать за кем-нибудь?

— Извините, Лена, идти я могу, а ключица — это пустяки. Ведь вы идете домой, и если не будете против, то я отлежусь у вас немного.

— А откуда вы знаете, что я Лена и иду домой?

— Да так… догадался.

Глаза Лены вспыхнули изумлением, недоверием… но через секунду погасли.

«Интересный парень, но какой-то… Может, оригинальничает? На работе подслушал, как я домой отпрашивалась, или случайно угадал? Черт, как голова болит…»

— Хорошо, — сказала она, помолчав, — пойдемте ко мне, у меня есть телефон, и я вызову вам «скорую».

Лена помогла Тилу подняться, и они пошли по тропинке. Тил шагал бодро, стараясь не показывать, что каждый шаг отзывается болью в плече, улыбался и молчал. Лена тоже некоторое время шла молча, а затем, искоса взглянув на Тила, спросила:

— Ну как, дойдете? Кстати, как вас зовут?

— Ничего, дойду, не беспокойтесь, Лена… А зовут меня — Тил.

— Странное имя, — удивилась она.

— Обычное, — пожал одним плечом Тил и опять замолчал. Молчала и Лена.

Они подошли к невысокому заборчику, за которым темнела глыба дома. Лена, толкнув калитку, пропустила Тила вперед. Порывшись в сумочке, достала ключ и открыла входную дверь, протяжно скрипнувшую навстречу. Тил опустился на диван в прихожей и закрыл глаза: боль довела его почти до беспамятства. Лена, постояв немного в нерешительности, прошла в другую комнату, принесла оттуда подушку, осторожно подсунула ее Тилу под голову и укрыла его пледом. Тил благодарно улыбнулся Лене, на секунду открыв глаза.

— Я вызову «скорую»… — полувопросительно сказала Лена.

— Нет-нет, не надо. Я сейчас… я полежу немного и все объясню…

Тил глубоко вздохнул, расслабил мышцы и начал транслировать импульсы, мобилизующие защиту организма. Послушный мозг заставил тело разобраться, где произошло повреждение, и принять меры для устранения последствий. Индекс лечения переломов Тил так и не вспомнил, поэтому постепенная общая мобилизация защитных сил могла затянуться на пять — шесть суток. Но и это неплохо. Главное, что начала убывать боль. Сейчас только не двигать рукой — и все будет хорошо, все будет в порядке…

Очнувшись, Тил открыл глаза и посмотрел на Лену. Она сидела рядом на стуле и, не отрываясь, смотрела на Тила, зажав губами прядь длинных черных волос. В глазах у нее были тревога и любопытство — непонятно даже, чего больше.

«Может, включиться на прием ее мыслей? — подумал Тил. — Нет, я и так уже один раз позволил себе прочесть содержимое всего ее сознания, там, на тропе, а это неэтично далее у нас. У них же, общающихся только при помощи речи и жестов — второй сигнальной системы, чтение чужих мыслей наверняка расценили бы как вмешательство в личную жизнь. Ведь многие из них еще боятся своих собственных мыслей. Что же будет, если о них узнают другие? Нет, ее мыслеграмму я не должен больше принимать. Разве что в самом крайнем случае…»

И он улыбнулся Лене, стараясь, чтобы улыбка вышла поубедительнее — тяжело все-таки улыбаться, когда у тебя сломана ключица.

— Ну вот, Лена, теперь мне легче, и я хочу вам кое-что объяснить. Кстати, если вы не против, то давайте перейдем на «ты», мне так привычнее.

— Давайте перейдем на «ты», Тил, — сказала Лена. — Мне тоже так привычнее, мне ведь всего двадцать пять, и в моем кругу все на «ты», и на работе, и дома…

После слов «и дома» глаза Лены на секунду погасли, голос чуть дрогнул, а пальцы правой руки напряглись и застыли.

Причину столь быстрой перемены в настроении Лены Тил знал, он знал о ней вообще ВСЕ. Она жила одна в этом старом и довольно большом доме. Мать умерла лет восемь назад, а отец — всего три месяца. Иметь более одного ребенка в «их кругу» было как-то не принято, поэтому братьев и сестер у Лены не было. Был, правда, человек, которого Лена любила и который утверждал когда-то, что любит ее. Но, проведя вдвоем с Леной неделю на даче и выяснив, что ни машины, ни сколько-нибудь приличной суммы на сберкнижке у Лениного отца нет, ее знакомый как-то сразу к Лене охладел. Потом он вообще исчез, а года через полтора Лена случайно узнала, что он женился на директорской дочке, с машиной, квартирой и тому подобными достоинствами. А Лена осталась одна. Нет, она не обиделась на всех мужчин и на мир вообще: она прекрасно понимала, что один проходимец — это еще не весь свет. Но осадок в душе остался. Так и жила: был жив отец — все душевное тепло отдавала ему. Но вот отец умер, и краски вокруг поблекли, потускнели. Лена попробовала с головой уйти в работу, но только лишний раз подтвердила старую истину: от себя не уйдешь…

— Вот и хорошо. Представим, что мы в твоем кругу, — как можно беззаботнее произнес Тил, внимательно следя за реакцией Лены. Та отвлеклась от грустных мыслей и целиком переключила внимание на Тила.

— Ты, конечно, хочешь узнать, кто я и почему у меня сломана ключица? — спросил Тил.

Лена кивнула.

— Я — инопланетянин. Настоящий. Живу очень далеко отсюда, не могу сказать, как далеко. Кстати, у тебя есть карта звездного неба?

Лена опять кивнула. Глаза ее были широко раскрыты, и в них читались любопытство и недоверие.

— Принеси, пожалуйста, — попросил Тил.

Лена вышла в другую комнату и спустя минуту вернулась с потрепанным учебником астрономии для десятого класса.

Тил полистал учебник, нашел карту и с любопытством стал се рассматривать. Потом вздохнул, прикинул что-то в уме и достал из кармана здоровой рукой длинный предмет вроде авторучки.

— Что это? — спросила Лена.

— Это? Карандаш, — ответил Тил. — Он практически вечен, так как использует воздух, превращая его в краситель. Его можно подарить, потерять, но исписать нельзя.

Тип немного помедлил и решительно обвел кружками две точки на карте.

— Вот. Этот кружок — светило, в системе которого я обычно живу. А это — звезда, куда я направлялся в гости. На планету Оркни, к своему другу Лону.

— А как же ты оказался здесь? — низким от волнения голосом спросила Лена.

— Не знаю, — задумчиво отозвался Тил. — Кажется, произошел сбой, была упущена настройка, и вот — результат…

— Не понимаю. Какой сбой, какая настройка? А где же твоя ракета? Или у тебя «летающая тарелка»?

— Лена, это довольно трудно объяснить. У меня нет ракеты… Скажи, у вас, на Земле, есть люди, которые могут мысленно разговаривать друг с другом, двигать предметы усилием мысли?

— Ну, у нас часто об этом пишут. Но это же шарлатанство. Наука считает…

— Нет, Лена, это не шарлатанство! Это первые признаки того, что ваша цивилизация начинает взрослеть. Дело в том, что энергия мысли — это сила, которой пользуются цивилизации, по уровню развития стоящие значительно выше земной. Это будет и у вас, не скоро, но будет. Один человек, используя свое мыслеполе, может передвигаться в пределах планеты. Двое, установив мысленный контакт, могут перемещаться внутри своей солнечной системы. Трое — в пределах галактики, и так далее. Для перемещения предметов условия несколько иные.

— Неужели это возможно, Тил? — прошептала Лена.

— Но я же здесь, — улыбнулся Тил. — На Оркни меня ждал Лон, мой друг. А дома провожала подруга. Перед путешествием мы втроем установили мысленный контакт. Это как ниточка протянутая от планеты к планете, от человека к человеку. И по той нити скользил я. Должен был скользить… Понимаешь, само путешествие длится недолго, одну — две минуты. Но впереди мена должен кто-то ждать, а позади — думать обо мне. Всего две минуты. У вас это называется — крепкий тыл. Но, очевидно, там что-то случилось…

Лена задумалась, потом стала расспрашивать Тила, интересуясь деталями. Тот подробно и очень вежливо отвечал ей, но затем, незаметно для самого себя, задремал…

Проснувшись, Тил увидел, что уже утро и он один в большой комнате. Тил приподнялся. Рука и плечо почти не болели. Он ощупал их — боль не ушла, но стала вполне терпимой — очевидно, перелом уже начал срастаться. Это было приятной неожиданностью: кажется, индекс лечения был подобран правильно.

Возле дивана, на стуле, на котором вчера сидела Лена, стояло что-то, накрытое салфеткой. Сверху белела записка:

«Тил! Это завтрак, ешь побольше и поправляйся. В соседней комнате — телевизор и книги. Я на работе, буду в семь вечера. Лена».

Тил осторожно снял салфетку. Внешний вид завтрака его озадачил, но, помедлив секунду, он мысленно махнул рукой и начал есть. Еда ему понравилась, хотя по вкусу и калорийности заметно уступала привычной.

Символы на панели телевизора были незнакомы, но Тил быстро разобрался в них. Программа новостей дала ему кое-какую информацию. Затем он занялся книгами. Вначале просматривал все подряд, потом научился различать наиболее интересные. Отобрав десяток книг, Тил вернулся на диван.

Его мало интересовали технические проекты, описанием которых была заполнена добрая половина Лениных книг. Уровень земной цивилизации он примерно представлял, а порывшись в памяти, мог и сравнить ее историю с историей своей собственной планеты. Тила захватили чувства землян, их настойчивое, а порою и трагическое стремление объяснить все на свете, а особенно свои поступки и отказ от них — не логикой, а эмоциями, настроением, интуицией…

На родной планете Тила все было не так, как, впрочем, на других планетах, которые он посещал прежде. Объяснялось то отличие, видимо, тем, что цивилизации известных Тилу планет были телепатическими, основанными на непосредственной мысленной связи. Когда носитель разума как на ладони перед всеми своими близкими и соседями, когда его внутренний мир составляет часть внешнего для его друзей, а их внутренний мир, в свою очередь, является частью его окружения, тогда трудно взрастить в себе такие чувственные порывы, такие всплески, такие взрывы любви, ненависти, изумления, какие буквально ослепили Тила, обрушившись на него со страниц первой же из открытых им книг.

Особенно озадачил его эпитет «благостное» в сочетании с понятием «горевание». Нет, смысл обоих слов по отдельности он прекрасно понимал и мог даже примерить к себе. Но вот чтобы вместе?.. Между тем автор — Тил заглянул в выходные сведения и с уважением прочел имя: Федор Михайлович Достоевский, такие длинные имена тоже встретились ему впервые — так вот, автор, кажется, строил на этом сочетании целую концепцию — и в концепцию эту невольно верилось…

Когда вернулась Лена, Тил лежал поперек дивана с книгой в руке.

— Добрый вечер, Тил! — радостно сказала Лена. — Ну как твои дела?

— Прекрасно! — четко проговорил Тил и осторожно приподнял сломанную руку до уровня плеча. — Выше пока не поднимается, — виновато добавил он.

— Неужели срослось? — изумилась Лена.

— Конечно! Не удивляйся, у нас это в порядке вещей, — ответил Тил с оттенком гордости в голосе. О том, что ключица срослась не совсем правильно, он умолчал. В конце концов, сам виноват, что не знает индекса.

Оживленно переговариваясь, они вместе приготовили ужин, причем громче всего над своими промахами смеялся сам Тил, а затем снова уселись за большим столом, который явно был ровесником Лены, если не старше.

— Нет, Тил, это хлеб, его берут руками, а не вилкой, — засмеялась Лена. — Вот так, видишь? Переламывают и едят. Есть такая примета — с кем хлеб преломишь, на всю жизнь другом будет…

Тил тоже засмеялся и взял хлеб в руку. Горячая волна ударила вдруг ему в голову, уши загорелись, глаза застлало туманом, а руки стали невесомыми. Сквозь шум в ушах он услышал удивленный голос Лены:

— Ой, Тил, а ты покраснел! Это из-за хлеба, да? Глупости, пожалуйста, не обращай внимания, ты же гость, да еще инопланетный!

И Лена принялась рассказывать какой-то смешной случай с ее подругой по работе. Тил сидел молча, жевал кусок хлеба и тщетно пытался его проглотить.

Ему впервые в жизни довелось испытать чувство жгучего стыда за свой поступок, и сейчас его ощущения двоились: один Тил, с красными ушами, с трудом прожевывал кусок, чувствовал на глазах слезы и удивлялся, какое это мучение — стыд! Другой Тил витал где-то в облаках или хотя бы над стулом, неожиданно просветленный и… благостный! — вот подходящее слово! — витал и с тихим удивлением думал: «Какое же это сильное чувство, то, что я испытал, и как хорошо, что я смог его испытать!»

Дело в том, что он покраснел вовсе не из-за хлеба. Нет, просто начитавшись Достоевского, Тил решил сам проверить кое-какие из его нравственных построений. Тил, естественно, знал, как едят хлеб: при знакомстве с цивилизацией знание элементарных правил поведения входило в обязательный минимум подготовки. Его промашка с хлебом объяснялась иным — это была возможность вызвать Лену на эмоциональное откровение.

Тил, по сути, проделал эксперимент, нарочно ткнув хлеб вилкой. Ему хотелось узнать, как Лена отреагирует на его поступок, какие чувства в ней это вызовет. Ее эмоциональное поле он мог ощущать не напрягаясь. Но результат эксперимента обескуражил его. Тил осознал, что в своем опыте он перешел незримую грань дозволенности, причем дозволенности не в местном, земном, а в общечеловеческом понимании. Осознал — и покраснел от стыда — впервые в жизни.

Лена, похоже, заметила его смятение, потому что вдруг предложила:

— Тил, расскажи мне, пожалуйста, о себе…

Невольно обрадовавшись тому, что можно отвлечься от злополучного «опыта», Тил стал красочно живописать свой родной край, планету, где родился и вырос, ее грандиозные стройки и свершения, красоту природы и научный поиск.

— Нет, нет, Тил, расскажи, как ты живешь. Ты, понимаешь?

Тил порылся в памяти. А что он? Ну, родился, учился, работал. Влюбился вот в прошлом году… Недавно зубы новые вырастил. Что еще?

— Ну, хорошо, — сказала Лена, когда пауза стала слишком длинной, — расскажи мне о своих родных, друзьях.

Вот тут Тил мог развернуться! Уж о ком, о ком, а о своем друге Лоне, например, он мог рассказывать часами. Вот однажды во время экзамена Лон…

— Тил, а как ты вернешься домой? — спросила вдруг Лена.

Тил замолчал. Потом он осторожно положил вилку на скатерть, подпер голову рукой и тихо ответил:

— Не знаю. Наверное, никак…

— Почему — никак?

— А потому, что для перемещения на столь большие расстояния необходимы совместные усилия трех человек, умеющих управлять мыслеполями! Один должен быть вместе со мной здесь, на Земле, и один на Оркни. А здесь нет никого, кто смог бы…

И тут Тилу стало страшно. Не потому, что вдруг понял: домой уже никогда не попадет — это он уразумел раньше. Просто страшно. Он представил себе, как обоснуется здесь, как постепенно адаптируется, привыкнет, будет ходить на работу, лечить в поликлинике плохо сгибающуюся руку, разговаривать с людьми — не мысленно, а словами… До сих пор Тил чувствовал себя как на каникулах, на временном летнем отдыхе, а сейчас…

Прошло еще два дня. Лена с утра уходила на работу, а Тил в это время изучал Землю по книгам и телепередачам. Он уже хорошо представлял себе уровень развития землян и понимал, что помочь ему вряд ли кто сможет.

В тот вечер Лена, едва переступив порог, спросила:

— Тил, а как научиться управлять мыслеполем?

Тил засмеялся, но, подумав, серьезно ответил:

— Я толком не знаю, не специалист. У нас это все умеют от рождения. Да и зачем тебе это?

— Я очень хочу помочь тебе, Тил… Помочь вернуться домой, к своим. Ты знаешь, я сегодня весь день думала о тебе. И мне показалось, что я смогу понять тебя, смогу удержать ниточку…

Тил задумался.

— Понимаешь, Лена, ото в общем-то просто. Ты должна полностью отключиться от всего окружающего и сосредоточиться только на том, что тебе нужно сделать. Как бы тебе объяснить… К примеру, ты хотела бы поговорить со мной. Сосредоточься на этом, закрой глаза, расслабься и мысленно настройся на мой образ. Остальное получится само собой. Но нужно очень сильно хотеть этого.

— Давай попробуем, а? — предложила Лена.

— Давай! — согласился Тил. Он видел, что Лена сегодня очень возбуждена, и даже глаза ее радостно светятся.

Лена села на диван, закрыла глаза и стала мысленно звать Тила. Его лицо с серьезными и чуть грустными глазами сегодня весь день стояло перед ней. Но ответа не было…

«Бедный Тил, я не смогу помочь тебе! — в отчаянье думала она. — Я не умею, бедный, бедный Тил, Тил…»

«Лена, Лена, ты меня слышишь? — раздалось вдруг у нее в голове. — Лена!»

— Слышу, слышу! — громко закричала Лена, открыла глаза и смутилась: — Ой, я все испортила!

— Нет-нет, все замечательно, все прекрасно! — возбужденно заговорил Тил. — Ты ведь меня слышала, да?

— Да, слышала, и очень отчетливо!

— Это же здорово, Лена! Значит, ты можешь, и я смогу попасть домой! Лена! Это же очень здорово!

Он зашагал по комнате, что-то радостно бормоча и выкрикивая. Лена с радостью и грустью смотрела на него. Тил подошел к дивану и сел рядом с ней.

— Лена! Я хочу тебе предложить — поехали со мной! Я покажу тебе все, о чем рассказывал, познакомлю с Лоном. Здесь, на Земле, ты не очень счастлива. А у нас ты найдешь свое счастье, я уверен! Поехали, а?

Лена взглянула на Тила, отвела взгляд, вздохнула и медленно покачала головой.

— Нет, Тил. Пусть все, что я тебе сейчас скажу, покажется банальным, но я чувствую так. Ведь прописные истины становятся Истинами с большой буквы, когда мы прочувствуем, выстрадаем их, правда ведь? Да, Тил, я одинока здесь, и мне нелегко, но это — моя Земля. Я не хочу сказочного счастья. Я хочу сама построить его здесь, на Земле, хочу бороться за него… Я не поеду с тобой, Тил. Я останусь дома…

Тил, уже хорошо знакомый с земными обычаями, молча склонил голову перед Леной, затем бережно взял ее руку и коснулся ее губами.

— Извини, Лена. Я был не прав. Мне стыдно…

— Да нет, ничего, все в порядке, — откликнулась она. — Я понимаю, ты же хотел как лучше. Но мне будет лучше здесь. Кстати, — Лена улыбнулась, — а может, ты останешься у нас, а?

Тил недоуменно посмотрел на нее. Потом юмор ситуации дошел до него, он грустно улыбнулся и так же, как и Лена недавно, медленно покачал головой.

— Спасибо, Лена. Дома лучше, ты права.

— Ну что ж… Зато, Тил, ты лучше теперь меня понимаешь.

Она улыбнулась Тилу еще раз, и в ее глазах вспыхнуло радостное сияние.

— Ты сказал, что теперь сможешь попасть домой?

— Да. Раз ты меня слышишь — значит, мы можем послать синхронный сигнал на Оркни… Слушай, но как же это у тебя получилось? Ведь до сих пор никому на Земле не удавалось управлять мыслеполями. Кроме меня…

— Это действительно очень просто, Тил, — улыбнулась Лена. — Надо сосредоточиться, а также расслабиться. Вот и все. Трудно объяснить то, что внутри тебя, ведь правда, Тил? А самое главное, что ты упустил, когда объяснял мне… А может, и не только тогда, раньше тоже, когда летел на Оркни… Ты думал о своей подруге, которая осталась у тебя на родине, в тылу, Тил? Самое главное — это не только чтобы позади кто-то думал о тебе, но чтобы и ты думал о том, кто остался дома… Впрочем, ладно. Что мне нужно делать, Тил, чтобы помочь тебе улететь?

Тил долго молчал. Потом он подробно рассказал Лене об Оркни, о Лоне, обо всем, что должна была сделать Лена. Она слушала, запоминала и думала о Тиле…

Все оказалось не так уж просто. Несколько дней, по вечерам, они тренировались в мысленном общении.

Наконец все было отрепетировано до мельчайших нюансов. Тил и Лена сели рядом на диван, закрыли глаза и начали настройку.

«А счастлив ли я? — вдруг подумал Тил. — Дома мне казалось, что да, безусловно. Сейчас во мне что-то изменилось. Я знаю, я понял, что такое горе, что такое стыд… Недаром здесь, на Земле, в древней книге легенд и притч сказано, что первые люди только тогда стали людьми, когда познали стыд. Вот что постоянно, вот что вечно…»

«Лена, ты меня слышишь?» — мысленно спросил он.

«Слышу», — также мысленно отозвалась Лена.

«Начинаем, — сказал Тил. — Внимание! Вызываем Оркни, Лона. Оркни, Лон…»

«Тил?! Тил! — раздалось вдруг в голове у Лены. — Тил, это Оркни, это я, Лон! Где ты пропал, что с тобой?»

«Все в порядке, — ответили вместе Лена и Тил. — Вопросы по прибытии. Лон, как уровень, четкость? Образ?»

«Все в норме, переходи быстрее, жду…»

«Сейчас, я только попрощаюсь, — отозвался Тил. — Лена! Большое, огромное тебе спасибо за все! Я счастлив, что встретил тебя! Мы еще встретимся, хотя бы мысленно, но встретимся! Еще раз спасибо тебе за все — и до свидания! Я буду думать о тебе! Переход…»

…Лена открыла глаза. На диване рядом никого не было.

«Как болит голова! А где Тил? Может, мне все это приснилось? Или это уже… от одиночества?..»

Она встала и подошла к окну. На столе лежала карта звездного неба, вырванная из школьного учебника астрономии, а на ней лежал карандаш. Вечный карандаш Тила.

ГЕРИЛЬЕРО

— …А старинные ансамбли? Нагромождение замкнутых пространств, смешение красок, какофония несущих конструкций! Все эти функциональные, барокко, ренессансные стили! А викторианская эпоха? Аккорд на аккорде. Корбюзье, Адамсон… Классики! Простейшие музыкальные фразы — вот все, что они могли. А ведь проектировали не на голом месте — Ее Величество Природа укоризненно дышала рядом. Впрочем, современная архитектура тоже всего лишь чудовищный нарост на теле планеты. Не стилизовать, не подражать надо, а органически вплетаться, срастаться, продолжать дело природы. Вот наша цель, вот задача всей музыкальной архитектуры. А все эти манипуляции с гравитацией, с пространственными искажениями — мишура, украшательство. Я видел на Марсе Большой Сырт — вот где поэзия. Естественнейшее место, где человек чувствует себя лишним.

— Вот именно, Андрей, — лишним. Ты хорошо это подметил. Природа естественна, как цепь случайностей, и точно так же неестественна в своих закономерностях. А искусство, в том числе и архитектурное, — не случайно. Оно неизбежно и закономерно, а значит — и человечно, в этом все дело. Поражаюсь, как ты не понимаешь, Андрей. Это давний спор, и не только наш. И я ни уверен, что этот спор можно разрешить словами.

— Вот тут я согласен с тобой, Игорь. Слова, слова… Сегодня я представлю другие аргументы. Модель почти готова, художники, что называется, кладут на грунт последние мазки. Приглашаю тебя и твоих проектантов на Стройку.

— Спасибо. Только не забудь позвать нашего цензора — последнее слово должно быть за ним.

— Ну, его можно и не предупреждать. Он словно нюхом чувствует Стройку. Увидишь — явится в самый последний момент.

«Последние мазки» выглядели так: высокий рыжий конструктор в развевающемся голубом хитоне, зажмурив глаза и вытянув перед собой руки с растопыренными пальцами, на цыпочках начал подкрадываться к сияющему в зыбком воздухе мастерской кубу. Подобрался, ткнулся пальцами в модель, застыл, потом резко развернул руки навстречу одна другой, снова замер. Постояв так несколько минут, он, по-прежнему на цыпочках и не опуская рук, медленно отошел в сторону. Затем то же самое, повторяя движения во всех мелочах, проделала пухленькая девушка в спортивном костюме. Когда они отошли, Андрей приступил к завершению модели. Были выверены все ноты, сверены с каталогами все обертоны, замерены и проверены на логическую совместимость показания всех тензометрических датчиков. Пора было начинать.

Андрей отошел от куба. Игорь и его строители стояли поодаль, готовые аплодировать успеху или же дружески, стараясь не выдать разочарования, поддержать коллег в случае неудачи.

«Как странно, — подумал Андрей. — Вот Игорь — мой соперник в архитектуре, даже антагонист. Он готов осудить мое творение, не подозревая даже, что тем самым освищет свою идею. А я? Меня-то что заставило вставить в модель блок топологической парадоксальности? Может быть, втайне я согласен с Игорем в его стремлении усовершенствовать природу с помощью науки? Хорошо еще, никто пока не знает о блоке, иначе…»

Додумать Андрей не успел. Как всегда неожиданно, вошел Ярослав, цензор.

— Вы опять забыли обо мне, — с порога заявил он. — Впрочем, вижу — куб вне подозрений. Андрей, твоя работа?

Андрей вздрогнул. На миг ему показалось, что Ярослав заметил встроенный блок. Недаром про них, цензоров, ходят легенды… Да нет, просто восхищается моделью.

Ярослав деловито засунул руки с растопыренными пальцами внутрь куба. Закрыв глаза, он некоторое время молча вслушивался. Потом вынул руки и обернулся к конструкторам.

— Куб великолепен. И все же он мне не нравится. Андрей, что ты хочешь сказать этим сегодня?

— Раз и навсегда показать прогрессистам, на чьей стороне искусство. — Андрей коротко взглянул на Игоря. «И себе», — добавил он мысленно. — Что еще скажет цензор? Могу я начинать Стройку?

— Я должен запретить ее, Андрей. Должен, но не сделаю этого. Пусть Стройка сама покажет, кто прав. Ты ведь этого хочешь?

«Он все понял! Ну конечно, еще никто не провел поэта. Поэт и цензор. Ранее несовместимые понятия, сейчас они неразделимы», — подумал Андрей.

— Что ж, раз ты не против — начнем.

Стройка обычно длится всего несколько минут, но эти минуты всегда самые прекрасные для архитектора. Они венчают его работу. Трехмерная модель, проектируемая месяцами, — куб стремительно разворачивался в реальное сооружение, воплощаясь в пластмассе и керамике. Там, где это было нужно, создавались искусственные поля тяготения, стягивались необходимые пространственные метрики, придавались стандартные нуль — переходники, энергоемкости и тезаурусы, — все, что создает привычные современному человеку комфорт и возможности.

Среднерусский филиал Всемирного Музея окружающей среды, модель которого была заложена в кубе, строился на островке неправильных очертаний, выращенном посреди одного из крупнейших заповедных озер — Светлого. Нуль-транспортировка мгновенно доставила бы Андрея и его команду на место, но по традиции архитектор в момент Стройки всегда был рядом с моделью. Видеосвязь позволяла ему видеть происходящее во всех деталях.

Андрей до боли в глазах всматривался в глубь экрана, пытаясь уловить первые, робкие еще элементы синтеза. Как всегда неожиданно, земля вспучилась, на экране все закрутилось в бешеном вихре медленного, словно бы растянутого взрыва, остров затянула молочная пелена. Андрей переключил связь на интровидение: на экране возникли одни клубящиеся потоки. Томительно текли секунды…

Через две минуты белесые клубы опали, молочные струйки втянулись внутрь острова, и на экране… на экране все было по-прежнему. Вырисовывались контуры острова, на ближнем плане виднелись все те же кустики редкой высохшей травы да кое-где гранитные валуны. Андрей оглянулся на куб, холодея в предчувствии неудачи. Индикаторы мерно щелкали, модель звучала ровным малиновым звоном, отмечая нормальное завершение Стройки. Все было в порядке… и в то же время ничего не было! Но гравиторы брали полную мощность, нуль-приемник был готов к транспортировке…

Андрей, конечно, ожидал сюрприза от блока топологии, но такого! Он оглянулся на растерянно молчащих строителей, хотел было что-то сказать, но передумал и резко шагнул прямо в открытую пасть нуль — приемника, ведущего в никуда. Все инстинктивно рванулись к нему, чтобы задержать переброску, но уже загорелся зеленый огонек приема, и Андрей исчез…

Ярослав, оказавшийся позади всех, спокойно заметил:

— В былые времена конструкторы становились под выстроенный по их проекту мост при первом испытании на полную нагрузку.

— Как ты можешь? — возмутился Игорь.

В студии установилась та особая давящая тишина, которая угнетает слух сильнее самого громкого и неприятного звука. Ярослав продолжил:

— Я видел однажды любопытную старинную гравюру, Эсхера, кажется. Представьте себе крепость со стенами разной высоты, между которыми перекинуты лестницы. Люди взбираются по одной лестнице с более низкой стены на более высокую, потом по ровной горизонтальной стене доходят до другой лестницы, которая ведет еще выше, но почему-то на ту же первую стену. И так далее, по кругу.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил Игорь.

— Да нет, ничего. Просто модель Андрея с самого начала напомнила мне эту забавную картинку.

Он подошел к настенному чертежному экрану, быстрыми штрихами набросал высокие крепостные стены с переброшенными поперек лестницами, обозначил на них смешных маленьких человечков с кривыми ножками и щелкнул клавишей. Человечки поспешно побежали по ступенькам.

На внешнем экране стереовизора вдруг появилось лицо Андрея, даже не лицо, а голый череп с шевелящейся дымкой волос — экран все еще был переключен на интровидение. Кто-то щелкнул клавишей, и лицо стало обычным.

— Я ничего не могу понять, — смущенно заговорил Андрей с экрана. — Музей построен, все в полком порядке и нормально работает. Вот только нуль-выход меня не выпускает. Я пытаюсь вернуться к вам — и все время попадаю обратно в вестибюль. Не могу понять, в чем тут дело.

— Так уж и не можешь? Или не хочешь? — отозвался Ярослав.

— Подожди, цензор. Андрей, так что, Стройка осуществлена? — спросил Игорь недоуменно.

— Я же говорю — все на месте. Гравиторы в режиме. Я связался с библиотекой — центральный тезаурус тоже включен. Экраны внешнего обзора показывают парк, планировка заданная. Только выходы замкнуло на себя… Ну, конечно, замкнуло на себя! В этом-то и дело!

— В чем дело? Ничего не понимаю…

— Да в том, что при проектировании я заложил в модель топологическую односторонность. Ну и еще кое-что… Видеосвязь стандартная, поэтому мы видим друг друга, а вот сеть нуль — транспорта замкнулась в нечто вроде кольца Мебиуса, только порядком выше… Что же теперь делать — не разрушать же здание? Да и где он — музей, ведь на экране голый остров. Не получилось, Игорь, ничего я тебе не доказал…

— Какие вы все-таки: не получилось, не доказал… — раздраженно вмешался Ярослав. — Посмотри кругом — стоит музей? Посмотрите на экран — остров не тронут? Разве не в этом заключалась твоя задача, Андрей, — сохранить природу нетронутой и построить Дом? Потом сами разберетесь, в чем тут дело. Может, музей существует в другом измерении, а может — искривилось пространство. Но главного ты добился. А выход… Подумай, найдется и выход. Я вижу два, по крайней мере. Самый простой — вот…

Цензор подошел к чертежному экрану с нарисованной на нем крепостью. По ее стенам все еще карабкались смешные человечки. Подобрав какую-то палочку, он несколькими штрихами пририсовал сбоку еще одну лесенку, с виду вроде бы изогнутую куда-то кверху, но длинными неровными перекрещивающимися ножками упирающуюся в песок у подножия крепости. Человечки гурьбой ринулись к ней и засеменили по ступенькам: вверх по отношению к крепости, но в то же время — к земле. Когда последний из них коснулся почвы, а первые уже удобно устроились на полянке, задрав кривые ножки и болтая ими в воздухе, Ярослав сказал:

— Вот и все. Пририсуй к своей «двери Мебиуса» другую дверь, только вывернутую в обратную сторону, — и можешь возвращаться. А впрочем…

Он подошел к модели, засунул внутрь левую руку с палочкой, правой коснулся чертежного экрана с нарисованной лестницей и щелкнул клавишей еще раз.

Тотчас внутри стереовизора четко обозначилась грубо сколоченная березовая лестница с загнутыми гвоздями на краях перекладин. Ее нижний край упирался в подножие гранитного валуна посередине острова, а верхний, изогнувшись, устремлялся вниз и пропадал в густой траве метрах в трех от камня.

— Спускайся, Андрей. — Цензор вытер руки одна о другую.

Слышно было, как на острове прошелестел сначала легкий ветерок, затем среди травы, там, где изгибалась лестница, появились ноги в серых брюках, а потом и весь Андрей. Он мягко спрыгнул с лестницы. Игорь оглянулся на Ярослава, но того уже не было в студии. «Мавр сделал свое дело», — усмехнулся Игорь.

Через полчаса Андрей с Игорем сидели в рабочем кабинете студии. Их бригады, объединившись, возились с моделью, проектируя для нуль-приемников новые двери, невероятно изогнутые, зато пропускающие в обе стороны. Конструкторы молчали. Слишком многое надо было продумать, что-то отбросить или преодолеть.

— Вот и разрешился наш спор… Что может быть естественней природы, чем она сама?

— Для Ярослава это очевидно, — в тон ему отозвался Андрей.

— Слушай, а почему Ярослав такой? Я понимаю, интуиция и тому подобное, в этом они, поэты, далеко ушли от нас, инженеров. Поэт и цензор… Но сам он, его характер? Почему все-таки мы недолюбливаем их? Или они сами дают нам повод?

— Да, я заметил, что иногда Ярослав специально злит нас. Зачем?

— Как-то раньше я спросил его об этом. И знаешь, что он мне ответил?

— Наверное, как всегда, сказал, что ситуация напоминает ему одну старинную картину?

— Ты прав, но не совсем. Он прочел мне стихотворение, автора я не запомнил. Какой-то древний цензор. Текст тоже не помню, только название — «Герильеро — городской партизан», да строчки из середины:

…Здесь нет прохожих, и непричастным никто не верит.

Случайно пулей меня задело — я герильеро.

Ночного города шумы заглушат голос…

— Дальше забыл…

— А ты не помнишь такого случая, чтобы Ярослав или, скажем, другой цензор запретили проводить Стройку или Эксперимент?

— Н-нет, не помню… А что?

— И никто не помнит. Такого просто не было. Я специально проверял: за последние сорок лет ни один цензор не помешал ни одной Стройке! Я думаю, так обстоят дела не только в архитектуре. Знаешь, в этом что-то есть.

— Скажем, так, — подхватил Игорь. — Поэты существуют для того, чтобы помешать осуществлению проектов, которые опасны для людей своей незрелостью, несоблюдением вкуса, искажением эстетических норм…

— Ярослав был против Стройки. Хотя официально ее и не запретил… Кт или чт осуждает, но не запрещает, в то же время страдая и исправляя последствия наших ошибок, принимает на свой счет причиненное зло, вызывая на себя огонь, как тот герильеро из стихотворения старинного цензора? — тихо спросил Андрей.

— Совесть, — так же тихо ответил Игорь.

БЕЛОЕ ПЯТНО НА КАРТЕ

С Сергеем были мы земляками. Вместе ходили в школу, вместе озорничали. Школа была на весь городок одна и обходилась без номера. Жили мы рядом и часто встречались на футбольном поле, когда играла улица на улицу. Потом вместе же поступили в соседнем большом городе в университет — я на физфак, а он на биологический. Дальше наши пути надолго разошлись.

Городок назывался Сосновкой. Восемь тысяч жителей, леспромхоз, деревообрабатывающий завод, небольшая местная промышленность — таких городков по всему Союзу десятки тысяч. Обычное, ничем особенным не примечательное местечко. В юности хотелось уехать отсюда куда-нибудь далеко-далеко — в большой город, в большую жизнь… Многие и уехали, кто куда… Но почему-то в последнее время я, минчанин с многолетним стажем, чувствующий себя старожилом и в Москве, и в Ленинграде, хорошо знающий и Киев и Новосибирск, — я все чаще и чаще мысленно возвращаюсь в Сосновку, в небольшой, ничем не примечательный городок.

Вы тоже, наверное, в далеком школьном детстве на уроках географии, особенно когда географичка заболевала, а классный руководитель заговорщицки подмигивала и, приложив палец к губам, говорила: «Тс-с! Урока не будет. Сидите тихо. А то…» — осторожно закрывала за собой дверь — вы тоже тогда, наверное, играли в эту игру. Нужно отыскать на карте название города, реки или местности, которое загадал твой соперник. Сначала прикинешь, где бы это название могло встретиться, потом лихорадочно шаришь глазами среди хитросплетения шрифтов и линий — времени тебе на поиск всего пять минут!

Наконец торжествующе тычешь пальцем в глянцевую поверхность, переживая волнующую минуту географического открытия, а затем, кося глазом в сторону, чтобы не подглядели, находишь название позаковыристей, поиностраннее, зажимаешь его в кулаке и смотришь, загадочно улыбаясь, как толпятся твои товарищи совсем в других австралиях и америках, по слогам читая: вера-крус, мон-теви-део, рио-де-жа-ней-ро…

Еще тогда я заметил одну особенность, а после в книгах по психологии нашел и объяснение этому явлению: даже самые признанные знатоки дольше всего ищут, а иногда так и не находят названия чрезвычайно простые — вроде нашей Сосновки, либо же — написанные очень крупным шрифтом. Слово или словосочетание прямо перед глазами, ты смотришь на него, но не видишь, не замечаешь, словно попало оно в огромное слепое пятно зрения. Будто на карте — белое пятно, и попадают в него самые обычные наши города и реки.

Не видать маленького провинциального городка с глубоким оврагом, упирающимся прямо в свалку. Городок подступил к самому оврагу, так что несколько домиков оказались над обрывом, а один забрался почти на дно и затаился там, среди зарослей черемухи и великанов осокорей, из коры которых, как мы верили в детстве, делают пробку. По крайней мере, кораблики, которые мы выстругивали перочинными ножиками из этой коры, были легче пенопластовых и несли больше всего парусов…

Незаметна на карте и неглубокая речка Песчаная, в которой заключалась для нас когда-то добрая половина мира. Здесь мы ловили на удочку рыбу щеклею и думали, что она встречается только у нас, а потом оказалось, что эта мелкая рыбешка водится чуть ли не в любой лужице, только называется иначе — уклейка…

Помню, на берегу старого русла Песчаной, у далеко вдающегося в лиственный лес затона, стоял маленький кирпичный заводик, для своих глиняных нужд накопавший вдоль реки множество неглубоких, но больших ям — величиной с доброе футбольное поле каждая. В половодье ямы заливало, потом пацаны марлевыми бредешками ловили в них юрких щурят, а жители постарше и посолидней сажали между озерками картофель и бобы. На глинистой почве к лету вырастало множество колючих сорняков, на которые часто садились невесомые стрекозы, считавшиеся у нас лучшей насадкой для рыбалки. Именно здесь, да еще в ивняке по самому берегу мы зорили птичьи гнезда и делали свистульки из молодых побегов тальника…

Сколько лет прошло, а горьковато-сладкий вкус до сих пор на языке…

Когда в прошлом году врачи стали в один голос предлагать мне отдых, а Женька Атрощенко после долгого хмурого молчания убрал в ящик стола кардиограмму и заявил: «Старик! Жить хочешь — сматывайся в деревню…» — я не сразу вспомнил Сосновку…

Первой встретилась мне Екатерина Петровна. Она шла по обочине мостовой, накренясь под тяжестью авоськи. Я догнал ее.

— Екатерина Петровна! Давайте, я помогу вам донести сумку, а вы за это исправите мне двойку за домашнее сочинение!

Она обернулась и погрозила мне пальцем:

— Опять ты за свое, Субботин! Да ведь та двойка давно уже исправлена!

Голос у нее был прежний, молодой и уверенный.

— Что, дружок? — с улыбкой спросила она. — Думал, не узнаю? Эх, ты! Да ведь любой из нас, учителей, своих трудных учеников всю жизнь помнит…

— Неужели я был такой непослушный?

— А то!

Это задорное, типично сосновское восклицание как-то сразу и до конца убедило меня в том, что я дома, в своей Сосновке, и вызвало целый рой воспоминаний. Но все мои вопросы Екатерина Петровна предупредила одним движением руки:

— Пойдем ко мне домой, там и расскажу… Фотографию десятого «В» достанем и каждого вспомним. Ты где остановился-то?

— Да я, собственно, в гостиницу…

— Вот и славненько! У меня и устроишься. Чтобы мой ученик — да в гостинице! Это после того, как он мне столько нервов попортил! У меня все ваши останавливаются, если приезжают. Вот в марте Гошка ночевал…

И пошли, и завертелись воспоминания.

А уж потом, чуть ли не за пятой чашкой чая, когда я перепробовал клубничное, черносмородинное и еще несколько сортов домашнего варенья, Екатерина Петровна мимоходом упомянула Сергея. Речь зашла о дровах. Так вот с ними в эту зиму было хорошо, дров Сергей привез березовых, жарких… Я удивился:

— Как, и Сергей здесь?

— Да он уже лет восемь у нас в леспромхозе работает. Лесник не лесник, а заботится о лесе, — ответила учительница. — Женька-то, сын, как летом приезжает, всегда к нему ходит. Да и на рыбалку ездят, на ночь, а то и на две…

Я удивился еще больше. Потом вспомнил, что после третьего курса Сергей стал специализироваться на вновь образованной тогда кафедре охраны природы. Леспромхоз в Сосновке один из самых богатых в области, имеет обширную заказную зону. А Сергей — что-что, но лес любил всегда.

— Да вот погоди, — добавила Екатерина Петровна, — часам к восьми и он сам явится. Я как раз на сегодня с ним договорилась.

И точно, где-то около восьми раздался стук в дверь. В представительном чернобородом мужчине я с трудом узнал Сергея.

А назавтра к вечеру мы с ним уже ставили палатку на берегу Песчаной, за несколько километров от города. Березовая роща узким мысом спускалась к воде и обрывалась у самого берега. Год от года половодье подмывало сушу, оставляя после себя вывороченные стволы с причудливо застывшими корнями. Под одной из таких коряг мы развели костер. Легкий ветерок налетел с реки и притих. Замолкли и мы, глядя на огонь.

— Вот ты физик, — заговорил Сергей, отворачиваясь от едкого дыма. — Скажи, у вас бывает такое… ну, аномалия, что ли… Если, скажем, железная руда, и компас отклоняется — это я понимаю. Это закон природы. А вот чтобы всюду одни законы, а где-то — другие, так бывает?

— Нарушение изотропности Вселенной? А как же! Вот, например, везде скорость света — триста тысяч, а около Солнца — меньше, — авторитетно ответил я.

— Да нет, анизотропность — ото тоже понятно. Здесь другое. Вот я читал где-то про человека, который притягивал к себе предметы — биомагнитная аномалия. Там похоже,

— А-а, фантастика, — пренебрежительно протянул я. — Этот рассказ я тоже читал. Нет, такого в физике не бывает, физика наука точная. Чепуха все это, сказки.

— Ну почему же обязательно сказки, — поморщился Сергей. — Б науке, может, и не бывает, а в жизни… В жизни многое может быть. А если человек вмешался? Предметы — к человеку притягивались.

— Да ерунда все это. — Я облокотился поудобнее. — Расскажи лучше, как вы тут живете?

— Да так, потихонечку… — как-то нехотя ответил Сергей. — Погоди, я сейчас, за рыбой схожу…

Он поднялся, сделал несколько шагов — и исчез в незаметно сгустившейся темноте. Слышно было, как несколько раз всплеснула вода. Часа за два до этого мы поставили под обрывом две небольшие верши, и Сергей, наверное, решил их осмотреть, вдруг да есть что-нибудь.

Минут через пять послышались его шаги. Сергей вынырнул из темноты, плотно окружавшей костер. В руках у него было старое брезентовое ведерко с водой. В нем плескалась рыба.

— Неужели что-то попалось? — весело спросил я.

— Да так, мелочь, — ответил Сергей. — Но на уху будет.

Он выплеснул воду прямо на песок, и в неверном колеблющемся свете прогоревшего костра я увидел десятка два рыбешек. Рыбы судорожно били хвостами по песку и изгибались. Я придвинулся поближе, наклонился, вгляделся.

— Постой, постой, что это? Стерлядь?

— Ну да, она. У нас ее акулами зовут, забыл?

Я помнил. Стерлядь водилась в Песчаной, но только на самой глубине, и лов ее всегда был запрещен. Раньше по реке на небольшом баркасе ходила рыболовецкая артель, бравшая сетями довольно крупную рыбу. Обычно за ней всегда бегала целая ватага ребятишек, помогавших рыбакам вытаскивать из воды тяжело ползущую сеть и получавших за это право отбирать из улова мелкую рыбешку. Рыбаки разрешали нам брать и плотву, и красноглазых язят, и даже косарей с забавно вытянутыми спинами, но никогда не позволяли трогать этих странных треугольных рыбок с жадным маленьким ртом, вылитых акул-недомерков.

Потом река обмелела, засорилась лесом-топляком, и рыба постепенно исчезла. Вслед за ней исчезла и артель.

— Ты погляди… — я подобрал одну рыбку. — Сте-ерлядь.

— Уха из нее знаменитая получается, — сказал Сергей. — Опять же — костей нет. Сейчас мы ее в котелок…

— Слушай, — встрепенулся я. — Она же под запретом. Нельзя ее в котелок.

— Стерлядь-то? Три года как запрет сняли! Скоро в реке другой рыбы не останется, она всю икру сожрала. Хищная…

— Вот это да! — удивился я. — Ну и дела!

— Аномалия! — весело отозвался Сергей. — А ты говоришь — не бывает!

— Ну, это случайность, — недоверчиво возразил я. — Запретили отлов, вот и расплодилась.

— Случайность? — резко повернулся ко мне Сергей. — А чего ж это она в других реках не расплодилась? Нет, брат, аномалия!

Сказал — как точку поставил. Мне стало смешно и чуточку интересно. Я, конечно, тоже патриот своего города, и все же…

Но Сергей и не думал заканчивать этот разговор.

— Помнишь, ракушки собирали? — спросил он меня. — Такие плоские, с гребешками?

Я помнил, как не помнить. Бабушка моя этими ракушками все уток кормила.

— Так вот, в прошлом месяце леспромхоз государству двести десять граммов жемчуга сдал. Речного, из этих самых ракушек.

Жемчуг — это уже серьезно. Жемчужный промысел на Руси захирел столетия назад. А жемчуг из Песчаной…

Я внимательно посмотрел на Сергея. Он деловито собрал рыбу, пристроился у костра, где было посветлее и не ел глаза дым, и принялся ловко чистить рыбу. Лезвие ножа так и сверкало над дощечкой.

— Да не томи душу, — взмолился я. — Выкладывай, что знаешь.

— Геологи проверяли, — откликнулся он, — ничего особенного. Торф да глина. Я у них даже счетчик Гейгера попросил. Фон — самый что ни на есть обыкновенный.

— Может, вода какая особенная?

— Вода? Вкусная вода… Нет, и в воде ничего не нашли.

Он отложил нож в сторону, повернулся ко мне всем корпусом и негромко заговорил:

— Я вот думаю… Может, в человеке все дело? А? Народ у нас, сам знаешь, какой… Душевный народ. Я когда биофак закончил, меня на Черное море распределяли. У нас там биостанция, все туда рвались. Так я отказался, сюда попросился. Дома лучше.

Он сказал эти слова: «дома лучше» — с той же запомнившейся мне интонацией, как будто точку поставил.

Я промолчал, а про себя подумал: чтобы так говорить, надо иметь на это право. Сергей имел — он был дома…

А утром, поныряв немного на глубине, причем не так уж и далеко от берега, я вытащил из ила несколько черных, поросших зеленью раковин. В трех из них были жемчужины, одна довольно крупная.

…Полгода спустя Сергей прислал мне о оказией небольшую посылку. В берестяном туеске, пахнущем лесом, солнцем и детством, аккуратно завернутые в чистую полотняную тряпочку, лежали два причудливой формы корешка, слегка похожие на пляшущих человечков, — женьшень…

Я долго думал: может, и действительно в человеке все дело? Аномалия аномалией, а люди у нас в Сосновке и в самом деле очень хорошие.

А совсем недавно все прояснилось. Дело действительно было в человеке, и человеком этим был… Сергей. Он не просто добросовестно охранял природу нашей Сосновки, но и проводил различные опыты по акклиматизации животных и растений, по улучшению микроклимата, флоры и фауны. Причем, как часто бывает в нашей глубинке, да и не только в ней, делал все в одиночку, пользуясь советами случайно встреченных специалистов… Зато теперь в кашей маленькой Сосновке открыт филиал НИИ охраны природы, а Сергей, как организатор «аномалии», по праву занимает должность директора.

В будущем году собираюсь опять в Сосновку. Приглашаю всех желающих: поехали в город нашего детства. Люди там — замечательные! А стерляжья уха — просто объедение…

ТАЙНА СТАРОГО ПОДВАЛА

Более липкой планеты Олегу не попадалось. Липкой в самом буквальном смысле — он едва вытягивал ноги из густого, как смола, слоя черной блестящей грязи. Болото занимало все видимое пространство, а может быть, и всю поверхность планеты. Еще с большим нежеланием грязь принимала ногу обратно — Олегу приходилось с большим трудом продавливать упругую, как резина, и плотную, как слежавшийся снежный наст, прослойку.

Эти однообразные «чмок-шлеп» («чмок» — нога пошла вверх, «шлеп» — вниз) порядком ему надоели. Скафандр был заляпан, руки — по локоть в грязи, и даже полукруглое обзорное стекло шлема все покрылось россыпью маленьких смоляных шариков — очистка не справлялась. Олег оглянулся на остальных — ребята брели по смоляному болоту полусогнувшись, какой-то странной, замедленной, как в кино, плавной походкой. Он тоже попробовал скользить по грязи на подошвах, не вынимая ног. Стало значительно легче. Дно было чистым и ровным. Плотный поверхностный слой оказался тонок, и ноги взрезали его, как маленькие ледоколы, а сама черная жидкость почти не оказывала сопротивления. Словно все ее силы уходили на то, чтобы не пропускать ничего сверху и не выпускать снизу. А самое главное, теперь не надо было тратить столько сил на отрывание подошв и отряхивание с них пудовых ошметков грязи.

И все из-за прошлого урока! Не учесть такой мелочи! А в результате — незачет всей группе и дополнительное практическое занятие по изучению сил поверхностного натяжения. Вот оно — поверхностное натяжение, под ногами! И где они только планету такую откопали? Игровой полигон, называется… Тоже мне, игры!

Рядом протяжно чавкнула грязь, принимая в свое лоно чье-то массивное тело. Олег обернулся. Это оказался Игорь, который, догнав его, видимо, пытался шутя ткнуть Олега в бок кулаком, но, промазав, не сумел удержаться на ногах и с разгону плюхнулся в грязь. Олег не выдержал и рассмеялся, забыв досаду на преподавателей: так неуклюже барахтался Игорь в обширной грязевой ванне, пытаясь подняться. Э-э-э, нет не выйдет! Поверхностное натяжение, думать надо! Уж если мы подошвы еле-еле от смолы отрываем, то какое же усилие надо приложить, чтобы… так, площадь тела раз в тридцать-сорок больше, чем подошв… значит — вдвоем, и то с трудом! Олег наклонился и крепко ухватил друга за руку…

А еще говорят, что шлем пылевлагоотталкивающий! В маленькую дырочку, протертую Олегом на Игоревом обзорном стекле, только и было видно что один блестящий глаз…

— Олежка! Надо что-то придумать, времени же — в обрез! Скоро семь часов, а до базы еще пилить и пилить! Такими темпами мы обязательно опоздаем.

— А куда спешить?

— Ты что, забыл? В семь же собираемся!

— А-а, действительно… — Олег чуть было не хлопнул себя ладонью по лбу, но вовремя передумал, сообразив, какой роскошный след от пятерни останется на стекле.

Он быстро глянул на часы.

— Сорок минут осталось… Пешком ни за что не успеть!

— А тележка?

— По такой-то грязи? Посмотри, у нее и так колеса еле-еле крутятся, подталкивать надо!

Игорь схватил его за плечо.

— Оле-ег! А если без колес! Ну, в режиме амфибии?

— Не получится. — Олег с сожалением помотал головой. — Ты забыл, что у нее водоизмещение всего сто кэгэ, а нас все-таки пятеро. Это верных триста килограммов, в скафандрах-то…

Игорь неожиданно хихикнул. Олег удивленно уставился на него, пытаясь рассмотреть выражение Игорева лица под заляпанным шлемом. Уж не над ним ли он смеется, после вчерашнего промаха на занятии?

— Ты чего? Думаешь, я неверно подсчитал? Думаешь, если я вчера случайно ошибся, так и теперь?

— Да не-ет, Олежка, это я про амфибию. Теперь у нее не водо-, а грязеизмещение! Слу-ушай, а ведь грязь, она намного тяжелее, чем вода? Если раз в пять или хотя бы в три, то поднимет, а? Может, попробуем все-таки в режиме амфибии? Отвинтим колеса!

…Минут через пятнадцать они уже резали носом амфибии иссиня-черную, зеркальную сверху гладь, крепко держа друг друга за плечи. Грязь без звука расступалась перед ними, чтобы так же мгновенно сомкнуться сзади. Волн не было, поэтому движение казалось неторопливым. Зато резкие потоки воздуха быстро счистили липкую грязь со скафандров и сорвали с обзорных стекол отчаянно цепляющиеся за них смоляные шарики. Даже дышать и то стало значительно легче, свободнее. Да и база была уже рядом, вставала из-за черного болота, ясно и четко видимая. Широкий и плавный вираж для захода в эллинг…

— Не получается… — протянул Игорь задумчиво, как бы про себя.

— Что «не получается»?

— Да не может она нас держать, амфибия наша. Я спросил у ребят, они перед выходом, оказывается, удельный вес этой грязи определяли.

Игорь мотнул головой вбок.

— Ровно один и восемь. Троих нас она и могла бы еще поднять, но не больше. А едем впятером. Да еще, смотри, сколько на платформе грязи — килограммов сто, не меньше… Не, не может этого быть.

— Но мы же плывем? — коротко улыбнулся Олег.

— Ага… Но вот почему? Никак не пойму, что нас на поверхности держит?

— А чего тут понимать? — торжествующе засмеялся Олег, обняв Игоря за плечи. Они плавно вкатывались в эллинг. На часах было без пяти семь.

— Мы какую тему сейчас проходим? — спросил он Игоря. И сам же ответил: — Поверхностное натяжение! Вот оно нас и держит согласно всем физическим законам и педагогической программе! Так что теперь мы к семи успеем!

— …Та-ак, далее взять проходящую сквозь пальцы текучую прокаленную кровь трехголового дракона… Трехвалентного, значит, если по-человечески сказать… — Валька, не оборачиваясь, протянула правую руку назад, на ощупь взяла из шершавого фарфорового тигля немного сухой окиси. Подождав, пока лишний порошок стечет с пальцев, она бросила остальное в стоящую перед ней на огне стеклянную реторту с широким горлом и тут же поспешно отпрянула. Бурый с черными прожилками дым, действительно похожий на язык темного драконьего пламени, выплеснулся ей чуть ли не в лицо.

Бедные алхимики, никакой техники безопасности!

Валька торопливо захлопнула тяжеленный фолиант в переплете из бычьей кожи. Отсчитав семь секунд — ровно столько должна идти реакция, — она осторожно сняла раскаленную реторту с огня и быстро выплеснула ее содержимое в стоящий на полу дубовый бочонок, доверху наполненный белой золой. Отвратительно запахло. Когда дым осел, Валька поковырялась в бочонке специальным витым жезлом, изогнутым наподобие небольшой кочерги, брезгливо извлекла дурно пахнущую губчатую массу, спекшуюся в комок, и внимательно осмотрела слиток со всех сторон.

— Не-ет, это не философский камень… Отнюдь. — Валька пренебрежительно поджала губы и отбросила слиток в угол лаборатории, на кучу шлака.

Где-то она все-таки напортачила… Повторить крекинг еще раз? Да, но это — верных полтора часа. Коэффициент усвоения знаний Ирина Всеволодовна все равно снизит… Ой, уже без пятнадцати семь! Мама, опаздываю! А-а, зачетную сумму я уже набрала, а дополнительные баллы за творчество по истории химии еще никому в жизни не давали. Обойдусь и я без них. По крайней мере, ребят не подведу. Сгинь, сгинь, сгинь!..

…Как Иван и ожидал, ног у избушки было только две. Причем именно куриные. Уж в чем, в чем, а в биологии он был признанным авторитетом во всей школе. Если бы не эти фольклор и мифология, заниматься бы ему по индивидуальному плану. И никаких тебе эвээмных сказок, никаких контрольных прохождений Полигона… Э-эх, да что говорить!

Устойчивость избушке придавали широкие стопы с узловатыми, крест-накрест растопыренными пальцами и длинными острыми шпорами — для противовеса. Пальцы были кряжисты, а стопы — в крупных, с блюдце, пупырышках. Желтые когти аж до половины вонзились в неопрятную вытоптанную почву, местами покрытую каким-то грязноватым пухом. Видно было, что весит избушка на курьих ножках немало. Иван потянул носом — пахло вполне сносно, лесной прелью и пылью придорожной.

Он поискал глазами столб с коновязью, не нашел и направил клячу прямо к покосившейся изгороди. Спешившись около нее, он небрежно бросил поводья на плетень и пошел к избушке. Лошадь за его спиной испуганно всхрапнула. Потом слышно стало, как захрустели сухие ветки и мелкий мусор под копытами — лошадь переступила ногами и на некоторое время притихла.

Иван хотел было прикрикнуть на нее: «Что ж ты, старый пень, спотыкаешься!», но сначала засомневался в определении «старый пень» — вроде бы должно быть: «волчья сыть, травяной мешок», потом задумался — а из этой ли сказки реплика? Понял, что контрольное время давно прошло, и махнул рукой, решив не травмировать клячу лишний раз.

Вблизи избушка оказалась старой и требующей основательного, если не капитального ремонта.

— Избушка-избушка, стань к лесу задом, а ко мне, добру молодцу, передом!

Избушка немедленно откликнулась застарелым ревматическим скрипом, затем качнулась и неожиданно резво стала вращаться вокруг своей оси. Иван попятился.

С разгону избушка провернулась немного больше, чем следовало. Резко затормозив, она опять качнулась и медленно, осторожно покрутилась обратно.

До этого места Иван сказку знал хорошо. А вот как там дальше…

Не дожидаясь появления хозяйки, он воровато огляделся по сторонам, вытащил из холщовой торбы на боку обшарпанный видеомагнитофон, торопливо щелкнул клавишей воспроизведения. Выскочившая на подозрительный шум черев перекошенную от вращения дверь Баба-Яга испуганно споткнулась о крыльцо и чуть было не дала сбой по всем каналам приема информации, увидев перед собой вместо долгожданного добра молодца — матрицу видеонастройки, быстро сгущавшуюся в привычную стереофигуру сказочного Иванушки-дурачка. Деревянная клюка в сухих старческих руках взметнулась вверх, а крючковатый нос на хитром, усыпанном крупными веснушками лице чуть было не выпрямился.

Сказочный Иванушка бодро притопнул ножкой и подбоченился, задрав голову.

— По добру ли, баушка?

Далее все пошло-поехало по привычной, накатанной колее. Портативный видеомаг был с адаптивным самоуправлением, дело свое знал что надо, на все «пять», вариантов да иносказаний по ходу сюжета в него было заложено предостаточно, отрабатывал он их качественно и в полном соответствии с ситуацией… Баушка быстро успокоилась, почуяв дух человеческий, и перестала крутить носом.

Иван рассеянно следил за развитием сказочного сюжета в щелку неплотно прикрытой двери, лениво пощелкивал каленые орешки из той же торбы да поглядывал иногда назад, на беспокойно прядавшую ушами лошадь у покосившегося плетня. Постепенно ему самому становилось все интереснее и интереснее. Надо же, оказывается, и так можно кое-чему научиться!

И вот, только-только баушка собралась наконец согласно интриге сажать видео-Иванушку в печную разверстую пасть на широкой лопате, только-только заблестели злорадно ее хитрые глазки, как вдруг под потолком избушки что-то звонко, с металлическим призвуком щелкнуло. Баба-Яга застыла на месте, держа тяжелую лопату с Иванушкой на весу, а сам герой испуганно завертел головой.

На поверхности недавно побеленной печи зазмеились трещины, потом в центре, там, где они сходились, образовалась и резко расширилась зияющая круглая дыра. Из нее высунулась вихрастая мальчишеская голова.

— Ива-ан… — громким шепотом позвала она и зажмурилась.

— Иван! — уже громче повторила голова, распахнула глаза во всю ширь и испуганно заморгала, обнаружив прямо перед собой Иванушку-дурачка на лопате. — Ты чего тут прохлаждаешься, все уже собрались!

Такого варианта видеомаг с адаптивным управлением предусмотреть не мог. Иванушка на лопате весь пошел крупными полосатыми пятнами и расплылся в стереоматрицу видеонастройки.

— Э-эх, вечно ты все испортишь! — настоящий Иван в сердцах рванул дверь и вбежал в избушку, все еще сжимая в кулаке скорлупу от каленых орешков. — Прохлажда-а-ешься! — передразнил он голову. — Бежим скорее!

Не стерпев, что-то заверещала им вслед почти в ультразвуковом диапазоне баушка, но мальчишек и след простыл…

…Неожиданно Сергею Владимировичу показалось, что один из ребят оглянулся. Учитель резко отпрянул от двери, выходящей из жилого корпуса школы во внутренний дворик, и нечаянно ударил Ирину Всеволодовну локтем в бок. Та промолчала, только слегка поморщилась и украдкой растерла ушибленное место ладонью. Сергей Владимирович посмотрел на нее виновато и внимательно. Неожиданно ему пришло в голову, что сегодня Ирина Всеволодовна выглядит помолодевшей лет эдак на десять. По крайней мере, такой он ее давно не видел, с давних, еще институтских времен. А впрочем, нет, это просто прядь волос сбилась немного на сторону. И в глазах что-то такое, огоньки горят, что ли?

Во дворе никого больше не было — все ребята спустились в подвал старого информатория, давно уже пустующий без дела. Завхоз не первый год собирался приспособить старое здание под что-нибудь такое-эдакое, но никак не мог придумать — какое… Теперь Сергею Владимировичу вместе с Ириной Всеволодовной надо было проследовать за ребятами, но так, чтобы никто не заметил и не окликнул их. Проще всего сделать вид, что они идут в Дидактический центр Игрового Полигона, благо расположен он в глубине дворика, и, чтобы в него попасть, надо обязательно пройти мимо старого информатория. Так они и сделали. Ирина Всеволодовна шла впереди, неторопливо, но все-таки чуть побыстрее, чем обычно. Сергей Владимирович немного отстал. У тех, кто мог их увидеть сверху — из окон жилого школьного корпуса, полукругом обнимавшего внутренний дворик с кубиками служб обеспечения Игрового Полигона, они не должны были вызывать подозрений. Перед подвальной дверью Ирина Всеволодовна все-таки замедлила невольно шаг, пропустив Сергея Владимировича вперед. Он неторопливо приоткрыл дверь и, не выдержав, обернулся. Во дворе никого не было.

Широкая пыльная лестница вела вниз. Они медленно спускались по ней, наступая на солнечные пятна, брошенные на бетонные ступени случайными лучиками света, пробившимися в маленькие то ли оконца, то ли отдушины наверху. Взгляд выхватывал на стене старые электрические лампочки, клочья паутины в углах кирпичной кладки. Лестница кончилась, и начались неуютные каменные проемы и повороты, песок и мусор под ногами. Ирина Всеволодовна снова оказалась впереди.

Сергей Владимирович вдруг поймал себя на том, что уже давно даже в мыслях своих он не называет себя иначе как по имени-отчеству. Уважительно… Пять лет учительствует, привык. А ведь когда-то, казалось бы совсем недавно, и он был Серегой, Сережкой. И стены эти ему чем-то знакомы, до боли в сердце, до рези в глазах. Такая привычная окраска, казенная немного, серо-коричневая, но погладить пальцами приятно… И что это гам отсвечивает в углу? Не скелет ли в проржавевших цепях? Чьи латы блестят призывно и волнующе? Нет, это всего лишь канализационные трубы. Может, там, дальше? За поворотом?

За поворотом открылся небольшой зал. Справа, поближе к ним, — дверь, все остальное пространство слева и дальше забито старой школьной мебелью, которую при постройке Игрового Полигона, оснащенного автоматизированными рабочими местами школьника — АРМШ, снесли в этот подвал и, кажется, забыли вовсе об их существовании. По крайней мере Сергей Владимирович не припомнит, когда он сюда спускался в последний раз.

Дверь была старой, с выломанными досками. Она оказалась аккуратно прикрытой, и Сергей Владимирович хотел было ее распахнуть. Но вдруг услышал голоса и замер.

Он затаил дыхание, приник взглядом к светлой полоске перед собой и мгновенно снова стал уже не Сережкой, а Сергеем Владимировичем, молодым, но хорошо знающим свое дело педагогом, инженером-конструктором Игрового Полигона, наставником пятерых мальчишек и девчонок. За спиной у него была темнота, и в ней притаились все его одиннадцать лет высшего компьютеризированного образования со специализацией по современным методам машинного воспитания. Ирина Всеволодовна устроилась у соседней щелки, вытянув шею, чтобы ненароком не коснуться пыльной двери.

Говорил Олег. Голос его был тверд и гулок. Может быть, его искажал пустой подземный зал за дверью?

— Опять опаздываем? Иван, ты по-прежнему не можешь приходить на урок вовремя? В конце урока дашь мне дневник, и мы вместе подумаем, как тебе помочь…

Сергей Владимирович неловко повернулся и теперь уже сам ударился об острый угол парты, стоявшей рядом. Недолго думая, он сел прямо на нее. Ирина Всеволодовна вся ушла в слух, и на лице у нее застыло безграничное, с оттенком обиды, удивление. Сергей Владимирович повернулся к двери и стал слушать дальше.

— …По журналу все на месте. Дежурный, чтобы в следующий раз аккуратнее вытирал доску. И захватите побольше мела. Начнем… Ну, кто сегодня не подготовил домашнее задание? Двойки ставить не буду, у меня сегодня хорошее настроение. Но в следующий раз проверю у каждого персонально. Есть смелые?

«Это что же, они свою школу устроили? Вот так номер! — Сергей Владимирович от неожиданности даже перестал следить за выражениями. Хорошо еще, не вслух сказал… — Интересно, Олег у них постоянный учитель или они меняются?»

— Савостенко, спрячь шпаргалку! Во-первых, я еще не спрашиваю, а во-вторых, это вам не Игровой Полигон! А еще лучше, выйди к доске и покажи, как ты решил первую задачу. И шпаргалку не забудь, я ее проверю: если грамотно составлена, то это зачтется как плюс. Побыстрее, у нас не так много времени!

Насколько Сергей Владимирович мог видеть, в зале за дверью стояло парт десять, явно вытащенных из этой же кучи. Кое-где сидели по двое, но большинство парт занято только одним учеником. А вон и Валя Чутких, она сидит вместе с моим Пашкой… Он еще раз украдкой взглянул на Ирину Всеволодовну, которая неотрывно смотрела в дырочку от выкрошившегося сучка. Свет искоса падал ей на лицо, и на мгновение она показалась ему такой похожей на Валю Чутких, ученицу, Вальку с тощей косичкой за спиной.

Ему неожиданно так захотелось рвануть эту дверь, запыхавшись, влететь в класс и выпалить что-нибудь вроде: «Простите, Олег Игоревич, опоздал. Можно пройти на место?» И сесть за одну парту с Иринкой, отличницей, не задавакой, и вообще… И чтобы Иринка гордо вздернула голову, демонстративно не обращая на него внимания, но потом бы не выдержала и, смилостивясь, тихонько улыбнулась ему…

— Плохо, очень плохо, Савостенко! Не ожидал. Даю еще один шанс исправиться. Третья задача у тебя решена?

Стало совсем тихо. Видно было, как Савостенко потупился, переступил с ноги на ногу, а потом что-то пробормотал себе под нос…

«Учитель математики» театрально торжественно поднял классный журнал над головой, показал его ученикам, потом нарочито медленно стал раскрывать. Савостенко низко опустил голову, но это не помогло. Учитель был мудр, но строг. Его рука с карающей авторучкой опускалась все ниже и ниже, выискивая необходимую строчку… Не выдержав, заерзал кто-то на задних партах, глухо кашлянул. Учитель охотно приостановил движение руки и назидающе поднял палец. Его взгляд безошибочно вперился прямо в того, кто кашлял.

— Вот-вот! То же самое ждет и вас! Но, к вашему счастью, У вас еще есть время подготовиться к завтрашнему общему опросу! А вам, Савостенко, я ставлю двойку… условно! Но если завтра… ну, вы понимаете… Поставлю сразу две — сегодняшнюю и завтрашнюю!

Он решительно захлопнул журнал и повернулся к Савостенко.

— Садитесь на место. И не забудьте остаться после урока. Посмотрим, как вы написали шпаргалку.

— А теперь у меня маленький сюрприз! Экспресс-контрольная! Не шумите, не шумите, оценок ставить не буду! Уж если я Савостенко сегодня двойку не поставил…

Класс облегченно вздохнул, и вместе с ним обрадовался Сергей Владимирович. Потом тряхнул головой, виновато посмотрел на свою спутницу и решительно тронул ее за рукав.

— Пора уходить. Пойдемте, Ирина Всеволодовна. Нам о многом надо подумать.

— Но…

— Пойдемте, Ирина Всеволодовна.

Он сказал это шепотом, но твердо, и Ирина Всеволодовна послушалась. Только потом Сергей Владимирович понял, что в его голосе прозвучали интонации Олега, Олега Игоревича из этого подвального класса, класса его детства, давно, кажется, забытого, но оказавшегося таким близким… Сергей Владимирович ступал по голым бетонным ступеням, местами захламленным мелким мусором, и не замечал этого хлама. Он рассеянно слушал Ирину Всеволодовну, медленно поднимающуюся вслед за ним по неудобной лестнице.

— Надо признать, это очень оригинальная идея. Интригующая… Надо ввести в алгоритм дидактических игр некоторые коррективы. Не кажется ли вам, Сергей Владимирович, что мы частенько забываем о необходимости непосредственного участия ребят в педагогическом процессе? И о притягательности в глазах учащихся всего таинственного, романтического? Переоборудовать этот пыльный подвал в школьный класс старых времен, поставить новенькие пластиковые парты. Сделать их поудобнее, практичнее, конструктивнее, наконец…

Сергей Владимирович вспомнил свою парту. Странным образом она ассоциировалась, мысленно совпала в его представлении с той сломанной неудобной конструкцией, на которой он только что сидел. Нет, его парта была самой лучшей, он никогда не променял бы ее на самую современную, пусть даже пластиковую.

— Соединить класс с компьютерами и синтезаторами Игрового Полигона, полностью отремонтировать помещение. Идея! Сделать это силами самих учащихся! Я думаю, нам помогут все ваши педагоги. И наверное, надо организовать педсовет. Это в духе прошлого, ребятам это понравится. Выбрать в него наиболее подходящих учеников, от педагогов и конструкторов человек пять. Я думаю, Никита Юрьевич охотно возьмется за это дело. Да, у них мало девочек! Сегодня же переговорю с Валей Чутких, надо подобрать подходящие кандидатуры. И ни в коем случае не запрещать, не мешать им, только помогать, тактично и незаметно направляя.

— А вам не кажется, Ирина Всеволодовна, что им вовсе не надо помогать?

Сергей Владимирович остановился на предпоследней ступеньке. Ирина Всеволодовна осторожно обошла его, взялась за ручку приоткрытой двери, повернулась и снисходительно спросила, глядя на него сверху вниз:

— А для чего же мы тогда здесь? Для чего строили Игровой Полигон, мечтали о Школе Будущего? Сергей Владимирович, вы забыли слова из Клятвы Учителя: «Помогай, не мешая…»

— А вы не думаете, что мы именно помешаем им этой нашей помощью? Скажите, вы никогда не задумывались, почему ребята сбегают, как сегодня, с занятий на великолепно оборудованном всеми чудесами современной науки и техники Игровом Полигоне, сбегают сюда, в этот темный и тесный подвал? Почему процент посещаемости Аудитории Самостоятельного Творческого Воображения за последние несколько лет ни разу не поднимался выше половины от нормативного?

— Но я же каждую среду собираю их там — всю свою группу! И они занимаются — с увлечением, с интересом!

— Я тоже собираю… А сами, сами они там появляются? Не в среду, не под наблюдением педагогов, а действительно самостоятельно, как это и было нами задумано в Школе Будущего? Ребята должны сами строить свою школу, создавать свой Игровой Полигон. Вы же видели сейчас, как увлеченно они работают, какая у них организованность! Все обстоятельно, солидно, абсолютно серьезно! Это уже не просто игра в школу, это потребность в настоящей, взрослой, своей школе! В своей Тайне! Так что, Ирина Всеволодовна, я считаю: пусть они и дальше там собираются, без нашей методической помощи. И класс они отремонтируют так, как им надо… Это — их Игровой Полигон. Не знали мы об этом полгода, ну и дальше знать не будем.

Он поднялся на ступеньку и стал вровень с Ириной Всеволодовной.

— Поймите, наконец, это даже не игра. Это — их жизнь. Я думаю, здесь нам учиться надо. У них!

Ирина Всеволодовна молчала, по-прежнему держась за дверную ручку.

— Кроме того, — продолжал учитель, — у нас остается наш Игровой Полигон. Давайте же совершенствовать его, так чтобы он не конкурировал, а дополнял их школу. Мы ведь тоже учимся, не так ли?

И последнее, Ирина Всеволодовна… Там, внизу, вам ничего не показалось? Вам не хотелось войти в эту школу, в свой класс, сесть за Парту?! Вам не хочется этого сейчас, Ирина Всеволодовна?

Губы Ирины Всеволодовны шевельнулись, но она промолчала. Затем тихо вздохнула, отпустила дверь и вышла во двор.

Сергей Владимирович, улыбаясь, долго смотрел ей вслед, и на какой-то краткий миг в ее тяжелой, строгой — учительской! — походке он сумел увидеть легкий, порывистый, летящий шаг Иринки с соседней улицы…

РОВНО СТО ЛЕТ НАЗАД

— …А Ленка Сергеева такое сделала… ну, просто не описать! Все воздушное, всюду волны, волны, здесь розочка, на кармашке, а здесь — трехцветная вставочка! Все так и упали! Вот! Наша профессия — это же творчество, настоящее искусство! Не то что твои винтики-шестеренки! — Нина резко тряхнула копной волос и, вздернув носик, насмешливо и чуть презрительно глянула на Валерку.

— Ты… ты… сама ты — шестеренка! — крикнул Валерка, захлебнувшись от обиды. — Что ты понимаешь? «Винтики»! Мы же часовщики, мы — мастера, в наших руках — время, а у вас? Тряпочки, розочки! Тьфу! — Он даже сплюнул и отвернулся, чтобы Нина не увидела его дрожащих губ.

— Ах, так?! — Голос Нины зазвенел. — Тряпочки, значит? Хорошо! Тогда и оставайся со своими будильниками, понял?! И целуйся с гирьками, понял? Мастер! А ко мне не подходи. И не звони, понял?! Тоже мне — хозяин времени!

И она, резко повернувшись на каблуках, пошла прочь. Валерка, оскорбленный в лучших чувствах, плотно сжал все еще дрожащие губы, пробормотал вслед Нине что-то невразумительное и решительным шагом двинулся в мастерскую.

— Привет, практикант! Что мрачный? — встретил его наставник, Николай Сергеевич.

— Да так, — буркнул Валерка.

— Ну, смотри… Пойдем, работенка для тебя есть интересная.

Возле Валеркиного рабочего стола, на полу, стояли огромные часы. Стояли солидно и уверенно. Сразу было видно, что это очень старый и серьезный механизм. Высокий шкафчик темно-коричневого дерева, дверца с цветными стеклами, прозрачная вертикальная полоска посередине, циферблат с римскими цифрами и знаками зодиака — все это вызвало восторг и глубокое уважение.

— Вот это часики! — восхитился Валерка. — Настоящий антиквариат, да, Николай Сергеевич? Я похожее как-то в музее видел… Просто блеск!

— Да, часы старые, — подтвердил Николай Сергеевич. — Правда, не знаю точно, когда они сделаны… Ни на корпусе, ни на механизме почему-то нет года выпуска. Отсюда и твоя задача, Валера. Во-первых, установить дату как можно точнее. Можно пользоваться определителем. Во-вторых, — Николай Сергеевич улыбнулся, — починить. Вопросы есть?

— Никак нет! — вытянувшись по стойке «смирно», гаркнул Валерка. — Николай Сергеевич, неужели это мне… я сам должен сделать?

— Конечно, — кивнул Николай Сергеевич. — Пора уж. Через полгода сам мастером станешь. Так что — не робей!

Мастер подмигнул и пошел на свое рабочее место. А ученик остался один на один с удивительными часами.

Валерка не зря считался одним из лучших в училище. В конце концов он разобрался в древнем механизме и определил, что подобные часы делались в Германии в первой половине девятнадцатого века. Полистав книгу, наткнулся на подсказку и, взяв лупу, принялся изучать спусковой механизм. Подсказка не обманула — на поверхности анкерного рычажка четко виднелись римские цифры, а чуть ниже, в рамочке, — личное клеймо мастера, изготовившего механизм. Валерка пошевелил мозгами… — ага, одна тысяча восемьсот двадцать четвертый год! Потом удивился — вроде бы старые мастера пользовались арабскими цифрами. Порылся в справочнике и нашел напечатанное мелким шрифтом примечание — некоторые часовщики метили особо удачные механизмы римскими символами, как бы сигнализируя потомкам: часы — высшего класса! Валерка порадовался своей удаче и с утроенной энергией принялся выяснять причину неисправности. Еще час методичных поисков — и в руках у него оказалась шестеренка с обломанным зубчиком.

— Николай Сергеевич! — Глаза Валерки возбужденно блестели. — Нашел! Вот, смотрите!

Учитель, отложив в сторону очередной будильник, взял шестеренку пинцетом, внимательно осмотрел ее и спросил:

— А год выпуска определил?

— Да, 1824-й, там выгравировано. На анкере!

— Молодец! — улыбнулся мастер. — Отличный часовщик из тебя получится. А шестерню такую я вроде бы видел где-то у себя…

Он выдвинул ящик стола, достал из него деревянную коробочку с подписью: «1800–1850», долго рылся в ней и наконец достал потемневшую от времени шестеренку.

— Держи! Точно такая же…

Валерка бросился к часам… Через несколько минут, исправленный и смазанный, механизм заработал.

Валерка был готов плясать от радости. Он сам, САМ починил часы! Да еще какие! Неслышно подошедший наставник, не говоря ни слова, крепко пожал ему руку…

— Ну что, двинули по докам? — сказал мастер, любуясь уверенным движением маятника.

— Как — по домам? — не понял Валерка.

— Ножками! — засмеялся Николай Сергеевич. — Всё! Наша смена кончилась!

Валерка глянул на свою наручную «Электронику»: «Семь вечера… Там же Нинка ждет!»

Он сполоснул руки, сбросил халат и, попрощавшись, выскочил на улицу.

Выскочил — и тут же остановился. Никто его не ждал. Он вспомнил совсем было вылетевшую из головы утреннюю ссору, злые слова и презрительный взгляд Нины, затихающий стук ее каблучков… Переполнявшая Валерку радость мгновенно испарилась. Он вздохнул, сунул руки в карманы и сутулясь медленно побрел по улице…

Город жил своей обычной жизнью. Вокруг были люди, одни куда-то торопились, то и дело поглядывая на часы, другие не спеша прогуливались.

Вскоре Валерка забрел на окраину города. Тропа привела его к речушке, свернула и запетляла вдоль берега. Вокруг не было ни души. Валерка остановился, сел прямо в густую траву и стал смотреть на реку. Тихо журчала вода, насвистывала птицы. Солнце клонилось к западу, и Валеркина тень доставала уже до другого берега.

«Николай Сергеевич назвал меня мастером, я такие часы починил, а она… Еще и платьями своими хвастается… «Мы — закройщики… искусство…» Э-э-эх!» — Валерка в сердцах швырнул в воду подвернувшийся под руку камешек.

— Осторожнее, дружище, так вы мне всю рыбу распугаете!

Валерка вздрогнул, повернулся на голос и увидел невесть откуда взявшегося высокого мужчину с удочками и в элегантной, спортивного вида, одежде. «Фирма…» — завистливо подумал юный пэтэушник. Незнакомец улыбнулся Валерке, но, увидев его несчастное лицо, посерьезнел и спросил:

— Вы чем-то расстроены? Уж не поссорились ли с девушкой?

Валерка машинально кивнул.

— Бывает… — протянул мужчина. — А кто виноват?

— Я… — выдавил Валерка.

— А вы, оказывается, рыцарь! Это хорошо. А из-за чего спор? Поделитесь, если, конечно, не секрет…

— Откуда вы знаете, что мы спорили? — удивился Валерка.

— Угадал. Случайно, — развел руками мужчина, но прозвучало это не совсем убедительно. — Ну, так как было дело?

Валерке не хотелось откровенничать с первым встречным, но было в нем что-то, располагавшее к доверию…

Выслушав юношу, незнакомец спросил:

— Скажите, а вы любите свою работу?

Валерка помолчал.

— Ну… сначала я об этом не думал. Попал в училище случайно. В институт поступал — провалился. Ну, и пошел вот — в ПТУ… А потом понял, что лучше моей профессии ничего нет… Ведь это так здорово, — увлекаясь, говорил Валерка, — иметь дело со временем! Мне всегда казалось, что часы — это машина времени, только никто еще не знает, как ею пользоваться. Не научились еще. Вот сегодня я чинил часы 1824 года, это же было страшно давно! Смотрел на маятник, он такой, как львиная голова, и мне казалось… стоит узнать все как следует, и на этих часах можно путешествовать во времени! Представляете, как здорово?

— А где вам больше всего хотелось бы побывать, — прищурившись, спросил мужчина, — в прошлом или в будущем?

— Конечно, в будущем! — воскликнул Валерка. — Хотелось бы узнать, что там будет лет, скажем, через сто? Какими станут люди, как они будут жить. И космос, и другие планеты!.. Какие часы будут носить. И…

— …И выйдет ли за вас Нина… — закончил за него незнакомец.

Валерка, уже переставший удивляться его догадливости, молча кивнул.

— Скажите, молодой человек, а вы любите ее? — спросил мужчина, в упор глядя на Валерку добрыми и почему-то удивительно знакомыми глазами.

— Люблю, наверно… — выдавил Валерка.

— А почему — наверно?

— Не знаю… Понимаете, какая-то странная получается у нас любовь. Мы встречаемся, нам интересно вместе, мы скучаем друг без дружки, но… все время ссоримся. Как-то все… Не знаю… Я только думаю: что же это за любовь?

Незнакомец молчал, глядя на реку. Потом перевел взгляд на Валерку и заговорил, негромко, как бы думая вслух:

— Люди разные, у каждого — свои интересы, причуды, запросы… Чтобы их пути не разошлись, каждый должен приложить немало усилий: отстаивая свои чувства и убеждения, уважать чувства и убеждения другого. А если нужно, то и побороться за любимого. Доказать свою любовь…

Валерка слушал незнакомца затаив дыхание. Так серьезно с ним еще никто и никогда не говорил. Да он и не обсуждал ни с кем свои сердечные проблемы, а советы друзей обычно сводились к традиционному: «Плюнь, найдем тебе другую…» или: «Поломается, потом сама за тобой бегать станет, мы-то их знаем…»

— Извините, пожалуйста, — спросил он незнакомца, — а как это — доказать свою любовь?

— Как? — усмехнулся незнакомец. — Да по-разному в общем-то. Универсального рецепта нет… Случалось, доказывали собственной жизнью. А что касается вас… Скажите, какие цветы любит ваша Нина?

— Кажется, тюльпаны, — ответил наугад Валерка.

— Ну вот…

— Кто вы? — помолчав, спросил юноша.

— Я? — удивленно откликнулся незнакомец, явно не ожидавший такого вопроса. — Да как сказать… — Он замялся. — Вы ведь все равно не поверите… В общем, я из будущего, впрочем, не столь уж отдаленного. Путешественник во времени, или, по-нашему, хрононавт.

— Из будущего? — опешил Валерка. — Ну да… А где же ваша машина времени? — Валерка иногда читал фантастику.

— Вот здесь! — ответил незнакомец и протянул руку. На запястье блеснули часы, на вид — вполне обычные, электронные, только с каким-то замысловатым браслетом. Но мало ли, какие бывают браслеты… Другой рукой незнакомец нажал на кнопку — вроде той, которой включается подсветка циферблата, и… исчез! Вместе с удочкой…

Когда Валерка опомнился, было уже совсем темно и ощутимо прохладно. «Чушь какая-то! — подумал Валерка. — И приснится же такое… Хрононавт с удочками и душеспасительными речами, тюльпаны… Нет, тюльпаны, пожалуй, не чушь. Нина действительно любит тюльпаны! А платья… платья она делает хорошие, настоящие произведения искусства!..»

Валерка встряхнулся, вскочил на ноги и быстро зашагал через луг, по мокрой траве, к огням города, где ярко светились фонари, цвели тюльпаны и где ждала его Нина…

* * *

— Добрый день, шеф! Задание выполнено! — Высокий мужчина в элегантном спортивном костюме выложил на редакторский стол магнитофонную кассету и пачку стереофотографий. Вот: интервью с первым изобретателем машины времени Валерием Гавриловичем Фроловым и его портрет в юности, за пять лет до того! Снимок сделан за миг до перехода, в момент нажатия кнопки…

Редактор склонился над фотографиями. Загорелый юноша с характерным прищуром чуть грустных глаз, взгляд исподлобья… Редактор нажал кнопку на столе и сказал вошедшему секретарю:

— В номер, срочно…

Поздно вечером ему принесли свежий оттиск. Редактор не спешил разворачивать его. Мыслями он перенесся на сто лет назад… «В момент нажатия кнопки…»

Портрет, помещенный на первой полосе номера, теперь как бы сам «нажимал кнопку», соединяя оба их мира в замкнутое временное кольцо: мир Земли 1980-го, время пэтэушника Валерки Фролова, и Солнечную Систему 2087-го, время, которое наступит для редактора через семь лет…

Через семь лет после встречи с незнакомцем часовой мастер Валерка Фролов, недавно окончивший заочное отделение физмата, научится управлять временем. Он соберет свои первые в мире времязадающие часы, потом заведет их ровно на сто лет вперед и отправится в будущее. Молодости свойственно тщеславие: отпраздновать в будущем столетний юбилей своего собственного изобретения — это же так здорово!

…Попав в будущее, в год 2087-й, Валерка удивился размаху праздника. Даже неловко стало. Чего стоили одни громадные видеоплакаты! И лишь одно вызывало недоумение: на всех плакатах изобретатель Валерий Фролов был изображен молодым, почти мальчишкой, да к тому же — в форме пэтэушника. А ведь ему так хотелось посмотреть на себя — взрослого, солидного, уважаемого! Может быть, даже с бородой, седой, волнистой и окладистой, как у Леонардо да Винчи в школьном учебнике…

И вдруг Валерку осенило: нужно зайти в библиотеку! Там наверняка найдутся подшивки всех газет и журналов, а по ним легко можно будет проследить жизненный путь великого изобретателя, создателя машины времени и автора наверняка еще очень многих открытий!

И вот перед ним журнал столетней давности. Так, так… Ничего! Никакого упоминания о Валерке и его машине времени…

Пролистав от корки до корки целую гору журналов, Валерка сообразил, что проще просматривать перечень опубликованных материалов в каждом завершающем год номере. Дело пошло быстрее, но по-прежнему — ничего… Последние годы Валерка листал совсем хмурый, смутно подозревая неладное. И вдруг — есть! 2080-й год!

Снимок во весь разворот. Похоже, тот самый, что и на видеоплакатах. Юноша с удивленным взглядом чуть виноватых глаз наклонился вперед, к объективу. На заднем плане — речушка, примятая трава на берегу…

Этот номер со снимком и лежал сейчас на редакторском столе. Редактор знал, почему Валерка Фролов встретит первое упоминание о своем открытии и о себе только здесь. Первый закон хрононавтики, сформулированный уже после путешествия Валерия Фролова на сто лет вперед, гласил: путешествие в будущее возможно только в один конец. Путь назад хрононавту заказан. Если ты полетел в будущее, то обратно вернуться не сможешь… Ибо, вернувшись, ты уже не будешь собой. Физически хрононавт, побывавший в будущем, может переместиться назад, но при его возвращении произойдет хроноамнезия — путешественник совершенно забудет собственное прошлое… Может быть, природа устроила это затем, чтобы человек не встретил в прошлом самого себя? Нет, скорее всего, чтобы просто не узнал при встрече. Встретил на улице или в автобусе — и не узнал…

Редактор не пытался даже представить себе те чувства, которые испытает Валерий Фролов, осознав, что никогда — НИКОГДА! — не сможет вернуться назад, в свое время, никогда не увидит знакомых, родных, близких, никогда не встретится с Ниной… А если и вернется, а если и увидит, а если и встретит, то — не узнает, забудет, не обратит внимания!..

Так и сидел редактор журнала за своим рабочим столом, не решаясь взять в руки фломастер и поставить свою подпись в верхнем углу сверстанного номера, чтобы закрутилась, завертелась могущественная полиграфическая техника, чтобы через несколько минут свежий, пахнущий типографской краской оттиск вышел в свет, поступил к подписчикам, тяжелыми томами осел в библиотеках, в одной из которых семь лет спустя развернет его взволнованный Валерка и прочтет мелким шрифтом напечатанный на последней странице этот самый закон хрононавтики, навсегда отрезвший ему возвращение домой, к себе, к Нине…

И в это же время в одном из жилых уголков Солнечной Системы спокойно спит высокий мужчина — человек, который предпочел добровольную хроноамнезию и жизнь рядового репортера — прижизненной славе изобретателя, обреченного на тоску по родному времени, по любимым людям. Высокий стройный мужчина с характерным прищуром невеселых глаз, не помнящий своего прошлого, — бывший пэтэушник Валерка Фролов. Хрононавт, репортер, взявший интервью у самого себя…

Единственное, чего не смог заставить себя сделать Валерка Фролов, так это вернуться после беседы на берегу реки в то же будущее, в столетний юбилей своего изобретения. Но зато незнакомца с удочками Валерка запомнил очень хорошо и выбрал для себя его жизнь, его время, его такой характерный прищур все понимающих печальных глаз…

В это же самое время, только ровно сто лет назад, в маленькой комнатке на окраине города, на узкой кровати спит Нина. И снятся ей воздушные, почти невесомые, голубые, розовые, белые праздничные платья. А на столике, возле самой кровати, в высокой прозрачной вазе вечно пламенеют огненно-красные тюльпаны.

СУМАСШЕДШАЯ КНИГА

Крыльцо скрипнуло под его ногой…

Сай выронил книгу из рук. Она неудачно перевернулась в воздухе и упала на пол переплетом вверх — прямо на раскрытые страницы. Сай расстроился — он не любил неаккуратного обращения с книгами. Теперь страницы наверняка помнутся и останется след — складка на бумаге.

Крыльцо скрипнуло под его ногой…

Как только Саймон Бишоп дочитал книгу до этого места, ему вдруг послышался странный звук в саду за окном. Где-то у крыльца. Скрип не скрип, а так — шорох какой-то. Но даже и не сам звук насторожил Сая, а странное совпадение действительного шороха и скрипа, о котором он только что прочел.

Сай прислушался. В комнате стояла особенная, напряженная тишина. В саду тоже было тихо. Это настораживало еще больше.

Дело в том, что он читал книги очень быстро, держа в поле зрения не одну — две строки, как обычный читатель, а сразу треть, а то и половину страницы. Этому он научился на курсах скорочтения для бизнесменов, выложив почти сотню долларов. Там их специально тренировали удерживать в зрительной памяти сразу весь финансовый документ. Вот и теперь он хорошо помнил, что дальше по тексту убийца за окном должен затаить дыхание и, не двигаясь, выждать несколько минут, чтобы жертва успокоилась.

Книга лежала на полу, белея обложкой.

Еще несколько минут назад Саю было просто смешно. Он не был суеверен и даже немного гордился своим скептицизмом. Забавное совпадение, не более того: он, Саймон Бишоп, высокопоставленный финансовый служащий, встретил свое имя на первой же странице случайно купленного им детективного романа. Книга имела броское название — «Семь убийств одним кинжалом» и привлекла Сая дешевизной. Теперь, услышав скрип на крыльце, он вдруг почувствовал острый и чуточку тревожный интерес к развитию сюжета. Сай тут же перевернул десяток страниц, нашел конец первой главы и медленно прочитал последнюю фразу:

Кинжал вонзился в грудь Саймона Бишопа, финансиста…

Теперь эта фраза стояла у него перед глазами.

Может, просто совпадение? Не отрывая взгляда от двери, Сай свесился с дивана и с трудом дотянулся до книги. Так и есть — две страницы помяты. Если имя жертвы в книге — всего лишь совпадение и убивают его тезку, какого-то вымышленного финансиста Саймона Бишопа — это нетрудно будет проверить. Только-то и всего, что переждать несколько коротких минут…

Конечно, это совпадение. В конце концов, имя Саймон Бишоп достаточно широко распространено. Ну а то, что в криминальных романах чаще всего злодейски убивают именно финансистов, и вовсе трюизм. Тривиально до того, что даже злость на досужих сочинителей не берет. У кого доллары — за тем и охотятся. Все как в жизни…

Сай лихорадочно листал книгу назад, пытаясь побыстрее найти то место, на котором остановился. Вместо этого попадались описания жгучих любовных свиданий, какие-то сцены в саду, малопонятные диалоги. И буквально в каждой строке, в каждой коротенькой реплике бросались в глаза зловещие намеки, а то и прямые указания на его, Сая, трагическую судьбу. Намеки, которые проскользнули мимо его внимания при первом поверхностном чтении.

Сай оглянулся на дверь и прислушался. Ему показалось, что дверь немного, на миллиметр — другой, приоткрылась. Тихо так, неслышно… Нет, не может быть! Даже если в книге не просто совпадение, а истинная, святая правда, даже если убить собираются именно его, Саймона Бишопа, финансиста — все равно еще рано, в запасе у него есть еще минут пять — шесть… Может, встать и посмотреть? Или, не раздумывая, выпрыгнуть в окно? Сбежать?

Кинжал вонзился в грудь Саймона Бишопа, финансиста…

Да кому так срочно понадобилось его убивать? Есть ли у него враги? И не просто враги, а смертельные, такие, которые не остановятся перед тем, чтобы выложить пять — шесть сотен долларов наемному убийце? Хм-м… Сай предпочел не думать дальше в этом направлении. При его-то службе, при его-то карьере… Хм-м… Найдутся.

Да и зачем бежать? Какой смысл в том, чтобы скоропалительно прыгать в окно? Если, допустим, это не просто фантастическое совпадение, если в книге действительно описываются его, Саймона Бишопа, жизнь и смерть, если это именно его убьют кинжалом (какая нелепая смерть, такая только в детективных романах и бывает), то какой смысл в том, чтобы прыгать в окно? Ведь в книге совершенно четко, черными типографскими литерами по белой бумаге написано:

Кинжал вонзился в грудь Саймона Бишопа, финансиста…

Сейчас приоткроется дверь, и с крыльца… Сай нашел наконец то самое место в книге. А что там дальше? У Сая мелькнула спасительная мысль, что если он быстренько прочитает о дальнейших событиях, то будет знать их. Читает-то он гораздо быстрее, чем делаются дела в реальной жизни. А если будет знать, то, может быть, и предотвратить сумеет? Может, успеет?!

Саймона Бишопа прошиб холодный пот…

Постой-постой, а как же это он может успеть? И куда, спрашивается? Ведь если в книге не совпадение, а описание реальной его судьбы, то к концу главы из его груди все равно будет торчать рукоять кинжала.

Кинжал вонзился в грудь Саймона Бишопа, финансиста…

Стоп!! К концу главы? К концу первой главы! А дальше, во второй? Сай снова стал лихорадочно листать страницы. Сейчас откроется дверь, и…

Саймон Бишоп лихорадочно листал страницы. Сейчас откроется дверь, и…

Ровно через тридцать секунд Сай дошел до конца второй главы и впился глазами в последнюю фразу:

Саймон Бишоп, финансист, спокойно лежал на диване и с постепенно нарастающим интересом читал случайно купленный им детективный роман «Семь убийств одним кинжалом» издательства «НЬЮ БУКС» о жизни и смерти его тезки, Саймона Бишопа, финансиста…

Сай облегченно улыбнулся и отложил томик в сторону, на журнальный столик. Главное — вовремя заглянуть в нужное место в книге!

Нарочито медленно раскурив сигарету, Сай улегся на диване поудобнее и заставил себя смотреть в потолок. О двери он и думать забыл. Его руки заметно дрожали, а временами так даже и подергивались. Сая мучило любопытство. Его так и подмывало заглянуть в конец очередной, третьей главы. Интересно, а что там?

Минут через десять некто в черном плаще и с несуразно длинными руками небрежно отодвинул в сторону далеко торчащие из-под простыни ноги Саймона Бишопа, финансиста, и сел рядом с ним на диван. Некоторое время он равнодушно смотрел на рукоять стилизованного под старину кинжала, как-то вкось торчащую из груди финансиста, потом машинально вытер руки о плащ, внимательно осмотрел их и перевел взгляд на журнальный столик. Книга, лежащая на столике, была раскрыта ближе к началу. Некто в черном плаще придвинулся ближе к столику, нечаянно толкнув при этом труп, и скучающе заглянул в книгу. Знакомое имя заставило его взять томик в руки. Поглощенный чтением, он не заметил, как рука мертвеца за его спиной механически разогнулась, мягко ударившись о диванный валик. Конец простыни, которую Саймон Бишоп перед смертью судорожно зажал в руке, откинулся, обнажив искаженное страхом мертвое лицо.

Удар кинжалом в грудь Саймона Бишопа был нанесен сквозь простыню, которой безуспешно пытался защититься финансист. Вполне естественно, кинжал должен был задержать медленно сползавшую с трупа ткань.

Этого не случилось. Абсолютно целая, без единой дырочки, и совершенно белая, без единого пятнышка, простыня скомканной грудой легла на пол. Из груди Саймона Бишопа по-прежнему торчала рукоять стилизованного кинжала. Если бы некто в черном плаще присмотрелся, он бы увидел, как просвечивают сквозь филигранные узоры на кинжале полоски на пижаме финансиста. Но он смотрел в книгу, и в его глазах постепенно высветлялся ужас…

ФИРМА: «НЬЮ БУКС ЭНД РИДЕРС»

ДОКУМЕНТ: ПРИЛОЖЕНИЕ К ОТЧЕТУ «СУМАСШЕДШАЯ КНИГА»

КОМУ: РЕКЛАМ-ДИРЕКТОРУ Б.О.Р.ЗЛЕНСКИ

КТО: АГЕНТ «ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ», ТОРГОВАЯ ТОЧКА «НЬЮ БУКС-7»

ПО ПОВОДУ: ЭКСПЕРИМЕНТ «ФИНАНСИСТ»

«…После приобретения книги объект наблюдения находился в своем загородном доме по адресу: Парковая 75/55. В 21.00 мною произведен осмотр дома. Tруп объекта лежит на диване в свободной позе. Смерть наступила от разрыва сердца в момент синтезирования изображения кинжала.

Детализация осмотра:

1. Кинжал торчит из груди Саймона Бишопа. Четкость изображения — идеальная, визуализация доведена до конца.

2. Ультразвуковой и звуковой фон синтезатора в норме, практически находится на пределе восприятия.

3. Сам синтезатор «Семь убийств одним кинжалом» находится на журнальном столике в метре от дивана. Внешний осмотр отклонений от нормы не выявил, приступил к детальному осмотру.

4. Случайно заглянул в начало третьей главы. Неудержимо хочется узнать, что со мной будет дальше… Заработала ультразвуковая инициализация, появился звуко…»

КОНЕЦ ДОКУМЕНТА

ФИРМА: НЬЮ БУКС ЭНД РИДЕРС

ДОКУМЕНТ: АКТ О СПИСАНИИ

КОМУ: РЕКЛАМ-ДИРЕКТОРУ Б.О.Р.ЗЛЕНСКИ

КТО: РУКОВОДИТЕЛЬ КОМИССИИ ПО СПИСАНИЮ

ПО ПОВОДУ: ЭКСПЕРИМЕНТ «ФИНАНСИСТ»

«…Объект списания — синтезатор «Семь убийств одним кинжалом». Причина списания — повреждение управляющего интеллектуального процессора вследствие падения синтезатора на твердую поверхность с высоты 45 (сорок пять) сантиметров.

Детализация состояния синтезатора:

1. Помяты 2 (две) страницы.

2. Имя главного героя во второй и первой главах заполнено как «Саймон Бишоп, финансист». Имя главного героя в третьей главе заполнено как «некто в черном плаще и с несуразно длинными руками» (агент «Черный Плащ»).

3. Ультразвуковой и звуковой фон близок к норме.

4. В одной из центральных цепей управляющего интеллектуального процессора образовалась положительная обратная связь. Вероятная причина — замыкание в цепи К5Т666 (смотри Техническое Приложение).

Выводы комиссии по списанию:

1. Система термофотоультразвукового воспроизведения имен в норме.

2. Система синтезирования звуковых псевдогаллюцинаций в норме.

3. Система ультразвукового наведения психологического давления в норме.

4. Система синтезирования зрительных образов в норме.

Решение комиссии но списанию:

1. Считать эксперимент «Финансист» успешно выполненным, несмотря на непредусмотренную поломку управляющего интеллектуального процессора.

2. Продолжить исследовательские работы по созданию новых книг-синтезаторов со встроенными интеллектуальными процессорами и исполнительными системами специального назначения для создания эффекта включенности читателя в творческий процесс создания культурных ценностей.

3. Передать книгу «Семь убийств одним кинжалом» в свободную букинистическую продажу с десятипроцентной (10 %) скидкой от ее номинальной стоимости.

4. Поручить торговой точке «НЬЮ БУКС-12» проведение эксперимента «КНИГОЛЮБ».

Руководитель комиссии по списанию

Капитан-полковник У. Н. ЧАЙЛЬДДЕР

КОНЕЦ ДОКУМЕНТА

ПЛАНЕТА, С КОТОРОЙ НЕ ГОНЯТ В ШЕЮ

Он приземлился подле меня в ракете, пышущей жаром. Я немного посторонился и, защищая лицо ладонью, долго наблюдал, как постепенно темнеют малиновые бока его колымаги, слушал, как потрескивает остывающий стабилизатор. Наконец тот перестал дребезжать, щелкнул и, отскочив метра на два в сторону, зарылся наполовину в песок. Послышались глухие удары. Потом дверь с душераздирающим скрежетом отворилась, и пилот вышел наружу, держа в правой руке кувалду.

— Это Земля? — спросил он меня, вытирая левой рукой запотевший лоб.

— Она самая, — подтвердил я.

— Надо же, — удивленно сообщил он, — добрался все-таки. Ну, и как вы тут живете, ничего?

— Живем… — неопределенно ответил я. — У вас вон железка отвалилась.

Он подошел к торчащему из песка стабилизатору и пнул его ногой.

— Бензинчику у вас не найдется? Мне бы литров двадцать…

— Семьдесят второй годится?

— Сойдет! Да вы не беспокойтесь, я заплач…

Он был явно чем-то озабочен, но, судя по всему, состояние ракеты его мало беспокоило.

— Атомного резака вы, конечно, еще не изобрели? Опять придется боком взлетать. Ну да ничего, как-нибудь…

Видно было, что ему хочется поговорить. Я попросил немного подождать. Он кивнул и принялся править кувалдой перекошенную дверь.

От места, где он приземлился, до моей дачи три минуты ходу. Налив из большого жестяного бака пару канистр синеватого от масла бензина, я отнес их к ракете.

Дверь теперь была вся во вмятинах, но зато открывалась и закрывалась вполне сносно. Он заправил двигатель, и мы начали торговаться.

— Значит, так, — сказал он. — Я работник умственного труда, моя профессия — собиратель идейных древностей. На такой планете, как ваша, — он небрежно окинул взглядом захламленный строителями и дачниками придорожный пустырь, — должно быть немало старых, но еще годных на что-нибудь идей. Давайте меняться: я — вам, вы — мне.

Я со значением посмотрел на его бензиновую ракету.

— А-а, это… — вздохнул он. — Не удивляйтесь, у меня есть модерновый антиграв, обменял на Ригеле. Они там сами все придумывают, пользы своей не понимают. Старенький, правда, но… Да вот коклюшки к нему кончились. Пришлось купить эту колымагу… Ах да, — спохватился он, — в обмен на бензин могу предложить какую-нибудь старую техническую идею. Колесо у вас есть?

— Старье! — фыркнул я. — Берите выше.

— А что, колесо — тоже хорошая идея. Крутится… Вон на Сатурне до сих пор не знали… Впрочем, если у вас уже есть, то конечно… Может, — он доверительно понизил голос, — танк? По случаю достал, запрещено, сами понимаете.

— Да есть у нас танки! Что-нибудь из новинок имеется?

— Из новинок? Из новинок… Радио, телевидение?.. Дизель, вечный двигатель?.. Ар…

— Погодите! Вы сказали, вечный двигатель?

— Да, а что? Превосходная идея! Крутится себе вечно, ни хлопот, ни забот, ни топлива, ни смазки.

— И вы в самом деле можете за двадцать литров бензина уступить мне работающий вечный двигатель?

— Почему работающий? Вы что, не знаете, что вечный двигатель невозможен? Ну и планетка! Я торгую только идеями, вы же слышали. Сама идея вечного двигателя — пожалуйста! А вот построить его… Хотел бы я видеть дурака, который возьмется за это дело, ха-ха-ха!

Он явно развеселился. Потом перестал смеяться, нахмурился и сказал озабоченно:

— Может, у вас электричества нет? Есть? Вот черт… Говорил же мне друг, что у вас своего старья хоть завались.

— Кажется, я знаю, как вам помочь, — перебил я его. — Вы тут про антиграв упоминали? Отлично! Продайте мне идею — и бензин ваш!

— Антиграв? За двадцать литров бензина? Вы в своем уме? Да меня за такой обмен Федерация Купли-Продажи так взгреет! Нет-нет, не имею права. Может, что-нибудь социальное? Анархия, монархия, директорат?

Я выразительно посмотрел на него.

— Просвещенная республика? — не сдавался он. — Нет? Хм-м… А из философии?

— Не трудитесь, — ответил я, — сам могу предложить. Монады, субстраты, гегемонизм, либерализм, клерикализм… Попроще что-нибудь есть? Неудобно все-таки за двадцать литров такие громадины. Да и Федерация взгреет.

— Баллада? — вновь попытался он. — Эпитафия? Ротонда? Ордер? Джинсы? Сантехника! Неужели и сантехника есть?

— И не какая-нибудь, а финская! Вот антиграва нет.

— Антиграв — это многовато. Хотя… Если вы доплатите к бензину еще и идеей какой-нибудь — может, и договоримся!

— Ну, если полегче какую… Колесо, скажем, а? Хорошая идея! Вон на Сатурне… Бензин-то высокооктановый!

— Колесо не возьму. И танк не предлагайте!

Вскоре мы оба выдохлись. Во всем обширном перечне Федерации Купли-Продажи не оказалось ничего, что бы меня заинтересовало. И наоборот, все, что мог предложить я, вызывало у него в лучшем случае пренебрежительную усмешку.

— Говорил же мне друг — не связывайся ты с отсталыми планетами, — пробормотал он нервно. — А как не связываться, если с передовых в шею гонят. Купля-продажа их, видите ли, не вдохновляет, — очень похоже передразнил он акцент какого-то высокоцивилизованного гуманоида.

Меня вдруг осенило.

— Слушай, идея! Может, ты мне его просто подаришь — антиграв? Бензин ведь я тебе безо всяких условий налил!

— Подарить? — Он надолго замолчал. — Подарить, подарок, дар… — он долго бормотал себе под нос, склонив голову и прислушиваясь к звучанию слов. — Беру! Хорошая идея! В ассортименте отсутствует, значит, единиц на двадцать потянет. А двадцать идейно-обменных единиц — это даже больше, чем антиграв. Слушай! — загорелся он. — Я тебе даже не идею отдам, а сам антиграв. Подарить не могу, взгреют, а вот в обмен на идею подарков… А она устаревшая?

— Устаревшая, устаревшая, — успокоил я его, — лет двадцать, как не котируется.

— Тогда — по рукам!

Он вскочил с места и полез внутрь своей бензиновой ракеты, долго гремел там чем-то. Наконец грохот прекратился, я он высунул голову из люка:

— Ну, привет землянам! Ты шагов на пять отойди, а то взлетать буду — вдруг еще что-нибудь отвалится. Стукнуть может!

— Эй-эй! А антиграв? Договорились ведь — за подарок!

— За подарок — спасибо! А антиграв — так ты на нем сидишь! Я его как балласт использовал — зачем он мне без коклюшек-то?

Люк захлопнулся, под ракетой неприятно зашипело, она вздрогнула, приподнялась и как-то боком-боком пошла в небо. Долго я еще смотрел на белый инверсионный след, чуть пахнувший бензином…

Нет ли у вас, у кого-нибудь, какой-либо устаревшей идеи, вроде подарка? На тот случай, если из Федерации еще кто прилетит, понимаете? Парочку коклюшек выменять надо, а то без них антиграв не работает.

Вы думаете — не прилетят? Планета отсталая? Прилетят, куда они денутся! С передовых-то их в шею гонят…

ВЕРОЛ КАТОРО

«Звездолет величественно удалялся. В алом пламени дюз таял медленный космос…»

Владимир Николаевич бросил рукопись на стол и впился а нее взглядом. «Вот бы чему растаять. И немедленно», — подумал он. Но рукописи было наплевать на его мысли, она спокойно разлеглась на столе, с достоинством демонстрируя свое заглавие:

«В. Вуменко. «Звездный карась».

— Ну и графоман этот В. Вуменко, — с чувством проговорил Владимир Николаевич и задумался. Ему было над чем поразмыслить. До сдачи номера максимум два дня, а любимая рубрика читателей «Фантастика для всех» до сих пор не заполнена, И самое смешное, что заполнять ее было нечем. То есть, конечно, рукописей на столе у Владимира Николаевича хватало, но все они четко делились на две группы. Первую, наиболее многочисленную, составили произведения явно графоманские. Рассказы второй группы написаны достаточно профессионально, но, к сожалению, — «по мотивам» произведений известных авторов, то есть вторичны. А для рубрики, которую вел Владимир Николаевич, срочно требовался хороший свеженький рассказик, пусть и не гениальный, а просто интересный, желательно с «изюминкой», с каким-нибудь заковыристым парадоксом… Но такого рассказа у Владимира Николаевича не нашлось.

Он сделал зарядку, покачавшись несколько минут на стуле, покурил, поглядел в окно. Потом схватил телефонную трубку и, полистав записную книжку, набрал номер одного из постоянных авторов журнала — известного писателя-фантаста. Переждав с десяток длинных гудков, Владимир Николаевич бросил трубку. Кого в такую погоду застанешь дома?

Он еще покачался на стуле, затем снова позвонил — на сей раз в отдел писем.

— Наташа! «Самотек» есть?.. Отлично! Закинь-ка мне…

Владимир Николаевич оживился. Он расчистил место на столе и стал ждать. На редакторском жаргоне «самотеком» именовались произведения, присылаемые в журнал молодыми честолюбивыми читателями. Среди них — правда, крайне редко — попадались неплохие рассказы.

…Стопка «самотечных» рукописей оказалась внушительной. «Ого! Десятка три, не меньше… — оценил на глаз Владимир Николаевич. — Неужели из такой кучи ничего не удастся выбрать? Да нет, не может этого быть! Здесь наверняка найдется парочка прекрасных рассказов, эдаких маленьких шедевриков!» Владимир Николаевич поудобнее устроился на стуле, вооружился карандашом и приступил к чтению.

«…За бортом же корабля температура достигала минус тысячи градусов по цельсиевской шкале…»

— Ну и холодина, — пробормотал Владимир Николаевич, зябко поежился и ловко метнул рассказ на подоконник в стопку, поверх которой лежала пожелтевшая бумажка с выцветшей надписью «Макулатура».

«…Инопланетянам контакт был не нужен. Они пришли, чтобы уничтожить нашу прекрасную Землю…»

Р-раз — и стопка на подоконнике увеличилась еще на десяток страниц.

«…Все они умели летать. На лбу у них был вытатуирован зеленый муравей, а сами они питались человеческой кровью и мясом…»

Владимир Николаевич вновь поежился, представив, как зеленый муравей высасывает у него кровь, бросил рассказ в ту же стопку, снял очки, протер стекла и, вцепившись зубами в кончик оправы, задумался. Некоторое время он рассеянно глядел перед собой. Надежда найти «шедеврик» таяла на глазах. На столе остались непрочитанными всего два рассказа, но Владимир Николаевич боялся браться за них… Наконец он пересилил себя и, тяжко вздохнув, продолжил чтение.

Раздался стук в дверь.

— Да-да, войдите! — машинально отозвался Владимир Николаевич. В комнату вошел моложавый мужчина, среднего роста, в сером костюме, с бородкой «а-ля идальго» и с элегантным, но чуть потертым атташе-кейсом в правой руке.

— Добрый день!

— Здрасьте! Проходите, садитесь, — скороговоркой выпала, Владимир Николаевич. «Неужели автор? — думал он. — Новенький, что ли? Не помню… А вдруг — «шедеврик»?

— Я вас слушаю! — с достоинством произнес Владимир Николаевич, широким жестом предлагая гостю одновременно «чувствовать себя как дома», «курить», а главное — побыстрее излагать суть дела, которое привело его сюда.

— Моя фамилия — Бучков, — сообщил незнакомец, — а зовут меня… м-м… Николаем Владимировичем.

— Слушаю вас, Николай Владимирович, — сказал Владимир Николаевич, уже чуть суше и чуть более официально.

— Так вот. Я знаю, что в вашем журнале регулярно публикуются фантастические произведения. Именно это обстоятельство и привело меня к вам. Я хочу предложить несколько рассказов…

«Излагает профессионально, — подумал Владимир Николаевич. — Где же я его все-таки видел?..»

— Да, действительно, мы печатаем фантастику, — ответил он, — но, знаете, у нас серьезный журнал со специфическими и, я бы сказал, весьма жесткими критериями оценки художественных достоинств фантастической прозы… Но, разумеется, я готов ознакомиться с представленной рукописью. Правда, не гарантирую, что смогу сделать это достаточно скоро… Вы знаете, где у нас отдел писем? Понимаете, полно работы, сдаем номер, не до рукописей…

— Но ведь у вас как раз и нет рассказа для этого номера! — изумился Бучков. — А вы говорите — не скоро… Да нет, я думаю, это произойдет сегодня, сейчас. — И он вежливо улыбнулся.

«Кто же это растрепал ему? Ну, доберусь я до вас!» — тоскливо подумал Владимир Николаевич. Роль загруженного работой и недоступного для простых смертных издателя ему явно не удавалась. Но он решил перехватить инициативу.

— Простите, Николай Владимирович, а кто вы по профессии? Специальность и вообще? Расскажите о себе!

— Виноват! Немедленно исправлюсь! — снова улыбнулся гость, прикурил сигарету, затянулся и, устроившись на стуле поосновательнее, заговорил:

— Дело в том, уважаемый Владимир Николаевич, что мне хорошо известна специфика вашей работы. Более того, я отношусь к вашим проблемам сочувственно, ибо… сам являюсь редактором отдела фантастики в популярном журнале «Наша планета».

— Интересно, — Владимир Николаевич с опаской вгляделся в лицо посетителя, — а кем же тогда являюсь я?

— Вы? Естественно, редактором отдела фантастики журнала «Наша планета»!

— Ну и ну! Журнал один, отдел один, зарплата тоже, кстати, одна, а редактора два? Вам не кажется, что неувязочка у вас получается? — Владимир Николаевич лихорадочно размышлял, как бы ему поскорее выпроводить неожиданного «самозванца».

— Почему неувязочка? И журнала два, и отдела два, и зарплаты соответственно две — по одной на каждого редактора. Просто вы работаете в журнале «Наша планета» на Земле, а я — на планете Бимбо, в системе… впрочем, вы не поймете, в терминах вашей цивилизации это созвездие Водолея…

«Боже, — устало подумал Владимир Николаевич и отвернулся к окну. — Ну что за жизнь?! Рассказа нет, номер горит, а тут еще психбольница разбежалась… В корпусе пять редакций, у каждой — двадцать комнат, так нет же — ко мне приперся!»

Он медленно снял очки; протерев стекла, надел и повернулся к Бучкову.

— Ну и что вы хотите, пришелец?

В слово «пришелец» он вложил столько сарказма, что любой настоящий пришелец на месте Бучкова молча встал бы и ушел, осторожно притворив за собой дверь.

— Я же вам сказал: я принес рассказы, — спокойно ответил гость, с любопытством наблюдая за выражением лица Владимира Николаевича.

— Ах да, конечно… — протянул Владимир Николаевич. Потом снова протер очки и обреченно сказал: — Ну что ж, давайте…

«Может, открыть рубрику «Шизофрения для всех»? Или «Мир глазами параноика»?» — размышлял он, глядя, как Бучков роется в кейсе.

Тем временем пришелец положил на край стола стопку рукописей и какой-то замысловатый прибор, похожий на совершенно плоскую пишущую машинку с миниатюрной кареткой.

— Пожалуйста! — Бучков с легким полупоклоном пододвинул Владимиру Николаевичу стопку бумаги. — Правда, тут есть небольшая трудность… технического порядка…

Владимир Николаевич, удивленно покосившись на странный предмет, взял в руки титульный лист и, запинаясь, прочел:

Верол КАТОРО

ЭСЛЯМБДО ТУДЫ КА ЭРАТРО БЕЗЗОБРАЗЗО

— Оччень, знаете, интересно! — оживленно проговорил он. — Непременно прочту, непременно! Спасибо вам большое! Непременно!..

— Минуточку, Владимир Николаевич, — перебил его гость. — Дело в том, что это все написано на языке оригинала, а вы, как мне представляется, недостаточно хорошо владеете языком бимбо… Или я ошибаюсь?

— Да нет, вы не ошиблись, — вынужден был согласиться Владимир Николаевич.

— Поэтому, — Бучков встал и взял в руки «машинку», — я и захватил для вас наш универсальный переводчик. Сейчас он запрограммирован на языки вашей планеты. Вот здесь, сбоку, панель с кнопочками. На кнопочках, приглядитесь, надписи: русский, английский, французский и так далее, всего сорок земных языков. Чтобы получить перевод, вы берете листок с текстом и лист чистой бумаги, складываете их вместе, вот так, видите? — вставляете сюда, нажимаете сначала кнопку «русский», а затем кнопку «включено»…

Аппарат тоненько заскрипел, втянул в себя листики и тут же выплюнул их с другой стороны.

— Пожалуйста, прочтите теперь.

«Верол КАТОРО. УБИЙСТВО В ОТЕЛЕ «ГАЛАКТИЧЕСКАЯ МЕДУЗА»,

— прочитал Владимир Николаевич.

— Ну что ж, название симпатичное, — произнес он и закрыл глаза. Ему показалось, что стоит посидеть несколько минут вот так, с зажмуренными глазами, и все пропадет: и Бучков из психбольницы с созвездия Водолея, и переводчик с языка бимбо, и «Галактическая медуза» Верола Каторо…

— Владимир Николаевич, — услышал он спокойный голос посетителя, — я вас не понимаю. Вы что, мне не верите? Вы же редактор, образованный человек. Скажите, вы слышали когда-либо о таком переводчике? Или о планете Бимбо?

— Ну, о Бимбо я, положим, не слышал, — открыл глаза Владимир Николаевич. — Но «пришельцы» у меня бывали. И письма писали. Вон там, в шкафу… Гляньте, если интересно.

— Неинтересно! — коротко отрезал Бучков. — Мы с вами зря теряем время. Я вам дело предлагаю, доказательства представил, а у вас — стандартная реакция: психбольница, шизофреник… Ах, да, вас, вероятно, смутило мое «земное» имя? Мода, видите ли… Любят у нас давать экзотические имена, в том числе инопланетного происхождения… Все еще не верите? Ну да ладно, думайте что хотите, только давайте закончим дело.

— Я же сказал: я прочту ваши рукописи. — В голосе Владимира Николаевича почувствовалось раздражение. — Чего же вы еще хотите?

— Дело в том, что это не мои рукописи, — ответил пришелец. — Это «самотек» из нашей редакции. Я предлагаю вам честную сделку: вы даете мне десяток рассказов из вашего «самотека», а я оставляю здесь столько же своих. Мне, как и вам, хочется чего-нибудь новенького, свеженького, какую-нибудь изюминку. А что может быть лучше рассказов из другой галактики?

«Черт возьми, — лихорадочно размышлял Владимир Николаевич, — если это правда, то у меня есть шанс обеспечить себя рассказами на год вперед. Если правда… А если нет? Но почему — нет? Рассказы-то — вот они…»

Он протер очки, привычным жестом надел их и пристально стал смотреть на Бучкова. Тот курил, нетерпеливо стряхивая пепел на редакционный ковер. Эта уверенность посетителя и заставила Владимира Николаевича отбросить последние сомнения.

— Так вы говорите, тоже редактор? И тоже «горите»? — переспросил он Бучкова. Тот дважды кивнул и сунул окурок в пепельницу.

— Бимбо, созвездие Водолея, — задумчиво пробормотал Владимир Николаевич. — Надо же!

— Я уже говорил вам об этом, — спокойно, но строго напомнил пришелец.

— Да-да, — кивнул Владимир Николаевич. — Ну что ж! Я принимаю ваше предложение… э… коллега!

— Спасибо, коллега, — отозвался Бучков и наклонил голову. — Итзк, я даю вам десять рассказов…

— Двадцать, — быстро сказал Владимир Николаевич. — Вдруг что-либо не пойдет?

— Хорошо, — пожал плечами Бучков, — хотя, я думаю, пойдет все — и у вас, и у нас!

— Может быть, может быть, — задумчиво отозвался Владимир Николаевич, отсчитывая двадцать рассказов из стопки «Макулатура». — Вот, пожалуйста, ровно два десятка!

— Благодарю вас! — ответил Бучков и сунул пачку рукописей в кейс. — Переводчик я вам оставляю, но вы его не особенно афишируйте, а то мало ли чего…

— Непременно, непременно! — энергично закивал Владимир Николаевич. — У нас сигареты таскают, а тут такой прибор… импортный… Только в сейф!

— Разумно, — одобрил пришелец и встал со стула. — Ну что, давайте прощаться? А через годик, когда рассказы кончатся, я вас опять навещу. Договорились?

— Конечно, конечно! Буду ждать, — ответил Владимир Николаевич, крепко пожимая руку гостя. — В любое время, всегда рад!

— Спасибо! — коротко улыбнулся Бучков и взялся за ручку двери. — Всего хорошего, Владимир Николаевич! — произнес он и вышел из комнаты. Его земной коллега выскользнул вслед за ним ровно через две секунды, но длинный коридор был пуст.

— Похоже, и в самом деле пришелец, — вслух подумал Владимир Николаевич. — Бимбоанин… или бимбоанец? Короче, Водолей, — довольно засмеялся он.

Вернувшись, взял оставленный гостем прибор, наугад достал из стопки рассказ, сложил его первую страницу с чистым листком, сунул в машинку и нажал кнопки согласно инструкции. Как и в первый раз, аппарат зашипел, втянул в себя бумагу и выплюнул ее с другой стороны. Владимир Николаевич благоговейно взял лист в руки, поднес к глазам и прочитал первую строку:

«Звездолет величественно удалялся. В алом пламени дюз таял медленный космос…»

О ВЕЧНОСТИ, О ДОБЛЕСТИ, О СЛАВЕ

000.000.001.010.011.100.101.110.11111111111…

А1-1,01,02,03,04…

ФОН: КАТАРСИС

ГЕРОЙ: ВКЛЮЧЕНИЕ А1-1…

ДЕЙСТВИЕ: ГЕРОЙ + ФОН; МАСКА…

АККОРД: ФРУСТРАЦИЯ АМПЕРСАНД…

АККОРД: АККОРД! акцентуация, эго, альтер-эго, терцио-эго, супер-эго, поли-фон… Побольше эмоций! Развертка гаммы — минор, нормаль, мажор… Амплитуда! Скважность — ноль девять… меандр, тессеракт, идем на синусоиду, плавнее, плавнее… еще плавнее! Включить социум: депрессия, экстравертированностъ, фемаль, жаль, демаль, эмаль… СБОЙ!!! Три такта назад — еще плавнее… интра, пара, шизо, проскочили, коррект, валидность, ложь… стрессируйте на ситуациях!!.. Поехали, запуск, в жизнь его, в жизнь, ребята, толкайте!!.. и на желтое, в пятнах яичницы, небо. Андрей снова прикрыл глаза. Медвяный слитный шорох в ушах разбух, окутал его со всех сторон, растворил в себе. Высоко над ним пробивался, звенел в пряном запахе травы невидимый кузнечик. Солнце ласкало, грело, сухо натягивало кожу на щеках, и прозрачные веки мерцали красноватым полусветом, медленно уплывающим в сторону…

Через пять секунд и тысячу веков Андрей открыл глаза. На мгновенье прихлопнув их ресницами, так что забор над фоном огорода мигнул, отпрыгнул в сторону, а потом послушно вернулся на место, Андрей оперся руками о теплую, подсушенную полуденным солнцем почву и сел.

Нездешний покой царил в его душе.

В десяти метрах впереди копала картошку мать. Андрей прикрылся от солнца ладонью и стал пристально глядеть, как ловко левой рукой она отводит бурую высохшую ботву в сторону, захватив ее ладонью в пучок, как блестящее лезвие лопаты под легким нажимом резинового сапога входит в рыхлую землю и, подрагивая, выворачивается наружу… Р-раз — и белые чистые клубни уже на поверхности, лежат, сияют на коричневой гряде, как птенцы в гнездышке.

Мать обернулась, видно, почувствовала взгляд Андрея, улыбнулась ему, не переставая копать…

А1-2! КОРРЕКЦИЯ: увеличить реалии, усилить темпоралис… выдалось дождливое, как никогда. На душе тоже давно шел дождь. Мелкий, натужно моросящий, надоедливый. На стене привычно и оттого беззвучно тикали ходики. Андрей жил здесь уже почти три дня и практически не выходил из дому. Хозяином этой огромной четырехкомнатной квартиры был отставной адмирал, крепкий еще мужчина. Он временно жил у приболевшей дочки на другом конце города и забежал сюда только один раз. Выпил с Андреем чашку кофе, цепко взглянул на него из-под бровей, пожал руку, буркнул: «Ну, не буду вам надоедать…» — и уехал в порт улаживать очередной аврал.

В доме Андрею пришлась по душе огромная и бессистемная библиотека. Всем остальным пространством квартиры безраздельно владело море. Чьи-то безвестные картины, морские пейзажи с грубыми мазками волн; выплеснутые на житейский берег огромные витые раковины на стеллажах; пряно-соленый запах турецкого трубочного табака; засохшие половинки кокосовых орехов, похожие на мохнатые тыквы; и даже маленькое чучело крокодила, вовсе ни на что не похожее, разве что само на себя…

Интересно было бы жить в этой квартире, пропахшей, пропитанной морем и экзотическими странами. Но Андрей в ней не жил — он в ней маялся. Вставал, умывался, обедал, о трудом находя в чужом дому самые обыденные предметы, курил иногда турецкий и греческий табак из изогнутых трубок, снова обедал, в который уже раз, ложился спать на непривычный, не нравящийся бокам диван — и все никак не мог адаптироваться, приспособиться, наладить то невесомое, не замечаемое в обычной жизни равновесие между собой и средой обитания, равновесие, без которого сейчас и жизнь ему была — не жизнь, а так — вынужденная командировка, поездка туда, где он не нужен, за тем, что ему неинтересно, в то время когда на душе идет, моросит, не кончаясь, мелкий надоедливый дождь…

На улице дождь перестал час назад. Андрей снова, в который уже раз, вышел на балкон длинной, ступенчато изогнутой девятиэтажки, вытащил из кармана свои, дома еще купленные К уже слегка помятые сигареты, достал спички, поискал взглядом знакомую консервную банку, заменявшую пепельницу. Прикурил. Сквозь полусомкнутые пальцы невидящий взгляд его проник дальше, за балкон, упал с пятого этажа вниз — и замер.

В саду перед домом девушка ловила котенка. Она только что, минут пять назад, вернулась с работы. Андрей видел, как она подходила к своему двухэтажному деревянному домику с остроконечной крышей, как открывала двери, нашарив левой рукой щеколду. В правой у нее была объемистая хозяйственная сумка… Было уже полседьмого вечера. Девушка, словно вспоминая что-то, постояла на крыльце, потом зашла в дом, оставив сумку на ступеньках. Когда она, уже в халате, вышла обратно, о сумку терся рыжий котенок. Андрей и не заметил, как он подкрался. Нагнувшись, хозяйка хотела его погладить, но котенок убежал в сад. И тогда девушка раздвинула руками куст черемухи у самого крылечка и шагнула в траву, как в первую утреннюю воду. Андрей отвел было глаза, переведя их на пустую дорогу перед домом, но они сами устремились вниз, к девушке.

Котенок смешно приседал, пружиня хвост, и фыркал на нее. Тогда девушка останавливалась и приседала тоже, привычным жестом запахивая халат на круглых коленках и тихо улыбаясь. Успокоившись, котенок опускал хвост и, пятясь, отступал ближе к кустам черемухи, кося взглядом в сторону. Видно было, что ему нравится, когда его ловят. Девушка выпрямлялась и, нащупав ногами полускрытую в траве тропку, сторожко приближалась к расслабившемуся котенку. Ноги ее ступали легко, выбирая почву потверже и траву пореже, чтобы не упала на них предвечерняя роса. Коленки при этом обнажались и плыли над травой, почти независимо от хозяйки.

Наконец котенок припал всем телом к грядке. Поведя усиками и изогнувшись, он до того жалобно воззвал к девушке своей бессловесной мордашкой, что она даже не стала брать его в цепкие пальцы, а лишь пригладила взъерошенную мокрую шерстку да прошептала что-то неслышное: кис-кис, наверное.

Андрей стоял на балконе, нервно наблюдая за ними…

И столь чужеродной, столь ненужной показалась ему подбирающаяся к губам сигарета, что, торопливо затянувшись еще два коротких разочка, Андрей сунул ее не глядя в консервную банку и понял отрешенно, с отчаяньем — пропал. Пришло лето, наступил отпуск, настала светлая медленная беда.

Девушку звали Олей…

А1-31 КОРРЕКЦИЯ: темпора темпоралис, формат… все идет нормально, ребята… была узкой и чуть матовой от мелких снежинок. Он оглянулся — далеко позади за ним шла какая-то пожилая тетка с кошелкой. Прижав портфель покрепче, Андрей коротко и мощно разогнался на обочине, оттолкнулся что есть силы от притоптанного снега на самом краю дорожки и рывком покатился по ледяному зеркалу.

Дорожка так же внезапно кончилась, ноги наткнулись на снежную кромку, и Андрей сделал короткую вынужденную пробежку, довольно нелепо, если глядеть со стороны, перебирая ногами и отчаянно размахивая свободной рукой. Остановившие, он стал отряхивать пальто от приставшей снежной пыли. Разогнулся, поднял глаза и увидал всего в нескольких метрах впереди себя, за оконным стеклом, мальчика лет шести. Дом здесь выдавался углом к тротуару, и окно смотрело прямо на дорожку. В комнате, где находился пацан, очевидно, было тепло, так как одет он был легко — в светлую рубашку я шортики. Мальчик стоял на стуле — Андрей видел за ним высокую гнутую спинку, — задумчиво смотрел на Андрея и водил пальцем по прозрачному мокрому стеклу. Андрей представил себе звук, который при этом должен был раздаваться, — резкий, наполненный, скрипучий и тонкий, как само стекло, — и улыбнулся.

Они встретились глазами, и Андрей замер.

— Что, брат, болеешь? — спросил он мысленно.

— Болею… — отозвался пацан.

— Даже из дому не выпускают?

— Не выпускают… — ответил мальчик взглядом, продолжая водить плоским белым пальчиком по стеклу.

Мальчуган был так серьезен и глаза его смотрели на Андрея с такой спокойной печалью, что тот сначала решил — мальчик болен уже давно и не на шутку. Решил, но тут же испугался этой мысли.

— Что это с тобой приключилось? — поинтересовался Андрей.

— Да так… — Глаза у мальчика стали еще печальнее, он закашлялся.

Между ними, казалось, проплыли белые тени больничных халатов, и Андрей постарался сменить тему разговора.

— Видел, как я?..

— Видел. Здорово! — Мальчик заметно повеселел. Теперь стало ясно, что ничего серьезного у него нет. Так, легкая простуда. Несколько дней, и все будет в полном порядке.

Мимо по тротуару прошла та самая тетка с кошелкой и неодобрительно покосилась на застывшего Андрея. Мальчика за оконным стеклом она не увидела. Андрей чуть сдвинулся в сторону, запоздало освобождая тетке дорогу, но взгляда от окошка не оторвал.

Мальчик слегка усмехнулся.

— А тетка-то… важная!

Глаза его заискрились улыбкой. Андрей понял и покраснел.

— И что, многие так… катаются? — спросил он.

— Все! Если, конечно, рядом никого нет.

— А тетки?

Взгляд мальчика понимающе посерьезнел. Мужская солидарность гордо светилась в нем.

— Нет, конечно. Они — нет!

А потом в глазах высветилось — чуть притененное застенчиво дрогнувшими ресницами:

— Вот вырасту, тоже так буду!

Андрей хорошо, очень хорошо его понимал. Мальчугану за окном было неинтересно кататься сейчас, пока он не стал взрослым. В конце концов, легкая простуда и кашель — это ненадолго. Вот выздоровеет, наденет пальтишко и легкую шапочку с помпоном, выскочит на улицу и будет кататься наперегонки с другими такими же пацанами — весело, по всем ледяным дорожкам в округе, сколько их ни есть — взапуски, взахлеб. Легко и привычно. Раз, другой, третий. Наперегонки, на спор, кто быстрее и дальше…

А потом вырастет, повзрослеет, приобретет мужское пальто и шляпу, наденет подаренный женой галстук и отправится на работу… И однажды, погожим зимним днем, остановится вот так же внезапно, вдохнет полной грудью морозный воздух, оглядится по сторонам — нет ли где поблизости тетки с кошелкой? — и оттолкнется что есть силы от плотного слежавшегося снега, и заскользит по сверкающей ледяной дорожке… И может быть, упрется взглядом прямо в понимающие печальные глаза пацана за прозрачным, слегка зеленоватым стеклом…

— Ну, счастливо, парень! — помахал Андрей мальчику свободной рукой.

— До свиданья, дядя… — серьезно ответил тот.

ВСЁ, спасибо, ребята, СТОП! Выводите сеть из режима. Конец эксперимента. Все информационные базы заполнены. Всё на сегодня… Спасибо. Поздравляю!..

Из внеочередного сообщения Академии Наук СССР:

«Сегодня, 24 августа, с 7.00 до 16.00 под руководством научных сотрудников Института Бессмертия Академии Наук проводился важный научный эксперимент, в котором были задействованы объединенные сети ЭВМ всей страны. Целью эксперимента было воссоздание обстоятельств реальной жизни человека, моделирование на ЭВМ информационных аспектов человеческой жизни во всем их многообразии. В соответствии с рабочей гипотезой такое моделирование дает право считать воссозданную информационную копию реальной личности идентичной донорской. В качестве донора с согласия родственников и близких использован мозг погибшего в автомобильной аварии гражданина СССР.

По предварительным сведениям, эксперимент прошел в целом успешно. Полученная информация сохраняется в памяти ЭВМ.

По оценкам ученых, принимавших участие в эксперименте, рано считать его цель достигнутой. При анализе полученных данных будет выяснено, является ли полноценной личность, воссоздание которой планировалось, и насколько она соответствует личности донора.

В работе принимали участие более ста институтов Академии Наук СССР, видные биологи, психологи, деятели медицинской науки, других областей человеческого знания.

Обработка полученной информации продолжается».

А5-1. СЕРИЯ: 5. ЭКСПЕРИМЕНТ В СЕРИИ: 1. ВЕЗ КОРРЕКЦИЙ!

…всепроникающий бестеневой свет. Чьи-то отрывистые слова. Деликатный лязг металла. Белый потолок. Что-то большое и неясное ворочается внутри, неловко и болезненно отзываясь под ложечкой. Операция?..

Трудно дышать. И давят, сильно, невыносимо сильно давят на грудь! Что вы делаете, нельзя же так!

Запеклись губы. Распух язык. Пойманной в кулак мухой надсадно бьется мысль — вз-з-з-з… пить! Горячую голову не оторвать от подушки.

И сразу холод. Сухая легкая рука вытирает чем-то прохладным лоб, влажным тампоном смачивает губы. Растекается по жилам воздух, утихает, успокаивается грудь. Улетает, исчезает назойливое насекомое. Тишина… Забытье…

Из-за откинутой вниз оконной фрамуги толчками подкатывается жасминный вечер. Желтую паутину бросает на стены прикроватная лампочка. Кислый вишневый вкус компота.

Это — детство. Это было давно, очень давно, и я думал, что это прочно забыто. Оказывается — нет, оказывается — помню, и хорошо помню. Не головой, не умом, не памятью — телом, кожей, всем нутром своим. Темные, запавшие от бессонницы глаза матери — это ее сухая легкая рука вытирала мой горячечный лоб и смачивала запекшиеся губы после пустяковой в общем-то операции — аппендицита. Элементарная аппендэктомия, удаление воспалившегося аппендикса…

Э-э, нет, аппендэктомия — это я уже потом прочитал в медицинском справочнике — это не та память, а более поздняя, книжная. Тогда же, в семь лет, я и знать не знал, что там у меня вырезали. Помню только гордость — врач, хирург, мне сказал через день, на утреннем обходе, что я лучше всех держался, лучше всех взрослых!

Помню, и ярче всего, — позднюю ночь. Под потолком ночник — синяя лампочка, одна-единственная на всю палату. Мама сидит на табуретке рядом с кроватью, с полотенцем в руках, — первая ночь после операции. На тумбочке — стакан воды. В нем — чайная ложечка. Иногда — именно в тот момент, когда мне жарко, нестерпимо жарко, хочется пить! — мать, оглядевшись по сторонам, вливает в мой жадно раскрытый, как у птенца, пересохший рот неполную ложечку живительной влаги. Оглядывается она потому, что пить мне первые несколько часов после операции нельзя, запрещено категорически! Но мама словно бы знает, что несколько жалких капель не могут мне повредить — они всасываются еще во рту, не доходя до пищевода… И как я благодарен маме за эти капли!

Оказывается, я помню их всю жизнь; хотя сегодня вспомнил, наверное, впервые…

«…исходили из того, что сознание человека носит информационный характер и в принципе независимо от энергетики организма и природы материального носителя информации…

Замысел был довольно прост — синтезировать сознание индивидуума, воссоздав информационную структуру его мышления и особенности динамики информационных потоков с помощью ЭВМ. Известно, что мозг погибшего человека живет некоторое время после клинической смерти. К сожалению, процесс его умирания неостановим и тем более необратим. В определенном смысле умирающий мозг — это выключенный прибор, повторное включение которого природа не предусмотрела. Но даже в таком элементарном устройстве, как телевизор, еще долгое после его выключения время блуждают электрические токи, в течение нескольких десятков минут разряжаются емкости и гаснут люминофорные ячейки. Что же говорить о мозге человека, «приборе» в миллионы раз более сложном и организованном? Замерить угасающие сигналы, зафиксировать хаотические импульсы и поля — дело технически сложное, но на современном этапе развития электроники вполне осуществимое…

Внимательно изучив результаты эксперимента, вынуждены констатировать: цель — синтезировать личность, информационно идентичную донорской, — не достигнута. По всей видимости, для этого недостаточно той информации, которая сохранилась в мозгу донора. Полное всестороннее воссоздание человеческой личности возможно лишь при учете тех образов и мгновенных представлений о ней, которые сложились и хранятся в сознании людей, знавших донора при его жизни. Природа напомнила нам простую истину: человек — животное общественное, и мы благодарны ей за это напоминание. Из огромного объема информации, полученной во время всех пяти серий экспериментов и переработанной сетью ЭВМ, для восстановления личности самого донора не удалось использовать ни одного бита. Образно говоря, все его мысли были не о себе — об окружающих его людях. Как близких ему, так и незнакомых, встреченных им, может быть, лишь однажды. О всех нас.

Мы отказались от первоначальной гипотезы. Она была лишь рабочей и сослужила свою службу. Теперь наши ЭВМ работают по новой программе, помогая нам приблизиться к достижению индивидуального бессмертия другим, на первый взгляд обходным путем. Но если вдуматься, не является ли он, этот путь, как раз прямым и естественным? Как вы знаете, воссозданная компьютером личность матери донора, Никаноровой Анастасии Матвеевны, частично синтезированная еще в ходе первого эксперимента, функционирует, а точнее сказать, живет и развивается нормально. Сама Анастасия Матвеевна умерла в 1944 году, когда донору было двенадцать лет. С каждой новой серией моделирования информационная копия становится все более адекватной. Сейчас продолжается обработка данных, полученных в ходе последней, пятой серии эксперимента.

А в заключение просим вас подумать вот над чем. Андрей Никаноров сегодня известен всем нам. Его давно нет в живых, и все-таки он существует в сознании каждого человека. Не это ли самый верный, самый адекватный путь к личному бессмертию? Индивидуум отражает в себе чувства, мысли и чаяния всего человечества, и лишь человечество в целом делает его человеком — единственным существом, наделенным бессмертием памяти.

Мы считаем, что нет задачи более важной, цели более насущной, чем сохранение высшей ценности мира — жизни человека…»

Виталий Пищенко. Рекламный проспект (Фантастическая пародия в семи частях с прологом и эпилогом)

Все те же детективы гонялись за все теми же ганстерами — но только в космических ракетах. Все те же мускулистые супермены… несли через джунгли все тех тоненьких блондинок… только джунгли были инопланетные…И в крутящейся пене сюжетов вдувались пузырями научные и псевдонаучные термины…

А.Казанцев

Пролог

Из детской донесся приглушенный шум. М-р Пиггинс, журналист на случайных заработках, тяжело вздохнул и, выглянув в приоткрытую дверь, страдальчески воззвал:

— Марта!

М-с Пиггинс мигом возникла на пороге. Вид жены, будто бы только что сошедшей с глянцевой обложки журнала «Образцовая хозяйка», аромат кофе, принесенного м-с Пиггинс, несколько успокоили расстроенную душу м-ра Пиггинса, и он сменил недовольный тон на тон капризный:

— Марта, это никуда не годится. В то время, как я ломаю голову, как лучше выполнить заказ сэра Арчибальда Гудвина… Ты знаешь, что такое заказ Арчибальда Гудвина?

— Это, верно, очень почетно, милый? — неуверенно сказала жена.

— Очень почетно! — саркастически хмыкнул м-р Пиггинс. — Это чертовски почетно и это чертовски выгодно. Я не знаю, как мы будем жить, если я не выполню заказ Арчибальда Гудвина. И вот, в то время, как я тут стараюсь что-то придумать…

Из детской вновь донеслись приглушенные шум и возня.

— Вот! Вот! — закричал м-р Пиггинс. — Ты слышишь?

— Не волнуйся, дорогой, — проворковала м-с Пиггинс. — Сейчас там будет тихо-тихо. Наш Билл принес из детского сада какой-то новый вестерн с очень смешным названием «Колобок». У них в детском саду на эту книжку очередь. Билл ждал целую неделю.

— Наверное, опять что-то про синего Висельника? — проворчал м-р Пиггинс.

— Нет — нет, милый. Я, правда, невнимательно слушала, но, кажется, там банда гангстеров гонятся за милым мальчишкой, а он им говорит: «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» В конце концов его съели.

— Б-р-р! — передернулся м-р Пиггинс. — Черт знает что дают читать детям. Впрочем, как ты говоришь: гангстеры гоняются за мальчишкой… а он: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…» Вообще-то здесь что-то есть …Хм!

М-р Пиггинс задумчиво уставился в потолок. М-с Пиггинс с уважением смотрела на мужа.

— Вот что! Ладонь м-ра Пиггинса решительно прихлопнула по ручке кресла. — Неси-ка сюда этот… бестселлер. Биллу все равно пора спать…

Часть первая

— Не нашли?!

Франческо Дед потянулся к «Гудвину» двадцать шестого калибра, но вспомнил, во сколько обходится каждый завозимый на Альбан патрон. Франческо Дед был бережлив, и это спасло жизнь Джузеппе Бабке.

— И по сусекам скребли? — Старый Франческо любил иногда блеснуть эрудицией.

— Скребли, — сокрушенно каялся Джузеппе, — проверили все притоны, игорные дома, салуны, вскрыли попутно пять сейфов. Нигде нет… Как сквозь землю провалился! Но операция принесла прибыль — восемь тысяч шестьсот двадцать четыре доллара девятнадцать цен…

— Восемь тысяч!!! — Рука Франческо Деда потянулась к «Гудвину» двадцать шестого калибра, но он вспомнил, что в соседней комнате играет трехлетний правнук. Неожиданный выстрел мог напугать малыша, и это спасло жизнь Джузеппе Бабке.

У Деда были основания для недовольства. Почти месяц Альбанское отделение «Коза Ностры» готовило операцию по разрешению от бремени сейфа Большого планетарного Банка. Участникам акции был прочитан двенадцатичасовой курс лекций, в резервации для аборигенов провел три репетиции. Все получилось идеально. Все, кроме финала. Сейф оказался пуст. Дело объясняла записка на плохом французском языке: «Мерси. Джимми Колобок». Нет, всесильный Франческо Дед был совсем не против самодеятельности. Видит бог, шустрый Колобок был даже симпатичен престарелому мафиози. Но почему новичок не поделился своей добычей? С этим Дед согласиться не мог. Ведь он претендовал всего лишь на 70 % содержимого сейфа, щедро оставляя Колобку почти треть!

— Босс, — нерешительно произнес Бабка, — может, нам обратиться в сыскную фирму Гудвина? Я на всякий случай пригласил…

Мафиози просить помощи у сыщика!!! Рука всесильного босса привычно потянулась к «Гудвину» двадцать шестого калибра, но старый Франческо был убежденным сторонником теории, что каждый дурак имеет шанс поумнеть, и именно это спасло жизнь Джузеппе Бабке. В очередной раз.

— Зови, — угрюмо буркнул Дед.

В кабинет неслышно скользнул человек с такой неприметной наружностью, что у Франческо Деда возникло сомнение в существовании посетителя.

— Мистер Гудвин? — мрачно осведомился Старый Франческо.

В глазах сыщика мелькнула тень удивления.

— Контора мистера Гудвина Двенадцатого находится на планете Земля. Вы хотите увидеться лично с ним?

— Да, я хотел бы именно этого… — раздраженно ответил Дед.

— Думаю, мистер Гудвин сможет принять вас только в конце текущего столетия, — бесцветные глаза детектива внимательно осмотрели потрепанную жизнью фигуру Франческо Деда, — в крайнем случае, право пользования очередью перейдет к вашим наследникам.

Франческо Дед потянулся к «Гудвину» двадцать шестого калибра, но вспомнил, что этот человек сам пришел в его дом. Франческо Дед был благороден, и это спасло жизнь сотруднику фирмы Гудвина.

— Фирма, в которой я имею честь служить, — говорил агент, используя предоставленную ему возможность дожить до естественной смерти, — основана Арчи Гудвином Первым — сподвижником великого Ниро Вульфа, современником знаменитых детективов: комиссара Мегре, Эркюля Пуаро и Мартина Бека. Первый закон гениального Гудвина, возглавившего фирму после того, как Ниро Вульф сосредоточил свои усилия на выведении медоносных орхидей для пчел своего друга Шерлока Холмса, гласит: «Фирма «Арчи Гудвин» не разделяет людей на бедных и богатых. Нашим клиентом может стать любой человек, согласный выплатить фирме сумму, равную 2 % ожидаемой прибыли». Я сообщу вам адрес, по которому скрывается Джимми Колобок, как только вы соблаговолите подписать чек.

Задолженность Джимми Колобка Франческо Деду увеличилась еще на полмиллиона долларов.

Часть вторая

— Что же ты, малыш, а? — Франческо Дед почти ласково смотрел на Колобка. — Нехорошо обманывать! Все денежки ты истратить никак не мог. Где же они?

Колобок криво ухмыльнулся в ответ.

— Нехорошо молчать, малыш! Невежливо. Да и какой смысл? Ведь все равно заставлю говорить.

Колобок опять дернул губами. Улыбка получилась неожиданно ослепительной.

— А-я-яй! Да у тебя зубки бриллиантовые! Вот и денежки. Не будешь ведь утверждать, что твоя мама умела рожать таких дорогих детишек? Дай-ка мне их сюда. Страсть как хочется вблизи взглянуть на такое диво!

Колобок улыбнулся еще шире:

— Попробуй, возьми, если хочешь! — и с издевкой процитировал: — «Искусственные челюсти фирмы «Арчи Гудвин» снабжены антиразжимным устройством и приспособлением для защиты зубов от выбивания. В случае гибели обладателя челюстей, бриллиантовые зубы посредством необратимой кристаллической реакции превращаются в угольные.»

Франческо Дед не был уверен, что вновь открытое угольное месторождение обогатит его, и это спасло жизнь Джимми Колобка.

— А ты наглец, — протянул Дед и кивнул Джузеппе Бабке: — Голубчик, поговори с молодым человеком. Только не до смерти….

Ухмыляясь, Джузеппе Бабка двинулся к Колобку, поигрывая чудовищными бицепсами, от души размахнулся … и Франчексо Дед глухо охнул за его спиной — кулак Джузеппе Бабки зацепил его физиономию.

— Шеф, я нечаянно! — испуганно завопил Бабка.

И только то, что Франчиско Дед, зажмурясь от боли, не смог нащупать кобуру, спасло жизнь Джузеппе Бабке.

Колобок терпеть не мог левитации. Недолгие минуты свободного полета всегда приводили к затяжному дискомфорту в его желудке. Но лучше проглотить пару таблеток «гудвинсептола», чем вставлять поломанные ребра. Джимми был человеком дела и выбросился в окно, не раздумывая.

Спустя полчаса мини-звездолет Колобка ввинтился в первую попавшую «черную дыру».

Часть третья

Планетка показалась Джимми Колобку достаточно уютной. Здесь была весьма зрелая цивилизация, плодоносящая салунами и игорными домами. В том, что Франческо Дед не сможет снарядить в погоню за ним эскадру, Колобок был уверен, а гангстеров порознь он не боялся.

Первый преследователь попался на глаза Колобку после недели безуспешных попыток определить преимущество опьянеющего напитка «Гуд» перед опохмеляющим напитком «Вин». Арнольд Заяц стоял у входа в салун, и его большие уши мелко подрагивали.

— Ты, это Колобок, — заискивающе начал Заяц, — ты не ругался бы с Боссом, а? Все равно тебе навару с этого никакого. Босс говорит, если ты вставишь стекло и оплатишь больничные расходы Большому Джузеппе, он тебя просит. Слышишь, Колобок?

Тяжелая бутылка «Гуда» рассыпалась от удара по макушке Арнольда Зайца.

— Я от Деда ушел, я от Бабки ушел, от тебя Арнольд, и подавно уйду, — негромко напевал Джимми, направляясь к звездолету.

Часть четвертая

— Руки вверх, Колобок!

Голос, безусловно, принадлежал Рудольфу Волку. Колобок знал о психологической неустойчивости Волка и послушно поднял руки.

— Повернись!

Колобок повернулся лицом к гангстеру.

— Не подходи!

Дуло револьвера в руке Волка дрогнуло, и Колобок оставил попытку приблизиться к противнику.

— Шутки, Колобок, кончились. Гони деньги, или будет плохо!

Рудольф Волк выплюнул жвачку и бросил в рот новый брикетик «Наслаждения Гудвина». Колобок молчал.

— Ну, ну. Помолчи, подумай. Улизнуть не надейся. Хватить прыгать по планетам, Маленький принц нашелся, тоже мне. Ты Зайца за что по голове огрел? У него, бедняги, и так ума не много, так ты последний выбиваешь! Шлепнул бы я тебя, да босс не велел. А может, шлепнуть все-таки?..

Рудольф Волк не был знаком с приемами каратэ, и правая пятка Колобка тут же заставила замолчать вошедшего в ораторский раж гангстера.

Часть пятая

Исидро Медведь был высок и толст. Много лет матери пугали именем Медведя непослушных детей, и Колобок чувствовал себя неуверенно под прицелом бластера старого бандита.

— Неужели ты сможешь выстрелить, Исидро? — Колобок смотрел в глаза преследователя. — Вспомни, ведь это ты учил меня правильно держать оружие, ты был моим наставником, когда я потрошил свой первый сейф! Я всегда гордился, что мой «крестный отец» — сам Исидро Медведь!

— Джимми, видит бог, я ничего не имею против тебя лично, — вздохнул Медведь, — ты для меня почти что сын. Но что же мне делать? Я уже не молод, а пенсию мне никто выплачивать не будет — я ведь посвятил жизнь не фирме Арчи Гудвина. Работа, Джимми! Если ты не отдаешь мне бриллианты, я буду стрелять. Так хочет босс.

— Ну что же, — взгляд Колобка был прям и печален, — будь что будет!

Джимми Колобок был втрое моложе Исидро Медведя, и реакция у него была втрое быстрее. Легкий шрам на левой щеке лишь подчеркнул суровую красоту Колобка, а Исидро Медведь тяжело завалился набок.

Сунув пистолет в карман, Джимми долго сидел у тела учителя. Азарт карточного стола, веселый шум салуна куда-то отдалились, стали казаться мелкими, неважными. Колобок вспоминал заботливую тетку Медведицу, пирожки, которыми она его кормила, детишек покойного Исидро. Джимми знал жадность Франческо Деда и понимал, что эти дорогие его сердцу люди остались без средств к существованию.

— А почему бы мне не платить им пенсию? — Эта мысль возникла неожиданно и наполнила сердце Колобка тихой радостью. — Конечно! Ведь именно так поступает Арчи Гудвин! Сейчас же отправлю первые перевод.

Джимми послал последнее «прости» телу ушедшего из жизни друга и решительно направился в почтовую контору.

Часть шестая

Колобок вынул очередной бриллиантовый зуб и вставил на его место титановый. Жизнь ослепительно улыбалась щедрому клиенту.

— Хелло, малыш!

Джимми оглянулся. Яркая блондинка застенчиво смотрела на него «38–22 — 38», наметанным глазом определил Колобок. Шик!

— Я Колобок… — начал он, но красотка грациозно ткнула пальцем в сторону звездолета.

— Это твоя телега? — осведомилась она. — Может, ты расскажешь о себе в ней? Меня зовут Аннет Лиса.

АГ-15 Колобка взмыл ввысь, но, почувствовав на своем колене гибкие пальчики Аннет, Джимми понял, что подробно рассказать о себе в таких условиях будет затруднительно, и направил звездолет к уютному пляжику на берегу лазурного океана.

Часть седьмая

Джимми проснулся с ощущением, что ему чего-то не хватает. Это было странно, ибо засыпал Колобок, чувствуя себя властелином Вселенной… Жизнь была при нем. Не хватало мелочей: звездолета, одежды… Коварная Лиса воспользовалась привычкой Джимми открывать во сне рот и избавила его от бремени обладания бриллиантовыми зубами.

«Жаль, не воспользовался услугами гипнотизера фирмы «Сны Гудвина»,» — мимоходом подумал Колобок, обшаривая кусты.

Джимми не сомневался, что вернет утерянное сокровище. Вот только на кого работала Аннет — на Франческо Деда или была птицей свободного полета? Как ее найти? Этого Колобок не знал.

В кустах он подобрал смятую газету, титановым зубом, оставленным Лисой, легко отгрыз кусок гибкой лианы, подпоясался ею, критически осмотрел свой костюм, махнул рукой: «Сойду за хиппи, протестующего против всеобщей грамотности», — и решительно повернулся спиной к океану.

Рассвет застал Колобка на берегу прозрачного ручья. Джимми умылся, тщательно расчесал сухой веточкой свои волнистые кудри и развернул газету, заменявшую ему выходной костюм. Джимми Колобок привык начинать день с чтения свежей газеты.

В глаза ему бросилось крупно набранное объявление:

Если вам хочется купить танк!

Если у вас в доме завелись приведения!

Если вам нужны противозачаточные средства!

Если вы хотите разыскать любого обитателя Вселенной!

Обратитесь в ближайшее отделение фирмы

лучшего друга любого обитателя Галактики

АРЧИ ГУДВИНА!!!

В любом населенном пункте, на любой планете!

Колобок еще раз всмотрелся в газетные строчки, хлопнул себя по лбу:

— Растяпа, как я мог забыть о фирме Гудвина? — и решительно направился к деревушке, видневшейся на высоком холме.

Эпилог

Сэр Арибальд Гудвин небрежно уронил на стол листки бумаги, принесенные м-ром Пиггинсом. Левая ладонь Гудвина ласково коснулась правой. Великий Гудвин аплодировал! Великий Гудвин улыбнулся!! Великий Гудвин снизошел до того, что сказал сидящему напротив него м-ру Пиггинсу несколько слов:

— Неплохо. Ненавязчиво, но настойчиво. Считай, что твой рекламный проспект заинтересовал фирму «Арчи Гудвин и Господь Бог».

Михаил Пухов. Корабль Роботов

Из «Воспоминаний» А.И.Толейко, заслуженного деятеля Космофлота

Кто-то выдумал ее от безделья, а потом подхватили газетчики. Вы слышали эту легенду. Она гласит, что где-то — неизвестно, где именно, — лежит Государство Роботов, поставившее цель завоевать всю Вселенную. С давних пор по космическому пространству рыщут их вооруженные корабли. Роботы переделывают под шаблон все небесные тела, на которые натыкаются. Сначала они уничтожают рельеф, придавая планете сходство с бильярдным шаром; потом окружают ее оболочкой из инертных газов. При переделке роботы не обращают на биосферы никакого внимания. Утверждают, что такая участь грозит и Земле. Я провел в космосе всю сознательную жизнь, видел всякое, но нигде не встречал следов Государства Роботов. Я высаживался на планетах, которые приводят в качестве доказательства. Я могу заявить, что слухи, распространяемые об этих планетах, — обыкновенный безответственный вздор. Действительно, они напоминают одна другую, но они отнюдь не пустынны. Пусть на них нет гор — зато они покрыты ровной зеленой растительностью, их окружают плотные кислородные атмосферы, и там никогда не бывает бурь или наводнений. На мой взгляд, Государство Роботов — просто чья-то неумная выдумка.

Глава 1. Имя

1

Человек проводил предпоследнее занятие цикла, когда вошли те двое. Он чертил на доске круглый контур звездолета культуры Маб и схему расположения противометеоритных лазерных батарей; объяснял, как с минимальными потерями подойти к кораблю на абордажных ракетах и как правильно вести штурм после остановки циркульных таранных головок; рассказывал о наиболее уязвимых местах электронных защитников космической крепости, и аудитория внимала его словам.

Шел второй час занятия, когда появились те двое. Они перешагнули через высокий металлический порог и остановились возле люка, двое здоровенных охранника в вакуумных комбинезонах, с тяжелыми атомными карабинами, обращенными прикладами вниз.

— Отставить, — сказал один из них. Человек только что нарисовал на доске мелом подробную схему атаки из-за угла, и слушатели очень тщательно переписывали условные обозначения. Не глядели на доску лишь двое с атомными карабинами.

— Прекратить, — повторил один из них, и человек понял, что обратились к нему. — Замолчи и следуй за нами.

Возражать было бессмысленно. Они ждали, прислонив к ноге карабины, когда человек отошел от схемы. Остальные аккуратно перерисовывали ее в пухлые студенческие тетради.

— Документы, — сказал тот, что был выше другого. Человек отдал жетон. Другой извлек из его кобуры пистолет и сунул себе за пояс. В тишине отчетливо слышался скрип перьев по плотной бумаге.

— Следуй за нами.

Они шли по затемненному лабиринту внутренних переходов, и стены отражали эхо шагов. Человек достаточно разбирался в архитектуре станции, чтобы понять, что они поднимаются к верхним ярусам. Тот, что шел впереди, свернул направо. Человек остановился, но другой подтолкнул его в бок, и он тоже повернул направо. Когда они приблизились к концу коридора, люк был уже открыт. Высокий конвоир стоял рядом, пропуская человека вперед. Один шаг в черный провал, и люк за спиной со скрежетом затворился.

Кругом стояла тьма, было тихо, и человек не понимал, где находится. Вдруг что-то щелкнуло, ноги у него подкосились, пол пошел вверх, и вспыхнул внутренний свет.

Он сидел в единственном кресле малой межорбитальной ракеты типа «Гном» и отдалялся от станции с возрастающей скоростью. На кормовых экранах незаметно для глаза вращался диск Дилавэра, наполовину закрытый тенью. Слева горел Лагор. Впереди сияли крупные звезды Четырех Воинов. Там ждала бездна — и, вероятно, смерть.

Он ткнул наугад клавишу на пульте управления, хоть это и не имело смысла. Естественно, клавиша не поддалась — пульт был парализован. Ракетой управляли извне. Пульты межорбитальных «Гномов» всегда блокируются, когда команды поступают снаружи. Поэтому «Гном» особенно хорош при исполнении приговора.

Горючего в баках почти не было. Столбик подкрашенной жидкости медленно укорачивался. Кроме свободы свободного полета, человеку оставалась только свобода сна…

Он открыл глаза в громадном квадратном зале, середина которого была огорожена канатами, словно боксерский ринг, если только бывают ринги, по периметру которых вглубь, в пол зала, ухолят глубокие вертикальные норы, круглые колодцы метрового поперечника. Зрителей было мало, да они и не были зрителями — в руках у них были тяжелые охотничьи лучеметы, все они смотрели на гладкую, как каток, поверхность ринга, и была очередь человека.

«Давай», — кивнул ему старший секундант. Человек сделал мысленное усилие, и в центре сорокаметрового квадрата возник колоссальный косматый паук — его двойник, его дополнение, его враг из другого времени. Паук не успел двинуться, а лучемет уже выплеснул длинную струю плазмы, но рука человека дрогнула, и на гладком полу в метре от паука появилось быстро зарастающее пятно ожога. Лучемет снова выстрелил; паук, отскочив вбок, остался в стороне от нового затягивающегося пятна, и опять человек стрелял, а его кошмарный двойник остановился на миг у одной из круглых нор за канатами, лучемет еще раз дернулся у человека в руках, и струя косо вошла в отверстие, но все было уже кончено, потому что паук скрылся в соседнем колодце.

Секундант посмотрел на человека, как на пустое место, на мертвеца. «Все, — сказал он. — Нарушений правил не было. Вы свободны».

«Давай, — кивнул он следующему, а человек пошел из зала, вниз по скрученной винтом лестнице, навстречу минуте, когда по мысленному приказанию членистоногого чудовища он окажется в молодой Вселенной, в точно таком же зале, огороженном стальными канатами, и в него тоже будут стрелять, но не плазмой, а клейкими сетями, прочными паучьими нитями, и потащат, беспомощного, к краю ринга, в подрагивающие от нетерпения челюсти. Теперь надо было не пропустить момент переноса, чтобы бежать стремглав, зигзагами через зал, к спасительным люкам за канатами. Правда, ближайшие несколько часов можно было не беспокоиться, потому что противник должен выждать, пока бдительность человека не притупится. И вдруг он исчез.

Но он очутился не на ярко освещенной площадке, готовый увернуться от летящей в него липкой ткани. Он очнулся в тесной кабине «Гнома» и не мог шевельнуться, в глазах у него рябило, мысли цепенели, и, как обычно, прошло несколько десятков секунд, прежде чем он понял, что где-то поблизости свертывают пространство и что он по идее должен потерять сознание.

Когда он очнулся вторично, он лежал обнаженный в чистой постели, на откидной койке в нестандартной каюте, его одежда висела рядом и вокруг никого не было, и корабль, на борту которого он находился, был гораздо крупнее обычных абордажных и десантных ракет, и где-то в дальнем его конце, видимо, в рубке, разговаривали на языке, услышать который в этом районе Вселенной было совершенно невероятно. Некоторое время он слушал разговор просто так, наслаждаясь его звучанием, и только потом начал воспринимать смысл.

— …еще сутки, — произнес голос, принадлежавший кому-то высокому; что-то было с ним связано — не только теперь, но и в будущем. — Не знаю, как он уцелел. Я бы на его месте не выдержал.

— Так он что же, не человек? — спросил другой голос. Его обладатель был бесспорно лыс, небольшого роста, облеченный реальной властью.

— Спросите биологов, — сказал высокий. — Но горючего у него не хватило бы даже до ближайшей планеты.

— Там была планета? — спросил третий голос, принадлежавший непонятно кому.

— Да, — сказал высокий. — Не слишком далеко. И ни одного корабля поблизости.

— А что это была за планета? — не унимался третий. — Она есть в плане?

— Нет, — сказал высокий. — Я вышел в пространство случайно. Мне показалось, что-то должно случиться.

— Погодите, — сказал лысый. — Вы отдаете себе отчет, чем рисковали?

— Вам следовало там задержаться, — укоризненно сказал третий. — А вы даже не выяснили, что это за планета.

— Там не было ничего интересного.

— Тогда что же он делал?

— Кораблекрушение, — сказал высокий. — Видимо, у них отказал инвертор.

— А где остальные? Погибли?

— Необязательно, — сказал высокий. — Если инвертор отказал вне пространства, их могло разбросать по всей Вселенной.

— Зачем спорить? — сказал лысый. — Он сам все расскажет.

— Если мы его поймем.

— У нас есть лингвистическое оборудование.

— Все-таки мне не нравится, что мы там не остановились, — сказал третий.

Пока они так переругивались, человек окончательно очнулся и привел себя в порядок. Версия высокого его устраивала. За высокого он был спокоен. Лысый тоже не внушал подозрений. Разве что третий. Он снова прислушался к разговору в рубке, и вовремя.

— Пойду посмотрю, как он там. Вдруг очнулся.

— Напрасно потеряете время.

— Я с вами, — сказал третий.

Человек мысленно следил за тем, как они, покинув рубку, идут к нему сквозь лабиринт коридоров. Это были настоящие люди. Но он немного ошибся. Вошедший первым действительно был невысокий и головастый, но голова эта была покрыта буйной вьющейся растительностью, прямо-таки шевелюрой. Однако человек продолжал воспринимать его лысым, вроде шара из папье-маше. Второй был обыкновенный, ничем не примечательный.

Человек внимательно смотрел на них, оценивая ситуацию. Впрочем, план ему уже подсказали. Он встал и пошел им навстречу.

— Здравствуйте, — сказал он, подбирая слова. — Если бы не вы…

— Так вы все-таки человек? — обрадовался второй.

Слово «человек» прозвучало вслух совсем по-другому, чем он, который так назывался, привык произносить его мысленно. Это было уже не имя; обычное слово, каких тысячи…

— Человек… — сказал он. — Но если бы не вы…

— Благодарите Бабича, — сказал головастый. — Нашего вахтенного.

— Как вы там оказались? — спросил второй.

— Авария при гиперпереходе, — объяснил человек, которого они спасли. — У нас полетел инвертор.

— Боже, — сказал второй. — Какой ужас! — А ваши товарищи?

— Не знаю, — сказал спасенный человек. — Понятия не имею, где они сейчас.

— Какой ужас! — повторил второй.

Теперь он уже не внушал опасений. Вся его подозрительность улетучилась, как дымовая завеса в вакууме.

— Кто-нибудь из них мог оказаться поблизости, — сказал спасенный.

— Вы заметили место?

— Нет, — сказал головастый. — Мы сами попали туда чисто случайно. На Бабича снизошло откровение.

— Но у вас сохранились какие-нибудь записи?

— Записи? — переспросил головастый. — Видимо, да. В бортжурнале.

— А что у вас за журнал?

Головастый пожал плечами. — Обычный кристаллический бортжурнал.

— Хорошо, — сказал спасенный. — Где он?

Когда они появились в рубке, высокий вахтенный уже шел навстречу, протягивая руку для приветствия:

— Николай Бабич, штурман.

Спасенный почувствовал смущение.

— Фамилия моих родителей была Синяевы, — сказал он. — Иногда мать называла меня Сашей… И… профессия. Я… инструктор. Я учу других летать на ракетах…

В серых глазах штурмана что-то мелькнуло; что-то похожее на удовлетворение.

— Значит, пилот. Так и запишем. Александр Синяев, пилот-инструктор.

— Извините, — сказал головастый. — Совершенно забыл представиться. Монин, тоже Александр. А это Анатолий Толейко, руководитель научной группы.

Все обменялись рукопожатиями.

— Наш корабль называется «Земляника», — сказал головастый тезка спасенного пилота-инструктора и вопросительно на него посмотрел.

— Я с одного старого звездолета, — сказал спасенный пилот. Вряд ли вы о нем слышали.

— У них взорвался двигатель, — объяснил руководитель научной группы Анатолий Толейко. — Неизвестно, что с остальными. Мы должны просмотреть запись.

— Там никого не было, — сказал штурман Бабич.

— На всякий случай.

— Как хотите.

Экраны в рубке на миг погасли, но тут же вспыхнули снова, сменив рисунок неба.

Созвездия в экранах были видны совершенно отчетливо, так что спасенный беспокоился не напрасно. В глубине маячил едва заметный серп Дилавэра. А совсем рядом, в каких-нибудь ста метрах от передатчика, в пустоте плавал он.

Да, он стоял сейчас в рубке управления чужого звездолета, но одновременно сидел в тесной кабине «Гнома», и терял сознание, и его подтаскивали мощными магнитами к отвесной громадине корабля, к расширяющемуся приемному отверстию, и несли на спине по бесконечным металлическим коридорам, и корабль снова уходил из пространства, и он терял уже, кажется, подсознание, так что от всех ощущений, сопутствующих переходу, остались лишь полная остановка времени, оцепенение да шум чужих голосов где-то внутри.

— Вы все видели сами, — сказал штурман Бабич. — Там никого не было.

— Придется исследовать запись более тщательно, — сказал головастый Монин. — На проекторах.

Он взял прозрачный кубик из рук Бабича и передал спасенному: — Вам и карты в руки.

Перед тем, как вернуть кристалл, пилот Александр Синяев подбросил его на ладони. Он напоминал обычный пищевой концентрат. К сожалению, это было чисто внешнее сходство.

2

В рубку вошли новые люди. Один из них, рыжий, долговязый, в темных очках, приблизился, пристально разглядывая спасенного. Пилот Синяев протянул руку. Новый человек сделал вид, что ее не заметил.

— Александр Синяев, — сказал спасенный. — Пилот-инструктор.

— Сейчас посмотрим, — сказал новый человек. — Пройдите сюда. Раздевайтесь.

Он откинул одно из кресел. Получилась койка.

— Ложитесь.

— Это Дорошенко, — объяснил Монин. — Бортовой медработник.

— Я не называю своего имени, — сказал Дорошенко, — Все равно не запомните. И не дышите на меня, пожалуйста.

На боку у него была прицеплена сумка. Он вытащил оттуда белый халат и облачился. Потом он достал из сумки белую маску и укрепил ее на лице, так что снаружи остались только очки и прямые рыжие волосы, которые он тут же прикрыл извлеченной из сумки белой шапочкой. После этого он осторожно потрогал пустую кобуру, висящую на подлокотнике рядом с одеждой Александра Синяева.

— Вася, — позвал он. — У тебя есть такая штука?

— Нет, — ответил кто-то из новых людей. — Я не знаю, что это такое.

— Так, — удовлетворенно сказал Дорошенко. — На что жалуетесь?

— У них взорвался двигатель, — объяснил руководитель научной группы Анатолий Толейко. — Он перенес без всякой защиты несколько гиперпереходов.

Дорошенко извлек из своей бездонной сумки инструменты и принялся за работу.

— Дышите, — говорил он, ощупывая Александра Синяева руками, одетыми в белые перчатки из сумки. — Не дышите. Откройте рот, скажите «а». Ага, сердце слева. Сделайте вдох. Вы глубже не можете? Так, почки на месте. Перевернитесь на живот. Ребра целы, дыхательные пути в норме. Поднимите голову, сделайте выдох и не дышите. Повреждения позвоночника отсутствуют. Не дышите, я вам сказал. Покажите ладонь. Так я и думал. Печень функционирует правильно. Пальцев на руке пять, как я и предполагал. Я же попросил не дышать. Ладно, одевайтесь.

Он отошел от койки, разоблачаясь и укладывая в сумку предметы своего медицинского туалета.

— Патологических отклонений нет, — сказал он Монину. Александр Синяев стоял уже одетый и ждал диагноза. — У него все в порядке, если не считать головокружения. Вы сколько можете не дышать?

— А сколько нужно? — спросил Александр Синяев.

Люди почему-то заулыбались. — В общем, он вполне здоров. А эту штуку, — Дорошенко показал пальцем на пустую кобуру, — отдайте экспертам. Все, до свидания.

Он вышел.

— Действительно, — сказал Вася, дюжий парень, очевидно, тоже пилот, которого Александр Синяев раньше не видел, но которого узнал по голосу. — Зачем вам эта вещь?

— Это кобура, — объяснил Александр Синяев. — Из-под пистолета.

— А что такое пистолет?

— Вася, — укоризненно сказал Монин. — У меня тоже есть пистолет. Я дам тебе как-нибудь пострелять.

— А куда делся ваш пистолет?

— У меня его никогда не было, — объяснил Александр Синяев. — Зачем же мне пистолет?

Люди снова заулыбались. Александр Синяев еще раз ошибся, но они этого опять не заметили.

— Товарищи, — сказал руководитель научной группы Анатолий Толейко. — Мы, по-моему, забыли о деле. Нам надо поесть и заодно обсудить план высадки.

— Без меня, — сказал Монин. — А вы, Николай?

— Я на вахте.

Александр Синяев и остальные люди гурьбой вышли из рубки, оставив там Монина и Бабича. Насколько он понимал, все направлялись в каюткомпанию. Его коллега Вася шагал рядом, пытаясь заглядывать в глаза, и задавал вопросы, как на экзамене. Александр Синяев отвечал по возможности лаконично, чтобы не наделать новых ошибок.

— Как вы поступаете, когда при заходе на посадку на вас налетает смерч? — спрашивал Вася.

— Сажусь.

— А если отказывает шасси?

— Сажусь на днище.

— А если внизу скалы?

— Сажусь между.

— А если скалы сплошные?

— Сажусь поверх.

— А что вы делаете, когда отказывают парашюты?

— Выпускаю крылья.

— А если смерч обламывает крылья?

— Планирую на днище.

— А если корпус поврежден?

— Тогда смерч сажает меня сам.

— Товарищи, — сказал руководитель научной группы Анатолий Толейко. — Нельзя ли хотя бы здесь без этих идиотских тестов?

— Я уже все, — сказал Вася, обходя Александра Синяева сзади и появляясь с другой стороны. — Мы уже прекратили.

Позже, в кают-компании, его усадили за самый дальний конец стола, но Александр Синяев отчетливо слышал, как Вася сказал, наклонившись к соседу, еще одному их коллеге:

— Это пилот высочайшего класса. Он ответил на самые плохие вопросы.

Людей за столом было много, все они что-то ели, и Александр Синяев мог спокойно приглядываться к ним и прислушиваться к их разговорам. Руководитель научной группы Анатолий Толейко, сидевший недалеко от него, беседовал со своим помощником, который специально выбрал место напротив.

— Кого же пошлем все-таки?

— Как обычно.

— Нет, я насчет пилотов.

— Их слишком много?

— Наоборот.

— Значит, всех.

— А нового?

— Он, наверное, устал. И вообще, ему сейчас не до этого.

— Вот и пошлем, чтобы отвлекся.

— Пусть выспится.

— А потом пошлем.

— Как хотите. Только вряд ли он согласится.

— Согласится.

Пока они так сплетничали, в другом месте стола переговаривались ученые, члены десантных групп.

— Мне нужны фотокамеры, — говорил один из ученых. — Много камер. Столько камер, что я и не подниму.

— А мне папки для гербариев. Много папок. Чтобы я не смог унести.

— А мне ужасно необходимы…

— А мне…

— Перестаньте передразнивать! Просто мне нужна пара негров.

— Зачем?

— Для переноски тяжестей.

— Не понял.

— Правда? Негр — это неквалифицированный специалист. Сокращение от слова неграмотный. Образование — негр.

— Теперь понял.

— Ловко вывернулся.

В середине этого содержательного разговора Александр Синяев повернулся на толчок слева. Сосед требовательно смотрел на него — заросший, длинноволосый, облаченный в разноцветное одеяние.

— Дай порцию перца, — попросил он. — Пожалуйста, дай.

— Что?

— Диссонанс, — объяснил он.

Александр Синяев передал ему требуемое.

— Не удивляйтесь, — сказал другой сосед, справа. — Привыкнете. Это Костя Космопроходческий, поэт-авангардист.

Но Александр Синяев не успел выяснить, зачем нужен поэт в экипаже звездолета дальнего следования, потому что еще некоторое время назад в кают-компании появился штурман Бабич. Несколько минут он стоял у входа, разыскивая кого-то глазами. Потом его взгляд упал на нового пилота-инструктора, и он чуть заметно кивнул. Александр Синяев поднялся со своего места.

3

Когда они вошли в затемненную рубку, там был только Монин. Он указал пилоту на кресло рядом со своим. Александр Синяев повиновался. Со стен рубки светила звездная пыль.

— Мы находимся сейчас в пустом пространстве, между галактическими рукавами, — сказал Монин. — Но здесь есть оазис — темное солнце и несколько темных планет. Толейко собирается послать туда своих планетологов.

Александр Синяев молча ждал дальнейших объяснений.

— Я вызвал вас сюда не случайно, — продолжал Монин. — Они будут заседать еще несколько часов. Они будут обсуждать повестку дня и выдвигать кандидатуры командиров десантных групп. Потом они будут голосовать. Это формалисты, каких еще не видел свет.

Монин сделал паузу. Штурман Бабич уже сидел в своем кресле, невидимый в темноте. Александр Синяев смотрел на экраны. Да, корабль находился в звездной пустыне, в пустоте между спиральными ветвями Галактики. И поблизости действительно был черный оазис. Но не очень далеко от «Земляники» в пространстве было что-то еще. Александр Синяев пока не знал, что это такое.

— Ежегодно Земля посылает несколько десятков таких экспедиций, как наша, — сказал Монин. — Задачи экспедиций, грубо говоря, одинаковы… Все они исследуют звезды и планеты, И жизнь, если повезет. Но каждая экспедиция имеет еще и сверхзадачу, истинную цель, не внесенную ни в один план. Часто это контакт.

Звездолет окружали мрак, тишина и недвижность. Но Александр Синяев уже понял, что закрывало звезды прямо по курсу.

— Для нас это поиск больших животных, — сказал Монин.

— Больших? — переспросил Александр Синяев.

— Да, — кивнул в темноте Монин. — Именно больших. Размером с планету.

— Вы уверены, что такие существуют?

— В природе существует все, — сказал Монин, — Во всяком случае, все, что мы можем вообразить. Мир слишком велик, чтобы было иначе.

— Но зачем вам такие животные?

— Создавая их, природа должна была столкнуться с проблемой передачи нервных импульсов. При таких размерах для достаточно быстрой реакции может не хватить скорости света. Нас интересует, как природа обошла возникшую трудность. Возможно, это подскажет нам новые принципы связи.

Александр Синяев ничего не сказал. Он уже все понял.

— Нам нужен пилот, — продолжал Монин. — Я упоминал, что Толейко готовится к высадке. Планет здесь больше, чем пилотов на борту «Земляники». Толейко не даст мне ни одного. А у нас с Николаем такое впечатление, что мы нашли. Нашли то, что искали.

— Вы ошибаетесь, — сказал Александр Синяев. — Вы нашли другое.

— Что вы имеете в виду?

— Предмет прямо по курсу, — сказал Александр Синяев. — Это корабль.

— Корабль? — переспросил Монин. — Признаться, у нас с Николаем тоже возникла такая гипотеза. Но подождите. Как вы догадались, что впереди что-то есть? Ведь вы не прослушивали бортжурнал!

— Там не хватает звезды, — сказал Александр Синяев.

— Удивительно, — сказал Монин. — По-моему, там их слишком много. Не правда ли, Николай? Но ладно. Будет смешно, если я стану вас уверять, что впереди ничего нет.

— Почему вы думаете, что это корабль? — спросил штурман Бабич. — На нем нет никаких огней.

— А зачем огни? — спросил Александр Синяев.

— Но есть же определенные правила, — сказал Монин. — Устав, наконец.

— Какой устав?

— Обыкновенный звездный устав.

— И вы думаете, что все должны ему подчиняться?…

— Все? — повторил Монин. — А сами вы как считаете?

— Я сомневаюсь.

— Вы хотите сказать, что этот корабль не наш? — грозно произнес Монин. — Вы хотите, чтобы я поверил, что этот корабль — чужой? Что мы запросто, в ординарном рейсе, встретили неземной звездолет?…

Александр Синяев ничего не сказал.

— Но почему обязательно звездолет? — спросил штурман Бабич. — Почему не какой-нибудь астероид?

— В черных оазисах не бывает астероидов, — сказал Александр Синяев. — Но зачем спорить? Пощупайте его локатором.

— Локатором нам не хотелось, — сказал Монин. — Мы боялись его спугнуть. Мы с Николаем считали…

— Вы ошибались, — повторил Александр Синяев. — Это корабль. Включайте локатор.

— Остается подчиниться, — сказал Монин. — Как вы считаете, Николай?

Глава 2. Профессия

1

Пилот-инструктор, командир десантного катера Александра Синяев полулежал в кресле перед приборной панелью и глядел на незнакомые, но и неслишком сложные индикаторы. Штурман Бабич устраивался за его спиной, на месте наблюдателя; никак не мог управиться с застежками привязной системы. Бабич, похоже, был бы от приключения в полном восторге, если бы не мешало возмущение действиями спасенного пилота. Разругаться в дым с безобидным стариной Мониным! И кто это делает? Человек, только что подобранный в безысходной, казалось бы, ситуации! Что он предпринимает, едва успев отдышаться?. Учиняет скандал! А Бабичу-то это спасение показалось поначалу загадочными романтичным. Сверхъестественное предчувствие и все такое. Романтика! Но настоящая романтика, как выяснилось, началась несколько позже. Правда, не натолкнись они на этого субъекта, вылазку, пожалуй, пришлось бы все-таки отменить. Во-первых, некому было вести катер. Пилот — профессия дефицитная, а план есть план. Потом, никто бы не догадался, что встреченный предмет — чей-то корабль. Посчитали бы за астероид. Чужой корабль, надо же! Действительно, фантастика. Но зачем делать вид, что всю жизнь ты только и лазал по чужим кораблям? Только этим будто и занимался! Ну, угадал один раз, бывает. Так и скажи, зачем же разводить демагогию?! Он, видите, ли, против Бабича, против его участия. Почему? Якобы опасно. Опасно! Чтобы все лавры, значит, ему. Он один умный, остальные идиоты. Хорошо еще, Монин мужик обстоятельный, на шантаж не поддался. Объяснил новому, что есть что и кто есть кто. Требовать от него, от штурмана высшего класса Бабича, беспрекословного подчинения? Тоже, начальник выискался! Это мы еще поглядим, кто кому будет подчиняться. Нас, видите ли, могут обстрелять противометеоритные устройства корабля! Но кто сказал, что есть такие устройства? Кто сказал, что корабль мертв? Кто сказал, наконец, что ему действительно миллиард лет?

— Не распаляйтесь, — попросил Александр Синяев. — Думайте как угодно, а слушаться вам придется. Я назначен официально, приказом по звездолету. Монин подписал его при вас. Поберегите нервы. Когда мы доберемся до места, они еще пригодятся. На чужих кораблях бывает по-всякому.

— На чужих кораблях! — повторил человек за спиной Александра Синяева. — Но что вы можете о них знать? Ведь с ними до нас никто никогда не встречался! Никто! Мы первые! Первые! Неужели не понимаете?

Катер лежал на месте, в самом начале пускового канала, словно торпеда, готовая к пуску. Ангар не был пока изолирован от внутренних помещений «Земляники», и в голове Александра Синяева шумели человеческие голоса. Ничего особенного, действительно, шум. В рубке Монин пересказывал новому вахтенному некоторые детали спасения человека, оказавшегося, к сожалению, нахалом и грубияном; в кают-компании Анатолий Толейко ставил на голосование кандидатуру командира десантной группы, направлявшейся к первой от черного солнца планете. Говорили и в других частях «Земляники»; звездолет гудел, скоро закипит и работа.

Штурман Бабич наконец немного успокоился и покончил со своими застежками. Вакуумные присосы люка глухо чмокнули, отделив ангар от внутренних помещений. Шум голосов исчез, голова вернулась в привычное состояние. Даже Бабич почти не мешал. Далеко позади лязгали запоры, задраивались переборки, выравнивалось давление. Впереди открывался пусковой канал. Ангар, бывший только что одним из отсеков «Земляники», оказался теперь снаружи, по ту сторону толстой брони высшей защиты. Магниты мягко толкнули катер к выходу. Штурман Бабич опять заворочался, поудобнее устраиваясь в кресле и с вызовом глядя на затылок пилота, загораживающий ему пульт управления. «Первые! — думал он. — Самые первые! Тысяча километров для нас, сто лет прогресса для человечества. Куда тебе это понять!»

— Напрасно вы так себя настраиваете, — осторожно сказал Александр Синяев. — Сколько, по-вашему, во Вселенной брошенных звездолетов?

— Ну и сколько же?…

— Очень много. Неимоверное количество.

— Потрясающе точная цифра! — восхитился Бабич. — Плюс-минус бесконечность?…

— Цивилизации гибнут, корабли остаются, — спокойно продолжал Александр Синяев. — Вопреки поговорке, их никто не сжигает. Если планета строит их всего тысячу, то среднее расстояние между звездолетами уже на порядок меньше расстояния между цивилизациями; если миллион — то на два порядка. Все они, как правило, давно пережили хозяев.

— Перестаньте, — поморщился сзади Бабич. — Теория и практика — разные вещи. Что вы знаете? Ничего. И я ничего. Но я-то, слава богу, хотя бы молчу!

— Зачем знать? Все и так очевидно. Нельзя отрицать, что звездолетов во Вселенной множество, что в основном это пустые, брошенные машины…

— Посещать которые очень опасно, — подхватил Бабич. — Просто ужас как страшно!

— Именно по этой причине, — сказал Александр Синяев, — вы, видимо, и прихватили свою пушку?…

Бабич рефлекторно поправил на поясе пистолет, выданный Мониным под расписку, но не ответил. Возмущаться уже не было ни сил, ни желания. Подумал только, что пилот, очевидно, вдобавок злится на него из-за пистолета. Ничего, пусть позлится. Официально назначенный! Генерал без шпаги ты, вот кто. Человек с пустой кобурой…

— Вы хоть стрелять-то умеете? — поинтересовался Александр Синяев. «Уж получше тебя!» — подумал Бабич, но вслух ничего не сказал.

Пилот на работе, не стоит его отвлекать. Потом, в чем-то он прав: побережем нервы. Взаимно. Пускай делает свое дело…

Пока что, правда, работали автоматы. Экраны все еще оставались слепыми. Катер, уже без ускорения, медленно шел на выход по невидимым рельсам магнитного поля. Александр Синяев чувствовал, как спереди надвигается выходное отверстие и как с такой же неотвратимостью их нагоняет бесплатная лапа толкателя. Она поравнялась с катером у самого среза канала и ударила его сзади, как ногой футболиста.

Катер вырвался наружу.

Кругом был мрак, но глаза, привыкшие к темноте, уже различали мелкую звездную россыпь на экране кабины. Почти во всю заднюю полусферу зияла продолговатая яма — черный силуэт «Земляники». Тень звездолета медленно сжималась к центру экрана.

— А вы умеете включать двигатель? — с вызовом спросил Бабич.

— Зачем? Вы с Мониым хорошо подошли, почти вплотную. Ближе было рискованно. Малая скорость — наш главный шанс. Если она велика, как отличить вас от метеорита?

— Метеорит летит себе и летит, — сказал Бабич. — Вы видели где-нибудь маневрирующие метеориты?

Он умолк, довольный своей репликой. Александр Синяев тоже молчал. Тень «Земляники» на кормовых экранах сжалась в удлиненную черную точку, открыв бесконечное звездное поле. На контрольной трубке курсового локатора росла другая, яркая точка. Радар зацепился за цель. Обзорные экраны не показывали пока ничего, кроме россыпи далеких звезд.

— А как вы будете тормозить, не включая двигатель? — поинтересовался Бабич.

Александр Синяев молча смотрел вперед. Там, на фоне плотного звездного поля, возникло круглое четное пятно. Тень «Земляники» потерялась за кормой. Тень чужого росла. Не в центре экрана, а чуть сбоку. Ничего, дело поправимое.

Александр Синяев ощутил спиной мягкую твердость кресла. Катер сильно тряхнуло. Его магнитные искатели нащупали цель, и ракеты подправили курс. Тень чужого росла, переместившись в центр экрана. Катер мчался безмолвно, как магнитная торпеда в борт океанского лайнера.

— И почему молчат ваши знаменитые метеоритные батареи?…

Александр Синяев не ответил. Он внимательно смотрел вперед, но все там было спокойно. Он физически ощущал, как катер обволакивает тормозным полем. Да, они были магнитной торпедой, только со знаком минус. Россыпь звезд на экранах крутнулась. Катер развернулся кормой вперед. Готовясь к встрече, умная машина заботилась о пассажирах.

И снова Александр Синяев ощутил вес. Его плотно вжимало в кресло. Тормозное поле почуяло массу чужого.

— А как мы попадем внутрь, по-вашему? — не надеясь на ответ, спросил Бабич.

— Через дверь, надо полагать, — сказал Александр Синяев. Черная тень чужого звездолета заслонила уже всю переднюю полусферу. Катер тормозил, приближаясь к цели.

2

— Вот так. А теперь так. Видите, как все просто? — произнес штурман Николай Бабич, очень довольный собой. — Эти штуки называются магнитные якоря. Теперь никуда он не денется. Но я, признаться, не понимаю, как вы можете кого-то учить, не зная таких элементарных вещей.

— Ну, теперь-то я их уже знаю, — примирительно сказал Александр Синяев.

Облаченные в легкие скафандры, они стояли в центре плоской равнины, тускло сиявшей светом далеких звезд. Чужой звездолет был громаден. Рядом с ними чернел высокий силуэт десантного катера, окаймленный ходовыми огнями. Катер, благодаря полузабытым познаниям штурмана, был сейчас надежно пришвартован к гладкому металлу. Линия горизонта терялась вдали, в нескольких сотнях метров. Люди стояли рядом с катером, прочно привязанные магнитными подошвами к поверхности чужого корабля.

Летательный аппарат, на внешней оболочке которого они стояли, был очень велик — правильный шар диаметром в несколько десятков километров. Судя по всему, он принадлежал древнейшей галактической культуре Маб из центральных областей Галактики. Если так, он пустовал уже много миллионов лет.

Александр Синяев посадил катер примерно там, где должны были располагаться входные шлюзы. Но шлюзов поблизости не замечалось. Лучи прожекторов скользили по гладкой, как старое зеркало, поверхности звездолета.

— Жуть какая-то лезет в голову, — внезапно признался Бабич. Александр Синяев понял. Он знал, о чем Бабич пытается сейчас думать: о том, как почетно первыми из людей ступить на борт чужого звездолета, построенного неизвестно когда; о том, что новый пилот оказался кругом посрамленным, особенно с этими магнитными якорями; о других столь же приятных вещах. Но ни о чем таком Бабич думать не мог, хотя и пытался: все его мысли тонули в беспричинном, казалось бы, страхе. И Александр Синяев знал, откуда берется он у неподготовленного человека.

Штурман Николай Бабич добросовестно полагал, что страх, как и другие эмоции, может возникнуть только внутри; на деле они с равным успехом проникают в психику и снаружи. Старые корабли похожи на замки с привидениями, но землянин, разумеется, не мог связать неизвестный ему факт со своим состоянием.

— Мне кажется, из какой-нибудь щели вот-вот полезут… чудовища, — тихо говорил Бабич. — Да, чудовища. Так почему-то мне представляется. Здесь живут чудовища, а не люди. Омерзительные, хищные, страшные. Всякая ерунда лезет в голову…

— Ничего, скоро пройдет, — успокоил штурмана Александр Синяев. Он-то хорошо знал — так, конечно, и будет, но теперь, после слов спутника, ему уже тоже слышались отголоски зова внутренней биосферы, ослабленного толстой броней корабля. — А вот щель бы и вправду хорошо отыскать. Впрочем, скорее она найдет нас сама.

Осторожно переставляя магнитные башмаки, он пошел прочь от стоящего вертикально катера. Бабич последовал за ним. Два ярких пятна бежали впереди: прожекторы катера указывали дорогу. Люди брели куда-то среди темноты и безмолвия…

— Где катер? — крикнул вдруг штурман Бабич.

Александр Синяев тряхнул головой. Их окружала тьма. Исчезли ходовые огни, обозначавшие силуэт катера; бесчисленные звездочки Млечного Пути; их отражения в потускневшей от времени обшивке звездолета. Исчезло, казалось, все… Но нет — все оставалось на месте. Это люди перенеслись в недра звездолета, построенного корабелами древнейшей галактической культуры.

Привыкнуть к гипершлюзованию невозможно. Александр Синяев отлично знал его механизм, помнил не словесной-чувственной памятью, тем не менее секунду растерянно озирался, не понимая, что произошло. А догадываться и объяснять было уже поздно: вокруг медленно разгорался свет.

— Неужели он скрылся за горизонтом? — неуверенно проговорил Бабич. Мысли его метались. — Нужно сейчас же вернуться…

Александр Синяев не ответил. Вокруг незаметно разгоралось сияние — пока еще такое слабое, что для нетренированного зрения штурмана не отличалось от темноты. Интенсивность света нарастала очень медленно, а потом он вдруг вспыхнул на полную мощность, имитируя восход в той точке Вселенной, где жили создатели корабля.

Глаза зажмурились от яркого белого света, но спустя мгновение снова открылись. Два человека стояли в тамбуре звездолета, и он действительно принадлежал культуре Маб. Так гласила надпись на древнегалактическом языке, опоясывающая тамбур. Приводились и другие сведения, в том числе название корабля, но оно-то было совсем бесполезно: произношение затерялось в эпохах. Александр Синяев при всем желании не мог воспроизвести его вслух, хотя и знал уже, как оно записывается древними символами.

Штурман Бабич молчал, растерянно оглядывая стены. Тамбур был очень велик, он ничем не напоминал тесные шлюзы земных космолетов. Уже много миллионов лет здесь не ступала нога разумного существа. Поэтому следовало держаться настороже. Природа не любит пустоты, сквозь массивные переборки до сознания доносились беззвучные вопли жизни, обреченной на бессрочное заключение.

— Вы ошиблись, — сказал Бабич. — Разве корабль мертв? Смотрите…

Широким жестом он обвел помещение. Но его подсознание уже адаптировалось, и он просто хотел сказать, что лифт работает, освещение функционирует и, следовательно, вообще все в порядке. Многие почему-то уверены, что если автомобиль на ходу, то и водитель где-то поблизости; во всяком случае, жив.

— Я не утверждал, что он мертв, — осторожно сказал Александр Синяев. — Звездолеты не умирают. Но экипаж ушел отсюда очень и очень давно.

Штурман Бабич смотрел на него с сомнением.

— Нас никто не встречает, — пояснил Александр Синяев. — Значит, встречать некому. И не глядите так. Очень многие памятники культуры Маб великолепно сохранились.

— Культуры Маб? Что вы хотите сказать?…

— Это написано здесь. — Александр Синяев показал на покрывающий стены орнамент. — К тому же их корабли легко узнать по внешнему виду.

— Перестаньте! — поморщился Бабич. — Вы же ничего не знаете! Даже того, насколько я счастлив! Мы все-таки первые здесь, хоть вам и не хочется этого! А если у вас разыгралась фантазия, то скажите, куда девались все эти люди?

Несколько секунд Александр Синяев молчал.

— Не люди. Разумные существа, так будет вернее.

— И почему же они погибли? Атомная война, как водится? Или даже взрыв сверхновой?…

— Нет, — сказал Александр Синяев. — Естественное вымирание. Биологические формы не вечны. Их губят мутации. Сначала вы копируете эталон, потом копии. Как далеко вы уйдете за миллион поколений? Причем не обязательно в сторону улучшения…

Черные тени кружили далеко в коридорах, выжидая. В тамбуре ничего не было, в тамбуре было светло и чисто. Мощный поток сжатого воздуха ворвался сюда перед появлением людей и вынес коридорную нечисть в другие помещения корабля. То, что осталось, было сметено облучением.

— Ладно, — с подъемом сказал Бабич. — Извините, я был не прав. Вы здорово придумываете, мне нравится. Что будем делать?

— Смотря что вы хотите. Для вас лучше всего возвратиться на «Землянику». Сейчас же. В конце концов, это приказ Монина, вашего командира. Провести разведку — и тут же назад.

— Приказ, вот еще! А вы?

— Мне нужно в рубку.

— Нужно?… — повторил Бабич. — Не возражаю. Значит, идем в рубку.

— Не торопитесь, — сказал Александр Синяев. — У нас ничего нет. Единственный транспорт — ноги, и кулаки вместо оружия. А до рубки километров десять, из них пять по оранжерейному поясу. Остальное — по темным тоннелям.

Штурман Николай Бабич положил ладонь на выданный Мониным пистолет.

— Почему вы все время хотите меня напугать? — усмехнулся он, окончательно принимая правила новой игры. — Оранжереи — прекрасно! Темные тоннели — великолепно! А преисподней здесь нет, случайно?…

— Ну, разница не такая большая, — рассеянно сказал Александр Синяев. Он внимательно смотрел на стену, у которой они стояли. Потом, найдя нужную точку, толкнул в нее кулаком.

Стена расступилась.

Мгновение спустя штурман Николай Бабич уже рвал из кобуры пистолет.

В трех шагах от людей, в нише, обнажившейся на месте пропавшей стены, стояло чудовище. Похожее на дракона или даже на гигантское насекомое — высоко над ядовито-зеленым цилиндрическим телом вздымались сочленения сильных ног, почти сложенных пополам. Их было шесть; они впивались в гладкий металлический пол круглыми плоскими присосками. Чудовище протягивало к людям крокодилью зубастую пасть на длинной, вытянутой вдоль пола шее. Нет, не пасть — скорее, широкую разинутую клешню. Седьмую конечность, выставленную вперед, как манипулятор подводного аппарата…

А голова была у него дальше, глазастая и безротая, нераздельно слитая с корпусом.

Пилот-инструктор Александр Синяев ждал. Прошло две секунды, чудовище не шелохнулось. Бабич справился наконец с кобурой… но тут же опустил пистолет.

— Механизм?… — почти разочарованно выдохнул он.

Александр Синяев молча кивнул. Членистоногий механизм оставался недвижным; значит, что-то в нем неисправно. Тогда человек шагнул вперед, обошел мертвый механизм, открыл багажник, извлек оттуда два тяжелых лучевых пистолета и протянул один Бабичу.

— Возьмите. А монинскую игрушку можете выбросить.

Потом человек опустил лучемет в свою пустую кобуру — он вошел без зазора — и достал из багажника инструменты.

— Придется поковыряться, — сказал он. — Ничего, еще побегает у нас эта машинка.

Глава 3. Призвание

1

— Вот так. А теперь так, — сказал Александр Синяев. Могучая клешня механизма плавно сомкнулась, его суставчатые ноги медленно распрямлялись, подняв цилиндрическое тело на высоту второго этажа, согнулись, опять выпрямились. Казалось, механическое чудовище разминается, делает приседания. Александр Синяев аккуратно уложил инструмент в багажник и вышел из ниши на простор тамбура, вытирая перчатки платком. Механизм втянул манипулятор под корпус и, как большой дрессированный зверь, последовал за ним волнообразной походкой, попарно переставляя конечности.

Александр Синяев положил руку на плечо Бабича. Тот, во все глаза глядевший на механизм, который ожил вопреки всему, вздрогнул от этого прикосновения. Механизм остановился перед людьми, повернувшись к ним боком и подставляя спину, обтянутую гладкой зеленой пленкой.

Минуту они молча смотрели в глаза друг другу. Потом Александр Синяев отнял руку, шагнул к механизму, оперся на его вздыбленный сустав, оттолкнулся ногой от пола и взлетел, как в седло. Теплая зеленая поверхность прогнулась по форме тела. Механизм мелко вибрировал, готовый нести Александра Синяева куда угодно — хоть на край света. Бабич глядел на него не отрываясь. Александр Синяев тоже смотрел на Бабича, мысленно прощаясь с чем-то, так и не состоявшимся. Встреча с человечеством, внезапно реализованная, оказалась чересчур кратковременной. Что делать — такова жизнь.

— А я? — сказал наконец Бабич.

— Вы? Теперь я могу только советовать. Возвращайтесь на «Землянику».

— Без вас?

— Без меня. Я объясню, как вернуться к катеру.

— Вы считаете, это будет по-товарищески?

— По-товарищески? — повторил Александр Синяев. — Не знаю. Но иначе вы рискуете не вернуться совсем. Во всяком случае, Землю вы скорее всего потеряете. Потеряете навсегда.

Механизм под Александром Синяевым нетерпеливо перебирал длинными ногами, торопясь вырваться на свободу. Человек ждал. Ему вдруг стало мучительно от мысли снова остаться наедине со всем, что его ожидало. «По-товарищески»… Места на спине механизма было сколько угодно. Александр Синяев ждал решения Бабича.

Некоторое время тот стоял неподвижно. Два пути, и такие разные. Отказаться от Земли? Нет, никогда в жизни.

— Прощайте, — сказал Александр Синяев. И вдруг Бабич, перестав думать, неловко вспрыгнул на спину механизма позади Александра Синяева.

— Нет, — сказал он, — Я с вами. Вы меня обманули, человек — не буриданов осел. Перед человеком только одна дорога…

Он замолчал. Механизм под ними пританцовывал от нетерпения.

— Ну что ж, — сказал Александр Синяев, обернувшись через плечо, — спасибо. — Он посмотрел на лучемет в руке Бабича. — Пока можете спрятать. В коридорах он вам не понадобится.

— А потом? — спросил Бабич, убирая оружие в кобуру. Пистолет, выданный Мониным, сиротливо лежал подле стены.

— Я уже говорил. Экипаж покинул корабль, но жизнь осталась. Даже на древних парусниках жили тараканы, крысы и прочее. Микробы, бактерии… А здесь есть оранжереи — но это не заповедник флоры и фауны минувших эпох. Здешняя жизнь миллиард лет развивалась свободно, без всяких помех. Биосфера — а здесь внутри целая биосфера, — отрезанная от космоса слоем брони, становится уродливой, хищной, недоброй. Эволюция на больших кораблях делает такие зигзаги, что встречаться с ее продуктами нежелательно. Обычно это страшная жизнь. Вы были правы — здесь живут чудовища, Николай.

— И нам придется стрелять?

— Да. Но запомните главное. Ничего не бойтесь, нельзя. И лучше не оглядывайтесь, особенно в коридорах. Смотрите только вперед. Вероятно, это будет непросто, но постарайтесь. Не оборачивайтесь, что бы вы ни увидели. — Александр Синяев тронул пятками бока механизма.

Стена впереди уже медленно исчезала, выпуская их во внутренний лабиринт.

2

Медленно разгоняясь, они вынеслись в ночь коридоров. Механизм, выставив уродливую клешню, набирал скорость, его корпус приподнялся до уровня сочленений, конечности мелькали все чаще. Но ход его оказался неожиданно плавным, будто он мчался над ровным асфальтом на воздушной или магнитной подушке…

В коридорах стояла ночь, но голова механизма испускала слабое сияние, и кое-что было видно в его неверном и призрачном свете. Вогнутый пол тоннеля был чистым и полированным, но стены и потолок усеивали пятна мохнатой растительности, свет иногда отражался в чьих-то кристаллических глазах, путался в сплетениях лап, играл на изогнутых челюстях… Механизм бежал все быстрее, из-под его ног то и дело шарахались жуткие черные тени, упругие паутинные сети с треском лопались под вытянутым во всю длину манипулятором, а мохнатые пятна, чередуясь на стенах, складывались в гипнотизирующий узор, манивший дальше, вперед.

Но они и так летели вперед.

Коридор был овальной в сечении трубой, он чуть заметно загибался вниз, повторяя внешний обвод борта. Что-то пищало, щелкало, шелестело жесткими крыльями, и черные тени бежали из-под ног механизма. В мохнатых наростах на стенах сверкали фасеточные глаза: казалось, вся местная живность следит за гонкой доселе невиданных чудищ.

Большая темная масса оторвалась от потолка далеко впереди и теперь медленно падала, блестя фосфорическими глазами, растопырив острые когти, целясь серповидными жалами. Механизм, не снижая скорости, толкнул хищника манипулятором, как бейсбольной битой, потом, высоко подбросив одно из колен, нанес ему тяжелый удар суставом. Кожистый панцирь нападавшего треснул, фонтан вязкой жидкости обрушился на шлем скафандров, но когда она достигла пола, механизм был уже далеко от места стычки. Темноту озарили молнии — это Александр Синяев двумя точными выстрелами снял со стены еще двух таких же монстров, готовых к прыжку. В следующее мгновение их метровые тела остались далеко позади. А впереди уже появилось светлое пятно.

— Внимание! — крикнул Александр Синяев.

Пятно света росло стремительно. Коридор кончился, и механизм предупредительно встал на дыбы, упершись передней парой конечностей и распрямив их вовсю длину. Его вытянутое туловище изогнулось: передняя половина поднялась почти вертикально. Если бы не это, люди, ничем не привязанные к корпусу, наверняка полетели бы через головы; сейчас инерция сильно прижала их к спине механизма. Потом он медленно сложил передние ноги, опустив брюхо почти до пола. Александр Синяев спрыгнул с его спины, за ним Бабич. Они стояли перед матовой стеной, перегородившей тоннель поперек.

— Дальше пойдем пешком. Безопаснее. И, повторяю, не бойтесь. Все, что может случиться, не стоит нашего страха.

Бабич ничего не подумал и вслух ничего не сказал.

Они стояли на границе света и тьмы. Позади лежал мрак коридора, чуть ослабленный светом стены, перед которой они стояли. Стена была овальной, во все сечение коридора. Из тьмы позади них доносились шумы: шелест перепончатых крыльев, стук острых когтей по полированному металлу…

Два человека и механизм шагнули вперед. Матовая стена на миг обрела прозрачность и тут же совсем исчезла.

Потолок ушел вверх, на недосягаемую высоту, стал голубым небом, по которому плыли редкие белые облака. Желтое солнце висело низко над темневшим вдалеке лесом. Вместо звонкого металлического пола под ногами оказалась мягкая почва, поросшая зеленой травой. В двух десятках шагов высились плотной группой пупырчатые растения трехметрового роста. Вокруг было тихо, стекла скафандров моментально затянуло тончайшей пленкой тумана.

Бабич, ожидавший чего-то другого, расхохотался.

— Это что, огурцы? — сказал он, вытирая шлем рукавом и показывая на пузатые растения. — Их, что ли, бояться?! Но смотрите…

Ближайший к ним «огурец» незаметно деформировался. Один из его пупырчатых выступов рос пульсирующими толчками, вытягиваясь в зеленое щупальце, бесшумно ползущее к людям. Щупальце погрузилось в траву; теперь только она выдавала его перемещение, ленивое и, казалось, вряд ли опасное.

— Как видите, — спокойно сказал Александр Синяев, — нами заинтересовались.

— Но это просто побег, — шепотом возразил Бабич. — Только дико быстрорастущий. Еще одна мечта агрономов…

Александр Синяев внимательно смотрел на приближающееся к ним тонкое зеленое щупальце. Оно уже выбралось на открытое место, но скорости не прибавило. Ничего похожего он никогда не встречал. Эволюция в каждом замкнутом мире идет по собственному пути, и повторений почти не бывает. Но почему оно ползет так целеустремленно? Что оно сможет поделать с вооруженным отрядом?…

— Все-таки вы боитесь, — сказал Александр Синяев. — Они здесь больше ни на что не реагируют, только на страх. У них не бывает других эмоций.

— Боюсь? — повторил Бабич и снял ладонь с рукоятки лучемета. Зеленый побег наткнулся на одну из присосок механизма, отвернул почти под прямым углом и его конец приближался теперь к башмакам Бабича. — Бояться какой-то лозы? — Он отодвинул назад правую ногу, которой почти коснулось тонкое щупальце. — Пусть даже быстрорастущей. Да я… — И он презрительно пнул зеленый побег.

В следующее мгновение Александр Синяев резко толкнул его в плечо, и сам бросился рядом, ничком на траву. Раздался оглушительный грохот; несколько секунд они лежали как под артиллерийским обстрелом. Над их головами визжал воздух, что-то летало там, глухо вонзалось в землю. Грянуло еще несколько взрывов, воздух снова наполнился свистом… Когда, наконец, канонада утихла и они подняли головы, пузатых растений на месте не оказалось, а все вокруг усеивали овальные зеленые предметы, видимо, весьма твердые: корпус механизма был покрыт вмятинами.

— Ого! — изумился Бабич.

— Вот что значит поднять здесь меч, — объяснил Александр Синяев, показывая на один из твердых зеленых предметов.

Это была миниатюрная копия материнского растения. Пупырышки на одном ее конце вытягивались, шевелились, нащупывали землю, цеплялись за нее, исчезали между ее влажными комьями. «Огурец» дернулся, встал вертикально, немного пошатался и начал очень медленно, но прямо на глазах раздуваться. То же происходило и с остальными — а их были сотни.

— Понимаете? Щупальце работает как детонатор, растение взрывается, а его потомство использует трупы — наши, например, — вместо удобрений. Но пошли, пока урожай не созрел.

— Согласен, — пробормотал Бабич. — Пусть его пожинают другие… Они двинулись к неподвижной стене леса. Механизм, прикрывая их спереди, ковылял во главе процессии, слегка прихрамывая. В чистом небе над ними плыли курчавые облака. Восходящее солнце поднималось над лесом. Густая трава упруго пружинила под ногами. Стена деревьев неторопливо приближалась.

— Какой-то кошмар! — сказал вдруг Бабич. — Обычный земной пейзаж, и мы в скафандрах, и этот, — нервно рассмеявшись, он указал на механизм. — И уже не стреляет. Карнавал. Так и хочется сбросить все к чертовой матери…

— Действительно похоже на Землю? — спросил, помолчав, Александр Синяев.

— Разве сами не видите?

Александр Синяев не ответил. Процессия приближалась к опушке. Деревья здесь были высокие, незнакомые, с желтыми смолистыми стволами. Вместо листьев их ветви были усеяны неисчислимыми зелеными иглами. По-видимому, весьма острыми. Под деревьями лежал пласт таких же иголок, только уже пожелтевших.

— Обычный сосновый бор, — прокомментировал Николай Бабич, почти успокоившись. — Кошмар! Издали лес показался мне чужим, даже враждебным. Будто там не деревья, а щупальца. А это просто сосны. Чудеса! Но вы, может быть, все-таки расскажете, куда мы идем? И главное — зачем?

— Погодите, — сказал Александр Синяев. Он остановился, придержав Бабича за рукав; замер и механизм, не успев поставить на землю одну из своих ног — она повисла в воздухе. — Вы уверены, что это, — он показал на лес, — действительно напоминает…

— Сосновый бор? — подхватил Бабич. — Конечно. Представляю, какой здесь воздух! Но разве сосна росла на родине этих… как вы их называете?

Александр Синяев ответил не сразу. Западня, ловушка, капкан… Хорошо, что Бабич вдруг начал высказываться. Еще минута — и они вместе с механизмом вошли бы под сень леса. И тогда…

— Нет, Николай, — сказал он. — Сосны на планетах Маб никогда не росли. Значит, это не сосны. И производят они вовсе не кислород.

— Слезоточивые газы? — пошутил Бабич.

— Нет, что-нибудь посерьезнее.

— И… — растерялся Бабич. — Что теперь делать?

— Ничего. Просто стоять и ждать.

— Но сколько же можно ждать? Всю жизнь?…

— Вы этого не говорили! — крикнул Александр Синяев. Но было поздно.

3

Лес грозно зашумел, будто по нему пролетел ураган. Тучи заслонили солнце; казалось, потемнел воздух. Вековые деревья шатались под ударами ветра. Загрохотал гром, небо вспороли молнии. Сосны изгибались, наклонялись, будто живые, тянулись к людям колючими лапами. Бабич инстинктивно прижался к теплому боку механизма. Александр Синяев смотрел на верхушки сосен, прикидывал на глаз их высоту. Нет, не дотянутся.

Деревья гнулись, уже как лишенные упругости водоросли под напором воды. Они перегибались пополам, почти ложились на землю, бросали зеленые иглы. Со стволов слезала кора, отваливались ветви, а сами они, уже оголенные, как щупальца, тянулись к людям… Но достать, увы, не могли. Этим волнением, впрочем, была охвачена совсем небольшая рощица, всего метров сорок в диаметре. Обошлось без стрельбы, до стрельбы на сей раз не дошло. Щупальца не дотягивались, им не хватало добрых пять метров. Добрых метров злой древесины…

Александр Синяев посмотрел на Бабича. Тот уже не боялся, глядел с любопытством. И результат не замедлил сказаться. Иглы и ветви, падавшие с деревьев, стали превращаться в серую пыль, ее уносил ветер. Молнии сверкали все реже, вскоре прекратились совсем.

Тучи рассеялись, вновь выглянуло солнце. Деревья, уже обнаженные, потерявшие ветви и хвою, перестали гнуться, распрямились. Роща стала мертвым лесом, частоколом сухих стволов. Ударила последняя молния. Она угодила в самое высокое дерево. Спустя секунду на месте рощи полыхал гигантский костер. Потом пламя, оставшись без пищи, съежилось и угасло. Роща превратилась в скопление обугленных пней.

— Вот так номер! — удивился Бабич.

— Камуфляж, — объяснил Александр Синяев. — Это животное, как видите, согласует свою внешность с желанием жертвы. Оно, кстати, встречается и на других кораблях. Обличья разные, суть одна — круглая площадка с живыми щупальцами. Хорошо еще, что не бегает… Ладно, двинулись.

Он повернулся направо и пошел вдоль границы леса. Бабич последовал за ним, механизм, помедлив, двинулся тоже, тут же опередил их и зашагал впереди, предупреждая неведомые опасности. Обугленные пни рощи-оборотня не шевелились, однако, казалось, они наблюдают за перемещением отряда.

— Но раз оно всюду такое. — сказал Бабич, — значит, было и при хозяевах. Зачем оно им? Для самоустрашения?

— Скорее для защиты от вредителей. Что-то вроде живого, хорошо дрессированного пугала. Или это искусственная форма, оттого и не эволюционирует. Вот «огурцы», несомненно, произошли от каких-нибудь овощей.

Оба посмотрели направо. Там, вдалеке, возвышалась плотная группа пузатых растений. Урожай созрел, он ждал новой порции причитающегося ему удобрения.

— А эти, из коридоров… они сюда забредают?

— Очевидно. Но для них здесь чужая страна. Их съедают тут же.

— Неспроста эта роща-осьминог дежурит точно напротив входа…

— Очень возможно.

Они медленно шли параллельно границе леса. Потом Александр Синяев остановился, за ним механизм и Бабич.

— Снова туда?

— Да.

— А обойти?

— Нельзя. Оранжереи охватывают тамбур сплошным кольцом. Полностью отрезают от остальных помещений. Тоннели отходят от шлюза, как меридианы от полюса. И через пять километров упираются в оранжерейный пояс.

— А это? — Бабич указал на небо.

Александр Синяев пожал плечами. — Естественно, имитация.

Александр Синяев, за ним Бабич двинулись к лесу. Механизм, прихрамывая, тут же их обогнал. Он любил идти впереди, выставив страшный манипулятор.

— Надежный защитник, — сказал Бабич.

— Да. Такие работают в коридорах. Полировщики, чистильщики, дворники. К коридорной жизни они беспощадны. Считают ее мусором, нечистью…

Лес приближался. Он напоминал здесь заросли травы, больной гигантизмом. Стебли ее были толщиной в два обхвата, высотой метров сорок. Вверх от них отходили длинные узкие листья. И цветы размером с цветочную клумбу. И какие-то существа, величиной с большую овчарку и тоже мохнатые, копошились в этих цветах.

— Можете доставать пистолет. Только смелее. Помните — мы никого не боимся.

Они медленно приближались к зарослям.

— Да это же… насекомые! — воскликнул вдруг Бабич.

— Верно, — кивнул Александр Синяев. — Культура Маб расцвела в те времена, когда во всей Вселенной не было ни одного позвоночного. Только членистоногие.

— Так значит… они не были людьми?

— Конечно. Просто разумные существа.

Бабич с сомнением глядел на животное, которое возилось в похожем на ромашку цветке. Раньше он по-другому представлял себе насекомых.

— И… кто же они были? Муравьи, термиты? Или, быть может, пчелы?…

— Нет, — сказал Александр Синяев. — Пауки. Очень большие разумные пауки.

Некоторое время оба молчали. Так, молча, они вошли под тень гигантской ромашки. Насекомое скрылось из их глаз, но метровый в диаметре стебель дергался, выдавая движения того, кто пил нектар наверху.

— Это была древняя культура, — сказал Александр Синяев. — Очень древняя. Потом настала эра пресмыкающихся — змей и драконов…

— Во всей Вселенной?

— Да. Но она быстро завершилась.

— А как же… — начал Бабич, но Александр Синяев прервал его: — Тихо!

Лес ожил.

Не вся трава травой была:

Из-за узлов ее стеблей

Глядели молча силы зла

На затерявшихся людей.

Весь лес уставился на них

Десятками голодных глаз;

Он знал, что смотрит на чужих

Впервые, но в последний раз.

И, обнажив кинжалы жал

И ядовитых жвал серпы,

Он в страхе и с надеждой ждал,

Когда они сойдут с тропы…

Александр Синяев тихо потянул из кобуры пистолет. А сверху, грозно гудя, на них уже пикировало что-то большое, тигровой окраски, наставив челюсти и копьевидное жало. Они выстрелили одновременно. Два слепящих луча сошлись на полосатом теле как прожекторы, отыскавшие в полуночном небе неприятельский самолет, и он, дымя, тяжело врезался в землю… Потом раздался другой, лязгнувший звук, и они одновременно оглянулись и увидели чью-то треугольную голову с выпученными фасеточными глазами и судорожно дергающимися жвалами, падающую на землю, и механизм, вновь раскрывающий клешню манипулятора. Он стоял над поверженным чудовищем в позе победителя, разве только не ставил стальную ногу ему на грудь.

— Ладно, — сказал Александр Синяев. — Пошли, что стоять.

И они двинулись через лес……

А спустя два с половиной часа выходили на открытое место с другой стороны, и стояли на новой границе леса, и удалялись от него, едва волоча ноги, а позади, прикрывая их тыл, гордо шагал механизм-победитель. И Бабич поддерживал Александра Синяева, потому что нога у того была повреждена в одной из многочисленных схваток, и они снова стояли у матовой стены, на этот раз темной, и вновь она расступалась, и они снова восседали на спине у своего механизма, и он плавно нес их по изогнутому тоннелю, и они уже не обращали внимания на бросающиеся прочь жуткие тени, потому что бег поглощал все. А еще через несколько минут перед ними возник тупик, но стена в его глубине уже расступалась, давая дорогу, и они, не снижая скорости, влетели в рубку, и только здесь перевели дух.

4

Бабич первым спрыгнул со спины механизма и помог спуститься Александру Синяеву. Лицо его, обращенное вверх, за стеклом скафандра откровенно светилось радостью, будто он вернулся с прогулки, а не из леса, заполненного смертью.

— Я вас предупреждал, Николай, — сказал Александр Синяев, опираясь на его руку. — Я предупреждал, что это страшное место.

— Не надо, — сказал Бабич. Весь его скафандр был заляпан грязью и соком растений, верхняя оболочка кое-где порвана, но лицо сияло. — Это было великолепно. Вам станет смешно, но я кажусь себе ясновидцем. Ведь я все это предвидел!..

Оказавшись внизу, Александр Синяев открыл багажник, достал оттуда пушистую щетку и принялся за скафандр. Теперь он с недоумением смотрел на спутника. Тот говорил, хотя ничего не думал.

— Что вы имеете в виду?

— Свою вахту, — объяснил Бабич. — Монин прав, выходить в пространство было рискованно. Но я почувствовал, что-то произойдет. Даже не так. Я понял, что если не выведу звездолет из подпространства, то не случится событие, которое могло бы произойти.

— Любопытно, — сказал Александр Синяев. Он уже отряхнулся и передал щетку Бабичу. Тот продолжал: — Мы оказались недалеко от планеты, но я не смотрел на нее. Правда, не смотрел. Я все время следил за образом. Что-то должно было произойти. Я совершенно не удивился, когда увидел вашу капсулу. Я просто понял, что предчувствие не обмануло меня, будни кончились, и началось приключение.

— Значит, вы все-таки любите приключения? — рассеянно спросил Александр Синяев, укладывая щетку на место. Невидимые лапы захватов приподняли неподвижный уже механизм и спрятали в стенку. Даже сейчас, в сложенном состоянии, рубка корабля Маб была почти такой же просторной, как тамбур. Александр Синяев скользнул взглядом по стене, скрывшей механизм от их глаз, повернулся и зашагал к пульту управления. Бабич последовал за ним. Вернее, они шли рядом.

— Кто же их не любит? — сказал Бабич. — Поймите, я десять лет был штурманом дальнего следования. В детстве такая работа казалась мне чуть ли не верхом романтики. Я ошибался. Теперь я иногда завидую ученым из группы Толейко. Они где-то высаживаются, что-то исследуют. Хотя и это рутина, все планеты похожи. Но мы — просто извозчики. Космос, как вы знаете, пуст. А появление вашей капсулы приоткрывало дверь в новые, захватывающие миры.

— Почему же пуст? — начал Александр Синяев, но Бабич прервал его.

— Подождите. Ведь вы… Сначала я вам не поверил — ни единому слову. Версия об аварии — это для Толейко. Плюс ваша капсула — люди таких не делают. Потом, я просматривал справочник, — он говорил торопливо, будто боялся, что не успеет. — Я отыскал вашу фамилию. Двое, муж и жена, пропали без вести очень много лет назад. При невыясненных обстоятельствах, но все равно. Это случилось слишком давно. Следовательно…

Их взгляды встретились через двойное стекло шлемов. Бабич запнулся, но продолжал: — Потом я забыл это чувство. Мне стало обидно, что вы не захотели меня взять. Но теперь оно вернулось. Я не знаю, кто вы такой. Я не знаю, откуда вы. Из будущего, из параллельного мира, откуда-нибудь еще. В любом случае я счастлив, что дверь приоткрылась. И если бы я мог хоть раз взглянуть туда, где я вас подобрал…

— Бросьте, Николай, — сказал Александр Синяев. — Вы сами знаете, там никого не было. Главное — ваше предчувствие. Из будущего поступает непрерывный поток информации, но немногие, и очень редко, могут его принимать…

— Родина творчества — будущее, — процитировал Бабич. — Оттуда доносится ветер богов слова… Это Велимир Хлебников, русский поэт XX века…

— Именно так. Родина творчества — будущее.

Некоторое время они шагали молча, пока не остановились около пульта управления. Бабич рассматривал его с восхищением. В нем проснулся профессионал.

— Как все сложно! — воскликнул он наконец.

— Наоборот. Их космонавты предпочитали максимально простые решения.

— И вы знаете, как им пользоваться?

— Мне известны далеко не все функции этого многоцелевого устройства, — признался Александр Синяев. — Но кое-что я умею. Что вас конкретно интересует?

Угадать ответ не представляло труда.

— Я штурман. Значит, навигационные задачи.

— Нет ничего проще, — сказал Александр Синяев.

Он коснулся крохотной сферы, приклеенной к лицевой стене над сиреневой полосой привода экстренной связи. Стена вместе с пультом немедленно отодвинулась от людей, пол ушел из-под ног, и помещение рубки приняло форму громадного шара. Они находились на равном удалении от всех стен, висели в воздухе, хотя у Александра Синяева оставалось четкое ощущение, что они стоят на полу, привязанные к нему магнитными подошвами. Стены рубки окутал мрак. Предмет, к которому прикоснулся Александр Синяев, раздулся, став глобусом метрового диаметра. Он лежал в воздухе перед ними, в геометрическом центре помещения. От него отделилась короткая сверкающая игла.

— Вы рисуете здесь какой-нибудь звездный пейзаж…

Александр Синяев прошелся иглой по поверхности глобуса. На стенах рубки, против точек, к которым он прикасался, загорались звезды. Он ограничился сотней покрупнее и кое-где пририсовал пятнышки туманностей. Бабич молча следил за этими манипуляциями.

— Я набрал небо района, куда мы собираемся переместиться. — объяснил Александр Синяев. — Теперь следует сделать так.

Он ударил по глобусу ребром ладони, активируя двигательную систему. Рука отскочила, как от мяча, а глобус уже слабо пульсировал, и светлые точки на его поверхности медленно гасли. И так же медленно тускнел рисунок созвездий на черных стенах рубки.

— Вот и все. — сказал Александр Синяев.

Бабич смотрел на него потрясенный.

— Где мы теперь находимся?

— На прежнем месте. В двух мегаметрах от «Земляники».

Бабич выглядел разочарованным.

— Почему?

— Такого неба нет, — объяснил Александр Синяев. — По крайней мере, на Млечном Пути.

Бабич молчал. В его глазах была просьба. Отказать было невозможно. Александр Синяев передал ему иглу. Раза четыре Бабич ткнул глобус, регулируя силу нажима. После удара шар каждый раз начинал пульсировать, и небо над ними гасло — жуткое, дикое небо с одной заблудившей звездой. Потом Бабич начал старательно выкалывать звездный небосвод. Александр Синяев сразу его узнал. Это было то самое небо — разумеется, слегка искаженное. Бабич ударил по шару, тот запульсировал, и звезды на стенах рубки снова медленно потускнели. Бабич посмотрел вопросительно.

— Что я сделал неправильно?

Небо, — объяснил Александр Синяев.

Все было естественно. Бабич был там всего один раз, очень недолго, и неправильно передал рисунок созвездия Четырех Воинов. Кроме того, у него дрожала рука, и некоторые звезды получились переменными.

— Попробуйте еще, — предложил Александр Снняев.

Бабич быстро заработал иглой. Когда он дошел до Четырех Воинов, Александр Синяев остановил его.

— А как же все-таки ваши товарищи?

Бабич отрицательно покачал головой. Тогда Александр Синяев молча скорректировал его руку, пририсовал сверху диск Дилавэра и ударил по шару ребром ладони.

Глава 4. Место работы

1

Глобус не шелохнулся. Звезды стали ярче и резче, потеряли расплывчатость очертаний. Кроме тех, которые были, на стенах рубки засветились мириады более слабых. Под ногами вспыхнул ослепительный диск Лагора, и крошечное пятнышко Дилавэра приобрело голубоватый оттенок. Бабич оглядывал стены рубки, превратившиеся в окна обзора.

— А можно приблизиться к планете?

— Конечно.

Александр Синяев наметил окружность вокруг пятна Дилавэра. Удар — и оно вросло в раздвинутые границы.

Бабич взял иглу из рук Александра Синяева. Планета падала к ним, как купол парашюта. Потом остановилась, закрыв небосвод, превратилась в пятнистую крышу. Облака громоздились над ними, как опрокинутые торосы. На дне прозрачных провалов синело зеркало океана. Все было как на ладони, и лишь станция скрывалась вдали, за поворотом орбиты. Синяев отобрал у Бабича сверкающую иглу и вложил ее на место, в висящий перед ними глобус. Он немедленно съежился, и рубка приняла первоначальный вид.

— Вы хотели приключений, — напомнил Александр Синяев. — Тогда поторопимся.

Они уже бежали к выходу.

— В тамбур? К нашему катеру?

— Нет, найдем что-нибудь ближе.

Они влетели на стартовую палубу. Десантные диски культуры Маб стояли рядами, как тарелки серебряного сервиза.

— Скафандры, — скомандовал Александр Синяев. — Больше они не понадобятся.

Они одновременно сорвали шлемы, и Бабич закашлялся в душном воздухе звездолета. В ноздри полезли запахи. Александр Синяев знал их язык. Они звали в тоннели, обещали покой. Но этот язык был рассчитан на неподготовленного.

— Ну и аромат, — без радиотелефона голос Бабича звучал уже непривычно. — Как на вокзале!

Он не ошибался — это и был вокзал, пересадочный пункт, и они торопились, как транзитные пассажиры. Александр Синяев опоясался кобурой и бросил скомканный скафандр в угол. Бабич поступил так же. Скафандры сразу исчезли, словно сдутые ветром.

Они лежали внутри диска, разделенные прозрачной перегородкой. Звездолет растворялся на фоне неба, прячась в защитном поле. Они стартовали без шума и перегрузок, и Александр Синяев закладывал крутое пике, уводя диск в облака. Клочковатый туман уносился назад, не замечая вторжения.

Пике завершилось. Диск, как беззвучный призрак, мчался уже вверх, по восходящей ветви параболы, почти отвесно. Облака остались за флагом, и в густой черноте на курсе блеснуло сооружение станции. Она вырастала, темнея причальной трубой. Сбоку шевельнулись стволы лазерных батарей. Не для салюта, но все равно. Они проспали, слишком поздно пришли в движение. Дело было сделана. Диск швартовался, а люди уже покидали эллинг, стараясь не греметь по металлу.

Вскоре далеко впереди послышался звук, которого ждал Александр Синяев. Он потянул Бабича в ближайшую нишу, под прикрытие тени. Мимо прогрохотало — будто по коридору пробежало растянутое метров на шесть десятиногое чудовище, обутое в подкованные сапоги. Пять солдат — скоро появятся и отставшие. Они не заставили ждать. Еще один отряд прогромыхал в темноте, торопясь к причалу. Наступила очередь людей.

— Пошли, — скомандовал Александр Синяев, и они понеслись по звонкому полу, повторяя повороты тоннелей. Путь преградила стена. Александр Синяев нащупал рукоять лучемета и рванул дверь.

Их оглушил хохот. Прошло всего несколько часов, как человека вывели из аудитории, и сейчас здесь была перемена. Веселье шло полным ходом, сквозь сигаретный дым на классной доске просвечивали круглый контур корабля Маб и подробная схема атаки из-за угла, и опять на пороге стояли двое, грозя лучеметами.

И вновь никто не обратил на это никакого внимания. Всем было не до людей.

— Встать! — гаркнул Александр Синяев. — Смир-р-рно! Р-рав-нение на вы-ход!

Это на них подействовало. Они, офицеры, знали, что командовать здесь может лишь генерал, и безропотно поднялись: встали все сразу, единой массой, еще сотрясающейся от смеха, но уже меняющей смех на страх под квадратными дулами лучевых пистолетов… Люди медленно шли вдоль стены, но никто уже не смотрел на них. Все выполняли приказ и глядели на выход, на дверь, в которую они только что вошли. А люди были уже вне коллективного поля зрения; они обогнули зал, их спины уперлись в стену — там, где был потайной люк. Не глядя, Александр Синяев сунул пятерню в замочную скважину. Внутри щелкнуло, он отдернул руку, люк повернулся, как турникет. Александр Синяев втолкнул в отверстие Бабича, окинул взглядом аудиторию и последовал за своим спутником. Люк за его спиной низко загудел, закрываясь.

2

За время отсутствия Александра Синяева здесь тоже не произошло существенных перемен. В большом квадратном окне светилась имитация городского пейзажа, кушетка была аккуратно застлана, дверь во внутренние отсеки плотно прикрыта, а Квилла и Дзанг, два робота-универсала с планеты Пьерн, похожие в профиль на карликовых тнраннозавров, увлеченно играли в шахматы за низеньким столиком в углу. Человек сам обучил их когда-то этой игре, на свою голову. Правда, вскоре он стал для них слишком слабым противником, и они оставили его в покое. Тем не менее играли они только здесь, иногда целыми сутками, и оторвать их от доски могло лишь чрезвычайное происшествие.

Кроме них, в комнате присутствовал фантом. Сегодня он был Посланником Круга: сидел в кресле за рабочим столом, неестественно прямой и недвижный, как изваяние.

Николай Бабич, увидев роботов и фантом — а тот только что материализовался, — остановился в нерешительности. Александр Синяев понял его реакцию. Роботы слишком напоминали доисторических ящеров; Посланник был гуманоидом, но, конечно, не человеком, он принадлежал к другой расе. Если, разумеется, можно характеризовать так фантом. Он мог принять любую внешность, но сейчас она была как у его партнеров с Кносса в часы умственного труда. Щуплое тельце, неестественно длинные руки и ноги, низкий лоб, голый череп, шерсть на лице и руках — его вполне можно было принять, например, за дьявола. Человеком тут и не пахло. Впрочем, какое-то время назад именно такая внешность представлялась Александру Синяеву верхом совершенства. Чтобы осознать себя человеком, необходимо хотя бы немного пожить среди настоящих людей. Или, допустим, на Дилавэре…

Александр Синяев обошел Бабича и сел напротив Посланника. Видимо, фантом оформился только что — он сидел без движения, как манекен или статуя, глаза его были закрыты. Впрочем, иначе и быть не могло — Посланник Круга не способен материализоваться в пустом помещении. Кто угодно, но ни в коем случае не Посланник.

— Откуда ты и с какими вестями? — церемонно спросил человек.

Квилла и Дзанг настороженно и одновременно повернули зубастые лица. Но, узнав голос Александра Синяева, вновь занялись шахматами. Глаза Посланника неторопливо открылись: черные, пронзительные глаза существа, привыкшего повелевать. Фантом всегда был таким во время Сеанса связи.

— Я с вестями от Круга, — нараспев произнес он, не меняя позы. — И вести мои дурные. — Его взор, наткнувшись на непроницаемый взгляд человека, плавно обошел помещение и остановился на неподвижной фигуре Бабича. — Кто он и что он знает? Почему он здесь, куда проникают только изображения? Кто позволил тебе замкнуть Круг на аборигене?

— Это не абориген, Посланник, — твердо сказал человек. — Это мой соплеменник. Мы одной крови, он и я. Я был приговорен и казнен, он спас меня от мучительной смерти. Лишь чрезвычайные обстоятельства заставили меня привести его. Сейчас он нуждается в отдыхе.

— Наша родина Круг, — нараспев произнес фантом. — Другого отечества нет. Но ты прав, пускай пока отдохнет. Не стоит ему слышать то, о чем мы здесь говорим.

— Не в этом дело, Посланник. Ведь он все равно ничего бы не понял.

— А если бы он запомнил? — возразил фантом. — Откуда нам знать, какая у него память? Пусть отдыхает.

Возразить было нечего: логика абсолютна. Александр Синяев встал и подошел к Бабичу. Разговор шел в ускоренном темпе, и Бабич воспринял его так: Синяев скользнул к столу, они со странным существом, которое почему-то казалось бесплотным, обменялись непонятными репликами, и все закончилось.

— За мной, Николай. Вам пора отдохнуть.

Они вышли в смежную комнату. Бабич ни о чем не думал, попросту не мог думать. Информации оказалось слишком много, она перегрузила его мозг, ее пока что нельзя было касаться, тем более перемещать. И он молчал, и единственное, что ему оставалось делать — просто повиноваться.

Соседняя комната была на вид точно такой же, но в ее стенах прятались мощные установки гипнообучения. Александр Синяев помог Бабичу застелить постель, показал где что.

— Ничего не бойтесь. Я все ясно объясню потом. Сейчас ложитесь и ни о чем не думайте. Когда проснетесь, вы будете знать гораздо больше, чем теперь. Спокойной ночи.

Он ободряюще улыбнулся и вышел. Роботы невозмутимо продолжали партию. Посланник ждал человека. Его глаза смотрели равнодушно и повелительно.

— Раскрой уши и память, — произнес он нараспев. — Внемли и повинуйся. И человек приготовился слушать.

3

Новости были действительно неприятные. Во-первых, станция охвачена боевой тревогой. Весь наличный состав мобилизован на розыски оборотней-диверсантов, атаковавших ее какое-то время назад, перебивших половину команды и скрывшихся с десятком заложников. И хотя после корректировки эта информация превратилась в невинное сообщение о возвращении Александра Синяева, объективно она существовала: коррекция не распространялась на персонал станции. Во-вторых, пост у Хребта Исполинов раскрыт, в ближайшие часы можно ожидать штурма. А главное — Круг отзывал человека.

План Круга менялся. Предписывалось собрать и упаковать имущество — все имущество — и провести его полную эвакуацию. Начинать, естественно, следовало с Хребта Исполинов. Оборудование, которое по каким-либо причинам нельзя было вывезти, подлежало уничтожению. Представительство Круга на Дилавэре ликвидировалось окончательно и бесповоротно. Дальнейшие инструкции будут сообщены позже, в надлежащем месте и в надлежащее время.

Причина всей этой поспешности была проста: дальнейшее Внедрение на планету потеряло целесообразность.

— Но я работал исключительно с техникой Маб, — сказал человек. — Какое дело мне до Внедрения?

— На каждом круге два направления, — произнес фантом. — Ты работал с техникой; ты вернул в строй и заселил космическую станцию, ты починил машину для предсказаний в Талассе. Но одновременно ты представлял здесь Круг; Круг замыкался на Дилавэре, и планета была одной из его бесчисленных точек. Теперь она перестала быть ею; решено отсюда уйти.

— Все точки Круга равны, — сказал человек, внутренне закипая. Но обижаться на фантом бессмысленно — сейчас он не личность, а всего лишь посредник. Что толку злиться на телефон? — Каждое следствие имеет массу причин. Посланник. Где они, эти причины?

— Во-первых, тебя раскрыли… — начал перечислять фантом.

— Но об этом никто не знает! — возразил человек.

— Об этом знаю я, — величаво произнес фантом. — Следовательно, многие в Круге. Раскрыт пост у Хребта Исполинов, и в Круге об этом знают все. Но План изменен задолго до рождения этой информации. Таласское предсказание признано достоверным; Вторжение — неминуемым.

— Но я знал об этом всегда. Посланник. Именно поэтому я готовлю Дилавэр к самозащите.

— Твоя миссия признана нецелесообразной, — продолжал фантом. — Ни один из близких миров Круга не способен оказать помощь. Опыт Круга гласит, что противиться Вторжению невозможно. Оно неотвратимо. Никто не пойдет на бессмысленные расходы ради планеты, уже не входящей в Круг.

— Я потратил несколько лет на подготовку местного населения, — возразил человек, хотя понимал, что дискуссия бесполезна. — Нам поможет наследие Маб. Я почти закончил цикл обучения.

— Мощь десанта из прошлого безгранична, ничто не справится с ней. И теперь ты раскрыт, ты приговорен и казнен. — Человеку показалось, что на тонких губах фантома мелькнула презрительная усмешка. — Так что Круг замкнут. Помни — разорвать его не дано. Вошедший в Круг раздвигает его пределы, но не выходит за них. Лишь план Круга служит ему маяком.

«Но каждая экспедиция имеет сверхзадачу — истинную цель, не внесенную ни в один план», — вспомнил вдруг человек. Повелительные глаза Посланника закрылись. Но он не исчез, оставался в кресле, по-прежнему прямой и неподвижный, как изваяние. Следовательно, Сеанс не был закончен. Фантом снова открыл глаза.

— Круг должен знать о твоем контакте, — властно произнес он, попрежнему не меняя позы. — Главное — координаты. Круг всегда интересовала родина твоих предков.

— Что я могу рассказать? — спросил человек. — Я почти ничего не знаю, Посланник.

— Ты был спасен от мучительной гибели, — произнес фантом. — Значит, ты был участником встречи. Следовательно, ты знаешь все. Раскрой память и развяжи язык. Когда информация становится объективной, Круг расширяется.

— Мне нечего рассказать. Посланник. Меня подобрал их корабль. Потом он последовал дальше, я вернулся сюда. Встреча состоялась здесь, близ Дилавэра.

— И это все, что может заинтересовать Круг? Вся объективная информация?…

— Нет, — сказал человек. — Я пригнал звездолет.

— Чей?

— Маб, большого тоннажа.

Квилла и Дзанг, повернувшись, синхронно приоткрыли зубастые пасти, а в равнодушных глазах фантома появился вопрос, настолько понятный, что информация перешла в объективную форму еще до произнесения вслух.

— Корабль Роботов?…

— Нет, грузо-пассажирский лайнер, — сказал человек. — Но большого тоннажа, с оранжереей.

Последовала пауза. Шахматисты устрашающе усмехнулись и вернулись к любимому делу. Глаза фантома вновь стали холодными и повелительными.

— С оранжереей, — нараспев повторил он. — Включение техники прошлого лишь укрепляет Круг. Но как среагирует Дилавэр?

— Я спрятал корабль в маскировочном поле, — объяснил человек. — Правда, диск стоит здесь, в эллинге.

— Это было обязательно?… Тебе что, надоели инструкции Круга?…

Последовала долгая пауза.

— Хорошо, — произнес фантом. — Законы стареют, Круг не стоит на месте. Но тот, кого ты привел? Что знает он о родине твоих предков?

— Вряд ли что-то существенное. Переход от одних координат к другим слишком сложен. Даже Круг не знает Галактики; что же может один человек?… Если вопросов больше нет, я бы хотел отдохнуть. Планы Круга сменились, но и мой день был тяжелый, Посланник.

— Хорошо, — произнес фантом. — Завтра тоже будет тяжелый день. Твоя информация будет проверена. И не забудь про Хребет Исполинов. Я приду и буду держать мост. Наша родина Круг, и нет иного отечества.

Отвечать на традиционную формулу человек не стал, да это от него и не требовалось. Фантом закрыл глаза, стал полупрозрачным, исчез совершенно. Тогда человек подошел к кушетке и лег не раздеваясь. Игроки продолжали переставлять фигуры, окружающее их мало заботило. Свет в комнате погас, кушетка заколебалась, воздух наполнили тихие колыбельные звуки. Но человек уже не слышал их — он заснул тотчас, лишь только голова его коснулась подушки. Заснул, стараясь не думать про завтрашний день.

День предстоял тяжелый.

4

В первом приближении станция представляла собой длинный толстый цилиндр, половину сердцевины которого — от центра до одного из торцов — занимала группа Внедрения. Аборигены никогда не догадывались, кто живет под ними как бы в подполье, и считали себя единственными обитателями и хозяевами станции. Кроме человека, внутренним люком никто никогда не пользовался — фантому не нужен люк. А человека на станции по ряду причин считали за своего. Так было до вчерашнего дня.

Сейчас все стояли снаружи, на тесной площадке на своем торце станции. Она, если не считать внутреннего люка, служила единственной коммуникацией, связывающей станцию с внешним миром. Здесь располагались шлюз, наблюдательный пост, антенны дальней космической связи. Никто из аборигенов не подозревал о существовании этой площадки. Столь непростую иллюзию поддерживал фантом — вернее, его партнеры на Кноссе. Они заставляли аборигенов считать, что диаметр половины станции меньше, чем в действительности, — ровно на поперечник сердцевины. Так что станция, по представлениям ее обитателей, походила на ручную гранату, в рукоятке которой, где-то внутри оси, жил человек. Этот образ приходилось поддерживать постоянно, даже когда фантом был дематериализован. Но его партнеры на Кноссе знали свое дело.

Сейчас станцию и предгорья Хребта Исполинов связывала тонкая, почти невидимая нить, оканчивающаяся в руках фантома. Сейчас он был в форме Держателя Моста и походил на трехметрового геркулеса. Надо было действовать. Дзанг взялся трехпалыми ладонями за страховочное кольцо, оттолкнулся копытом от края площадки, помчался вниз, стремительно уменьшаясь. Его примеру последовал Квилла. Александр Синяев еще раз объяснил Бабичу, как пользоваться переправой, и тот тоже исчез внизу.

Когда все они растаяли в обломках, человек остался один на один с Держателем. Они поговорили о всякой всячине: человек рассказал о своих приключениях. Сеанс был нескоро, и информация никак не могла перейти в объективную форму. На добродушном лице гиганта появилась улыбка. Он любил, когда с ним разговаривают как с личностью, а не посредником. Человек попросил его сделать себе оболочку, хотя это и так входило в обязанности Держателя Моста. Фантом заулыбался еще шире и облил человека силовым полем. Александр Синяев взялся обеими руками за нить, связывающую площадку с поверхностью планеты. Дилавэр и станция имели разные угловые скорости, и нить наматывалась на планету, как на катушку. Следовало торопиться, чтобы потом не идти пешком.

Человек оттолкнулся правой ногой от края площадки. Облака сначала не приближались, были снежной равниной, сверкающей и неровной. Человека надежно прикрывало силовое поле, фантом держал его за сотни километров. Человек летел в огне, как болид, тормозясь в атмосфере. Все заволокла мутная слякоть, потом воздух вновь стал прозрачным. Человек летел параллельно далекой земле, незаметно снижаясь. Над его головой скользили крупные облака. Он опять его упустил — этот еще никем не пойманный миг, когда атмосфера становится небом.

5

Он опаздывал. Он мчался над скалами на высоте каких-нибудь десять — пятнадцать метров, но с тех пор, как Дзанг пролетел в этом районе, прошло уже несколько минут. Станция совершала полный оборот вокруг планеты за три часа с небольшим; сутки планеты почти равнялись земным. Если бы человек задержался еще на минуту, он бы не успел перемахнуть через Хребет Исполинов и приземлился бы в горах, в сотне километров от места своего назначения.

Каким-то чудом он миновал последние скалы и очутился над ущельем, далекое дно которого зеленело сквозь синеву. Позади него нить легла на одну из вершин, связь с Держателем оборвалась, человек ощутил бешеный напор ветра, но продолжал движение по инерции к утесу поста, расположенному на противоположном берегу ущелья. Его белый зуб вырастал над горизонтом. Человек пролетел сейчас над городом, вернее, небольшим селением, похожим отсюда на рассыпанную кучку детских кубиков. Именно отсюда шли те, кто хотел уничтожить пост. Если бы обитатели селения посмотрели сейчас вверх, они бы увидели человека. Но он летел уже медленно, без огня, его приняли бы просто за птицу. Он затормозился уже настолько, что налетающий воздух нес в себе холод вместо тепла, был ледяным. Местность внизу опять начала подниматься. Человек миновал перелески, альпийские луга, добрался до кромки снегов. Внизу брели какие-то люди, направляясь к утесу. Он вырастал впереди, как средневековый замок. Нить провисла над ущельем, и человек приближался к зубцам утеса снизу, по инерции. Под ним скалились камни. Порвись нить сейчас, его пришлось бы собирать из отдельных кусков. На краю обрыва стоял Квилла и улыбался. При его зубах это выглядело небезобидно. Он протянул трехпалую руку, и человек ухватился за нее. Она была холодной, бескровной, чужой. Человеку снова стало мучительно.

Квилла втащил его на обрыв, как перышко. Некоторое время они плечо к плечу стояли над пропастью. Нить оседала. Квилла словно чего-то ждал. Нить, которая привела их сюда, рассыпалась белыми снежинками, и человек повернулся идти в пещеру. Квилла задержал его за плечо.

— Твой соплеменник, — сказал он. — Он что, остался на станции?…

Глава 5. Образование

1

В глазах кружилась вьюга. Кругом простиралась наклонная снежная равнина. Он лежал в холодном сугробе. Стояла тишина, и вьюга постепенно успокаивалась, потому что металась только в его голове. Он лежал в глубоком сугробе на сверкающем снежном склоне. Он был штурманом дальнего следования и только вчера покинул борт своего корабля. Иногда падают с самолета и остаются в живых. Но он не падал с самолета. Просто когда он летел над заснеженным склоном следом за чудовищами, похожими на людей, ему вдруг показалось, что он видит это во сне, и он отпустил страховочное кольцо. Но не проснулся, а упал вниз, как камень, как самолет, у которого надломили крылья.

Его защитила плотная прозрачная оболочка, в которой он спускался сквозь атмосферу. Сейчас ее не было, под одежду проникал холод. Он выбрался из сугроба и теперь сидел на снегу, ощупывая свое тело. Ничто не болело. Над его головой проплывали голубые просветы в белом облачном небе. Больше ничего не было видно, никакого движения, только большая птица медленно пролетела над ним в вышине под облаками. А может, самолет — слишком прямо для птицы.

Николай Бабич встал и отряхнулся. Он упал приблизительно в километре от нижней кромки снегов. Склон здесь был пологий, но немного выше задирался неприступными скалами. Внизу зеленела долина, иногда сквозь туманную дымку там блестели стекла в окнах домов. Он снова посмотрел вверх. Утесы высились над ним, как дворцы великанов, приближение к которым запрещено. Долина лежала в нескольких часах ходьбы. Постояв немного, он двинулся вниз. Там люди; он не привык быть один. Он был одет слишком легко и озяб на ветру, но не мог, чтобы согреться, идти быстрее. Скорость вязла в глубоком снегу. «Вы любите приключения?» Да, приключений хоть отбавляй.

Все мешалось в его мозгу, когда он брел вниз по нетронутому белому снегу. Тоска по необычайному, накопившаяся за десять лет нудной возни с вычислительными машинами в штурманской «Земляники». Странная уверенность, что необходимо немедля вернуться в пространство. Крик обзорных локаторов, взявших цель. Причудливая маленькая ракета, не похожая на спасательную капсулу, уходившая на последнем дыхании прочь от далекой планеты. Александр Синяев, человек загадочный во всех отношениях, но великолепно разбирающийся в технике давно исчезнувшего народа. Черный оазис, чужой корабль, безмолвная переправа. Исправленный механизм, гонка по ночным коридорам, схватки с обитателями оранжерей. Сладкое чувство свободы. Возвращение к Дилавэру, прорыв сквозь испуганную толпу. Бесплотное существо переменной формы, люди с мордами ящеров, долгий сон, во время которого Бабич узнал язык и многое другое. Наконец, последний разговор с Синяевым на этом языке, когда они шли по внутренним переходам станции, чтобы через несколько минут спуститься сквозь атмосферу с помощью приспособления, подозрительно напоминающего обыкновенную канатную дорогу.

— Вы их не бойтесь, они не кусаются, — сказал тогда Синяев, указывая на спину одного из трусивших впереди чудовищ.

Чудовища эти были ростом с человека, но сходство здесь не заканчивалось. Они очень напоминали людей, только в маскарадных костюмах. Их спины были сплошь усеяны какими-то чешуйками, пластинками, костистыми гребешками, вдобавок спина переходила в нелепый толстый хвост, волочившийся по полу. Ноги заканчивались у них большими овальными копытами, которые звонко шлепали при ходьбе. Руки были трехпалые, пальцы кончались страшными большими когтями. Лица представляли собой оскаленные маски, казавшиеся выполненными из живого металла. Тем не менее повадки у них были вполне человеческие.

— Да я и не боюсь, они симпатичные, — сказал Николай Бабич. — Я к ним уже немного привык. Чего их бояться?…

— Это Квилла и Дзанг, — продолжал Синяев, убыстряя шаг, чтобы не отстать от чудовищ. — Они роботы, искусственные разумные существа, сделанные по образу и подобию своих творцов с планеты Пьерн. Очень древняя культура, цивилизация второго порядка поколения. В Галактике таких мало. Возможно, она уникальна.

Он сделал паузу, потому что бесплотное существо, выглядевшее на этот раз сказочным великаном, трехметровым атлетом с могучими мускулами, но перемещавшееся странной дергающейся походкой, будто был переодетой каракатицей, исчезло в одной из боковых дверей. Чудовища и люди остановились, но существо тут же вернулось с большим мотком толстой белой веревки через плечо, и отряд продолжал прерванное движение.

Синяев снова заговорил: — Вы привыкнете и к фантому. Он тоже робот, хотя и нематериален в том смысле, как вы это понимаете. Он не имеет постоянной формы, и при каждом изменении внешности у него целиком меняется все: и память, и программа, согласно которой он действует. Однако сменных программ у него не так много. А поведение Квиллы или Дзанга диктует одна-единственная — та, что вложена при создании. Она, конечно, не слишком жесткая. Квилла достаточно пластичен в отношениях со средой и другими разумными существами. Тем не менее это всего-навсего программа. Пусть она известна не всем, но она есть, она объективно существует. Так уж устроены роботы.

— Чем же мы хуже? У каждого из нас есть такая программа, — подумав, сказал Николай Бабич.

— У каждого из нас? — Синяев сделал ударение на последнее слово.

— Да. У любого человека.

— И кто, по-вашему, в нас ее вкладывает?

— Ясно, никто! Сначала она как зародыш, как семя растения, а потом она сама формируется с годами, сама себя формирует. Постепенно становится все более и более конкретной, более цельной. Вещи, которые казались случайными, приобретают новый смысл. Разрозненные события и поступки сливаются в единую линию. Вы разве не замечали?

— Не обращал внимания. Но что она собой представляет, эта программа?

— Естественно, у каждого свое. Из одинаковых семян тоже получаются разные растения. Одни очень красивые, другие уродливые. Но одинаковых не бывает. И хотя эта внутренняя программа…

— Внутренняя?

— Разумеется! Внешние обстоятельства только мешают ее выполнению. И хотя она не всегда и не сразу осознается, хотя она подобна непроявленной фотографии или изображению, летящему через космос в виде бесплотного волнового пакета, однако ее реальность не менее объективна, чем обычной программы, вложенной в компьютер.

— И что же это такое? Предначертание? Судьба? Цель жизни?…

— Можно сказать и так, но это не очень точно. Что такое цель, если она не поставлена? Лучше выразиться иначе — свобода.

— Что общего между свободой и целью?

— Они две стороны одного и того же. Например, какой-нибудь сосуд изнутри выглядит совсем не так, как снаружи. Однако это один и тот же сосуд. Внутренняя свобода — единственное средство достижения внешней цели. Или комплекс средств. А внутренняя цель — единственный источник и стимул внешней свободы. А свобода в целом — это когда ты идешь к своей цели, невзирая на все препятствия, обходя их и сокрушая… Как река, текущая к устью.

— Я?

— Например, вы. Вам-то все это знакомо из опыта.

— Вы так думаете?

— Убежден. Слава богу, я уже немного вас знаю.

— А если цель поставлена кем-то другим? Или другими? — спросил, помолчав, Синяев.

— Высшими силами? — усмехнулся Николай Бабич.

— Ну, можно назвать и так.

— Цель, не ставшая твоей собственной, не есть настоящая цель, — убежденно сказал Николай Бабич. — И вообще всякая явная цель. Она может быть только средством. Если ты стремишься к ней, ты не человек и даже не робот. Ты просто чей-то орган, чей-то манипулятор, чье-то орудие.

— Вы считаете?

— Конечно. К сожалению, часто так и бывает. Особенно на первых порах. И толкают тебя вовсе не высшие силы, а что-нибудь гораздо более прозаическое. Например, руководство. Или коллектив. Или семья. Или обстоятельства, наконец.

— Что значит «не человек»? И при чем здесь высшие силы?

— Ты остаешься человеком только в другие моменты, — попытался объяснить Николай Бабич. — В те минуты, когда тебя никто и ничто не программирует. Ведь такие есть всегда, и у кого угодно. Будь ты хоть рабом фараона…

— Не слишком ли сложно?…

— Сложно? Многие вещи только кажутся сложными, — сказал Николай Бабич. — Свобода, необходимость, судьба… И вообще, разве может быть сложным то, что есть? Предмет или явление существует, а мы его как-то описываем или объясняем. Наши объяснения и описания, действительно, могут быть сложными либо простыми, причем любое сложное объяснение с течением времени стремится сделаться проще…

— О, вы философ!

— Отчасти. Думаете, меня удивляют таланты вашего друга? — Николай Бабич показал на бесплотное существо. — Нет. Так ли она поразительна, способность принимать различные формы? Что в ней такого? Вспомните вчерашний день. Полиморфизм — извечное качество насекомых. Когда-то я много размышлял об этом.

— В связи с чем?

— Да так. Я думал о сущности религий…

— А что такое религия? — неожиданно спросил Синяев.

— Религия? — удивился Николай Бабич. — Грубо говоря, это как раз и есть учение о высших силах. И почти любая религия основана на вере в загробную жизнь. Человек рождается, живет, копошась в грязи, потом умирает, а его крылатая душа блаженствует в райских садах, среди цветения и благоухания. Где мог человек подсмотреть это? Только у насекомых. Сначала червь, копающийся в навозе. Потом куколка — разве не похоже на смерть? Наконец, прекрасная бабочка, которая порхает с цветка на цветок, собирая нектар и амброзию…

— Понятно. Но при чем здесь высшие силы?…

— В общем-то ни при чем, — согласился Николай Бабич. Он снова посмотрел на трусивших впереди страшилищ. — Для роботов, например, бесспорно, есть высшие силы: это те, кто вложил в них программу. Любопытно, что вы в данном случае не являетесь высшей силой, поскольку вы этой программы даже не знаете. Вот и возникает вопрос…

— Да?

— Вопрос простой, — сказал Николай Бабич. — Какого дьявола вы, земной человек, делаете в этой компании? И вообще — как вы в нее затесались?

Синяев ответил не сразу, и некоторое время они молча шли по бесконечному коридору, замыкая карнавальную процессию. Гулкое эхо шагов уже тогда делало происходящее весьма похожим на странный сон. Или даже на новую запись фантоматографа.

— Это старая история, — сказал наконец Синяев. — Она началась задолго до нашего с вами рождения. Случилось так, что корабль, на котором летели мои будущие родители, попал в аварию. Взрыв инвертора, как обычно.

— Все-таки инвертора?

— Да. Их вынесло на другой край Галактики, очень далеко от Солнечной системы. Они не были космонавтами и не знали никаких координат: ни Земли, ни места катастрофы, ни района, где очутились. Звездных карт при них не было. Да и вообще ничего не было, кроме аварийной капсулы. Положение казалось вполне безнадежным. Но их спасли.

— Каким образом?

— Неподалеку случайно оказался один звездолет, — объяснил Синяев.

— Вот, вот. Об этом я и говорил. Одна случайность, вторая…

— Это был корабль, принадлежавший Кругу, — продолжал Синяев. — Удача получилась взаимной. Кругу повезло тоже. Ведь разумных существ, похожих на нас с вами, не так много в Галактике. Во всяком случае, Круг пока не включает миров, заселенных ими.

— А Земля?

— По-видимому, она пока еще тоже вне Круга.

— Пока.

— Разумеется, — сказал Синяев. — Круг постоянно расширяется. Но космическая активность Земли, вероятно, не так высока. Она пересеклась с Кругом только в тот раз, чисто случайно.

— Опять случайно! Кстати, что такое этот ваш Круг? — поинтересовался Николай Бабич. — Объясните же, наконец. Объединение цивилизаций вроде ефремовского Великого Кольца? Или какая-нибудь развитая сверхцивилизация?

Синяев отрицательно покачал головой.

— Нет. Круг — это надцивцлизация, самая могущественная в Галактике. Сверхцивилизаций и объединений не существует.

— Пускай надцивилизация, — охотно согласится Николай Бабич. — Разве дело в названии? Где она расположена?

— Думаете, я смогу ответить на этот вопрос?

Николай Бабич поискал глазами бесплотное существо. Оно, возглавляя процессию, бодро шагало сейчас метрах в десяти впереди них. Неужели оно способно уловить слабые звуки их голосов, заглушенные к тому же звонким топаньем роботов.

— Ну, если нельзя…

Синяев пожал плечами.

— Не в этом дело. Фантом теперь не Посланник Круга, а Держатель Моста. Ему наш разговор безразличен. На ваш вопрос просто невозможно ответить. Где располагается космос? Откуда идет реликтовое излучение? Куда расширяется Вселенная?…

— Вы хотите сказать…

— Да, — кивнул Синяев. — Круг не имеет какой-то определенной дислокации. Он нигде и одновременно везде. Все точки Круга равны. У него нет ни центра, ни периферии. Он как бы растворен в цивилизациях Галактики и не может без них существовать. И далеко не каждая цивилизация подозревает о его существовании.

— А какой тогда смысл вы вкладываете в выражение «корабль, принадлежащий Кругу»?

— Самый обычный. Если я, например, возьму где-нибудь корабль и куда-нибудь полечу, это и будет корабль Круга.

— А планета, где вы возьмете корабль, ни о чем не будет догадываться?

— Почему же нет? О Круге, естественно, знают их отдельные представители. Те, что сами входят в Круг. Все точки Круга равны, это закон. Но именно Круг в большинстве случаев руководит космической деятельностью цивилизаций.

— Руководит?

— Да. Поскольку Круг — явление космическое, то его интересуют в первую очередь вопросы, связанные с дальними коммуникациями и звездоплаванием. Круг стимулирует, поощряет и направляет исследования и технические разработки в этих областях.

— Значит, это нечто вроде мафии или тайного общества?

— А что такое мафия?

— Тайная преступная организация. Я читал о них. Сейчас их, конечно, нет, но они процветали еще пару веков назад.

— Ну и пример! — усмехнулся Синяев. — Организованная преступность! Что общего с этим у Круга?

— Не знаю. Но, по-моему, тайные организации всегда вне закона. И как бы то ни было, на каком основании вы так спокойно выдаете мне ваши секреты? Я ведь пока не давал никакой страшной клятвы.

— Какая в ней необходимость? Вы уже вошли в Круг: он замкнулся на вас. «Земляника», когда вы меня спасли, превратилась в звездолет Круга. Когда мы шли к кораблю Маб, наш катер был катером Круга. А потом сам корабль Маб стал кораблем Круга.

— Вот как?

— Да. Если даже вы когда-нибудь вернетесь на Землю, вы уже никогда не выйдете за пределы Круга.

— Вы убеждены в этом? — спросил Николай Бабич. — Думаете, я буду молчать? Почему? Я никому ничего не обещал. И, честно говоря, не собираюсь.

— Зачем молчать? Говорите что угодно, вам все равно не поверят. Есть вещи, в которые нельзя поверить, пока не столкнешься с ними. Что вы знаете, чтобы рассказать об этом достаточно убедительно? По-моему, ничего.

— А вы?

— Достаточно, чтобы понять, что вы уже никогда не выйдете за пределы Круга. Круг только увеличивается, его площадь не сокращается.

— Вы думаете, вам удастся заставить меня поступать вразрез моим убеждениям?

— При чем здесь я? — сказал Синяев. — И никто не собирается вас заставлять. Все гораздо проще. На каждом круге два направления. Вы всегда будете делать только свое, нужное вам. Но одновременно это будет полезно Кругу. Круг достаточно велик для такого пересечения интересов.

— Ну, это мы еще поглядим, насколько он у вас велик, — сказал Николай Бабич. — Неужели он присутствует действительно на всех планетах Млечного Пути?

— Нет, конечно. В основном Круг интересуют миры, приступающие к нему. Чаще всего включение планеты в Круг происходит стихийно, но не всегда. Дилавэр, например, очень долго находился под наблюдением. Без Круга космическая эра началась бы здесь еще очень нескоро. Прогрессу в этой области весьма помогло спасение моих родителей. Вы сами видели, что здешние жители напоминают землян. Они почти как люди. Поэтому спасение моих предков обернулось для Круга большой удачей.

— И что же? — спросил Николай Бабич, хотя разговор перестал ему нравиться. — Дело успешно закончилось?

— Нет, операция началась сравнительно недавно, — объяснил Синяев. — Должен был родиться я, должен был вырасти и окрепнуть, пройти необходимую подготовку. Дилавэр — очень ценная планета. Миллиард лет назад здесь была крупная база цивилизации Маб. Двойного назначения: и наземная и космическая. Но она была жутко заброшена, в отвратительном состоянии. Космическую станцию, правда, частично восстанавливали до нас, а вот на поверхности пришлось поработать мне. Ни мать, ни отец, естественно, не были специалистами по технике Маб. А специалистов, похожих, скажем, на Квиллу, вряд бы кто-нибудь пустил на поверхность.

— Я опять не понимаю, — пожаловался Николай Бабич. — Вы говорите, вас готовили. Вас готовили специалисты Круга. Но где это происходило? Ведь у Круга, как вы говорите, нет собственных планет?…

— Точно. Меня готовили на Кноссе. Там, откуда фантом. И готовили меня местные эксперты по технике Маб, не имеющие к Кругу никакого отношения. Так, во всяком случае, они думали… Именно кносский корабль спае в свое время моих родителей.

— А где они сейчас, ваши отец и мать?

— Их давно нет в живых, — сказал, помолчав, Синяев. — Несчастный случай, так, по крайней мере, мне объяснили. Это произошло пятнадцать лет назад.

Они долго молчали.

— И вы никогда не были на Земле?

— Нет.

— Никогда не видели других землян?

— Никогда.

— И так легко ушли с «Земляники»?

— Почему же легко? — сказал Синяев. — Но что делать, здесь я нужнее. Так я считал. И люди здесь, в общем, ничем не хуже. Но теперь… Вы же знаете, планете угрожает опасность.

— Серьезная?

— Смертельная. Пострашнее атомной войны.

— И что вы будете делать?

— Скорее всего, ничего.

— Почему?

— Вероятно, борьба бесполезна. Поэтому рекомендовано отсюда уйти.

— Рекомендовано?

— Да. А что вам не нравится?

— Мне нравится все. Только…

— Почему вы замолчали? Говорите.

— Только там, в оранжереях, — сказал Николай Бабич, — я вам завидовал. Я думал… Думал, что вы самый свободный человек во Вселенной…

Здесь их разговор прервался, потому что они вышли за двери шлюза. Крыша над площадкой — если она была — оставалась невидимой, и казалось, что они стоят в пустоте, лицом к лицу с космосом, только непонятно, чем дышат. Под ними громоздилась планета, задрапированная облаками. На площадке уже стояли оба зубастых страшилища и бесплотное существо, похожее сейчас на древнегреческого титана. Потом оно раскрутило над головой лассо, сделанное из толстой белой веревки, и метнуло его в направлении облаков. Конец веревки скоро скрылся из виду, и сама она уменьшилась в диаметре, став наконец тоньше самой тонкой паучьей нити. Одно из страшилищ пристегнуло к паутинке несколько одинаковых овальных колец. Вокруг него возникла прозрачная серебристая оболочка, похожая на пузырь воздуха вокруг водяного паука. Не выпуская кольца из трехпалых ладоней, оно оттолкнулось ногой от края площадки и исчезло внизу. За ним последовало второе страшилище. Потом Синяев рассказал Николаю Бабичу, как пользоваться переправой, и он тоже полетел вниз. А потом, уже под облаками, ему вдруг показалось, что это сон…

Сейчас Николай Бабич брел по сугробам, оставляя за собой вереницу глубоких отпечатков. За десять лет работы штурманом он отвык ходить по снегу, ведь отпуск обычно приходился на лето, за зимой пришлось бы ехать в Южное полушарие, а в отпуске есть дела поважнее, чем гоняться за сугробами и метелями.

Он брел в снегу по колено, иногда проваливаясь глубже. Долина внизу манила его, как море. Он уже забыл, что эта планета — далеко не Земля. Он остановился, любуясь ландшафтом. Безмолвные снеговые пики парили в воздухе над горизонтом. Между ними и Николаем Бабичем синела яма ущелья. Сквозь толстый воздушный слой оттуда просвечивала зелень. Край снежного щита был теперь совсем близко. Поверхность снега здесь обледенела, кое-где он подтаял до камня. Николай Бабич глубоко вдохнул морозный воздух и вдруг увидел людей.

2

Их было человек десять, они поднимались навстречу ему из долины. Склон здесь был крутой, они шли, сильно наклоняясь вперед, и их лиц пока не было видно. За плечами у них возвышались тяжелые вещевые мешки. На шее у самого первого висел предмет, похожий на автомат. Обе его руки лежали на автомате, оттягивая голову книзу.

Группа людей приближалась. Они еще не видели Николая Бабича. Они смотрели себе под ноги, чтобы не оступиться в грудах камней, оставленных подтаявшим краем ледника.

Они шли удивительно ровно, в затылок друг другу, и тот, что шагал впереди, заслонял собой остальных. Они шли извивающейся в вертикальной плоскости змейкой по берегу ручья, вытекавшего из-под ледника. Приблизившись к краю снежного щита, они остановились, их строй распался, они встали полукругом и теперь совещались, как им идти дальше.

Они показывали друг другу на скалы за спиной Николая Бабича. Его самого они пока не замечали, потому что он стоял неподвижно. Все они были одеты в одинаковую одежду: облегающие брюки темного цвета и светлые куртки с капюшонами. Их глаза скрывались за черными очками. На груди у вожака болталось оружие, но не автомат, а что-то вроде укороченного ружья. Такие же ружья свисали с плеч остальных. Некоторые держали в руках предметы, похожие на ледорубы.

Они стояли компактной группой, показывая пальцами на утесы, и о чем-то вполголоса совещались. Ветер дул с гор, в спину Николаю Бабичу, и уносил слабые звуки их голосов. Они были похожи на людей, правда, их лица наполовину закрывали большие темные очки для защиты от блеска снега, очень яркого, когда солнце выходило из облаков.

Они казались все на одно лицо, похожими как близнецы, когда стояли кружком, вполголоса совещаясь и показывая пальцами на утесы. Они напоминали альпинистов, собравшихся покорить какую-нибудь непокоренную вершину. Вот только зачем им ружья?

Николай Бабич вспомнил о птице, которая недавно пролетела над его головой, направляясь к скалам. Наверное, на таких птиц они и собирались охотиться.

Они совещались у кромки ледника, на фоне сине-зеленой долины, как им лучше подняться в горы. Они мысленно прокладывали маршрут с конца, с вершины большого утеса, и опускались мысленно все ниже и ниже, и руки их уже не задирались в небо, а вытягивались параллельно склону.

Когда они, наконец, заметили Николая Бабича, ему показалось, что это получилось у них одновременно. Не было такого, чтобы один из них увидел его, закричал, и глаза всех остальных повернулись к нему. Нет, сейчас они смотрели на него, перестав разглядывать утесы, будто уже давно знали о его присутствии, а теперь просто решили все вопросы, связанные с подъемом, и перешли ко второму пункту повестки дня.

Они разглядывали Николая Бабича сквозь черные очки, приветливо махали руками — он на это ответил — а когда он сделал движение, чтобы спуститься, кто-то из них громко крикнул на своем мелодичном языке, который Николай Бабич выучил сегодня во сне:

— Оставайся на месте, приятель. Мы сами к тебе поднимемся.

Они снова построились в колеблющуюся колонну и двинулись к нему, продолжая прерванное движение. Они вступили в полосу снега, начинавшуюся недалеко от Николая Бабича, и шли теперь прямо к нему по обледенелому насту, а он стоял неподвижно, еще не зная, что его ожидает.

Вереница вооруженных людей пробралась между массивными валунами и вышла на открытое место. Здесь они снова рассыпались в полукруг и остановились, глядя на Николая Бабича. Их было восемь. Они одновременно сняли черные очки, — видимо, в знак приветствия — и молча стояли, разглядывая его, как заморское диво. Некоторые что-то жевали. Лица у них были вполне человеческие, восточного типа, темные глаза настороженно смотрели на Николая Бабича. Но губы уже расплывались в улыбках. Видимо, это был очень приветливый, добродушный народ. Однако первое слово принадлежало вожаку.

— Долго шел? — спросил он певуче, выплюнув жвачку в снег. — Пять часов? Или больше?

— Семь, — наугад ответил Николай Бабич, так как даже не знал, о чем идет речь.

Вожак задумчиво пошевелил толстыми губами. Лицо у него было смуглое, загорелое, плоское. Глаза, привыкшие к черным очкам, смотрели на мир узкими горизонтальными щелками. Единственный в группе он был без головного убора. Он долго шевелил губами, обдумывая слова Николая Бабича, подсчитывая что-то в уме.

— Семь часов, — повторил он наконец. — Через перевал всегда долго. А почему ты свернул с дороги?…

Николай Бабич колебался, как правильнее ответить. Его выручил низенький плотный человек с круглым гладким лицом.

— Наверное, захотелось побродить по чистому снегу. Когда я жил в Мильдсе, мне постоянно этого хотелось. Ведь в городе настоящего снега нет, даже зимой. Там его месят ногами и лопатами, посыпают солью, и он превращается в слякоть. Верно я говорю?

— Верно, — подтвердил Николай Бабич, удивляясь, что его до сих пор не опознали по произношению. Видимо, оно было вполне правильно.

— У города много недостатков, — вмешался третий. Кожа на его лице была темная, морщинистая, словно кора старого дерева. — Но там есть и свои преимущества. Там театры, музеи. Одним словом, культура.

— Культура, — повторил тот, который раньше жил в городе, — А ты был когда-нибудь в музее?

— Конечно. Когда приезжал в гости к родственникам.

Бывший горожанин хмыкнул.

— Когда я приезжал туда до того, как там поселился, я тоже проводил много времени в музеях и театрах.

— Вот видишь, — сказал темнолицый защитник городской культуры.

— Но это было еще до того, как я там поселился. Когда я переехал туда жить, все изменилось. На это не остается времени. Работа, обед, дорога туда и обратно. Восемь часов спишь. Где тут ходить в театры.

— В городе много людей, — возразил темнолицый. — Ты с ними постоянно общаешься, все время узнаешь что-то новое.

— И в городе много магазинов, — сказал еще один, самый молодой, в черной шапке. Его подбородок украшала узкая короткая бородка. — Там можно хорошо и модно одеться. И при этом совсем недорого.

Все восемь, не сговариваясь, опять посмотрели на Николая Бабича, словно перешли к очередному вопросу повестки дня. Внезапно он осознал, что одет не только легко, но вдобавок не очень прилично. Скафандр он снял с себя еще на борту чужого звездолета, и был сейчас в одном нижнем белье. Разумеется, оно соответствовало лучшим космическим стандартам, чистая шерсть, никакой синтетики, но все-таки это было белье.

Однако восемь альпинистов с видимым одобрением разглядывали его одежду.

— Верно сказано, — проговорил, наконец, вожак, прикрыв глаза-щелки. — К нам такая одежда не поступает. Снабжение в нашем захолустье отвратительное, особенно в последние годы. И вообще, там сейчас делать нечего. Пойдем лучше с нами, приятель.

— Какая от меня польза, — сказал Николай Бабич, удивленный таким поворотом. — Я и стрелять толком не умею.

— Тебе на скалы необязательно, — сказал темнолицый. — Зачем стрелять? Посидишь внизу, посмотришь. Может, стрелять-то и не придется.

— Разговорились, — сердито сказал вожак. — Придется, не придется… Пошли, а то и к вечеру не успеем. Так ты идешь с нами? — спросил он.

Николай Бабич развел руками. Однако некому было правильно истолковать этот жест. Уговаривать его никто не стал.

— Тогда становись, — сказал вожак.

Все опять выстроились в колонну. Николай Бабич находился где-то в ее конце, за узкобородым юношей в черной меховой шапке. Они двинулись вверх по следам Николая Бабича. Бывший горожанин замыкал шествие. Они шли тесно один к другому, ступая след в след, и Николай Бабич слышал позади себя дыхание бывшего горожанина.

— Снег здесь глубокий, — говорил тот. — Когда пойдешь через перевал в следующий раз, бери немного южнее. И надень горные башмаки. Ты пойдешь, я знаю. Тот, кто однажды понял, что есть другие места, кроме Мильдса, уже не может жить в нем безвыездно. Иначе чувствуешь себя как в тюрьме.

— Это действительно так, — сказал Николай Бабич, чтобы поддержать разговор. — А куда мы сейчас направляемся?

— За вражескими лазутчиками, куда же еще, — сказал бывший горожанин из-за его спины. — Они живут вон в тех скалах. Там у них база, такое гнездо вроде осиного. Они живут там и подготавливают вторжение. Но сегодня мы им покажем.

— Если, конечно, найдем, — сказал темнолицый. Он покинул строй и шагал сейчас рядом с Николаем Бабичем, самостоятельно пробивая дорогу в глубоком снегу. — Если действительно что-то есть. Если все это не дезинформация.

— Перестань ты, Старк, — сказал бывший горожанин. — Нельзя же не верить людям. Я своими глазами видел, как они садились на скалы.

— О ком идет речь? — спросил Николай Бабич.

Ему так хорошо было идти с этими добродушными людьми в одной цепочке, по белому снегу, утоптанному идущими впереди, что он уже окончательно забыл, на какой планете находится. А теперь они заговорили о каких-то вражеских лазутчиках.

— Ты откуда свалился, приятель? — спросил темнолицый Старк. — Или ты не читаешь газет? Ведь штаб самообороны работает у вас в Мильсе, а не в нашей глуши.

— Он просто пошутил, — объяснил бывший горожанин. — Конечно, он знает все об этом утесе и о вражеских лазутчиках.

— Почему ты, Лотто, всегда во все вмешиваешься? — с раздражением сказал темнолицый Старк. — Я не понимаю таких шуток. Если он действительно все знает, то почему же он отрицает это?…

— Я болел, — сказал Николай Бабич неожиданно для себя самого. — Я очень долго болел и лежал в госпитале. Мне не давали читать газет, совсем ничего не давали. Я вышел оттуда только вчера.

— Вот как? — бывший горожанин Лотто легонько хлопнул Николая Бабича по плечу. — Выходит, ты не знаешь даже про таласское предсказание?

— Нет, ничего не знаю.

— Тогда слушай. Два года назад таласский оракул впервые в своей истории согласился отвечать на вопрос о будущем нашей планеты. Раньше на такие вопросы он заявлял, что ответ зависит только от нас. Все, мол, в ваших руках. Но два года назад он сделал следующее предсказание: «Если не помешаете, — это у него стандартное начало, — то через два года небо расколется и прольется металлическим градом. Станут градины яйцами, и вылупятся из них железные пауки. Пауки подрастут, размножатся, разбегутся по всей планете и сотрут все с ее лика. Потом на развалинах вашей цивилизации они что-то построят, но вас к тому времени не останется»… Вот такой прогноз. Как обычно, без комментариев.

— Все точно, слово в слово, — подтвердил темнолицый Старк. — И два года уже на исходе.

— Фантазия у вашего оракула могучая, — сказал Николай Бабич. — Но почему обязательно ему верить?…

— Так это же оракул из Храма Неба, — сказал темнолицый Старк. — Из Храма Неба, который построен неизвестно кем и неизвестно когда.

— Да он не слыхал и про Храм Неба, — перебил его Лотто. — Наверняка он и тогда болел. Он болел всю свою жизнь, таким и родился.

— Действительно, я ничего не знаю про этот храм, — признался Николай Бабич.

— О нем мы тебе рассказывать не будем, — сказал темнолицый. — О нем ты сам где-нибудь прочитаешь. Но Большой Искусственный Ум, о котором упоминают во всех книгах, даже в самых древних, удалось починить и пустить в ход. Он оказался электронным прорицателем и теперь делает предсказания. И всегда очень успешно.

— А какая доля предсказаний исполняется? — поинтересовался Николай Бабич.

— Сто процентов, — спокойно ответил темнолицый Старк, — все предсказания, которые он делает. Если, конечно, никто ничего не предпринимает. Он неспроста начинает свои ответы с этой вот фразы: «Если не помешаете». Например, он предсказывает засуху и неурожай. Поля начинают усиленно поливать и урожай снимают рекордный. Он предсказывает землетрясение и большие жертвы. Все уходят из района землетрясения, и жертв нет. А вообще его предсказания всегда сбываются.

— Поэтому вторжение произойдет буквально на днях, — подхватил Лотто. — Это естественно — ведь срок, указанный в прорицании, приближается. И Огненных Птиц сейчас видят куда чаще, чем раньше.

— А кто они такие, эти Огненные Птицы?

— Вражеские лазутчики. Они летают над нами, высматривают наши слабые места. Но народ вооружен, мы готовы к вторжению.

— Никогда не видел ни одной Огненной Птицы, — сказал Старк. — Я, конечно, верю в предсказания таласского оракула и всюду хожу с ружьем, но Огненных Птиц не встречал.

— А я видел, — сказал Лотто. — Целых четыре раза.

— Треплешься. Ничего ты не видел.

— Видел, — настаивал Лотто. — Совсем недалеко отсюда. Над долиной.

— А какие они, эти Огненные Птицы? Действительно похожи на птиц?

— Нет, конечно. Говорят, это просто летящий огонь в небе. Говорят, похоже на падающую звезду.

— Только покрупнее и гораздо медленней, — подхватил Лотто. — Потом они садятся на скалы, превращаются в людей и начинают высматривать наши слабости. По радио передавали, что на космической станции вчера или позавчера арестовали еще одного вражеского лазутчика. Неясно, как он туда пробрался. Его уже давно выследили, а вчера, наконец, арестовали. И сразу же казнили. Даже допрашивать не стали, по-моему.

— Какой смысл? — сказал Старк. — Ведь они оборотни. Из них все равно ничего не вытянешь, даже насосом. Это ужасные существа, человеческие чувства им недоступны. Ни страх, ни совесть. Даже боль на них не действует.

— А почему вы называете их оборотнями? — насторожился Николай Бабич.

— Оборотни и есть, — объяснил Старк. — Они же могут превратиться в кого угодно. Хочешь — в человека, а хочешь — в железного паука. Но мы им зададим, этим оборотням. Если поймаем, конечно.

— Все-таки их жалко, — сказал Лотто. — Я понимаю, что они не люди и что у них нехорошие цели, но все-таки мне их жалко. Ничего не могу с собой поделать. Конечно, это чувство надо в себе убить, потому что уж они-то нас не пожалеют. Это будет страшное вторжение, но мы постоим за свою планету. На станции они появляются довольно часто. Они действительно в случае чего легко станут железными пауками, как сказано в прорицании. По радио передавали, что сегодня они даже пытались захватить космическую станцию.

Темнолицый Старк заинтересованно повернул голову.

— Что ты говоришь? Я этого не слышал. Когда это передавали?

— Перед самым нашим уходом. Они пытались захватить станцию, но неудачно. Им удалось скрыться, но ракета, на которой они прибыли, обезврежена, она находится под охраной. Сейчас их разыскивают. Деваться им особенно некуда. Скоро их изловят, а там и казнят…

Они еще некоторое время спорили, потом разговор стих. Николай Бабич не принимал в нем участия. Он размышлял о своих приключениях в свете того, что ему рассказали. Внезапно движение впереди замедлилось. Люди останавливались, окружая что-то кольцом. Все молчали. Николай Бабич протиснулся вперед. Остальные молча стояли, окружив глубокую яму, вырытую кем-то в снегу. Они стояли, сняв темные очки, в упор глядя на Николая Бабича. Расступались, давая ему дорогу. В их глазах появилось новое, строгое выражение, и руки легли на стволы свисавших с плеч ружей. Николай Бабич понял, почему они остановились. Отсюда начинались его следы. Яму вырыл он сам, когда упал вниз, как самолет с поврежденными крыльями.

3

Николай Бабич сидел на высоком вещевом мешке под покатым заснеженным склоном и, прищурившись, наблюдал, как цепочка людей приближается к подножию утеса. Снег возле утеса был разворочен пронзительными ветрами, обнажившими скальное основание. Горстка людей, похожих отсюда на муравьев, пробиралась между крупными валунами, похожими отсюда на речную гальку.

— Переживаешь? — сказал бывший горожанин Лотто. Он полулежал рядом на двух других рюкзаках, удобно вытянув ноги, и тоже следил за действиями группы. — За своих трясешься? Можешь не волноваться, возьмут сейчас твоих приятелей, тепленькими. У нас ребята знаешь какие? Один Старк чего стоит. А Гоба? Тебя, например, даже связывать не стали, даром что оборотень. И так помрешь, со страху.

Николай Бабич сидел на туго набитом мешке, следя за перемещением группы, и действительно дрожал. Ветер у подножия утесов был упорный, пронизывающий, как сквозняк.

— Просто замерз, — сказал он бывшему горожанину. — Холодно здесь, на ветру.

Он смотрел на утес. Группа людей стояла сейчас у его основания, совещаясь. Утес, как кристалл горного хрусталя, вздымался ввысь вертикальными стенами, и только с восточной стороны к нему примыкал крутой неширокий гребень, по которому можно было подняться на вершину утеса.

— Возьми, — сказал Лотто.

Николай Бабич повернул голову. Лотто протягивал ему снятую с себя куртку, подбитую мехом какого-то животного.

— Надень, а то и вправду замерзнешь. Помрешь вместе со всем, что знаешь. И зачем вам понадобилась такая холодная планета? На небе-то вам небось теплее было?…

— Я уже объяснял, что это недоразумение, — проговорил Николай Бабич, натягивая куртку, — Спасибо. Пусть я действительно с неба, но я ничей не лазутчик. Я штурман звездного корабля. Планета, откуда я прилетел, находится очень далеко. Она очень красивая, и все люди там счастливы…

Вереница человеческих фигурок приблизилась вплотную к основанию скалистого гребня и начала восхождение. Фигурки поднимались медленно, почти незаметно для глаза.

— Тем более, — сказал Лотто. — Если у вас так хорошо, то зачем вы придумали это вторжение? Мы, конечно, вас не боимся, но нам ваше вторжение ни к чему. Подумайте об этом у себя на небе.

Лотто сидел на мешке, обхватив себя руками от ветра, и его обрез лежал рядом, между ним и Николаем Бабичем — стволом в сугроб, приклад на рюкзаке.

— Мы и так люди бедные, а теперь приходится тратиться еще и на вооружение…

Николай Бабич оторвал взгляд от обреза и снова посмотрел на далекую цепочку людей. Пока Лотто рассуждал насчет бедности и вооружений, человеческие фигурки заметно передвинулись вверх по скале.

— Я этого не понимаю, — сказал Николай Бабич. — Правда, мне вообще многое непонятно. Ведь у нас на Земле и денег-то давно нет.

— Заливаешь, приятель, — сказал бывший горожанин, ежась от холода на пронизывающем ветру. — Ты вообще-то парень хороший, но рассказываешь небылицы. Как это можно — совсем без денег? Одни голодранцы у вас, что ли?

— Нет, — сказал Николай Бабич, улыбаясь в теплой куртке бывшего горожанина. — У нас совершенно другая система распределения. Если кому-нибудь что-нибудь нужно, он получает это даром. Но и работают все на совесть.

— Понятно, — сказал Лотто. — Задарма, значит. А у нас за гроши. Всюду одно и то же. Беспокоишься о другом — как бы с голоду не подохнуть. А тут еще вы со своим вторжением. Раньше у нас хоть армия была маленькая. Теперь половина населения ходит в солдатах, работать некому. Цены растут, налоги растут, производство сворачивается. Ты парень неплохой, растолковал бы ты это у себя на небе. Найдите какую-нибудь другую планету. Вам ведь, видимо, безразлично, куда вторгаться. Подыщите себе что-нибудь тихое, безлюдное…

— Я уже сто раз повторял и повторяю еще, — сказал Николай Бабич. — Я попал сюда чисто случайно. Мне и в голову не приходило, что мои знакомые могут заниматься такими вещами.

— Но ведь они оборотни? — полуутвердительно спросил бывший горожанин. — Они смогут в случае чего превратиться в металлических пауков?…

Николай Бабич не ответил. Он следил за действиями группы. Светлые пятнышки курток поднялись уже метров на тридцать и продолжали восхождение.

— Волнуешься? — опять сказал Лотто, проследив направление его взгляда. — Не беспокойся, возьмут их, как миленьких. Не переживай. Вместе вам веселее будет.

Внезапно утес заволокло белое покрывало. Николай Бабич и Лот-то вскочили на ноги. До них донесся гул обвала.

— Лавина, черт бы ее взял, — выругался Лотто. — Никому бы не поверил, что сейчас бывают лавины.

Белая снежная пыль осела, и вновь стали видны крошечные фигурки, прилепившиеся к скале. Некоторое время Лотто молча размышлял.

— Я еще понимаю — зимой. Когда лавина зимой, этим никого не удивишь. Но сейчас… Стой, — неожиданно повернул он к Николаю Бабичу полное нахмуренное лицо. — Да ведь это твои приятели виноваты. Почуяли, что наши за ними полезли, и сыпят теперь лавины, чтобы им помешать. Но наших ребят никакие лавины не остановят.

Сейчас все уже было как прежде. Последние снежинки легли в сугробы рядом с высоким утесом, воздух вновь стал прозрачным. Бывший горожанин пересчитал фигурки на скалах, загибая пальцы.

Николай Бабич сидел теперь совсем рядом с его обрезом, погруженным стволом в сугроб.

— Так, Гоба здесь. Старк тоже здесь, и Косолапый, и Дрант. Так, и еще эти двое. А куда девался Грума?…

Он снова начал пересчитывать скалолазов.

— Да. Грумы нет, — сказал он озабоченно. — Куда же он делся? Николай Бабич уже знал, что Грума — это тот узкобородый юноша в черной шапке, который недавно шагал впереди него. Он знал также, что Грума всего год как женат, что жена его очень любит, но все равно изменяет, что детей у них пока нет, но будут, когда они выстроят себе дом. Они с бывшим горожанином Лотто сидели на высоких рюкзаках около часа, и Николай Бабич получил уже много всяких сведений про всех своих новых знакомых.

— А вот и ваш Грума, — сказал Николай Бабич. — Ничего с ним, как видите, не случилось.

Он показал на одинокую фигурку, прилепившуюся к скале в стороне от других и немного пониже, Лотто снова обнял себя руками от ветра.

— Ничего не случилось? — повторил он с сомнением — Тогда почему же, по-твоему, он там оказался? Вообще-то ты парень неплохой, это верно, но некоторых вещей ты почему-то не понимаешь. Ведь он, наверное, упал. Твои приятели, видимо, сбили Грума своей лавиной. Но наших ребят этим не очень-то запугаешь.

Вдали снова послышался глухой грохот, на этот раз очень сильный, как при бомбежке. Высокий утес снова скрылся в облаке снежной пыли. Когда она улеглась, Николай Бабич легко нашел семь человеческих фигурок, поднявшихся уже до середины скалистого гребня. Но его пологой вершины, по которой смельчаки могли перейти на утес, теперь попросту не было. Она отсутствовала, будто срезанная гигантским ножом. Люди на гребне некоторое время оставались неподвижны — совещались, что делать.

Лотто повернулся к Николаю Бабичу.

— Можно тебя поздравить, — сказал он. — На этот раз вы, видимо, победили. Но это временная победа. Мы еще вернемся сюда. Ваше вторжение все равно потерпит провал. Ни один народ нельзя победить, если только он сам не захочет под иго. А какой же народ захочет такого позора?…

На этот раз Николай Бабич не стал спорить. Он смотрел на новорожденный зияющий провал, бывший громадный кусок скалы, превращенный в каменную пыль, загрязнившую снег у подножия утеса. Очевидно, Старку и компании это оказалось не под силу. Человеческие фигурки на гребне начали спуск. Они спускались быстро, одна за другой, соскальзывая по невидимой издали веревке.

— Сюда мы еще вернемся, — повторил Лотто. — Конечно, нельзя с вами бороться одними голыми руками. Но наша группа сделала свое дело. Теперь мы точно знаем, что на этом утесе ваша база, что именно отсюда готовится вторжение, о котором говорится в предсказании таласского оракула. Теперь у нас есть факты, которые мы сможем доложить своему руководству. И у нас есть ты, приятель. Ты парень хороший, но ничего не хочешь говорить. Придется тебя допросить, хотя мне тебя жалко. В гарнизоне есть специалисты по этому делу. Пускай ты оборотень, они выкачают из тебя, все, что ты знаешь. И тогда сюда пришлют самолеты.

Далекие фигурки людей спустились со скал и шли теперь колонной по протоптанной уже тропе в затылок один другому, приближаясь, вырастая на глазах.

— Или дирижабль, — сказал Лотто, равнодушно взирая на свой обрез, торчавший из снега рядом с Николаем Бабичем. — Пожалуй, дирижабль даже лучше, он может висеть на одном месте. С дири-жабля бомбу скинул — и порядок. Была ваша база — нет вашей базы. Но сначала нужно выкачать из тебя все, что ты знаешь.

Николай Бабич промолчал. Это казалось ему нереальным. Пытки, допросы — это не могло относиться к нему. Если они действительно специалисты, они сразу поймут, что он говорит чистую правду. Есть же у них детектор лжи или какое-нибудь аналогичное устройство. Лотто, наконец, умолк, он глядел на приближавшуюся колонну. Николай Бабич тоже смотрел в ту сторону, но повыше, на вершину утеса. Ему показалось, что там возникло какое-то подозрительное движение. Будто что-то взметнулось там: белое, словно снег, но другое — тонкое, длинное, на что-то очень похожее. Однако он не успел установить, было ли это на самом деле, или ему действительно показалось, потому что внезапно он словно ослеп, все заволокла чернота, последовал сильный рывок, и он потерял сознание;

Глава 6. Работа

1

— Его душа отстала от тела, — медленно произнес фантом. Он был уже в обычной для себя форме Ассистента, неотличимый по виду от человека, похожий на отражение в зеркале. — Но ее инерция незначительна. Скоро догонит.

Сказал — и тут же покинул помещение.

Бабич лежал на кушетке все еще без чувств. Иначе действительно было нельзя. Уходить следовало быстро, а его организм не привык к большим ускорениям и не вынес бы их в другом состоянии. Сейчас он медленно возвращался к жизни. На его бледном лице проступил слабый румянец, задергались мускулы век. Наконец, он открыл глаза. Видимо, он не сразу понял, где находится. Его взгляд был бессмысленным, как у новорожденного дилавэрца. Прошло какое-то время, прежде чем он заметил того, кто сидел рядом с его кушеткой.

— Доброе утро, — ласково сказал Александр Синяев. Бабич молча сел на кушетке, свесил ноги на пол. — Как вам спалось?

Бабич долго молчал, что-то припоминая.

— Так это был сон? — спросил он, наконец.

— Возможно. Но я не знаю, что вам снилось.

— Разговоры о вторжении, — сказал Бабич, опять помолчав. — База вражеских лазутчиков на утесе. Предсказание таласского оракула. Сугробы, обвалы, люди с обрезами на плечах. И — темнота.

— Нет, это не сон. Видимо, так оно и происходило.

— Значит, это правда? — Бабич попытался подняться с кушетки, но координация ему изменила, и он опять сел. — Планете действительно угрожает вторжение?

— Безусловно.

— И вы… — сказал Бабич. Глаза людей встретились. — Вы и ваш Круг… Вы действительно подготавливаете эту акцию?…

Александр Синяев рассмеялся; это прозвучало искусственно.

— Конечно, нет. Но так многие думают. При чем здесь Круг?

Бабич снова попытался подняться, на сей раз успешно. Александр Синяев сидел в кресле рядом с кушеткой, а Бабич встал над ним во весь рост, и его глаза были как серый лед. Это что-то напоминало. Почему-то вспомнился другой человек, бывший отцом Александра Синяева, и женщина, которая учила его языку и рассказывала о родине.

— Вы лжете, — очень спокойно сказал Бабич.

— Лгу? — возразил Александр Синяев. — Зачем же мне лгать? Впрочем, судите сами. Разве я похож на космического агрессора?

— Сейчас нет, — спокойно сказал Бабич. — А ваши друзья похожи. И я не очень хорошо знаю, на что вы будете походить в следующее мгновение.

— Мои друзья? — Александр Синяев опять рассмеялся, теперь уже от души. Он поднялся из кресла и хлопнул Бабича по плечу. — Вам, Николай, лучше бы никогда не покидать штурманской рубки. Лишние впечатления вам вредны. Пойдемте.

Они вышли в коридор и свернули в демонстрационную. Здесь было бы просторно, если бы все помещение не занимала объемная карта Галактики. Впрочем, это было только изображение, оно ничему не мешало. Они прошли сквозь карту к противоположной стене. Александр Синяев взял с подставки световую указку. Ее тонкий луч пронизывал Млечный Путь, как простое облако дыма.

— Смотрите, — Александр Синяев указал на короткую цепочку зеленых огней в средних широтах Галактики, где уже отчетливо просматривалось чередование пустот и звездных скоплений. — Эти звезды. Чем, по-вашему, они замечательны?

— Они лежат на одной прямой линии. Но я не понимаю…

— А что вы скажете об этой звезде?

Луч указки уперся в слабый красный огонек.

— Она — на той же прямой, — сказал Бабич. — Но…

— Красной точкой отмечено местоположение Лагора, — объяснил Александр Синяев.

Теперь Бабич смотрел на карту другим, профессиональным взглядом. Он был опытным штурманом, и пространственное воображение было у него неплохо поставлено.

— Лагор? — повторил он: — Похоже. А что означают зеленые огни?

— Это маршрут Корабля Роботов, — объяснил Александр Синяев.

Реакция Бабича была неожиданной.

— Корабль Роботов? Я слышал об этом. Роботы, которые завоевывают Вселенную. Но я думал, это легенда. Я даже не знаю ее происхождения.

— Происхождение? — сказал Александр Синяев. — Можно себе представить. Видимо, один из земных звездолетов наткнулся на систему, где они уже побывали. При виде планет-двойняшек такая легенда возникает совершенно непроизвольно.

— Значит, это все-таки правда, — задумчиво проговорил Бабич. — И они в самом деле завоевывают Вселенную. Я считал, что это обычная выдумка. А при чем здесь вы и ваш Круг?…

— Работы ничего не завоевывают. Они работают по программе. Но программа устарела на много эпох. Ее авторы были, возможно, гораздо умнее нас. Тем не менее она устарела.

— И они действительно ни на что не обращают внимания?

— Да. — Александр Синяев выключил световую указку. — Если хотите, я вам все расскажу. Пойдемте.

Они прошли сквозь карту Галактики, вышли в коридор и вернулись в первую комнату. Бабич устроился в кресле, Александр Синяев сел на кушетку и начал рассказ.

— Это случилось очень давно. Конечно, подробности никому не известны, но кое-что поддается восстановлению. Видимо, когда-то цивилизация Маб направила к звездам отряд роботов для реконструкции планет. В роботов вложили программу — преображать пустынные миры, делать их пригодными для заселения. Но когда роботы получили задание, взрыв скопления Сверхновых в созвездии Ориона еще не произошел, и жизнь на периферии Млечного Пути еще не вступила в третью стадию. Видимо, поэтому программу можно было толковать по-другому — роботы должны переделывать все планеты, которые встретятся.

Бабич внимательно слушал. Александр Синяев продолжал:

— Есть вещи, которые не стареют, но догмы, созданные разумными существами, к ним не относятся. Всему свое время. Распоряжения, сделанные в прошлом, постепенно устаревают. Когда-то программа была естественной — в Галактике не было разумной жизни. Теперь положение изменилось, и старая программа стала бессмысленной и опасной.

— Так неужели весь миллиард лет…

— Нет. Действительно, роботы вышли в путь миллиард лет назад, но никто не знает, где они пропадали. Вероятно, попали в черную дыру или в какую-нибудь другую область сжатого времени. Как бы то ни было, миллиард лет они бездействовали. Но недавно экспедиция одного из миров Круга…

— Все-таки Круга?…

— Да, Круга, — повторил Александр Синяев. — Что вы ко мне пристали? Почему вы так говорите? Кто дал вам право так говорить? Почему я до сих пор не сказал о Земле ни одного плохого слова?

— Так то Земля, — сказал Бабич. — Но извините меня, я не хотел вас обидеть. Продолжайте.

— Недавно одна экспедиция побывала в системе, которую считали безжизненной. Представьте всеобщее удивление, когда выяснилось, что три планеты из пятнадцати имеют кислородные атмосферы, что на них появились моря, реки и лесные массивы. Интересно, что между собой эти планеты почти не отличались.

— И кто-то сразу пришел к выводам, которые вы изложили?

— Нет, наоборот. На это не обратили внимания. Решили, что так было всегда, а вину за неверное описание свалили на предыдущую экспедицию. Разумеется, ее командир клялся, что лично высаживался на всех планетах системы. К его клятвам никто не прислушался. Его отстранили от командования.

— Вот как?

— А разве это для вас так много значит?

— Нет. Но… Навсегда?

— Не знаю. Да это и неважно. Всю эту историю вспомнили, когда в тех местах побывала новая экспедиция, другой цивилизации Круга. Теперь уже все пятнадцать планет были окутаны кислородными атмосферами, покрыты одинаковыми морями и лесами.

— И даже форма континентов была одинаковой?

— Почти, — сказал Александр Синяев. — Конечно, небольшие отличия есть, они неизбежны. Результаты осмотра соседних систем оказались также неутешительными. Всего обнаружили около полусотни планет, похожих как капли воды. На некоторых из них раньше была жизнь.

— Разумная? — быстро спросил Бабич.

— К счастью, нет, — сказал Александр Синяев. — Но роботам это было бы безразлично. Они по-другому запрограммированы. Они снимают с планеты поверхностный слой и все создают заново. Жизнь на этих планетах не успела дорасти до высшей стадии. И теперь уже никогда не дорастет.

— Роботы, — медленно повторил Бабич. — А почему мне говорили о пауках?

— Даже человек строит роботов по своему образу и подобию, — объяснил Александр Синяев.

Минуту Бабич размышлял.

— Это зеленые звезды, которые вы показывали?

— Да. Оказалось, они лежат на одной прямой. Она — как копье, нацеленное в Лагор. Это стало известно несколько лет назад, я уже работал здесь. Но Корабль Роботов так и не появился.

— Почему?

— Неизвестно. Конечно, кое-какие предположения возникли. Ведь Лагор лежит на этой прямой, но в другом рукаве Галактики. Корабль Роботов не появился — следовательно, он и не должен был переходить в нашу ветвь. Так кто-то решил, в результате я остался на Дилавэре.

— И это все?

— Да. Потом было таласское предсказание.

Бабич прикрыл глаза. Александру Синяеву показалось, что у него возникла какая-то мысль. Но Бабич ее не высказал.

— Почему же вы считаете, что вторжение неминуемо? Только из-за прогноза оракула?

— Да, — сказал Александр Синяев. — Эта машина — наследство цивилизации Маб. Она работает очень хорошо, хотя никто не знает, как она действует. Каким-то образом воспринимает информацию из будущего. Как некоторые люди. Как вы во время своей вахты.

— Почему вы убеждены в ее происхождении? — помолчав, спросил Бабич. — Разве вы видели ее вблизи?

— Я ее ремонтировал, — объяснил Александр Синяев. — Храм Неба в Талассе — самая большая из известных баз Маб в этой части Галактики. Конечно, реставрировано не все. Не все еще в моих силах. А когда я узнал о назначении одного сооружения, мне расхотелось его чинить.

— Что же это было?

— Дуэльный зал, — сказал Александр Синяев. — Там дрались гладиаторы. Вооруженные всеми научными достижениями. Он мне часто мерещится по ночам.

Бабич ничего не сказал. Александр Синяев продолжал:

— У них был культ развлечений. Развлекаться они любили, и делали это своеобразно. Например, такая жестокая забава. Два космолета шли друг на друга лоб в лоб. Экипаж, который первый не выдерживал и отворачивал, проигрывал, его ждал всеобщий позор. В любом случае выигрывал второй. На пультах их кораблей были даже специальные приспособления для таких… игр.

— Что значит «в любом случае»?

— Второй мог и не отворачивать, — объяснил Александр Си-няев. — Тогда дуэль все равно завершалась тараном. И не смотрите так. Это не я придумал. И, кстати, не Круг. У них была недоступная нам мораль, но наука инвариантна. Станцию, на борту которой мы находимся, построили тоже они. Если не считать «Гномов», собственных космолетов у Дилавэра пока нет. Почти вся техника, которую имеют аборигены, осталась от Маб. Они даже не знают, как устроены многие механизмы, которые у них есть.

— Но умеют ими пользоваться?

— Да.

— Разве это возможно?

— Да, их научили.

— Кто же это сделал?

Александр Синяев не стал отвечать. Впрочем, все было ясно без слов. Люди долго молчали. Бабич размышлял об услышанном, Александр Синяев ждал дальнейших вопросов. Торопиться им было совсем некуда.

— И вы считаете, что роботы могут разрушить постройки, возведенные их хозяевами?

— Что здесь удивительного? — сказал Александр Синяев. — На то они роботы. Но главное не в постройках. Есть еще население, и мне становится скверно, когда я о нем думаю. Это добрые и отважные люди — я привык считать их людьми, — они будут сражаться, но воевать они не умеют. И вряд ли удастся помочь им. Я один, и я плохо знаю противника. И у меня нет ничего — только мозг и голые руки…

— А ваш Круг?

— Круг ни при чем. К сожалению. Круг против обороны Дилавэра.

— Почему?

— Считает ее бессмысленной.

— И как вы поступите?

— Не знаю, — сказал Александр Синяев.

Он смотрел на человека, который сидел напротив него. Этот человек был ячейкой общества, его всю жизнь окружали силы, направлявшие его деятельность. Тем не менее он был свободен.

— Впрочем…

— Хорошие ребята сидят в вашем Круге, — сказал Бабич. — Целая планета под угрозой гибели, а они — в кусты…

В комнату тихо вошел фантом, все еще в форме Ассистента. Он молчал, прислушиваясь к разговору. Но Сеанс был нескоро, и все, что сейчас говорилось, для Круга было закрыто. Бабич не знал этого и замолчал.

— Круг здесь ни при чем, — повторил Александр Синяев.

В его голове опять чередой промелькнули образы. Высоких седой человек — отец. Красивая молодая женщина — мать. И картины, навеянные их рассказами.

— Это мое дело, и я буду делать его один.

— Один? Почему? И неужели бы вам помешала помощь? Ведь у других разумных существ, вероятно, есть самые чудесные качества.

— Вполне возможно. Но и у человека их не так мало.

— Какие же они?

— Во-первых, я похож на аборигена, — объяснил Александр Синяев. — Это довольно удобно, но, конечно, это не главное. У человека есть и другие достоинства. Например, природная склонность к технике. Вы когда-нибудь собирали радиоприемник?

— Пытался. Но разве это не характерно для всех разумных существ?

Александр Синяев оставил реплику без ответа.

— Во-вторых, человек может многому научиться.

Бабич ничего не сказал.

— И научить других, — продолжал Александр Синяев.

Бабич ждал.

— Наконец, у нас есть ряд других качеств, — закончил Александр Синяев. — Я бы сказал, чисто человеческих.

Бабич не стал требовать уточнений, и Александр Синяев повернулся к Ассистенту. Раз он пришел, значит, у него было что сообщить.

— Какие новости? Где Квилла?

— Они с Дзангом еще внизу. Готовят имущество к эвакуации и возводят перекрытие против бомбежек.

— Правильно, — сказал человек, — Что еще?

Фантом молчал. На лице у него что-то задергалось.

— Что у тебя еще? — повторил человек. — Говори. Я же вижу, что-то срочное.

— На станции тревога, командир, — сказал фантом. — Они обнаружили звездолет.

2

Через секунду все трое уже бежали к обсерватории. За стеной коридора царила паника, и человеку казалось, что он слышит топот сапог в тоннелях на верхних ярусах.

— Сейчас мы его увидим, — сказал Николай Бабич.

Это наверняка был Корабль Роботов. Два года кончались. Из-за возни с Хребтом Исполинов человек совершенно не был готов к приему гостей. И роботы оставались внизу. И очень плохо, что аборигены заметили звездолет первыми. Они много не понимали и могли наделать глупостей. Они остановились у люка обсерватории.

— А вдруг это корабль, на котором мы прилетели? — сказал Николай Бабич.

Это было невероятно, и Александр Синяев не стал отвечать. Друг за другом они вошли внутрь отсека. Здесь было темно. Люди опустились в мягкие кресла, фантом остался стоять. Стены стали прозрачными, открыли облачный щит Дилавера. Немного погодя, когда глаза привыкли, вдали от Лагора стали заметны и звезды.

— Я ничего не вижу, — сказал Николай Бабич.

Александр Синяев тоже пока не видел того, что хотел. Он слишком долго пробыл под атмосферой. Бабичу не хватало тренировки. Зрение фантома вообще никуда не годилось. Александр Синяев включил локаторы поиска.

— Они напоминали пауков, — неожиданно сказал Николай Бабич. — Откуда же здесь такие кресла? Разве они могли знать, кто будет сидеть в них через миллиард лет?…

— Я притащил мебель из верхних ярусов, — объяснил Александр Синяев.

Локаторы зазвенели. На стенах ничто не изменилось. Конечно, локаторы не видели звезд и Лагора, но память поста держала в себе их расположение. В пустоте среди звезд загорелась новая яркая точка. Все увидели ее одновременно.

— Наконец-то, — сказал Николай Бабич.

Александр Синяев привычным движением включил трансфокатор. Яркая точка росла, выхваченная из звездного фона. У нее появлялись размеры и форма.

— Мне кажется, я где-то уже видел этот корабль, — сказал Николай Бабич.

Александр Синяев молчал. Яркая точка росла, превращаясь в звездолет дальнего следования.

— Это «Земляника», — сказал Николай Бабич.

3

Аудитория была безлюдна. Они только что вошли сюда через потайной люк, но предосторожности оказались излишними. Занятия давно кончились, и здесь никого не было. Станция была охвачена боевой тревогой, близкой к боевой панике. Они вышли в лабиринт коридоров.

— Нужно торопиться, — сказал Александр Синяев. — Иначе вашим коллегам придется несладко.

За поворотом загромыхало. Они укрылись в боковом переходе. Мимо пронеслась группа солдат и офицеров с атомными карабинами наперевес. Некоторых человек помнил в лицо.

— Куда они все бегут? — спросил Николай Бабич.

— К абордажным ракетам, — объяснил Александр Синяев. Он уже слышал, что творится на посадочных палубах. — Через двадцать минут первые ракеты подойдут к «Землянике».

Он замолчал. Они снова быстро шагали по металлическому полу.

— И что дальше?

— Для «Земляники» это будет конец, — объяснил Александр Синяев. — Эти ракеты служили народу Маб для аварийно-спасательных работ. Они предназначаются для случаев, когда некогда открывать люк или когда его вообще невозможно открыть. Такая ракета присасывается к звездолету — у нее есть специальная присоска, — проламывает борт и впускает экипаж внутрь. Если бы они атаковали так настоящий Корабль Роботов, то их шансы были бы невелики. Корабль их так просто не подпустил бы. Ноя не думаю, что ваш командир способен ударить из лазеров по приближающимся ракетам.

— Да, Монин до этого не додумается. Тогда что же делать?…

Они уже приблизились к посадочным палубам, и не надо было напрягать внутренний слух, чтобы слышать, что там творится. Группы вооруженных солдат и офицеров обгоняли людей все чаще, и время от времени приходилось прятаться в боковых галереях.

— Самое верное было радировать на корабль, — сказал Александр Синяев. — Но…

— Вы правы, этот вариант не для Монина. Монин — мужик обстоятельный, начнет выяснять, в чем дело. А времени на объяснения нет.

— В принципе можно было бы проникнуть в одну из ракет, — сказал Александр Синяев. — Но это тоже бесполезно. Даже если нам повезет и мы окажемся на ракете, которая первой возьмет «Землянику» на абордаж. Нам не выстоять против толпы.

— Что же нам остается? Ждать, когда они погибнут?…

Они вышли в просторный зал, примыкавший к посадочным палубам. Здесь сходились десятки тоннелей и коридоров. Отовсюду бежали солдаты и офицеры в космических комбинезонах. Но цель у них была одна, остального они не замечали. Теперь уже не скрываясь, люди повернули налево, наперерез потоку, и вскоре покинули помещение, похожее на вокзальную площадь, забитую опаздывающими пассажирами.

— Нам остается наш аппарат, — сказал Александр Синяев. — Тот, на котором мы прибыли.

Они вышли в овальную дверь.

— Надеюсь, они сняли охрану?

Александр Синяев кивнул.

— Вполне возможно.

Они опять находились в эллинге, в тени входного тамбура. Десантный диск, на котором они прилетели, серебряным блюдцем лежал в центре помещения. Охраны действительно почти не было. Два вооруженных стражника играли в карты на полу рядом с диском. Больше никого не было видно.

— Нет, охрана на месте, — сказал Николай Бабич, переходя на шепот.

— Как же туда пробраться?…

Александр Синяев посмотрел на фантома. В лице того что-то задрожало, изменилось, сместилось и вернулось на прежнее место. Но Сеанс был еще очень нескоро, и фантом был сейчас Ассистентом — послушным и беспрекословным.

— Необходим отвлекающий маневр, — сказал Александр Синяев. — Как в прошлом году. Ты меня понял?

В лице фантома опять что-то задергалось.

— Да, командир, — сказал он.

4

Два стражника сидели, скрестив ноги, на полу рядом с десантным диском. Один из них подгреб к себе карты, собрал их в стопку и начал уверенно перемешивать.

— Да, Грини, — сказал он, тасуя колоду. — Последние штаны ты мне сегодня проиграешь. Интересно, что подумает десятник, когда на вечернем построении увидит тебя без штанов?…

— Зря ты издеваешься, Лисма, — сказал Грини, внимательно следя, чтобы партнер не плутовал. — Я еще отыграюсь, ты меня знаешь. Я играю лучше тебя, просто у меня сейчас полоса невезения.

— Полоса на полчаса, — сказал Лисма. И изрек: — Не везет в картах — повезет в любви. Они подняли карты.

Грини осторожно заглянул в свои карты, пряча их от партнера. Он задумался. Карты лежали в его ладони рубашками вверх, и он постукивал по ним длинными пальцами правой руки.

— Восемь, — сказал он, посмотрев на своего партнера. Но в глазах Лисмы ничего нельзя было прочесть. Там были только безразличие и уверенность.

— Восемнадцать, — сказал Лисма, пряча карты в ладонях. Грини снова задумался. — Согласен. Мне две, пожалуйста. Лисма бросил ему из колоды две карты рубашками вверх. — Мне не надо. Что скажешь?

Грини долго изучал образовавшуюся комбинацию. — Оставил.

— Двадцать восемь, — немедленно отозвался Лисма. Грини бросил карты, собрал колоду и принялся ее тасовать. — Никогда со мной такого не было. Явный блеф раскрыть не на чем.

— Последние штаны проиграешь, — повторил Лисма, наблюдая за его действиями. — Но ты, Грини, не огорчайся. Не везет в картах — повезет в любви. Поверь моему слову.

— По-моему, лучше карты, — сказал Грини, начиная новую сдачу. — Когда же, наконец, начнется это вторжение? Я ни одной женщины не видел уже сто лет. Не считая кино, конечно.

— У тебя еще все впереди, — сказал Лисма.

Из-за диска, рядом с которым они сидели, послышался громкий шорох. Грини насторожился.

— Пойди посмотри, что там такое, — сказал он партнеру.

Тот с сомнением смотрел на сданные карты, лежащие на полу эллинга двумя аккуратными кучками.

— Это приказ? Тогда я потребую пересдачи.

— Ладно, пойдем вместе, — сказал Грини.

Они встали на ноги. Грини с наслаждением потянулся. Его спина затекла от долгого сидения на полу. Он посмотрел на пару тяжелых атомных карабинов, прислоненных к серебристому борту диска.

— Наверное, крысы или другая мелкая живность, — сказал он, вслушиваясь в непрекращающийся шорох. — Пойдем взглянем.

Они медленным шагом направились в обход диска.

— Интересно, взорвали уже этот вражеский звездолет? — сказал Лисма.

— Не завидую тем, кто на нем прилетел, — сказал Грини. — Все равно, пауки они или люди. Ведь этот инструктор Ксандр, которого недавно казнили, прекрасно натренировал абордажные экипажи. Он хорошо разбирался в этих делах, куда лучше любого офицера. Те разбираются только в выпивке. Жаль, что он оказался вражеским лазутчиком.

— И в карты он играл великолепно, — добавил Лисма. — Что это там такое?…

Они застыли на месте, вслушиваясь в шорох, несущийся к ним из-под отдаленной стены эллинга. Там лежал сумрак, слоящийся чуть заметными разноцветными линиями.

— Или мне это мерещится, — сказал Лисма. — Но я готов поставить весь выигрыш…

— Тише, — перебил его Грини.

Разноцветные линии расплывались, поглощая мрак, становясь извивающимися полосами. Живая струящаяся картина была погружена в медленно разгоравшееся у стены эллинга зеленоватое свечение.

— Это Хозяйка, — взволнованно прошептал Лисма.

— Тише, — повторил Грини.

Поперек горизонтальных змеящихся линий возникли вертикальные полосы. Они кружились на месте, вытесняя одна другую, складываясь в мгновенные исчезающие образы. Потом пляска полос прекратилась, остались лишь призрачное свечение и грациозный девичий силуэт на фоне дальней стены.

— Это Хозяйка станции, — взволнованно повторил Лисма, боясь спугнуть видение. — Мне рассказывал о ней Рутс. Правда, тогда я ему не поверил…

Они стояли, затаив дыхание, и смотрели на прекрасную длинноволосую девушку, начинавшую плавный танец в плотном зеленом воздухе.

— Говорят, это к счастью, — прошептал Лисма. — Только молчи. Если узнает начальство, у тебя отберут жетон.

Они стояли, как зачарованные, глядя на прекрасный танец Хозяйки станции, не веря своей удаче, когда внезапный топот взорвал тишину позади них. Они обернулись — никого. Они еще раз обернулись. Свечение гасло, видение медленно таяло. И тогда они испугались.

Глава 7. Экзамен

1

Александр Синяев видел, как фантом бесформенной тенью скользнул к выходу. Свое дело он сделал, и за него можно было не беспокоиться. В случае чего он мог спрятаться — слиться с металлом или превратиться в атомный карабин. Никому не придет в голову палить по голым стенам и особенно по солдатскому карабину. А люди, уже неуязвимые, лежали внутри диска, разделенные прозрачным стеклом. Стражники бросились к оружию. Поздно. Солдаты из них так и не получились.

— Тревога! — заорал тот из них, что был выше другого. — Оборотни на станции!..

Створки люка перед диском бесшумно распахнулись и вновь сдвинулись за его кормой. Станция таяла позади, теряясь в сверкающих облаках. Стенки диска были прозрачны, сквозь них люди видели небо.

— Мы стартовали раньше всех, — сказал Александр Синяев. — И у нас преимущество в скорости.

Он замолчал, выискивая силуэт «Земляники». Но Бабич первый заметил впереди точку.

— По-моему, это она.

Оставалось подправить курс. Борт корабля надвигался, как стена поперек неба. Они замедлили ход, влетели в причальный тоннель и вышли внутри ангара.

— Интересно, кто сейчас вахтенный? — начал Бабич, но Александр Синяев оборвал его: — Разговаривать некогда. Они появятся с минуты на минуту. Бегите в рубку и уведите «Землянику» отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше от Лагора.

— А вы?…

— Еще одно. Исправьте мою ошибку. Уничтожьте звездные карты. Сделайте так, чтобы сюда невозможно было вернуться. Вы сами видите, здесь опасно. И… в чем-то вы были правы. Не надо, чтобы Круг знал о Земле. Все, прощайте.

Бабич стоял рядом с диском растерянный, не понимая происходящего.

— А как же вы?…

— Я остаюсь. Прощайте.

Александр Синяев лег на свое место.

— Стойте! — крикнул Бабич. — Я не успел вам сказать. Когда мы смотрели карту… Возможно, я ошибаюсь. Но черный оазис лежит между Лагором и зелеными звездами. Проверьте это. Вы меня поняли?…

Александр Синяев наклонил в голову в знак благодарности. Люк захлопнулся. В следующее мгновение «Земляника» затерялась среди неподвижных звезд.

2

Человек остановился на полдороге, балансируя в слабой гравитации Дилавэра. Он ждал, настроив органы чувств. Но несколько минут ничто вокруг него не менялось.

Потом от цилиндра станции над облаками планеты отделились блестящие точки. Как новорожденные мальки, они плотной стайкой неслись к человеку, увеличивались, вырастали в акул. Они надвигались в лоб, но он мысленным зрением видел сбоку их продолговатые силуэты.

Позади было пока тихо. Николай Бабич не успел еще добраться до рубки. Будет очень досадно, если там кто-нибудь окажется.

Человек приготовился к обороне.

Абордажные ракеты приближались. При желании человек мог уничтожить их, но время у него пока было. К тому же те, кто находился в ракетах, не нападали. Они защищались. Не их вина, что они искали врагов среди друзей. По-другому они не умели.

Они приближались, уже заметив диск, замедляя движение. Видимо, они поняли, что звездолет охраняется, но не стали искать обход. Они были отчаянными ребятами и сейчас шли в атаку, хотя их никто никогда не учил, как бороться с такими машинами, как десантное блюдце Маб. Но они атаковали его так, как человек учил их атаковать Корабль Роботов.

Теперь из центра мишени он наблюдал, насколько хорошо они усвоили его уроки.

Ракеты, выстроившись вогнутой полусферой, окружали десантный диск, отрезая пути к отступлению. Человек насчитал около двадцати абордажных судов. Медлить было нельзя. Он сделал мысленное усилие и вытолкнул из контейнеров заряд металлической пыли. Под действием магнитных полей они заклубились, копируя очертания диска. Одновременно человек сделал свой аппарат невидимым, сместился на десять километров в сторону и продолжал наблюдение.

Какое-то мгновение картина оставалась неподвижной — хищные тени абордажных ракет, нацеленные на серебряную тарелку. Но внезапно они, как пиявки, одновременно, устремились к центру. Носы абордажных ракет раскрывались глубокими воронками. Казалось, пустоту вот-вот огласит их жадное чавканье.

Они прошли сквозь облако пыли, почти не замедлив скорости. Две или три столкнулись. Человек удивился, что всего две или три. Конечно, ничего страшного с ними не произошло, они лишь на секунду потеряли управление и целую секунду барахтались в пустоте рядом с металлический призраком, но уже через секунду отступили для новой атаки.

Они вновь замерли, рассыпавшись полусферой. Вероятно, командиры судов совещались, как им теперь действовать. Это продолжалось недолго, потом ракеты сбились в плотную группу и двинулись к «Землянике», набирая скорость, обходя диск стороной. Человеку стало приятно, что они так быстро приняли правильное решение.

Но медлить было нельзя. Диск вновь стал видимым, серебристым. Человек легко обошел стаю ракет и остановился у них на пути, ожидая что они будут делать.

Он смотрел на приближающиеся суденышки — они были как звездочки на фоне густой черноты, но внезапно по всему небосводу замерцали новые светлые вспышки, у него зарябило в глазах, и, почти теряя сознание, он развернул диск. «Земляника» стартовала. Пустота вокруг нее бурлила, как кипящая жидкость. Самого звездолета уже не было видно — лишь белое пузырящееся пятно, похожее на бурун вокруг погружающейся субмарины.

Но это длилось недолго.

Строй атакующих нарушился. Без специальной экранировки свертывание пространства действует на нетренированный организм, как удар по голове тяжелым предметом. Но это не смертельно — потом все возвращается в норму.

Время уходило. Набирая скорость, диск двинулся по широкой дуге, направляясь к точке пространства, где был спрятан звездолет цивилизации Маб.

3

Выход из защитного поля напоминает рассвет. Корабль медленно выступает из мрака и секунду остается зыбким, нереальным, полупрозрачным, чтобы уже в следующий миг стать самим собой — сплошной гигатонной глыбой, вылитой из металла.

И он появился над облачными торосами — древний звездолет, созданный гением давно исчезнувшего народа. Диск, как спутник, нанизывал витки на его шлифованную обшивку. Значит, вот где задержался Корабль Роботов. Черный оазис действительно лежал на его маршруте, и человек, конечно, должен был понять это сам, еще на борту «Земляники». Но там, в оазисе, он в первый момент решил, что закрывающая звезды махина и есть Корабль Роботов. Это его отвлекло, поэтому он ничего и не понял…

Диск, как беззвучный призрак, скользил над дневной стороной громадной сферы, отражаясь в ее полированном зеркале. Однообразие усыпляло, но человеку было нехорошо. Его одолевали предчувствия. Два года кончались, и он устал ждать. Роботы Маб были его врагами, но он не испытывал к ним ненависти. В чем-то они были даже похожи. Они делали свое дело, он делал свое. Вернее, готовился к этому. Он ненавидел роботов не больше, чем тех, кто из-за таласского предсказания готов был потушить все звезды на небе.

И те, и другие не были виновны ни в чем…

Но кто же тогда виноват? Цивилизация Маб? Ее инженеры, вложившие в роботов неправильную программу? Но разве можно отвечать за что-то через миллиард лет после гибели последних представителей своего вида?…

Однообразие усыпляло — человек уже много часов подряд не смыкал глаз, и когда внизу что-то мелькнуло, не успел сразу затормозить. Ему пришлось возвращаться по оборванной траектории.

Под ним в центре зеркальной равнины возвышался катер с «Земляники», похожий на памятник. Памятник чему?… Диск нырнул вниз. Приземление оказалось точным, они провалились сразу на стартовую палубу. Корабль сразу впустил диск, потому что это была его собственность, он его узнал.

Оказавшись в освещенной рубке, Александр Синяев подумал, что торопиться необязательно — звездолет не даст атакующим приблизиться, даже если наблюдатели станции успеют его заметить. Но и тянуть ни к чему.

Человек не удивился, опять увидев «Землянику». Она висела в прежней точке оазиса, где они с Бабичем ее оставили сутки назад, будто никуда и не отлучалась. Правда, и его звездолет вернулся туда, где был обнаружен. Все повторялось, возвращалось на круги своя.

Кроме «Земляники» в небе ничего не было. Но ученые звездолета уже работали на планетах. Они знали сейчас больше, чем Александр Синяев. Вскоре диск опять лежал в ангаре «Земляники», бок о бок с «Гномом», на котором человека казнили. Торопясь, он выскочил в коридор. У входа в ангар стояли его коллега Вася с приятелем. Они беседовали о чем-то значительном. Узнав Александра Синяева, они одновременно разинули рты. Александр Синяев вежливо поздоровался.

— Это опять вы? — сказал Вася, заглядывая ему в глаза. — Мы думали, вы погибли. Ведь корабль, на который вы высаживались, куда-то исчез.

— Наоборот, — возразил человек. — Это вы куда-то пропали.

Уходя от ангара, он услышал, как Вася сказал приятелю:

— Это Синяев, о котором я говорил. Он лучший пилот из всех, которых я знаю. Он ответил на все вопросы.

Александр Синяев не спорил. Он уже бежал по магнитной дорожке, как бегун-марафонец. Зрителей не было. Звездолет казался необитаемым. Александр Синяев оставил позади ряд пустых пассажирских кают, потом миновал плотно закрытую дверь кают-компании.

В рубке был один Бабич. Когда удивление и радость исчезли с его лица, Александр Синяев прочитал там все.

— Они уже были здесь, — сказал Бабич. — Они сделали свое дело.

Мозг Александра Синяева оставался ясным.

— На всех планетах?

— Да. Планетологи еще там. Сначала никто не поверил. Но они передали снимки.

— А роботы? Их кто-нибудь видел?

— Действующих — нет. Нашли одного, попавшего под обвал. Омерзительное создание.

Цейтнот. Александр Синяев окинул взглядом прозрачные стены рубки. Нет, отсюда ничего не увидишь. И ничего не сделаешь. Даже если увидеть его отсюда, это будет бесполезно. Александр Синяев повернулся к выходу.

— Вы куда? Я с вами.

Александр Синяев не стал отговаривать Бабича. Они рысью бежали по коридору, мимо приоткрытой двери кают-компании.

Тезка Синяева Монин и поэт Константин Космопроходческий разговаривали за пустым обеденным столом.

— В природе существует все, — говорил Монин, вытирая пот курчавым париком. — Но чтобы планеты были так похожи, вплоть до формы материков…

— Это рифмованные планеты, — объяснил авангардист. — Творец создавал их, словно поэму.

Их лица отгородила стена коридора.

У входа в ангар, вместо пилотов-десантников, стояли рыжий медработник Дорошенко и один из подчиненных Анатолия Толейко.

— К счастью, я взял свои камеры, — говорил планетолог. — Они очень тяжелые. У меня все болит, но снимки получились отличные.

— Вероятно, это автомат с корабля, на котором погибли Бабич и этот новый. Кстати, вы слышали, что корабль возвратился? Вдруг их удастся спасти?…

— Не думаю, — возразил Дорошенко. — Кислород в их костюмах кончился несколько часов назад. Сколько же они могут не дышать?

Они загораживали проход.

— Позвольте, — сказал Николай Бабич.

Не успев удивиться, они посторонились. Бабич и Александр Синяев снова вошли в ангар.

4

После светлых помещений «Земляники» десантная палуба звездолета Маб казалась мрачной. Но Бабич, по-видимому, этого не замечал. Он был настроен оптимистично.

— Конечно, меня тоже удивило появление «Земляники» возле Лагора, — говорил он. — Но потом я понял, что Монин решил все-таки поискать ваших товарищей. Оказалось, я почти угадал. Монина подбил на это Толейко.

— Каких товарищей?

— Ваших, — объяснил Бабич. — Тех, кто потерпел аварию вместе с вами.

— Какую аварию?

— Ну, когда у вас полетел инвертор, — сказал Бабич, не моргнув глазом. — Уже забыли?…

Но воспоминание не развеселило Александра Синяева:

— Скажите лучше, как вам удалось так быстро уйти от Лагора?

— Монин стартовал сам, — сказал-Бабич. — Он прослушал эфир, но ничего не обнаружил. Он торопился назад — ведь он ушел без предупреждения. Если бы он задержался, планетологи сошли бы с ума.

— Они еще на планетах?

— Да, возвратилась всего одна группа. Те, которые нашли поврежденного робота.

Александр Синяев уже ни в чем не сомневался. Он знал, что они опоздали. Роботы закончили перестройку оазиса и унеслись к Лагору. Возможно, как раз сейчас абордажные экипажи идут в последнюю отчаянную атаку, а Дзанг вызывает подкрепления. Но просить у Круга?… Александр Синяев знал, что они не успеют.

А они уже стояли на полу перед пультом, пол загораживал половину неба, и только купол над головами оставался полупрозрачным. Их окружал небосвод, усеянный алмазной пылью. Планеты-близнецы шли по орбитам, замыкая витки вокруг угасшего солнца. Черный силуэт «Земляники» казался продолговатой ямой, вырытой кем-то в небе.

— Пусто, — сказал Бабич.

Александр Синяев тоже ничего не видел. Но это не значило, что его нет поблизости. Корабль Роботов легко мог затеряться в необъятном небе, к тому же он наверняка был в защитном поле. Оставался единственный шанс.

— Вы убеждены, что Корабль Роботов — единственное наследство цивилизации Маб? — спросил вдруг Бабич. — А если ваш Круг тоже запущен оттуда?…

Александр Синяев не ответил. Он коснулся узкой сиреневой полосы под шаром датчика навигационных задач. Из пульта, как лунный луч, выдвинулся хрустальный стержень — и задрожал.

«Если только они не ушли, — думал Александр Синяев, глядя на его затухающие колебания. — Если не успели подготовиться к старту. Пусть они еще здесь, в черном оазисе…»

Он был готов отдать все, чтобы это оказалось так. Но у него не было почти ничего — только две человеческие жизни. Он взялся за лунный луч.

5

Это устройство предназначалось его создателями для связи со своими кораблями во время аварии или при других экстренных обстоятельствах. Любой звездолет Маб в радиусе до светового года обязан был немедленно откликнуться, услышав этот сигнал.

Александр Синяев взялся за лунный луч и осторожным движением потянул его на себя. Прошла минута, прежде чем он отозвался — коротким судорожным толчком — и снова замер в ладони Александра Синяева.

Человек посмотрел вверх.

Они с Бабичем увидели его одновременно. Они находились в звездной пустыне, вдалеке от спиральных ветвей Галактики, поблизости не было ярких звезд — только угасшее солнце со своими планетами, — и лишь мелкая светящаяся пыль лежала на стенах рубки. Часть неба заслонял продолговатый силуэт «Земляники», и совсем рядом с ней свет умер, утонув в круглом провале, похожем на глаз скелета.

Корабль Роботов откликнулся на сигнал. Выйдя из защитного поля, он мертвым пятном лежал на теплом звездном сиянии.

Вдали от бурь, бушующих над ним,

На дне пучин, под бездной вышних вод,

Глубоким сном, извечным и глухим,

Спит Кракен крепко: редко луч блеснет

В бездонной мгле; укрыта плоть боков

Гигантских губок вечною броней;

И смотрит вверх, на слабый свет дневной,

Из многих потаенных уголков,

Раскинув чутко сеть живых ветвей

Полипов исполинских хищный лес. Он

спит давно, морских огромных змей

Во сне глотая; но дождется дня —

Наступит час последнего огня;

И в мир людей и жителей небес

Впервые он всплывет — за гибелью своей.[1]

А. Теннисон. «Кракен». (Перевод с англ. М. Пухова).

Корабль Роботов ждал. Чудовищный пережиток прошлого, рожденный на рассвете Вселенной, он привык к одиночеству. Чередовались геологические периоды, облака сгущались в планеты, гасли и возникали солнца — и все это время он был один, выполняя миссию, для которой был создан. Он был одинок, и некому было подтвердить реальность его существования. Сейчас, вероятно, впервые за свою жизнь, он очнулся, услышав призыв подобного себе исполина, и ждал, что за этим последует. Нужно было спешить, пока ему не надоело ожидание.

Он был неуязвим. Защищенный непобедимой броней, он прожил во враждебном окружении миллиард лет, и слепые силы стихий не могли повредить ему. Оружие, придуманное людьми, также было бессильно. Его могло сокрушить лишь лобовое столкновение с большим астероидом — с телом, равным ему по размерам и массе. И то бы он увернулся.

Нужно было спешить, но человек колебался, стоя на полу перед пультом управления. «Включение техники прошлого лишь укрепляет Круг…» Пока что человек не знал всех функций пульта, но когда-нибудь он мог разобраться в этом. Вероятно, отсюда можно командовать роботами, и тогда с их помощью удастся сделать много хороших дел.

— Не смотрите на меня так, — сказал Бабич. — Ведь я ничего не умею. Придумайте что-нибудь.

И еще «Земляника». Звездолет Монина находился рядом, слишком близко к середине отрезка, соединяющего корабли Маб. Даже если вахтенные успели заметить появление нового гиганта, они не могли догадаться, какой опасностью это грозит. Во всей бесконечной Вселенной этого не знал пока никто. Никто — кроме одного человека.

Александр Синяев вновь прикоснулся к сиреневой полосе привода экстренной связи, и перед ним задрожал новый хрустальный стержень — абсолютная копия первого. Теперь все было готово.

Корабль Роботов ждал. Безмолвный и недвижимый, он висел посреди черной бездны, опутанный звездной паутиной, — двойник человека, его дополнение, его враг из другого времени. Ареной им было небо, человек первый вызвал противника за канаты, и промахиваться было нельзя.

Человек изогнул стержни и сомкнул их сверкающие концы. Теперь звездолеты Маб были связаны неразрывным кольцом, слиты в единое целое. Круг замкнут. Нет — круг разорван…

Корабль Роботов дрогнул и начал увеличиваться. Его черная тень расширялась, съедая небо. Заглянувший в зеркало монстр, переживший свою эпоху, он приближался, словно подтягиваясь на невидимом тросе.

Завороженный, человек следил, как он надвигается, уже заслоняя полнеба. Минута, и две гигатонные глыбы сойдутся в томительной вспышке — древние рыцари, закованные в доспехи, два мира, две искусственные планеты, гиганты, вскормленные одной чудовищной матерью. Пустоту сотрясет взрыв, и еще долго после тарана будет буйствовать воздух отсеков, выталкивая во мрак обломки самых совершенных вещей, которые видела Вселенная…

Бабич куда-то его тащил. Десантные диски стояли, готовые к старту. Бабич втолкнул его внутрь, и бросился рядом, на свое место. Миг — и они вынеслись в темноту. Но это было не главное.

Это было теперь безразлично. На весах лежал Дилавэр, и приговор был подписан. Все равно, где находиться при взрыве, — рядом с бомбой или внутри. Ничто не уйдет от осколков, и даже «Землянику» не спасет ее совершенная метеоритная защита. Из трех звездолетов, встретившихся в черном оазисе, не выживет ни один, и поэтому обречены даже ученые, ждущие на планетах. Но это было не главное. Потому что они победили.

Разделенные прозрачным стеклом, в оцепенении они смотрели, как два бронированных гладиатора сходятся в центре арены. Их черные силуэты загораживали Вселенную. Но когда они сблизились почти вплотную, один из них дрогнул, затрепетал, и сквозь него проступили звезды.

Корабль Роботов стартовал к Дилавэру.

Поздно — круг замкнут; узы были нерасторжимы. Прошло медленное мгновение, и второй звездолет последовал за собратом, растаяв в звездном свечении. Зачерненная опрокинутая восьмерка символом бесконечности еще стояла в глазах, но они навсегда исчезли, нырнув в ничто.

Они вернутся одновременно, в одной точке пространства, их тела сольются в одно, атомам станет тесно, энергия вырвется на свободу, и на короткое время рядом с Лагором загорится новое солнце. И в мире станет светлее.

Александр Силецкий. Тропинка

Всю ночь была гроза. Гремело так, хоть уши затыкай. И молнии сверкали непрерывно, сквозь неплотно сдвинутые шторы озаряя комнату потусторонним, мертвым светом. Пакостная ночь. Куда уж тут уснуть! И Туй Микита до утра так глаз и не сомкнул. К тому же ему все мерещилось, что кто-то бродит возле дома, изредка скребется и звенит железным. А когда шаги раздались на крыльце, у Туй Микиты сердце и совсем захолонуло. «Быть беде, — подумал он. — Как пить дать, воры. Вот сейчас войдут — и порешат». Тогда он встал с постели и на цыпочках приблизился к окну. В щель между шторами увидел он лужайку перед домом, огород, цветник, кусты спиреи, что тянулись вдоль дорожки до калитки… Дождь стоял стеной, и — никого. Однако!.. Туй Микита подошел к двери и осторожно, тихо-тихо до упора вдвинул в паз засов и плавными движениями подряд накинул три цепочки. Так-то он обычно обходился маленькой щеколдой, ну да береженого, как говорится, и бог бережет. Туй Микита вообще был в жизни человек принципиально осторожный. Из осторожности ужасно долго выбирал себе жену и, по причине той же осторожности, в итоге не женился вовсе. Дружбу он предпочитал не заводить ни с кем, держал ружье и ни на что особых трат себе не позволял. И хоть с годами накопил немало, дом поставил с виду неказистый — чтоб не возбуждать кругом ненужных разговоров. Огород старался содержать поплоше, разве что, где мог, разбил у дома клумбы и газоны — там выращивал отменные цветы. С цветов он жил, возя их на продажу в город. Вот такой был странный человек.

Рано утром Туй Микита все запоры отомкнул и, едва дождь иссяк, отправился во двор, волнуясь сам не зная отчего. Нет, все в порядке: клумбы не помяты, и цветы — до штуки — целы, и дорожка, что вела к сараю, огибая дом, нисколько не истоптана, и на калитке навесной замок глядится как налитый соками тяжелый баклажан, никто, похоже, ночью по участку не гулял. И славно! Только в одном месте екнуло у Туй Микиты сердце. Метрах в трех от опоясывавшей дом дорожки в зарослях спиреи он увидел маленький просвет. Тропинка — чуть намеченная: вероятно, кто-то раз по ней всего-то и прошел. «Черт побери, — опешил Туй Микита, — ведь ее вчера здесь не было, я ж помню! Значит, ночью на участок залезали?! И не зря я волновался?» Однако не мог он уяснить себе: зачем ночной пришелец норовил пролезть через спирею — ведь под боком есть хорошая дорожка, ну и шел бы, коль приспичило, по ней. Качая сокрушенно головою, Туй Микита по дорожке обогнул весь дом, немного у сарая постоял, но явных безобразий так и не заметил — все целехонько, не сломано. Загадка! Он, конечно же, тропинку — там, где начиналась, — заровнял, кусты спирейные расправил, покопал немного в огороде, пошугал поганых птиц, однако равновесия душевного на целый день лишился. Червячок какой-то угнездился вдруг в душе — и все точил, точил… А на другое утро Туй Микита вновь увидел окаянную тропу — и в том же самом месте.

«Что они, свесились? — с огорчением подумал он. — Дорожка — рядом! Надобно-иди по-человечьи. Дикари!»

В тот день в поселке он услышал странные рассказы. Будто где-то есть волшебная тропинка, ну, и ежели пройти по ней, то там, в конце, любого ждет сюрприз: получит все, что пожелает, но получит только раз, один-единственный, и больше в жизни — никогда. И потому еще подумать крепко надо, прежде чем идти. — Все это сказки, — не поверил Туй Микита, — может, сам ты — вор вором. И что же, так все и получишь? — Нет, — ответили ему, — там, вишь, по справедливости дают. Что заслужил. — А нелогично, — гнул свое сварливо Туй Микита, — может, ты опять же — вор вором. Выходит, ничего и не дадут. Не заслужил. Ну, на худой конец, пинка получишь. Да ведь этого кто хочет? — Ты с другого боку посмотри, — ответили ему. — Как бы ни жил на свете человек, хоть что-то доброе он все-таки успеет совершить. Ну, самый пустячок, а все же добрый. Вот ему там это и зачтется. Скажем, ты захочешь миллион, а по делам тебе десятку можно дать, не больше. Но — получишь, все равно пустой оттуда не уйдешь. — Все враки, — засмеялся Туй Микита. — Лучше б делом занимались, да не задуряли головы наивным простакам. И он ушел к себе домой. Но ночью спать не лег, а вышел на крыльцо, сел на ступеньку, рядом положил ружье и, закуривши, начал ждать, поскольку чувствовал: рассказывают всякое, конечно, да, наверно, неспроста вдруг появилась у него в саду тропинка. Ведь дорожка — рядом, а вот никому она не интересна. Неспроста! И точно, ближе к утру из кустов спиреи появился, озираясь, человек. Была луна, и Туй Микита ясно видел, что на спине незнакомый гость несет увесистый мешок.

— Стой! — Туй Микита сиганул с крыльца и выставил вперед ружье. — Бросай мешок, иди сюда!

— Да будет вам, — испуганно заметил человек, однако и не думая с поклажей расставаться. — Ну чего, чего? У вас, что ль, взял, не знаю?

— Так ведь у кого ж еще?! — Там… было.

— Что в мешке?

— Да гвозди вот несу…

— В моем саду — мешок гвоздей… — тут Туй Микита громко рассмеялся. — Что же я, дурак совсем? А ну покажь! Он подошел поближе, человек спустил с плеча мешок и развязал тесемки. Туй Микита посветил карманным фонарем. И вправду, перед ним стоял мешок гвоздей. Да только не простых — все гвозди были золотые.

— Уходи, — сказал убито Туй Микита, — и чтоб я тебя не видел! Разумеется, таких сокровищ у него украсть никто не мог. А выяснить, тревогу бить — нет, Туй Микита был принципиально осторожный человек и зря вязаться в чьи-то авантюры не хотел. Боялся, может быть, и так… Но с той поры он словно озверел. Тропа день ото дня все становилась шире, и, как видно, многие по ней уже прошли.

«В моем саду творят черт знает что, — сердился Туй Микита. — По какому праву?» Он точно вычислил: тропинка в зарослях должна быть параллельна той дорожке, что красиво огибала дом. И выходить должна была туда же — на площадку сзади дома, к старому сараю. Как-то раз, не поленившись, Туй Микита взял лопату — и вскопал всю землю у себя за домом. Все искал, понятно, клад — ведь где-то же припрятаны богатства, до которых так охочи стали многие: вон, полпоселка разжилось уже неведомо откуда. Но клада Туй Микита не нашел. А чтоб труды не пропали даром, он решил посеять тут горох. Горох, однако, не принялся. И редис не рос, и репа не росла, и даже сорная трава. Махнул рукою Туй Микита на свою землю, но порою сюда наведывался — тщетно, никаких следов на вскопанной земле ни разу так и не заметил. Будто с той тропы никто совсем не приходил. И это было очень странно. Кто другой, случись с ним этакая напасть, непременно бы проверил, что там люди говорят, прошел бы по тропе, рискнул. Но не таков был Туй Микита, не таков!

Он был принципиально осторожный человек, к тому же — и большущий скептик: в чудеса не веровал, а все, происходившее под носом, истолковывал довольно просто — люди наловчились воровать, шустрят неимоверно, вот и выдумали байку для отвода глаз. Да и, по правде говоря, невольно в памяти осталась некогда оброненная фраза: дескать, каждый может получить, что пожелает, но получит только раз, один-единственный, и больше в жизни — никогда, так что еще подумать крепко надо, прежде чем идти, а то ведь промахнешься — не поправишь. А народу на тропе все прибывало, это Туй Микиту угнетало более всего совсем загадили участок, вон уж и по клумбам норовят ступать, не разбирая. Туй Микита кое-как терпел-терпел, а после не сдержался. И решил бороться до конца. Сначала он канавы рыл — не помогло. Потом опутал все колючей проволокой тот же результат. Затем на подступах к тропе расставил лютые капканы. Тут народ в поселке загудел, оно-то и понятно — множество увечных появилось. Ну, и наконец, когда поставил Туй Микита самострелы, незаметно спрятав их в кустах спиреи — в двадцати местах, к нему немедленно нагрянул представитель власти.

— Что же ты? — сказал он с укоризной. — Как-то это вот — нехорошо.

— А как-то это вот — что это? — дурачком прикинулся на всякий случай Туй Микита.

— Ты давай-ка не дразнись, а лучше объясни.

— Чего ж тут объяснять? — сказал со вздохом Туй Микита. — Ходят всякие, мешают. Клумбы топчут. Никакого нет жилья. Участок — мой! И не позволю…

— Ладно-ладно, ты не петушись. А что, и вправду каждый день несут?

— Еще бы! И откуда только набирают?

— А ты будто не был там?!

— Я — не был, — даже с гордостью ответил Туй Микита. — Не хочу мараться. Это все вранье. И вам бы стоило давно уже заняться…

— Понимаю, — отозвался представитель власти, — понимаю. Вот я и пойду проверю сам. А то такое говорят… Мин под тропу не заложил?

— Куда там, нет, — заулыбался Туй Микита. — Где ж мне мины взять? Ступайте.

И прошло каких-то пять минут всего, как заурчал внезапно рядышком мотор, и на тропе возник автомобиль, сверкая новенькой отделкой. Представитель власти весело крутил баранку и, не глядя, въехал прямо на газон, намереваясь по диагонали пересечь участок.

— Что вы делаете! — ахнул Туй Микита.

— Открывай ворота! — закричал ездок. — Мне для работы позарез была нужна машина, чтоб преступников ловить! А ты смотри: участок — твой, да рукам волю не давай! Людей необходимо уважать.

С тех пор совсем извелся Туй Микита. «Может, дом продать? — соображал он грустною ночной порою, когда слышал, как топочут чьи-то ноги по участку, по тропе. — Продам, да и уеду. Не могу жить дальше так». И вот, пока он колебался, думал все, прикидывал, как лучше, выгоднее дом продать, в одну глухую ночь к нему пожаловала целая толпа — с какой-то вечеринки, вероятно, — ну и, как всегда, пропала на тропе. А вскоре выехал оттуда фантастический, роскошный с виду агрегат — тот самый, о котором все мечтают на полях, и пропахал участок до забора, да вдобавок снес, как будто невзначай задевши, целых полкрыльца. От сильного толчка дом покосился, где-то что-то там замкнуло в электрической сети, и начался пожар. Конечно, Туй Микита только и успел, что опрометью выскочить во двор, — в чем был, оставив в доме сбережения и кой-какие ценные вещицы. Дом горел исправно, как хорошая вязанка дров.

«Все, вот и прожил жизнь, и хватит, — с горечью подумал Туй Микита. — Кто теперь я? И зачем?» К пожару понемногу начали сбегаться люди. Вот тогда-то, уязвленный, и подумал Туй Микита про волшебную тропинку. Впрочем, это так, из скромности — тропинка, а на самом деле уж давным-давно она в широкую дорогу превратилась пешеездовую…

«Что же получается? — мелькнуло в голове Туй Микиты. — Дом сгорит, забор порушен — нет участка, ничего нет! И тропа — ничья, ходи — кто хочет… А я, стало быть, и пикнуть не посмею?..»

— Нет! — вдруг закричал он страшным голосом. — Нет, нет! Не подходите! Изверги! Мое! Хоть это — но мое!.. И навсегда! Прочь! Он схватил толстенное горящее полено и, размахивая им перед собой, шагнул навстречу сгрудившимся людям. Те попятились невольно.

— Я… вам покажу! — истошно крикнул Туй Микита. — Я… все! Ничего не будет! А затем он повернулся и, нелепо спотыкаясь о свои растоптанные клумбы, побежал к тропе. Одна-единственная мысль жила в нем: время подоспело, да, пусть врут все, но неповторимый раз — настал, и надобно идти. И наплевать, что будет после. Лишь ступивши на тропу, он на секунду задержался. Оглянулся. Дико хохотнул. И зашвырнул в кусты спиреи головню. И, озаряемый огнем пожара, устремился по тропе. Бежать пришлось недолго: как когда-то он и вычислял, тропа уткнулась в перекопанную им площадку. Справа был сарай, а слева — задняя стена от дома, на которую покуда не напал еще огонь. И — больше ничего. И — никаких чудес. Все буднично, знакомо и в привычности своей — убого.

— Все мое… — пробормотал бессмысленно и злобно Туй Микита. — Как же так?.. Он сел на землю и заплакал, слепо повернув лицо к пылающему дому. — Все — мое.

— Твое, — сказали из огня.

Александр Силецкий. Бес Луны

На перекрестье двух дорог, где возвышался старый бук, Пифуня Юк успел, не опоздав ни на минуту. Идучи сюда, он напряженно думал: «Надо поднажать. Я не могу заставить ждать ее на эдаком ветру. Ведь нынче я намерен объясниться. Вон, какой букет припас и новые надел штиблеты… Нет, скорей, скорей!». И вот он здесь. Промозглый ветер, ветви шелестят над головою, будто там, вверху, подвешены за ниточки почтовые конверты — десять тысяч, миллион, и они трутся друг о друга, сталкиваясь в глупом танце, и порою то один такой конверт, то сразу много пролетают мимо — это листья, высохшие листья, но Пифуня Юк воображал, что в них и вправду спрятаны какие-то послания, короткие записки — от нее, вне всякого сомнения, и текст везде один и тот же: «Я приду, сейчас приду». Он прижимал букет к груди и улыбался, наблюдая за круженьем листьев. Вечер, восемь вечера. Пустынный перекресток, и два тусклых фонаря, висящих в отдалении, едва рассеивают мрак. Ну, разве что Луна взошла — все как-то веселей. Однако — сколько можно ждать? Своим сиянием Луна вот-вот затопит мир — тогда сюда и вовсе не добраться, волны призрачного света будут бушевать до самого утра!.. Пифуня Юк внезапно испугался, сам не зная почему, что так оно в конце концов и будет, непременно. Батюшки, какая глупость! Просто он устал, разгорячился, а теперь продрог — вот и полезли в голову фантазии, одна нелепее другой. Нет, точно, он, похоже, простудился и теперь заболевает. До чего некстати!.. Что-то шевельнулось сбоку от него, и лунный свет как будто дрогнул, заклубился, и тогда из-за широкого корявого ствола шагнул нарядный и улыбчивый мужчина.

— О, кого я вижу! — произнес он с вежливым поклоном.

— Здравствуйте, — сказал Пифуня Юк.

— Вы тоже… ждете?

— Нет, — ответил незнакомец, — нет. Своей минуты я дождался. Вы меня не узнаете?

— Право, не припомню. — Тут Пифуня Юк впервые глянул на него в упор. Вы…

— Да, — кивнул мужчина. — Бес Луны.

— Ах, бес… — рассеянно сказал Пифуня Юк: увы, в тот миг все его мысли были заняты совсем другим. — Конечно, лунный бес.

— Да что вы понимаете! — вдруг начиная волноваться, закричал мужчина. Никакой не лунный. Бес Луны! И только так!

— А, собственно, какая разница?

— Огромная! Ну, как бы объяснить вам… Если лунный — значит, создан ею. А меня никто не создавал. Я сам живу там, на Луне. В Луне, точнее. И по небу, как в автомобиле, разъезжаю. Интересно?

— Интересно. А зачем?

— Ну, вы вопросы задаете! — поразился бес Луны. — Призвание такое. До поры до времени сижу — и жду.

— Чего? — спросил Пифуня Юк.

— А все того же — конца света. Наблюдаю. Как конец подходит, так я — раз! — и тут.

— И что потом?

— А ничего. Конец.

— Нет, вы-то делаете что?

— Я? Будь здоров, забот хватает. Видите, как пусто, ни души? Симптом!

— Чего? — опять спросил Пифуня Юк.

— Да что вы глупые вопросы задаете! Замечательный симптом: все жмутся по домам да по углам, сидят, боятся, никому не верят и на все плюют. Хорошая картинка, правда?

— Ну, не знаю, — произнес с сомнением Пифуня Юк. — А что, и… бес Земли есть?

— Нету! — радостно воскликнул бес Луны. — Я съел его. Со всеми потрохами. Ведь Вселенная — одна, Земля — одна, и жизнь — одна. Зачем же много бесов? Хватит одного. В других вселенных, сопредельных, — там свои порядки. Может, тамошние бесы только знай себе творят — и на здоровье, монастырь чужой. А я тут всех творящих — съел. Выходит, я нужнее, коли одолел их. А?

— Вы удивительные вещи говорите, — робко подтвердил Пифуня Юк.

— Не удивительные — правду! Кто меня теперь оспорит? Вот и ждал я, когда на Земле все станет на свои места. Когда вы до того возненавидите друг друга…

— Не скажите, — возразил Пифуня Юк. — Вот я, к примеру, на свидание пришел. И очень девушку люблю. Я собираюсь предложить ей стать моей женой.

— А это скверно. Очень даже ни к чему, — заволновался бес Луны. — Вы лучше… это… уходите.

— Никуда я не пойду, — упрямо заявил Пифуня Юк.

— Вы пользуетесь тем, — сказал сердито бес Луны, — что я не смею вас пока и пальцем тронуть. Мой разгул начнется после. Вы обязаны помочь. Ведь даже если только двое на Земле останутся верны друг другу — я бессилен. Есть такой запрет. И вообще… Она к вам не придет, не ждите.

— Почему?

— Да миллион причин!

— Я не уйду, — потупясь, повторил Пифуня Юк.

— Послушайте, давайте полетаем, — предложил внезапно бес Луны.

— А это как?

— Ну, точно птички. Жизнь-то, правда, на одной Земле, но красоты кругом!.. Земля в подметки не годится.

— Разумеется, — смекнул Пифуня Юк, — едва я улечу, так тут она сюда и подойдет. Обидится и… все.

— А это мы посмотрим! — засмеялся бес Луны. — Так что же, полетим? — Нет. — Вот и неразумно. Слушайте, а вам известно, сколько вы уже торчите здесь?

— Ну, полчаса, наверное…

— Б-га, полчаса! — заржал довольно бес Луны. — А сутки — не хотите? А неделю?!

— Ерунда! — Пифуня Юк достал карманные часы. — Вот, не пойму, стоят они… — растерянно сказал он. — Плохо видно.

— Нет, идти — идут, — утешил бес Луны, — да только стрелка часовая отвалилась. Пустячок — а хорошо!

— Но если даже сутки — где же день? — Есть лунный год, есть лунный месяц… Значит, есть и лунный день. И вместо солнца — полнолуние. Нормально!

— Но Луна бывает ночью!

— Да, конечно. По ночам — само собой.

— Смеетесь… — опечаленно сказал Пифуня Юк. — А мне ведь надо ждать, я обещал.

— Ну ладно, стойте сколько влезет, — бес Луны вздохнул, с презреньем глядя на влюбленного. — Мир все-таки большой, и кое-что я там покуда и без вас сумею сделать. Пошумлю чуток, чтоб страху напустить. И с этими словами он исчез. И вновь Пифуня Юк остался под шумящим буком — со своим букетом и с надеждой: «Я надеюсь — значит, жив. А если жив, то, значит, жив и мир. А если мир живой, то, значит, и она придет. Ну, опоздает — я прощу». И снова — нескончаемый промозглый ветер, ветви шелестят над головою, будто там, наверху, подвешены за ниточки почтовые конверты — с обещаниями быть: пусть даже и когда-нибудь, да только — непременно, непременно. «Ах, — сказал себе Пифуня Юк, — какой прекрасный вечер! И какая дивная Луна!..» И бес Луны возник без промедленья.

— Все стоишь? — насмешливо сказал он. — Молодец! А я вот шуточки шутил. Два миллиарда на тот свет. Неплохо, да?

— Как — два? — испуганно спросил Пифуня Юк.

— Да так! Пока ты прохлаждался здесь — в своей любовной неге, я недурно поработал. Где-то там резню устроил, войны, потасовки. Настоящая житуха, без сю-сю твоих. Да… Скоро ничего не будет. Все друг друга поуничтожают и планету — на куски.

— А дальше?

— Все! — хихикнул бес Луны. — Не будет больше жизни во Вселенной. Тут я и займусь… Планеты в щепы разнесу, задую звезды и галактики развею в пустоте. А? Представляешь, удовольствие какое! Истребить — все-все!..

— Зачем? — Пифуня Юк оторопело глянул на него.

— Ну, как это — зачем? — сварливо отозвался бес Луны. — Призвание такое, сверхзадача. Зря я, что ли, конкурентов всех поел?! Вы, стало быть, убогий, плевый, вшивый мир, уж коли я к рукам его прибрал. Нет жизненной способности — и очень хорошо. Как флюс. А флюс мы — раз! — и дальше побежим.

— Дурак ты, — тихо произнес Пифуня Юк.

— Ну, не скажи, — самодовольно крякнул бес Луны. — Я царь, творец. Да-да, я подлинный творец распада! Ладно, — он презрительно взмахнул рукою. — Не придет она, пойми! А у меня дела. Труба зовет, литавры бьют — я исчезаю. Встретимся опять! «Нет, — сам себе сказал Пифуня Юк, — он беспардонно врет. Какие войны, что он мелет?! Вот — дороги, вот — мой бук, вот — небо, вот — Луна. И я стою, в конце концов! Живой и невредимый». И вот тут-то начали случаться вещи, совершенно удивительные, странные, нелепые… Земля вдруг под ногами раскололась, и со свистом все куда-то понеслось. Качнулось небо, и Луна над головою принялась выписывать такие кренделя, что ошарашенный Пифуня Юк чуть не свалился в обморок, однако же сдержался. А потом Луна раздулась до чудовищных размеров, превратилась в грушу и беззвучно лопнула. И бук внезапно потерялся, и дорог не стало, только лампочка в одном из фонарей еще мигала в отдаленье — тускло-жалобно и очень неуютно. Ветер прекратился, но тепла Пифуня Юк не ощутил, наоборот, вселенский холод начал пробирать до косточек. Куда-то все летело, устремлялось, ни на миг не замедляя своего движенья.

«Черт возьми, — подумал тут Пифуня Юк, — а может, бес Луны не врал? И вправду? Да, но я-то — все еще живой! А если жив, то, значит, жив и мир! А если мир живой, то, значит, и она придет! И я ее дождусь!» Твердя все это как заклятие, он в то же время с изумленьем отмечал, что мир переменился, так или иначе, и цепочка прежних умопостроений справедлива ли теперь? Букета он не видел, но, касаясь пальцами нежнейших лепестков, с восторгом ощущал: они покуда целы, не увяли. Как же так? И что теперь считать за истину? Себя и собственные чувства или то, что видел он вокруг? «Наверное, себя, — решил он под конец. — Ведь потому-то и решение такое появилось». Он висел в пустом пространстве, окруженный темнотой, и, улыбаясь, прижимал к груди букет. Надеялся и знал: что-что, а уж ее-то он не смеет потерять. Не смеет, оттого что любит все сильнее. Бес Луны возник неподалеку. Помолчал немного, словно бы не зная, как возобновить давнишний разговор, и наконец сказал сердито:

— Слушай, я уже все сделал, ну, какого черта!

— А что такое? — глядя в темноту, сказал Пифуня Юк.

— Все возненавидели друг друга, все! Я их склонил. И только ты… Ну, совесть надо же иметь!

— Еще бы, — важно покивал Пифуня Юк.

— Смотри: нет ни Земли, ни Солнечной системы, ни Галактики, нет больше ничего! Ты понимаешь?

— Как-то вот не очень, — от вселенских холодов Пифуня Юк стал пританцовывать на месте.

— Как же нет? А я? Выходит… — Но я должен все закончить идеально! Чтобы от Вселенной вашей даже пшика не осталось! И вот нате: раскрасавец наш — как был, так и трепещет. И на все ему плевать!

— Нет, не на все, — угрюмо возразил Пифуня Юк.

— Конечно! Но, пойми ты, есть закон: все или ничего. Порушить все и лишь тебя оставить — не могу. Запрещено. Ты мне как кость поперек горла. Слушай, по-хорошему — уйди. Дай миру умереть. Немножко ведь…

— А шиш! — сказал торжественно Пифуня Юк и показал в пространство шиш.

— Ну ты подлец! — загоревал не в шутку бес Луны. — Я так старался. Главное, никто и не противился, как будто сами ждали… Я, конечно, все восстановлю — порядки надо соблюдать, но это будет дьявольский прокол. Заметь, я никогда еще, ни разу…

— На ошибках учатся, — презрительно изрек Пифуня Юк. — Так обещаешь все восстановить?

— Ну, а куда же мне деваться! Все восстановлю, чтоб ты сгорел!.. И улечу. Мой срок у вас тут, во Вселенной, вышел. Миллионы новых дел. Но только знаешь что… Уйти-то я уйду, да временами буду навещать — а вдруг?.. — Валяй, — сказал Пифуня Юк.

— Я человек не гордый.

— Ты — придурок.

— Нет, я попросту влюблен. Ты никогда не пробовал влюбиться?

— Я? Влюбиться?! — взвизгнул бес Луны.

— Да ты… Да ты… И он пропал совсем. И тотчас же не стало мрака, этой беспредельной леденящей пустоты, и вновь Пифуня Юк увидел, что стоит под старым буком, там, где сходятся дороги, и вдали сияют тускло фонари, а в небе — полная Луна, и свет ее приятен и нисколько не ужасен. По дороге быстрыми шагами приближалась та, которую он столько дожидался… Машинально он достал свои старинные часы. Невероятно! Они тикали, но стрелки часовой Пифуня Юк не увидал. Наверное, и вправду отвалилась. Что ж… И это было все, что смог ему оставить в память о себе наивный бес Луны.

Но все-таки порою он приходит. Вместе с лунным светом проникает он сквозь штору и садится рядом, подле изголовья.

— Здравствуй, — тихо шепчет он. — Ну как?

— Никак, — сердито говорит Пифуня Юк. — Отстань.

— Ты все еще не разлюбил?

— Конечно, нет!

— Вот мне б твою уверенность. Послушай, а когда?

— Да никогда! Я вечный, понимаешь?

— Понимаю, — говорит со вздохом бес Луны. — Ты — вечный, понимаю… Это я на всякий случай. Может, все-таки решишься? Полетаем?

— Да пошел ты! — яростно кричит Пифуня Юк.

— Ох, и зануда ты. Ну ладно. Дел еще хватает… И, неслышно полетав по комнате, печальный, одинокий, бес Луны куда-то исчезает.

— Что, опять он приходил? — с тревогой говорит жена и жалобно глядит на мужа.

— Да, но он назад ушел. Ты не волнуйся. Он безвредный. Я ж с тобой… А он — бог с ним, пускай. Уж вот кто редкая зануда!.. После этого Пифуня Юк спокойно засыпает до утра. И в мире — хорошо.

Александр Силецкий. Скворечник

Дебри кончились. Бэр Лактион, устало приминая траву, вышел на опушку. Прямо из-под ног с протяжным криком выпорхнула птица. После ливня все вокруг сверкало, распрямлялось, словно вырастая на глазах. С листвы деревьев, что остались за спиной, с хрустящим звоном падали на землю капли. Тучи уходили. Солнце из полуденных высот сияло мощно, ровно и пекло нещадно. Мир вокруг, умытый и как будто иззолоченный открывшимся светилом, пел, гудел, жужжал на мириады голосов. Вот благодать-то! А еще какой-то час назад Бэр Лактион сидел, спиной прижавшись к мшистому стволу, до нитки мокрый, злой, усталый, и молил богов, чтоб этот окаянный ливень прекратился наконец, чтоб мрак ушел, чтоб сырость, от которой беспрестанно бил жестокий кашель, сгинула к чертям, навек, и можно было продолжать свой путь. Недолго уж идти: до звездолета, если по прямой, — часа четыре, самое большое.

«Ты дурак, Бэр Лактион, — сказал он сам себе тогда. — С твоим-то опытом, в твои-то годы… Ведь и так понятно, видно за версту: жизнь на планете есть, отличнейшая жизнь, а разума вот — нет. И не было. И, как знать, может, и не будет… Нет следов. Пятнадцать экспедиций до тебя планету прочесали вдоль и поперек. Все ясно. Так чего же ты поперся в эти дебри, заблудился под конец, чуть не пропал?! Зачем? Ей-богу, как мальчишка… Ты же ас, экстрапилот, Бэр Лактион! Неужто старость незаметно подкатила? Нет уж, знаешь, рановато». Так, рассуждая сам с собой, он вышел на опушку, огляделся и… внезапно замер. Чуть поодаль, на открытом месте, возвышалось исполинского размера дерево, немного походившее не то на корабельную сосну, не то на древнюю секвойю. Мощный и шершавый, тронутый лишайниками ствол кончался наверху ветвями с листьями, как длинные кинжалы, — на ветру они тихонечко звенели, и протяжный этот звук тревожил, непонятно почему. Таких деревьев на планете он встречал немало. Впрочем, не размеры дерева заставили Бэр Лактиона замереть в благоговейном изумленье, нет! Он заприметил нечто, отчего на миг себя почувствовал нехорошо.

«Не может быть!» — твердил рассудок.

«Да ведь вот, перед тобой», — с усмешкой возражали широко раскрытые глаза. Там, наверху, под толстыми корявыми ветвями, на стволе висел… скворечник. Самый заурядный. Разве что размерами побольше всех своих земных собратьев… «Это ж надо, — с горечью мелькнуло в голове Бэр Лактио-на, — неужели брежу? Вот и доигрался…» Но приборы в ранце за спиною тотчас подтвердили все в порядке — есть скворечник. Не галлюцинация, не бред. Тогда откуда, для чего? И — главное: кто тут его повесил? Ведь скворечник на Земле не птичка себе строит, это, так сказать, прерогатива «хомо», да еще такого, кто чего-то там соображает… Перво-наперво Бэр Лактион перепутался. И понять его нетрудно. Все пятнадцать прежних экспедиций утверждали: на планете разумом не пахнет, хищники, конечно, есть, но если б только хищность и была единственным критерием!.. И вот теперь… Так что же, вышла грандиозная ошибка? Ничего себе!..

Бэр Лактион тревожно огляделся. Всюду — дикая природа, ни намека… А скворечник — вон, висит. Такой весь аккуратный, крепкий, ладный. Сумасшедшая загадка! По своей натуре и по воспитанию Бэр Лактион был в лучшем смысле изыскатель и педант. Хоть и с заскоками, конечно. Впрочем, все ученые, способные на новые открытия, — немножечко такие. Словом, долго рассуждать Бэр Лактион не стал. Надев поверх ботинок вакуум-присоски, он деловито принялся карабкаться наверх, резонно положив: уж если что и может проясниться, то, несомненно, там, в скворечнике, а не на травке, у подножия ствола. Скворечник был большой и очень чистый. Много света и на удивление уютно и тепло. Бэр Лактион устал, карабкаясь сюда, и потому как должное воспринял, что в углу скворечника стояло кресло, мягкое, удобное и прямо-таки завлекавшее в свои объятия.

Бэр Лактион немного посидел, вздремнул, а после понял, что проголодался. И тогда с немалым удовлетворением отметил: подле кресла стоит стол, а на столе — хорошая еда и доброе питье. Бэр Лактион со вкусом пообедал, выкурил недурную сигару, оказавшуюся здесь же, рядом с вазой, где лежали фрукты, и еще немножечко соснул. Проснувшись, он увидел, что на улице стемнело, и как раз над головой зажегся неназойливый торшер, а в мраморном камине, расположенном в стене напротив, беззаботно запылали толстые поленья, с тихим треском рассыпая золотые искры.

«Что ж, — сказал себе Бэр Лактион, — здесь в общем-то неплохо. Очень милое устройство у скворечника, весьма. Ну ладно, на ночь глядя в звездолет я не пойду, мне все равно там делать нечего — вот разве что отсюда стартовать. А это ни к чему сейчас. Когда такой скворечник я открыл, подумать только! Нет, отсюда выходить не стоит. Я раскрою эту тайну. Ведь снаружи — ветер, звери, дождь, жара, лететь куда-то, возвращаться… Ну, а здесь — под боком все и все удобно. Вот что: я — внутри загадки, и при этом мне на удивленье хорошо. И это — основное. Только тогда исследователь двинется вперед, когда ему никто нисколько не мешает. Решено: я тут останусь до полнейшего решения проблемы».

Тут Бэр Лактион в углу заметил вытяжную печь и рядом с ней — лабораторный стол, а чуть поодаль — маленький, но, видно, очень неплохой компьютер. И халат рабочий, белоснежный, на крючке висел, и в приоткрытом гардеробе было много чистого белья для смены, и журчала в ванне ласково зеленая вода, и мягкая постель ждала, когда он утомится…

«Я внутри загадки, — вновь сказал себе Бэр Лактион, — и я найду ее первооснову. Мне как ученому здесь славно. Нет ни глупых раздражителей, ни суетных забот». Он для начала тщательно провел анализ воздуха. Состав был превосходный, точно на курорте. После он проверил, нет ли пакостных микробов — в овощах, на фруктах. Там микробов вообще не оказалось. Трепетно волнуясь, он поставил себе градусник, давление измерил. Идеально, лучше не придумать! День прошел под знаком вдумчивых работ. Бэр Лактион ложился спать вполне счастливый.

«Да, и завтра, — бормотал он, раздеваясь, — и потом… И сколько будет нужно. Я отсюда не уйду. Мой долг ученого — быть тут. Внутри загадки, на переднем крае. Разумеется, меня начнут искать. И кто-то будет волноваться… Это пустяки. Меня увидят и поймут. А если не поймут… Что ж, доля всех первопроходцев, видно, такова». И дом ему сказал: — Спокойной ночи. Будто съел.

Михаил Шабалин. Ведьмак Антон

— Мама, а кто у Ведьмы муж?

— Леший, наверное…

— Ну что ты! У Лешего — Лешачиха.

На улице бесилась буря. Гудела крыша под дождем, и дом ходил ходуном. Где-то с треском ломались ветви деревьев. Все звуки перекрывали хлесткие удары грома. При каждой вспышке молнии сирень под окном испуганно замирала. Но вот все проваливалось во тьму, и сирень обреченно билась мокрыми ветвями в стекло.

Лязгая зубами и содрогаясь от предчувствия неминуемой беды, Антон рванул на себя створки окна. Лопнул шпингалет, и в комнату ворвались дождь и грохот. Антон забрался на подоконник, оттолкнул от себя сирень и спрыгнул в сад. Не разбирая дороги, бежал он по раскисшим грядкам, оставляя за собой сбитые колышки, и растоптанные цветы. Обдирая руки, перевалился через забор и ощутив во тьме перед собой простор, припустил так, что в ушах завыл ветер. Запахи ночного поля, мокрой травы он впитывал кожей, ноздри его раздувались, воздуха не хватало, к тому же он так сгустился, что бежать становилось все труднее и труднее. Антон пригнулся и стал помогать себе руками: он вцеплялся в мокрую траву и с силой рвал ее под себя. Ноги стали почти ненужными. Он уже плыл, летел над самой землей! Все быстрее и быстрее! И молнии рвали небо в клочья, и с ревом валилась с неба вода. Перевернувшись на спину, он вскинул руки к небу и закричал восторженно и страшно…

Сдавленный крик Антона отразился от грязных обоев, рассыпался на пыльном линолеуме и растворился в вязкой духоте июльской ночи. Рядом заворочалась жена и прижалась к Антону раскаленным телом. Он осторожно высвободился из объятий и лег поверх простыни.

Луна уже расправила легкие занавески и раму распахнутого окна. Духота стала нестерпимой. Ничего не было вокруг, кроме душной июльской ночи и огромной — в пол-окна, в полнеба, в полмира — луны. А на двенадцатом этаже бетонного небоскреба в душной комнате лежал и маялся бессонницей тридцатилетний инженер Антон Верхоянцев. И поскольку был он типичным неудачником, то думал о смысле жизни. В тридцать лет Антона осенило: ведь жизни-то нет! Подготовка одна лишь. Самообман. Будто в дороге. На вокзале ходишь — на часы смотришь: вот, дескать, поезд подойдет, посадку объявят. В поезд сел — на часы смотришь: вот тронется… Потом: вот приеду, а там уж… А что там? Что? Опять ведь на часы смотришь, ждешь чего-то, поджавшись, не снимая шляпу и не выпуская чемоданов из рук.

Поразился Антон, жизнь пересмотрел; Ужаснулся. Вся его жизнь представилась ему сплошным ожиданием на вокзале! Обозрел он и перспективы: ничего впереди, дорога одна со скучными проводниками и кислым борщом в алюминиевых бадейках.

Антон закрыл глаза, и мысли, скомканные, словно простыни, заполнили сознание. Работа… При мысли о ней у Антона даже скулы свело. День за днем он разрабатывал фрагменты электронных схем в НИИ, не видя, порой даже не зная, частью какого устройства станет блок, прошедший через его руки. Можно было бы выкарабкаться наверх: самому решать, что делать. Всего-то и нужно — защитить диссертацию. И сразу свобода выбора, уйма времени, зарплата в три раза больше! Это же можно бросить подрабатывать дворником, перестать разгружать баржи. И уважение! Не просто инженер, — тьфу! Мальчик на побегушках! — а кандидат тех наук. Тех или этих… Не важно, каких… Четыре с половиной сотни вынь да положь! И перестанет пилить, Клавдия, и быстро дадут квартиру, значит, можно будет уехать из теткиной… Господи… и всего-навсего полторы сотни страниц машинописного текста. Пусть на особой бумаге, пусть с импортной копиркой, пусть совершенно бессмысленного, но ведь всего сто пятьдесят страниц… или три года. Быстрее не написать. А где их взять? И не окажутся ли эти три года работы над диссертацией самой злой формой ожидания? Этакой дорогой даже без борща в алюминиевых бадейках?

Антонова воля давно и безнадежно заблудилась в трех соснах выбора. Да и чего греха таить, не был уверен Антон, что получится у него с диссертацией. Не хватало в нем чего-то. Бывает же, что нет у человека музыкального слуха… Не слышит же, например, Клавдия в картинах, которые он рисует, звук. Тетка ее не слышит. Не услышал и искусствовед, приглашенный на первую и единственную выставку Антона. «Бред! Бред!..» — отмахивался он от попыток объяснить ему особенности этих картин. А картины, между тем, Антон писал удивительные. Если всмотреться в них, «войти», как говорил сам Антон, то в какой-то момент возникал шорох листьев, если Антон написал, например, рощу, пели птицы. Или плескала вода. Если Антон писал девушку, то смотревшему слышались слова любви.

Антон лежал, прислушиваясь к своему телу. Пульсировала кровь в висках. С каким-то странным, лишним звуком стучало сердце. И вместе с тем — ощущение какой-то странной легкости. Это чувство возникало у Антона от лунного света. Оно было похоже на ощущение солнечного света. Только лунный, в отличие от солнечного, не припечатывал, а наоборот, придавал легкость. Как хорошо было бы сейчас встать, зажечь на кухне свет, достать этюдник и сесть за незаконченную картину. Но проснется тетка, станет ходить и едва слышно ворчать: «Опять малевать сел… Одно токо и знат, что малевать…» Для тетки Антон не был ни мужиком, ни кормильцем. Так, тень лишь одна от мужика. Ее можно было понять. Всеми шестьюдесятью годами вольной деревенской жизни, всем смыслом своего существования отрицала она нищенское городское прозябание, бессмысленное и бездеятельное. И муж племянницы представлялся ей одним из тех мужиков, которых в деревне называют «малахольными» — с развали-двором, с огородом, поросшим бурьяном, с вечно ни до чего не доходящими руками.

Вновь навалились мысли 6 работе, и сердце затравленно трепыхнулось в тесной грудной клетке. Закрутил головой Антон, прогоняя муторные мысли. Даже замычал слегка, чтобы отпугнуть их звуком голоса. Ничего не помогало. Тогда он встал, подошел к окну и отодвинул занавеску.

Над бетонным царством висела ослепительно-белая луна. С высоты двенадцатого этажа, словно на черно-белой фотографии, видны были подстриженные газоны, белые бетонные дороги, машины, оставленные на ночь у подъездов. Чужой черно-белый мир спал. Ни одно окно не светилось. Ощущение одиночества захлестнуло Антона. Он вспомнил чувство полета, оставшееся от последнего сна. «Взлететь бы — подумал он. — Прямо сейчас. Взмыть бы над всем этим спящим миром. Как бы он летел, впиваясь в воздух, растворяясь в нем!»

Желание взлететь, освободиться стало так нестерпимо, а весь смутно ощущаемый им протест против жизни, которой он жил, стал так неистов, что по спине Антона пошел холод, а тело свело судорогой. И вдруг… внутри у него что-то сломалось. Хрустнуло. Где-то в груди, где ощущался холод. Дыхание у Антона перехватило, когда он понял, что повис в воздухе.

Не помня себя от ужаса, Антон добежал до постели и зарылся лицом в подушку. Зубы у него лязгали, и все тело содрогалось крупной дрожью.

— Показалось? Конечно, показалось! — бормотал он, успокаивая себя. Но паническая мысль обожгла лоб и стянула кожу на голове.

— Вот оно! Сошел-таки… Сошел с ума! Конечно же, так оно и бывает, когда люди сходят с ума.

Самое ужасное было в том, что проверить одному это было невозможно. Антон потряс жену за плечо. Клавдия замычала, но не проснулась. Она всегда крепко спала. И в полнолуние, и в другие дни. И по утрам не слышала будильника. Мало-помалу Антон успокоился.

«Во-первых, — думал он, — мне могло показаться. Даже скорее всего, это так. Но даже если это не так, то ведь кем-то придумано слово: «левитация». Мало ли чудес на свете! Биополе, телекинез там всяческий… Подумаешь… Он просто открыл в себе одну из массовых способностей. Никакое это не сумасшествие.» Ему захотелось даже повторить необыкновенное ощущение. Антон осторожно глянул на полыхающий лунный диск, занимавший пол-окна. Тихий бес, сидящий где-то в глубине сознания, толкал в ребро: «Ну, давай! Еще раз… Ну!» Стиснув челюсти, чтобы не стучать зубами, Антон начал:

— Взлететь бы…

Неведомая сила заполнила каждую клетку его тела. Точнее, это была необыкновенная легкость. Отпустив простыню, Антон сложил руки на груди и еще раз повторил про себя, словно заклинание, мысленную формулу, ярко представив себе, как он становится невесом и парит над миром. Простыня, прижатая женой, поползла в сторону, и Антона вынесло на середину комнаты. Тихо подвывая, окостенев от напряжения, Антон лежал в воздухе, неподалеку от люстры.

В голову ему пришла мысль, что все происходящее — чудовищная нелепица! Бред…

Хотя у него и не было хвоста, который, как известно, помогает кошкам обрести устойчивость во время падения, из положения он выкрутился. В буквальном смысле слова. Прежде, чем понял, что падает, сумел, извернувшись, выбросить руки. Но шум получился немалый.

Вскрикнув, проснулась Клавдия, удивленно смотрела, как Антон, кряхтя, растирает колени.

— Споткнулся, — коротко пояснил он.

Через полчаса Антон вышел на балкон. Знакомая дрожь пробрала тело, и он обхватил себя руками за локти. Ну, все. Была не была. Подойдя к краю балкона, Антон глянул вниз. Страшно… Надо закрыть глаза. Он зажмурился и медленно представил себе, как он взмывает вверх, как вкручивается в теплый ночной воздух.

Дуновение ветра убедило его, что он в воздухе, и, открыв глаза, он увидел все именно так, как и представлял себе: далеко внизу пролегли строчки дорог, крыши домов, будто лужи, блестели под луной.

Чувство полета переполнило Антона. Это было неизъяснимо прекрасно: сознавать, что каждая клеточка его тела излучала какую-то неведомую силу. И сила эта, будто сияние, исходила от него и позволяла купаться в воздухе… Радостный вопль вырвался из его груди. Дома ответили ему далеким эхом. Антон закрыл глаза и, опрокинувшись на спину, сделал заднее сальто. Стоило ему только захотеть, как он начинал падать, заваливаясь головой вниз. Это было очень страшно — падать, ничего не видя, кроме звезд. Антон поджал ноги и закувыркался. Луна все быстрее и быстрее описывала круги, и влажное тепло земли расступалось в стороны, готовое принять Антона. Сердце замирало в груди, готовой разорваться от спрессованного воздуха. Сладкий ужас холодил впалый живот Антона. Наконец, он не выдержал и, раскинув руки, задерживал падение. Некоторое время он висел, словно делал «крест» на кольцах. Потом, вытянувшись в струну, медленно начинал подниматься. Прижав руки к туловищу, он ввинчивался в воздух. Светлел небосклон. Становилось холодно. Тонкий, как бритва, разреженный воздух обжигал кожу. Антон дышал в сложенные ладони, чувствуя, как холод пробирается в глубину.

В неимоверной дали лежала земля. Где-то на горизонте догоревшим костром переливался город. Внизу светились редкие огоньки. Антон, будто ныряя, согнулся в поясе и, выпрямив туловище, стрелой пошел вниз. Мысленными приказами он подгонял себя. Скорость была так велика, что Антону начало казаться, будто он свистит, как падающая авиабомба. Хлопало в ушах, воздух хрипел, врываясь в легкие. Антон расслабился, и его крутило, как куклу, грозя оторвать руки и ноги.

На горизонте блеснула река. Прижав руки к груди, Антон заскользил по направлению к ней. Перелески внизу обратились в сплошной ковер, несущийся навстречу. На миг мелькнула полоска песка, и вот под ним зеркальная гладь воды. Заложив вираж, Антон прошелся над самой поверхностью. От реки тянуло прохладой. Выгнувшись и распластав руки, он прибавил скорости, грудью и животом ощущая подушку сжатого воздуха над водой. Дикая, необузданная радость полета опять захлестнула сознание, и он вновь закричал визгливо и прерывисто.

Переполненной, пьяной душой сознавал Антон, что полет его — это не то, что называется способом перемещения в пространстве, а невероятный, чудесный способ слиться с прекрасным и огромным миром, быть его частью и противостоять ему.

Вода впереди зарябила, и из темноты вынырнули красные огни бакена. Короткая вспышка, и вновь впереди, без конца и края, прохладное зеркало. Антону захотелось оставить след на бескрайней этой глади, след, в котором заплясали бы веселые лунные блики.

Он вытянул вперед руки и осторожно коснулся ими воды…

На фарватере большой сибирской реки в полнолуние пятого июля тонул человек. Ему было тридцать лет от роду, и дано ему было перед бесславной кончиной почувствовать безграничность мира и величие человеческих возможностей.

Антон почти не умел плавать. Лихорадочно подгребая по-собачьи воду, он вытягивал шею и пытался определить, далеко ли берег, а заодно — и где он, этот берег.

Саднило лицо от удара о воду. Ныла отбитая поясница, что было совсем непонятно, ведь летел Антон не на спине. А руки, такие необходимые сейчас, будто кто-то только что пытался выдернуть из плеч.

Вскоре Антон увидел берег: далекая, едва заметная полоска была недосягаема. Очень скоро он выбился из сил: сердце начало сбоить, руки-ноги отнимались от усталости, легкие разрывались от нехватки воздуха. Антон хлебнул воды раз-другой и совершенно обезумел: движения его стали судорожными, чем больше он стремился вырваться из воды, тем глубже погружался. Перед глазами поплыли разноцветные круги и пятна. «Конец!» — понял Антон, и запоздалое сожаление посетило его. Не надо было это все… И другая, чужая мысль пришла в голову: «А что жалеть? Что ты оставляешь в этом мире?» Ослепительный свет вспыхнул в сознании Антона. Одним взглядом он охватил все тридцать лет своей неустроенной, никчемной жизни. «Хорошо, что детей нет, — подумал он. — Тяжелее было бы уходить… А может, и жаль, что нет? Ничего ведь не остается… Картины? Клавдия с теткой выбросят их. Ничего…»

Последними искорками сознания Антон почувствовал, как его ударило спиной обо что-то твердое. Он конвульсивно обхватил руками осклизлое дерево бакена.

Трудно сказать, сколько времени прошло, прежде чем Антон окончательно пришел в себя и к нему вернулась способность мыслить…

На середине большой реки, оседлав бакен, сидел инженер НИИ Систем Антон Верхоянцев. Красный бакен, вспыхивая, выхватывал из темноты измученное лицо инженера, время от времени принимавшегося бормотать странное заклинание: «Взлететь бы… Ух-х… взм-м-мыть бы! Зар-раза…» И, немного погодя, вновь: «Эх, вз-зле-теть бы! Вз-змыть… Черт!..»

«В чем же дело? Неужели в том, что я сомневаюсь?.. — думал Антон. — Сомневаться нельзя. Вон как я сгрохотал из-под потолка. Надо просто очень ярко себе представить…»

Он закрыл глаза, прижался щекой к теплому фонарю бакена и стал представлять себе, как его тело наливается легкой силой.

Что-то шелохнулось в груди. И с новой надеждой Антон почти в полный голос взвыл: «Взлететь бы! Взмыть! Дава-а-а-ай!»

Медленно и тяжело, как гусь на взлете, чиркая ногами по воде, он летел вдоль реки. Поджав под себя ноги, Антон глянул вниз и с силой оттолкнулся (мысленно) от поверхности воды. Дальше пошло легче. «Главное — абсолютная уверенность в себе. Чуть-чуть запаниковал — и чудесная способность исчезает, будто ее никогда и не было», — еще раз понял Антон.

Съежившись от холода и подобрав ноги под живот, он летел бесформенным комком вниз по течению. Из темноты вынырнул железнодорожный мост. Перевалив через него, Антон вновь опустился к самой поверхности воды и летел механически. Потом встряхнулся и подумал: «Коченею же!» Изловчившись, он стянул с себя трусы и выжал их. Стало немного теплее. Внезапно впереди показались огни, и из темноты вынырнула громада теплохода. Приглушенно звучала музыка, рокотал двигатель. С теплохода повеяло домашним уютом и теплом. Снизив скорость, Антон прошелся вдоль борта и уселся на корме. Что-то обеспокоило его. Но это что-то не укладывалось во взбаламученном сознании Верхоянцева, и он отложил всякие размышления до лучших времен. Шелестела вода. Палуба слегка вибрировала, и было тепло. На берегу уютно мелькали огоньки. Какая-то машина, мотая лучами фар, бежала вдоль берега, потом повернула, и стали видны лишь красные огоньки подфарников. Антон сидел, отходя от пережитого испуга, и старался не думать ни о чем. Это удалось ему настолько, что рядом кто-то трижды вежливо кашлянул.

Перед Антоном стоял старик.

Густые светлые усы и козырек темной форменной фуражки — первое, что бросилось в глаза.

— Летаешь? — дружелюбно спросил владелец густых усов.

— Да так, — пожал плечами Антон, — помаленьку.

— Хорошее дело, — сказал человек в кителе, и в голосе его послышалась легкая зависть. — Я тоже мог когда-то. — Он покряхтел, облокачиваясь на поручни. — Мог, да… Хорошее дело.

Они помолчали.

— Бывало, как луна… так все… не могу. Выберешься из сены, а внутри аж трепещет все. Пробежишь, оттолкнешься и — пошел… Какая гульба была! Где шабашите-то? — спросил он осторожно.

Антон невнятно промычал что-то. Но, подумав, добавил: — В первый раз я вылетел.

— У-у-у… — качнул головой старик. — Тогда ты это… Не увлекайся поначалу. Сила-то, она ить от луны. Вертайся пораньше. Чтоб с запасом. А то был со мной случай, по неопытности тож… Дотянул до петухов, резвился все. И чувствую, что вышел весь. Тянул с последних сил задницей сосны сшибал. Поскидывал с себя все, силу чтоб поддержать. А луна уж блекнет. Тянул, покуда силы были, аж внутри весь выгорел. Не стерпел, упал в лес. А тайга у нас… Охо-хо… Я с-под Томска родом-то…

Старик замолчал и полез в карман. Достал трубку, пакет с табаком «Нептун». Долго сопел, покашливал, чиркал спичками.

Антон пытался вспомнить, где же он мог видеть этого старика. То, что видел — это было точно. Тут память Антона осечек не давала. Труднее было вспомнить, при каких обстоятельствах.

— Ну и что? — не выдержал Антон.

— Пошел… пс-пс… пешком да босиком… пс-пс… Наконец трубка разгорелась, и речь старика стала внятнее.

— А нагишом-то в тайге — слыханное ли дело? Изодрался весь, опух с укусов. Мошка жрет — сил нет. Думал, не дойду. Наутро — дождь. День льет, ночь пришла — просвета нет. Иду, голову задрал… Как луна выглянет, так я уж прыжками через бурелом да чащобу. Как башку не сломал…

Старик вздохнул и выпустил клуб дыма.

— На третьи сутки вышел на базовку. Признал. Ране слыхивал, что есть такая, верст полета от нашей деревни. Еще с полдня на гумне хоронился. Мужиков нет. Бабы все. Трое их там было. Старуха, да молодая с дочкой. Не стерпел, окликнул молодуху. А та и пугаться не думала. Да…

Старик усмехнулся едва слышно.

— Вот так и вышло… День я еще у нее отходил. Отпарила она мой испуг в бане, отходила. На телеге свезла до станции. В мужнино одела и свезла. Навещал я ее потом. Поняла она, что к чему со мной в первый раз было. Тосковала, что летать не может. Уж я бился с ней, бился… Не могу, говорит, Еремей, хоть ты что со мной делай. Оно и верно. Уж коли от бога, так от бога, а нет, так не вложишь. Доколе душа болит, дотоле летать будешь. А уж коли зажил справно да сытно, то уж не обессудь — отдай, что брал. Так и расстались с Марией. А потом уж и других ведьмаков повстречал.

— Кого? — оторопел Антон.

— Ведьмаков, — спокойно ответил старик, — которые способные. Так и на шабаш попал. Иван, кузнец с соседней деревни, свел. Он и сейчас жив: пишет когда… Там мне крепко досталось, что посторонних я в это дело впутал. Про Марию, стало быть, разговор был. Оно, конечно, и верно. Времена были — не чета нынешним. Народ шибко дремучий был. Раз-два, и петуха тебе подпустят. Особенно до баб это дело опасное. В их ить начало-то другое. В нас от мысли сила, а в их — наоборот — от души. А с душой, знамо дело, как совладать? Да баба, она баба и есть. Где не сдержится, порчу наведет… Потому и боялись огласки пуще смерти. Ну и закружило меня, завертело. А ведьмы как на подбор всегда… Наталья одна была…

— Старик закашлялся, засипел трубкой, пуская искры.

Замолчал.

— Заговорил я тебя. Светать скоро будет. Далеко лететь-то?

Антон ответил.

— М-м-м… бывал я у вас, — кивнул головой старик. И тут Антона осенило. Он вспомнил, где и когда видел этого старика. Он подходил к Антону на выставке, попросил картину, Антон даже вспомнил, что именно просил старик: «Пристань». «Волны так только у деревни моей шумят… На закате…» — бормотал он, поспевая за Антоном. Верхоянцев подошел тогда к раме, выдернул без слов картонку, протянул ее старику. И прежде чем в воздухе повисла неловкость, пожал ему руку.

— Полечу я, — сказал Антон.

— Счастливо, — откликнулся старик. — Про луну не забывай. На шабаш попадешь, поклон там… От Еремея, скажи, Столетова.

Антон поднимался вверх спокойный и уверенный в своих силах. Все выходило естественно. Неразрывна связь времен. Вот пришел и его черед принять эстафету. «Ведьмак»… — засмеялся Антон. Племя неустроенных, род неудачников… «Коли зажил сыто, да справно…» Действительно, сытых творцов не бывает…

— Алексей! — раздался звонкий женский голос. Антон кувыркнулся от испуга и закрутил головой. На светлеющем небосклоне видна была стремительно приближающаяся фигурка. Развевающаяся копна волос и белый купальник. Ведьма!

Прежде чем Антон опомнился, их тела сшиблись.

С налета оседлав Антона, ведьма крепко прижала его лицо к груди.

— Ага-а! — торжествующе кричала ведьма, и они, кувыркаясь, падали в бездну. Но вот она, смеясь, отпустила Антона, и улыбка сбежала с ее лица.

— Ты кто такой? — спросила она, отпрянув.

Ошалевший Антон глотнул воздух.

— Новенький, что ли? — обрадованно продолжала ведьма.

Она тряхнула головой, и волосы закрыли белизну незагоревшей кожи. Взяв Антона за плечи, ведьма вгляделась в него.

— Батюшки! Никак Верхоянцев? Что же ты раньше-то не летал? Еще на выставке были у тебя, думали, должен полететь… Или ты не знаешь, где шабашим?.. Вот что, Верхоянцев… Пиши мой телефон. Сюда пиши, постучала она Антона по лбу. — Ох и тетеря ты… — она с сомнением оглядела Антона. Тот приосанился и поддернул трусы. — Значит, так… Запоминай: сорок два! Повтори.

— Сорок два, — эхом откликнулся Антон.

— Девятнадцать.

— Девятнадцать, — механически повторил Антон, так и не придя в себя.

— Сорок девять.

— Сорок девять, — послушно кивнул головой Антон.

— А теперь дуй домой, Верхоянцев, — мягко добавила ведьма. — Да не смотри ты на меня так… Что же ты, ведьмы не видел, что ли?.. Я найду тебя на неделе… Домой, домой, Антон Дмитриевич! Больно несобранный вы сегодня. Не дай бог, ахнетесь где-нибудь. Все вопросы потом.

Выгнувшись змейкой, ведьма сверкнула телом и быстро исчезла на светлом небосклоне.

Антон повисел, приходя в себя, почесался немного, бормоча, глянул на редеющие звезды над головой и, вздохнув, набрал скорость.

Ориентировался он неплохо и спустя каких-нибудь тридцать минут лета был над городком. Торопливо зашел на свой дом и, чувствуя, что лететь становится все труднее, подрулил к окну спальни. Силы оставили его, когда он вцепился руками в подоконник и, тяжело дыша, перевалился в комнату. Сонное тепло кровати было так желанно, а усталость так велика, что он застонал от удовольствия и канул в сон.

Снились ему теплые волны тайги, в проплешинах которой горели огромные, в полнеба, костры, и усатый Еремей Столетов в кителе и форменной фуражке, водивший хороводы с нагими, веселыми ведьмами.

[1] Примерно 1492 год по таинственному и'до сих пор до конца не расшифрованному календарю древних европейцев.

[2] до бесконечности (лат.)

Note1

асы — боги (сканд.)

Note2

кенинг — торжественное иносказание (сканд.); щит — луна ладьи, секира — гроза щитов, битва — буря меча и т. д.

Note3

конунги — короли (сканд.)

Note4

ярл — князь, военный вождь (сканд.)

Note5

драккар — корабль викингов (сканд.)

Note6

рум — скамья для гребца (сканд.)

Note7

берсерк (сканд.) — воин, одержимый безумием во время сражения

Note8

Валгалла — обитель асов, рай героев (сканд.)

Note9

тинг — собрание, алль-тинг — всеобщее собрание (сканд.)

Note10

бонд — свободный крестьянин (сканд.)

Note11

ансы — добрые духи, полубоги, слуги асов; обитатели Валгаллы (сканд.)

Note12

руны — предписьменные знаки древней Скандинавии; каждая руна, обозначая понятие, считалась священной и использовалась при гадании

Note13

хевдин — знатный воин; вождь; сын ярла (сканд.)

Note14

битва, в которой, сражаясь с силами зла, падут боги и герои: в переносном смысле — конец света (сканд.)

Note15

сваны — демоны зла; оборотни, порабощающее людей (сканд.)

[3] От слова «панспермия» — гипотеза о появлении жизни на Земле в результате переноса с других планет неких «зародышей жизни».

[4] Индра — в древнеиндийской мифологии бог молний, грома и разрушительных стихий; Равана — повелитель зла и демонов.

[5] Низшие существа. (лат.)

[6] А. Сент-Дьерди.

[7] Песнь, наводящая ужас. (лат.)

[8] Ф. Ницше.

[9] В силу самого факта. (лат.)

[10] Фоссилизирование — переход в ископаемое состояние с сохранением структуры.

[11] Гомойотермия — поддержание постоянной температуры тела.

[12] Полностью. (лат.)

[13] Т. Уайлдер.

[14] Древнее имя Сфинкса.

[15] Агамные виды — виды животных и растений, размножающиеся без оплодотворения — почкованием или делением.

[16] hinflug (нем.) — полет в одну сторону.

[17] Абзу — бог бездны; Асаг — крылатый дракон, демон подземного мира.

[18] Г. Фильдинг.

[19] Смесь джина с лимонным соком.

[20] Плерион — остаток сверхновой звезды.

[21] С Богом! (лат.).

Content

Ефремов Иван и др Румбы фантастики. 1989 год

Иван Ефремов. Наука и научная фантастика

Семен Бойко. Наоборот

Сергей Алексеевич Булыга. Арихальк

Сергей Алексеевич Булыга. Псоглавые

Александр Александрович Бушков. Кошка в светлой комнате

ДОКУМЕНТ № 1 (Энциклопедическая справка)

ДОКУМЕНТ № 2

ДОКУМЕНТ № 3

ДОКУМЕНТ № 4

ДОКУМЕНТ № 5

ДОКУМЕНТ № 6

ДОКУМЕНТ № 7 (кспресс-информация)

Несколько слов от автора, прежде Чем все наЧнетсЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Лев Вершинин. Сага воды и огня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Василий Головачев. Милосердие динозавра

ЧАСТЬ I. Калиюга

ЧАСТЬ II. Всадники

Елена Грушко. Зимний единорог

Евгений Дрозд. Скорпион

Виталий Забирко. Войнуха

Людмила Козинец. Последняя сказка о «Летучем Голландце»

Леонид Кудрявцев. День без смерти

Леонид Кудрявцев. Озеро

Николай Орехов, Георгий Шишко. Белое пятно на карте

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВЕЧНЫЙ КАРАНДАШ

ГЕРИЛЬЕРО

БЕЛОЕ ПЯТНО НА КАРТЕ

ТАЙНА СТАРОГО ПОДВАЛА

РОВНО СТО ЛЕТ НАЗАД

СУМАСШЕДШАЯ КНИГА

ПЛАНЕТА, С КОТОРОЙ НЕ ГОНЯТ В ШЕЮ

ВЕРОЛ КАТОРО

О ВЕЧНОСТИ, О ДОБЛЕСТИ, О СЛАВЕ

Виталий Пищенко. Рекламный проспект (Фантастическая пародия в семи частях с прологом и эпилогом)

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Эпилог

Михаил Пухов. Корабль Роботов

Глава 1. Имя

1

2

3

Глава 2. Профессия

1

2

Глава 3. Призвание

1

2

3

4

Глава 4. Место работы

1

2

3

4

5

Глава 5. Образование

1

2

3

Глава 6. Работа

1

2

3

4

Глава 7. Экзамен

1

2

3

4

5

Александр Силецкий. Тропинка

Александр Силецкий. Бес Луны

Александр Силецкий. Скворечник

Михаил Шабалин. Ведьмак Антон