Льюис Уиндэм

Броткотназ

Уиндэм Льюис

Броткотназ

Мадам Броткотназ традиционна: типичная бретонка сорока пяти лет, из Ля Бас-Бретань, сердца Старой Бретани, края больших праздников Прощения. Для Франса Халса переход от портретирования жены какого-нибудь мелкого бюргера к мадам Броткотназ состоялся бы безо всякого смещения его формул или разрыва временного чувства. Он бы по-прежнему видел перед собой черное и белое — черное сукно и белый куаф[1] или чепец; и эти веерообразные, лазурно-синие поверхности для белого и холодный чернильно-черный для основных масс картины вышли бы без сучка и задоринки. Приступив к лицу, Франс Халс обнаружил бы свой любимый желтовато-красный румянец — только глубже того, к которому он привык у фламандок. Он обратился бы к той части палитры, где лежит пигмент для лиц сорокапятилетних мужчин, в противоположном конце от холмиков оливкового и тускло-персикового для juniores — девственниц и молодых жен.

Эликсиры бретонского фруктового сада почти одолели упрямый желтушный оттенок, и теперь лицо Жюли — неяркое бордо. Более поздний цвет закрепился в многочисленных крохотных цитаделях вулканической красноты. Ее очень темные волосы разделены посередине пробором и туго зачесаны назад. Брови неизменно подняты. Полагаю, она уже не смогла бы их опустить, если бы даже и захотела. Словно бы слоистое окоченение скрепляет морщины ее лба в разграфленное поле, едва напоминающее плоть, и в результате, потяни она брови книзу, они бы снова взлетели вверх, стоило бы ей ослабить мышцы. В плоти рта живости едва ли больше: он ссохшийся и сжатый — будто она все время скрывает слабый смешок, чопорно вобрав его в рот. У нее черные влажные глаза с затаенной живостью крысы. Они осторожно двигаются в этой разбухшей оболочке. Сама она перемещается бесшумнее осторожнейшей из монашек, а кисти ее рук обычно скрещены, нависая над водоразделом талии, словно прибитые невидимым гвоздем примерно на уровне пупка. Живот для нее — нечто вроде особого личного «распятия». С его гребня и свисают обе кисти, скрещенные ортодоксально, подобно искусному символу о десяти пальцах.

Вновь направляясь к дому Броткотназов этим летом, я ожидал каких-либо перемен но, спустившись по крутому и полому пандусу, ведущему от утесов гавани, тут же успокоился на этот счет. Дверь dоbit[2], с высохшим кустарником над наличником, как я разглядел, была открыта. Жюли, чью голову обматывала широкая хирургическая повязка, стояла там, выглядывая наружу, чтобы проверить, не видно ли кого. Никого не было видно. Я остался незамеченным; ведь помех она остерегалась не со стороны утесов. Она быстро исчезла внутри. Я подошел к двери кабачка в бесшумных эспадрильях (то бишь в местной обуви из пеньки и холста) и быстро заскочил вслед за ней. Я засек ее взглядом, одновременно выкрикнув:

«Мадам Броткотназ! Полундра!»

Она была за стойкой, а мензурка толстого стекла — в воздухе, донышком вверх. Ее голова запрокинулась назад, последние капли стекали по десне с нижней губы, оттопыренной, словно носик сливочника. Стакан грохнулся о прилавок; Жюли подскочила, схватившись рукой за сердце. Под стойкой, между жестянками и графинами на полке, она втолкнула бутылку. Она пыталась убрать ее из виду. Я бросился к ней и ухватил за руку.

«Рад видеть вас, мадам Броткотназ!» — воскликнул я. — «Опять невралгия?» — я показал на ее лицо.

«Ох, как вы меня напугали, месье Керор!»

Она положила руку на левую грудь и медленно вышла из-за стойки.

«Невралгия, надеюсь, несерьезная?»

Фыркнув, она похлопала себя по повязке.

«Это рожистое воспаление».

«Как поживает месье Броткотназ?»

«Очень хорошо, благодарю вас, месье Керор!» — сказала она слегка нараспев. И повторила в довесок, со слабой чопорной улыбкой: «Очень хорошо. Он ушел на лодке. А вы, месье Керор? Вы здоровы?»

«Вполне, благодарю вас, мадам Броткотназ», — ответил я, — «только, пожалуй, жажда немного мучит. Долгая была прогулка вдоль утеса. Может, выпьем вместе по стаканчику?»

«Отчего же нет, месье Керор». Она сразу же стала сдержанней. Еле слышно фыркнув, вполоборота повернулась к прилавку, устремив взгляд на стену перед собой. «Что будете пить?»

«А нет ли у вас pur jus[3] — вроде того, что я, помнится, пил у вас в последний раз?»

«Отчего же нет». Она зашла за деревянную стойку и безмолвно двинулась вглубь. Без труда отыскала требуемую бутылку бренди и налила мне стакан.

«А вы, мадам? Вы ведь выпьете со мной, разве нет?»

«Mais, je veux bien![4]» — выдохнула она со сдержанным достоинством и налила себе рюмку. Мы чокнулись.

«A votre santо[5], мадам Броткотназ!»

«A la vоtre[6], месье Керор!»

Она целомудренно поднесла рюмку к губам и отпила скромный глоток с выражением, уместным в иных обстоятельствах для причащения.

«Отлично». — Я причмокнул губами.

«Отчего же нет. Вовсе неплохо», — сказала она, со слабым фырканьем отворачивая голову.

«Хороший pur jus. Если уж на то пошло, это лучшее из того, что я пробовал с тех пор как был здесь в последний раз. Как это получается, что ваш pur jus всегда такой качественный? С этим напитком вас не проведешь, спору нет».

Она очень медленно откинула голову, сморщила нос по обеим сторонам переносицы, словно собираясь чихнуть, и действительно сделала это, издав затем смешок.

Я перегнулся через стойку и легонько похлопал по ее повязке. Она отстранилась.

«Больно?» — сочувственно спросил я.

Мой отец — думаю, я уже говорил, что он доктор — заметил в моем присутствии как-то, когда мать очень сильно пила, незадолго до того, как они разошлись, что для преодоления алкогольного отравления нет ничего лучше кумыса.

«Вы когда-нибудь пробовали микстуру из сброженного кобыльего молока? Обычная пахта сгодится. Добавляете пепсин и кусковой сахар и сутки настаиваете. Очень хороший рецепт».

На это она ответила пренебрежительной усмешкой. Затем недоверчиво провела взглядом по моему лицу.

«Превосходно помогает от рожи».

Она опять усмехнулась. Я подумал, что кумыс может оказаться полезен Жюли в любой момент, хотя и знал, что полученные ею в войне полов раны еще свежи и потому ей требуется преодоление иного рода. Мне нравилось подзадоривать ее ветеранское презрение. Она ничего не сказала, но села покорно на деревянную скамью у стола.

«Я ведь помню, у вас и раньше были эти регулярные недомогания, мадам Броткотназ», — сказал я. Она глянула на меня с сомнением, потом, слегка уязвленная, быстро отвернулась к двери.

Жюли, конечно, была скрытной, но так уж сложилось, что тайны свои ей приходилось пестовать в открытую, словно две куклы на глазах у всех. Я сделал вид, что выхватил у нее первую, затем вторую. Глянув на меня, она поняла, что я шучу. Она молчала на манер ребенка: лишь глянула на меня безмолвно с простодушно-кокетливым укором и повернулась боком. — Под стойкой, по левую руку от стоящего за ней, имелась бутылка водки. Когда все остальные уходили на реку стирать белье или же собирались на постоялом дворе по соседству, Жюли украдкой доставала бутылку, наливала себе несколько рюмок подряд и с тихими вздохами выпивала. Об этом знали все. То была первая тайна. Ее, как было описано выше, я вырвал с наскока. Вторая ее тайна заключалась в регулярных побоях Броткотназа. Тяжести они были весьма серьезной. Когда я занимал здесь комнату, ночной грохот в соседней квартире длился порой минут по двадцать. На следующий день Жюли была в повязке и едва ковыляла по лестнице вниз. Это и была рожа. Тут тоже все все знали: однако она упорствовала в своей скрытности насчет этих постыдно уязвимых объектов тайны. Я лишь хотел погладить второй из них, когда поднес руку к ее перевязанному лицу. Эти мои вторжения в публичную тайну ей только досадили. Она знала так же хорошо, как и я, когда что-то было тайной и когда нет. Qu'est-ce qu'il a, cet homme?[7] — должно быть, подумала она.

«Когда вернется Николас?» — спросил я.

Она глянула на большие часы мрачного вида.

«Il ne doit pas tarder.[8]»

Я поднял стакан.

«За его благополучное возвращение».

Первые мускульные признаки чиха, чопорное опускание рта — и мое высказывание получило подтверждение, меж тем как она подняла рюмку и сделала солидный глоток.

Снаружи стояла полная тишина: неподалеку, под утесом, я еще до того видел лодку со сложенными парусами. Это был, несомненно, Броткотназ. Когда я проходил мимо, они уже опустили весла.

Он должен был прийти с минуты на минуту.

«Налейте себе еще, мадам Броткотназ», — сказал я.

Она не ответила. Потом сказала безразлично кратко:

«Вот он!» Сложив кисти рук — крест-накрест по обыкновению, как я уже говорил, она предоставила его мне. Она создала его своим восклицанием: «Le v'lо!»

Звук шагов, такой тихий, что его почти не было слышно, донесся с наружных ступеней. Тень упала на стену напротив двери. Легкой, изящной и быстрой походкой, на каждом шагу пружиня коленями с кокетливой упругостью и покачивая с мягкой учтивостью массивной головой, в кабачок вошел высокий, плотного сложения рыбак. Вскочив, я воскликнул:

«А! Вот и Николас! Как дела, старина?»

«Да это же месье Керор!» — раздалось низкое, ласковое гудение его голоса. «Как вы? Неплохо, надеюсь?»

Он говорил низким голосом, неторопливо. Улыбка не сходила с его лица. Одет он был на бретонский манер.

«Это вы только что были в лодке — там, под утесом?» — спросил я.

«Ну да, месье Керор, должно быть, мы. А вы нас видели?» — улыбаясь, спросил он с интересом.

Я заметил его детское удовольствие от вида самого себя, там, в собственной лодке, у меня на глазах. Словно бы я сказал ему «Ага! Я вас вижу!», и мы очутились на тех же самых местах, что и тогда. Он секунду поразмыслил.

«Я вас не видел. Вы были на утесе? Вы, должно быть, только что пришли из Лоперека?»

Его инстинкт велел ему уяснить мое присутствие здесь и на утесе. Это не было любопытством. Он желал верного отображения причины и следствия. Он напрягал мозг, пытаясь вспомнить, видел ли он фигуру, идущую по тропе сверху утеса.

«Вышли прогуляться?» — прибавил он.

Он сел на край стула: симметричная уместность здорового и мощного костяка, равновесие сидящей фигуры непринужденного мужчины, принадлежащего к европейскому типу, как на фресках эпохи Кватроченто. Они с Жюли не смотрели друг на друга.

«Налейте-ка месье Броткотназу!» — сказал я.

Броткотназ жестом ограничил ее, когда она стала ему наливать, и продолжал рассеянно улыбаться, сидя за столом.

Размер его глаз и маслянистая их смазка — кремом улыбки или же неким лучезарным желе, — еще более, казалось бы, их увеличивающая, просто поразительны. У него большие ласково-насмешливые глаза, выражающие кокетство и довольство животных жиров. Стороны его массивного лба часто краснеют, как это происходит у большинства мужчин лишь в моменты замешательства. Броткотназ же в замешательстве всегда. Но его гиперемия, думается мне, вызвана постоянным притоком крови к окрестностям глаз и как-то связана с их магнетическим механизмом. Давление, порождаемое этой эстетической концентрацией в окружающих сосудах, возможно, служит тому объяснением. То, что мы называем болезненной улыбкой, когда рот слегка растянут вдоль десен и выдает небольшое болезненное сокращение — застывшая страдальческая усмешка робкого человека — редко покидает его лицо.

Поступь этого робкого гиганта мягче, чем у монашки, — описанная мной упругая пружинистость колен при каждом шаге — несомненно, результат его любви к танцам, в которых он был столь быстр, искусен и изобретателен в молодости. Когда я остановился у них первый раз, годом раньше, какой-то мужчина однажды играл на дудке на утесе, во впадину которого встроен их дом. Броткотназ услышал музыку и забарабанил пальцами по столу. Потом легко вскочил и в своей черной облегающей одежде сплясал изощренный хорнпайп[9] прямо посреди кабачка. Его покрасневшая голова была уравновешена в воздухе, лицо обращено вниз, руки попеременно вздымались над головой, а он меж тем следил за своими ногами, как привередливый кот, легко и быстро ставя их с церемониальной мягкостью то туда, то сюда и затем отдергивая прочь.

«Вы любите танцевать», — сказал я.

Его большие ласковые невозмутимые голубые глаза, насыщенные колдовством тайных соков, все так же улыбались: он тихо мне поведал:

«Je suis maоtre danseur. C'est mon plaisir![10]»

Гудящая и протяжная бретонская речь, с таким же сильным «з», как и в сомерсетском наречии, придала особую выразительность фразе C'est mon plaisir! Он хлопнул по столу и посмотрел мне в лицо со всем добродушием своей усмешки.

«Я знаток всех бретонских танцев», — сказал он.

«Обады, гавота…?»

«Ну да, бретонского гавота». — Он безмятежно мне улыбался. Это была вспышка невинного счастья.

Глядя на него, я увидел благородную ловкость его черной фавновской фигуры: как он, должно быть, устремляется в танцующую толпу на празднике Прощения, подскакивая в воздух и приплясывая с гротескной элегантностью под бинью[11], а люди тем временем стекаются на него посмотреть. Потом, взявшись за руки и не расставаясь со своими черными зонтами, они разобьются на цепочки и будут подпрыгивать в танце, сводящемся к быстрым движениям ступней. А он, все так же подобный черному фонтану движения с верхом в виде плоской черной бретонской шляпы, завязанной под подбородком, продолжит свое отдельное представление. — Его спокойная уверенность в мастерском владении этими танцами подразумевала именно такое положение, занимаемое им прежде в праздничной жизни этого языческого сельского края.

«А мадам любит танцевать?» — спросил я.

«Отчего же нет. Жюли это умеет».

Он поднялся и, со снисходительной галантностью протянув жене руку, воскликнул:

«Viens donc, Julie! Давай-ка. Станцуем вместе».

Жюли осталась сидеть, сквозь бордовую маску усмехаясь своему обворожительному мужу. Он продолжал настаивать, стоя над ней, вывернув носок в первом движении танца, учтиво вытянув руку.

«Viens donc, Julie! Dansons un peu![12]»

Посапывая и бросая по сторонам стыдливые и стесненные усмешки, оттого что позволила вовлечь себя в это действо, она встала. Они станцевали для меня подобие менуэта, вышагивая вперед и отступая назад, приседая и вставая в позы, быстро скользя ступнями по полу. Жюли исполнила свою партию, как мне показалось, с пониманием. С той же, ни капли не изменившейся улыбкой он сел на прежнее место напротив меня.

«Он и стихи сочиняет, для пения», — заметила Жюли.

«Песни на мотивы гавота, чтобы подпевать?.»

«Ну да. Спросите у него самого!»

Я спросил.

«Ну да», — сказал он. — «В прошлом я много стихов сочинил».

И с неизменной усмешкой он прогудел их нараспев сквозь почти сжатые зубы, чьи темно-желтые ряды, с клапанами которых он умело управлялся языком, походили на некий экзотический музыкальный инструмент.

Броткотназ — одновременно рыбак, dоbiteur, или же трактирщик, и «землепашец». Несмотря на эту тройную деятельность, он беден. Для постройки их нынешнего дома он растратил остатки состояния, бывшего на тот момент у Жюли — как однажды вечером поведал мне на утесе почтальон. Когда дом стоял уже готовый, под небольшой красной скалой, обтесанной, чтобы его вместить, в яркой побелке, с голой шиферной крышей и ступенями, ведущими к двери от крутого и неровного участка местности напротив нее, Броткотназ отметил завершение работ экспрессивным празднованием. Сейчас он владеет третью рыбацкой лодки и тем, что приносит ему кабачок, но этого очень мало.

Его приятели скажут вам, что он «charmant garоon, mais jaloux[13]». Они называют его «traоtre[14]». Он женат во второй раз. На этот счет слухи сообщают, что его первой жене жилось несладко. Если это правда и если следовать аналогии, то, возможно, он ее убил. Несмотря на это досье, бедняжка Жюли «его заполучила». Трижды он наследовал деньги, которые быстро тратил. Вот без прикрас его история и характер, которым его наделяют.

Наутро после побоев — когда серьезно поколоченная Жюли лежит на кровати или, тихо покачиваясь, сидит в кабачке, с тюрбаном из повязок на голове, он бесшумно выполняет ее пожелания, справляется о самочувствии и принимает нужные меры. Они — как хирург с пациентом сразу же после успешно выполненной операции. Он готов прошагать пятнадцать миль до ближайшего города и обратно, чтобы раздобыть необходимые лекарства. Он хранит серьезный вид и услужливо принимает выражения сочувствия супруге, если они будут высказаны. У него болезненная жена — такова идея: она страдает хроническим недугом. Обращается он к ней всякий раз с сострадательной мягкостью. Однако в поведении обоих есть нечто, выдающее их скованность. Они безропотны, но тем не менее помнят о кресте, который им приходится нести. Жюли нет-нет да и помянет ненароком горячность мужа. Как-то она рассказала мне, что после женитьбы они завели сойку. Птица знала, когда Броткотназ был пьян. Когда он возвращался домой с поминок или с праздника Прощения и садился за стол кабачка, сойка выскакивала из своего ящика, перебиралась через стол и клевала ему кисти рук или же с лета бросалась в лицо.

Тайна этого улыбающегося гиганта, бывшего, я полагаю, на год-два моложе своей жены, состояла, вероятно, в том, что он намеревался ее убить. У нее больше не было денег. При его репутации женобивца он мог бы сделать это без помех. Когда он отправлялся на «Прощение», она, со своей стороны, знала, что по возвращении он попытается ее прикончить. Такова, похоже, была ситуация. Если бы как-то ночью он все-таки это сделал, то искренне бы ее оплакивал. Во время fianоailles[15] со своей новой невестой он бы видел на стуле перед собой ее — Жюли, его Жюли, и, по-прежнему излучая терпимость и здоровье, пролил бы, улыбаясь, меланхоличную слезу.

«Николас, помнишь тех людей, что заходили в четверг?» — сказала она.

Он добродушно нахмурился, припоминая.

«А, да, знаю — парижане, которым комната была нужна».

«Они опять приходили сегодня днем».

«Так».

«Я согласилась их поселить. Они хотят, чтобы я им готовила какую-нибудь простую еду. Я не возражала. Я сказала, что мне надо поговорить об этом с мужем. — Они еще раз зайдут».

Он нахмурился сильнее, все еще улыбаясь, и крайне мягко опустил на пол ступню.

«Жюли, я же тебе говорил — я этого не позволю! Незачем тебе соглашаться для них готовить. Это выше твоих сил, детка моя. Ты должна им сказать, что не сможешь этого делать».

«Но они ведь вернутся. Они могут прийти в любой момент. Мне не так уж трудно сделать то, о чем они просят».

С неумолимой нежностью он продолжал ей это запрещать. Возможно, он не желал, чтобы в доме были люди.

«Твое здоровье, Жюли, этого не позволяет».

Улыбка ни на секунду не исчезла с его лица, но брови оставались нахмуренными. Это была почти перепалка. Они перешли на бретонский.

«Николас, мне пора идти», — сказал я, поднимаясь. Он встал вместе со мной, преследуя меня удвоенной учтивостью своих плавающих глаз.

«Вы должны со мной выпить, месье Керор. Правда должны! Жюли! Налей-ка стаканчик месье Керору».

Я выпил и вышел, пообещав зайти еще. Он спустился со мной по ступеням, с чрезмерной гибкостью пружиня коленями при каждом шаге, грациозно и бесшумно ступая на самые сухие участки мокрых камней. Я посмотрел через плечо, как он изящно поднимается обратно по ступеням: застывшая массивная спина, чуть наклоненная вперед, словно его упорно тянут вверх на веревке — двигались лишь его ступни.

В Керманек я вернулся почти три недели спустя. Это было утром. На сей раз я приехал в повозке торговца. Он довез меня до подножия крутого подъема, на вершине которого начинались ступени Броткотназов. Там, похоже, царило некоторое оживление. Два человека разговаривали у двери, а одна из соседок, владелица процветающего кабачка, поднималась по ступеням. Случилось самое худшее. oa y est[16]. Он ее убил! Восприняв это как должное, я зашел в кабачок, готовя в уме condolоances[17]. Она, должно быть, наверху, на кровати. Нужно ли мне подняться наверх? В зале были люди. Войдя, я оказался позади них и с изумлением узнал Жюли. Ее рука была в широкой перевязи. Из-под запятнанной материи торчали четыре непомерно раздутых и бесцветных пальца. Их-то и рассматривали соседи. На одной из ее ступней тоже была большая повязка. Жюли походила на нищенку у церковных дверей: не хватало лишь знакомого выкрика «droit des pauvres![18]». Она говорила по-бретонски, в своем обычном тоне «misоricorde[19]», с придушенным ханжеским хихиканьем. И тем не менее, даже если бы обстоятельства очевидно этого не подчеркнули, атмосфера сильно отличалась от той, к которой я привык.

Сначала я подумал: она убила Броткотназа, должно быть, так. Но этой гипотезе противоречило все, что я о них знал. Возможно, он случайно убился сам. Но, незаметный, в темном конце кабачка — он тоже был здесь! При виде его унылой фигуры, забившейся в самое сумрачное место собственной таверны, я испытал второй приступ изумления. Я колебался в недоумении. Может быть, лучше ретироваться? Я подошел к Жюли, но ни словом не обмолвился о ее состоянии, выразив лишь надежду, что она чувствует себя хорошо.

«Так уж хорошо, как можно ожидать, бедный мой месье Керор!» — сказала она с пронзительной жалобой с голосе, блестя грустными и цепкими карими глазами.

Припоминая обстоятельства моего последнего посещения и наш разговор, во время которого я похлопал ее повязку, я почувствовал, что эти торчащие, высунутые для осмотра пальцы — недостающая страница в моей книге. Что это за новая политика? Я оставил Жюли и подошел к Броткотназу. Он не вскочил: лишь слабо улыбнулся, проговорив:

«Смотрите-ка! Вот и вы, месье Керор. — Присаживайтесь, месье Керор!»

Я сел. Не снимая локтей со стола, он вновь устремил взгляд в никуда. Жюли и ее посетительницы стояли посреди кабачка; они продолжали негромко беседовать. Говорили они по-бретонски. Понимать их мне было нелегко.

Ситуация выглядела ненормальной: однако состояние Жюли было привычным. Вмешательство соседей и теперешнее уныние Броткотназа — вот что было непостижимо. В иных обстоятельствах не пришлось бы искать причину увечий; ответ — надежный, традиционный и во всех отношениях удовлетворительный — находился передо мной в лице Николаса. Но он, кого я неизменно привык видеть хозяином положения, был оглушен и не похож на себя, словно человек, не вполне оправившийся после ужасного переживания. Он, признанный посредник Рока, обычно оставался явно вне сферы mоlоe[20]. Сейчас он выглядел другим человеком — как кто-либо, не получивший желанную должность или лишенный некой привилегии. Неужто Рок обошелся без него? Таким предстал неизбежный вопрос, обретший к этому моменту четкость.

Тем временем передо мной встал поочередно ряд дилемм, заключающих те же мрачные вопросы, с которыми, несомненно, до того столкнулся и Броткотназ. Тут он овладел собой и медленно поднялся.

«Выпейте чего-нибудь, месье Керор!» — сказал он по привычке, слегка елейно.

«Отчего же нет. Стакан сидра, пожалуй», — отозвался я. — «А вы что будете, Николас?»

«Ну и я то же самое, месье Керор», — сказал он. Он по-прежнему пружинисто подгибал при ходьбе колени, но делал это, как я почувствовал, механически. Я понадеялся, что после выпивки Броткотназ оживет. Жюли в это время что-то описывала: она несколько раз наклонилась к полу, делая круговой жест свободной рукой. Ее гостьи издали горлом кудахтающие звуки, похожие на «вот-так так».

Броткотназ вернулся с сидром.

«A la vоtre[21], месье Керор!» Он отпил полстакана. Потом сказал:

«Вы видели пальцы жены?»

Я осторожно признал, что заметил их.

«Выше рука еще хуже. Кость сломана. Доктор говорит, что она, возможно, потеряет руку. С ногой тоже плохо». Он грустно покрутил головой.

Тут я взглянул на него с облегчением. К нему возвращалось его прежнее самообладание. Мне сразу стало ясно, что нечто весьма значительное послужило для него поводом, если Жюли это стоило руки, а возможно, и ноги. Вряд ли он смог бы приступить к разрушению одного лишь туловища. По меньшей мере нетрудно было понять род проблемы, которая, возможно, представилась бы.

«На сей раз у нее серьезный приступ рожи, это ясно как день», — сказал я.

Его лицо выразило смущение. Он мгновение поколебался. Его мозгу, работающему с перебоями, понадобилась настройка на прошедшее время, когда еще не было известно то, что довлело над ним сейчас. Молча он собрался и, наклонившись над столом, изумленно начал:

«Это не рожа, месье Керор! Вы разве не слышали?»

«Нет, ничего не слышал. Вообще-то я только что пришел».

Сейчас этот прирожденный казуист сообщит мне некую поразительную новость — или не сообщит? Это была не рожа.

Жюли уловила слово «рожа», шепотом произнесенное ее мужем. Она искоса глянула на меня, стоя на одной ноге, и послала мне безрассудный смешок тайного триумфа, вполне осознанный и твердый, как гвозди.

Броткотназ все объяснил.

Булочник, приехавший снизу днем раньше, попросил ее подложить камень под колесо повозки, чтобы та не укатилась. Она послушно нагнулась, вталкивая камень на место, но лошадь внезапно сдала назад: колесо переехало Жюли кисть. Это не все. Вслед за тем она поскользнулась на каменной дорожке, поскольку из пальцев у нее лилась кровь, и частично оказалась под повозкой. Те, кто там был, закричали, лошадь рванулась вперед, и повозка проехала по руке и ступне Жюли в обратном направлении.

Он пересказал мне эти факты с удивлением — именно такое ощущение испытал он, услышав их в первый раз. Он рад был мне все изложить. У его жены, а также у всех остальных по этому поводу имелось неверное или наполовину верное толкование. Потом он рассказал мне, как впервые услышал новость.

Когда случилось несчастье, он был в море. У места причала его ждало несколько соседей.

«Твоя жена покалечена! У нее серьезные увечья!»

«Что? Жена покалечена? Серьезные увечья!» — Разумеется, я его понял! Те его чувства начали передаваться и мне. Слово «серьезные» он наивно выделил. Он повторил те свои слова и изобразил выражение лица. Он воспроизвел для меня смятение и изумление и тень необоримого подозрения, прозвучавшие тогда, должно быть, в его голосе.

Тут-то я и увидел, что ему пришли в голову все те же идеи, что посетили и меня несколькими минутами раньше, когда я впервые увидел покалеченную женщину, собравшихся соседей и его удрученную фигуру, отчего-то загнанную в тень.

«У твоей жены серьезные увечья!» Я стоял там как громом пораженный — tout о fait bouleversо.

В его сознании, наверное, уже возникла знакомая картина избитой фигуры, как на lendemain de Pardon[22]. И вот внезапно он оказывается неспособным представить, что жена пострадала не от рук человека. Его одолевает мысль о том, что он сам там отсутствовал. Если кратко, то было следствие, но не было причины. В чем бы ни состояло его крайнее намерение в отношении Жюли, он — «ревнивец». Его захлестывает дикая ревность. Причина, в виде соперника, обретает воплощение в его возбужденном мозгу и властно требует следствий. В одну секунду рождается некий мужчина. Николас не верит в него, но обретает точку опоры за гранью здравомыслия. Это соперник! — другой Броткотназ; все его воображение возмущено этим супер-Броткотназом, как то, естественно, могло бы произойти с женщиной, разрешившейся героем уже героических размеров. На миг им овладевает чудовищная слабость и апатия. Он не может преодолеть беспомощность при мысли об агрессивных действиях этого героя. Его ум впадает в оцепенение, отказывается рассматривать эту фигуру.

В тот самый момент кто-то, верно, сообщил ему об истинной причине увечий. Вакуум его разума, в один миг лишившегося всей своей привычной машинерии, снова наполнился привычным содержимым. Но после момента интенсивной пустоты содержимое расположилось не совсем по-старому, какие-то его части так и не вернулись, а участь Броткотназа явила собой зияние и непривычный провал. Таким его состояние оставалось до сих пор.

После этого я поздравил Жюли со спасением. Ее глаза глянули в мои с насмешкой. Какую роль сыграл в этом я? Похоже, она думала, что меня тоже удалось перехитрить. Я прошел к прилавку и извлек бутылку водки из тайника.

«Принести вам?» — окликнул я Броткотназа. Я отнес бутылку к столу. Жюли проводила меня беглым насмешливым взглядом.

«Я побуду трактирщиком!» — сказал я Броткотназу.

Затем я щедро наполнил его стакан.

«Вы живете слишком близко от моря», — сообщил я ему.

«Приходится, если рыбачишь», — отозвался он.

«Аэс», — вздохнул я, пытаясь припомнить известную строчку из американской песни, постоянно встречаемую мной в книгах, которые я читал. Она начиналась этим свистящим вздохом короля-отступника, чьей дочерью была Аэс.

«Ну да», — вежливо вздохнул Броткотназ, предположив, что я своим восклицанием отдал должное уделу рыбака; он сидел напротив меня, согнувшись, и постукивал по столу.

«Аэс, бреман Мари Морган». Я вспомнил.

«Что вы сказали, месье Керор?»

«Это плач вашего легендарного короля из-за того, что он помог отравить море. Вы разве не изучали легенды вашего края?»

«Немного», — улыбнулся он.

Соседи расходились. Нам предстояло остаться втроем. Я посмотрел на часы. Пора было отправляться навстречу привезшей меня повозке.

«На посошок, мадам Броткотназ!» — позвал я.

Она вернулась к столу и села, медленно опустившись на стул и отставив перевязанную ступню. Взяла стакан, который я ей протянул, и почти со страстью поднесла его к губам. Мне пришло в голову, что после ампутации руки и, возможно, ступни сладить с ней станет не так просто, как раньше. Бутылка водки, несомненно, будет стоять у всех на виду, под рукой на прилавке, а жену теперь Броткотназ и пальцем не посмеет тронуть: по всей видимости, с рукой она намеревалась расстаться.

Я не испытывал к Николасу жалости; я воспринимал его как изменившегося человека. Какова бы ни была развязка происшествия в плане грозящих ампутаций, объявившиеся в его сознании беспорядок и пустота уже не исчезнут.

«За ваше скорое выздоровление, мадам Броткотназ», — сказал я.

Мы выпили, и Броткотназ направился к двери. Жюли осталась в кабачке одна.

Примечания

1

Женский чепец из полотна.

2

Небольшой бар, бистро, кабачок (франц.).

3

Крепкий алкоголь. Здесь: чего-нибудь покрепче (франц.).

4

Ну а как же! (франц.).

5

За ваше здоровье (франц.).

6

И за ваше (франц.).

7

Что это с ним такое? (франц.).

8

Должен скоро быть. (франц.)

9

Матросский танец, обычно сольный.

10

Я знаток танцев. Это мне в радость! (франц.)

11

Бретонская волынка.

12

Ну давай, Жюли! Потанцуем немного! (франц.)

13

Славный парень, но ревнивый (франц.).

14

Изменщик (франц.).

15

Помолвка (франц.).

16

Так и есть. (франц.)

17

Соболезнования (франц.).

18

Благотворительный сбор (франц.).

19

Пощадите, помилуйте (франц.).

20

Конфликт (франц.).

21

За ваше здоровье (франц.).

22

Следующий день после праздника Прощения (франц.).

Content

Льюис Уиндэм Броткотназ

Уиндэм Льюис Броткотназ

Примечания