Джулия Тиммон

Если любит — поймет

1

— Дела? Вроде бы нормально… — бормочет неподражаемая Джанин Грейсон.

Смотрю на нее во все глаза. Да нет, передо мной вовсе не Джанин, а Глория Элмог, не слишком уверенная в себе женщина, мечтающая понять, в кого же она влюблена и влюблена ли вообще или должна набраться терпения и дождаться другого, по-настоящему своего мужчину.

Заправляет за ухо прядь черных волос, та снова падает ей на лицо, но Глория о прическе как будто уже не помнит, смотрит на собственные руки и проводит пальцем по ногтю, будто заметила заусеницу, которых у нее наверняка не бывает. Сама растерянность. Она не играет, а живет чужой жизнью!

Кен, то есть Дэнни Лэндсделл, видя смущение бывшей жены, в замешательстве хлопает глазами и вместе с тем безумно рад.

— А может, нам… — взволнованно начинает он.

— Стоп! — На тротуар, где стоят Джанин и Лэндсделл, из толпы киношников выскакивает человек в смешных очках.

Элли легонько толкает меня в бок и ворчливо шепчет почти в самое ухо:

— Вот он. Сейчас начнется!

Значит, вот он какой, Максуэлл Деннард. Элли последние две недели только о нем и трещит. Рассматриваю его, чуть прищуриваясь, и жду, что последует дальше.

Деннард долго качает головой, выражая крайнее недовольство. Джанин складывает руки на пышной груди и внимательно смотрит на него, готовая выслушать любые замечания. Максуэлл поворачивается к Лэндсделлу и набирает полную грудь воздуха, явно намереваясь разразиться длинной тирадой.

— Понимаешь… как бы это объяснить? — Он сильно морщит высокий лоб, смотрит куда-то сквозь ограду из кованого железа и скребет в затылке, подбирая слова.

Запас воздуха, наверное, иссяк, сдерживая улыбку, думаю я. Придется бедняжке снова наполнить легкие. Деннард, будто услышав мои мысли, опять делает глубокий вдох.

— Да, ты говоришь с чувством и показываешь, что еще лелеешь надежду! — восклицает он, вскидывая руки. — Но надежду — на что? Что ассистентка в магазине после нескольких неудачных попыток все же подберет тебе костюм по вкусу? И ты пойдешь на корпоративную вечеринку не в чем придется, а как все приличные люди?

Лэндсделл вытягивает шею и часто моргает.

— Че-го?

Деннард слегка краснеет и с силой сжимает кулаки. Элли хмыкает, а мне, говоря по правде, забавно. Может потому, что я не актриса и никогда не окажусь на месте Лэндсделла?

— Только задумайся: любимая женщина бросает тебя и уходит к другому, можно сказать к старику, успешному и состоятельному. Да любой нормальный мужик, если вдруг после всего этого случайно повстречает ее и увидит хоть намек на то, что она не прочь вернуть прошлое… — Деннард вскидывает кулаки и потрясает ими в воздухе. Лэндсделл отходит на шаг назад, чтобы не получить по лбу. — Да он горы свернет! Вцепится в эту возможность — пусть призрачную, последнюю — стальными клещами.

— Мне что, на колени перед ней упасть? — спрашивает Лэндсделл, скептически кривя губы. — С женщинами лучше построже. Только тогда добьешься, чего хочешь.

— То-то и оно! — почти кричит Деннард, кивая так, что очки съезжают ему на кончик носа. Он неловким движением поправляет их, щелкает пальцами и с улыбкой указывает на Лэндсделла.

По-моему, его ни капли не заботит, кажется ли он кому-нибудь комичным или нет. Впрочем, этот парень отнюдь не смешон, я бы даже сказала, чем-то притягивает. Однако, на мой взгляд, чуть излишне эмоционален. И шумлив.

— Мыслишь верно! — восклицает он. — Так и играй! Твое сердце готово выпрыгнуть, ты стараешься не показать всей глубины чувств, но при этом стремишься снова охмурить Глорию, повторно покорить ее! — Он хлопает в ладоши и ныряет обратно в толпу. — Еще разок!

У-у! Как же тут интересно! Признаться, я не ожидала ничего подобного. Судя по рассказам Элли, съемочная площадка и то, что мы видим на экранах, совершенно разные вещи. Впрочем, я наблюдаю съемку впервые, во всяком случае так близко и внимательно, а Элли в этом бизнесе долгие годы. Точнее, не совсем в этом. То есть большей частью она снимается отнюдь не в серьезных фильмах, вообще не в кино. Все равно ей виднее.

— Вот! — кричит Деннард, поднимая руки над головой и хлопая в ладоши. — Теперь совсем другое дело! Молодцы. На сегодня все.

Элли надувает щеки, с шумом выпускает воздух, становится вполоборота к съемочной группе и бормочет:

— Я им не понадобилась.

— А кого ты должна была сегодня играть? — удивленно спрашиваю я.

Элли криво улыбается и машет рукой.

— Можно сказать, никого. Я должна была пройти мимо них, спиной к камере, и задеть локтем сумку Джанин. Сумка шлепнулась бы на землю, а Дэнни, как истинный джентльмен, поднял бы ее.

Она смеется, стараясь делать вид, будто ей все равно, а я чувствую ее боль и хочу что-нибудь сказать в утешение, да не знаю что. Бедняжка из кожи вон лезет, чтобы показать себя и еще хоть раз в жизни исполнить настоящую роль. Увы! Удача год за годом улыбается другим, а про бедную Элли будто вовсе забыла.

— Подумаешь! — восклицаю я с убежденностью, какую только могу изобразить. — Тоже мне роль. Ты свое сыграла, наверняка достойно, а проходят мимо пусть какие-нибудь бездарности. — Прикусываю губу.

Элли досадливо смеется.

— Свое сыграла! Посидела за кассой и сказала: «С вас тридцать три доллара». И еще парочку идиотских фраз. Под конец будет вторая подобная сцена — мне опять придется поднапрячься! — Она шлепает себя по бедру, ухмыляется и смотрит на меня так, будто во всех ее неудачах виновата одна я. — Роль кассирши тоже для бездарностей. На это ты намекаешь, да? Лучше бы так прямо и сказала…

— Да ты что, Элли! — перебиваю ее я.

— Ничего. — Она резко поворачивается, чтобы уйти, я хватаю ее за руку, пошатываюсь, спотыкаюсь о бордюр и уже падаю, но кто-то ловит меня сильной рукой и с легкостью возвращает в вертикальное положение.

— Осторожнее. Так дважды два сломать шею. Только трупов нам не хватало.

Поднимаю глаза и вижу прямо перед собой Максуэлла Деннарда. Он изучающе разглядывает мое лицо, качает головой, переводит взгляд на Элли, которую я до сих пор держу за руку, и кивает.

— Вас я помню, — говорит он. — Вы сыграли уборщицу.

— Кассиршу, — с обидой поправляет его Элли.

— Ах да, кассиршу. — Деннард щелкает пальцами и тычет в нее. Ненавижу эту привычку, но у него это выходит как-то по-особому. Менее фамильярно, чем у других, что ли. — Простите. И сыграли весьма неплохо, — говорит он явно из вежливости и, глядя уже не на Элли, а на меня, спрашивает: — А вы?

— Гм… — Я в растерянности улыбаюсь. — Я никого не играла и не собираюсь…

Деннард приподнимает очки и смотрит мне в глаза так, будто мы уже встречались и он об этом прекрасно помнит, но запамятовал, где именно.

— Постойте, постойте… Вы Кэрол… Кэрол Грин? Или Гринуэй? Одна из претенденток на роль ученой в фильме Томаса… — Он умолкает, потому что я отрицательно кручу головой.

— К кино я не имею никакого отношения. Пришла просто так, с подругой.

Лицо Деннарда делается строгим. Она возвращает очки на место.

— А кто вам разрешил?

Я вся съеживаюсь под его похолодевшим взглядом и пожимаю плечами.

— Никто. У меня спросили, что я тут делаю, а я, признаюсь честно, схитрила… — Умолкаю, надеясь, что Деннард махнет на нас рукой и отправится по своим делам, но он ждет объяснений, причем с таким видом, что я чувствую себя обязанной договорить: — Я ответила, что я консультантка по уголовному сленгу. — Хихикаю.

Деннард поднимает брови.

— Мой фильм не про уголовников.

— Я знаю — читала сценарий. Это я просто так сказала… первое, что пришло в голову. Одна клиентка моего отца этим подрабатывает — ездит на съемочные площадки и дает разные советы. Подсказывает, как объясняются настоящие уголовники, как себя ведут. Она сама сидела — правда, недолго — из-за какой-то мелочи. Я почему-то вспомнила о ней, ну и назвалась консультанткой. — Непродолжительно смеюсь. — Мне вроде бы поверили, не удивились и не стали задавать вопросы.

Деннард не сводит с меня пытливого взгляда.

— В нашем деле насмотришься такого, что уже ничему не удивляешься. — Он поправляет очки и немного наклоняет вперед голову. — Говорите, она клиентка вашего отца? А он у вас…

— Психолог, — спешу ответить я, чтобы Деннард не стал высказывать предположений.

— Хм… — Замечаю в его глазах проблеск улыбки и расслабляюсь, но лицо Деннарда вновь серьезнеет. — В любом случае посторонние нам только мешают. Неужели вы не понимаете?

Вытягиваюсь по струнке, как первоклашка перед грозным директором, и крепче сжимаю руку Элли. Та молчит и наверняка душит в себе смех — я чувствую это по тому, как она напряжена и едва заметно вздрагивает.

— Конечно, я все понимаю… Но, по-моему, никому не помешала. — Поворачиваюсь к Элли, и она кивает в подтверждение моих слов.

Деннард берется за подбородок и о чем-то на миг задумывается.

— Странно, что вы не актриса. Лицо у вас, гм… своеобразное.

Качаю головой.

— Нет-нет, актерство совсем не для меня. — А что для тебя? — безрадостно спрашивает внутренний голос. Незаметно вздыхаю. О работе и карьере сейчас лучше не вспоминать, а то нападет тоска.

Элли внезапно ахает, прижимает руку ко рту и смотрит на часы.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Ой, я совсем забыла! Мы же договорились встретиться с Седриком! Едем, а то я опоздаю и он опять будет весь вечер бурчать. До свидания, мистер Деннард!

Элли тянет меня за руку в сторону автостоянки, а я, не пойму почему, медлю, поворачиваю голову и смотрю на Деннарда.

— Может… составите мне компанию за ужином? — вдруг спрашивает он. — Времени у меня, правда, немного, но был бы очень рад… — Его взгляд перемещается на застывшую от удивления Элли. — Ваша подруга все равно спешит. Простите, забыл, как вас зовут…

— Элизабет Сэндерс, — мгновенно напуская на себя важность, отчетливо произносит Элли.

— Ах да. — Деннард снова смотрит на меня. — Лиз все равно спешит, — повторяет он.

Лиз, эхом отдается в моих ушах, но я не заостряю на этом особого внимания. О том, что я отвечу согласием, я уже знаю, но должна найти благовидный предлог. Впрочем, если задуматься, можно обойтись и без него. Дельная мысль не заставляет себя ждать.

— Что ж, я не против, — произношу я, высвобождаясь из хватки Элли. — У меня на сегодняшний вечер как раз никаких планов.

— Прекрасно. — Деннард довольно потирает руки, и его лицо расплывается в улыбке.

Элли негромко, но многозначительно кашляет и хлопает меня по плечу.

— Ладно, Келли. Созвонимся.

Она бежит прочь, а мы с Деннардом, оба слегка растерянные, провожаем ее долгими взглядами.

Сегодняшнюю сцену снимали в Бруклине. Вечер солнечный, жара спала, и дует живительный ветерок. Мы не стали ломать голову над тем, куда поехать. Прогулялись до Смит-стрит и зашли в первый же ресторанчик. — Здравствуйте! Столик на двоих? — спрашивает возникшая перед нами будто из-под земли загорелая официантка с улыбкой до ушей.

Пожимаю плечами. Какая нам разница, за какой сесть столик, мы ведь не молодожены. Деннард уверенно кивает, девица ведет нас к свободному столику у огромного окна, приносит меню и желает приятного вечера.

Деннард заказывает бокал содовой и куриный суп. Я вообще-то выпила бы вина, но баловаться алкоголем в присутствии почти незнакомого мужчины, может трезвенника да еще и далеко не простого смертного, как-то неудобно. Прошу принести мне стакан ежевичного сока и салат из тунца, чеддера и перепелиных яиц.

Деннард щелкает пальцами и указывает на меня.

Наверное, я как-то показываю, что мне это не совсем по вкусу — бывает, я не могу скрыть чувств. Эх, актрисой мне никогда не быть! В общем, Деннард вдруг смотрит на свою руку, пожимает плечами и смущенно смеется.

— Дурацкая привычка, верно?

— Гм… верно. — Извинительно улыбаюсь. — Не слишком-то приятно, когда в тебя тычут пальцем. Хотя… Теперь так делают все вокруг, и, по сути, в этом нет ничего особенно страшного. У меня бабушка британка и помешана на хороших манерах. Это она твердила мне все детство — указывать на людей пальцем неприлично. — Что-то я разболталась. Даже делается немного не по себе. Передо мной сам Максуэлл Деннард, который работает с Джанин Грейсон и блистательным Оливером Райдером. Мне сидеть бы помалкивать и радоваться, что выпала столь редкая удача, а я чуть ли не делаю ему замечания.

Приносят напитки, и я делаю глоток сока.

Деннард сосредоточенно смотрит себе на руку.

— О чем это я хотел спросить?

С улыбкой пожимаю плечами. Он трет висок, сдвигая заушник очков, отчего выглядит забавнее, чем на площадке, и бормочет себе под нос:

— О чем-то важном… А! — Он снова щелкает пальцами, выставляет указательный, одергивает себя, смеется, поправляет очки и опускает руку на стол. — Мы до сих пор друг другу не представились. Наверняка по моей вине. Я, знаете ли, теперь будто не принадлежу самому себе.

Улыбаюсь.

— Лично я прекрасно помню ваше имя.

— Да? — Деннард с некоторым смущением улыбается и отпивает воды из бокала. — Известность для меня далеко не главное, точнее это, конечно, тоже немаловажно, но в первую очередь хочется добиться другого… — Он машет рукой. — Впрочем, об этом потом. Если вам интересно.

Интересно ли мне? Да я чувствую себя так, будто все происходит не наяву, а я лишь сижу и мечтаю об этом знакомстве.

— Скажите же, как зовут вас, — просит Деннард.

— Келли Броуди.

— Келли, — повторяет Деннард так, будто каждый звук, из которых состоит мое имя, прозвучал для него как-то по-новому. Или будто в его голове уже вырисовывается новый сценарий и главную героиню тоже зовут Келли. Вряд ли она похожа на меня. Я обыкновенная девушка… Деннард кивает каким-то своим мыслям и снова смотрит мне в глаза. — И ты зови меня просто Максуэлл. Или Макс — как хочешь.

— Хорошо.

До чего он чудной! Но почему-то все больше и больше располагает к себе. Как это у него получается? Он вроде бы ничуть не старается казаться лучше, чем есть. Или, может, вся эта его оригинальность сплошная игра? Может, киношники — актеры, режиссеры, сценаристы — лицедействуют постоянно, надо и не надо?

— Смит-стрит теперь и правда как игрушка, — произносит Максуэлл, глядя в окно. — А в семидесятые изобиловала забегаловками и допотопными магазинчиками. Как описано в «Бастионе одиночества». Не читала?

Качаю головой. Максуэлл с улыбкой машет рукой.

— И не нужно. Книжка довольно большая и близка далеко не всем. Наверное, только те, чья жизнь схожа с судьбой главного героя, могут оценить ее по достоинству.

— Что у него за судьба? — интересуюсь я.

— Он родился и вырос на Дин-стрит, белый мальчик среди афро— и пуэрториканцев. Терпел унижения, приспосабливался. Как и сам автор книги.

У него поразительно приятная манера говорить, поэтому, игра это или не игра, постепенно забываешь, что его окружение — кинозвезды и прочие знаменитости. Я мало-помалу расслабляюсь, слежу за его лицом, на котором, кажется, отражается каждая эмоция, и не замечаю, что слушаю его с полуулыбкой. Если бы он без конца не поправлял очки, я, наверное, даже нашла бы его весьма симпатичным. Очки… Заостряю на них внимание. По-моему, они его портят.

— Я тоже родился в Бруклине, — говорит Максуэлл.

— Серьезно? Значит, и ты вроде героя из этой книги?

Он смеется и качает головой.

— По счастью, почти нет. Во-первых, в отличие от Рейчел Эбдус, наша мама до сих пор в семье, никогда не прикасалась к наркотикам и не убегала бог знает куда с хиппи. Во-вторых, я в отличие от Дилана не учился в местной муниципальной школе ни дня — меня сразу определили в частную, манхэттенскую. А через год мы туда переселились, и я не появлялся в Бруклине лет пятнадцать. Но книгу прочитал не без удовольствия. Она в любом случае напомнила мне раннее детство.

Медленно киваю, пытаясь представить себе Максуэлла семилетним ребенком. Наверное, он отличался недетским умом и любознательностью и выбивался из толпы, хоть и в школе не был окружен сплошь темнокожими детьми.

Приносят заказ. Максуэлл расстилает на коленях салфетку и принимается охотно поглощать суп. Я пробую салат — вполне недурно. Надо бы перейти к тому, о чем я собираюсь попросить Максуэлла, хотя почему-то не хочется, чтобы он решил, будто я спешу им воспользоваться. Напряженно придумываю, как бы начать издалека, а потом незаметно заговорить о главном, но он сам приходит мне на выручку.

— Давно ты дружишь с… гм… Лиз?

— Элизабет. Да, давно. Даже сложно сказать, сколько лет. — Радуюсь, что все складывается столь удачно, но стараюсь выглядеть так, будто об Элли в эти минуты вообще не думала. — Странно, что ты ее не запомнил. Она еще в девяносто пятом сыграла в молодежной комедии роль отъявленной хулиганки, ее до сих пор узнают на улице.

Максуэлл замирает, поднеся ложку ко рту, сужает глаза и задумывается.

— Подожди-ка… — Он опускает ложку в тарелку. — Случайно не в «Переспорить дьявола»?

— В нем самом, — отвечаю я, откидываясь на спинку стула и воображаемо потирая ладони. Процесс пошел! Только бы Максуэлл не перескочил на другую тему!

— Она там гоняет на серебристо-черной «Ямахе» и танцует сальсу? — спрашивает он.

— Совершенно верно.

Максуэлл одобрительно кивает.

— Отличная работа! В самом деле отличная.

— Кстати, — говорю я, отодвигая тарелку и складывая перед собой руки, — почему так выходит? — Мгновение-другое молчу, чтобы он поверил, будто на эти мысли меня навели исключительно его вопросы. — Тогда все единодушно признали, что Элизабет Сэндерс талантлива, но ей больше ни разу не довелось сыграть пусть не главную, ну хотя бы не эпизодическую роль? — договариваю я.

Максуэлл кивает, показывая, что вполне понимает, о чем речь.

— Такое случается. Некоторые актеры блеснут внезапно в довольно раннем возрасте, но тут же гаснут.

Я не желаю верить в то, что Элли навсегда угасла. Не может быть, чтобы все ее многолетние старания закончились ничем. С другой же стороны… Нет. О худшем пока не буду даже думать.

— Но ведь если в человеке есть талант, не может же он взять и вмиг исчезнуть?! — восклицаю я.

Максуэлл поджимает губы и разводит руками.

— Увы, бывает и такое. Особенно если свою единственную роль человек сыграл подростком, а с годами изменился — внешностью, характером, даже отчасти темпераментом.

— Не понимаю. Что в ней такого изменилось? — спрашиваю я. — Бедняге просто не везет, вот и все! — Наклоняюсь вперед. — Может, ты присмотришься к ней повнимательнее?

Представляю, как Элли дает Максуэллу свои лучшие видеозаписи — на некоторых она в купальниках, на других в мини-юбках и топах, а на одной вообще топлес, правда стоит к камере спиной, — и в груди шевелится нечто вроде протеста. Приехали! Уж не ревную ли я? Нет, это просто смешно. Во-первых, Максуэлл еще ничего не ответил, во-вторых — Элли только и делает, что высмеивает его, а в-третьих… Боже, к чему я все это перечисляю? И с какой стати не слишком счастлива при мысли, что он увидит Элли во всей красе?

Задумываюсь. Может, дело в том, что я, хоть у меня вроде бы тоже фигура в норме, более зажата, чем Элли? Не могу свободно проплыть по Центральному парку в платье с глубоким вырезом и с открытой спиной, поэтому и немного завидую Элли? Интересно, можно ли этому научиться? Быть более свободной, раскрепощенной? Вдруг в одних это с рождения, а к другим приходит с возрастом? Или тут обязательно нужна та самая артистичность?

Или мне не по себе лишь потому, что напекло голову либо окончательно лишили рассудка придирки Вайноны.

Максуэлл о чем-то размышляет.

— Присмотреться повнимательнее? — задумчиво повторяет он. — Но пробы давно позади, роли утверждены, треть фильма мы, слава богу, отсняли.

Оживленно киваю, прогоняя неуместные мысли.

— Знаю. Но, может, будешь иметь ее в виду на будущее?

— На будущее? Да, пожалуй… — Максуэлл отправляет в рот еще ложку супа и промокает губы салфеткой. — Странно, что я сразу не заострил на Лиз особого внимания. А ведь, кажется, кто-то упоминал о «Переспорить дьявола». Наверное, один из моих ассистентов, ответственный за подбор актеров. Н-да. — Он что-то прикидывает в уме, качает головой и вдруг смущенно смеется. — Открою тебе секрет: это моя первая режиссерская работа. Я давно связан с миром кино — пишу сценарии. А теперь вот решил попробовать самостоятельно снять фильм. — Прикладывает руку к груди. — Признаюсь честно, это безумно интересная работа, но и безумно сложная. Ты должен учитывать и помнить обо всем на свете, в некотором смысле — как бы кощунственно это ни прозвучало — быть богом.

Он улыбается и на миг становится таким открытым, доступным и уязвимым, что меня охватывает странное желание помочь ему. Я чуть не прыскаю. Внутренний голос насмешливо спрашивает: кем ты себя возомнила? Максуэлл говорит, что обязан быть чуть ли не богом, а ты, видите ли, чувствуешь, что в состоянии давать ему советы. Бред!

— Сегодняшняя сцена должна была быть длиннее, но, чтобы сэкономить время и, соответственно, деньги, пришлось ее сократить, — говорит Максуэлл.

Так вот почему Элли не посчастливилось задеть несчастную сумку, думаю я.

— А актерам, которые должны были сегодня сниматься, но так и не дождались своего часа, вы не считаете нужным сообщать о сокращениях? — с нотками обиды за подругу спрашиваю я.

Максуэлл хмурит брови.

— Им никто ничего не сказал?

— Нет.

Он в отчаянии качает головой и вздыхает.

— Вот видишь, я же говорю: несчастный режиссер должен помнить обо всем, контролировать всех и каждого. А мне катастрофически не хватает опыта, я стараюсь сосредоточиться на самом главном и упускаю из виду массу прочих, менее важных вещей. — Он упирается локтями в стол, обхватывает голову и выглядит совершенно несчастным.

— Да не расстраивайся ты так, — бормочу я. — Наберешься опыта и будешь знать все хитрости и тонкости.

Максуэлл сокрушенно проводит по лбу рукой, снова вздыхает и с печально-лукавой улыбкой постукивает пальцем по заушнику очков.

— Чтобы казаться солиднее, я даже прибегаю к разным глупостям. Вообще-то я ношу линзы и ненавижу пиджаки, но чтобы актеры и вся съемочная команда…

Очки, думаю я, уже не слушая его. Вот чем я могу ему помочь. И для этого вовсе не надо быть богиней — он и сам, оказывается, самый обыкновенный человек.

— Послушай, — говорю я, когда Максуэлл умолкает. — Но ведь все прекрасно знают, что ты в этом деле новичок, включая, скажем, техников или водителей.

Максуэлл задумывается и слегка краснеет. Почему мне все больше нравится его смущение и даже этот едва заметный румянец? Может, дело в том, что при высоком росте, одухотворенном взгляде и некой внутренней твердости, которую чувствуешь с первого мгновения, Максуэлл никогда не кажется слабым, женоподобным?

— Да, конечно — все это знают, — соглашается он.

— Так для чего тебе казаться солиднее? Будь собой, более того — пользуйся своим положением, — говорю я, внезапно смелея. — Только подумай, режиссером-новичком ты больше не будешь никогда в жизни. Наоборот, напоминай об этом всем и каждому, пусть поддерживают тебя, помогают. У некоторых из них опыта выше крыши.

Максуэлл внимательно меня слушает. Я обвожу взглядом его плечи и вспоминаю, с какой легкостью он подхватил меня, когда я чуть не упала, а я, знаете ли, далеко не малышка. По-видимому, у него неплохая фигура, но пиджак слишком широкий, а под ним свободная джинсовая рубашка, отчего кажется, что он полноват, даже несколько неуклюж. И опять же эти очки…

Я приподнимаюсь, наклоняюсь над столиком и прикасаюсь к заушнику его очков.

— Можно?

Максуэлл улыбается уголком рта и кивает. Я снимаю с него очки и оценивающе смотрю на его лицо. Он немного напрягается, но не протестует и тоже разглядывает меня так, будто я стала несколько иной. Впрочем, это же естественно: люди, у которых проблемы со зрением, в очках и без них видят по-разному. Лучше я ему кажусь или хуже? Хотя какая разница? Сейчас речь не обо мне. О нем.

У него очень выразительные бархатно-карие глаза, но без очков он выглядит менее защищенным. Задумчиво прикусываю губу.

— Говоришь, обычно носишь линзы?

— Да, — с улыбкой отвечает Максуэлл, забирая у меня очки и собираясь снова их надеть, но я мягко прикасаюсь к его руке, прося не торопиться, и сажусь на место.

— А что, если тебе подобрать другие очки? Такие, в которых ты чувствовал бы себя комфортнее и которые не скрывали бы красоту твоих глаз?

Максуэлл с недоверчивой улыбкой чуть склоняет голову набок.

— По-твоему, у меня красивые глаза? — спрашивает он.

Пожимаю плечами.

— Конечно.

— У тебя тоже, — говорит он.

Мы несколько мгновений смотрим друг на друга молча, потом между нами будто вспыхивает невидимая вспышка и мы одновременно потупляемся. Максуэлл глядит на часы.

— Ой, мне пора бежать. Ребята наконец нашли подходящий дом, мы искали его несколько недель, совсем сбились с ног. В девять у меня встреча с владельцем. Только бы разрешил нам снимать! — Он складывает руки перед грудью, потом щелкает пальцами, указывает на меня, тут же поднимает палец вверх и смеется. — Значит, по-твоему, лучше прямо так и говорить: я ставлю фильм впервые, сжальтесь над бедным неопытным.

Я изгибаю бровью.

— Ну бедным себя называть ни к чему. А вообще-то да, примерно так. — Широко улыбаюсь.

— Знаешь, а ведь ты права, — с прищуром говорит Максуэлл. — Почему я сам до этого не додумался? Хотя понятное дело почему. Потому что о подобном размышлять некогда. — Он вдруг замирает и вскидывает руку с поднятым пальцем. — А может, ты согласишься быть моим консультантом? Не по уголовному сленгу, конечно, а по всяким таким вещам?

Смеюсь и повожу плечом.

— Не знаю, не знаю… У меня в этом деле тоже никакого опыта.

— Но начинать ведь когда-нибудь надо? — подмигивая говорит Максуэлл. — Вдруг это занятие тебе понравится настолько, что ты забросишь нынешнюю профессию? Кстати, ты не сказала, кем работаешь. — Он вытягивает руку ладонью вперед. — Но об этом после. Обо всем после. Если я, конечно, тебе еще не надоел.

— Представь себе, почти нет, — шутливым тоном отвечаю я.

Максуэлл смеясь поднимается из-за стола и надевает очки.

— Да, и об очках. Может, выберем новые вместе? Ты посмотришь на меня со стороны, так сказать оценишь? В субботу, идет?

Я медленно киваю, думая о том, что сейчас с превеликим удовольствием сменила бы профессию. Увы, предложение Максуэлла больше походит на шутку. Во всяком случае, много подобных клиентов не наберешь.

— Тогда дай мне, пожалуйста, свой телефон, — радостно говорит он, доставая сотовый.

Диктую номер, Максуэлл вводит его в записную книжку и читает вслух:

— Зеленоглазая Келли. Отлично. Я позвоню тебе, может завтра. До скорого. — Он продолжительно жмет мою руку, расплачивается и убегает.

2

— На работе надо заниматься работой, а не личными делами, — отчеканивает возникшая из ниоткуда Вайнона.

Поворачиваю голову и как дура молча хлопаю ресницами. Начальница испепеляет меня учительским взглядом.

— Чтобы больше подобного не повторялось! — распоряжается она. — Вот список. Позвони по этим номерам и узнай, у всех ли есть наш электронный адрес. Если нет, продиктуй или попроси их адреса и разошли письма. — Она протягивает мне лист бумаги и с важным видом удаляется.

Мне хочется взвыть. Разорвать дурацкий список на мелкие кусочки и швырнуть гадине вслед. Но я лишь тяжко вздыхаю и закрываю свой электронный ящик.

— И ведь подкрадывается так, что не услышишь, — шепчет из-за соседнего стола Джессика Фишер. — Кошка!

Я с удовольствием прибавила бы: «драная». Увы, Вайнона Хоулден, напротив, вся из себя. Благоухает «Шанелью», накрашена так, будто каждый день перед работой ездит к визажисту, одевается для офиса, я бы сказала, слишком вызывающе.

Она примерно моего возраста, британка, как моя бабуля, и появилась в нашей компании бог знает откуда. Я работаю здесь полгода офис-менеджером. Принимала меня Сара, доброжелательная, спокойная, улыбчивая. Совершенно другой человек! С ней мы договорились, что секретарскими делами я буду заниматься лишь первое время, а когда освоюсь, стану менеджером по продажам.

Мне уже поручали беседовать с новыми клиентами, и у меня вроде бы неплохо получалось… Но нежданно-негаданно Сара куда-то исчезла и ее место заняла Вайнона. Ходит слух, что, дабы попасть на эту должность, она переспала с кем-то из больших боссов. Кошмар!

Теперь меня снова загружают бестолковейшими заданиями. Позвони туда, спроси то, найди в Сети такой-то адрес. Хоть кричи «караул»! Поговаривают, будто Вайнона у нас временно, но прошло уже три недели, а она как будто и не собирается уходить.

Неохотно беру трубку и начинаю обзванивать фирмы из списка, а как только часы в углу компьютерного экрана показывают полдень, вскакиваю, хватаю сумку и выхожу из опостылевшего офиса. По пути в кафе, что на соседней улице, набираю номер отца.

— Привет, золотце!

— Пап, я больше так не могу! — ною я. — Я не то что не продвигаюсь вперед, я деградирую! А ее совершенно не интересует, на что я способна, могу ли приносить фирме больше пользы. Сегодня она застукала меня на месте преступления — я всего лишь заглянула в свой почтовый ящик! Словом, все идет черт знает как.

— А Сара так и не появлялась? — озабоченно спрашивает отец.

— Нет, как будто провалилась сквозь землю.

— Подожди еще какое-то время и, если ничего не изменится, ищи другую работу.

— Да… — несчастно произношу я. — Только не очень это приятно — снова рассылать резюме, ждать ответа. И на собеседования не наездишься, когда целый день работаешь. — Тяжело вздыхаю.

— Раз так складываются обстоятельства, ничего не поделаешь, — говорит отец. — Ты, конечно, смотри сама, я, ты ведь знаешь, не считаю возможным вмешиваться в твою жизнь, но, похоже, у тебя нет другого выбора.

— Да уж…

— А в остальном как дела? — интересуется он. — С кем-нибудь встречаешься?

— Гм… — Вспоминаю о Максуэлле Деннарде и почему-то краснею. — Постоянно — ни с кем. Но недавно познакомилась с одним парнем. Он сценарист и режиссер, снимает фильм, в главных ролях — Джанин Грейсон и Оливер Райдер.

Отец присвистывает.

— Очень интересно.

— У нас с ним ничего такого, — торопливо прибавляю я. — Во всяком случае, пока. И потом… В общем, не буду торопить события.

— Конечно. — Отец некоторое время молчит, но даже по тому, как он дышит, я понимаю, что разговор не окончен. — Да, кстати… Я все-таки надумал съездить в отпуск. Может, слетаю на Барбадос.

Я рада — папа не отдыхал несколько лет подряд, весь в работе, о себе совершенно не думает, — но догадываюсь, с кем он хочет поехать, и вся внутренне напрягаюсь. Проходит мгновение, другое… Я молчу, не прибавляет ни слова и отец. Может, все же она отказалась составить ему компанию? — с надеждой размышляю я. Он ведь сказал «задумал» и «слетаю» в единственном числе.

— И Нина будет свободна, — сдавленным голосом произносит он. — Мы, наверное, поедем вместе.

У меня обрывается сердце. Последнее время отец не упоминал о своей пассии, и я надеялась, что их страсть поостыла, во всяком случае что все не столь серьезно. Напрасно. Очевидно, папа просто-напросто понял, что мне неприятно о ней слышать, и щадил меня.

— Очень хорошо, — отвечаю я, стараясь казаться спокойной, но сознавая, что мой голос звучит неестественно. Эх, кого-кого, а отца я не желаю расстраивать, что бы ни случилось. Если бы не Нина…

— Мы еще не решили точно, — оправдывающимся тоном произносит он.

— Угу, — мычу я, не зная, что говорить.

— Может, передумаем. — Отец вздыхает и прибавляет совсем другим голосом: — Ладно, золотце, держи меня в курсе дел. Насчет работы. И по пустякам не расстраивайся.

— Постараюсь.

— Люблю тебя.

— И я тебя люблю, пап.

В дверь звонят четыре раза подряд, потом громко стучат. Я устала на проклятой работе как собака. Лучше бы с утра до вечера без передышки занималась чем-то толковым; я же почти бездумно нажимала телефонные кнопки. От безделья сильнее устаешь. Плетусь к двери, на ходу надевая домашнюю футболку. Я прекрасно знаю, кто пожаловал. Без приглашения и предварительно не звоня, ко мне заявляется только Элли.

— Салют! — восклицает она, с торжественным видом поднимая бумажный пакет. Опять накупила в «Макдоналдсе» гамбургеров и хот-догов. Как ей удается оставаться при этом в прекрасной форме — ума не приложу. Я поднимаю руки.

— Нет уж, я эту гадость есть отказываюсь.

— Как хочешь! — Элли проходит в гостиную, устраивается на диване и ставит пакет на колени. — Мне больше достанется.

Кривлю губы.

— Что произошло, Келли? — спрашивает Элли, доставая ход-дог.

— В каком смысле?

— Сегодня я еду на съемку этой идиотской рекламы, а мне звонит… Угадай кто?

Я сразу понимаю, о ком речь, но прикидываюсь озадаченной.

— Сам Максуэлл Деннард! — провозглашает Элли. — Говорит, хотел бы снова посмотреть мои видеоматериалы. Обещать ничего не обещает и пока ничего не может предложить, но чтобы знать на будущее… Правда, он упорно зовет меня «Лиз». Лиз! — Она негодующе встряхивает волосами, кладет ноги на столик и с прищуром смотрит на меня. — Признавайся, что ты ему наболтала.

— Ничего особенного, — отвечаю я, пожимая плечами. — Во всяком случае, ничего такого, что не соответствует действительности.

Звонит мой сотовый, и мы с Элли одновременно поворачиваем головы. На экранчике высвечивается неизвестный номер.

— Он! — с сияющими глазами объявляет Элли.

Я машу в ее сторону рукой, беру телефон и иду в другую комнату. Элли, явно умирая от любопытства, крадется за мной следом, не очень-то стараясь идти бесшумно. Нажимаю на кнопку приема.

— Алло?

— Келли? Это Максуэлл. Ну как, ты принимаешь мое предложение?

Смеюсь.

— Я подумала, это шутка.

— Вовсе нет. Твои советы прямо-таки чудодейственны. Если завтра встретимся, я все расскажу. Уделишь мне часок-другой?

Элли корчит потешные рожицы. Я отворачиваюсь, чтобы не видеть ее, потому что — странное дело! — хочется побыть с голосом Максуэлла один на один. Он звучит по-другому: более спокойно и даже немного ласково.

— В котором часу? — спрашиваю я.

Элли дергает меня за рукав, но я не обращаю внимания на ее выходки.

— В пять тебе будет удобно? — спрашивает Максуэлл. — Надеюсь, оптики в это время еще работают.

Улыбаюсь. Похоже, он и правда решил во всем следовать моим советам. Забавно.

— Отлично. В пять. Где?

— Если хочешь, я за тобой заеду, — предлагает Максуэлл.

Я, хоть и не привыкла раздавать малознакомым людям свой адрес, тотчас говорю, где живу.

— До завтра, зеленоглазая Келли, — произносит Максуэлл до головокружения медленно, и по моим голым рукам бегут мурашки.

— До завтра, — бормочу я.

Подруга рывком разворачивает меня к себе лицом, как только я убираю от уха трубку, и с шутливо-возмущенным видом подбоченивается.

— Ах вот, оказывается, в чем дело! — восклицает она. — У них шуры-муры!

— Никакие не шуры-муры, — бормочу я, пытаясь скрыть смущение, но губы растягиваются в предательски довольной улыбке.

— Кого ты пытаешься надуть, старую мудрую тетку Эл?! — с несерьезной требовательностью спрашивает Элли. — Рассказывай, как тебе это удалось!

— Что удалось? — Я возвращаюсь в гостиную, забираюсь с ногами в кресло и обнимаю подушку.

Элли, проследовав за мной по пятам, укладывается на бок на диване, подпирает щеку рукой и снова берет хот-дог, от которого не успела откусить ни кусочка.

— Как это — что удалось? — спрашивает она жуя. — Обворожить великого и всемирно известного Максуэлла Деннарда, конечно.

— Во-первых, никто не говорит, что я его обворожила. Во-вторых, пожалуйста, не иронизируй. Да, он пока не знаменит, но то ли еще будет. — Я гордо приподнимаю голову, будто речь обо мне и моих собственных грядущих успехах.

Элли замирает, не проглотив прожеванное, и всматривается в меня так, будто у меня на лице внезапно высыпали веснушки.

— Послушай, Келли… Да ты никак влюбляешься?

Хмыкаю и повожу плечом.

— Почему сразу «влюбляешься»?

— Вид у тебя… гм… характерный… — Элли моргает. — Он тебе что, правда так сильно понравился? Я думала, в твоем вкусе совершенно другие ребята. Красавчики типа Дэвида и Кристофера.

— Я тоже так думала, — бормочу я, чувствуя, как к щекам приливает краска. — Сильно ли он мне понравился? Гм… Точно не знаю… Пожалуй, да… Во всяком случае, мне так кажется.

На мое счастье, в субботу с утра пораньше Седрик увозит Элли в Нанатакет. Останься она в Нью-Йорке, готова поспорить, заявилась бы ко мне и до обеда изводила бы подколками и шуточками. Я просыпаюсь рано, хоть по выходным люблю поспать подольше, и едва раскрываю глаза, как задаюсь вопросом: что мне сегодня надеть? По большому счету, особенно суетиться не стоит, ведь встреча с Максуэллом не совсем свидание. Я все утро брожу по квартире, пытаясь уверить себя в том, что о новой одежде нечего и думать, а в начале двенадцатого натягиваю джинсы и топ, вылетаю из дома и еду прямиком в «Бергдорф Гудман». Там сейчас приличные скидки — до пятидесяти процентов.

Народу тут видимо-невидимо. Девушки, взрослые дамы и даже бабушки — словом, женщины чуть ли не всех возрастов — толкаются между стойками с одеждой, крутятся возле зеркал, примеряя шляпки и прикладывая к себе платья, и стоят в очередях у примерочных. На дворе лето, суббота как по заказу солнечная и не слишком жаркая. Все готовятся к свиданиям, встречам и праздникам.

Кручу в руках две вешалки — на одной полупрозрачный топ с очень тонкими лямками, а главное телесного цвета, что выглядит весьма и весьма сексуально. Вторая вещица тоже милая, но более закрытая, из ткани поплотнее. Сдержанного шоколадного цвета. Примеряю оба топа, и тот и другой мне в самый раз. Долго думаю, на каком остановить выбор, размышляю, осмелюсь ли надеть первый, и в итоге покупаю оба.

Домой возвращаюсь в половине второго, выпиваю чашку кофе и, представьте себе, все оставшееся до выхода время крашу и перекрашиваю ногти, укладываю волосы, накладываю макияж. Я прекрасно понимаю, что красавиц, которыми окружен Максуэлл, мне в любом случае не переплюнуть. И потом мы встречаемся по делу — так долго торчать перед зеркалом глупо. Но мне себя не остановить. Внутри будто завелся моторчик.

Без десяти пять смотрю на себя последний раз. На мне полупрозрачный топ, и выгляжу я вроде бы на все сто. Нет, я не намалевалась, как на маскарад, и не соорудила бог знает что на голове. Волосы, хоть я и сушила их полчаса феном, лежат ровными волнами и вместе с тем очень естественно. На губах поблескивает розовая помада, глаза у основания ресниц оттенены коричневым. Все вполне уместно для пятичасовой субботней почти не романтической встречи, даже этот потрясающий топ.

Улыбаюсь себе и, взяв сумку, подхожу к двери, берусь за ручку и замираю. В груди начинает что-то дрожать, ладонь влажнеет.

Трусиха! Жалкая трусиха! — обзываю я себя, быстро возвращаюсь и переодеваюсь в шоколадный топ. Досадно, что мне не хватает смелости. Но так я буду чувствовать себя увереннее.

Выбегаю на улицу и вижу на дороге прямо напротив подъезда большую черную машину. Водитель сигналит. Максуэлл!

Пересекаю тротуар с волнительным трепетом внутри. По-моему, я успела соскучиться. Еще бы! В противном случае не готовилась бы к этой встрече, будто к самому что ни на есть настоящему любовному свиданию!

— Привет, зеленоглазая! — говорит Максуэлл, когда я сажусь в машину. — Как настроение?

— Замечательное.

— Очень рад. Итак, едем за очками?

Он сегодня совсем другой. Не взвинчен, не напряжен. Рядом с ним совершенно расслабляюсь и я. Мне вдруг кажется, что и в полупрозрачном топе я чувствовала бы себя вполне свободно. Жаль, что я не достаточно смелая, ах как жаль!

В оптике Максуэлл деловито подбоченивается и окидывает быстрым взглядом длинные ряды очков в витрине. Странно. Я думала, мы сначала обратимся за помощью к консультанту, потом Максуэлл примерит все, что предложат, а я посмотрю на него со стороны.

— О! — с уверенностью и торжествующе восклицает он. — Вот эти будут в самый раз.

Я смотрю на очки и не знаю, что сказать. Они старомодные, огромные, в толстой пластмассовой оправе. Удивительно, что такие вообще выпускают. Неужели на них есть спрос? Смотрю на совершенно серьезное лицо Максуэлла, и ответ на вопрос возникает сам собой. Есть. Очевидно, спрос есть…

— Будьте добры, — любезно обращается Максуэлл к консультантке. — Дайте примерить вот эту оправу.

Девушка смотрит на него вопросительно, но тут же кивает, доброжелательно улыбаясь. Им нельзя показывать, одобряют ли они выбор покупателя, надо со всеми быть одинаково приветливыми.

Максуэлл берет очки, подходит к зеркалу, надевает их, оценивающе смотрит на свое отражение, поправляет волосы, немного поворачивает голову в одну сторону, потом в другую, одобрительно кивает и смотрит на меня.

— По-моему, самое то, а? В этих я и чувствую себя гораздо комфортнее и выгляжу не слишком строго. Даже немного смахиваю на Вуди Аллена, а он для большинства актеров — царь и бог. Что скажешь?

Я стою, совершенно сбитая с толку. Неужели у него настолько дурной вкус? Или проблема во мне? До чего же глупо выходит… Я согласилась быть кем-то вроде его личного советчика и не справляюсь с первым же заданием — молчу будто воды в рот набрала. Если бы Максуэлл примерял нечто не столь вопиюще уродливое, было бы куда легче сказать: нет, приятель, это не годится.

— Ну так что? — спрашивает он с нотками нетерпения.

Консультантка смотрит то на него, то на меня.

— Гм… — мычу я, суматошно придумывая, как выкрутиться. Нет, в таких очках он мне вообще не нравится, проносятся в голове. С ним таким мне будет даже немного стыдно. Надо бы как-то аккуратно отговорить его, но как это сделать? Сказать «ты в них безобразен» или что-нибудь в этом роде у меня не повернется язык…

— Не пойму, почему ты молчишь? — спрашивает Максуэлл, хмурясь. — Скажи «нравится». Этого будет вполне достаточно. Я ведь не прошу осыпать меня комплиментами. Закажем такие — и дело с концом.

— Да, но… — бормочу я краснея.

— Что? — требовательно спрашивает Максуэлл.

Мне хочется исчезнуть отсюда. Испариться. Забыть о том, как по-дурацки я крутилась в примерочной, раздумывая, смогу ли стать девочкой-секси. Для парня в таких очках… Мне вдруг делается совестно. Из-за каких-то глупых очков я готова отвернуться от человека, совершенно потерять к нему интерес! Неужели я настолько поверхностная и бездушная? Неужели способна оценивать людей лишь по внешности? Нет! Надо сейчас же придумать достойный выход. Набираю полную грудь воздуха и заставляю себя улыбнуться.

— А может…

Максуэлл внезапно складывается пополам и, придерживая нелепые очки, разражается хохотом. Я секунду-другую смотрю на него, часто моргая, потом смекаю, что он всего лишь разыграл меня, и тоже покатываюсь со смеху. К нам присоединяется консультантка, и мы все трое хохочем так, что на глаза наворачиваются слезы.

— Очень прошу, больше не надо так со мной шутить, — говорю я. Мы в кафе рядом с оптикой, зашли выпить по чашке капучино. — Я иногда принимаю за чистую монету самые невероятные вещи, а потом чувствую себя круглой дурой. Максуэлл снова смеется.

— Я не думал так затягивать игру, но очень уж было занятно наблюдать за тобой.

— Ах так! — с шутливой воинственностью произношу я. — Я согласилась ему помочь, а он надо мной издевается!

Максуэлл поднимает руки.

— Ну-ну, не шуми. Я больше не буду. Кстати, о твоей помощи. Я пообещал рассказать, какие чудеса творят твои советы.

Киваю и подпираю щеку ладонью. Максуэлл сегодня в футболке и расстегнутой рубашке. Верно я догадалась, у него фигура что надо: футболка обтягивает рельефную грудь и плоский натренированный живот. Носить мешковатые пиджаки ему противопоказано.

— В общем, нам нужен был дом, — начинает он. — Дом Оливера, то есть Майкла, которого Оливер играет. Один мы нашли, но я до последнего надеялся подыскать что-нибудь более подходящее.

Приподнимаю брови.

— Неужели это настолько сложно — найти место для съемок?

— В отдельных случаях адски сложно, — увлеченно продолжает Максуэлл. — Понимаешь, дом Майкла должен говорить о мужественности, успешности, состоятельности, красноречиво рассказывать о хозяине и мире, в котором он живет. Большинство мест, где мы побывали, не дотягивают до нужного уровня, остальные принадлежат слишком богатым людям, а они просят за съемку астрономические суммы, которых у нас нет. Первую сцену в доме Майкла мы снимем послезавтра. Я уже было совсем отчаялся найти что-либо более или менее пригодное, но тут вдруг ребята звонят и говорят: нашли то, что нужно. Позавчера в девять вечера я встретился с владельцем этого дома. Весьма приятный человек. Судя по акценту, француз. Средних лет, с удлиненными волосами, курит трубку. Я воспользовался твоими советами: пиджак и очки оставил в машине и, как только познакомился с этим парнем, сразу сказал, что снимаю фильм впервые, что еще малоопытен и так далее. По-моему, именно это и сработало.

— Он согласился? — спрашиваю я.

— Да! — объявляет Максуэлл с победной улыбкой.

— Вот здорово! — Хлопаю в ладоши. — И что это за дом?

— Здание из бурого песчаника, стоит, думаю, пятнадцать-двадцать миллионов долларов. Интерьер в стиле Макинтоша — одним словом, подходит нам как нельзя лучше. У меня будто камень с души свалился. Если хочешь, приезжай в понедельник на съемку.

— А во сколько? — спрашиваю я, вспоминая о том, что послезавтра должна буду снова ехать в офис и выполнять тупые распоряжения Вайноны.

— В десять утра, — говорит Максуэлл.

— В десять… — Прикусываю губу. — К сожалению, я не смогу. Надо быть на работе.

Максуэлл всматривается в меня внимательнее.

— Воспоминания о делах тебя, по-моему, не радуют.

— Убивают, — хмуро признаюсь я.

Максуэлл прищелкивает языком.

— Зачем тогда нужна такая работа?

— Я была бы ею вполне довольна, сейчас уже вовсю общалась бы с заказчиками. Если бы не эта пигалица, Вайнона Хоулден. Она мой новый босс. Черт знает откуда взялась. Из-за нее все мои надежды сделать карьеру в фирме пошли прахом.

— Вайнона Хоулден, — как-то странно на меня глядя, медленно повторяет Максуэлл.

Я в своем гневе не придаю этому особого значения.

— Так что на ваш дом у меня, к сожалению, взглянуть не получится. — Смеюсь. — Забавно. Позавчера за то, что я явилась на съемку, ты был готов врезать мне по шее, а сегодня уже приглашаешь.

— Скажешь тоже — врезать по шее! — Максуэлл усмехается и делает глоток капучино. — Это я так, не всерьез. Наверняка я показался тебе таким грозным из-за очков.

Сейчас он в линзах и выглядит правда куда менее строгим. И более привлекательным. Признаюсь честно, я исподтишка даже наблюдаю за другими женщинами, которые время от времени бросают на него заинтересованные взгляды, и немного горжусь, немного ревную.

В очках, которые мы заказали, он вообще прелесть. Может, не стоило подбирать их с такой тщательностью?

— И потом теперь ты мой личный консультант, — прибавляет Максуэлл. — Я обязан тебя приглашать. Кстати, мы не заключили контракт и не оговорили условия. Может, займемся этим прямо сейчас?

Не пойму, шутит он или говорит серьезно. Скорее всего, это игра, дурачество, но я не вполне уверена. Не знаю и того, нравлюсь ли я ему как женщина, ну хотя бы немного. Черт! Зря я сняла тот топик.

— Говорить о контрактах у меня сейчас нет желания, — отвечаю я. — Юридический язык слишком тяжеловесный и нагоняет тоску.

— Согласен, но без него никуда. Так уж заведено.

— Не в любой ситуации уместны формальности, — говорю я, сама не вполне понимая, какой вкладываю смысл в эти слова.

Максуэлл на миг задумывается, многозначительно смотрит на меня и кивает.

— Ты права. — Он допивает капучино и потирает висок. — Жаль, что в понедельник ты занята. Но, может, вырвешься в среду? Мы будем в районе Пятой авеню.

— Пятой авеню? — озадаченно переспрашиваю я.

— Ага. Около полудня.

— У меня как раз начинается перерыв.

— Замечательно. Приедешь?

— Да.

3

Останавливаемся у моего дома. Машину Максуэлл оставил на стоянке, и целый квартал мы шли пешком.

Я провела в его компании не часок-другой, а целый вечер. Сейчас начало первого. Я бы и вообще с ним не расставалась — слушала бы и слушала его рассказы до самого понедельника. Но правила приличия требуют закруглиться. Во всяком случае, на сегодня.

— У тебя есть… гм… муж или друг? — неожиданно интересуется Максуэлл, глядя на мои темные окна.

Меня вдруг охватывает страх. Что, если этот парень такой, как все они, люди кино? Непостоянный и несерьезный, все время ищет новых приключений и относится к любовным связям, как, скажем, к спорту, к азартной игре?

— Сейчас нет, — медленно отвечаю я, раздумывая, не лучше ли соврать, что у меня кто-то есть. — Точнее… замужем я вообще не была, а с другом… — Умолкаю и пытаюсь понять по лицу Максуэлла, что у него на уме.

Он продолжает рассматривать окна, будто это освещенные, как в картинной галерее, полотна Пикассо и будто у него нет и мысли меня соблазнять. Страх в моей душе капля за каплей исчезает, уступая место любопытству, а потом досаде. Неужели я совсем ему не интересна? И он даже не попытается поцеловать меня? Может, со мной что-то не так?

— А с другом мы расстались, — договариваю я. — Он вдруг понял, что должен найти себя, решил пожить в Мексике, потом в Вест-Индии или Венесуэле — посмотреть мир. И уехал. Мне надоело быть как будто несвободной и в то же время одной и через четыре месяца я написала ему, что между нами все кончено.

Максуэлл переводит на меня взгляд.

— А если бы он уехал на фронт или в командировку?

Пожимаю плечами.

— Фронт или дела — это совсем другое.

Максуэлл понимающе кивает.

— Верно. Оставить такую девушку и податься на поиски себя… Ты уж извини, но у него, наверное, не все в порядке с головой.

— Не надо его обзывать, — заступаюсь я за Кристофера, а самой безумно приятно.

Максуэлл улыбается, по-моему с грустинкой.

— Что ж, Келли, спасибо за помощь и за приятный вечер. Кстати! — Он поднимает палец. — Может, посоветуешь что-нибудь еще? Раз не сможешь всегда быть на площадке?

Я слегка нахмуриваюсь, заставляя мысль работать совсем в ином направлении. Не так-то это просто, когда на улице ночь и глаза парня, с которым общалась целый вечер, так загадочно поблескивают в свете фонарей.

— Гм… Может, тебе стоит быть с ними помягче? — спрашиваю я. — С актерами, как бы они ни играли?

Лицо Максуэлла делается сосредоточенным.

— По-моему, больших успехов невозможно достичь криком, — поясняю я.

Максуэлл чуть сдвигает брови. Я пугаюсь: не перегибаю ли я палку? Но тут он с готовностью кивает.

— Да, все верно. Я сам понимаю, что чересчур расхожусь, когда мне кажется, что кто-то играет не совсем так. Но, видишь ли, в такие минуты эмоции бьют из меня фонтаном, такое чувство, что ничто на свете их не остановит. Вообще-то я совсем не истерик… — Он почесывает макушку.

— Остановить собственные эмоции в состоянии только ты, — говорю я. — А для этого надо лишь полностью осознать, что толку от этого будет намного больше. Поставь себя на место актера. Любому приятнее, когда ему делают замечания или что-то подсказывают аккуратно — образно говоря, шепотом.

Максуэлл задумчиво кивает.

— Да, все правильно. Буду стараться.

— И еще, — прибавляю я, сама пытаясь говорить как можно мягче. — Обращаться к людям лучше так, как они сами себя называют, ведь есть такие формы имен, которые некоторых просто бесят.

Максуэлл смотрит на меня в растерянности.

— Ты о чем?

— Например, о том, что мою подругу ты называешь «Лиз», а у нее это слово ассоциируется с соседкой из детских времен — грязнулей, врушкой и двоечницей. Конечно, Элли в твоем фильме почти ничего не значит, но дело не в ней, а в самом подходе к людям.

— Элли?

— Так к ней обращаются самые близкие — Эл, Элли. Остальным она представляется Элизабет и хотела бы, чтобы ее звали именно так.

Максуэлл на несколько мгновений задумывается и качает головой.

— Надо же! Казалось бы, все так просто и незначительно, а с другой стороны… — Он благодарно смотрит на меня и с улыбкой произносит: — Тебя мне сам Бог послал. Буду перевоспитываться. — На его лбу углубляются морщинки. — А как тебе удается все это подмечать?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Может, это от папы? Он прекрасный специалист, мы с ним большие друзья, и я во многом похожа на него… — Запинаюсь, вдруг подумав о том, не кажусь ли я нескромной. — Я хочу сказать, вероятно отчасти его способности быть психологом передались мне, вот и все…

Максуэлл кивает.

— Да, скорее всего. — Он протягивает мне руку. — Спасибо тебе, Келли. И спокойной ночи.

Я вкладываю в его руку свою, он сжимает пальцы, на миг замирает, медленно притягивает меня к себе и снова останавливается, проверяя, стану ли я сопротивляться. У меня от ликования все замирает внутри. Значит, все-таки дело не в топе… То есть и в таком, как этот — не очень-то сексуальном, — я ему понравилась…

Чувствую на щеке дыхание Максуэлла, и глаза застилает расплывчатая дымка. Взгляд приковывают к себе его губы, и, кажется, если они тотчас не прикоснутся к моим, я…

Максуэлл наклоняет голову и непродолжительно меня целует.

— Спокойной ночи, Келли, — горячо шепчет он и, когда я раскрываю глаза, уже идет прочь.

Среда выдается жаркая и влажная. Элли сегодня до вечера снимается в роликах для телемагазина, рекламирует какие-то чудо-пояса, при помощи которых якобы можно без всякого труда избавиться от целлюлита и лишнего веса, и прочую дребедень. Приезжаю на Пятую авеню в четверть первого, наспех перекусив мороженым и выпив стаканчик колы, смотрю по сторонам и вижу потоки народа, а съемочной команды не замечаю. Ужасно не хочется отвлекать Максуэлла от работы, но что мне остается? Конечно, надо было сразу договориться точнее, но я об этом как-то не подумала.

— Да? — тяжело дыша и чересчур деловито, отвечает на звонок Максуэлл.

Я в первое мгновение теряюсь. Почему он так неприветлив? Может, что-то изменилось?

— Гм… Максуэлл, это Келли.

— А, Келли! — восклицает он, явно стараясь быть поласковее, но его голос дребезжит от напряжения. — Не можешь нас найти?

Слава богу, он хотя бы помнит, что пригласил меня, и подробно объясняет, где находится съемочная площадка. Я прекрасно ориентируюсь в Манхэттене, поэтому, хоть и из-за шума плохо слышу, понимаю с полуслова, куда следует идти, и ничего не переспрашиваю.

— Хорошо, скоро буду. — Закрываю телефон и двигаюсь с потоком людей в сторону парка.

Что-то мне все это не нравится. Не представляю, как можно снимать в такую жару, притом в будний день, когда кругом такая толкотня. Мое внимание привлекает настоящее столпотворение — сотни людей стоят вытянутым кольцом, свистя и что-то выкрикивая. Где-то внутри щелкают вспышки и визжит какая-то женщина:

— Оливер Райдер! Я от тебя без ума, О-о-оливер!

Тут мне становится ясно, что происходит. Съемочную площадку атаковали папарацци и страстные поклонники Райдера и Грейсон.

— Джанин, детка, улыбнись старине Бобу! Ну же! — перекрикивает гул мальчишка лет шестнадцати. Ишь ты! Старина Боб!

Оливеру Райдеру около шестидесяти, но он до сих пор в прекрасной форме, а Джанин примерно тридцать, но выглядит она так, что невозможно определить ее возраст. Конечно, их все обожают и, разумеется, в столь людном и открытом месте тотчас окружили, позабыв о делах.

Теперь понятно, почему Максуэлл так странно ответил. Представляю, в каком он, бедный, напряжении, и начинаю протискиваться сквозь толпу.

— Эй, поосторожнее! — возмущается детина с банкой пива в руке. — Всем охота посмотреть, не тебе же одной!

— Простите, — бормочу я, еще настойчивее пробивая себе дорогу. Прядь моих волос за что-то цепляется. Я дергаю головой, слышу оглушительный вопль, поворачиваюсь и вижу темнокожую девицу в громадных серьгах, такую же рослую, как я, может даже выше. За одну из сережек я и зацепилась. — Прошу прощения, — с глупой улыбкой говорю я, торопливо распутывая волосы.

От несносной жары и влаги моя футболка прилипла к спине и животу, ноги нещадно оттаптывают, народ ближе к середине стоит все плотнее. Когда я наконец пробиваюсь сквозь толпу и выхожу к съемочной площадке, даже страшно подумать о том, как я выгляжу. Мой взгляд падает на Максуэлла, и я тотчас забываю о своей внешности. Он уже в новых очках, но выглядит измученным. Волосы влажные, на лбу поблескивают капли пота. Папарацци лезут прямо в кадр, заботясь лишь о том, как бы сделать побольше снимков. Максуэлл то и дело поднимает глаза к небу и беззвучно двигает губами.

— Еще один дубль! — командует он и в эту минуту замечает меня.

Я улыбаюсь и киваю. Максуэлл делает шаг в мою сторону, но я жестом прошу его не отвлекаться, быстро подхожу сама, на миг сжимаю его руку, и он благодарит меня за незатейливую поддержку быстрым выразительным взглядом. Я снова отхожу.

Максуэлл не сказал, что позвонит и все объяснит после, но слова тут ни к чему, я все поняла и без них. И, знаете, было что-то более интимное в этой коротенькой немой сцене, поэтому у меня в душе, несмотря на гомон вокруг и безжалостно палящее солнце, воцаряется мир и поселяется уверенность в том, что это начало, многообещающее начало новых отношений. И следующего этапа в моей жизни.

Я ёжусь, будто от прохладного ветра, хотя до предела прогретый воздух словно замер.

Начинают снимать новый дубль. Максуэлл погружается в работу и на меня больше не смотрит. Мне это и не нужно, достаточно видеть его и упиваться впечатлением о тех считанных секундах, когда мы обменялись взглядами. Сегодня он в одной футболке и джинсах и смотрится намного естественнее и привлекательнее, хоть трикотажная ткань тоже пропиталась потом и облепила его торс.

— Джанин, у тебя отличная задница! — кричит тот же голос.

Я теперь вижу, кому он принадлежит. Совсем юному долговязому парнишке, который умудрился забраться на дерево и сидит на ветке футах в десяти от Джанин.

Я только теперь осознаю, что тоже могу взглянуть на актеров, и поворачиваю голову. Джанин играет как всегда великолепно. Бесподобен и Райдер, но обоих то и дело отвлекают наглые фотографы.

Бедняга Максуэлл, думаю я, отступая назад и начиная вновь пробираться сквозь толпу — мой перерыв скоро закончится, а опаздывать я не желаю, неприятностей на работе мне и без того хватает. Максуэллу не поможешь ничем — ни словом, ни делом. Но если бы можно было что-нибудь придумать, я даже задержалась бы и мужественно выслушала бы выговор Вайноны. Боже!.. Неужели я влюбляюсь?! Да, по-видимому да… Или дело лишь в том, что я слишком давно ни с кем не встречалась?

Оглядываюсь. Максуэлла уже не видно, только слышен сквозь шум других голосов его баритон. Он говорит громко, но не кричит, как в день нашего знакомства, хотя в такой суете мог бы позволить себе не сдерживаться.

Нет, меня влечет к нему не потому, что после разрыва с Кристофером прошло целых полтора года и я просто устала быть одна. Все намного серьезнее, по-моему серьезнее, чем с кем бы то ни было.

— Твоя задача подписаться на рассылку автоновостей на «Альта-Висте», причем не всех подряд, а только о продукции, которой торгуем мы, — диктаторским тоном произносит Вайнона, когда я вхожу и сажусь перед ее столом. Раньше этот был кабинет Сары, но обстановка постепенно меняется — на месте шкафа из светлого дерева поблескивает стеклянно-стальной, со стен исчезли картины. Внутренне вздыхаю, думая о том, что надеяться на возвращение Сары, видимо, бессмысленно.

— Подписаться на рассылку автоновостей? Только о маслах и фильтрах? Ты уверена, что это возможно? — с сомнением в голосе спрашиваю я.

Лицо Вайноны делается каменным. Несколько мгновений она просто смотрит на меня, отчего я начинаю чувствовать себя ничтожеством.

— Я ставлю задачу перед тобой. У меня своих дел видимо-невидимо.

— Но…

— Ты свободна, — отрезает Вайнона, уже поднимая трубку.

Меня душит волна негодования. Я чувствую, что уже не могу сдерживаться, что прямо сейчас осыплю эту красавицу потоком брани и напишу заявление об уходе. Она с таким видом, будто меня уже нет в кабинете, набирает номер и произносит приторно-сладким голосом:

— Арчибалд? Здравствуй, дорогой. Я ознакомилась с твоим предложением и подумала, что нам надо встретиться. Идея, конечно, исключительная, однако…

Я медленно поднимаюсь со стула и, пыхтя от злости, ухожу прочь. Глупо осыпать бранью того, кто напрочь забыл о твоем существовании и в упор тебя не видит.

— Что, опять придумала что-нибудь этакое? — сочувственно спрашивает Джессика, когда я возвращаюсь на рабочее место.

Видимо, у меня все написано на лице. Рассказываю Джессике о своем новом задании. Та закатывает глаза.

— Такое впечатление, что эта стерва задумала извести всю женскую половину коллектива, — поглядывая на дверь, вполголоса говорит она. — Нормальные отношения у нее только с Дороти и Белиндой.

— Точно, — мрачно соглашаюсь я.

Дороти и Белинда наши уборщицы, им обеим за пятьдесят. Тяжело вздыхаю, захожу на «Альта-Висту» и, заранее зная, что с заданием мне не справиться, поскольку оно невыполнимо, начинаю щелкать по ссылкам и вводить комбинации слов в окно поиска. Через два часа строчки начинают прыгать перед глазами, а на сердце от осознания того, насколько бессмысленно я провожу драгоценное время, скребут кошки.

Пишу письмо администрации сайта и буквально через четверть часа получаю сообщение.

«Спасибо, что пользуетесь нашими услугами. Ответить на ваше письмо сразу не можем из-за большой загруженности. Приносим извинения».

Все ясно. Ответ отправился автоматически. Читать мое дурацкое письмо никто не станет, во всяком случае объяснять, что подписаться на новости только об автомаслах и фильтрах у них невозможно. Это понятно и идиоту. Скрепя сердце набираю номер Вайноны и рассказываю, что мои попытки осуществить ее план не увенчались успехом.

— Я разве тороплю тебя, дорогая? — спрашивает она так, будто я позвонила, как только вернулась из ее проклятого кабинета.

— Не торопишь, но мне кажется, что нет ни малейшего смысла…

— Послушай, мне некогда, я уезжаю на важную встречу, — бесцеремонно перебивает меня она.

Я криво улыбаюсь, представляя, что это будет за встреча. С каким-нибудь пижоном, перед которым Вайнона пустится кокетничать и кривляться.

— А ты напряги мозги и придумай выход. Не подпишешься сегодня, значит, продолжишь поиски в понедельник. — Связь прерывается.

— Чудесно, — бормочу я, совсем падая духом.

— Ты, главное, не особенно расстраивайся, — шепотом советует Джессика. — Бери пример с Вайноны — у нее всегда нос кверху, ничем ей не испортишь настроения.

Молча киваю и снова набираю номер — на сей раз своего бывшего одноклассника. Он компьютерный гений, знаток программного обеспечения. В старших классах бегал за Элли, но она его так и не приняла.

— Джимми, привет. Есть пара минут?

— Здорово, Келли, — басит Джим. У него плюс ко всему идеальный слух, нет нужды ему называться — всех знакомых он мгновенно узнает по голосу. — Да, пара минут найдется. Как поживаешь?

— Нормально, — отвечаю я, растягивая губы в улыбке, чтобы голос не звучал слишком кисло. — Послушай…

Рассказываю, в чем моя беда. Джим без лишних слов обещает выяснить к вечеру, можно ли что-нибудь придумать. Благодарю его и кладу трубку. Теперь делать совершенно нечего. За полчаса, которые остаются до перерыва, я дважды выхожу в туалет — просто так, чтобы от безделья не сойти с ума и смочить холодной водой запястья да покрывающийся испариной лоб.

А в двенадцать наконец-то вылетаю на улицу и глубоко вздыхаю, подставляя лицо яркому солнцу. Сегодня папа, наверное чувствуя, насколько мне тошно, звонит сам.

— Ну как твои дела, золотце?

— Неважно, — честно признаюсь я.

— Лучше или хуже, чем в прошлый раз?

— Хуже.

Рассказываю об изощренном глумлении надо мной Вайноны и чуть не плачу. Отец тяжело вздыхает.

— Так-так. Надо что-то придумывать. Посоветовал бы тебе уйти оттуда сегодня же, но совсем без работы ты затоскуешь больше теперешнего, а найти новое место сейчас, в августе, когда стоит такая жара и большинство горожан в отпуске, не так-то просто.

Шмыгаю носом и жду, что он предложит.

— А что, если тебе набраться терпения, протянуть еще недельки две и тоже взять отпуск? — произносит он.

— Неплохая мысль, — бормочу я. — Какое-то время можно отдохнуть, а потом разослать резюме по кадровым агентствам или непосредственно по фирмам. Лето как раз закончится… Да, пожалуй я так и поступлю, — приободряясь, говорю я.

— Вот и славно. — Отец кашляет, но я чувствую, что отнюдь не из-за простуды, а просто чтобы перейти на другую тему. — А с тем парнем у тебя как? — спрашивает он. — С режиссером?

Бесшумно вздыхаю. Максуэлл не звонил ни в среду вечером, ни вчера. Я начинаю волноваться и снова подумываю о том, достаточно ли я привлекательна и желанна.

— Он весь в делах, — говорю я как можно более веселым тоном. — Позавчера я одним глазком взглянула на Грейсон и Райдера! На Пятой авеню. Потом расскажу подробнее.

— Любопытно, — отвечает отец, и я слышу в его голосе нотки жалости ко мне. Его не проведешь! — Пообещай, что постараешься не грустить. Ни из-за работы, ни из-за всего остального, — просит он.

— Обещаю, — говорю я. — Ладно, пап. Мне пора бежать. Люблю тебя.

— И я тебя, золотце.

Вообще-то никуда мне не надо бежать. Перерыв, можно сказать, только начался, к ланчу я еще даже не притронулась и потом, поскольку Вайноны в офисе нет, могу с чистой совестью минут на десять опоздать, мне никто слова не скажет. Я схитрила лишь потому, что не желаю разговаривать о Нине, а папа, если бы мы не прекратили беседу, наверняка снова упомянул бы о ней.

Неторопливо съедаю салат и только приступаю к десерту, когда снова звонит телефон. Смотрю на экранчик с замиранием сердца: увы, это опять не Максуэлл. А мама. С ней последние несколько лет я общаюсь без особой охоты.

— Здравствуй, милая!

— Привет, мам!

— Как дела?

— Все хорошо, — равнодушным тоном отвечаю я.

— Есть какие-нибудь новости?

— Нет, никаких.

— Живешь там же, работаешь на прежнем месте, замуж не собираешься?

— Да, да и нет, — говорю я.

— Ну и слава богу.

Какое-то время молчим. Наверное, и мне следует спросить, как поживает мама, но я как обычно решаю: раз она говорит вполне радостным голосом и регулярно звонит, значит, все в полном порядке.

— Я немного занята, мам. Созвонимся потом, ладно?

— Конечно. Я люблю тебя.

— Пока.

Раньше напоследок она непременно спрашивала, как отец. А с некоторых пор перестала им интересоваться — может, из чувства вины, а может, ревнует его к Нине и жалеет, что в свое время сглупила. Или по каким-то другим причинам. Мне, если честно, все равно. Доедаю ланч и плетусь в офис. До конца рабочего дня еле дотягиваю.

В третий раз телефон звонит, когда я, смертельно уставшая, вхожу в квартиру.

— Алло? — На экран я уже даже не взглянула.

— Келли?

Максуэлл. Наконец-то! Мою разбитость как рукой снимает, хочется издать торжествующий вопль или станцевать победный танец.

— Да?

— Привет, это Максуэлл.

— Я узнала.

— Очень рад. Какие у тебя планы на завтра? — таинственным голосом спрашивает он.

— Пока никаких, — говорю я, вздыхая с облегчением. Меня уже одолевали страшные мысли о субботе в полном одиночестве и в мучительных раздумьях про свою несчастную долю.

— Тогда я приглашаю тебя к себе, на креветки с чесночным соусом собственного приготовления. Конечно, ими можно отравиться, но я предупреждаю заранее. Что скажешь?

— Мм… — произношу я, прикидываясь, что тщательно обдумываю его предложение. — Пожалуй, я соглашусь, но лишь в том случае, если ты включишь в меню противоядие.

— Вообще-то если я затеваю кого-нибудь отравить, — со всей серьезностью произносит Максуэлл, — то довожу дело до конца, но в особых случаях…

Мы оба смеемся.

— Жду тебя к семи, — говорит он. — Записывай адрес.

Я в счастливой суете хватаю с телефонного столика блокнот и карандаш и более размашистым, чем обычно, почерком записываю номер его улицы и дома.

— С опоздавших по заведенным в моем доме правилам взимается штраф, — прибавляет Максуэлл. — Поцелуй.

— Куда тебя чмокает молочник? — спрашиваю я. — Если приезжает позднее, чем положено?

Максуэлл смеется.

— В пупок.

— Бесподобно.

— Шутка, — говорит он. — Мое правило распространяется только на молоденьких женщин с зелеными кошачьими глазами.

4

Рассчитываю время так, что жму на кнопку звонка у двери Максуэлла ровно в семь часов. Он открывает с хитрой улыбкой на губах.

— Испугалась, что придется платить штраф?

— Просто не люблю опаздывать, — говорю я, чуть прищуривая глаза.

— Жаль. А я так надеялся…

Он делает шаг в сторону и шире раскрывает дверь, приглашая меня войти. Мы обнимаемся и целуем друг друга в щеку.

— Чувствуй себя как дома. — Он обводит широким жестом оформленную по-мужски сдержанно гостиную.

— Но не забывай, что в гостях? — спрашиваю я, рассматривая стойки с дисками и стопки журналов на полке.

— Об этом лучше забудь, — говорит Максуэлл посерьезневшим тоном.

Я перевожу на него взгляд, и он быстро отворачивается, похоже от легкого смущения.

— Пожалуйста, присаживайся.

— Спасибо.

В гостиной два дивана. Один обтянут черной кожей, строгий и солидный, почти офисный, второй — светло-серый, невысокий и мягкий. Делаю шаг к светлому, но почему-то передумываю и сажусь на черный. На улице жара, но у Максуэлла работает кондиционер и царит приятная прохлада, так что ноги не вспотеют и на диванной коже не останется лужиц пота.

— Ужин почти готов, — произносит Максуэлл голосом театрального актера. — Бокалы на месте. — Он указывает на стол в дальнем конце комнаты, на котором красуются приборы и бокалы. — Осталось подумать о художественном оформлении сцены. — Где ты сядешь?

— Где скажешь.

Максуэлл машет перед собой рукой с поднятым вверх указательным пальцем.

— Нет-нет. Выбирай сама. Слово гостя у меня в доме закон.

С улыбкой подхожу к столу и делаю вид, будто всерьез задумываюсь, какое выбрать место. Они в общем-то одинаковые, разница лишь в том, что рядом с одним большая стеклянная дверь и за ней высокие деревья на заднем дворе. А за вторым стулом — стена и высокий комод.

Сначала мой выбор падает на место у двери, но тут в голову приходит мысль, что лучше пусть на фоне деревьев сядет Максуэлл. Буду время от времени поглядывать на зеленую листву, чтобы окончательно успокоиться после сумасшедшей недельки.

— Вот здесь, — говорю я, уверенно подходя к стулу у комода и кладя руки на высокую мягкую спинку.

Максуэлл хлопает в ладоши.

— Прекрасно. — Он обходит стол, становится по другую сторону, оценивающе смотрит на меня и на все, что меня окружает, и прищуривается.

— Молодая женщина с тонкими и благородными чертами лица, волшебными глазами и прирожденной чуткостью впервые приходит к чудаковатому и немного тронутому умом режиссеру-новичку. Который нуждается в ее помощи, чем-то притягивает и, надеюсь, гм… не совсем ей безразличен. Верно?

Мои щеки розовеют от легкого смущения. Я негромко смеюсь в ответ.

— В прикрасах она не нуждается, — продолжает Максуэлл, но обстановка должна отражать ее натуру, соответствовать настроению. А что в ее душе? Предположим, волнение, огонь молодости, жажда разгадать возникшие на пути загадки… — Он в задумчивости поджимает губы, сильнее щурится и поднимает указательный палец. — Придумал. Я на пару минут отлучусь. А ты пока садись.

Он стремительно уходит, возвращается с двумя прозрачными красными вазами, ставит их на комод прямо за моей спиной, берет с книжных полок два небольших ночника, располагает их позади ваз и включает. Пространство вокруг комода озаряется магически красным сиянием.

Максуэлл снова становится по другую сторону стола, смотрит на меня и довольно потирает руки.

— То, что надо. — Он переводит взгляд на свой стул, чешет затылок, кивает какой-то родившейся в голове идее, снова удаляется, возвращается с рождественской гирляндой, выходит на задний двор, вешает гирлянду на дерево, протягивает к ней удлинитель и вставляет вилку в розетку. В ветвях загораются дюжины три маленьких белых лампочек.

Он оценивающе смотрит на плоды своих трудов и снова кивает.

— Чудак начинающий режиссер не совсем понятен даже самому себе. В нем десятки огоньков-задумок, и все это окутано тайной. Сойдет.

Я смеюсь, очарованная игрой света и его рассуждениями.

— Для тебя вся жизнь кино, правильно?

Он смотрит на меня сначала с улыбкой, потом задумчиво.

— А ведь так оно и есть, Келли. — У внешних уголков его глаз собираются гусиные лапки, губы снова растягиваются в улыбке. — Не согласна?

Пожимаю плечами.

— Пора ужинать! — объявляет он, направляясь к плите за стойку.

Я наблюдаю, как он перекладывает креветки в блюдо, как снимает фартук и выключает кухонные лампы. В каком-то смысле его слова верны: наша жизнь как кино, а каждое мгновение, будто кадр фильма, может либо промелькнуть незамеченным, либо запечатлеться в памяти на всю жизнь.

— Итак, попробуем мое творение! — восклицает Максуэлл, опуская блюдо на стол. — Да, совсем забыл! — Он достает из бара и ставит на стол бутылку вина. — Светлое, сухое. Сойдет?

— Вполне.

Креветки тают во рту, от вина приятно кружится голова. Глаза Максуэлла сияют, как звездочки на бархатном июльском небе.

— О съемке возле Пятой авеню я сообщил Джанин за пару дней, — смеясь говорит он. — Она округлила глаза и сказала: мы же в Нью-Йорке! Снимать в центре — безумие. Я удивился. Почему? Джанин объяснила, что там вечно дежурят папарацци, но я, болван, не придал этому особого значения, подумал: преувеличивает. Что из этого вышло, ты видела.

— На тебе не было лица.

— Странно, что только лица. Настолько адски трудной режиссерская работа не казалась мне никогда прежде, хоть в этой сцене и играли первоклассные актеры. Они не нуждаются в подсказках и руководстве, подчас сами руководят всей съемкой. Джанин актерствует с шести лет, у нее вся семья артисты. Бабушка была опереточной певицей, дед играл и пел в мюзиклах, тетка, ее муж и дети выступают в цирке, родители — в театре. Словом, Джанин родилась в этой среде и всю жизнь впитывала в себя секреты лицедейства.

Как прекрасно он осведомлен, невольно отмечаю я.

— Это мне урок на будущее: подобных мест я впредь постараюсь избегать, — заключает Максуэлл.

— Я тоже немного удивилась, когда ты сказал, что будешь работать в районе Пятой авеню. Но эта мысль была мимолетной и неясной. Я не актриса и далека от такой жизни.

— Зато ты на редкость проницательна, что нелишне в любой профессии. Кстати, как твои отношения с Вайноной? — интересуется Максуэлл совсем другим, несколько напряженным голосом.

Я не собиралась говорить о своих неудачах, чтобы не портить настроения ни себе, ни ему, но, раз он спрашивает, не могу смолчать.

— Как наши с ней отношения? Хуже некуда. — Криво улыбаюсь. — Еще немного — и, боюсь, на британский акцент и длинноволосых брюнеток у меня разовьется аллергия. Придется порвать всяческие отношения с собственной бабушкой, правда она давно не черненькая — седая. — Смеюсь, но смех звучит безрадостно и резковато.

Максуэлл делает глоток вина, поднимается, засовывает руки в карманы джинсов и смотрит сквозь приоткрытые стеклянные двери на огоньки и листву, повернувшись ко мне спиной.

— Тебе надо просто поменять работу, — говорит он без малейшей шутливости в голосе.

— Мы с папой так и решили. Другого выхода нет.

— С папой? — Он поворачивается, вопросительно смотрит на меня и возвращается на место.

— Да нет, ты не подумай, будто без него я шагу не могу ступить, — говорю я. — Он просто как никто умеет выслушать, ужасно любит меня, не навязывает своего мнения и в то же время всегда может дать дельный совет. Мы большие друзья, вот и все…

— Да, я помню, ты говорила, — задумчиво произносит Максуэлл. — А мама? Она у тебя жива?

Вздыхаю. Разговаривать о маме тоже не особенно хочется.

— Жива.

— Почему ты говоришь об этом с таким лицом? — Максуэлл вскидывает брови и криво улыбается. — Неужели не рада тому, что…

Я резко поднимаю руки.

— Нет, ну что ты! Не настолько же я злая. — С моих губ опять слетает вздох. — Но, признаюсь честно, я в большой обиде на мать. Даже не очень люблю встречаться с ней, разговаривать. По большому счету, нам с некоторых пор нечего обсуждать.

Максуэлл сдвигает брови, продолжительно смотрит мне в глаза и медленно произносит:

— По-моему, на мать невозможно долго обижаться, какой бы проступок она ни совершила.

— Тебе легко говорить! Ты сам сказал, что твоя мать до сих пор в семье.

— А твоя? — осторожно интересуется Максуэлл.

Я отвечаю не сразу. Мгновение-другое сижу, взволнованно покусывая губы — слишком уж неприятно вспоминать о маминой подлости.

— А моей в один прекрасный день, видите ли, захотелось свежих впечатлений. Мой отец идеальный семьянин, внимательный муж, всю жизнь окружал нас любовью и заботой. Но ей это все надоело! Ее потянуло на приключения.

— Она встретила другого? — негромко спрашивает Максуэлл.

Кривлюсь. О мамином другом тошно даже думать, видеть его я вообще не желаю. Поначалу она все порывалась нас познакомить, но потом я не выдержала и попросила ее в разговорах со мной не упоминать даже его имени.

— Да, представь себе! Наша мама внезапно влюбилась в другого. В сорок восемь лет!

Максуэлл озадаченно морщит лоб.

— А тебе сколько было?

— Двадцать два.

— То есть… ты уже была взрослым самостоятельным человеком?

— Да, но при чем здесь это? — горячась оттого, что он меня не понимает, спрашиваю я. — Речь не обо мне, а о нашей семье в целом. Мама разрушила ее, наплевала на все наше совместное прошлое — мое детство, их с папой молодость, пережитые бок о бок радости и беды, растоптала самое святое в жизни! Но главное, заставила страдать отца. Вот этого я ей никогда не прощу! — В пылу хлопаю ладонью по столу.

Максуэлл продолжительно смотрит на мою руку, какое-то время молчит и кивает на бутылку.

— Еще вина?

— Можно, — тотчас соглашаюсь я. Теперь у меня в душе разбушевалась буря и не очень-то волнует, понравится ли Максуэллу, что я не прочь остудить чувства алкоголем.

Он наполняет бокалы. Я делаю глоток. Нет, много пить не стоит, а то разболится голова. Наверное, я кажусь Максуэллу злопамятной и бессердечной, но если бы он мог почувствовать мою боль, если бы хоть на несколько минут смог оказаться на моем месте, наверняка все понял бы.

— Если тебе неприятно, мы можем закрыть эту тему, — мягко произносит он.

— Да, так, наверное, будет лучше, — отвечаю я. — Пришла к тебе в гости и разглагольствую о своих проблемах.

— О чем это говорит? — спрашивает он.

Я смотрю на него в недоумении.

— О том, что ты не прочь мне открыться, так? — ласково отвечает он на свой же вопрос.

Я сознаю, что действительно готова выложить ему все и что подсознательно жду от него помощи. Смешно. Мы начали с того, что он попросил меня быть его советчицей, и незаметно поменялись ролями.

Потупляюсь и киваю. Максуэлл осторожно берет мою руку, и мне уже от одного этого делается легче.

— Тогда расскажи все до конца, — нежно произносит он.

Я снова киваю, но не знаю, с чего начать.

— Твой отец до сих пор один? — пытается мне помочь Максуэлл.

Час от часу не легче! Одна неприятная для меня тема плавно перетекает в другую. Такое чувство, что мою душу взболтали и наверх поднялась вся муть и тяжелый осадок. Я долго молчу, глядя в тарелку с недоеденными креветками и крутя в руке бокал. Максуэлл терпеливо ждет.

— Нет, сейчас папа не один, — наконец произношу я, корча страдальческую гримасу. — Четыре года думать ни о ком другом не мог, все бредил мамой и страшно мучился. Мне, конечно, ничего особенного не говорил, но я все чувствовала. А теперь… — Моя рука вздрагивает, бокал резко наклоняется, и часть вина выплескивается на стол. — Ой, чуть не разбила… — виновато бормочу я.

— Подумаешь, какие мелочи! — Максуэлл вытирает лужицу салфеткой. — Если так тебе будет легче, разбей хоть все, что есть на столе.

Улыбаюсь. До чего же он мил и заботлив. По-моему, я этого не заслуживаю.

— Нет, спасибо. Устраивать погром не буду, лучше возьму себя в руки. — Пытаюсь изобразить на лице веселую улыбку, но чувствую, что выгляжу неестественно, и делаю еще один глоток вина. — Вот, теперь я почти в норме.

Максуэлл нежно похлопывает меня по руке.

— Не хитри. Я вижу, что вовсе ты не в норме. Я готов слушать тебя хоть целую ночь, но если ты не в том настроении или если тебя мучает этот разговор, можем отложить его или вообще о нем забыть.

— Нет! — выпаливаю я, почему-то пугаясь, что беседа сейчас завершится и мы больше никогда к ней не вернемся. — Я хочу сказать… Да, меня это все ужасно мучит, и если тебе не скучно слушать… — Густо краснею и снова опускаю глаза.

— Глупенькая, — бормочет Максуэлл, и его голос, проникая в самое сердце, начинает врачевать старые раны.

Я поднимаю глаза и в изумлении замираю.

— Разве может нагнать скуку то, о чем последнее время думаешь каждую свободную минутку? — полушепотом прибавляет Максуэлл.

Я удивленно повожу бровью.

— Да, Келли, — просто говорит Максуэлл. — Все мои мысли, как только появляется возможность не думать о работе, почему-то снова и снова возвращаются к тебе.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Кажется, что, если я не расскажу ему о себе все до последней мелочи, чтобы еще больше сблизиться, совершу преступление.

— Мне интересно о тебе все-все, — говорит Максуэлл, открыто и серьезно глядя мне в глаза.

Он даже не пытается меня соблазнить, поэтому кажется настолько дорогим, что у меня перехватывает дыхание.

Чтобы вспомнить, на чем мы остановились, мне приходится поднапрячь память. Ах да…

— Год назад у папы появилась подружка, — говорю я, качая головой. — Лучше бы этого не случалось.

— Почему?

— Да потому, что она ему совсем не подходит! — в отчаянии восклицаю я. — На шестнадцать лет моложе, дважды разведена, с тремя детьми!

Я была уверена, что Максуэлл удивится и как-нибудь выразит, что разделяет мое негодование, но он лишь поджимает губы и переводит сосредоточенный взгляд куда-то на стол.

— Она бог знает откуда родом! — возмущенно продолжаю я. — Приезжала в Нью-Йорк время от времени, якобы по работе, и как-то раз явилась к отцу на прием. Уж не знаю, как ей удалось выведать, что он в разводе!

На пару мгновений умолкаю, но Максуэлл по-прежнему смотрит в стол.

— Она его охмурила, разумеется без всякой любви. — Злобно смеюсь. — А мой отец, хоть и чертовски умен, в некоторых вопросах наивен как ребенок. Она им пользуется, а он об этом даже не подозревает. — Глубоко вздыхаю. — В общем, из всей нашей семьи спокойно общаться можно только с бабушкой. Она живет в пригороде, в том же самом доме, что и двадцать пять лет назад. Только у нее отдыхаешь душой и переносишься мыслями в светлое прошлое.

Максуэлл медленно кивает, берет вилку и начинает постукивать черенком по столу. Я жду, что он скажет, не совсем понимая, дошел ли до него смысл моих слов. Может, зря я распиналась?

— А как ее зовут? — вдруг спрашивает он.

— Кого? Бабушку? — изумленно уточняю я.

Максуэлл хихикает.

— Да нет, женщину, с которой сошелся твой отец. Ты все называешь ее «она», будто у нее нет имени.

Я на миг замираю. Он что, издевается надо мной? Подтрунивает?

— Нет, само собой, у нее есть имя, — сдержанно отвечаю я. — Нина.

— Насколько я понимаю, ты ни с ней, ни с другом матери предпочитаешь не общаться?

— По-моему, это естественно. Более того, родители меня прекрасно понимают. — Поведение Максуэлла начинает сердить. К чему он ведет? Хочет убедить меня в том, что я должна сию секунду распахивать сердце для всех, кто бы ни оказался в объятиях отца и матери? Во-первых, я не святая; во-вторых, считаю, что это было бы крайне лицемерно, несерьезно и глупо.

Наверное, Максуэлл чувствует, насколько я взвинчена. Поэтому снова кладет руку на мою и легонько похлопывает по ней пальцами.

— Конечно, не мне рассуждать на подобные темы, — произносит он негромко и ласково. — Мои мать с отцом живут вместе и как будто не помышляют о разрыве. Но… — Он смотрит на меня с прищуром. — Тебе не кажется, что ты слишком категорично и однобоко судишь своих родителей?

— Однобоко?! — в гневе переспрашиваю я, резко убирая руку.

Максуэлл без тени обиды кивает.

— Только, прошу, постарайся успокоиться, — говорит он. На его губах появляется озорная улыбка, отчего следующая фраза не звучит оскорбительно и больше походит на шутку: — Или мы сейчас же прекратим этот разговор и ты никогда не узнаешь, что я обо всем этом думаю.

Беру бокал и делаю еще два глотка вина. Во мне все бурлит, но я стараюсь казаться невозмутимой. Максуэлл одобрительно кивает.

— Так-то лучше, — с той же улыбкой произносит он. Его лицо серьезнеет, а во взгляде светится желание не обидеть, а помочь. — Понимаешь, у меня создалось впечатление, что ты еще… как бы это сказать?

— Что? — требовательно спрашиваю я.

— Не вполне повзрослела, что ли… В определенном смысле, — торопливо прибавляет Максуэлл, когда мои ноздри вздрагивают от возмущения.

Я складываю руки на груди и ничего не отвечаю.

— По-моему, ты смотришь на мать и отца глазами ребенка, который привык, что они созданы только для него и не имеют права на личную жизнь, — более уверенно продолжает он. — Ты у них единственная?

— Да. — Я пытаюсь не обращать внимания на гадкое чувство, растекающееся по груди склизкой овсяной кашей, которую я с детства терпеть не могу.

— Тем более, — говорит Максуэлл. — Наверняка они баловали тебя и ни в чем тебе не отказывали, — задумчиво прибавляет он. — Старались не ссориться на твоих глазах, демонстрировали свою любовь друг к другу…

— Они вообще не ссорились! — восклицаю я.

Максуэлл серьезно, почти строго и вместе с тем тепло смотрит мне в глаза и качает головой.

— Такого не бывает, Келли.

Мне становится душно, хоть и по-прежнему работает кондиционер.

— Я знаю, что тебе очень тяжело, но рано или поздно ты должна повзрослеть и взглянуть на родителей со стороны. Как на обыкновенных мужчину и женщину, которые вырастили тебя, отдали тебе все, что только могли, а теперь имеют полное право подумать о собственном счастье. — Он уверенным жестом берет мою руку и сжимает ее, будто чувствуя всю глубину моей боли и пытаясь часть забрать себе.

Я больше не сопротивляюсь. Мне делается ужасно стыдно. Получается, теперь я в его глазах изнеженный, капризный, самовлюбленный ребенок, который дожил до двадцати восьми лет, но до сих пор не может проститься с детством… Наверное, в душе он меня презирает.

— Твой отец, может, в чем-то и наивен, но ведь не до такой же степени, чтобы не понять, питает ли к нему Нина серьезные чувства, — тихо и спокойно, точно читая молитву, произносит Максуэлл. — Если он с ней уже год, значит, им неплохо вместе. Может, она его спасение, награда за пережитые мучения. А мама… По-видимому — как это ни печально, — ей действительно стало тесно в их общем доме. — Он какое-то время молчит и прибавляет — Я совершенно с ними не знаком, но уверен в одном: то, что ты не принимаешь их новых партнеров, бесконечно мучает обоих.

У меня пересыхает горло, но до бокала с вином не дотянуться — рука сделалась каменной. Такое чувство, что вокруг пылает огонь, а я сижу в середине, в самом пекле. Какое-то время в голове стоит гул, потом звенит мысль: надо непременно обдумать его слова, но не сейчас, потом. Когда его не будет рядом и я останусь один на один со своим позором, с неразберихой чувств…

Надо срочно заговорить о чем-то другом, заставить себя встряхнуться и как можно скорее уйти. Через силу улыбаюсь, все-таки дотягиваюсь до бокала и выливаю в рот остатки вина. Оно помогает немного расслабиться.

— Послушай, я все хотела у тебя спросить, — произношу я, по-моему чересчур громко. — Почему ты решил снять именно такой фильм?

Максуэлл немного отодвигает тарелку и ставит локти на стол.

— Какой?

— Ну про женщину, про ее романы? По сути, это запутанная любовная история.

Он хитро улыбается и качает головой.

— Вовсе нет. Просто ты не совсем поняла мой замысел. Глория ищет себя, свой путь, плутает в поисках ответов, пытается найти их с помощью мужа, потом гораздо более взрослого и опытного человека, но на сугубо личные вопросы не ответит никто, только она сама. В конце фильма Глория это понимает, поэтому окончательно расстается с обоими своими мужчинами и смело идет вперед, не завися ни от кого. Она осознает, что полагаться в жизни можно лишь на себя. Это фильм о взрослении. Я бы сказал, в нем звучат даже феминистские нотки, — с той же улыбкой говорит он. — Только обретя полную свободу, Глория найдет счастье. И встретит такого же, как она, уверенного в себе человека.

Фильм о взрослении, эхом звучит в моих ушах. Я этого не поняла, потому что сама еще, видимо, не повзрослела… Лучше не пытаться менять тему, разговор в любом случае сведется к тому, о чем я беседовать не готова. Надо придумать предлог и немедленно уйти…

— Болит голова? — озабоченно спрашивает Максуэлл. Со смущенной улыбкой киваю.

— Не очень сильно. Это, возможно, от вина. Не следовало столько пить. — Вообще-то я всегда ограничиваюсь одним бокалом — будь то праздник или обычный вечер…

— Может, примешь таблетку? — предлагает Максуэлл.

Качаю головой.

— Я стараюсь глотать поменьше лекарств. Если чувствую, что могу обойтись без них, готова даже немного потерпеть боль. Для организма вся эта химия не слишком полезна.

Я уже намереваюсь встать из-за стола, когда Максуэлл поднимает руки ладонями вверх и с улыбкой кивает на них.

— Тогда давай я сделаю тебе массаж. Разомну позвонки и шею — этот метод еще никому не причинял вреда.

Мой взгляд перемещается на его ладони, и голова слегка затуманивается от неожиданного томительно-сладостного предчувствия. Максуэлл, не дожидаясь ответа, поднимается, становится у меня за спиной и мягко опускает руки на мои плечи.

— Расслабься, — говорит он полушепотом. — И доверься мне. У меня в этом деле большой опыт. Я начал делать массаж отцу, когда был одиннадцатилетним мальчишкой. У него сидячая работа, временами побаливает спина.

От тепла его ладоней в моей душе ослабляются узелки досады и стыда, веки сами собой смыкаются. Максуэлл медленно и уверенно начинает массировать мою шею, и я в его нежно-властных руках превращаюсь в пластилин. Хочется предвосхищать каждое его действие, идти навстречу малейшему движению, стать с этими ласковыми знающими пальцами единым организмом.

За расслаблением, растекающимся по всему телу густой теплой волной, приходит возбуждение и легкое сумасшествие. Моя грудь высоко вздымается, ей становится тесно в плену блузки, бедра, обтянутые тонкой тканью юбки, начинает слегка покалывать.

Руки Максуэлла скользят мне на плечи, опускаются ниже, приостанавливаются в районе ключицы, и я, представляя, что этим все кончится, распахиваю глаза. Максуэлл медленно поднимает руку вверх и проводит по моим губам, едва касаясь их. Я, содрогаясь, целую его пальцы, вновь закрываю глаза, поворачиваю голову, чувствую на щеке его горячее дыхание и тянусь губами к его губам…

Долгий жаркий поцелуй лишает нас обоих остатков рассудка. Кажется, что светящиеся вазы на комоде от огня нашей страсти загорелись и объяты дрожащими языками пламени. Комната наполнена не воздухом, а тягучим любовным дурманом, из объятий которого, не познав всю прелесть единения, ни за что не вырваться…

— Келли, — стоном вырывается из груди Максуэлла.

Моя блузка наполовину расстегнута, юбка задралась так, что ноги совершенно голые, но мне ничуть не стыдно. Я чувствую себя развратницей и вместе с тем совершенно невинной, жажду ощутить высшее блаженство немедленно и молю о том, чтобы сказочная игра не заканчивалась никогда…

Максуэлл берет меня на руки, уносит в другую комнату, и мы, окутанные ночью и магией желания, переносимся в иные измерения, в обитель беспредельного счастья.

5

— Привет, золотце! — отвечает отец после второго гудка. — Какие-нибудь новости?

— Да нет, новостей никаких, — бордо и весело говорю я, наблюдая сквозь окно кафе за игрой солнечных лучей на зеленых листочках кустарников. — Просто я вдруг поняла, что ничего особенно страшного в моем положении нет, и хочу, чтобы ты об этом знал и не волновался. Другую работу я обязательно найду, а через неделю уже точно ухожу в отпуск. Потерпеть остается каких-нибудь пять деньков, это раз плюнуть.

— Рад, что у тебя такой настрой, — с облегчением вздыхая, говорит папа. — И что голос звучит так радостно. По-видимому, во всем остальном ты вполне довольна жизнью?

— Вполне! — гордо сообщаю я. — Мы с Максуэллом… В общем, у нас все отлично.

— Прекрасно!

— Послушай, как ты думаешь, какие ценные советы можно дать начинающему режиссеру? Чего ему лучше избегать, что необходимо принимать во внимание?

— Гм… Сложный вопрос. Я ведь далек от киноиндустрии.

— Да, но с точки зрения зрителя, ну и психолога, что бы ты мог подсказать? Максуэлл прислушивается ко всему и очень благодарен за любую помощь.

— Подожди-ка… Несколько лет назад у меня был клиент, кинооператор. Он был страстно увлечен кино и разными способами съемки, монтажа и так далее. Минутку, дай подумать…

Терпеливо жду, когда папа выудит из глубин своей поразительной памяти то, что может пригодиться Максуэллу, и улыбаюсь солнечному дню, звучащей в душе мелодии и предстоящему свиданию.

— Ах да! — восклицает отец. — Вспомнил по крайней мере одну вещь: он все время повторял, что по возможности лучше не снимать в небольших замкнутых пространствах, особенно в машине. Неудобно всем — актерам, операторам, режиссеру. А в итоге получаешь говорящие головы. Скучными получаются и сцены, например, в кинотеатре. Гораздо интереснее, когда герои где-нибудь в кафе или на улице и когда вокруг есть другие люди, движение жизни. Тут я с ним полностью согласен.

— Спасибо, пап, — с широкой улыбкой бормочу я. — Послушай… — Я запинаюсь, но заставляю себя продолжить: — А что ты решил насчет отпуска? Точнее …что вы решили? — Вздыхаю с облегчением. Самое страшное, слава богу, позади. Я впервые в жизни по собственной инициативе заговорила про Нину. Теперь будет легче.

Отец несколько мгновений молчит, очевидно от растерянности.

— Гм… поездку, наверное, придется на недельку отложить. У Нины запарка на работе.

Прикусываю губу. Все это время я так упорно не желала слышать о Нине, что не удосужилась узнать, ни где она сейчас работает, ни что вообще собой представляет. Ее портрет я настырно рисовала себе сама, день ото дня дополняя его новыми неприглядностями. На мое счастье, мне повстречался Максуэлл. Пока не поздно, я мало-помалу, как бы ни было тяжко, постараюсь исправить ошибки.

— А может, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — нам как-нибудь встретиться втроем? Рано или поздно мы с Ниной должны познакомиться. — Зажмуриваюсь. В ушах стучит.

— Ты в самом деле этого хочешь? — с радостью и волнением спрашивает отец.

Как он доволен. Значит, прав Максуэлл.

— Конечно, — отвечаю я.

— Мы обеими руками «за»! — говорит отец.

— И… Нина? — удивленно спрашиваю я.

Отец печально усмехается и вздыхает.

— Она даже пыталась уйти от меня — вбила себе в голову, что из-за нее у нас с тобой портятся отношения. Исчезла, сменила номер телефона, скрывалась у подруги. Если бы ты знала, чего мне стоило разыскать ее! Полчаса на коленях перед ней стоял, клялся, что нашей с тобой дружбе ничто не страшно… Еле уговорил ее вернуться ко мне… — Отец резко умолкает и смущенно кашляет.

Перед моими глазами проносятся воспоминания из детства, окутанные золотисто-желтой прозрачной дымкой. Я с разбегу вешаюсь на шею маме, отец подхватывает на руки нас обеих и кружится на месте, мы счастливо хохочем. Мама с папой еще спят рано утром в воскресенье, я забираюсь к ним в постель, ложусь посередине и осторожно, чтобы не разбудить, глажу обоих по рукам…

В сердце боль, но я стискиваю зубы и говорю себе мысленно, что с детством давно пора проститься. Воспоминания останутся с нами до гробовой доски. Не стоит омрачать их злобой, невозможностью что-либо изменить и глупым упрямством.

— Слава богу, что в конце концов уговорил, — через силу, но вполне дружелюбным голосом произношу я. Неужели я это сделала?

Отец смеется, и я слышу в его смехе столько надежды и облегчения, что ненавижу себя за то, насколько была жестока прежде.

— Раньше у меня просто не было времени на встречи, — неловко хитрю я. — Или… Ну, в общем неважно. Но теперь я поняла, что подобные дела грех откладывать в долгий ящик. — Мне в голову приходит блестящая идея. Да-да, так будет намного проще! — Можно встретиться вчетвером, — воодушевленно прибавляю я. — Я познакомлю вас с Максуэллом.

Мы уславливаемся, что конкретнее договоримся после, и на этом заканчиваем беседу. Признаюсь честно, мне не по себе, но на душе ощутимо полегчало. Решаю довести начатое до конца. Уж если менять себя, лучше сделать все одним махом. Глубоко вздыхаю и слегка дрожащей рукой набираю второй номер.

— Алло?

— Привет, мама!

— Келли?! — испуганно восклицает мать. — Что случилось, доченька?

Меня окатывает новая волна ненависти к себе. Вот как далеко зашла моя месть! Я всего лишь позвонила родной матери, а для нее это до того непривычно и странно, что она чуть не кричит от ужаса.

— Ничего не случилось, — спешу успокоить ее я. — Захотелось поболтать, спросить, как дела. Только и всего.

— Дела?! — взволнованно переспрашивает мама, по-видимому еще не оправившись от потрясения. — Нормально… Все хорошо.

Она нервно смеется, и у меня возникает чувство, что сейчас этот смех перельется в рыдания. Надо срочно что-то сказать, как-то выразить, что я осознала, насколько была не права, пока с мамой не случилась истерика.

— Слушай, я вдруг подумала… Мы… давно не виделись… У меня столько новостей… и у тебя, наверное, тоже… — запинаясь лепечу я.

Говорить в дружелюбном тоне невероятно сложно. Потому что… Боже, почему мне теперь так стыдно в этом сознаваться? Потому что я разучилась нормально общаться с матерью. Несчастная эгоистка! Нет, я уже не такая. По крайней мере сделаю все, что смогу, чтобы стать другой.

— Может, нам встретиться?! — собравшись с духом, выпаливаю я.

Сначала из трубки звучит напряженная тишина, потом раздается странный звук, похожий на сдавленный всхлип. Меня охватывает страстное желание тотчас оказаться рядом с мамой, прижаться к ее груди и попросить прощения. Увы, о ее нынешней жизни мне известно немногим больше, чем о Нине. Я наотрез отказывалась ездить к ней, а редкие встречи назначала исключительно в кафе, парках или ресторанах. Где она сейчас — дома ли, на работе, — я не имею понятия.

— Мама? — зову я, вдруг с ужасом представляя, что матери сделалось дурно.

Она негромко и устало смеется и говорит слабым, немного жалобным голосом:

— У меня такое чувство, что наступает Рождество.

Рождество. Боже… Неудивительно, ведь я соглашалась уделять ей внимание только перед большими праздниками. Оказывается, она лишь заставляла себя разговаривать со мной бойко и радостным голосом. А под наигранным весельем пряталась беспредельная тоска и боль.

— Близкие родственники должны видеться гораздо чаще, чем дважды в год, — исполненным раскаяния голосом говорю я. Мне в голову приходит убийственная мысль: что, если бы я не поехала тогда с Элли в Бруклин и не познакомилась бы с Максуэллом? Что, если бы мой гнев на мать длился бы еще пять, десять лет? А потом ее вдруг не стало бы? Мои руки и ноги сковывает лед ужаса. — В общем, если ты не против… — тихо произношу я.

Мама смеется так, будто полжизни провела в темнице и вот наконец вышла на волю и увидела солнце.

— Конечно! Конечно, милая моя! Недалеко от моей работы открыли чудесный ресторанчик в стиле шестидесятых. Я уже побывала там и, надо сказать…

— Я бы хотела приехать к тебе, — перебиваю ее я, крепко сжимая пальцы в кулак, но стараясь говорить спокойно. — К вам…

Мама снова какое-то время молчит. Наверное, ей кажется, что я заболела.

— К нам? — несмело переспрашивает она.

— Да, — как можно боле твердо отвечаю я.

— Но ведь… — виновато бормочет мама. — Мы… то есть… Я хочу сказать, Марк сейчас дома… — Она тяжело вздыхает и прибавляет более торопливо: — Раньше он иногда уезжал в командировки, а теперь…

— Вот и хорошо, — заставляю себя произнести я. — Скажи, когда вам будет удобнее. Если, конечно… Марк не против.

Возвращаюсь с перерыва в офис, чувствуя себя отчасти опустошенной, отчасти просто героиней. Такое ощущение, что за каких-нибудь полчаса я повзрослела на полжизни. Это до чертиков приятно, скажу я вам, быть самостоятельной, мудрой к тому же влюбленной женщиной!

— Насчет машин твой отец совершенно прав! — оживленно восклицает Максуэлл. — В этом я успел убедиться на собственном опыте. Теперь я усвоил на всю жизнь: если есть возможность избежать таких сцен, надо использовать ее, чего бы это ни стоило. В машине не развернуться ни актерам, ни операторам, снимать приходится максимум двоих — посторонних, случайных наблюдателей, которые всегда очень оживляют кадр, туда никак не втиснешь. А насчет кинотеатров… — Он задумчиво потирает лоб. — Нам предстоит снять один кусок в Гринич-виллидж… Гм… Надо подумать об этом. Может, кинозал правда далеко не самое интересное место? Темнота, одинаковые ряды, расплывчатые лица. Пожалуй, я сокращу эту сцену. — Он на пару мгновений погружается в мысли. — Да-да, сокращу. Спасибо, уважаемая консультантка! Что бы я без вас делал? Улыбаюсь в ответ. Максуэлл выглядит уставшим, но его глаза горят ярче, чем когда-либо. Он окрылен задумками и новыми открытиями. Нашей любовью, надеюсь, тоже.

Мы идем рука об руку в сторону моего дома. Субботний вечер безветренный и теплый, отовсюду звучит смех и музыка. На мне тот самый полупрозрачный топ, и я чувствую себя в нем так, будто другой одежды никогда и не носила. Почему? Отчасти потому, что Максуэлл, увидев меня сегодня, шепнул мне на ухо: скорее бы ночь. Во-вторых, ласки его нежных рук открыли во мне массу скрытых талантов и я стала женственнее, смелее, даже, по-моему, сексуальнее. Наш роман только начинается, а представить нас врозь уже почти невозможно.

Максуэлл рассказывает о съемках прошлой сцены, я украдкой поглядываю на него и думаю о том, что теперь, надень он хоть трое самых невзрачных в мире очков и плюс к этому безбожно старомодный костюм — да что угодно, — для меня он все равно будет лучшим и самым красивым.

— Но ведь мы в Нью-Йорке, — договаривает Максуэлл. — Здесь не знаешь, чего ожидать.

Какое-то время идем молча. Меня так и подмывает прижаться к нему и до самого дома не отстраняться, но я не желаю казаться ему липучкой и дурой, поэтому лишь на миг кладу голову ему на плечо.

— Знаешь, ты спас нашу семью.

— В каком смысле? — удивленно спрашивает Максуэлл.

— В обыкновенном, — говорю я. — У меня налаживаются отношения с мамой. К тому же в скором времени я познакомлюсь и с ее теперешним мужем, и с папиной Ниной. Все благодаря тебе. — Шутливо пихаю его локтем в бок.

Он легонько толкает меня бедром, поддерживая игру. Оба смеемся. С моих губ слетает вздох облегчения.

— Я вдруг поняла, что в каком-то смысле мы всегда останемся семьей, — говорю я. — Маме и папе никогда не стать друг для друга чужими — из-за меня, из-за наших общих воспоминаний…

— Совершенно верно, — серьезным голосом, несмотря на расслабленность и игривый настрой, отвечает Максуэлл.

— К маме и Марку я пока съезжу одна, — произношу я, гадая, захочет ли Максуэлл составить мне компанию при знакомстве с Ниной. — Как ни совестно в этом признаваться, мне придется заново научиться общаться с матерью.

— По-моему, тебе лишь кажется, что придется чему-то учиться, — с уверенностью говорит Максуэлл. — На самом деле, вы обе прекрасно друг друга знаете. И, разумеется, любите. Все произойдет само собой.

— Дай бог, — бормочу я, ёжась от волнения. — А вот с папой и Ниной… — Внезапно умолкаю, вдруг подумав: а не рановато ли я собралась знакомить Максуэлла с отцом? Не спугнет ли его такая спешка, не подумает ли он, что это намек?

— Если хочешь, на встречу с ними поедем вместе, — предлагает Максуэлл. — Я буду тебя морально поддерживать.

— Да, это было бы здорово, — с благодарностью отвечаю я. — С тобой мне будет гораздо спокойнее.

Максуэлл негромко смеется.

— Интересно, как мы раньше обходились друг без друга?

С улыбкой пожимаю плечами.

Максуэлл останавливается посреди тротуара, поворачивает меня к себе лицом, берет за подбородок, многозначительно смотрит мне в глаза и шепчет:

— Лично я до тебя жил будто наполовину.

— Я тоже, — на удивление просто отвечаю я.

Полвоскресенья я кручусь в магазинных примерочных, проснувшись с мыслью полностью обновить гардероб. Теперь я больше не признаю сдержанные фасоны и неприметные расцветки. Отныне и навсегда обитателями моих шкафов станут облегающие платья, кожаные брюки, открытые топы и юбки с разрезами. Домой возвращаюсь почти в два и только успеваю сварить кофе, как в дверь звонят пять раз подряд. Элли! Последнее время мы общаемся редко. Она страшно занята, а я днем терплю Вайнону, а вечера посвящаю Максуэллу.

— У меня хорошие новости! — с порога объявляет Элли. Сразу видно, что она в прекрасном настроении.

— Замечательно, — говорю я, забирая у нее коробку с пирожными и направляясь на кухню. — Кофе будешь?

— Естественно. — Элли проходит за мной и садится на высокий стул у окна. — Твой Деннард тщательно просмотрел мои видеозаписи и долго-долго беседовал со мной.

— Правда?! — обрадованно восклицаю я, вспоминая о том, что каждый раз собираюсь, но всегда забываю спросить у Максуэлла, не изменилось ли его мнение об актерских способностях Элли.

— Представь.

Я наливаю кофе в две чашки и ставлю их на стол. Элли открывает коробку и кивает на пирожные.

— Сказали, низкокалорийные. С курагой и черносливом.

Я забираюсь с ногами на угловой кухонный диван.

— Низкокалорийные? Это очень кстати. — С моими новыми нарядами придется вдвое усерднее следить за фигурой.

— Ты что, на диете? — спрашивает Элли, закидывая ногу в высоком сапоге на соседний стул. Как ей только не жарко? На дворе лето, а она разгуливает в сапогах!

— Нет, я не на диете, но и не желаю доводить себя до того, чтобы пришлось мучить себя голоданием.

— Послушай-ка… — Элли прищуривается и внимательно меня рассматривает.

Я слегка краснею. Дело в том, что теперь я даже дома хожу не в свободных футболках и не в спортивных штанах, а в симпатичной майке и шортиках. Во мне родилась новая женщина, и ее жажда быть обольстительной не утихает ни днем, ни ночью.

— Ты теперь совсем другая, — замечает Элли. — Неужели это из-за него? — Она округляет глаза, выражая крайнее изумление.

— Да, именно, — не без гордости отвечаю я.

Элли издает удивленный возглас.

— Ну и дела… Кто бы мог подумать? Впрочем… — Она внезапно умолкает, но я, взволнованная мыслями о Максуэлле, не придаю этому особого значения.

— Ты лучше расскажи, о чем вы разговаривали. — Придвигаю к себе чашку и беру пирожное. — И что Максуэлл сказал насчет твоих записей, талантов и возможностей.

— По его мнению, я не безнадежна, — говорит Элли.

Усмехаюсь.

— Оценка не очень-то высокая.

— Лучше так, чем вообще никакой, — благоразумно и с оптимизмом произносит Элли. — Мы проторчали в студии, наверное, часа полтора, — говорит она, и, когда я представляю их сидящими наедине, бок о бок, еще и перед экраном, на котором Элли крутится полуголая, в моей душе шевелится намек на ревность, однако я мастерски уничтожаю его.

Ничего другого мне не остается: я влюбилась в человека, связанного с кино, и должна привыкнуть к мысли, что вокруг него всегда будет море хорошеньких женщин. В каком-то смысле это даже неплохо, по крайней мере я и сама буду стремиться выглядеть на все сто.

— Деннард надавал мне кучу советов, — рассказывает Элли, — указал на ошибки, о существовании которых я и не подозревала.

Какой он у меня порядочный, влюбленно раздумываю я. Выполнил мою просьбу, но мне об этом даже не заикнулся, а ведь мог же похвастать: вон я, мол, какой добрый и обязательный. Выкроил время, хоть и безумно занят, нашел нужные слова.

— По его мнению, я должна продолжить учебу, — говорит она. — И серьезно над собой поработать. Тогда, быть может, из меня еще выйдет толк. Еще сказал, что будет всегда рад помочь и, если затеет снимать второй фильм, подумает, можно ли подобрать для меня роль. А пока мне надо трудиться, трудиться и еще раз трудиться. — Она счастливо улыбается и откусывает кусок пирожного.

— И трудись, — ободряющим тоном говорю я. — Просто так никому ничего не достается.

Элли слизывает с губ крем и в задумчивости наклоняет набок голову.

— Как сказать… — медленно произносит она.

Я отпиваю кофе и тоже пробую пирожное. Крем легкий и пахнет ванилью.

— Что ты имеешь в виду?

Элли пожимает плечами.

— То, что кому-то в самом деле приходится всю жизнь пахать, а другим помогают обстоятельства, богатые родители, влиятельные любовники и так далее. — Она на миг задумывается, глядя на шоколадную стружку в белоснежном креме. — Впрочем, мне тоже повезло. Ведь если бы ты не схлестнулась с Деннардом…

— Схлестнулась! — возмущенно повторяю я. — Что за словечки?

Элли поднимает руку.

— Ладно-ладно: сошлась. В общем, если бы вы не приглянулись друг другу, неизвестно, как долго бы я еще маялась, не знала бы, что делать… — В ее взгляде вспыхивает любопытство. — Послушай, а как это тебе удалось?

— Что? — не понимаю я.

— Вскружить ему голову, — поясняет Элли.

Пожимаю плечами.

— По-моему, подобные вещи происходят сами собой. Ты вот можешь ответить, как ухитрилась свести с ума Седрика?

Элли усмехается.

— Седрик совсем другое дело. Скромный незаметный парень.

— Как же! На мой взгляд, он далеко не скромный. — Робких и неприметных мужчин Элли в упор не видит. Ее Седрик, если бы захотел, мог бы стать моделью или тоже податься в актеры. Но он обыкновенный врач и, кажется, вполне доволен своей профессией.

— Я о том, что Седрик не на виду и далек от славы, — объясняет Элли.

— Максуэлл пока тоже малоизвестен, — отмечаю я. — До недавних пор ты вроде бы только и трещала: Деннард неумеха, ни черта не знает, а строит из себя бог знает кого…

— Теперь он изменился, — перебивает меня Элли. — При каждом удобном случае напоминает всем и каждому, что он в режиссуре неопытен, просит помогать ему и все в таком духе. На него теперь и смотрят совсем по-другому.

Мои губы невольно растягиваются в улыбке.

— Чему это ты улыбаешься? — интересуется Элли.

Машу рукой и качаю головой.

— Так, ничему. Просто любопытно о нем слушать.

Элли понимающе кивает.

— Кстати! Оказалось, он совсем не увалень. Это мне так поначалу казалось, а теперь, когда… — Она на миг умолкает и смотрит на меня так, будто пытается угадать, придется ли мне по вкусу то, о чем она хочет сообщить. — Теперь, когда он больше не носит свои дурацкие пиджаки и те жуткие очки и не орет… В общем, когда я кое-что узнала о его прошлом, в корне изменила о нем мнение.

— И что же ты такого узнала о его прошлом? — спрашиваю я, погруженная в сладостную мечтательность.

— У него был роман с Джанин Грейсон, — внимательно за мной наблюдая, произносит Элли.

До меня не сразу доходит смысл ее слов, и блаженная полуулыбочка сползает с губ лишь через секунду-другую. Роман с Джанин Грейсон, эхом звучит в моих ушах, и от того, насколько немыслима эта новость, я прыскаю.

— Придумаешь тоже!

Элли пожимает плечами.

— Ничего я не придумываю. Они встречались, причем, по-моему, довольно долго. Года полтора. Для большинства киношников это целая вечность. Говорят, будто Деннард даже сделал ей предложение, но она ответила отказом. На этом все и закончилось.

Смотрю на Элли, часто моргая. Да нет же, не может такого быть. Наверняка она что-то путает. Качаю головой.

— Скажи, что ты шутишь.

— Я не шучу. — Элли немного наклоняет вперед голову, продолжая изучать меня. — Ты что, расстроилась? Дурочка! Радуйся. Парень, которого любила сама Джанин, теперь с тобой, а это значит, что ты у нас девочка высший класс!

— Прекрати надо мной издеваться! — Я вспыхиваю, сама не зная почему. Минуту назад я парила в облаках, а теперь чувствую себя так, будто шлепнулась с небес на землю, пребольно ударилась пятой точкой да еще и угодила в канаву с вонючими отходами.

Элли смотрит на меня в полном изумлении.

— Что это с тобой? Чего ты кричишь?

Я закрываю лицо руками и наклоняю голову.

— Не знаю…

6

Меня настолько потрясает известие об отношениях Максуэлла и Джанин, что я звоню ему и говорю, будто сегодня неважно себя чувствую и хотела бы побыть дома одна. Он предлагает вызвать врача, привезти какие-нибудь лекарства, приехать, чтобы хоть полчасика побыть вместе, но я от всего отказываюсь и целый вечер терзаюсь раздумьями.

Почему мне так неприятно представлять его с обворожительной Джанин? Во-первых, наверное потому, что она необыкновенно хороша, талантлива и уверена в себе. Если мужчина по-настоящему влюбляется в такую женщину, то скорее всего будет обожать ее до конца своих дней, а с другими только утешаться. А раз так, тогда я для Максуэлла нечто вроде болеутоляющего. Растворюсь в нем, сделаю свое дело, и он обо мне забудет.

Меня охватывает ужас. Я выбегаю в прихожую, включаю все лампы, становлюсь у огромного зеркала и долго смотрю на себя. Увы… Во мне, несмотря на необычную зелень глаз и благородство черт, нет и половины той прелести, из какой соткана Джанин Грейсон. А о славе, всеобщем признании и любви мне не следует и мечтать…

Оставив свет включенным, плетусь в гостиную, забираюсь с ногами на диван и обхватываю себя руками, будто от холода.

Во-вторых, теперь, зная об их прежней связи, я чувствую, что буду на каждом шагу думать, будто Максуэлл сравнивает меня с Джанин и тайно презирает за несовершенство. В-третьих, меня снова изъедают мысли о том, что для людей из мира кино браки и романы все равно что игры для детей. Звезды и все, кто с ними связан, очень быстро сходятся, пресыщаются страстью и расстаются. Отношения, которые длятся полтора года, для многих из них, как верно сказала Элли, чуть ли не целая вечность.

Что мне делать? — в муках думаю я. Тоже податься в артистки? Это смешно. Актерская жизнь всегда меня завораживала, но сама я не той породы. К тому же поздновато в двадцать восемь лет пытаться выискать в себе дар лицедея. Но самое главное, если берешься за какое-то дело не по призванию, а из-за глупой ревности, из-за того, что тебе не хватает уверенности, ты ничего не добьешься, только опозоришься.

В понедельник прихожу на работу как в воду опущенная.

— Что это с тобой? — спрашивает Джессика. — Начальство успело подпортить настроение? — Она кивает в ту сторону, где расположен кабинет Вайноны. — Я о ней сегодня еще ни разу не вспомнила.

Качаю головой.

— Нет, это я так… Не выспалась. И потом… понедельник, сама знаешь, день тяжелый. — Криво улыбаюсь и включаю компьютер.

На новости про масла и фильтры я, разумеется, так и не подписалась. Джим, как и пообещал, позвонил в тот же день и уверил меня, что лучше оставить эту затею. Я явилась к Вайноне и, как могла твердо, заявила: испробовала, мол, все возможные способы и теперь знаю наверняка, что выполнить это задание невозможно. Она посмотрела на меня так, будто не помнит, о каком задании идет речь. А теперь, когда до моего отпуска остается неделя, словно вообще забыла о моем существовании. Сидеть без дела, конечно, невыносимо, но сегодня мне ни до чего. Все мысли об одном.

Вечером Максуэлл ждет меня на съемочной площадке. Сегодняшнюю сцену они снимают в ресторане на крыше. Начнут только тогда, когда совсем стемнеет. Представляю себе Джанин в вечернем платье и то, как Максуэлл будет не отрываясь смотреть на нее, и мне делается тошно.

Способен ли он, зная, какая она в постели и как выглядит, когда просыпается утром, смотреть на нее бесстрастно, как режиссер на актрису, не более? Нет. Конечно же нет. А я теперь не смогу не думать об этом, когда буду видеть их обоих. Что делать?

Во время ланча мне приходит мысль съездить после работы в салон красоты и совершенно изменить свою внешность — остричь волосы, покраситься, скажем, в пепельную блондинку, попросить, чтобы мне сделали убийственный макияж и покрыли ногти темно-бордовым или даже черным лаком. Потом можно зайти в магазин и выбрать самый экстравагантный, самый смелый и дерзкий наряд. Сначала эта идея меня забавляет и даже успокаивает, но веселье быстро проходит и я с грустью понимаю, что мне никогда не набраться смелости, чтобы выкинуть подобный номер. Как же быть?

Сам по себе ресторан не слишком шикарный, но декораторы так искусно украсили его гирляндами, фонарями и экзотическими растениями, что он превратился в истинное обиталище сливок общества. Съемки еще не начались — кое-кому из актеров пудрят лица, операторы настраивают камеры, а осветители проверяют лампы. Оказываясь в этой сказке, я настолько увлеченно принимаюсь рассматривать все и всех вокруг, что на время забываю о своих неприятностях. Максуэлл стоит в дальнем конце, у защищенного бортиком края, и что-то объясняет трем мужчинам в смокингах, видимо актерам, играющим второстепенные роли. Те кивают, отходят, Максуэлл поворачивает голову и замечает меня. Я заставляю себя улыбнуться. Он торопливо, почти бегом, подходит ко мне и непродолжительно, но открыто, не заботясь, смотрит ли кто-нибудь на нас, целует меня в губы. От этого мое сердце немного оттаивает, но казаться веселой все равно слишком трудно.

— Как ты? — спрашивает Максуэлл. — Как себя чувствуешь?

— Гм… — Пожимаю плечами.

— Значит, неважно. И вид у тебя нездоровый. — Максуэлл сдвигает брови, обводит ресторан внимательным взглядом, берет меня за руку и ведет к стулу, который стоит сбоку, чуть дальше съемочной площадки. — Садись. Отсюда все будет видно и не придется куда-либо переходить. Вытерпишь? Или, может, поедешь домой? — Он пытливо всматривается в мои глаза.

Я улыбаюсь — на сей раз почти естественно. И сажусь на стул.

— Конечно, вытерплю. Пожалуйста, не волнуйся.

Максуэлл наклоняется, еще раз чмокает меня в губы и шепчет на ухо:

— Я ужасно соскучился.

Мое бедное сердце сладостно замирает. На мгновение мне становится так хорошо, что кажется, будто никакой Джанин Грейсон на свете вообще нет.

— Я тоже, — шепчу я в ответ.

Увы! Как только Максуэлл выпрямляется и отходит, прямо перед камерами появляется Джанин. На ней настолько открытое платье, а ее мраморный бюст так соблазнительно выглядывает из-под черного бархата, что я в своем новом платьице, которое вчера мне казалось едва ли верхом откровенности, чувствую себя неприметной и напрочь лишенной женской привлекательности.

— Приготовились! — командует Максуэлл.

Актеры становятся на свои места.

Внезапно гаснет свет. Кто-то из женщин вскрикивает, кто-то роняет что-то стеклянное, и по полу со звоном разлетаются осколки.

— Проклятье! — восклицает Максуэлл, устремляясь через весь ресторан к лифту.

— В чем дело? — спрашивают тут и там.

Я сижу на своем стуле и наблюдаю за происходящим. Небо к вечеру затянулось тучами, поэтому луны не видно, а фонарей внизу лишь несколько штук, и их свет сюда почти не доходит. Зато здания соседнего квартала освещены прекрасно, поэтому я отчетливо вижу фигуры людей: одни мечутся туда-сюда, другие будто приросли к месту и лишь некоторые, как Максуэлл, куда-то стремительно идут, по-видимому выяснить, что стряслось.

Отыскиваю глазами Джанин. Она выделяется в окутанной мраком толпе — во-первых, белизной кожи, а во-вторых, на ее шее поблескивает ожерелье. В эту минуту я пылаю к ней ненавистью. Почему во мне нет такой же царственности? Почему я не столь талантлива, не могу сразить наповал единственным взглядом? Почему ей, а не мне природа подарила восхитительно полную и убийственно обольстительную грудь?

Джанин стоит, прислонившись к столику, и в отличие от остальных актеров сохраняет полное спокойствие. Наверное, думает о роли, может вошла в образ и не желает из него выходить, что бы ни случилось, с неприятной мне самой завистью раздумываю я. Вот что значит профессионал, вот какой должна быть по-настоящему взрослая женщина…

Я настолько увлекаюсь мыслями, что не замечаю, как из тьмы ко мне снова подходит Максуэлл.

— Не испугалась? — заботливо спрашивает он, садясь передо мной на корточки.

Я несколько нервно смеюсь.

— По-твоему, я настолько ребенок, что боюсь темноты?

Максуэлл улыбается и берет меня за руку.

— Да и нет.

— Как это понимать? — спрашиваю я. Мне хотелось бы быть с ним поласковее и разговаривать полушутя, однако мой голос звучит несколько напряженно.

— С одной стороны, я сам не прочь видеть в тебе ребенка, — говорит Максуэлл. — Естественно, так, не всерьез, то есть… лишь когда допустимо поиграть во всемогущего взрослого и хрупкую беззащитную девочку. — Он хихикает. — Надеюсь, я понятно объясняю?

— Вполне, — говорю я, хотя мысль о том, что в его глазах я хрупкая и беззащитная, пусть в шутку, не совсем мне по вкусу. Тем более сейчас, когда прямо за его спиной стоит, застыв в величественной позе, ни от кого не зависимая богачка и красавица Джанин.

— С другой же стороны, — более серьезным тоном продолжает Максуэлл, — хоть я и сказал тебе, что в отношениях с родителями ты до сих пор отчасти ребенок — по крайней мере была им до недавнего времени — для меня ты взрослый самостоятельный человек.

Я молчу. Максуэлл тяжело вздыхает.

— А я вот, признаюсь, перепугался до смерти, — в отчаянии бормочет он. — Собрал целую толпу народа, а съемки до сих пор не начинаю. Нам дорога каждая минута, и тут на тебе — такая задержка! Говорят, произошел какой-то сбой, надо подождать минут десять. Ужас! — Он смотрит на меня и напоминает сейчас мальчишку, которого надо пожалеть.

У меня сжимается сердце, я медленно протягиваю руку и треплю его по щеке. Максуэлл на миг прижимается к моей ладони и закрывает глаза, настолько доверчиво и влюбленно, что меня снова покидают сомнения.

Увы, ненадолго! Внезапно загораются сотни ламп и крошечных лампочек, Максуэлл поворачивает голову, на мгновение сжимает мою руку, вскакивает и спешит окунуться в дела, а про меня как будто забывает.

— Эх! — Максуэлл потирает руки, глядя в тарелку с ароматными кусками жареной телятины. — До чего же приятно подкрепиться после нелегкой работы! — Он с удовольствием приступает к еде. А я неохотно ковыряюсь вилкой в салате из манго и курицы и — о черт! — снова и снова вижу перед собой Джанин. Вот она плывет по красной ковровой дорожке в творении известного дизайнера — ни дать ни взять, королева. Вот растерянная и прекрасная, она стоит на тротуаре в Бруклине. Вот грациозно поворачивается и смотрит на Максуэлла, который, явно сдерживая бурю неких эмоций, просит ее и Райдера добавить в поцелуй побольше огня…

— Мне особенно понравилось, как Оливер произносил тост, — жуя и смеясь, вспоминает Максуэлл. — Говорит одно, а думает совсем о другом, и все это настолько правдиво написано на лице, что просто диву даешься.

Я сдержанно улыбаюсь в ответ и киваю.

— А Джанин! — восклицает Максуэлл, восхищенно качая головой. — На всех смотрит с улыбочкой и горделиво, а как только встречается взглядом с ним, мгновенно становится другой! Задумчивой, сопереживающей. И настолько мастерски, что это едва заметно и вместе с тем очень понятно зрителю. Молодцы, что тут скажешь? Кстати, — он поднимает руку с вилкой, — в этом же ресторане, на крыше, мы устроим праздник, когда закончим съемки. Ты тоже приглашена. Имей в виду: без тебя мне будет не до веселья!

Я чувствую, что молчать больше не в силах.

— Ты в нее влюблен? — слетает с моих губ дурацкий вопрос.

Максуэлл изумленно расширяет глаза.

— В кого — в нее?

— В Джанин Грейсон, конечно, — говорю я, стараясь говорить спокойно, но голос слегка дрожит.

Максуэлл смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— С чего ты взяла?

— Мне рассказали, что у вас был роман, что ты мечтаешь на ней жениться и, если бы она согласилась… — Слова вылетают из меня стремительным потоком, но вдруг голос обрывается.

Максуэлл поднимает руки.

— Подожди, подожди. Во-первых, это было настолько давно, что подробностей я уже и не помню. Во-вторых, я бы не сказал, что мечтал жениться на Джанин, просто мне тогда надоело, что мы живем в разных домах, ночуем через день то у нее, то у меня, а наши отношения уже затянулись — рано или поздно следовало принять какое-то решение… Я не дарил ей кольца, не просил ее руки, не вставал на колени — никакой подобной чепухи у нас не было.

Говорит Максуэлл на удивление спокойно, без суеты и запинок, может лишь несколько расстроен, что я ни с того ни с сего на него напала. Мне мало-помалу становится легче.

— Мы просто взяли и поговорили, — продолжает он. — Я был на все сто уверен, что уже могу быть главной семьи. — Его губы искривляются в озорной улыбке. — Мы оба еще учились в школе киноискусства, мне было двадцать лет. Джанин сказала, что торопиться с замужеством не хочет. Я не настаивал. Через пару месяцев мы тихо и мирно разошлись и по сей день дружим, вот и все.

Он прожевывает и глотает очередной кусок мяса и смотрит на меня с прищуром.

— Неужели ты заревновала?

Я густо краснею, опускаю глаза и накалываю на вилку кусочек курятины.

— Вовсе нет…

— Заревновала! — довольно, беззлобно меня поддразнивая, восклицает Максуэлл. — Что ж, в каком-то смысле мне даже приятно.

— Я не ревную, — отчеканиваю я, чувствуя себя идиоткой. — Просто не понимаю… — Запинаюсь, сознавая, что я все делаю не так.

— Чего не понимаешь?

Тяжко вздыхаю. Раз я сама поставила себя в столь нелепое положение, надо придумать, как бы подостойнее из него выйти.

— Не понимаю, почему ты не рассказал мне об этом, — ровным голосом произношу я и даже осмеливаюсь взглянуть Максуэллу в глаза.

Он пожимает плечами и невозмутимо отвечает:

— Просто у нас не заходило об этом речи. Если бы ты спросила, я все тут же рассказал бы. Скрывать мне совершенно нечего.

Киваю, чувствуя облегчение и вместе с тем сожалея, что я устроила это разбирательство. Получается так, будто Максуэлл вынужден передо мной оправдываться, хоть и оправдываться ему действительно не в чем.

— Мой тебе совет, — медленно произносит Максуэлл. — Точнее, это даже не совет, скорее просьба: если услышишь обо мне еще что-нибудь, сразу рассказывай и мы открыто поговорим. О людях кино обожают посплетничать, не задумываясь о том, как это отравляет им жизнь.

Какое-то время оба молчим. Максуэлл доедает мясо и переходит к овощному салату.

— Двадцать лет… — задумчиво бормочет он. — А Джанин девятнадцать. Такое чувство, что с тех пор прошло несколько жизней.

— Она что, всего на год тебя моложе? — удивленно спрашиваю я.

— Ага. — Максуэлл кивает.

— Никогда бы не подумала, — бормочу я, изумляясь, что в тридцать четыре года можно выглядеть, как Джанин.

Максуэлл смеется.

— Конечно! — восклицает он. — Джанин помешана на пластических операциях. Сколько ей лет — в жизни не определишь.

Откидываюсь на спинку стула и растерянно качаю головой.

— Так, значит…

Максуэлл с улыбкой кивает, угадав, о чем я хочу спросить.

— Да, многие из ее нынешних прелестей ненатуральные. — Он умиротворенно поглощает салат.

Я моргаю, испытывая смешанное чувство. Большей частью это какая-то отвратительная радость. Женщина-мечта, которую любил мой избранник, отнюдь не идеальна! Как это ни ужасно, я почти злорадствую. Хочется избавиться от гадостного ощущения, но оно прочно вцепилось в душу и обрастает недостойными прибавками — любопытством, даже насмешливостью. Получается, что в свое время и Джанин Грейсон не отличалась большой уверенностью в себе, если не раз ложилась под нож, чтобы стать более привлекательной.

— Первым делом Джанин, конечно, увеличила грудь, — будто почувствовав мой нездоровый интерес, спокойно начинает рассказывать Максуэлл. — Тогда ей только исполнился двадцать один год. Перед операцией она позвонила мне, чтобы посоветоваться. Я попытался отговорить ее, но у Джанин есть одна особенность: если ей сказать, не делай того-то, она непременно это сделает.

Голос Максуэлла льется ровно и плавно. В нем звучит усталость от бесконечного рабочего дня и капля волнения о дне грядущем. Если бы он до сих пор хоть самую малость был влюблен в Джанин, то, наверное, говорил бы о ней в другом тоне.

— После первой операции она вошла во вкус. Увеличила губы, потом еще не раз корректировала грудь, изменила форму носа, теперь наверняка уже делает подтяжки… или как там это называется? — Он беззлобно смеется и ёжится. — Брр! Меня все эти штучки, хоть они теперь и в порядке вещей, особенно среди звезд, повергают в ужас. Намного приятнее, когда красота женщины естественная, с небольшими очаровательными изъянами. Благодаря им наружность уникальна. Когда же смотришь на голливудских красавиц с одинаковыми скульптурными бюстами, порой кажется, что их, как кукол, выпускают на фабрике.

Его взгляд ненавязчиво и быстро пробегает по моим открытым плечам и спрятанной под тканью платья груди. Я краснею и потупляюсь.

Грудь у меня вовсе не маленькая, но в сравнении с бюстом Джанин кажется весьма скромной. Впрочем, неизвестно, чем до многочисленных операций могла похвастать она. По моей душе растекается пьянящее тепло облегчения. Я незаметно приподнимаю подбородок.

— Если бы ты увидела Джанин прежней, не узнала бы, — с улыбкой говорит Максуэлл. — От природы у нее светло-русые волнистые волосы.

— Серьезно? — удивляюсь я.

Максуэлл кивает.

— На жгуче-черный она перешла после каких-то съемок — там по сценарию героиня была брюнеткой. А кожу, наверное, чем-то мажет, поэтому она и кажется настолько белой. Если хочешь, я покажу тебе старые фотографии. На них Джанин обыкновенная молоденькая женщина, еще не испорченная славой, но уже опытная и замечательная актриса.

— Да, было бы любопытно, — бормочу я, окончательно отделываясь от проклятой ревности, во всяком случае успокаиваясь. Стоило ли изводить себя?

Максуэлл берет мою руку и рассматривает каждый палец так, будто это бесценные раскопки археологов.

— Только не подумай, что я разбалтываю личные секреты Джанин, — говорит он. — Она никогда не скрывала, что прибегает к услугам пластической хирургии, по-моему даже гордится этим. Как бы то ни было, у нее несомненный актерский талант. Все остальное меня в ней не особенно интересует.

Правда? — рвется из моей груди, но я сдерживаю себя и лишь едва заметно киваю. Дело близится к утру. На меня вдруг наваливается усталость, и я зеваю, не раскрывая рта.

— Хочешь спать? — с чарующей заботливостью спрашивает Максуэлл.

Улыбаюсь и киваю в ответ.

— У меня есть идея: поедем ко мне. Переночуешь у меня, в комнате для гостей.

— В комнате для гостей? — вполголоса переспрашиваю я.

Максуэлл шлепает себя по виску.

— Ах да, совсем забыл! У меня же там ремонт. Точнее, я планирую сделать там ремонт… А если еще точнее, это вовсе не комната для гостей, а нечто вроде подсобки, куда я складываю разный хлам. Гм… Тогда ляжешь в спальне. А я на кухне. Ну… или в гостиной. Или… если ты…

— Перестань нести чушь! — Я с улыбкой приподнимаюсь со стула, наклоняюсь над столом и целую Максуэлла в губы.

Он, когда я отстраняюсь, глубоко вздыхает, медленно раскрывает глаза, смотрит на меня с обожанием и шепчет обольстительным шепотом:

— К черту комнату для гостей! К черту кухню и гостиную…

Мы одновременно поднимаемся, крепко беремся за руки и поспешно идем прочь.

7

Я не думала, что, отправляясь на встречу с папой и Ниной, буду сходить с ума от волнения, надеялась, что сумею гораздо лучше управлять своими чувствами. Хорошо, что я не за рулем и что рядом Максуэлл.

— Пожалуйста, притормози у аптеки, — прошу я, с ужасом прислушиваясь к рвущемуся в груди сердцу. — Может, купить успокоительного?

Максуэлл смотрит, нет ли запрещающих знаков, и останавливается у обочины.

— Если выпить что-нибудь слабенькое, толку не будет, — рассудительно говорит он. — Если, наоборот, сильное, чего доброго будешь клевать носом. Накануне важных встреч непроверенные лекарства лучше не пробовать — они действуют на всех по-разному.

— Правильно, — соглашаюсь я, покусывая губу и похлопывая руками по коленям.

Максуэлл смотрит по сторонам и кивает на бар с узкими окнами и красно-желтой вывеской.

— Может, выпьешь вина? Всего полбокала. — Он поднимает указательный палец. — Чтобы не заболела голова. Впрочем, я рядом и в любую минуту готов сделать тебе массаж…

Вскидываю руки.

— Нет уж, на людях лучше будем обходиться без массажа. Он влечет за собой неминуемые последствия.

Смеемся.

— Но немного вина выпить, пожалуй, можно. Мы не опоздаем?

Максуэлл смотрит на часы.

— У нас в запасе целых двадцать пять минут. А до Сорок второй улицы рукой подать. Идем. — Он решительно открывает дверцу.

Посетителей в баре немного, негромко играет музыка, что-то типа рэпа. Обстановка, надо сказать, далеко не из лучших, но мы пришли сюда не отдыхать.

— Бокал белого сухого вина, — делает заказ Максуэлл, когда к нашему столику подходит девушка-официантка с неброскими, но миловидными чертами лица. — И стакан содовой, пожалуйста.

Мне становится неловко. Он будет пить воду, а я алкоголь, будто пьяница.

— Я должен быть трезв как стеклышко, — с шутливо-строгим видом объясняет Максуэлл.

— Это еще почему?

— Потому что вызвался тебе помочь. Не исключено, что именно мне придется разряжать обстановку. Если, конечно, она накалится.

Он улыбается, а я в страхе думаю о том, что, если обстановка накалится, разрядить ее не сможет никто.

В блюз-клубе «Би-би кинг» довольно уютно. Светлые скатерти, лампы с небольшими желтыми абажурами, черные деревянные стулья. Останавливаюсь у самого порога, крепко сжимаю руку Максуэлла и обвожу зал внимательным взглядом. Мой отец выделяется из любой толпы. Очень высокого роста, широкоплечий, с густыми полуседыми волосами, папа, даже сидя, сразу привлекает к себе внимание. Его я обвожу лишь беглым взглядом, успевая отметить, что он не выглядит уставшим, и смотрю на его спутницу.

Какой только я не представляла ее: высокомерной прохвосткой, притворной кривлякой, обыкновенной женщиной, даже молодящейся красавицей! Но ничего подобного мое воображение не рисовало ни разу. Нина сидит, повернувшись вместе со стулом к сцене, и с восторженностью ребенка слушает выступление чревовещателя. Радость и изумление на ее лице настолько неподдельные, что даже я, хоть и невольно, скорее на подсознательном уровне, все еще отвергаю ее и готова приписать ей пороки, которых нет, — даже я сразу отмечаю в ней поразительную естественность.

Самое удивительное в том, что, когда чревовещатель говорит за куклу, Нина во все глаза смотрит именно на нее — деревянного человечка в клетчатой рубашке и вельветовых брюках. Кажется, что она верит, будто парнишка ростом фута в полтора разговаривает сам и общается со своим хозяином независимо от него. Бывает, женщины лишь прикидываются детски доверчивыми, что сразу чувствуется и немного отталкивает. А есть люди, которые до конца своих дней сохраняют способность верить в сказки. По крайней мере, искренне восторгаться чем-то удивительным. Нина на первый взгляд из таких.

Красива ли она? Молодо ли выглядит? Сложно сказать. В глаза бросается одно: она умеет очаровывать. С отцом они смотрятся, как ни больно это признавать, парочкой, которую связывают теплые чувства. Если не знать, что он на шестнадцать лет старше, то, глядя на них, вовсе не задумываешься о разнице в возрасте.

Что говорит чревовещатель, я не слушаю. Но замечаю краем глаза, что кукла протягивает руку в сторону Нины.

— Меня? — спрашивает она, прижимая ладонь к груди и приподнимаясь со стула.

— Конечно тебя, — отвечает кукла. — Я ведь к тебе обращаюсь.

— Меня зовут Нина.

— Нина! А меня Фрэнк. Как настроение, Нина?

— Очень хорошее!

Я смотрю на Нину как зачарованная. Она ничуть не кривляется, немного смущена, но отнюдь не тем, что на нее сейчас устремились взгляды всех присутствующих, а тем, что Фрэнк обращается именно к ней.

Максуэлл прикасается к моему локтю.

— Это она? — вполголоса спрашивает он.

Молча киваю. В эту минуту к нам подскакивает официантка в белой шелковой рубашке, черных брюках и черном жилете.

— Здравствуйте! Столик на двоих?

Отец поворачивает голову, замечает меня и машет нам рукой.

— Нет, спасибо, — говорю я официантке. — Нас ждут.

Еще сильнее сжимаю руку Максуэлла, наверное причиняя ему боль, и мы идем между столиков почти к самой сцене, где сидят папа и Нина.

— Мне страшно, — бормочу я Максуэллу, настраиваясь на то, что сейчас надо приветливо улыбнуться и завести речь о каких-нибудь совершенно не интересующих меня вещах: о смочившем землю дожде, об этом клубе или о чревовещателе, хоть этих кукольников, если начистоту, я совсем не люблю.

— Я с тобой, — уверенно и с нежностью отвечает Максуэлл, и тут сильнее, чем когда-либо прежде, я чувствую, что и в самом деле не одна.

— Здравствуйте! — как могу радостно, восклицаю я, останавливаясь сбоку от отцовского стула.

— Добрый вечер! — спокойно и приветливо говорит Максуэлл.

Папа поднимается и обнимает меня.

— Привет, золотце!

Мы с Максуэллом садимся на свободные места, и наступает самая тяжелая минута: я должна посмотреть Нине в глаза, отцу следует представить нас друг другу. Потом я познакомлю их с Максуэллом. Я сглатываю слюну, незаметно вздыхаю и поворачиваюсь к Нине.

Что потрясает меня больше всего, так это отражение в ее взгляде моих собственных чувств: она растеряна не меньше, может даже больше, и не знает, понравится ли мне, не думает об этом, потому что слишком волнуется.

Только в это мгновение я вдруг ставлю себя на ее место и осознаю, что и ей безумно тяжело. Папа почему-то молчит. Неужели тоже смущен, тоже чего-то боится?

— Предлагаю познакомиться, — неожиданно компанейским тоном произносит Максуэлл, и всем становится немного легче. — Я — Максуэлл, это Келли, это, надо понимать, Нина, а это друг Нины и папа Келли… — Он умолкает, но даже это у него выходит ладно и весело.

— Папу Келли и друга Нины зовут Джереми, — находится отец, и мы все улыбаемся.

Максуэлл осматривается вокруг.

— Премилое местечко. По-моему, я недавно видел этот зал и эту сцену в каком-то фильме. — Он трет висок, напрягая память. — В общем, неважно.

— Нине теперь не до меня, — разочарованно произносит Фрэнк. — Что ж, приятного тебе вечера!

Когда мы подошли, Нина повернула стул обратно к столу, а теперь смотрит на куклу через плечо и оживленно кивает.

— Спасибо, Фрэнк!

— И твоим друзьям того же! — желает кукла.

Максуэлл складывает ладони рупором, приставляет руки ко рту и кричит:

— Спа-си-бо!

Фрэнк застенчиво смеется.

— Пожалуйста.

Максуэлл опускает руки, кладет их на стол, чуть наклоняется вперед и с поразительной легкостью, будто находится в кругу давних друзей, начинает воодушевленно рассказывать:

— Представляете, когда мне было лет двенадцать, я дал себе слово, что стану чревовещателем. Даже откопал специальную книгу, начал тренироваться, мечтал накопить денег и заказать себе куклу в Чикаго, но пару месяцев спустя впервые полетел с родителями в отпуск на самолете и возгорелся желанием стать пилотом, а к чревовещанию совершенно охладел.

Он умудряется говорить свободно и с задором, без малейшего напряжения, отчего лед неловкости, сковавший меня, Нину и папу, капля за каплей тает.

— Только не подумайте, что я во всем так непостоянен, — смеясь уверяет нас Максуэлл. — Это было временное проявление, признак подросткового возраста. Своему нынешнему делу я готов посвящать чуть ли не всего себя. — Он между делом поворачивается ко мне и подмигивает.

Я отвечаю ему улыбкой.

— Келли сказала, вы снимаете фильм? — все больше оживляясь, спрашивает папа.

Максуэлл улыбается с подкупающей скромностью, но без нелепого смущения.

— Да, впервые в жизни.

Нина упирает локти в стол и утыкается подбородком в ладони, не задумываясь о том, красиво ли будет при этом выглядеть.

— Очень, очень интересно.

— Раньше я только писал сценарии, — говорит Максуэлл.

— На имена сценаристов — простите, что я говорю об этом так прямо, — редко обращаешь внимание, — произносит Нина извинительным тоном.

Максуэлл, нисколько не обижаясь, смеется.

— Я прекрасно об этом знаю. Но, поверьте, когда я раздумывал, стоит ли мне связывать жизнь с кино, спросил себя: чего ты этим хотел бы добиться? И постарался ответить предельно честно, не кривя душой. На размышления у меня ушла целая неделя, зато в итоге я понял, что основная моя цель — выразить себя, поделиться с людьми тем, что мне небезразлично. Известность, слава для меня, наверное, далеко не самое главное.

Наши взгляды на миг встречаются. Скажете, рассуждения Максуэлла лишь громкие слова? Я верю, что это не так, ведь видела его в работе и успела понять, что для него ценно и важно, а что не имеет особого значения.

— К каким же фильмам вы написали сценарии? — интересуется Нина.

— Самым первым был…

Я украдкой наблюдаю за ней, почти не слушая Максуэлла. Мне он о своих работах уже рассказывал, и потом размышлять сейчас о кино я никак не могу. Заказ я делаю, почти не задумываясь о том, чем бы хотела сегодня полакомиться. А когда его приносят, почти ничего не ем.

У Нины светло-серые внимательные и умные глаза, которые сосредотачивают на себе основное внимание и делают менее заметными морщинки на лбу, у рта и возле наружных уголков глаз и небольшую впалость щек, которая кому-то, может, даже по вкусу.

Она худенькая, по-видимому невелика ростом, одета в кремовый брючный костюм. Мама совсем другая. Высокая, в теле, что, по-моему, ей очень идет, с легким румянцем на довольно полных щеках. Сравнивать маму и Нину весьма неприятно, но это происходит само собой. С другой стороны, я несколько лет не видела родителей вместе и непривычно сейчас то, что отец не один, а с женщиной.

Максуэлл договаривает, и, хоть все мы теперь сидим свободно и спокойно друг на друга смотрим, опять наступает неловкое молчание. Какое-то время едим, заставляю себя отведать немного салата даже я. Максуэлл отправляет в рот вилку за вилкой. Аппетит у него всегда прекрасный. Такое впечатление, что его наше молчание совершенно не угнетает.

— Келли сказала, вы собираетесь в отпуск? — спрашивает он, проглотив прожеванное и откидываясь на спинку стула. — На Барбадос?

— Да, — одновременно отвечают папа и Нина.

— Непременно поезжайте! — восклицает Максуэлл, обнажая в улыбке ровные зубы. — Барбадос — кусочек рая. Пляжи с нежным белым или розовым песком, теплое море… Люди там почти как англичане, но в основном темнокожие и улыбчивые, открытые. Все очень вежливые. Обслуживание на должном уровне и без навязчивости. Главное, чтобы повезло с погодой. — Он вдруг замолкает и, слегка хмурясь, смотрит на меня. — Вот бы и тебе отдохнуть… нам…

Нина порывисто складывает руки перед грудью.

— У нее как раз через несколько дней отпуск! И в последнее время она вымоталась на работе.

Ого! Я на миг замираю. Нина в курсе всех моих дел. И явно болеет за меня душой.

— Может, нам… — начинает Максуэлл.

Кладу на его руку свою и качаю головой.

— Я решила, что обойдусь без отдыха. Надо что-то срочно решать. С первых же дней отпуска займусь поисками новой работы.

— Половина ньюйоркцев сейчас на пляжах, — напоминает отец.

Пожимаю плечами.

— А вторая половина прилежно трудится.

— На новую работу хорошо бы выйти отдохнувшей, полной сил, — произносит Нина, впервые обращаясь непосредственно ко мне.

Медленно поворачиваю голову и смотрю ей в глаза.

Она не настаивает, не требует и не умничает, просто дает совет. И, как мне кажется, не только потому, что желает угодить моему отцу, а потому, что решила принять меня сердцем. Ни притворства, ни лицемерия, ни скрытой враждебности я в ней не чувствую.

Мои губы растягиваются в сдержанной, но вполне естественной улыбке.

— Да, конечно. Набраться сил мне бы не помешало. Но как там все сложится… Посмотрим.

Сидим с отцом друг против друга и крутим в руках палочки для суши. Он заехал за мной после работы, мы в уличном кафе, перекусываем и наблюдаем вечернюю нью-йоркскую суету. Между нами висят вопросы: «Ну как тебе Максуэлл?», «Ну как тебе Нина?», — но произнести их вслух пока ни у меня, ни у папы не хватает духу. Может, дело в том, что если мы заговорим о близких нам людях, то навсегда простимся с чем-то важным, что тянется из прошлого и питает нашу дружбу. С другой стороны, как верно сказал папа, ее не разрушить ничем. Может, она лишь отчасти изменится, но без этого, наверное, нельзя.

Отец набирает полную грудь воздуха.

— Что скажешь о вчерашнем вечере?

Я беру половину ролла из семги, окунаю его в соус, неторопливо съедаю и киваю.

— По-моему, вечер был весьма и весьма… милый.

— По-моему, тоже, — отвечает отец. — Твой Максуэлл…

Настораживаюсь. Папина оценка, о чем или о ком бы ни шла у нас речь, особенно о моем избраннике, для меня важна, как никакая другая.

Он улыбается уголком рта.

— Признаться, я представлял его совсем другим.

У меня вытягивается лицо.

— Каким же?

— Ну… — Папа машет рукой, указывая в неопределенную сторону. — Броским красавчиком, щеголем, вроде Кристофера или Дэвида.

С Дэвидом я встречалась, едва окончив среднюю школу. Он страдал нарциссизмом и все боялся, что настанет черный день, когда его втянут в драку и не поздоровится его прекрасному лицу. Так, собственно, и вышло. Вспыхнула драка из-за меня: на дискотеке ко мне стал приставать пьяный парень, другой незнакомец долго наблюдал за нами, потом не выдержал и врезал хулигану по физиономии, за него заступились хмельные дружки, и разборка перелилась в настоящую потасовку.

Дэвид так и простоял бы в сторонке, если бы мой защитник не взбесился при виде этого олимпийского спокойствия и не набросился бы с кулаками и на него.

Прекратила безобразия полиция. Дэвид со сломанным носом дней десять лежал в больнице. Я навещала его, но он со мной почти не разговаривал, а когда выписался, заявил, что я развратница. Бред! На мне в ту ночь были джинсы и футболка, из-под которой не выглядывал ни живот, ни грудь. И я, насколько помню, ни на кого из мужчин, кроме Дэвида, не смотрела. Мои возражения он отверг, обвинив меня в том, что развратный у меня вид, взгляд, даже моя проклятая сдержанность. Такое мог выдумать только Дэвид! На том мы и разошлись. К счастью.

— Значит, Максуэлл тебе показался уродом? — спрашиваю я звенящим от волнения голосом.

Папа смеется.

— Ну почему сразу уродом? Просто я думал, что в твоем вкусе совсем другие ребята…

— Скажи прямо: понравился он тебе или нет? — нетерпеливо выпаливаю я, с шумом кладя на стол палочки.

— Понравился или нет? — изумленно переспрашивает отец. — Разве может такой не понравится?

Я с облегчением вздыхаю и откидываюсь на спинку кресла.

— Если бы не он, неизвестно, что бы мы все делали! — восхищенно произносит отец. — Сидели бы целый вечер, пряча друг от друга глаза… Максуэлл же…

Немного наклоняю голову набок и смотрю на папу с едва заметной улыбкой. Слушать, как он восторгается Максуэллом, до того приятно, что немного щекочет в носу.

— Поразительно чуткий и находчивый человек и, как мне показалось, по-настоящему дорожит тобой, — рассыпается в похвалах папа.

К моим щекам приливает краска легкого стыда и головокружительной радости.

— Тебе правда так показалось? — спрашиваю я.

Отец кивает.

— Если бы он хоть чуточку меньше тебя ценил, не стал бы так распинаться. Я это сразу понял.

Мое сердце замирает от сладостного волнения. Возникает чувство, что наконец наступает пора счастья, о которой в прежние времена приходилось только мечтать. Страдания из-за Джанин, издевательства Вайноны, злоба на маму и все прочие неприятности вдруг отгораживаются от меня толстой туманной стеной.

— Знаешь, — доверительным тоном произносит отец, — если честно, меня всегда не устраивали и настораживали твои кристоферы и дэвиды.

— Серьезно? — удивляюсь я. — Но ты никогда ничего подобного мне не говорил.

— Потому что не считаю себя вправе совать нос в твою личную жизнь, — отвечает отец. — И потому что давно решил: кого ты выберешь себе в спутники, того я и буду обязан принять. — Он многозначительно смотрит на меня и довольно улыбается. — А этот Максуэлл… Представляешь, если я изредка позволял себе помечтать, мне представлялся рядом с тобой парень типа него. Сильный, решительный, заботливый, сообразительный. Умный и самостоятельный…

— По-твоему, он такой? — спрашиваю я не потому, что сомневаюсь в достоинствах Максуэлла, а чтобы подольше не переключаться на другую тему. — Ты ведь его почти не знаешь…

Папа глубоко вздыхает и серьезно смотрит на меня своими мудрыми глазами.

— Я психолог, золотце. Определять в кратчайший срок, что передо мной за человек — лживый ли он, честный ли, способен ли, скажем, на предательство, — моя работа. Словом, я рад, что вы сошлись. И рад, что я с ним познакомился.

— Я тоже рада… — бормочу я. — Что познакомилась с…

Тут папа из рассудительного и знающего жизнь взрослого мужчины превращается в несколько смущенного юношу. Во всяком случае, так кажется потому, что совершенно меняется выражение его лица. Он замирает в напряженном ожидании.

— …с Ниной, — после паузы договариваю я. Удивительно, но говорить о его подруге отнюдь не так сложно. Теперь она для меня не коварная хищница, а обыкновенная женщина, причем с добрым сердцем.

— Правда? — с несмелой улыбкой спрашивает отец.

— Конечно. Врать, сам знаешь, я бы не стала.

Отец с облегчением смеется.

— А я, если честно, от волнения чуть не сошел вчера с ума. Все гадал, как мы встретимся, как вы друг на дружку посмотрите, о чем станете говорить. Потом, когда вы уехали, начал раздумывать, почему болтал только Максуэлл, а ты, я и Нина лишь изредка вставляли слово-другое?

Я наклоняюсь над столом, беру отца за руку и легонько ее трясу.

— Эх ты, психолог! Других видишь насквозь, а заглянуть в себя не умеешь!

Отец недоуменно хмурится.

— Да ведь иначе и не могло быть! — восклицаю я, радуясь, что в состоянии все разложить по полочкам. — Если бы мы с ходу пустились беседовать, как старые друзья, это означало бы, что на самом деле нам нет друг до друга дела. Это с посторонними можно при первой же встрече разговориться обо всем на свете, мы же слишком волновались, потому что чувствовали ответственность… Не исключено, что нам придется общаться всю жизнь. Вчера было самое начало… — Меня опять охватывает легкая грусть, но я отмахиваюсь от нее и широко улыбаюсь.

Отец кивает.

— Все верно. Хорошо, что с нами был палочка-выручалочка Максуэлл. Передай ему спасибо.

— Непременно.

— И… постарайся сберечь эти отношения. — Папа прижимает руку к груди. — Это просто совет. Такие, как Максуэлл, на дороге не валяются.

Это уж точно, с улыбкой думаю я.

— Я постараюсь.

8

В пятницу утром я приезжаю в офис с легким сердцем. Осталось пережить единственный день, а там, дай бог, все в корне изменится.

Чтобы от скуки не уснуть и чтобы не падало настроение, я привезла с собой фотографию Максуэлла в прозрачной рамке и ставлю ее на стол чуть правее компьютерного монитора. Загляденье! Он на этом снимке несколькими годами моложе, с более короткими волосами, загорелый, стоит босиком у моря и прикрывает рукой глаза.

Я осторожно смотрю по сторонам, убеждаюсь в том, что меня никто не видит, и посылаю фотографии воздушный поцелуй. Ветерок за окном колышет ветку дерева, и солнечный свет пляшет на снимке пятнами, отчего кажется, что Максуэлл на нем живой и едва заметно улыбается мне. На моих губах тоже играет улыбка.

Я, наверное, до самого перерыва смотрела бы на него в глупой мечтательности, если бы на стол не упала тень и из-за моего плеча не послышался бы язвительный голос Вайноны:

— Уже отдыхаешь? Рановато. На вот, введи эти адреса в базу данных. Да смотри не напутай!

На меня будто выплескивают помои. Ничего не напутай! Неужели, по ее мнению, я настолько тупа, что не смогу справиться с простейшим заданием?

Вайнона подставляет мне под нос листок с отпечатанными на нем адресами, я протягиваю руку, но она не дает мне список, а кладет его на стол. Издевательница! Пользуется любой возможностью, чтобы унизить!

— Все поняла? — строго спрашивает она, продолжая в том же духе.

— Да, — не глядя на нее, цежу я сквозь зубы.

— Ой, а это кто?! — восклицает Вайнона совсем другим тоном. — Неужели же умница Макс?

Я резко поворачиваю голову. Вайнона со странной улыбочкой изучает фотографию. В ее взгляде нечто такое, отчего у меня все леденеет внутри. Нет, на изображение Максуэлла она смотрит совсем не так, как на меня, — без насмешливости и высокомерия, так, будто этот человек отчасти ее собственность, отчасти любимый, отчасти друг. Я отказываюсь верить своим глазам.

Вайнона задумчиво улыбается и на миг перестает быть самодуркой-начальницей. Ее рука будто сама по себе приближается к снимку и останавливается у самого стекла. Вайнона наклоняется ко мне и вполголоса произносит, обращаясь словно к воздуху:

— Он, конечно, большой чудак и, если задуматься, не совсем в моем вкусе, но руки у него… Мм…

Вайнона умолкает, смакуя какие-то воспоминания, а мне ее поведение кажется настолько невероятным, что нет сил подняться со стула, в противном случае я умчалась бы прочь.

— Его руки самые волшебные и умелые из всех, что когда-либо ко мне прикасались, — протяжно договаривает Вайнона, не отрывая взгляда от снимка.

Ее голос звучит негромко, но в кабинете мертвая тишина, которую нарушает лишь гудение компьютеров, поэтому Джессика и Эндрю — его стол у двери — наверняка все прекрасно слышат.

— Приветик, Макс! — кокетливо произносит Вайнона. — Давненько не виделись. — Она проводит пальцем по фотографии, выпрямляется и, сильнее, чем обычно, раскачивая бедрами, удаляется.

Я сижу, точно окаменелая, не в состоянии о чем-либо думать.

— Она что, того? — громким шепотом спрашивает Джессика, когда в дальнем конце коридора стихает стук каблуков. — Совсем рехнулась? Ни стыда ни совести! А кто у тебя там? — Она вскакивает со стула и, не успеваю я сообразить, что происходит, берет с моего стола снимок. — Гм… Симпатичный парнишка. Хотя… ничего особенного. Но высокий и довольно крепкий. Я таких люблю. Волшебные и умелые руки, — произносит она, извиваясь и копируя Вайнону. — Очень, очень любопытно… Получается, они друг с другом спали…

Я, ослепленная яростью, выхватываю у нее снимок и почти кричу:

— Отдай!

Джессика смотрит на меня в изумлении. Поворачивается даже Эндрю, которому обычно ни до чего нет дела. Он компьютерщик, сидит у нас временно, потому что их офис ремонтируют и переоборудуют.

— А что ты так разволновалась? — спрашивает Джессика.

— Ничего! — отрезаю я, сжимая рамку так, что она едва не трескает.

Джессика поднимает руки.

— Да я ведь никак его не обзываю и вообще… Сказала, что ничего особенного, но это же правда. А фигурка у него что надо, — торопливо прибавляет она.

Я стискиваю зубы, не желая ничего отвечать. Если произнесу еще хоть слово, наломаю дров — я чувствую.

В глазах Джессики не гаснет любопытство.

— А кто он такой? — спрашивает она с заискивающей улыбочкой. — Что у вас с ним?

Я окидываю ее гневным взглядом, давая понять, что не намерена отвечать и вообще поддерживать этот разговор. Джессика не понимает намек или не хочет понимать.

— Макс… — бормочет она, глядя на фотографию, хоть я и умышленно держу ее изображением вниз. — Наша стерва к нему неравнодушна. Слышала, какой у нее сделался голосок? Я и представить ее такой не могла! — Она хихикает, а я едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть проклятый снимок в стену.

В голове у меня гудит, перед глазами мелькают расплывчатые точки. Мой рай за единственную секунду превратился в ад, и в душе поселилась такая боль, какую ни с чем не сравнить.

Джессика не уходит. Еще немного — и я щелкну ее по носу, вот честное слово!

— Не хочешь разговаривать? — обиженно спрашивает она. — Что ж… — На несколько мгновений умолкает, очевидно надеясь, что я одумаюсь. — А я считала, что мы подруги…

Я упорно молчу. Джессика легонько хлопает по моему столу рукой, уж не знаю, что этим выражая, и наконец возвращается на место. Эндрю сгорбившись работает за компьютером и как будто уже не помнит ни о нас, ни о странных речах Вайноны.

Я облизываю пересохшие губы и смотрю в угол монитора. До перерыва еще целых два часа! Обдумать, что все это значит, мне хотелось бы не здесь, а где-нибудь в другом месте. Впрочем, все и так ясно… Меня обуревает такой ужас, что начинает трясти мелкой дрожью.

Когда в моей сумке затягивает электронную мелодию сотовый, я не сразу понимаю, что звонят мне. Спохватываюсь, лишь когда Эндрю бросает на меня недовольный взгляд.

— Алло? — В своей растерянности я забыла взглянуть на экранчик.

— Почему так официально? — раздается из трубки игривый голос Максуэлла.

«Его руки самые волшебные и умелые», — вновь звучат в ушах слова Вайноны, и я не могу пошевелить губами, будто они вдруг одеревенели.

— Я страшно соскучился, — как ни в чем не бывало говорит Максуэлл. — А ты? — спрашивает он. — Только признайся честно!

Я закашливаюсь. Хочется прервать связь, будто случайно выронить телефон или выбросить его в окно и больше никогда не слышать и не видеть Максуэлла. Но я держу трубку в руке и глубоко вздыхаю.

— Что это за кашель? — заботливо интересуется Максуэлл. — Ты случайно не простудилась? Говорил я вчера: надень пиджак. Но ты же у нас упрямая, если…

— Я не простудилась, — через силу произношу я, перебивая его.

Максуэлл мгновение-другое молчит и спрашивает совсем другим тоном:

— А почему у тебя такой голос? Что-то стряслось?

— Нет, — тихо говорю я, изо всех сил стараясь не замечать, что в душе у меня все кружит и мечется. — Я просто… просто не очень хорошо спала.

— Волновалась перед последним рабочим днем? — явно с улыбкой спрашивает Максуэлл.

— Наверное, — хриплю я. — Ничего, в отпуске высплюсь.

— Не знаю, не знаю, — многозначительно и с озорством протягивает Максуэлл.

Мне делается так отвратительно, что я встаю со стула и отворачиваюсь к окну. Разговор с Максуэллом кажется сейчас насмешкой, а раньше я ждала его звонков, затаив дыхание, прислушивалась к каждому звуку!

— Если рядом буду я, тебе вряд ли удастся выспаться, — прибавляет он.

Я молчу.

— Послушай, а может, под каким-нибудь предлогом сбежишь с работы и вместе поедем на съемку? — вдруг предлагает Максуэлл.

Если бы предлог нашелся, я не томилась бы тут ни секунды лишней. Но о встрече с Максуэллом сейчас не может быть и речи.

— Нет, не получится, — бормочу я.

— Жаль, — говорит он. — А мы сегодня снимаем постельную сцену.

У меня перехватывает дыхание. Такое ощущение, что Всевышний решил: довольно ей жить. Но скоропостижной смерти она не заслуживает, пусть поварится на медленном адском огне.

Максуэлл смеется.

— Я не рассказывал тебе, как писал этот кусок сценария? — спрашивает он таким спокойным тоном, будто речь идет о том, как герои обсуждают любимые блюда или, допустим, бродят по зоопарку.

— Нет. — Я не узнаю своего голоса.

— Накануне мы встретились с Филиппом Блэком, — так же невинно и с большим воодушевлением говорит Максуэлл. — Он тоже режиссер, но с многолетним опытом. По его мнению, в отношении постельных сцен всегда надо чувствовать меру, для каждого фильма хороша своя доля эротики, ни в коем случае не стоит перегибать палку. Я долго об этом думал и решил ограничиться довольно простой сценой.

Я представляю себе, как обнаженная Джанин — простенько и со вкусом! — извивается в объятиях Райдера или Лэндсделла, и от отчаяния и убийственной злости кровь начинает пульсировать в висках так громко, что, кажется, я вот-вот оглохну. Пусть грудь у Джанин ненатуральная, но это вовсе не означает, что здоровый мужчина в расцвете сил, тем более некогда в нее влюбленный, сможет смотреть на эту грудь и слышать стоны блаженства совершенно невозмутимо.

Мне хочется отключить воображение, заставить мозг ни о чем не думать, но мысли как черви ползут в разные стороны, и от них нет спасения.

Максуэлл вздыхает.

— Что ж, тогда до вечера, — ласково говорит он. — За ужином можно отметить начало твоего отпуска. И не исключено — новой жизни.

Мне в голову приходит безумная идея сейчас же сказать, что ни вечером, ни когда бы то ни было я больше не смогу с ним встречаться, но я осознаю, что чересчур взвинчена и могу воспринимать действительность в искаженном виде. Нужно по крайней мере успокоиться. И поставить точку более достойным образом, чтобы потом ни о чем не жалеть.

— До вечера, — с трудом шевеля губами, отвечаю я.

Чтобы до перерыва не сойти с ума, беру чертов список и начинаю вводить адреса в базу данных. Хоть раз в жизни задание Вайноны пришлось мне как нельзя кстати: напрягать застывший мозг не приходится, но при этом надо быть сосредоточенной и можно не думать о мерзостях, изъедающих сердце.

Как только начинается перерыв, я вылетаю из офиса и быстрым шагом иду по привычной дороге в кафе.

Распутник, развратник! — стучит и стучит в моей голове. Все они такие, эти киношники, для них даже все самое личное и сокровенное — шутка, забава, шоу!

Вайнона… Они были любовниками… Когда? Неужели это возможно?

Пытаюсь представить змею Вайнону и Максуэлла вдвоем и не могу. О чем это говорит? Все о том же: ему все равно, с кем ложиться в постель, наверное он и не помнит половины своих любовниц, давно сбился со счета.

Перед глазами снова всплывает образ Джанин. Мне представляется, как Максуэлл будет останавливать их посреди любовной сцены, подбегать к ним и объяснять, что они делают не так. Джанин будет внимать его словам. Бесстыдно покачивая своей идеальной обнаженной грудью…

Когда я сажусь за столик, чувствую себя так отвратительно, что, кажется, назад, к более или менее нормальной жизни, мне уже никогда не вернуться. Машинально делаю заказ и достаю из кармана телефон с намерением позвонить отцу, но меня что-то останавливает.

Как это будет выглядеть? Великовозрастная девица сидит средь бела дня в кафе и жалуется папочке: у него было море женщин, невообразимо разных, в том числе отъявленных стерв… Он окружен красавицами, рассматривает их голые прелести и указывает, как следует раскинуть ноги или повернуть аппетитный зад…

Нет, говорю себе я, плотно сжимая губы. С этой проблемой надо справиться самой. Но для начала хоть немного успокоиться.

Есть нет ни малейшего желания — когда я чем-то огорчена, непременно теряю аппетит. Но я заставляю себя сделать несколько глотков кофе, и дрожь внутри немного стихает.

Как мне быть? Мысль о расставании отдается в сердце нестерпимой болью, но я отдаю себе отчет в том, что дальше будет куда сложнее. Я буду больше и больше привыкать к Максуэллу, а его жизнь и натура останутся прежними, и со временем мое существование превратится в сплошную пытку.

Я закончу тем, что в любой симпатичной женщине буду видеть его бывшую любовницу, блистательных звезд возненавижу и стану проклинать тот день, когда согласилась составить Элли компанию и впервые явилась на съемочную площадку.

Мой взгляд случайно падает на экран напротив стойки. Поглощая ланч, я обычно почти не смотрю телевизор: у здешних барменов два любимых канала — спортивный и музыкально-развлекательный. В основном они смотрят футбол или бейсбол, и лишь изредка клипы или глупые передачи о знаменитостях. Сейчас на экране изображение Памелы Андерсон. Я невольно прислушиваюсь к словам за кадром:

— В третий раз сочеталась браком в Лас-Вегасе…

Черт! — чуть не вскрикиваю я. И тут про то же самое. В третий раз… Как они умудряются?

Ослепительная блондинка раздаривает направо и налево ослепительные улыбки. Ее знаменитый бюст как всегда наполовину обнажен, во взгляде — уверенность в своей неземной красоте. Картинка внезапно меняется, и теперь с экрана на меня смотрят счастливые Том Круз и Кэти Холмс.

— Третий раз женился и Том Круз, — комментирует голос за кадром.

Парочка звезд крутится перед камерами. С губ обоих не сходят голливудские улыбки. Как у них хватает души? — с громко бьющимся сердцем раздумываю я. Несколько браков, без счета романов и того больше мимолетных интрижек или просто однодневных связей, которые кто-то ухитряется заснять на пленку и запустить в Интернет.

— А первый брак Бритни Спирс длился всего пятьдесят пять часов! — победно объявляет комментатор, когда на экране возникает белокурая поп-дива в рваных колготках-сеточках и такой короткой юбке, что, кажется, ее вообще нет.

Нет, я больше не могу это выносить! Поднимаюсь из-за столика, расплачиваюсь и поспешно ухожу.

Вот какая женщина нужна Максуэллу, думаю я, шагая по людной улице куда глаза глядят. Умеющая блистать на публике, что бы ни стряслось, а не киснуть, как я, из-за каждой мелочи. И такая, для которой сменить партнера раз плюнуть. Я никогда не смогу свыкнуться с этим непостоянством и легкомысленностью…

Вспоминаю, как еще вчера полагала, будто нашла своего единственного, и парила в облаках. Дурочка! В ушах звучат слова папы: «Мне представлялся рядом с тобой парень типа него…..Заботливый, сообразительный. Умный и самостоятельный».

Папа, папа! — мысленно восклицаю я. Обмануло тебя твое психологическое чутье. Ты не все принял во внимание, не обо всем подумал. Желаешь, чтобы твоя дочь провела жизнь, терзаясь отчаянием и ревностью? Разумеется, нет. Тогда надо забыть о Максуэлле, попытаться сделать вид, что его вовсе не было…

Душа стонет, но я стискиваю зубы и быстрее шагаю вперед. Потом вдруг резко останавливаюсь и сознаю, что ушла уже довольно далеко от офиса. Смотрю на часы: до конца перерыва десять минут. Пешком мне вовремя не вернуться — придется брать такси. Зажмуриваюсь и качаю головой, представляя, с каким лицом вернусь в кабинет и как на меня посмотрит Джессика.

Джессика! Зря я с ней так грубо, думаю я. Она же правда не сказала ничего страшного, а мы работаем вместе, быть может, последний день. Если не попытаюсь исправить ошибку, останусь в ее памяти ненормальной, психопаткой…

Прикусываю губу, замечаю чуть впереди кондитерскую, решительно вхожу в нее, выхожу с пакетиком, ловлю такси и еду в офис.

— «Хершис киссиз»! — громким шепотом произносит Джессика, тотчас забывая обиды. — С миндалем! Мои любимые. Я выдвигаю от стены стул, ставлю его между нашими столами, открываю коробку с шоколадными конфетами и опускаю ее на стул. Джессика с довольным видом угощается.

— Мегера не заглядывала? — спрашиваю я, глядя на часы и отмечая, что минуты на три я все же опоздала.

Джессика качает головой.

— У тебя сегодня что, день рождения? — спрашивает она, кивая на коробку.

— Нет, — говорю я, включая компьютер и стараясь казаться невозмутимой. — Последний день работы.

— Тебя увольняют? — Рука Джессики с конфетой застывает в воздухе.

Качаю головой.

— Я ухожу в отпуск.

Джессика засовывает конфету в рот и шлепает себя по макушке.

— Точно! Ты же говорила. — Она с прищуром всматривается в мое лицо. — А что это у тебя такой хитрый вид? Может, ты не в отпуск собралась, а вообще куда-нибудь в другую фирму?

— Посмотрим, — глядя в монитор, отвечаю я. Открывать карты перед Джессикой не совсем безопасно. Еще неизвестно, найду ли я новую работу и не придется ли мне как миленькой вернуться к ненавистной Вайноне.

Меня передергивает. Нет! Особенно после сегодняшнего я просто обязана подыскать себе другое место!

Джессика наклоняется ко мне, прикрывает рот рукой и доверительно шепчет:

— Между нами, я тоже надумала уйти.

Поворачиваю голову.

— Серьезно? Куда?

— Пока секрет, — с таинственным видом произносит Джессика. — В среду после работы я ездила на собеседование, — еще тише сообщает она. — В понедельник узнаю, берут ли меня, на это место тьма претендентов. Но у меня пока, как говорит секретарша, шансов больше всех.

Мне становится немного завидно, но я стараюсь не подать вида.

— И где это? Далеко отсюда? — спрашиваю я ради приличия.

— Далеко, — говорит Джессика. — Зато совсем рядом с работой Эрика и садиком Рея.

Киваю и незаметно вздыхаю. Мною вдруг овладевает страстное желание стать Джессикой или просто другой женщиной вроде нее. У Джессики муж, трехлетний сынишка и, может, очень скоро появится новая работа. А у меня, если задуматься, вообще ничего…

Я сжимаю пальцы в кулаки и твердо говорю себе: нет сейчас, значит, будет позже. Если распустишь нюни, тогда уж точно не получишь ничегошеньки.

— Послушай… — не вполне решительным тоном произносит Джессика.

Я поворачиваю голову.

— Что?

Джессика смущенно хихикает и капризно выпячивает губки.

— Меня изгрызло любопытство… Этот парень на фотографии… Кто он такой?

Боже! За что мне столько мучений? Я чуть снова не срываюсь, но умудряюсь подавить в себе вспышку гнева, некоторое время молчу и на удивление спокойным голосом отвечаю:

— Я не помню его имени.

Джессика усмехается.

— Как это?

— Так. — Я вдруг чувствую, что отчасти тоже становлюсь актрисой, и, несмотря на тяжесть в сердце, мне делается немного смешно. — Я увидела эту фотографию в Интернете, она мне понравилась.

— Да ну? — недоверчиво произносит Джессика.

— Серьезно, — говорю я, радуясь, что так ловко выкручиваюсь. — По-моему, этот тип не то начинающий стриптизер, не то порно-граф. У меня вылетело из головы.

Джессика покатывается со смеху.

— Да ты что? Шутишь?

Я пожимаю плечами.

— Вовсе нет.

— Ему же лет тридцать с хвостиком! — восклицает Джессика. — Для начинающего стриптизера он старик.

Я задумчиво кривлю рот.

— М-да? — Киваю. — Помню, мне тоже показалось, что что-то тут не то. В Интернете чего только не отроешь!

Джессика хохочет, прыскает даже Эндрю. Я дожидаюсь, когда они замолчат, и, все больше входя во вкус, как ни в чем не бывало продолжаю:

— Только мне неважно, кто он, просто понравилась фотография, вот я ее и распечатала.

— Что же ты тогда так взбесилась? — улыбаясь спрашивает Джессика.

— Меня разозлила фамильярность Вайноны. Умелые руки! Приветик, Макс! Может, он теперь мой личный танцор! Ставила бы на свой стол, там бы с ним и сюсюкала!

Дурачество меня успокаивает. Смех Джессики уверяет в том, что мир не настолько мрачен. И я продолжаю нести чепуху, хоть и сознаю, что все это безумно глупо.

— Интересно, где он танцевал нашей красавице?

— Или где ее фотографировал, — подхватывает Джессика.

Мы складываемся пополам от удушающего смеха. Я сознаю, что смеюсь не над нашими плоскими шутками, а над собой, над проколами и неудачами. Этот хохот сравним с плачем — искусственное веселье, спасающее от гибели.

Мы не замечаем, как раскрывается дверь и в кабинет входит Вайнона. Успокаиваемся, лишь когда она требовательно спрашивает:

— Что происходит?

Я вытираю с глаз слезы, радуясь, что сегодня не стала краситься. Джессика шмыгает носом и, все еще улыбаясь, утыкается в компьютер. Эндрю работает так, будто сидит в личном кабинете, отделенный от глупых женщин четырьмя каменными стенами.

— Я спрашиваю: в чем дело? — требовательно повторяет Вайнона.

Джессика не смотрит на нее, очевидно уже настроилась уйти из этой фирмы и не боится быть дерзкой. Я вдруг тоже ощущаю, что Вайнона больше не вызывает во мне ни страха, ни гнева. Лишь отвращение. Перед моими глазами возникает дурацкая картинка: Вайнона сидит по-турецки в ярких восточных одеждах, а Максуэлл, совершенно голый, старательно танцует перед ней стриптиз. Я не сдерживаюсь и снова смеюсь.

Ухоженное лицо Вайноны краснеет и искажается от злости. Она медленно подходит к моему столу, окидывает его быстрым взглядом — фотографию я засунула в сумку — еще до перерыва — и смотрит на меня в упор.

— Ты выполнила мое задание? — высокомернее обычного спрашивает она.

— Да, можешь проверить, — с поразительным спокойствием отвечаю я.

Вайнона прищуривается и складывает губы трубочкой, очевидно придумав, как наказать меня за бессовестный смех, но тут из коридора раздается вой сирены. Начальница вздрагивает от неожиданности, бледнеет и вылетает вон.

9

Прощаясь, мы с Джессикой снова смеемся.

— Ну и денек сегодня! Ты случайно не сговорилась с сиреной?

Я прикрываю рукой рот и с таинственным видом шепчу:

— Сговорилась, только это секрет. Если бы не она, Вайнона лишила бы меня отпуска.

Система пожарной сигнализации по неизвестной причине сыграла ложную тревогу. К зданию успела приехать пожарная машина, теперь начальство будет вынуждено выложить за вызов круглую сумму. Поделом! Впредь будут вовремя проверять сигнализацию, а главное, заменят нынешнюю, старую, системой посовременнее.

Когда выяснилось, что никакого пожара нет, Вайнона и думать обо мне забыла. Или просто сделала вид.

— Ладно, пока, — говорит Джессика, обнимая меня. — Хорошенько отдохни и давай о себе знать.

— Ты тоже звони, — отвечаю я.

Быть может, мы больше никогда не увидимся. С одной стороны, мне грустно, с другой же — я всем сердцем хочу в самом деле больше не возвращаться под начало Вайноны. Того же желаю и Джессике.

Мы расходимся к машинам, и, открывая дверцу своей надежной «мазды», я чувствую озноб, хоть и вечер головокружительно теплый. Сажусь за руль и ощущаю себя настолько опустошенной и потерянной, что какое-то время не решаюсь трогаться с места.

День был как будто вполне обычный. С другой же стороны, случилось столько всего, что мне кажется, будто я на десять лет постарела. До встречи с Максуэллом остается три часа. Как их убить — ума не приложу. Надо бы продумать, как себя вести и что сказать, но в голове сплошной сумбур.

Наконец завожу двигатель, еду домой, принимаю душ, и мне делается настолько тоскливо, что я чувствую: если сейчас же не сотворю что-нибудь из ряда вон, тронусь умом. Быстро одеваюсь, хватаю сумку и выбегаю на улицу.

Я сижу прямо напротив входа в том же блюз-клубе, где мы встречались с папой и Ниной, но Максуэлл, входя, меня в упор не видит. Я вскидываю руку и, широко улыбаясь, размахиваю ею над своей видоизмененной головой. Максуэлл замечает, что я смотрю на него, хмурит брови, слегка прищуривается и отводит взгляд, ища глазами меня прежнюю. Мною овладевает нездоровое веселье. Оно и неприятно мне и дорого — не будь его, я пропала бы, сгорела бы в огне своего страдания, как хрупкая спичка.

К Максуэллу проворно приближается официантка. Я вскакиваю с места и кричу:

— Макс!

Он снова хмурится и непонимающе смотрит то на меня, то на официантку. Я подхожу и беру его за руку.

— Ну что же ты, Макс?

Какое гадкое слово! Я произношу его и слышу мурлыканье Вайноны, но это доставляет мне какую-то ненормальную, губительную радость.

— Келли?! — восклицает Максуэлл, глядя на мои черные как вороново крыло, остриженные и начесанные волосы.

Да-да, я, не изобретая ничего другого, осуществила свою идиотскую затею и съездила в салон красоты, а потом в первый попавшийся магазин одежды, ибо вдруг почувствовала, что сегодня мне хватит смелости на самую дикую выходку.

Громко смеюсь.

— Что, не узнал?

Официантка желает нам приятного вечера и упархивает к другим только что пожаловавшим посетителям. Я беру Максуэлла за руку и веду к столику. Он садится и в полном замешательстве рассматривает мое кричаще накрашенное лицо и зеленые кожаные ремешки на голых плечах. Я смеюсь громче прежнего и отчасти чувствую себя звездой, которая, дабы привлечь к себе побольше внимания, прибегает к всевозможным эпатажным уловкам.

— Зачем ты… — Максуэлл смущенно кашляет.

Я невинно хлопаю густо накрашенными ресницами.

— Тебе не нравится? — Надуваю губы. — А я так старалась. Нехороший ты, Макс!

Максуэлл кривится.

— Ты никогда прежде не называла меня Максом…

— А теперь называю, — кокетливо склоняя набок голову, бормочу я. — Потому что внезапно узнала, что тебе это очень по вкусу.

Максуэлл растерянно качает головой.

— Откуда узнала?

— От одной из твоих многочисленных любовниц, — медленно произношу я, сознавая, что веду себя крайне глупо, но не в силах остановиться.

— От одной из многочисленных любовниц? — Максуэлл усмехается и резко наклоняет голову вперед. — Что за чушь?

Чушь! — усмехаюсь про себя я. Сейчас он прикинется девственником. Очень смешно!

Максуэлл кладет руки ладонями на стол и подается вперед.

— Келли, милая, прекращай этот спектакль и расскажи, что случилось, — терпеливо и мягко, будто перед ним разбаловавшийся ребенок, угомонить которого можно лишь лаской, просит он.

Моя ярость только сильнее разгорается. Чего-чего, а снисходительности я от него не потерплю!

— Какой еще спектакль?! — выпаливаю я.

Максуэлл устало проводит руками по лицу.

— Зачем ты перекрасилась? — негромко спрашивает он. — Что это за макияж, одежда? Это же совсем не твой стиль. И почему ты так напряжена, взбудоражена?

— Взбудоражена? — Я хохочу, почти истерически. Люди за соседними столиками бросают на меня косые взгляды, но мне плевать. — Ах, мой дорогой Макс! — театрально восклицаю я, внезапно успокаиваясь. — Я всего лишь хочу сильнее тебе понравиться. — Жеманно поправляю волосы. — Я думала стать сиреневой блондинкой, но решила… Макс ведь любит брюнеток… Джанин, Вайнона… И та и другая черненькие.

Максуэлл складывает руки на груди и откидывается на спинку стула, как будто ничуть не тревожась по поводу того, что я узнала о его отношениях с Вайноной. Разумеется! У людей его, киношной породы в этом смысле, наверное, вообще нет стыда. Свои несчетные любовные похождения они не скрывают, а гордо выставляют напоказ. Чем больше на их счету грязных интрижек, тем круче они себя считают. Что ж, пусть! Но я другая.

— Впрочем, зря я, наверное, стала такой, как они. Наверняка у тебя бывали и блондинки, и рыжие, и фиолетовые, — испепеляя его взглядом, произношу я. — Наверное, лучше было бы сделаться какой-нибудь совершенно неожиданной! Зелено-оранжевой! Или серебристо-синей. — Расширяю глаза, будто восхищена пришедшей мне на ум идеей.

Лицо Максуэлла все сильнее напрягается. Он смотрит на меня так, будто я больно его раню, но я ведь не дура и прекрасно знаю, что это всего лишь игра. Он с утра до вечера, а порой и по ночам окружен толпой актеров, неудивительно, что и сам прекрасно умеет прикидываться. Сейчас, например, изображает святую невинность, хоть и, наверное, знать не знает, что означает это слово.

— У меня есть идея! Я буду разной! — говорю я, продолжая выплескивать в кривлянии гадкую злость. — Одну неделю похожу черной, потом стану дымчато-малиновой. — Опять смеюсь как ненормальная, уже вовсе не замечая, косятся ли на меня со стороны. — Конечно, заменить тебе стадо женщин я не смогу и прекрасно это понимаю…

— Сейчас же прекрати, — убийственно тихо и категорично говорит Максуэлл.

Я вскидываю брови.

— О-о! Ты указываешь мне, как себя вести. А если я не прекращу, что тогда? Мм?

— Тогда пожалеешь об этом, — так же твердо, но с примесью печали произносит Максуэлл. — Надеюсь… — задумчиво прибавляет он.

Хмурю брови и требовательно спрашиваю:

— Это что, угроза?

— Предупреждение, — говорит Максуэлл.

Замечательно! Я по его милости не нахожу себе места, почти спятила, а он сидит и важничает!

— О чем ты меня предупреждаешь?

— О том, что, как бы ты ни была мне дорога, я даже тебе не позволю над собой издеваться, — спокойно произносит Максуэлл.

Я чуть не задыхаюсь от негодования, а он сужает глаза и прибавляет:

— Ты предъявляешь мне какие-то непонятные претензии, в чем-то меня обвиняешь, но моя совесть чиста.

— Чиста? Совесть? А есть ли она у тебя?

Максуэлл моргает, на его скулах начинают ходить желваки. Он выглядит так, будто ему нанесли смертельную обиду, и это лишь подстегивает мою ярость, хоть где-то в глубине сознания у меня уже пульсирует мысль: хватит, пора остановиться.

— Повторяю еще раз, — медленно произносит Максуэлл. — Или давай тихо-мирно поговорим, или… — Он умолкает.

— Или — что? — задиристо спрашиваю я, объятая отвратительным полувосторгом, полуотчаянием. — Что? Расстанемся? И ты помчишься в объятия одной из своих красоток? Ну и беги!

Лицо Максуэлла делается каменным.

— Я ведь тебя не держу! — распаляюсь я. — Или ты думаешь…

— Максуэлл Деннард! — звучит со стороны входа бодрый женский голос.

Я на миг замираю и медленно поворачиваю голову.

К нам пружинистой легкой поступью подходит блондинка с очень длинными густыми волосами. Макияжа на ее лице самая малость — чуть подкрашены ресницы и поблескивают губы. Но независимость, с какой она держится, выразительность глаз, стройность фигуры и эти роскошные волосы буквально приковывают к себе внимание.

Незнакомка обводит меня беглым слегка удивленным взглядом, поворачивается к Максуэллу, и ее лицо расцветает улыбкой.

— Не виделись сотню лет! Как поживаешь?

— Замечательно, — говорит Максуэлл, тоже улыбаясь, правда весьма невесело.

— Нам бы как-нибудь поболтать, обменяться новостями, — произносит блондинка, заправляя за уши светлые пряди.

— Можем сделать это прямо сейчас, — предлагает Максуэлл. — Ты одна?

Незнакомка растерянно смотрит на меня и на наш маленький столик.

— Пока одна. — Она оглядывается на дверь. — Мы договорились с подругой, но у нее возникли какие-то непредвиденные дела — может, опоздает или вообще не придет.

— Отлично, — говорит Максуэлл, поднимаясь и не глядя на меня.

Я только сейчас понимаю, что он намерен уйти со светловолосой, и мне кажется, что, как только они сделают шаг в сторону, я умру.

— Тогда, если ты не возражаешь, я к тебе присоединюсь, — прибавляет Максуэлл.

Блондинка с растерянной улыбкой смотрит на меня.

— А как же… твоя спутница?

Максуэлл поднимает руки.

— С ней мы поговорили обо всем, о чем хотели, и как раз собрались разойтись.

Незнакомка смотрит на наш столик, на котором лежат меню и нет даже стаканов с напитками — мы не успели сделать заказ, — и пожимает плечами.

— Конечно, я не против.

Максуэлл кивает, бросает мне небрежное «всех благ», и они уходят в глубь зала.

— Элли, ты где? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Мы с Седриком…

— Умоляю, забери меня отсюда, а то не знаю, что я сделаю… — перебивая ее, жалобно бормочу я.

— Где ты? Что стряслось? — испуганно спрашивает Элли.

Я даю ей адрес блюз-клуба.

— Мы скоро будем! — почти кричит в трубку Элли. — Только не глупи, слышишь?!

— Ага, — отвечаю я, уже закрывая телефон.

Погода резко испортилась: накрапывает дождь и дует прохладный ветер. Я, ёжась, стою возле автостоянки. По моим щекам текут слезы, а глаза щиплет от расплывающейся туши.

— Повеселимся, крошка? — доносится до меня из синих сумерек чей-то басистый развязный голос.

Резко поворачиваю голову и вижу перед собой лысого приземистого типа с нахальной физиономией. Он крутит в руках бутылку виски и рассматривает меня так нагло, будто я выставлена в витрине с ценником на груди.

— Работаешь?

Вопрос возмущает меня до глубины души. Я хмурюсь и выпаливаю:

— Что ты сказал? — Только теперь вспоминаю, как вызывающе я выгляжу, и до меня доходит, что, дабы не ввязываться в историю, лучше объясниться с любителем ночных бабочек мирно.

— Послушай-ка, детка… — с угрозой в голосе произносит он, приближаясь ко мне еще на шаг.

Я поднимаю руки и улыбаюсь.

— Вы, наверное, не за ту меня приняли. Неудивительно! — Нервно смеюсь, наклоняю голову и окидываю свой наряд быстрым взглядом. — Только я не… — При одной мысли, что ко мне подошли как к уличной девке, делается тошно. — Я не работаю, — через силу договариваю я. — Это мы просто… дурачимся. С друзьями… Они сейчас приедут…

На мое счастье, как раз в эту минуту у обочины тормозит «лендровер» Седрика. Со стороны пассажирского сиденья открывается дверца и на тротуар выходит Элли. Я подскакиваю к ней и беру ее за руку. Она отшатывается.

— Эй, красавица, ты в своем уме?!

— Элли! — ною я.

Лысый усмехается, качает головой и идет прочь.

— Не узнаешь? — Я снова хватаюсь за руку подруги.

Она в ужасе округляет глаза, наклоняет голову и всматривается в меня.

— Келли?!

Я смеюсь смехом, который больше похож на рыдания.

— Да, это я.

— Что с тобой?

— Я… погибаю… схожу с ума… — Прижимаю к лицу ладони и реву, как беспомощная дошкольница.

Наконец я умылась и расчесала волосы. Моих локонов не вернуть и не стереть с головы проклятую черную краску, но главное сейчас не в ней. А в смятении, которое оплело душу цепкой паутиной, и в боли, которая засела в сердце точно заноза.

«Мазду» я оставила на стоянке до завтра. Седрик довез нас до моего дома и тактично, не задавая вопросов, уехал. Укутываюсь в теплый халат и сажусь у стола на кухне. Элли сварила кофе, наполнила чашки и поставила одну передо мной.

— Выпей и расскажи все по порядку.

Я делаю глоток кофе и вновь прокручиваю в голове события прошедшего дня. Пожалуй, настолько тяжело мне не было даже в тот вечер, когда мама сказала, что бросает папу. Губы снова начинают дрожать, но я поджимаю их, чтобы опять не разреветься.

Элли подходит, обнимает меня и похлопывает по спине.

— Ну-ну. Может, все не настолько страшно, как тебе кажется…

Ухмыляюсь.

— Если бы… — Тяжко вздыхаю и начинаю сбивчиво рассказывать, как получилось, что наш с Максуэллом многообещающий роман закончился полным провалом.

В первые минуты я настолько увлечена своим горем и негодованием, что, даже когда поглядываю на Элли, не замечаю отражающихся на ее лице чувств. Потом вдруг обращаю внимание на то, что она, всегда столь нетерпеливая и словоохотливая, упорно молчит, будто в чем-то не согласна со мной, но не хочет меня перебивать и сильнее расстраивать.

Я пристально на нее смотрю. Элли вовсе опускает глаза и дослушивает меня, глядя в стол.

— Теперь все кончено, и, хоть, конечно, порвала я с ним отнюдь не самым достойным образом, я ни капли об этом не жалею! — восклицаю я, чувствуя, что начинаю сомневаться в своей правоте, но еще не вполне понимая почему.

Элли вздыхает, окидывает меня долгим странным взглядом и напряженно молчит.

Я совсем теряюсь.

— Скажи же что-нибудь!

— А что говорить? — отводя взгляд в сторону, спрашивает она.

— Хотя бы то, что ты поддерживаешь меня!

— В том, что ты перекрасилась? — Элли кривит губы. — Ты, конечно, прости… но, по-моему, быть шатенкой тебе идет больше.

— При чем здесь это?! — взрываюсь я. — Понятное дело, что с маскарадом я переусердствовала, но это от безысходности! Я говорю про Максуэлла, про то, что я прекратила с ним отношения. Они все равно были обречены!

Элли снова вздыхает.

— Не знаю, не знаю…

Не верю своим ушам. Обычно наши с Элли мнения совпадают чуть ли не во всем, а сегодня, когда речь идет о настолько важном для меня решении, она ведет себя так, будто в корне со мной не согласна.

— Послушай, я что-то не пойму… — бормочу я, шмыгая еще красным от слез носом. — Ты что, не одобряешь моего поступка? Думаешь, что я не права?

— Гм… — неопределенно мычит Элли, рассматривая кофейную гущу в чашке.

— Эл! — кричу я, вскакивая со стула.

— Что? — Она поднимает на меня глаза.

— Скажи честно, что ты обо всем этом думаешь, — настойчиво прошу я, охваченная каким-то гадким чувством — не то страхом, не то раскаянием.

— Ты обидишься, — отчетливо произносит Элли.

— Не обижусь, — хныкаю я, вцепляясь в ее руку. — Не мучай же меня — говори!

— Ладно. — Элли решительным движением отодвигает чашку и складывает перед собой руки на столе. — Если честно, я вообще тебя не понимаю. Разумеется, не одобряю твоего поступка… и мне жаль Деннарда.

Я в изумлении приоткрываю рот, но не произношу ни звука и тяжело опускаюсь на место.

— Почему? — спрашиваю я убитым голосом.

— Да потому, что ваша любовь окрылила его, подарила ему столько сил и новых идей, — взволнованно выпаливает Элли. — Потому, что и ты, когда стала с ним встречаться, на глазах расцвела! И потому, что я совершенно не вижу причин для вашего разрыва. Ты смешала все в кучу, навыдумала бог знает что, обидела неплохого парня и измучила себя. На пустом месте!

— Как это на пустом? — Я растерянно качаю головой. — А все эти грязные истории, а Вайнона? Почему он не сказал мне, что встречался с ней?

Элли с чувством шлепает по столу рукой.

— Да мало ли почему! Он совершенно не обязан рассказывать тебе о ней.

— Даже когда догадался, что именно она, та самая Вайнона Хоулден, изводит меня на работе?! — восклицаю я.

— По-твоему, ему следовало упасть перед тобой ниц и взмолиться: прости, что у нас с Вайноной был роман?

— Да как он вообще мог сойтись с такой?! — возмущенно спрашиваю я.

— Она что, старая дряблая уродина? — интересуется Элли, хоть я сто раз говорила ей, что Вайнона примерно наша ровесница.

Злобно соплю.

— Нет, совсем наоборот.

— А за пределами офиса ты когда-нибудь ее видела?

— При чем здесь это?

— При том! — Элли наклоняется вперед. — Бывает, на работе человек строгий и деловитый или там мрачный и высокомерный, а в кругу друзей — душа компании. К тому же характер иногда меняется с возрастом или под влиянием каких-то обстоятельств. Быть может, они встречались много лет назад, когда оба — особенно Вайнона — были совсем другими? Или Деннарда околдовала ее красота? Иной раз мужчины настолько теряют голову, что недостатков в женщине просто-напросто не видят! Во всяком случае, первое время.

Слушать ее рассуждения до жути неприятно, но они — что уж тут говорить! — не лишены смысла. По моей груди растекается, затопляя все прочие чувства, липкий холодный стыд.

— Если бы ты просто попросила его рассказать, где они встретились, не сомневаюсь, он все выложил бы как есть, — более и более расходясь, говорит Элли. — С другой же стороны… — Она пожимает плечами. — Все это настолько естественно. Деннард здоровый, молодой, интересный мужчина. Было бы странно, если бы до тебя у него вообще никого не было. — Она смотрит на меня с прищуром. — Сама же ты тоже не жила монахиней.

Вспоминаю, как, когда полмесяца спустя Кристофер на пару дней приехал из Мексики, мы поднялись с постели только под вечер, прозанимавшись любовью полночи и целый день, даже не отвечали на звонки, и густо краснею.

— Да, но… сегодня одно наложилось на другое, — бормочу я виноватым голосом. — Сначала Вайнона увидела фотографию, потом Максуэлл сказал про постельную сцену, потом еще эта дурацкая передача про любвеобильных звезд… Я совсем лишилась рассудка.

— Да, насчет звезд, постельных сцен и грязных историй… — произносит Элли почти с обидой. — Что ты находишь в поведении Деннарда грязным?

Я качаю головой.

— Может, я неправильно выразилась, но вся эта ваша жизнь… — Кривлюсь. — Людям кино, да и вообще творческим личностям, ничего не стоит с кем-то сойтись и разойтись.

Элли испепеляет меня взглядом.

— Ты уверена?

Усмехаюсь.

— Об этом же кругом рассказывают.

— А может, все наоборот? — протяжно и многозначительно говорит Элли. — Может, творческим личностям не легче, а намного сложнее? Легко тем, кто ни о чем не задумывается, не умеет глубоко чувствовать. Ездит себе на нелюбимую работу, спит с осточертевшим мужем или женой и, чтобы было поменьше хлопот, ничего не пытается изменить. Люди же искусства не боятся ни поисков, ни страданий.

— Естественно! Поэтому-то и способны выскочить замуж всего на пятьдесят пять часов!

— Это уже крайности, частные случаи! — возражает Элли. — У кого-то бывает и так, верно, но есть и другие примеры, однако о них молчат — публике подавай скандал, сенсацию, что-нибудь этакое! Тихие нормальные отношения никому не интересны, поэтому мы о них и не слышим.

Мне не сидится на месте. Я вскакиваю и начинаю мерить кухню шагами.

— Допустим, все так. В любом случае это немыслимо: знать, что твой мужчина руководит постельной сценой, и радоваться. Нет уж, не нужна мне такая любовь!

Элли качает головой и смотрит на меня так, будто не верит, что перед ней я.

— А это уже чистой воды эгоизм, вот что я тебе скажу!

— Эгоизм?! — Я останавливаюсь, прижимаю руки к груди и наклоняюсь вперед. — По-моему, это нормальные чувства живой здоровой женщины! — Признаться, у меня внутри все громче говорит некий протест, но я стою на своем по инерции.

— Не здоровой женщины, а избалованной девчонки, — произносит Элли, уже не боясь, что я обижусь. — Которая желает, чтобы все внимание сосредотачивали на ней одной.

Я смотрю на нее широко распахнутыми глазами.

Она усмехается.

— Тогда ищи себе такого, который сможет дни напролет сидеть у тебя под боком и любоваться только тобой!

— Что?! — восклицаю я. — Что-то я ничего не пойму…

— Чего тут непонятного? — Элли смотрит мне прямо в глаза, и у меня возникает чувство, что ее взгляд проникает в мою душу. — Взрослые здравомыслящие люди умеют уважать друг друга, принимают партнеров со всеми изъянами, дурными привычками и профессиональными особенностями, — говорит Элли. — Да, возможно лучше, когда киношники сходятся с себе подобными. Но случается же и по-другому. Николас Кейдж, например, женат на официантке. И вроде бы весьма счастливо.

Я озадаченно хмурюсь.

— А над моими с Седриком отношениями ты никогда не задумывалась? — спрашивает Элли. — Он врач, каждый божий день видит обнаженных пациенток. Совершенно разных: старых, молодых, с большими бюстами, маленькими. А я рекламирую всякую хрень: чудо-кремы для похудания, утягивающие колготки. Когда мне велят раздеться до трусов, я раздеваюсь. Такова уж моя работа. Если бы мы с Седриком рассуждали, как ты, давно бы друг дружку придушили.

К моему горлу подступает новая волна стыда. Теперь он горячий, мешает дышать. Я снова сажусь перед Элли и опускаю голову.

— Таких профессий масса! — продолжает она свою пылкую речь. — Портные снимают мерки с почти голых клиентов, тренеры по плаванию каждый день видят своих учениц и учеников в купальниках. А массажисты, художники, пластические хирурги, гинекологи! По-твоему, все они развратники, ни у кого из них нет любви, семьи, серьезных отношений?

Я обхватываю голову руками, чувствуя себя не то что избалованной девчонкой, а беспросветной тупицей и законченной эгоисткой.

— Не знаю…

— А я знаю, — твердо говорит Элли, будто решив доконать меня. — У всех у них такая же, как у других, жизнь: кому-то везет, кому-то нет. Они так же влюбляются, пытаются строить семьи, обзаводятся детьми. Надо уметь доверять и не требовать от партнера невозможного. Если Деннард запал тебе в душу, люби его таким, какой он есть.

— Слишком поздно, — хрипло отвечаю я.

Элли глубоко вздыхает.

Мы с минуту молчим, и она кажется мне мучительно долгой. Когда тишина начинает сдавливать виски, я вскидываю голову и говорю первое, что приходит на ум:

— Странно, что ты стала вдруг такой рассудительной. Обычно ведь не прочь поязвить, даже позубоскалить.

— Когда речь заходит о важных вещах, я сама серьезность, — торжественно произносит Элли, вставая. — Сварить еще кофе?

— Свари, — прошу я, кладя ноги на соседний стул.

Элли открывает буфет, достает пакетик с молотым кофе, на миг замирает и снова садится, будто забывая, что собралась сделать.

— Как же тебе быть?

— В каком смысле? — спрашиваю я.

— Может, просто позвонишь ему и извинишься?

Усмехаюсь.

— Сейчас он с шикарной блондинкой, им лучше не мешать.

— Эх! — Элли в отчаянии взмахивает рукой, в которой держит пакетик, чуть не просыпая кофе. — Если бы ты не отколола такой номер… — она кивает на мою черноволосую голову, — тогда он бы и не посмотрел на эту блондинку.

— Неизвестно… — тихо говорю я, отворачиваясь, потому что к глазам снова подступают слезы, а я больше не хочу выть при Элли.

— Еще и как известно! — уверенно заявляет она. — Он был от тебя без ума, а ты взяла и все испортила!

Был… — эхом отдается в моей голове. Интересно, окончательно ли убили моя злость и глупость его светлое чувство?

— Тогда, может, позвонишь завтра, а, Келли? — более ласково спрашивает Элли.

Я решительно качаю головой.

— Нет.

10

Просыпаюсь утром с тяжестью в груди и с горьким чувством утраты, вспоминаю вчерашний день, яснее, чем когда-либо сознаю, что я до сих пор не простилась с детством, и упрямо сжимаю губы.

Нет, Максуэллу звонить рано. Надо повзрослеть, доказать на деле, что я могу быть другой, и уж потом… Как следует поступить потом, я еще не знаю. Но говорю себе: если нам с Максуэллом суждено быть вместе, мы еще непременно встретимся.

Задумываюсь. Нет, встречу я устрою сама, когда почувствую себя взрослой решительной женщиной. Хотя бы для того, чтобы попросить прощения.

Итак, у меня начинается новая жизнь. Сегодня суббота, о поисках работы нечего и думать, но можно, не теряя времени даром, заняться другими делами, чтобы не отвлекаться на них в понедельник. Во-первых, убраться в квартире. Во-вторых, пересмотреть гардероб и пополнить его одеждой, в которой можно чувствовать себя комфортно и уверенно хоть на собеседованиях, хоть на новом рабочем месте. В-третьих, не мешает сесть и хорошенько подумать о том, как жить дальше, наметить некий план.

За уборку я хватаюсь с необыкновенным рвением, и работа спасает от страшной тоски. Заканчиваю пылесосить и чистить во второй половине дня, принимаю душ, надеваю белую майку и джинсы и с тайной надеждой смотрю на экранчик сотового: вдруг он звонил, а я не услышала?

Увы. Максуэлл и не думал со мной связываться. Еще бы! Я на его месте вообще вычеркнула бы такую, как я, из памяти. Мне делается страшно, но я отчаянно борюсь с хандрой. Для этого, громко напевая, иду на кухню и варю кофе.

Звучит мелодия сотового. Я так стремительно вылетаю в прихожую, что чуть не переворачиваю на себя кофеварку и задеваю ногой табуретку — она с грохотом падает. Вбегаю в спальню, хватаю телефон и смотрю на экран.

На нем высвечивается папин номер. У меня падает сердце. Никогда прежде звонок отца так не огорчал меня.

— Привет, пап!

— Здравствуй, золотце! Как дела?

Я делаю глубокий вдох с намерением хоть в общих чертах рассказать отцу о своих бедах, но тут в моей голове будто щелкает переключатель и я вспоминаю, что поклялась себе жить совершенно по-новому.

— Дела? Хорошо, — как можно более весело говорю я.

— Голос бодрый, — отмечает папа. — Значит, все правда неплохо.

Я на миг зажмуриваюсь и, несмотря на боль, тихо радуюсь. Первое испытание я, можно сказать, прошла. Прежняя Келли Броуди думала в первую очередь о себе, а нынешняя — не желает понапрасну расстраивать отца. У него и своих тревог хватает.

— Как у тебя с работой?

— Хорошо. — Со смехом рассказываю про ложный сигнал о пожаре. — Нам уже дали команду освободить здание, когда выяснилось, что это ложная тревога.

Отец тоже смеется.

— Весело. Значит, ты теперь в отпуске?

— Ага.

— Отдохнуть не планируешь?

Я сейчас одержима идеей твердо встать на ноги, не желаю терять ни дня.

— Нет.

— Что ж, — со вздохом говорит отец, — решай, конечно, сама… Но я, признаться, надеялся, что вы хоть на недельку куда-нибудь выберетесь.

Вы! К моему горлу подступает ком, но я глотаю его и, чтобы не заплакать, больно кусаю губы.

— А мы с Ниной уезжаем в следующую субботу, — произносит отец.

Мне на ум приходит мысль: мама и папа, хоть и большую часть жизни прожили, воспитали дочь и, казалось бы, уже не особенно нуждаются в любви, нашли себе других милых. У меня же… Я останавливаю себя, сознавая, что во мне вновь говорит избалованный вниманием ребенок, на миг закрываю глаза и заставляю себя отбросить бессмысленное хныканье и порадоваться за папу.

— Наконец-то ты отдохнешь, — говорю я. — Давно бы так.

Отец негромко и счастливо смеется.

— Это все Нина. Если бы не она, я бы и в этом году обошелся без отпуска.

Я впервые в жизни, к своему великому удивлению, мысленно благодарю судьбу, что папа не один.

— Послушай! — восклицает он. — А может, нам сегодня снова поужинать вместе?

— Гм… — Я теряюсь.

— Или у вас другие планы? Если так, говорите прямо, мы не обидимся.

На миг задумываюсь. Врать, будто у нас с Максуэллом все отлично, тоже нельзя. Потом все равно выяснится правда, да и не умею я лгать отцу. Надо сказать, что мы разошлись, но по возможности беззаботным тоном.

— Папа, у нас с Максуэллом… — Чувствую, что мой голос сейчас задрожит, и резко умолкаю.

— Что? — с тревогой спрашивает отец.

— Понимаешь… Как бы это объяснить…

Суматошно подбираю нужные слова, стараясь не замечать острую боль в сердце. Где-то в глубине сознания настойчиво звучит: если бы не твой эгоизм, вы снова поехали бы ужинать вчетвером. Потом Максуэлл пригласил бы тебя к себе…

Нет! Я кручу головой. Об этом сейчас думать нельзя.

— Я вдруг поняла, что не могу быть уверена… В общем, неизвестно, нужно ли нам встречаться…

— Вы что, расстались? — тихо спрашивает отец, явно стараясь скрыть, что он огорчен.

— Да, но, может, только на время, — изворачиваюсь я. — Просто кое-что произошло, по сути мелочь, но мы почувствовали, что какое-то время нам лучше не видеться… — Бесшумно вздыхаю.

— А мне показалось… — протяжно произносит отец.

Я негромко смеюсь.

— Да, мне тоже так казалось. Но потом… Ты главное не беспокойся. Я чувствую, что в любом случае все так, как должно быть.

Отец какое-то время молчит.

— Ты правда в норме?

— Конечно.

— А то, если хочешь, я к тебе приеду.

— Я правда в норме! — объявляю я, поражаясь, что могу прикидываться такой бодрой. — В противном случае распустила бы нюни — ты же меня знаешь! — Хихикаю.

— Смотри, — говорит отец, и я чувствую по его голосу, что не зря стараюсь — папа успокоился. — Если что, говори, я всегда готов тебя поддержать.

— Знаю. — Когда я откладываю сотовый в сторону, замечаю, что у меня слегка дрожат руки. Опускаюсь на кровать и задумываюсь.

Вроде бы я все правильно сделала. Прислушиваюсь к себе: да, все правильно. Но вот в груди вдруг шевелится едва различимое сомнение, и я задаюсь вопросом: а не из стыда ли я умолчала о своих глупостях?

Воспроизвожу в голове весь разговор с отцом, фразу за фразой, вспоминаю все, что я чувствовала, и стараюсь быть предельно честной с собой.

Нет, дело не в стыде. Мне стало бы куда легче, если бы я отдала все на суд отца. Он бы, как обычно, нашел объяснение каждой моей ошибке, что-то посоветовал, посочувствовал. И я, маленький ребенок, полностью зависимый от папы, успокоилась бы.

Но я не стала плакаться, нашла в себе силы. Значит, не безнадежна.

Вскакиваю с кровати, охваченная желанием меняться и дальше.

Это важно для меня! Для меня и… для Максуэлла. Для нашего общего будущего. Если, конечно, оно у нас есть, говорю я себе.

Сердце на мгновение замирает, но я не позволяю себе утонуть в тоске, плотно сжимаю губы и возвращаюсь на кухню пить кофе.

Поиски работы — занятие далеко не из самых приятных. Где-то в глубине души я надеялась, что мне повезет и подходящее место найдется сразу же, однако жизнь не желает меня баловать. Я отправила резюме в несколько фирм, в одну даже съездила на собеседование, но управляющего, с которым я только начала разговаривать, срочно вызвали по делам. Он уехал, а я ждала еще час и ушла ни с чем. Неделя подходит к концу, а у меня все остается без изменений. Максуэлл так и не звонит, и мне с каждым днем становится все тяжелее. Не зря, наверное, говорят, что слабенькая любовь в разлуке гаснет, а сильная — лишь разгорается. Я только теперь по-настоящему осознала, насколько мне дорог этот человек и как его не хватает.

Особенно грустно бывает по вечерам, когда я в одиночестве ложусь в постель, закрываю глаза и вижу перед собой его образ. Я тоскую по Максуэллу настолько, что, мне кажется, чувствую его тепло и запах, от этого темными ночами хочется плакать в подушку, но я говорю слезам: нет.

Переступаю порог нынешнего маминого дома с опаской и жутким волнением. Как все пройдет? Наладить отношения предстоит не только с Марком, совершенно незнакомым мне человеком, но и с родной матерью. А палочки-выручалочки Максуэлла рядом нет. Мама явно смущена, но держится молодцом. Широко улыбается и раскрывает мне объятия. Я прижимаюсь к ее груди, на миг закрываю глаза, и в душе просыпается что-то теплое, затерявшееся в далеком детстве.

— Я приготовила крабов в мягком панцире, — говорит она. — Твоих любимых.

Мама, мама! — думаю я, стыдясь своего былого поведения и жалея об упущенном времени. Как же давно мы с тобой не общались! Крабов в мягком панцире я разлюбила несколько лет назад, когда мы объелись ими с Кристофером и потом были вынуждены отлеживаться. Вслух я этого, конечно, не произношу. Напротив, делаю вид, будто с удовольствием полакомлюсь крабами.

Мама отстраняется от меня и всматривается в мое лицо.

— Выглядишь…

Я машу рукой, избавляя ее от необходимости врать.

— Неважно, сама знаю.

— Нет, почему же… — растерянно бормочет мама.

— Потому что этот цвет волос мне не идет, — говорю я, прикидываясь, что не принимаю подобные мелочи близко к сердцу, — и я немного устала от работы. Точнее, от безделья на работе.

Смеюсь, но немного неестественно и в который раз ругаю себя за то, что порвала с Максуэллом. Впрочем… Я вдруг задумываюсь о том, что должна взять с него пример и самостоятельно сделать так, чтобы этот вечер, как бы ни сложилось, прошел гладко и приятно, подобно тому, с папой и Ниной. Если выдержу и это испытание, смогу по праву считать себя достойной такого парня, как Максуэлл.

Распрямляю плечи, смотрю маме в глаза и с поразительной легкостью прибавляю:

— Надеюсь, скоро все изменится к лучшему. А волосы я отращу.

— Конечно. — Мать ласково треплет меня по щеке.

Я внимательнее разглядываю ее лицо и обнаруживаю, что вокруг ее глаз теперь больше морщинок, а во взгляде, хоть она и старается быть веселой, тускло светится давняя печаль. Неужели причина этой тоски во мне? — задумываюсь я, удивляясь, что меня прежнюю, несмотря ни на что, горячо любили.

— Пойдем в гостиную, — говорит мама, протягивая мне руку. — Стол уже накрыт.

В небольшой гостиной светло и уютно. На бежевых стенах красуются пейзажи; мягкие песочного цвета диваны с обилием подушек. На столе, застеленном белой скатертью, поблескивают бокалы, приборы на троих и бутылка вина. В корзинке с белой шелковой салфеткой на дне желтеют ломтики французского батона, посреди стола стоит большое блюдо, накрытое крышкой.

Отмечаю, что в моей душе поселяется умиротворение. Марка я еще не видела, но уже ясно чувствую, что в этом доме живут ладно и в любви. Хватало ли этого маме, когда она была с папой? Быть может, нет.

— Добрый вечер, — раздается от двери негромкий мужской голос.

Я вздрагиваю и поворачиваю голову.

На пороге стоит мама, а рядом с ней Марк. Он на полголовы ниже папы, полулысый, но с очень открытым приветливым лицом.

— Познакомьтесь, — говорит мама. — Это Марк.

Она определенно умница! Держится, нельзя не отметить, намного лучше, чем отец, когда я знакомилась с Ниной, хоть и волнуется наверняка не меньше. Надо равняться на них с Максуэллом, говорю себе я, приближаясь к Марку и протягивая ему руку.

— А я Келли.

— Очень рад, что мы наконец-то встретились. — Марк сердечно жмет мою руку и широким жестом обводит комнату. — Живем мы не шикарно, но нас это вполне устраивает. Просим чувствовать себя здесь совершенно свободно. Это и твой дом, Келли.

— Спасибо, — с улыбкой говорю я. — У вас очень… очень мило.

Вторник начинается с неудачи: я обзваниваю фирмы, в которые накануне отправила резюме, чтобы узнать, дошли ли мои электронные письма, но один телефон постоянно занят, по другому чей-то строгий голос сообщает, что они уже нашли подходящего человека, а по третьему не отвечают вовсе. Я распечатываю адреса кадровых агентств, решив, что своими силами ничего не добьюсь, когда звонит мой сотовый. На экране высвечивается незнакомый мне городской номер.

— Алло? — деловитым голосом отвечаю я.

— Келли, привет, это Джессика! — раздается в трубке. Признаться, я втайне надеялась, что мне звонит Максуэлл или что это насчет работы, и разочарованно кривлю губы.

— Привет. — Опускаюсь на стул.

— Как жизнь? — спрашивает Джессика. — Ты не на Багамах? — Смеется.

А мне совсем не до смеха. На Багамах! Еще немного — и я поверю в то, что любые радости жизни созданы для кого угодно, только не для меня.

— Нет, я в любимом Нью-Йорке, — отвечаю я. — Дела… нормально. А у тебя?

— Отлично! — провозглашает Джессика.

Догадываюсь, что ей сопутствует гораздо больше удачи, и меня снова берет зависть, от которой я тут же стараюсь отделаться.

— Я еще на прошлой неделе перешла на другую работу, — оживленно говорит Джессика. — Это новый филиал одной риелторской фирмы, меня взяли пока офис-менеджером, но прозрачно намекнули, что будет возможность подняться выше.

Ее счастливый журчащий голос, как ни стыдно признаваться, начинает действовать мне на нервы. Когда у тебя ничего не клеится, искренне радоваться безоблачному благополучию других, как ни старайся быть взрослой и мудрой, получается не очень.

Еще расскажи, как прекрасно вам живется с мужем и сыном, мрачно думаю я.

— Мы все очень довольны, — будто специально прибавляет Джессика. — Я, Эрик и даже Рей! Вечером едем домой все вместе. Благодать!

Я начинаю постукивать носком босой ноги по полу.

— Замечательно, что у вас все так хорошо складывается. — Скорее бы закончить разговор!

— Ага! — соглашается Джессика. — И Вайнону теперь не вижу, и платить здесь будут больше. Коллектив тут, по-моему, дружный. Во всяком случае, таких стерв, как Вайнона, я пока не встречала.

Слышать о Вайноне как ножом по сердцу. Конечно, в нашем расставании с Максуэллом она совершенно не виновата. Теперь, обдумав события того треклятого дня, я вполне согласна с Элли. Но раны в сердце еще слишком свежи и разговаривать о той, что послужила причиной моего временного помешательства, все равно что посыпать эти раны солью.

Джессика смеется. Надо задать ей какой-нибудь вопрос, чтобы она отвлеклась мыслями хотя бы от Вайноны.

— А откуда ты звонишь? Из нового офиса?

— Ну да.

— И вам позволяют болтать на посторонние темы в рабочее время? — спрашиваю я.

— Во-первых, почти начался перерыв, — спокойно отвечает Джессика. — Во-вторых, со своими обязанностями я пока вроде бы неплохо справляюсь. — Ее голос звучит все более загадочно. — В-третьих, меня сейчас никто не слышит, а в-четвертых… — Она умолкает, чтобы сильнее меня заинтриговать.

— Что? — спрашиваю я. Мою грудь уже согревают неясные, но светлые предчувствия.

Джессика снова смеется, а я сильнее стучу ногой по полу — теперь от нетерпения.

— В-четвертых, недавно они взяли одного риелтора, а он проработал всего две недели и почему-то внезапно уволился. Теперь отдел кадров срочно ищет нового человека. Я узнала об этом и сказала им, что у меня на примете есть прекрасная специалистка.

Я слушаю ее, затаив дыхание.

— Ты же работала агентом по продаже недвижимости, правильно я запомнила?

То был один из лучших периодов моей жизни. В риелторскую фирму я устроилась сразу после колледжа, и мне доставляло настоящее удовольствие работать с клиентами, показывать им дома в Бронксе или Стейтен-Айленде. Потом компанию поглотила более крупная, начальство сменилось и половину наших работников уволили по сокращению.

— Да, все правильно, — бормочу я, не веря в свое счастье. — И мне это нравилось. Я была риелтором целых три с половиной года!

— Чудесно, — говорит Джессика. — Представь, как будет здорово, если тебя возьмут! Вдвоем осваиваться на новом месте в любом случае проще, ведь так?

— Конечно… — По-моему, Джессика болтает много лишнего, но теперь это меня ничуть не раздражает.

— Для начала запиши телефон начальника отдела кадров, — более серьезно произносит она и диктует мне номер. — Позвони ему где-нибудь через час, чтобы успел перекусить. Скажи, что это я с тобой связалась, и держись с ним поувереннее, но учтиво. Да, еще: они здесь все расхаживают в строгих костюмчиках, джинсы и топы тут недопустимы. Так что будет лучше, если ты явишься в юбке и белой блузке или там приталенном жакете. Смотри сама.

Я прикрываю глаза и радостно улыбаюсь. У меня как раз есть новенький офисный костюмчик — строгий и вместе с тем очень женственный.

— Ну, удачи! — говорит Джессика. — После собеседования обязательно загляни ко мне — я сижу этажом выше, прямо над отделом кадров. Жду.

— Спасибо тебе, Джесс, — говорю я, доставая из принтера распечатки и откладывая их в сторону. Дай бог, чтобы они мне больше не пригодились.

— Хоть бы раз позвонила! — ворчит Элли. — За целую неделю ни звука! Зазнались вы, дорогуша. — Не болтай ерунды, — говорю я. — Просто у меня куча дел. Новые обязанности, новые сотрудники, встречи с клиентами… Приходится во всем разбираться, ко всему приспосабливаться. Вечером приезжаю выжатая как лимон. Иду в душ и почти сразу в кровать.

— Ну и как тебе эта работа? — интересуется Элли.

Набираю полную грудь воздуха.

— Я от нее в полном восторге!

— Серьезно?

— Ага, — с улыбкой говорю я. — Такое впечатление, что это награда за все мои прошлые страдания.

— Вот и замечательно.

— А ты как?

Элли начинает в подробностях описывать, в каких рекламах она снималась на прошлой неделе и кого из знаменитостей видела. Я слушаю ее и думаю о том, что, по нашим меркам, мы правда не общались чересчур долго.

Если честно, я неспроста ей не звонила. Я прекрасно знала, что разговор у нас, с чего бы он ни начался, непременно вернется к Максуэллу. Мне безумно интересно, как он живет без меня, а Элли так и норовит что-нибудь придумать и снова нас свести. Я боялась, что под напором ее настойчивости не выдержу и нарушу данное себе слово. В таком случае ничего хорошего бы не вышло.

Поначалу Элли названивала мне сама, потом все из той же боязни свернуть с выбранного пути я стала под разными предлогами прерывать разговоры, и пыл Элли поугас.

— В следующую субботу Деннард устраивает вечеринку, — говорит она. — Съемки закончены.

Я молчу, хоть в голове и кружится стая вопросов.

— Помню, ты говорила, он и тебя приглашал, — осторожно произносит Элли. — Может, тоже придешь?

«Имей в виду, без тебя мне будет не до веселья!» — звучит в моей голове голос Максуэлла. Я зажмуриваюсь, будто от острой боли, медленно качаю головой и уже собираюсь ответить «нет», когда вдруг понимаю, что выполнила все условия, которые сама себе поставила. Не пора ли претворить в жизнь последнюю задумку? — стучит в висках вопрос. Попросить прощения?

По мне прокатывается волна страшного волнения. При мысли, что на следующей неделе я могу снова увидеть Максуэлла, в жилах разогревается кровь. Тут меня охватывает страх, ведь прошло немало времени. Может, он успел измениться, совсем выбросить меня из головы и утешиться в объятиях, к примеру, той блондинки? У него есть на это полное право.

— Может, и ты приедешь? — повторяет вопрос Элли.

Я вздрагиваю, вспоминая о подруге. И спрашиваю:

— А… как он?

— Вроде жив и здоров, — отвечает Элли. — Говорят, ходит несколько замкнутый и мрачный.

Меня вновь обжигает горячий стыд.

— С другой его кто-нибудь видел? — спрашиваю я как можно более ровно.

— Всего один раз, — говорит Элли странным голосом.

Мое сердце пронзает боль. Я все это время твердила себе, что если у Максуэлла появится новая женщина, значит, нам просто не суждено быть вместе. И не представляла себе, что, когда услышу об этом, почувствую себя так, будто во мне что-то умерло.

— Он уснул с нею в объятиях в студии после одной ночной съемки, — произносит Элли.

Я стискиваю зубы, жалея, что спросила о Максуэлле. Лучше было ничего о нем не знать. Хотя… Извиниться я все равно должна, а для этого…

— С бутылкой скотча, — прибавляет Элли.

— Что? — не совсем понимаю я.

— Так зовут его другую, — объясняет Элли.

На меня наваливается столь мощное облегчение, что слабеют ноги. Я опускаюсь на стул.

— Хороша шуточка!

Элли хихикает.

— А ты уже испугалась?

Смущенно кашляю.

— Если по-честному… еще и как.

— Тогда тем более приезжай, — настаивает Элли.

— Только, умоляю, ничего не придумывай, — прошу я. — Не надо никаких многозначительных фраз, взглядов, никаких «случайных» совпадений.

— По-моему, будет совсем нелишним, если вдруг получится, что вы сидите друг против друга, — вдохновенно говорит Элли. — Это можно запросто устроить, и никто ни о чем не узнает. Или, скажем…

— Нет, — твердо говорю я, не желая знать, какие бредовые идеи явились в голову моей подруге. — Мне надо всего лишь еще раз увидеть его и, если удастся, поговорить.

11

Готовиться к вечеринке я начинаю за неделю, хоть и сознаю, что это глупо, что блистательных актрис мне все равно не затмить — и, что главное, дело отнюдь не в вырезе платья и не в высоте каблуков.

Езжу по магазинам чуть ли не целое воскресенье и под вечер все-таки нахожу, что мне нужно. Теперь я явлюсь в ресторан на крыше почти такая, какой меня знал Максуэлл. Эта мысль утешает и дарит надежду, хоть я и твержу себе, что рассчитывать на чудо не стоит.

Украшен ресторан так же, как для съемок, но обстановка теперь совершенно иная. Никто не суетится, нет людей в джинсах и футболках. Сегодня все — актеры, гримеры, операторы — в праздничных нарядах и с улыбками на лицах.

Тут и там смеются, между группками людей ходят не артисты, а настоящие официанты с настоящими алкогольными напитками на подносах.

Я приостанавливаюсь на пороге и, успокаивая нервную дрожь, обвожу толпу внимательным взглядом. Джанин, Лэндсделл и Райдер стоят у барной стойки и беседуют явно о чем-то забавном. Райдер дружески обнимает Лэндсделла — сегодня они не соперники, а добрые приятели. Джанин в открытом узком платье из серебристо-серой струящейся ткани, ее черные волосы уложены в замысловатую прическу, с губ не сходит улыбка.

Странно, но теперь, видя ее, я не чувствую ни капли злости. Наверное, я правда повзрослела. По моим рукам бегут мурашки.

В зал торопливо входит невысокий человек в темно-синем костюме, голубой рубашке и галстуке-бабочке. У него в руках газета. Он проходит к музыкантам, что-то говорит одному из них, музыка стихает. Невысокий торопливо выходит на середину зала, придвигает стул, становится на него, хлопает в ладоши и объявляет голосом телеведущего:

— Прошу внимания! — Он разворачивает газету и начинает громко читать: — Фильму «Перепутье», детищу начинающего режиссера и гениального сценариста, эксперты прогнозируют небывалый успех…

По толпе пробегает возглас одобрения, головы всех, будто по команде, поворачиваются в сторону высоченной пальмы в большом глиняном горшке. Я смотрю туда же и замечаю Максуэлла рядом с украшением из моря крохотных лампочек. Мои щеки будто охватывает пламя, сердце на миг останавливается, потом начинает биться так отчаянно и громко, что хоть затыкай уши.

Одет Максуэлл довольно просто: кремовая рубашка с расстегнутым воротником, черные брюки, черные туфли. На его губах смущенная улыбка, весь вид так и говорит: не стоит осыпать меня похвалами, не настолько я хорош. Замечаю, что он немного осунулся и что в его взгляде нет былого огня. От желания подскочить к нему и обвить его шею руками начинают ныть руки.

Смотрю на него и не могу наглядеться. Смех! Почти два месяца назад, когда я увидела этого человека впервые, он показался мне немного смешным, чуть-чуть нелепым. Сейчас я вижу перед собой красавца, чье великолепие не нуждается в прикрасах и заслоняет собой даже блеск всеобщего любимца Райдера. Почему так происходит? Не я ли сама наделяю Максуэлла несуществующими достоинствами?

Почему именно его? Почему на остальных мужчин — бесподобных актеров, по которым сходит с ума полмира, — я смотрю спокойно, а он одним своим видом и этой естественной скромной улыбкой буквально переворачивает душу?

Максуэлл вдруг сдвигает брови, будто о чем-то вспомнив или что-то почувствовав, перестает улыбаться, кажется даже прекращает слушать чтеца, медленно поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Я настолько увлеченно любовалась им и раздумывала о своих пламенных чувствах, что и мысли не допускала, что он вот-вот увидит меня и придется как-то отреагировать, по крайней мере замаскировать глупый восторг.

Максуэлл застигает меня врасплох, хоть это мгновение я представляла себе сотню раз всю прошлую неделю. Надо бы улыбнуться, махнуть рукой, может даже подойти к нему и спросить, как его дела. Но я стою с пылающими щеками и широко раскрытыми глазами. Все, что творится у меня в душе, написано на лице.

Столь же откровенен и Максуэлл. Что конкретно он чувствует и как относится ко мне, сказать сложно, но в одном я не сомневаюсь: мое появление здесь ему небезразлично.

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга так, будто вокруг нет ни души. Но вот толпа вдруг разражается аплодисментами и улюлюканьем, к Максуэллу подбегают несколько человек, его подхватывают на руки и несут к стойке, где официанты наполняют бокалы пенным шампанским.

— За Максуэлла Деннарда! — кричат со всех сторон.

Максуэлла несколько раз подбрасывают, опускают на ноги, дружески пошлепывают по спине и плечам. Кто-то протягивает ему бокал.

Я стою на прежнем месте, недалеко от входа. Лица Максуэлла уже не вижу, но чувствую по его движениям, что он несколько напряжен и думает вовсе не о шампанском. Может, мне это только кажется?

— Привет, Келли! — Ко мне подлетает Элли.

Она немного навеселе, в платье с открытой спиной и явно в прекрасном настроении, несмотря на то что вклад в фильм Деннарда внесла минимальный. Взгляд ее оттененных серым глаз пробегает по моим туфлям, наряду и останавливается на волосах.

— Ого! — восклицает она. — Как это тебе удалось?

Улыбаюсь.

— Секрет.

Элли наклоняет голову и шепчет мне на ухо:

— Ему твой вид явно придется по вкусу.

Пихаю ее в голое плечо.

— Прекрати.

— Вы уже виделись? — спрашивает Элли, глядя по сторонам, будто ища кого-то в толпе.

— Да, но… мельком. Еще не здоровались.

— Как ты планируешь…

— Эл! — резко перебиваю ее я. — Прошу тебя, не приставай. Я и так сама не своя.

Элли на секунду прижимает руку ко рту.

— Все, молчу.

Музыканты продолжают играть, народ оживляется.

— Потанцуем? — спрашивает Элли, уже подергивая плечами и покачивая бедрами.

Я мотаю головой. Мне не до танцев. Вообще не до веселья. Я пришла сюда с единственной целью — попытаться если не наладить отношения с Максуэллом, то хотя бы убедить его в том, что я не избалованный капризный ребенок. Постою в сторонке, улучу минутку, соберусь с мужеством и сама к нему подойду.

— Развлекайся без меня, хорошо? — говорю я Элли.

Она пожимает плечами и пританцовывая идет туда, где уже пляшут.

Я прохожу немного дальше, чтобы не торчать у входа и не привлекать к себе особого внимания. Максуэлла нигде не видно. Подумываю о том, не выпить ли чего-нибудь легкого, чтобы расслабиться, когда слышу прямо рядом с собой чей-то приятный голос:

— Вы костюмерша?

Поворачиваю голову и вижу Лэндсделла. При любых других обстоятельствах возможность пообщаться с кинозвездой я сочла бы за счастье. Сейчас же у меня нет особого желания разговаривать ни с кем, кроме Максуэлла. Качаю головой.

— Нет.

— Тогда кто? — с улыбкой интересуется Лэндсделл. — По-моему, я вас видел, но всего несколько раз.

— Я… специалист по уголовному сленгу, — отвечаю я.

Лэндсделл удивленно хмурится.

— Кто-кто?

Смеюсь и беру бокал белого вина с подноса проходящего мимо официанта.

— Шучу.

Лэндсделл обнажает в улыбке ослепительно-белые зубы. Может, актеры намазывают их чем-то особенным? — мелькает в моей голове мысль.

Тут мой взгляд падает на молоденькую женщину с распущенными светлыми волосами, и у меня ёкает сердце. Она! Присматриваюсь к блондинке внимательнее и понимаю, что это вовсе не та красотка, с которой от меня ушел Максуэлл. С моих губ слетает вздох облегчения.

— …Играла в «Американской рапсодии»? — произносит Лэндсделл.

Сознаю, что я его совершенно не слушала и что надо отвечать на вопрос. Краснею, смущенно хихикаю.

— Что, простите?

Лэндсделл терпеливо повторяет, о чем спросил, но мое внимание снова приковывает к себе не он. А Максуэлл, который отделяется от группки людей, отходит на несколько шагов в сторону, останавливается и смотрит на меня.

Теперь или никогда! — стучит в моих висках. Я делаю большой глоток вина, прикасаюсь к плечу Лэндсделла, бормочу «ради бога простите» и решительно иду к Максуэллу.

— Здравствуй.

В его взгляде букет чувств. Сдержанная радость, недоумение, грусть и обида.

— Здравствуй.

Когда я продумывала, как стоит поступить, то твердила себе, что обязательно надо пожать Максуэллу руку или даже обнять его и чмокнуть в щеку, как сделала бы просто подруга. Но сейчас мне кажется, что мои пальцы налиты свинцом и рук не поднять, а губы заледенели.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга и молчим. К моим щекам медленно приливает краска. Хорошо, что свет неяркий, не то я стояла бы перед Максуэллом красная как рак и от этого еще сильнее смущалась бы.

Ну же! — торопит меня внутренний голос. Ты взрослая и решительная, сделай первый шаг — и станет легче.

Кашляю, вздыхаю.

— Уделишь мне несколько минут?

Максуэлл смотрит на мои волосы, и я вижу в его взгляде проблеск нежности, которой он так щедро меня одаривал. При мысли, что прошлое не вернется, мне в сердце прокрадывается холодный липкий страх. Я беру себя в руки.

— Несколько минут? — медленно повторяет Максуэлл, будто не совсем понимая смысл этих слов. — Конечно.

Не сговариваясь мы отходим к тому месту, где в ночь съемок стоял стул, на котором я сидела. Максуэлл грустно улыбается каким-то своим мыслям, задумчиво смотрит на освещенный морем разноцветных огней Нью-Йорк и поворачивается ко мне.

— Я тебя слушаю.

Он разговаривает со мной сдержанно, даже отчасти холодно. И, несмотря на выразительный взгляд, не пытается ничего выяснить или вернуть.

Потому что настолько глубоко обижен? Или не желает больше меня знать? Мое сердце снова холодит страх, в какое-то мгновение я даже жалею, что пришла сюда, но тут же стыжу себя и прогоняю глупую трусость. Пути назад в любом случае нет.

— Во-первых, поздравляю, — произношу я как могу спокойно.

Максуэлл кивает.

— Спасибо, но пока рановато поздравлять. Зрители увидят фильм только в следующем году.

— Основная работа позади. Во всяком случае, твоя, — говорю я, крепко сжимая в руке ножку бокала.

Максуэлл вздыхает.

— Это верно.

Мы снова молчим, и мне уже начинает казаться, что нисколько я не повзрослела и по сей день остаюсь беспомощной маленькой девочкой.

— Максуэлл! — К нему подходит толпа женщин и мужчин с сияющими лицами. Длинный парень в полосатом пиджаке обводит приятелей озорным взглядом и подмигивает. — Сейчас узнаем. — Он поворачивается к Максуэллу, и меня охватывает ужас: его вот-вот уведут, а я так и не сказала главного.

— А чего ты стоишь здесь, в сторонке? — Он смотрит на Максуэлла, потом на меня, потом снова на него. — Пойдемте ближе к свету, к людям, к музыке!

— Я занят, — говорит Максуэлл. — Мы беседуем, разве не видишь?

Парень поднимает руки.

— Понимаешь, мы поспорили…

— Я же сказал, что занят, — категоричнее произносит Максуэлл.

— Нет, подожди, — не унимается длинный. Остальные следят за сценой с неприкрытым интересом. — Ответь на один вопрос, чтобы мы не мучились.

— Потом, — не глядя на него, говорит Максуэлл, берет меня за руку и отводит в сторону. — Насколько я понял, ты не все сказала? — спрашивает он.

Мне по-прежнему страшновато, тревожно и немного совестно.

— Не все. Но, может… я не вовремя лезу с разговорами?

— Почему же не вовремя? — спрашивает Максуэлл, засовывая руки в карманы.

Пожимаю плечами.

— Ты празднуешь, веселишься. Должен быть с ними, с людьми, без которых не было бы твоего фильма…

Максуэлл кривится.

— Если начистоту, я не особенно люблю многолюдное веселье. Пьяные люди перестают быть самими собой, начинают дурачиться, нести разную ерунду. — Он машет рукой и снова засовывает ее в карман.

— Все равно… Вы одна команда, можно сказать семья, а я тут, по сути… лишняя.

— Помнишь, я сказал, что без тебя мне вообще будет не до праздника? — ничего не выражающим голосом произносит Максуэлл.

— Помню, — затаив дыхание, отвечаю я.

— Я слов на ветер не бросаю, — тем же тоном прибавляет он.

Можно было бы возликовать, но голос Максуэлла слишком бесстрастный и скорее расстраивает, нежели радует. К чему он вспомнил о тех своих словах, я не понимаю. Так или иначе, надо скорее все досказать, а то к нам снова подвалит веселая компания и, кто знает, чем это закончится. Собираюсь с духом, смотрю на мигающую гирлянду и говорю:

— В тот ужасный день, то есть вечер… В общем, я повела себя глупо, дико и эгоистично… Мне очень стыдно. Если можешь, прости.

Максуэлл поджимает губы, какое-то время молчит, потом смотрит на меня исполненным тоски взглядом.

— Сказать «прощаю» легко, — говорит он, опуская глаза. — Но ведь дело не в словах, а в том…

— Как мы на самом деле относимся к прошлому друг друга, к профессии и ко всему прочему? — договариваю за него я поразительно уверенным звучным голосом. — Правильно?

Максуэлл смотрит на меня немного удивленно и кивает.

— Правильно.

— Поверь, я много думала об этом… — Говорить мне непросто — не хочется казаться нудной или же притворной хитрюгой, которая прикидывается овечкой, только чтобы вернуть отношения. — У меня такое чувство, что я за это время… набралась ума, стала во многих смыслах совсем другой. — Взволнованно проглатываю слюну. — Но это совсем неважно. Главное, чтобы ты не сердился… Чтобы простил…

Максуэлл смотрит на меня так, словно мы доживаем на земле последние мгновения и он хочет запечатлеть в своей памяти каждую мою черточку.

— Я давно тебя простил, — негромко говорит он.

Я угадываю его слова больше по движению губ, потому что играет музыка.

— Правда?

Он кивает, отводит взгляд в сторону и глубоко вздыхает.

— С Вайноной Хоулден мы встречались несколько лет назад, — произносит он. — Наши родители какое-то время жили по соседству, потом Хоулдены вернулись назад, в Англию.

Я поднимаю руку.

— Ты не обязан передо мной отчитываться.

— Нет, почему же… Я хочу, чтобы ты все знала. — Максуэлл на секунду-другую умолкает и продолжает: — Наш роман длился недолго, всего пару месяцев. Вайнона, если захочет, может быть просто очаровашкой, но хватает ее ненадолго. Я, конечно, тоже не подарок. — Он пожимает плечами. — В общем, мы быстро разбежались и больше ни разу не виделись. Я, разумеется, сразу понял, что твоя начальница именно она, та самая британка Вайнона Хоулден, и обязательно рассказал бы о нашей с ней связи, но в тот вечер мне показалось, что это будет неуместно, вот и все. Может, конечно, следовало сразу все выложить… — Он пожимает плечами. — Так или иначе, но я не чувствую себя виноватым.

— Ты совершенно ни в чем не виноват, — убежденно говорю я, встряхивая волосами, благо сегодня меня украшают длинные каштановые локоны, почти как свои, с которыми я по глупости распрощалась. — Прошу тебя, давай забудем мою выходку. Хотя бы сделаем вид, что забыли. И останемся… — спотыкаюсь, чувствуя себя несколько неловко, — …друзьями?

Наши взгляды встречаются, и у меня в жилах вскипает кровь. Возможно ли это? — размышляю я. Видеть в человеке, чье присутствие буквально воспламеняет, просто друга? Сумею ли я повзрослеть настолько? И нужно ли это?

Глаза Максуэлла светлеют, губы трогает едва заметная улыбка. Он приоткрывает рот с намерением что-то сказать, но в это мгновение снова стихает музыка и толпа хором зовет:

— Максуэлл!

Он нахмуривается, говорит одними губами «не дадут пообщаться», нехотя поворачивается и снова смотрит на меня. Я улыбаюсь и легонько подталкиваю его вперед.

— Иди.

Максуэлл на миг берет мою руку, выразительно заглядывает мне в глаза и направляется к друзьям. Я провожаю его долгим взглядом и представляю себе, что мы снова вместе. Заревновала бы я, если бы вновь могла считать его своим? Не знаю… Во всяком случае, постаралась бы не допустить ничего подобного. Лишь при этом условии у нашего романа было бы будущее.

В честь Максуэлла опять провозглашают тост, но я не вслушиваюсь в слова, потому что слишком взволнованна. Прижимаю прохладный бокал к щеке и смотрю на вечерний город. По лентам дорог текут потоки машин, в домах горит свет. У каждого нью-йоркца своя жизнь, своя печальная или счастливая история…

Какого черта я предложила ему быть просто друзьями?! — вдруг спрашиваю себя я. Что, если он подумает, будто ничего другого мне от него не нужно, что я постаралась его понять, но не желаю принимать?

Мною снова овладевает страх, но иной — от которого делается холодно и неуютно. Я поворачиваюсь и пытаюсь найти Максуэлла глазами, но его поглотила шумная толпа, его голос утонул в звуках смеха и музыки. Что, если он больше не подойдет? — с ужасом думаю я. Вдруг возможности поговорить с глазу на глаз нам больше не выдастся?

Не знаю, сколько прошло времени — мне кажется, что целый век. Максуэлл, если и показывается на глаза, то на какую-нибудь секунду, а потом снова исчезает. Меня давно покинули остатки надежды, но я почему-то до сих пор торчу здесь. Может, мне не хочется расставаться с иллюзией или мириться с мыслью о том, что он даже не намекнул, будто желает все вернуть. Что-то здесь не так… Его взгляды, вообще поведение — все, по-моему, говорило о другом… Или я это выдумала? Приняла желаемое за действительное? Мне казалось, что я почувствую себя намного лучше, даже если просто получу прощение, но облегчения не наступило и на сердце по-прежнему тяжелый камень.

— Ты на машине приехала? — спрашивает Элли, выпархивая из толпы.

— Нет. На такси, — не глядя на нее, чтобы она не видела тоски в моих глазах, отвечаю я.

— Седрик позвонил. Приедет за мной минут через пятнадцать. Если хочешь, мы отвезем тебя домой.

— Угу, — говорю я.

Элли становится ко мне почти вплотную и спрашивает громким шепотом:

— Ну как у вас? Не наладилось?

Пожимаю плечами.

— Да нет, почему же. Он вроде больше не сердится.

— И что из этого? — спрашивает Элли.

— Ничего, — говорю я.

— Странно… — протягивает она. — Когда вы разговаривали, мне показалось…

— Забудем об этом, — решительно перебиваю ее я. — Все в прошлом. Пошли.

— Но, может… — Элли не двигается с места, — подойдешь к нему? Скажешь «до свидания»?

Тяжело вздыхаю.

— Ни к чему это. Еще скажет, навязываюсь.

— Ну… как знаешь.

Идем к лифтам. Я стараюсь ни на кого не смотреть и мечтаю поскорее оказаться дома, забраться в ванную и встать под теплый душ. Элли нажимает кнопку вызова. В приглушенном гудении лифта мне слышатся страдальческие стоны.

— Келли! — раздается у меня за спиной.

Я не верю собственным ушам. В первое мгновение мне кажется, что возглас прозвучал лишь в моей голове, потому что мое волнение накалилось до предела и уже превращается в умопомешательство.

— Келли! — Крик звучит ближе. Теперь я не сомневаюсь, что меня зовет Максуэлл. — Ты уже уходишь?

Медленно поворачиваю голову.

— Я все хотел спросить, но меня тянут во все стороны… — запыхавшись, бормочет он.

Я замираю в мучительном ожидании. Максуэлл бросает выразительный взгляд на Элли, и она объявляет:

— Ждем тебя внизу, Келли! До свидания, Максуэлл! Праздник получился бесподобный.

— Пока! — Максуэлл взмахивает рукой.

Элли заходит в лифт и уезжает. Я стою ни жива ни мертва. Такое чувство, что я пленница и сейчас решится вопрос, пристрелить меня или отпустить на волю.

— Я все хотел спросить… — Максуэлл с любопытством смотрит на мою голову, — когда ты успела отрастить волосы?

На меня тяжелой горой наваливается разочарование, и я, дабы его скрыть, смеюсь резковатым от напряжения смехом. О своих волосах я совсем забыла.

— Они еще не отросли. — Поднимаю руку и снимаю парик. Чтобы найти такой, который смотрелся бы примерно так, как мои собственные волосы, я проездила по магазинам с утра до вечера. — Надо немного потерпеть.

Расправляю свои черные с отросшими корнями волосы. Максуэлл смеется.

— С темными короткими волосами ты смотришься более решительной.

— Серьезно?

— Ага. Этакой железной леди, которая, если потребуется, свернет горы.

Смеемся оба, и я чувствую, хоть ничего особенного и не произошло, что лед в моей душе в который раз начинает таять. Максуэлл несколько растерянно проводит рукой по своим волосам, взъерошивая их и как будто совершенно об этом не заботясь.

— Послушай… Нам бы поговорить, обменяться новостями. Прошло столько времени…

Улыбаюсь и, боясь вновь себя обнадеживать, киваю без слов.

Максуэлл берется за пуговицу рубашки и начинает ее крутить. У меня в голове мелькает совершенно неуместная мысль: как бы не оторвал. Боже, разве мне сейчас важно, отлетит ли от его рубашки эта чертова пуговка?!

— Может, ты немного задержишься? Я бы попрощался с ребятами и…

Замираю. Мне кажется, что на миг умолкают и музыканты, и веселые люди вокруг — целый мир, затаив дыхание, ждет, что произойдет дальше.

— Может, поедем ко мне… поговорим за чашкой кофе? — предлагает Максуэлл.

Нет. Должно быть, это сон. Один из множества снов-мечтаний, которые все это время не давали мне покоя.

— А, Келли? — с надеждой и нежностью в голосе более настойчиво просит Максуэлл.

Я, будто просыпаясь от полузабытья, вдруг с поразительной отчетливостью сознаю, что никакой это не сон и надо хвататься за счастливую возможность обеими руками, и киваю.

Лицо Максуэлла озаряется улыбкой.

— Если засидимся, можешь остаться у меня, — торопливо прибавляет он. — Я постелю тебе в комнате для гостей. Или в гостиной, или лучше сам лягу на диване, а тебя положу… — Его голос стихает, взгляд темнеет, лицо делается серьезным.

Какое-то время мы смотрим друг на друга не моргая. Максуэлл вздыхает, поджимает губы. В его глазах возникает вопрос.

— Я все это время ждал, что ты позвонишь… Потом вдруг подумал… — Он машет рукой. — Впрочем, теперь это неважно. — Его взгляд впивается в меня так, что мне кажется, будто я для него книга, в которой можно прочесть о самых сокровенных моих желаниях. — Скажи: ты правда хочешь, чтобы мы были просто друзьями?

Я медленно, но с уверенностью отрицательно качаю головой. Лицо Максуэлла проясняется.

— Серьезно?

— Серьезно, — шепчу я.

— Тогда… — выдыхает Максуэлл.

Я чувствую, что к моим глазам подступают слезы, и опускаю ресницы. Он решительно подходит ко мне, сгребает меня в объятия и утыкается горячими губами мне в висок.

— Тогда к черту комнату для гостей и к черту диван!

Я смеюсь счастливым смехом, от которого танцует и поет душа.

— К черту!

Content

Джулия Тиммон
Если любит — поймет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11