Вячеслав Рыбаков

Доверие

Кто подлинно любит людей, тот навлекает на себя их ненависть; ибо из любви к людям приходится совершать поступки, оправдываемые только этой любовью; без неё они были бы немыслимым преступлением.

Лион Фейхтвангер

…Иной человек трудится мудро, сознанием и успехом, и умерев, должен отдать всё человеку, не трудившемуся в том, как бы часть его. И это — суета и зло великое!

Экклезиаст, глава, 21

Глава первая

Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения.

К. Маркс. Ф. Энгельс. ПСС, т. 4, стр. 459.

В распахнутое настежь окно медленно тёк тёплый, влажный ветер, колыхал штору, и она переливалась тёмно-синими волнами, придавая комнате ирреальный вид. Издалека доносились музыка и молодые смешливые голоса, приглушённые поднимающимся от бассейна вечерним туманом; кто-то пел, кто-то подпевал невпопад. В углу, черно грозя отвернувшими пасти львиными мордами, теплился экзотический светильник а-ля Дарай-авауш, от него тянуло чуть душным, сладковатым и чувственным запахом.

Стереовизор сиял экраном. Председатель Комиссии по переселению Чанаргван, вырубленный из темы лучами плазменных прожекторов, ухватившийся могучими руками за парапет нависшей над Площадью террасы, говорил, и две его тени громоздились у него за спиной, на стене здания Совета. Усиленный микрофонами, необьятный голос божественно сотрясал ночной воздух, овевая десятки тысяч воздетых к террасе лиц — там, за рамкой экрана.

Двое мужчин и женщина в комнате слушали.

— Новый триумф земной цивилизации не за горами! Настала пора, когда человечество выкуклится из рамок Солнечной системы, и, разрастаясь, потечёт дальше, к звёздам, среди которых будет жить! Начинается новый, величайший этап истории!

Снизу взлетели бушующие волны аплодисментов. Чанаргван улыбнулся.

— Мы стоим за то, — сказал он, рёвом микрофонов перекрывая рёв оваций, — чтобы грядущие поколения никогда не знали ужасов перенаселения, скученности, нарушения экологического баланса. Гигантское предприятие, начатое с колоссальным напряжением сил, успешно развивается! Сегодня стартовал один корабль, первый; следом за ним уйдут тысячи других. Мы знаем свои силы, свои возможности и поэтому с уверенностью смотрим в будущее. Мы уверены — оно прекрасно!

Один из мужчин, сидящей на полу у ног женщины, погладил свою великолепную бороду и попросил:

— Убавь, Бенки…

Второй, чуть скалясь улыбкой, потянулся к стереовизору и сделал тише.

— Вот спасибо, — сказал бородатый.

Бенки оскалился шире и резко склонил голову, так что прямые светлые волосы упали ему на глаза. Он сидел боком к экрану, и глазницы, обрамлённые тонкой пылающей оправой очков, оставались беспросветно чёрными, а зубы холодно блестели, словно это череп ехидничал в смертном веселье.

— Я слышала, Чанаргван не слишком дельный администратор, — произнесла женщина, ни к кому не обращаясь. Её тонкая, точёная рука сползла на курчавую голову бородатого и принялась равнодушно, расслабленно копошиться в его волосах. Это была ласка. — Он навсегда останется адмиралом Звёздного флота, не больше.

— Что мы знаем, душа моя, — ответил Бенки.

— Но я определенно слышала. — возразила женщина. — Ты же знаешь, я всегда отвечаю за свои слова.

— Все отвечают за свои слова, — ответил Бенки. — Но все по-разному.

— Ты несносен, как обычно.

— То ли ещё будет, Мэриэн. Женщина встала.

— Хотите ещё чаю, мальчики? — спросила она гостеприимным голосом.

— Конечно, — ответил Бенки. — Я удивительно люблю, когда за мной ухаживают.

Мэриэн кивнула; перешагнув через ноги бородатого, подошла к стене, обернулась:

— Бенки, неужели ты так и не женился после всего?

Бенки, сверкнув очками, повернул голову к ней. Стереовизор морозно пылал в пряном мраке комнаты. Чанаргван говорил.

— После чего всего? — спокойно спросил Бенки.

— После того, как я ушла.

— Многократно.

— Вот бы не подумала, — проговорила Мэриэн.

— Ты не могла бы, душа моя, взять тоном мягче?

— Бенчик, ты же знаешь, я что думаю, то и говорю. Не привыкла скрывать ни чувства свои, ни мысли.

Можно позволить себе не скрывать чувств, если их нет, подумал бородатый и хотел это сказать, но Бенки опередил его:

— Особенно прекрасно это звучит, когда вспомнишь, как ты полгода водила меня за нос, рассказывая о своих командировках в Антарктику, в вычислительный центр Элсуорта…

— Hv, не стоит опять об этом, — Мэриэн легко улыбнулась. — Я же обьяснила: тогда я еще не разобралась, кто мне нужнее из вас. Как ты не можешь понять… Да, куда это я?.. За чаем.

Стена пропустила её с лёгким ласковым звуком, будто лопнул мыльный пузырь.

Мужчины помолчали, потом бородатый сказал горько:

— Как скоро вы уже летите…

— Она добилась места в первых списках, — ответил Бенки. — Ты же знаешь, Мехрдад, как она любит быть первой.

Мехрдад покивал, потом напряг руку. Тонкая ткань рубашки натянулась на вспучившихся буграх тяжелых мышц.

— Странно, — произнес он. — Такую лошадь они отбраковывают…

— Мне говорил один знакомый врач… Дело в химизме коры Терры. Там избыток по сравнению с Землей какого-то редкого элемента — доли процента, большинство людей даже не замечает, но примерно один из пяти через несколько месяцев начинает катастрофически хиреть, вплоть до летального исхода. Потом, когда окончится горячка первого штурма, будут созданы личные фильтры, так что ты, душа моя, конечно, сможешь прилететь, но покамест там просто некогда с этим возиться. Н-ну, а то, что мы летим одним рейсом с этой… Катастрофическая случайность.

— Смотри!.. Я тебе её доверяю, белобрысый…

Мэриэн стояла, задумчиво сложив ладони у подбородка, глядя на начинающий светиться чайник. Сколько можно, думала она с тихой, привычной тоской. Два месяца — одно и то же: я тебе доверяю… ты её еще любишь?., а когда ты понял, что она уйдет?., ничего, я к вам приеду… Будто нет других тем. Как скучно. Со всеми с ними скучно, ничего настоящего, одна манная каша. Когда же хоть на Терру? Завтра. Ох, завтра! Как же я истосковалась, дожидаясь этого старта! Там будут… настоящие, сильные, злые мужчины, проламывающие себе дорогу в новом мире, который надо взнуздать, опрокинуть! Я — с ними. Я — в этом мире, тоже борюсь, тоже ломаю на грани сил… завтра! её затрясло от вожделения, от исступленного порыва, завтра… Будут трудности, бури, дикое зверьё, и люди, первопроходцы, наступающие на глотку этим бурям, лесам, наводнениям, и мне… и мне, если захотят в часы отдыха между бурями…

Вдруг что-то треснуло в душе. Мэриэн опустилась на краешек кресла, её огромные прекрасные глаза налились страхом. Да, кроме людей будут и бури, и от них некуда будет укрыться. Не на час, не на день, чтобы потом уйти, отдохнув среди катастроф от однообразия и бесцельности, а — на месяцы и годы!.. И… и звери, и… трудно будет достать еду… может, вообще не будет хватать еды! И нельзя будет принимать душ дважды в день, и негде облучать кожу… и от мужчин будет пахнуть потом… Она вдруг с жуткой ясностью почувствовала омерзительный, неприкрытый человеческий дух, и её передёрнуло. Она прижала ладони к щекам. Что же это?.. Как же я не… не думала?!

— …Наш любимый кэмп в Антарктиде закрыли, — сообщил вдруг Мехрдад. — Мне даже некуда будет поехать…

— Зачем? — бессмысленно спросил Бенки.

— Так… — Мехрдад запустил пальцы в бороду и стал дёргать ее из стороны в сторону. — Мы любили там бывать в первый год…

— А… — сказал Бенки. Поправил очки. — Это еще когда я не догадывался, что именно мой школьный товарищ… Да. Так почему же его закрыли? — спросил он с видом крайней заинтересованности.

— Не знаю. Там колоссальный квадрат запрещен для посещений, говорят, на скальных выходах обнаружили следы доледниковой цивилизации. С ума сойти! Теперь то ли снимают лед, то ли пробуравливаются к ложу, изучать… Знаешь, это километрах в пятистах к югу от берега, от места прорыва американских ОБ… — он дернулся. — Слушай, о какой чепухе мы говорим!

— Да, — сказал Бенки. Он, казалось, не слушал Мехрдада, но ответить впопад смог.

— Ты все еще любишь ее? — осторожно спросил Мехрдад. Бенки опять поправил очки.

— Она омерзительна мне. Понимаешь?

— Понимаю… Если б ты знал, как я это понимаю!

— Такой эгоистки я не встречал ни разу в жизни, одна она. Одна она. Ищет, страдает, мучается, летит!., а всё вокруг сочувствует этому полету и лишь поэтому заслуживает существования. Если не сочувствует — не заслуживает. Она никого не любит, кроме себя, никто ей не нужен, никто по-настоящему не заботит, напротив, все должны заботиться о ней. Чтобы она имела возможность и право сказать: какая скука. Какая тоска. Что за слизняки вокруг. И рваться, лететь дальше!..

— Все еще любишь, — печально заключил Мехрдад.

— Я не смогу больше дотронуться до нее.

Стена с легким чмоканьем пропустила Мэриэн. На маленьком яшмовом подносе женщина несла три пиалы, над ними вился невесомый дымок.

— Пейте, мальчики, насыщайтесь, да пора уже готовиться к завтрашнему, — проговорила она, ставя поднос на столик и садясь на диван, рядом с Бенки. Ее колени сверкали в свете экрана, как фарфоровые. Бенки на миг замер с неестественно выпрямленной спиной, а потом чуть отодвинулся.

— Если бы вы знали, как я волнуюсь, — сказала Мэриэн и прижала ладони тыльными сторонами к щекам. Смущенно засмеялась, покачала головой, взяла свою чашку. — Просто ужас, я так жду… Так хочется, чтобы там все было хорошо…

— Я тоже волнуюсь, — медленно проговорил Мехрдад, глядя ей в лицо. Мэриэн не глядела на Мехрдада.

— А я — нет. — Бенки опасливо потрогал горячую чашку кончиками пальцев.

— Я совсем забыла, ты же не любишь горячего! — горестно воскликнула Мэриэн. — Подожди, я блюдце принесу! — она сделала движение вскочить.

— Не надо, — Бенки взял чашку в руки. Мягкие губы его чуть задрожали и стиснулись от переносимой боли.

— Сто лет не поила тебя чаем, — задумчиво проговорила Мэриэн. — Все забыла. Придется вспоминать заново… Ты не будешь сердиться, если первое время я буду путать?

Мехрдад слегка приоткрыл рот и так сидел. Бенки поставил чашку на столик, Мэриэн тоже.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Бенки, ни на кого не глядя. — Завтра трудный день, а мне еще полчаса лету домой…

— А… а я с тобой, можно? — нежно и чуть смущенно спросила Мэриэн. — А то еще потеряемся завтра в суматохе, — она с детским страхом округлила губы, — что тогда?

Мехрдад с отчетливым звуком захлопнул рот. Бенки сдержанно пожал плечами:

— Пожалуйста…

Милый, скучный, глупый Бенки, думала Мэриэн. Вот ты уже и дрожишь. Все тебе всегда было не так, а на самом деле тебе очень мало было надо. Ты всегда рвался что-то переделывать, улучшать, сидел на океанском дне пять лет без отпусков, что-то там переделывал и улучшал, торчал на Трансплутоне, что-то переделывал и улучшал, и еще бог знает где сажал свои сады, про которые так любил рассказывать, думал, тебя за это станут уважать… Дурачок, ты даже этим гордился! Вот и меня решил переделать и улучшить, в соответствии со своими представлениями об идеальной женщине, и сгорел, и сейчас я хочу, чтобы это был именно ты, чтобы сам сломал себе шанс быть со мной на этой проклятой Терре. Глупый, противный, нравоучительный, правильный Бенки. Работяга Бенки. Не Мехрдад. не кто-то еще… Мехрдад, пожалуй, и догадался бы, что я задумала, и был бы рад сознательно мне помочь, но это не интересно. А ты — нет, где тебе, в твою голову и не придет, просто не придет возможность такого, как ты скажешь потом, надругательства над твоими чувствами. Твоими. Тебя же всегда интересовали только твои чувства, за остальными людьми ты признавал право только на такие чувства, какие есть у тебя, а что не похоже на твои — то уже подлость, грязь, надругательство, и как ты там говорил еще, забыла… Молодая, глупая девчонка, я и впрямь чуть не начала уважать тебя за твои сады и правильность, чуть было не позволила переделать себя. Но — не позволила. И ты погиб. Ты полюбил навсегда, потому что я осталась собой, осталась вне тебя, ты ничего не смог, ты не сумел, как на своих станциях и океанах, вытереть после меня пот со лба, удовлетворенно улыбнуться и пойти работать на новый обьект. Я стала твоим проклятием, трудолюбивый Бенки. Ты так хотел, чтобы я полетела с тобой, так вот сделай теперь, чтобы я не полетела. Ты отправляйся работать, а я останусь чувствовать — то, что хочу чувствовать я. Пусть скуку. Значит, я хочу чувствовать скуку. Значит, скучать мне не скучно. Нам полчаса до твоего дома, за это время я сотворю с тобой все, что вздумаю…

На лестнице было почти темно. Бенки спускался осторожно, нащупывая ногой каждую ступеньку, держа руку наготове, чтобы поддержать шедшую рядом женщину Смутно белело пятно ослепительно красивого лица, омерзительно красивого лица, о вида которого чертово сердце, как и годы назад, готово было падать вон из груди Может, это все-таки наступило, смятенно думал Бенки. Ведь не животное же она, ведь человек же, ей всего двадцать восемь лет… Ведь ей предстоит участвовать великом деле. Великое не может не действовать на душу. На эту, пока не настоящун душу… Я помогу ей, помогу, все, что будет в силах моих… В конце концов, для того делаются настоящие дела — чтобы люди, занятые в них, становились настоящими Чтобы становились людьми.

— Знаешь, — тихонько сказала Мэриэн и легко, летуче провела пальцами по всегда ждущей его руке. — Я часто жалела, что у нас так получилось. Ты, может, не поверишь, но так. Я жалела, сто лет жалела. Я не знаю, как обьяснить… Не то что Мехр плох или утомлял меня, но… ты из всех, кого я знаю, самый… ну, самый настоящий, понимаешь? Делающий дело, а не так… как вот Мехр, который только и знает свои эмоции…

Сердце Бенки пропустило такт.

Когда Бекки подкралась сзади, Мэлор не обернулся, делая вид, что не слышит ее осторожных, почти кошачьих шагов. Она, конечно, боялась ему помешать, так пусть думает, что не помешала. Он сидел, уставясь на просторный, рябой от звезд экран, и пытался представить, что они там сейчас делают. И что он мог быть среди них, тоже пытался представить. Бекки несколько секунд шепотом дышала над Мэлоровым плечом, а потом спросила тихонько:

— Ждешь?

Она все сразу поняла. Она все всегда понимала сразу.

— Ну, в общем… — он зажмурился.

— Все ждут… — вздохнула она. — Ты почему заявления-то не подал?

— Зачем? — спросил он. Оставалось почти полчаса.

— Привет! Как это — зачем… Даже я подавала!

— Я знаю.

После того как ее отбраковала медкомиссия, он сжег лежавший уже в ящике стола заполненный бланк с просьбой принять его кандидатуру к рассмотрению. Он не хотел улетать один. Неужели вот об этом даже она не догадывается? Он открыл глаза и обернулся. Она немедленно расцвела улыбкой, встретив его взгляд. Она была маленькая, тонкая, похожая на девочку, с хрупкой копной каштаново-рыжих волос, которые острыми языками, на концах загибающимися вверх, скатывались к отчетливым лопаткам и небольшой вздернутой груди, затерявшейся в складках широкой цветастой рубахи. Она была Бекки. Мэлор осторожно запустил пальцы в эту ее копну.

— Ты очень хотел быть с ними? — спросила Бекки.

— Ну, в общем, — ответил Мэлор.

Она неожиданно запрокинула голову и успела коснуться губами его ладони.

— Как работа? — спросила она потом, и в этот момент в зал вошли Магда и Болодя.

— Здорово, Бомка, — приветствовали они Мэлора. — День добрый, красавица, —  обратились они к Бекки.

— Как бомба твоя, о Бомбист? — спросил Володя. — Вельми, али не вельми? Имя Мэлора расшифровывалось как «Маркс Энгельс Ленин Октябрьская революция», и никто из знакомых Мэлора не мог пройти равнодушно мимо этого факта. Здесь, в институте, тем более что Мэлор собирался взорвать мировую науку о пространстве, по дальним ассоциациям его прозвали Бомбистом, а уж отсюда — Бомкой, Бомиком и так далее.

— Бомба зреет, — ответил Мэлор.

— Поелику для пиру царь-батюшка сию кубатуру наметили, — сообщил Володя, —  иметь несчастие будем прервать ваше одинокое бдение. Меблю растить мы тут намерены… С тем явились.

Мэлор вздохнул:

— Нарушайте, пёс с вами…

— Излучатели не гаси, Бом, — попросила Магда, подходя к щитку мебели. — Пусть пока статистика набегает. Вдруг…

Она не договорила и стала истово плевать через левое плечо. Мэлор и Володя тоже стали плевать через левое плечо. А Бекки перестала улыбаться.

Они вырастили длинный торжественный стол и массу мягких пуфов вокруг, и тут стали подходить остальные. Расселись. Разлили шампанское. С трудом не глядели на экран, постоянно напоминая себе, что еще не время.

— Товарищи персонал Ганимедского института физики пространства, — возгласил, поднявшись с искрящимся бокалом в руке, Карел. — У нас, как и у остальных пятидесяти миллиардов человек человечества, сегодня праздник. При всем при том среди нас присутствует странная личность. Вы догадываетесь, кого я имею в виду?

Семнадцать человек персонала как один уставились на тут же покрасневшего Мэлора, оживленно рокоча: «Нет! Не догадываемся!»

— Я имею в виду одного из самых молодых наших сотрудников, Мэлора Юрьевича Саранцева.

Раздался одобрительный гул.

— Эта странная личность — единственная из нас, которая даже не подала заявки в медкомиссию. Все сделали это, и двое наших прошли отбраковочные тесты.

— Вешать личность!!! — взревели все. Карел качнул бокалом.

— Я не шучу, — от крутой обиды его голос был излишне резок. — Меня это, признаться, удивило. Факт такой социальной индифферентности, прямо скажем…

— Вот взорву науку и подам, — заявил Мэлор. Его лицо пылало. Он смотрел в свой бокал, где, переливаясь звездными красками, трепетно летели вверх пузырьки и столбенели на поверхности. Поняв, что лететь дальше некуда, они лопались от разочарования в жизни. Мэлор взял бокал и поднес к лицу. — Я… я по-прежнему уверен, что мы получили уже связь, только разглядеть ее не можем. Это ж песий бред — иметь надпространственные корабли и не иметь надпространственного агента. Наши излучатели создают…

— Слышали, — перебил его Карел, — и не раз. Это не оправдание.

— Да будет вам, бояре, — примирительно пробасил Володя. — Минута осталась.

— Да, — спохватился Карел. — Тем не менее я хочу обратить внимание всех, и в особенности твое, Владимир Антоныч, как руководителя нашей ячейки. Заявки подало восемьдесят процентов населения Земли и сателлитов. Наш юный товарищ, к которому мы все так хорошо относимся, вдруг оказался среди окаянных двадцати, не заботящихся о великих свершениях человечества. Вот. А теперь, — он поднес бокал ко рту, — пожелаем успеха первым переселенцам! От них зависит успех всей миссии. Висящий сейчас в тридцати миллионах километров от нас корабль с двумястами человеками на борту, загруженный гигантским запасом продовольствия, стройматериалов и необходимого… э… инвентаря (все прыснули), уходит в свой исторический рейс. Ура, товарищи! Пожелаем им успеха!

Держа бокалы в вытянутых руках, все встали, гусарски отбросив распрямленными ногами легкие пуфы, и со вкусом, ребячась, заорали «ура». Тут же, будто в ответ на их прорвавшийся восторг, на экране полыхнула крохотная оранжевая вспышка, и крик персонала сам собой налился серьезностью.

Персонал завидовал.

Потом Володя, осушив бокал, взьерошил вихры, подумал секунду, возведя очи горе, растопырил грудь и запел «Интернационал». Возбужденно смеясь, все подхватили, и только Карел сохранял серьезность, ибо положение обязывало его считать кощунством петь такую песню с улыбкой.

…Бекки уткнулась лбом в холодную шероховатую панель. Машины едва слышно гудели, пощелкивал перфоратор. Ну, пусть же случится, отчаянно думала она. Господи, сделай так, чтобы ему повезло. Ведь я же вижу, вижу, какой он сегодня, из-за этого проклятого старта. Только одно может ему помочь — удача, господи, дай ему удачу, дай победу, я одна не могу ему помочь, это для него важнее, чем я. Она закусила губу. Три с лишним часа она вела предварительную обработку сегодняшних регистрограмм, то и дело встряхиваемая нервной холодной дрожью, просчитывая и проверяя все дважды, трижды… Теперь оставалось ждать. Господи, помоги нам, и, может, я краешком сознания впрямь поверю, что ты есть… Горели бесчисленные табло, ходили взад-вперед стрелки по неисчислимым шкалам, перфоратор извергал бесконечную ленту, ее перехватывал мерно вращающийся приемный барабан, и Бекки никак не могла заставить себя сделать шаг и посмотреть, что там, на ленте. Никак не могла.

— Однако уже час пополуночи, и я злоупотребил твоею выносливостию, мнится мне, — проговорил Володя, поднимаясь с дивана. — Отчего бы тебе, Бомбист Юрьевич, не возобновить прекрасную привычку стелить по утрам ложе? — он стал аккуратно поправлять помявшееся под ним одеяло, поправил и остался стоять.

— Хлопотно, — застенчиво улыбнулся Мэлор.

— Сиречь не хочется… А боярыня твоя что ж смотрит?

— И ей хлопотно… Расти его потом ввечеру, когда глаза уже слипаются, — Мэлор взял обеими руками огромную свою чашку, наполненную кофе, и изрядно отпил. — Вон, мы тут треплемся с тобой, а она сегодняшний материал обрабатывает…

Володя всплеснул руками:

— Эксплуататор трудового народа! Индо слёзы из очей моих… Завтра, что ль, не поспеете?

— Завтра еще не скоро, — пробормотал Мэлор, пряча глаза, и в этот миг дверь с едва уловимым вздохом растворилась, сиреневый сумрак каюты распорол яркий сноп света из коридора; он пресекся, пропуская Бекки, опять вспыхнул, а потом быстро сжался, превратился в тонкое лезвие и пропал, задавленный сомкнувшейся дверью; Бекки замерла на пороге.

— Поивет, — сказала она Володе удивленно, но обоадованно. — Опять полуночничаете?

Концы толстых рулонов, пестрых от чисел и многоярусных формул, свешивались, покачиваясь, с ее рук. Мэлор вожделенно сглотнул, поспешно поставил чашку, его руки потянулись к рулонам.

— С чем возвернуться пожаловала, боярыня-красавица? — не выдержал и Володя.

— Ни с чем, ребята. Результат прежний, — со вздохом сказала Бекки. В ее голосе так и напрашивалось виноватое: вы уж не бейте меня за это…

Мэлор вцепился в чашку и стал гулко пить.

— Вот… — произнесла Бекки беспомощно и жалобно и, словно фокусница, начала поспешными зигзагами расшвыривать на пол ленту с рулона, наспех всматриваясь в то, что пробегало у нее между пальцами. Расшвыряла метров десять, остановилась, протянула ленту Мэлору. Мэлор замотал головой.

— Да верю я…

— Засим, пожалуй что, я и откланяюсь, — сказал Володя негромко. — Боярину тароватому — слава, а боярыне-красавице и пуще того… Не горюй, боярин, каки твои годы; четвертый день серии токмо, вельми пустяшный срок…

Он нерешительно потоптался, опять разгладил одеяло, поцеловал, нырнув в рулоны, руку Бекки (Бекки тихонько засмеялась, попыталась, помогая ему, выпростать ладонь из бумаги).

— Похерь-ка, боярин, науки на вечерок, глянь на боярыню, неделух ты ушастый… Ты хоть помнишь, которого цвету глазыньки у ладушки твоей?

— Карие, карие… — пробормотал Мэлор, пусто глядя в поверхность стола. Бекки засмеялась и показала Володе язык: у нее действительно были карие глаза. Володя стал скрести затылок.

— Вот ей-богу, имеем связь и не ловим. — вдруг внятно проговорил Мэлор и поднял лицо. — Пространственные деформации имеют не ту структуру, что мы ожидали, вот и все. Смех и слезы — переселение началось вслепую! Завтра второй корабль пойдет, сто тыщ народу, думают, что их встретят… а если задержка, заминка? Не сообщить… Спешим, спешим… Чего загорелось, не могли подождать, что ли, с этим переселением… Чую, вот-вот что-то сдвинется в мозгу, и я увижу…

— Если так пойдет, у тебя там действительно сдвинется скоро, — проговорил Володя. — Ты бы спать ложился…

— Да что ты понимаешь в колбасных обрезках!! — закричал Мэлор негодующе. — Это же дело дней!

— Ты потому и не захотел подать заявку? — тихо спросила Бекки.

— Ну, в общем… — сразу сникнув, пробормотал Мэлор.

Конечно, так ей считать удобнее, подумал он. Она ужасно не хочет, чтобы из-за нее кто-то чем-то жертвовал. Она хочет жертвовать только сама… родная моя… Чертово это переселение…

Стало тихо.

— Ну, так я пошел, — сказал опять Володя. — Доброй ночи… Столб света прыгнул из коридора и выпрыгнул обратно в коридор.

— Кофе у тебя совсем остыл, согреть? — спросила Бекки после паузы.

— Да нет, куда уж… Спать пора.

— Давай, — сразу согласилась она и стала краснеть. Пошла уже третья неделя, как она жила здесь, и все равно краснела, словно бог весть кто. — Бом… — она откинула одеяло. — А ты правда из-за этого не подал?

— Ей-богу, — Мэлор встал, ногой отпихнул валявшийся на полу рулон и подошел к Бекки. Рулон, шелестя и шлепая по полу разматывающимся концом, петляя, подкатился к двери. — Вот ей-богу, ласонька… Ведь моя же серия была на очереди, я ее полтора года добивался, ты подумай…

Она взяла его ладонь и, по-котёночьи щурясь, потерлась об нее горящим лицом.

Ослепительные звезды широко парили над едва угадываемыми в ночи крылато распростертыми кронами пальм. Сдержанно шумел невидимый океан, охвативший песчаный берег смутно мерцающей полосой сонного прибоя.

На расшатанных деревянных ступеньках древнего коттеджа, прикорнувшего под веерами листьев, сидели двое парней. Рука младшего рассеянно поглаживала эфес одной из шпаг, прислоненных к стене позади. Второй, обхватив загорелые плечи руками, глядел вверх, в глубине его глаз отражалось немеркнущее, игольчатое пламя звезд.

— Уж-жасно обидно, Дикки, — проговорил он. — Уж-жасно обидно. Прямо лететь не хочется.

Тот, что помоложе, кивнул и сложил руки на острых коленях.

— Да не умирай ты, — сказал он. — Ну, не умирай. Пошли лучше окунемся. Знаешь, как здесь здорово ночью?

— Сейчас там отпляшут, и пойдем… Вместе. Они помолчали.

— Гжесь… — позвал Дикки.

— У?

— Не хочешь идти без нее?

— Ничего не хочу без нее, — ответил Гжесь глухо. Помолчали.

— Без тебя я тоже ничего не хочу, Дикки! — почти выкрикнул Гжесь. — Я даже хотел отказаться, даже пробовал… пока не узнал, что она летит… Но там такой порядок — только если заболел вдруг, или женщина ждет ребенка… Как же это они тебя не пропустили?

— Я слышал, там что-то с кровяными тельцами, — солидно ответил Дикки. — Маленькая разница в спектре звездного излучения делает незаметное на Земле отличие смертельным там.

— Уж-жасно жалко, я просто не знаю, как буду без…

— Вам повезло, что летите оба, — сказал Дикки.

— Да, — мгновенно ответил Гжесь.

— Она знает, что ты…

— Наверно… о таком легко догадаться, тем более им… Сам я не говорил нечего, конечно…

— Почему — конечно?

Гжесь помолчал, вдумываясь, а потом растерянно улыбнулся.

— Не знаю… — пробормотал он.

С коротким резким скрипом раскрылась дверь в коттедж, на песок и на спины парней пал широкий сноп желтого света, смутно осветив стволы ближайших пальм. На пороге стояла, уперев руки в боки, девчонка; свет, бивший ей в спину, высвечивал сквозь легкое платье ее силуэт, и Дикки стал внимательно и не скрывая рассматривать этот силуэт, а Гжесь, судорожно обернувшись на миг, вновь уставился в темноту, облизывая внезапно пересохшие губы.

— Легка на помине! — сказал Дикки бодро.

— Ну да! — ответила девчонка. — Буки, сидят тут, да еще, оказывается, мне кости перемывают. Чего вы скрываетесь-то?

— Да противоречие возникло, — обьяснил Дикки, начиная смотреть девчонке в лицо. — Я его зову купаться, а он никак решиться не может, не хватает ему общества для любования красотами ночного рифа. Я, говорит, для него слишком неэстетическая натура…

— Прекрати!.. — прошипел Гжесь, но Дикки и бровью не повел.

— За такие разговоры в мое время вызывали на дуэль, — сказала девчонка и опустила руки. — Я бы на вашем месте, сэр Ричард, встала и согнала бы плесень с этого тюхти.

— Идея! — воскликнул жизнерадостный Дикки и вскочил, проворно цапнув стоявшие у стены шпаги. — Сударь, я и не догадался бы, но прекрасная леди Галка открыла мне глаза на вашу подлую сущность! Галь, будь моим секундантом!

— Почту за счастье, — сказала Галка и села на верхнюю ступеньку, чинно сложив руки на коленях. Дикки швырнул одну из шпаг нехотя вставшему в позицию Гжесю.

— Может, и моим заодно? — хмуро спросил тот, ловя шпагу за рукоять. На Галку он не смотрел. — А то негоже мне…

— А я сейчас приведу кого-нибудь! — воскликнула она с неестественным энтузиазмом и вскочила, но Дикки яростно зарычал хриплым, кровожадным голосом:

— Не следует путать в это дело лишних людей! Красавица моя, лишний свидетель — это лишний труп, в конечном итоге. Решим этот вопрос… этот наболевший вопрос полюбовно, в дружеском, тесном кругу, среди людей, которым каждый из нас может доверять и не обязан убивать!

Галка засмеялась и снова села.

— Уломал. Тебе бы вместо Чанаргвана публичные речи говорить, Диканька…

— Я многоталантен и одинок в силу этого! — возвестил Дикки. — Итак, сударь, прошу вас, — он склонился в изящном поклоне, а потом роскошно проманипулировал шпагой, коснувшись клинком лба, затем отведя его в сторону распрямленной рукой, и чего-то еще. Гжесь, как сумел, ответил ему тем же.

— Нет, сэр Ричард, ты полжизни, — с удовольствием сказала Галка.

Парни запрыгали по песку. чуть завязая в нем босыми ногами. Звонкие клинки хладно блистали, Галка ёрзала и взвизгивала. Дикки азартно скалился, хакал и время от времени учтиво говорил что-нибудь сугубо профессиональное: «Бьюсь!», «Рипост, сударь!», «Туше…»

Гжесь отступал, и Галка после первых взвизгов озабоченно замолчала и сидела, сдвинув брови, стиснув колени и напряженно выпрямив спину. Наконец она не выдержала:

— Да тише же, леший!.. Вот наборзел!

— Вы мне льстите, графиня, — ответил Дикки, ничуть не задохнувшись. — Не далее как прошлым летом я имел удовольствие отдыхать на острове Монтагью, что из группы Южных Сэндвичевых, как вы, надеюсь, и сами знаете. Во время моего там пребывания… э-э… во вверенную мне гавань зашел королевский корвет, имея целью запастись водой, купить провиант для дальнейшего пути и дать отдых матросам. Капитан корвета Выонг Хоай — джентльмен, исполненный всяческих достоинств, блестящий фехтовальщик и учтивейший дворянин — оказал мне честь и ежедневно проводил со мною по два-три часа в спортзале, покуда его корабль не покинул гостеприимного порта, и дал слово этим летом вновь провести около месяца вместе со мной на Монтагью.

— Это тот Выонг, который серебро позапрошлого…

— Да, графиня, вы совершенно правы. К сожалению, злая судьба воспрепятствовала нашей новой встрече…

— А что?

— А помнишь, передавали: лопнул какой-то ледник в Антарктиде, и вскрылась старая империалистическая база с колоссальным запасом каких-то страшных ОВ. Пытались локализовать, но — места-то безлюдные, пока заметили… Весь берег, всю воду прибережья потравило, вплоть до Сэнвичей. До сих пор борются. Я звонил Выонгу — он же как раз эколог по профессии, им сейчас не до отпусков…

— Какие же га… гады все-таки! — возмутился Гжесь, хватая воздух широко разинутым ртом. — Сколько уже вре… мени прошло, а все не… можем окончательно избавиться от их последствий! Яды, бомбы… Ух, гады! Я бы… если б кого-то из них встретил… просто при… придушил бы своими руками бы! Ненавижу! Вот… Антарктида теперь, океан…

— А вы драться будете еще? — спросила Галка.

Парни вдруг обнаружили, что когда-то уже перестали фехтовать и стоят просто так.

— Да ну ее… — невнятно сказал Гжесь. Он дышал всем телом.

— Так я никому и не понадобилась, — вздохнула Галка. — А я уж корпии целый воз надергала…

Гжесь растерянно обернулся к ней.

— Умри же!! — ни с того ни с сего закричал Дикки донельзя злодейским голосом. От этого крика, всколыхнувшего какую-то пичугу из листьев пальмы и унесшего ее прочь вместе с ее перепуганным писком, волосы встали дыбом. Дикки метнулся к Гжесю и несильно ткнул ему шпагой меж лопаток.

— Ты чего… — Гжесь повернулся, понял, покраснел и рухнул на песок, успев простонать:

— Подлая измена!

Затем он сделал несколько судорог и замер, распластавшись на прохладной, мягкой поверхности, уткнувшись в нее щекой.

Галка поспешно встала и бросилась к лежащему, приказывая кому-то:

— Воды и корпии! Скорее, он истекает кровью!

— Ему не помогут ваши доморощенные средства, кудесница! — демонически возгласил Дикки. — Моя рука тверда… дух черен, крепок яд! Ваш рыцарь пал навеки, оставляю его умирать у вас на руках, миледи!

— Мой рыцарь!.. — с болью, чуточку завывая, воззвала Галка, рушась на колени возле распростертого тела. Дикки замогильно захохотал, красиво отшвырнул шпагу к стене и бодро взбежал по лестнице, влетел в коттедж, затворив за собой дверь. Пробрался меж танцующих, галдящих друзей к столу, зачерпнул ложку салата, отправил в рот. Я обязательно полечу, думал он, энергично жуя. Сердце его пело, кровь жарко билась в жилах. Обязательно. Среди ста тысяч затеряться одному — плевое дело, пролезу завтра зайцем, мне ли их сторожевую электронику не обмануть, на стартовом поле этом… Плевать я хотел на все. На все, что здесь. Он дожевал, проглотил и, не садясь к столу, зачерпнул еще раз. Вот мама только… На миг он перестал жевать. Ну, ладно. Об этом не будем. Когда там самые трудности пройдут и станет вроде как здесь, я вернусь. Писать ей буду почаще… А, все обойдется, все будет прекрасно, только бы пробраться на корабль! Такое дело делается — не может быть, чтобы без меня его начали! Здесь все пустяки, финтифлюшки, а там — второе Солнце становится человеческим, и я проложу к этому свою руку!.. Скорее бы рассвет. Хотелось немедленно бросить свою монету, орел или решка, пан или пропал, жить или прозябать. Тоже мне, выдумали не пропустить меня из-за каких-то там паршивых кровяных каких-то телец. Ха-ха, только и могу сказать вам в ответ. Гжесь — мальчишка, пусть милуется со своей голенастой, раз делать больше ничего неохота, пусть хвастается, что он-де на два года меня старше, и все время влюбленный, пусть, коли ему хвастаться приятно — все финтифлюшки, только ЭТО — да. Мы станем галактической расой, целую планету сделаем второй Землей бог весть в каких глубинах Галактики — эх ты, Гжесь… Хотя Галка, по правде сказать, девчонка блеск, чего она в него влюбилась? Влюбилась бы в меня. Полечу, полечу… Я вам еще преподнесу сюрприз на корабле, любезные мои ангелочки…

— …Я уже истек кровью. — серьезно сказал Гжесь. когда Галка осторожно перевернула его на спину. В его глазах опять отражались звезды. — Слишком поздно. Галка сердито сморщилась, подумала и сказала:

— Дурацкое дело не хитрое…

Гжесь, яростно вздрогнув, как от пощечины, попытался сесть, но она с неожиданной силой удержала его и вдруг положила его голову к себе на колени. Он замер, перестав даже дышать, впившись затылком в гладкую прохладу ее кожи, в томительно атласное беспамятство.

— Лежите, рыцарь мой, вы еще очень слабы, — сказала Галка чуть напряженным голосом, держа его за плечи. Он медленно поднял руки и накрыл ее ладони своими.

Стало тихо. Дремотно шумел океан.

— Как здорово, что мы вместе летим, — прошептал Гжесь потом и чуть подвигал головой, гладя судорожно стиснутые Галкины ноги.

— Неудобно? — вскинулась Галка, но он сказал с пронзительной, уже болезненной для ее сердца теплотой:

— Да что ты, господи…

Она помолчала, пытаясь выровнять дыхание. Жаркая, туманящая сознание истома поднималась от сладкой тяжести на коленях.

— Удивительно, что нам так повезло… Завтра летим. Было бы ужасно, если бы кого-то не пропустили или распределили на разные рейсы, ведь правда? — произнесла она чуть дрожащим голосом, и это было признанием.

— Я бы один не полетел.

Она улыбнулась и вдруг спросила:

— Ты правда собирался купаться? А он мгновенно ответил:

— Идем вместе.

И она тут же согласилась:

— Идем.

Он не пошевелился.

— Вот я только полежу еще, наберусь сил после такой потери крови… Она беззвучно шевельнула губами, а потом повторила едва слышно:

— Лежи.

Мерцающие глыбы волн сонно, медленно накатывались на плоский берег.

— Говорят, там жилья не будет хватать первое время… Если мне не достанется, приютишь? Хоть на… — у него перехватило горло, — хоть на несколько дней?

Она резко выдернула свои ладони из-под его, и он тут же испуганно вскочил.

— Дурак, — пробормотала она. — Пень бесчувственный… Если уж я впущу, так потом не выпущу, так и заруби на своем римском носу!

И маленькая Земля, ошалев от счастья и восторга, летела сквозь пустоту пустот, крутясь волчком на одной ножке своей оси. И когда первые лучи пурпурного солнца, торжественно всплывшего над светозарным, радостно распахнутым океаном, выхлестнули из-за горизонта, ударили в берег, и деревья швырнули свои длинные тени на прохладный ковер песка, двум детям казалось, что это Их Солнце, Солнце Их Дня, взошедшее лишь с тем, чтобы дать им видеть друг друга, любоваться друг другом, и это теперь надолго, навсегда…

Глава вторая

Замечу в скобках, что цифры эти я беру совершенно произвольно, во-первых, потому, что я не знаю точных цифр, а во-вторых, потому что, если б я их знал, я бы их сейчас не опубликовал.

В. И. Ленин. ПСС, т. 44, стр. 227.

Здесь было ватно тихо, среди тяжелых портьер, ковров, мягких кресел, освещенных холодным деловым светом. В кабинет не доносилось ни звука, хотя за стеной была Площадь, где, сдавленный со всех сторон плотными лучами прожекторов, Чанаргван договаривал свою победную речь.

Ринальдо Казуаз тяжело опустился в кресло у старомодного письменного стола. Придвинул к себе диктотайп, но только пожевал сухими губами, и отодвинул вновь. Секунду смотрел на свою маленькую ладошку, исхлестанную синими вздутиями вен. Как некстати, в который раз подумал он. И так уже времени в обрез… Вот он кончит свою речь, и что дальше? Что предпримет наш адмирал?

Медленно растворилась одна из дверей.

— Можно? — спросил осторожный молодой голос. Ринальдо обернулся, но так неловко, что где-то под ложечкой зацепилось нечто, и резкая боль скрючила тело, заставила принять прежнее положение, натужно выпрямиться в кресле, а затем развернуться вместе с ним.

— Конечно, малыш, — произнес Ринальдо, переведя дух. — Я тебя жду. Вошедший юноша удивительно был похож на молодого Чанаргвана — такой же смуглый, жгучий, широкоплечий, с ослепительным взглядом и колючим прицелом горбатого носа. Сын. Сын Чанаргвана и Айрис.

— Здравствуй, — сказал сын.

— Добрый вечер, — ответил Ринальдо. — Ты ужинал?

— Да, спасибо, я перекусил с ребятами. Отец знает?

— Разумеется.

— И все-таки говорит?

— И все-таки говорит. Садись, зачем ты так стоишь… Дахр послушно сел.

— Тебе опять нездоровится? — обеспокоенно спросил он.

— Перестань говорить глупости.

— И… что теперь?

Ринальдо вздохнул и медленно, с усилием поднялся. Дахр сделал движение помочь, но Ринальдо только пренебрежительно шевельнул ладошкой и улыбнулся углом губ. Подошел к двери, приоткрыл, потом закрыл опять, вернулся к столу, потом к стене, нажал кнопки шифра и, подождав секунду, вынул из бара две чашки с соком, прозрачно-желтоватым, кислым и бодрым даже на вид.

— Последние дни мучает жажда, — признался Ринальдо и опять улыбнулся. Ему будто что-то мешало улыбаться, какой-то невидимый шрам или ожог, или странный паралич — улыбалась половина рта, а половина не двигалась, стиснутая неведомыми тисками. Это производило жуткое и жалкое впечатление.

— Сколько там было? Двести?

— Двести семь человек, сто тридцать пять мужчин и семьдесят две женщины. Дахр медленно сглотнул. Ринальдо принес чашки — осторожно, очень боясь расплескать, закусив губу от напряжения. Руки его крупно дрожали, и несколько капель все же пролилось. Одну чашку Ринальдо подал Дахру — тот поспешно принял ее, — а другую, вцепившись в нее обеими руками, поднес ко рту. Слышно было, как он гулко, булькающе пьет, его щеки чуть вздувались, а морщинистое горло проседало при каждом глотке.

— Это произошло быстро, — произнес он потом, отстранив чашку. — Пей. Совсем мгновенно.

— Не хочу, — ответил Дахр, глядя в пол.

— Тебе не холодно здесь? — заботливо спросил Ринальдо, ставя чашку на стол. Чашка резко стукнула. — Ты ведь совсем тропический, даже рубашку не надел…

— Что вы теперь будете делать? — спросил Дахр. Он так и сидел с чашкой в руке.

— Твой отец решит, — отрубил Ринальдо. — Если ты не станешь пить, дай тогда мне, хорошо?

Дахр протянул ему чашку и спросил с усилием:

— Причины неизвестны? Ринальдо выпил.

— Пожалуйста, сделай мне еще, — попросил он. Дахр поспешно вскочил, бросился к бару.

— Чашки три сразу. Причины… Взрыв нейтринных запалов при переходе в надпространство. Отчего — один бог знает.

— Сколько всего рейсов совершили надпространственные корабли?

— Шестьсот восемьдесят два — за все семь лет, что мы знаем надпространство.

— И именно сегодня — такое…

— Да. это впервые… И главное — головной корабль. Начальный запас техники — весь ушел…

— И двести семь человек. Ринальдо помолчал.

— И двести семь человек, — согласился он.

Дахр принес чашки, и Ринальдо немедленно прильнул к одной из них. Дахр продолжал стоять.

— Что мы теперь будем делать? — опять спросил он. Ринальдо, не переставая пить, пожал узкими плечами.

— Сколько стоит день?

— Сто тысяч человек для первой фазы, — ответил Ринальдо, отставляя пустую чашку. — Затем в эн раз больше, в зависимости оттого, сколько кораблей мы станем отправлять в сутки.

— Как не повезло…

— Что говорить.

Дверь с махом распахнулась, вздулись и заколыхались портьеры, в кабинет на миг ворвался рев аплодисментов, и, несомый ими, словно парусный корабль свежим фордевиндом, влетел огромный, радостный Чанаргван. Дахр повернулся к нему. Чанаргван автоматически сказал, повелительно взмахнув рукой:

— Сиди, сиди…

Он сбросил свою роскошную куртку прямо на кресло, смотав ее в какой-то невообразимый комок, а сам шумно бухнулся на нее. Уставился на Ринальдо круглыми глазами; улыбка висела, как приклеенная, на его сочных коричневых губах.

— Ну, что там? Я так и не понял.

— Понял, — ответил Ринальдо.

— Какого дьявола, — буркнул Чанаргван. Взял чашку с соком, поднес к лицу, брезгливо понюхал. — Что за мерзость… Шкет, сделай мне покрепче…

Дахр нехотя двинулся к бару.

— Ну, скоренько, скоренько, — отрывисто бросил Чанаргван. — Естественно, никто не уцелел.

— Естественно, — медленно повторил Ринальдо.

— Так… — Чанаргван поскреб обеими руками у себя в затылке. — Хорошо хоть, что головной, а вот если бы рванул пассажирский, сразу сто тысяч народу к праотцам… Прах их побери, нашли время взрываться! Что делать-то, старик?

Дахр принес бокал с густой, опалово поблескивающей жидкостью. Чанаргван перехватил бокал у него из рук и, далеко запрокинув голову, одним махом выплеснул жидкость в свой бескрайний разинутый рот. Передернулся, поставил бокал и с полминуты сидел молча, неподвижно, с полуприкрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям у себя внутри.

— Ринальдо, черт, — сказал он потом, широко распахивая глаза. — Ты ведь уже придумал, что надо. Ну?

— Вывод очевиден, — ответил Ринальдо.

Дахр стоял за спиной отца, медленно поводя головой то на макушку сидящего Чанаргвана, то на лицо Ринальдо.

Ринальдо встряхнул лысеющей головой, щеки его, обвисшие и мягкие, дрябло заколебались, разевая и вновь захлопывая морщины.

— Четыре на сто тысяч — четыреста тысяч человек не сделают погоды. Прекратим старты на эти четыре дня под благовидным предлогом. За это время постараемся вновь успеть сконцентрировать первоначальный запас техники, и вновь пошлем транспорт с нею и минимумом обслуживающего персонала. Начнем все сначала. За это время — попробуем сообразить, почему произошла катастрофа. Мобилизуем всех пространственников — кто у нас? Массачусетский филиал, Новосибирский филиал, Лунный филиал. Ганимедский филиал…

— Так, — сказал Чанаргван. — все прекрасно. Абсолютная чушь.

— Ты так считаешь? — спокойно спросил Ринальдо. Он знал, что Чан будет возражать. И он хотел, чтобы Чан уговорил его отказаться от этого плана. Он не верил в свой план. Он не верил, что удастся выяснить причину. И он хотел избавиться от необходимости сообщать о катастрофе — потому что это сразу собьет даже тот небольшой энтузиазм, который удалось создать вокруг идеи переселения.

— Конечно! Прежде всего… Откуда это в тебе? Ты что, не понимаешь, что этим решением мы убьем четыреста тысяч народу?

— Мы считаем не на тысячи, Чан.

— Но разве ты не чувствуешь себя убийцей, старик? А?! Я чувствую. И я не хочу! Ринальдо допил остатки сока.

— Что ты предлагаешь?

— Ничего не менять! Старт завтра, в полном обьеме! — затрубил Чанаргван. — Набьем корабль до хруста. В конце концов, что ты знаешь о грузоподьемности этих калош? Я ходил на них сто раз, а ты… ты же, кажется, вообще не покидал Земли? — подкусил он Ринальдо.

— Да, — спокойно ответил Ринальдо, — мне же запретили.

— Великие небеса, — мечтательно сказал Чанаргван, — какая была картина! Пламя било метров на пятнадцать… Как они сразу не сообразили, что ты и пульт — две вещи несовместные… Даже пульт тренажера.

— Перестань! — крикнул Дахр.

— Нет, отчего же, малыш, — проговорил Ринальдо, — твой отец в общем-то прав…

— Можно подумать, он твой сын, а не мой, так ты с ним говоришь. Ты перестань-ка так говорить с моим сыном! Своего роди, с ним и говори… Да! Так вот, поживут недельку-другую под открытым небом, на пайке из того, что сумеют добыть из местных ресурсов. — не беда. Челночным образом перебросим технику за месяц-полтора. Не терять ни дня! Вот это настоящее решение!

— А ты уверен, что этот корабль не взорвется? — спросил Ринальдо.

— Ринальдо, черт! — замахал руками Чанаргван. — Разве можно об этом вслух?! Плюнь через плечо, сволочь…

— Можно, — шепотом сказал Дахр.

— Тебя не спрашивают, кумир молодежи… И не стой у меня за спиной, не терплю! Сядь вон там!

— Я сяду не там, — ответил Дахр с твердостью, выглядевшей как вызов. — Я сяду лучше здесь.

Чанаргван презрительно скривился:

— Возьми старый лайнер, из уже ходивших в пробеги, а не новый, со стапелей, как этот… Да чего ему рваться! Один раз бывает, но вероятность повторного…

— О вероятности мы ничего не знаем.

— Четыреста тысяч! Где твоя совесть, старая ты развалина! Четыреста тысяч живых людей — все для того, чтобы другие сразу получили дома и роскошную еду!

— Ну, не роскошную…

— Демагогия… Ты просто трусишь, тебе не хочется взять на себя ответственность, тебе надо обязательно перевалить ее на пространственников… Как ты думаешь, эти люди… что они выбрали бы, если бы мы их спросили? Месяц, от силы два, поголодать и похолодать, или остаться тут, когда все полетит к чертям?

Наступила тишина.

— Они не поймут твоей спешки, и будут правы, — сказал потом Ринальдо. — Они спросят: куда вы гоните нас, зачем нам голодать и холодать месяц, если через четыре дня можно полететь в человеческие условия. Они ведь не знают, что день стоит сто тысяч. И им нельзя этого обьяснить.

— Вот смотри, Дахр. сколько глупостей разом наговорил твой обожаемый опекун.

— Да кто им скажет, что им придется холодать? Они узнают об этом лишь на Терре. Ну? Соглашайся!

Вновь стало тихо. Ринальдо оглядел чашки, но все они были пусты. Тогда он положил голову лбом на руки и долго так сидел.

— Я понял, — сказал он наконец, — но мне это не нравится.

— Ты согласен? — крикнул Чанаргван, тряхнув пустым бокалом, зажатым в волосатом кулаке.

Ринальдо поднял голову от сцепленных ладошек. На лбу его долго таяло белое пятно.

— Нет, — спокойно сказал он. — Что дальше?

— Ты сволочь! — яростно крикнул Чанаргван и хряснул бокалом об пол. Бокал звонко отскочил и запрыгал, словно мячик, Чанаргван поддал его ногой, и тот, голубой призрачной молнией пронзив неподвижный темный воздух кабинета, мелькнул к стене, опять зазвенел долгим улетающим звоном, словно пуля, рикошетированная от камня в небо, и очутился на полу. Подкатился к окну, затянутому тяжелой, обвисшей портьерой. Замер. Чанаргван тяжело, неистово дышал, руки его были слегка расставлены, точно он приготовился драться.

— Успокойся, дружище, — попросил Ринальдо.

— Что мне, спорить сейчас с тобой? — заорал Чанаргван. Ринальдо улыбнулся половиной рта.

— Удостой.

— Иди ты к… — Чанаргван сжал губы и забегал от стены к стене. Дахр, ужавшись в угол, испуганно смотрел, как его отец — в развевающихся свободных брюках и затянутой застежками рубахе, громадный, похожий на льва, оттопырив брезгливую адмиральскую челюсть, мечется по кабинету, взбивая воздух позади себя. Повеяло легким ветерком, портьеры едва заметно, массивно заколебались.

— Ну, ты же понимаешь, старик, ты же… Я не могу без тебя решать такое!

— Понимаю, — кивнул Ринальдо, продолжая улыбаться.

— Ты… Ты просто издеваешься надо мной! Ты уже решился!

— Это ты уже решился, — ответил Ринальдо. — Не надо кричать. Не надо делать вид, будто мое мнение чего-то для тебя стоит.

— Да ни черта оно не стоит!! — взорвался Чанаргван окончательно. — Просто… — он остановился перед Ринальдо. Голова сидящего Ринальдо была ему где-то на уровне пояса. — Просто я не могу один!! Черт тебя побери!

— Не смей так ругаться! — с привизгом крикнул Дахр. Никто не обратил на него внимания.

— Отдай приказ, — сказал Ринальдо. — В конце концов, я только твой заместитель.

— Знаем мы таких заместителей, — прохрипел Чанаргван. — Это издевательство — посадить меня от пульта к этим вашим… дыроколам…

— Так хотел Совет, — будто извиняясь, сказал Ринальдо.

— Знаю…

— Будь моя воля…

— Знаю.

— Я бы на парсек не подпускал тебя к серьезным делам. Мне тебя просто жалко. Человек не на своем месте — трагедия.

— Да знаю я! Не об этом речь!

— Не об этом, — согласился Ринальдо, склонив голову набок. — Зачем ты тянешь из меня жилы?

— Ты согласен?

— С чем?

— Да с планом моим, черт же тебя… — он осекся, увидев, что Ринальдо улыбается. — Ты сволочь! — заорал Чанаргван. срывая голос, замахал огромными руками и вылетел из кабинета, шарахнув дверью. Дахр медленно вышел из угла.

— Еще попить? — спросил он нерешительно.

— Да, малыш, пожалуй…

Удивительно одинокими и немощными были их голоса по сравнению с тем ревом, который только что тряс эти стены и колыхал портьеры.

Малыш носил чашки в несколько рейсов, всего числом девять, а потом сел у стола прямо на пол и, как воин в пустыне, припал к одной из них. Кадык его, острый и раздвоенный, запрыгал вверх-вниз, готовясь, казалось, пропороть смуглую тонкую кожу.

— Это очень неприятно, но не мы это начали, — произнес Ринальдо со вздохом. — Беда в том, что это уже стало традицией, а традиция — вещь крайне неотменяемая. В спокойные периоды их менять незачем, а в критические — опасно… Не до того. Вот и получается…

Опять они долго молчали. Потом Дахр встал и зачем-то надел куртку отца, затянулся на все ее многочисленные застежки и сразу стал похож на какого-то межзвездного корсара.

— Хорошо, — одобрительно сказал Ринальдо.

— Я полечу с ним, — сказал Дахр, вытянувшись во фрунт перед Ринальдо. — Где помещаются сто тысяч, там поместится еще один. Меня уважают. Я сам обьясню им на Терре, я умею, ты знаешь.

Ринальдо знал.

— Ты сошел с ума, — сказал он. — Ты…

— Я полечу именно сейчас, — настойчиво сказал Дахр, чуть набычась, будто собираясь бодаться с сидевшим перед ним стариком, и сразу стал похож на отца. — Именно завтра. Именно этим рейсом, потому что иначе мне нельзя.

— Дурачок! — крикнул Ринальдо, старчески надрывая свои немощный голос. — Неужели ты думаешь, что кроме тебя никто не сумеет… именно вот ты… кто мне сейчас так нужен…

Дахр секунду стоял, вытягиваясь пружиной, и вдруг с каким-то восточным всхлипом пал на колени, сложив руки перед грудью, словно молясь, и тут же вскочил вновь. Казалось, это была мгновенная галлюцинация: что-то скользнуло вниз, потом вверх, и все.

— Дурачок… — медленно прошептал Ринальдо.

— Так было всегда, Ринальдо. Ты помнишь…

— Да… к сожалению — всегда, — Ринальдо встал на слабых, сведенных судорогой горя ногах. — Ты не понимаешь… всегда… Наверно, будет тоже всегда… Проклятый мир, если в нем так всегда!

Всегда.

— Коммунисты — вперед, — просто сказал Дахр. — Молодежь мне верит. Я не могу…

— А Ирма? Дахр обмяк.

— Прилетит потом… Когда подойдет очередь…

— А если не успеет?

— Я твой сын, — сказал Дахр, и опять распрямился, словно часовой у московского Мавзолея. — Сколько пар мы раздираем… Я не хочу быть исключением.

— У тебя вредная привычка говорить красивые слова даже в кулуарных беседах, малыш, — сказал Ринальдо. Его голос дрожал. — Это всё не совсем так. Ты — сын Чанаргвана и моей жены…

— Я — человек человечества, — ответил Дахр. — Им там будет очень трудно. Я полечу. Ты согласен?

— Нет. — ответил Ринальдо, как и четверть часа назад. — Что дальше?

Поле космодрома до самого горизонта было загромождено тушами катеров. Играла какая-то ненавязчивая героическая музыка, реяли флаги.

Ринальдо с последнего этажа здания капитаната смотрел на чуть дрожащую кашу голов, медленно ползущую к катерам и всасывающуюся в раздвинутые люки — нескончаемую, шумную… Впрочем, о шуме он мог лишь догадываться — в диспетчерской было тихо. Ринальдо стоял у стеклянной стены и все надеялся разглядеть там, в двухстах метрах внизу, в толпе, чужого сына, но это было невозможно. И когда первые катера беззвучно и легко поплыли к синеве, к розовым перистым облакам, а поток людей стал наконец редеть, Ринальдо вдруг понял, что плачет. Последний близкий человек покидал его, покидал планету — несчастную, исстрадавшуюся планету, которой снова фатально не везло… Ринальдо оставался совершенно один. Он отвернулся от космодрома и стал смотреть на противоположную стену: на лес, великолепный и земной, в котором так, наверно, хорошо бродить одному, или с сыном… или с женой и сыном… Когда я в последний раз бродил по лесу? — подумал Ринальдо и попытался вспомнить, но выходило так давно, что он опять повернулся к космодрому. Катера, словно воздушные шары, продолжали быстро всплывать, Ринальдо уставился на один и провожал его взглядом, пока тот не пропал из виду. Тогда он отошел к столу, сел и стал просто ждать.

— …Мой отец улетел вчера, — оживленно говорила Галка, оглядываясь по сторонам. — Мы прилетим, а он уже меня ждет, представляешь, думает, я одна! Мы подойдем, и я скажу: это мой муж…

Гжесь вымученно улыбнулся. Ему было ни до чего после прощания с родителями. Галка оторвалась от созерцания салона и коридоров лайнера и взглянула на него.

— Ой, прости, — упавшим голосом прошептала она, мгновенно сникнув.

— Ничего, ничего, я слушаю… — Рука Гжеся, окутывавшая ее ладонь, была сейчас мягкой и безвольной, будто мертвой. Галка провела большим пальцем по тыльной стороне его ладони, и он ответил тем же, — но автоматически, дрябло, не жарко. Галка тихонечко вздохнула.

Они вошли в ее каюту, Гжесь поставил в углу небольшой Галкин саквояж и замер в нерешительности, продолжая рассеянно держать ее руку в своей. Галка молчала.

— Ты… — сказал Гжесь. Она сразу напряглась, но больше он ничего не успел сказать.

— Внимание, внимание! — раздалось с потолка. — Просьба ко всем пассажирам приготовиться к переходу в надпространство. В центральных салонах ваших секторов найдите нейтрализационную камеру, совпадающую по номеру с вашим жетоном, и будьте готовы занять положение. Переход будет осуществляться ровно в 19.00 по бортовому времени. Уважаемые пассажиры! Экипаж настоятельно просит вас вовремя и правильно занять положение в камерах. При возникновении каких-либо вопросов просим обращаться в диспетчерские секторов.

— Идем? — спросил Гжесь. Она кивнула. Несмело поглядела ему в лицо.

— Когда закончится переход, нам недели три в гипере… Давай жить здесь, ведь поместимся? — Ее щеки, лоб, шея стали пунцовыми. — Я сегодня… на острове… струсила, но ведь это первый раз, и уж теперь…

И тогда рука его, большая, горячая и удивительно нежная вдруг ожила, и ради этого мига стоило жить и терпеть все, даже те минуты, часы и, быть может, даже дни, когда она становится почему-то чужой, и бессильной, и бескорыстной…

— …Ой, мама! — Гжесь остановился на полушаге, и Галка, вцепившаяся в его руку, чуть не упала. — Смотри!.. Это же Дикки!

Они встретились, как два вихря.

— Ты как здесь?! — кричал Гжесь, приплясывая вокруг друга.

— Дикки! — визжала Галка и чмокала его в обе щеки.

— Да тише же! — важно отвечал Дикки, не стараясь отбиться от девчонкиных поцелуев, что было в какой-то степени изменой принципам. Но в такой день можно было слегка поступиться принципами. — Я на нелегальном положении, — свистящим шепотом произнес он, и Гжесь с Галкой остолбенели.

— На чем? — Гжесь переспросил с ужасом и завистью, потому что такие слова он слышал доселе лишь в старом кино и в кино о старых временах, а вот так, чтобы можно было с полным правом применить к себе эти великолепные слова, пахнущие героизмом, гордостью, фашистским застенком и кровавой надписью на отсырелой цементной стене «Нас было четверо…» — такого ему не доводилось встречать. Ну дает этот Дикки!

— Да все в порядке, — поспешил успокоить их герой. — Пока вы миловались на бережку, я еще ночью подкопался под биоблокиратор и прошел под лучом, а потом мне зверски повезло: какая-то беременная тетка не смогла лететь, я ее приметил и выклянчил под шумок жетон…

— Ай да ты!

— Да уж, я такой, — самодовольно ответил Дикки. — Я бедовый!

— И как это я до сих пор в тебя не влюбилась?

— А вы все девчонки чувствуете, что я сам по себе. Вы ж влюбляетесь в тех, кто вам пальчиком пощелкает, а я не щелкаю, мне некогда, я дело лечу делать, а не про лирику разговаривать…

— У, Бармалей, какой!..

— Дикки, я тебя опять вызову!

— Ах. Гжесь, он ведь прав, и я его прощаю… Как же здорово всё устроилось!

— Вместе!

— Опять вместе, ребята! Меня, меня благодарите, руки мои лобызайте золотые…

— А чего, я готовая…

— Галка, не смей, возревную!

— Да тише же, тише, вон мужик какой-то приглядывается…

Мужик — осунувшийся, сгорбленный, иссиня-бледный, будто у него кто-то умер, — чуть улыбнулся.

— Простите, уважаемые спутники, — проговорил он, — я просто позволил себе слегка усомниться в вашей эрудиции относительно нейтрализационных камер. Вам приходилось уже пользоваться ими?

— Конечно! — с вызовом соврал Дикки. Гжесь и Галка притихли.

— Ну, прекрасно. Тогда вы не забудете, конечно, перед включением нейтроблоков нажать вот этот рычажок? Ничего особенного не случится и без него, разумеется, но он такой незаметный… Я подумал, что вам приятно было бы иметь возможность разговаривать друг с другом и в камерах. Вот здесь наберите номера камер друг друга…

— Где? Ага… Ну, ясное дело, мы бы не забыли, — сказал Дикки. — Но все равно вам спасибо.

— Не стоит, что вы. Простите, что помешал. Кстати, молодой человек, мы с вами соседи по каютам, так что, в случае чего, милости прошу.

— Уважаемые пассажиры! До перехода осталось десять минут. Просим вас занять места в нейтрализационных камерах.

— Спасибо за приглашение, товарищ…

— Меня зовут Бенки.

— Прямо так?

— Естественно. Мы же все коллеги теперь.

— Спасибо… Ну, пошли, что ли?

И они загерметизировались в камерах, как и остальные сто тысяч человек на колоссальном лайнере. В микрофонах слышно было взволнованное Галкино дыхание.

— Ну, с нами крестная сила, — сказал Гжесь. — Галка, слышишь?

— Угу… Я волнуюсь ужасно, ребята…

— Ерундень, — солидно сказал Дикки. — Все идет как нельзя лучше, глупая ты женщина. Мы вместе, и мы летим на Терру. Лучше просто быть не может!..

— Галка, — позвал Гжесь тихо. — Ты сейчас дрейфь, а уж после того, как вылезем из камер и пойдем к нам, не дрейфь больше…

В этот момент капитан звездолета нажал кнопку стартера, и двенадцатикилометровый корабль на несколько секунд запылал, словно маленькая звезда.

…Огромный медный диск солнца коснулся иззубренной кромки леса, стёкла диспетчерской просверкивали алыми искрами. Ринальдо сидел и смотрел на солнце. Он не мог больше пить, потому только сидел и смотрел. Глаза слезились.

Беззвучно раздвинулись двери, и голос Чжу-эра сказал:

— Радиограмма на ваше имя, товарищ заместитель председателя комиссии…

— Положите на стол, — ответил Ринальдо, не оборачиваясь. Ему было все равно. Дахр улетел, и теперь на этой планете некого было спасать.

— Есть, — Раздались осторожные шаги, шелест бумаги.

Долг пересилил. Не отрывая глаз от медленно опрокидывающегося за шипастый горизонт светила, Ринальдо спросил:

— Откуда радио?

— Из Координационного центра, прямо от товарища Акимушкина.

— Что там?

— Зашифрована вашим шифром, товарищ, заместитель председателя комиссии…

Чжу-эр выжидательно замер у стола, рука над бланком — наготове. Он знал, что сейчас последует. Он работал с Ринальдо не первый год.

— Дайте, — Ринальдо выставил ладонь у себя над головой, пощелкал пальцами. Чжу-эр вложил в них бланк. — Ага, спасибо, голубчик.

Ринальдо порылся у себя в карманах, вынул дешифратор и наложил прозрачную пластину на пятнистый бланк. Пятна превратились в слова, и от слов этих можно было умирать молча, или с коротким последним криком: «Координационный Центр — Комиссии. При включении нейтринных запалов звездолет взорвался».

Чанаргван метался по кабинету.

— Это диверсия! — крикнул он в очередной раз.

— Кто станет этим заниматься? — устало спросил Ринальдо. Его спина совсем согнулась, руки дрожали.

Акимушкин качнул головой.

— Электроника не могла подвести… — пробормотал он. — Мы охраняли его… так же, как и первый!

— Но не по божественной же воле мы убили здесь сто тысяч человек! — крикнул Чанаргван. От него опять уже пахло спиртом. — Послушайте, вы! Что теперь делать?

Хотелось выть и биться головой об стену. Такого бессилия, такой горечи Ринальдо не знал никогда.

Долгие годы индустрия планеты работала на переселение. Созданы были гиперсветовые средства коммуникации. Построены корабли, они продолжают создаваться, колоссальные махины, способные перевозить до ста тысяч человек и массу полезного груза. Найдена землеподобная планета. И вот теперь, когда вот уже, вот уже спасение, когда казалось — успели, и душа рвалась служить благодарственные молебны… Что это? Откуда такое? Почему, за что?

Ведь гибель…

Ринальдо наощупь сунул руку в карман и вытащил ампулу с лекарством, приложил к тыльной стороне ладони, нажал на донышко. Лекарство с легким зудом пронизало кожу.

Удушье отпустило. Ринальдо осторожно впустил воздух в легкие. Смог увидеть, что Акимушкин с неподдельной тревогой смотрит на него, перегнувшись через стол.

— Позвать врача? — спросил он.

— Нет, нет, — Ринальдо попытался улыбнуться. — Уже все… спасибо, Валя…

— Придумал? — спросил Чанаргван.

Акимушкин резко повернулся, словно его ужалили.

— Как вы смеете так говорить! — крикнул он. — Попридержите язык, председатель! Разве вы не видите, что ему плохо?

— А ему всегда плохо, — отозвался Чанаргван, с ухмылкой подмигивая Ринальдо. — Кто ж за него думать будет — все равно никто.

— Не горячись, Валя, — слабо шевеля языком, попросил Ринальдо. — Так уж у нас с детства повелось, не вдруг менять…

— Я ведь знаю, что он вот-вот придумает, — сказал Чанаргван и вновь направился к бару. — Он голова.

— Может быть, хватит пить? — спросил его Ринальдо.

— Ты вон сколько высосал, — ответил Чанаргван, поведя рукой в сторону стола, на котором выстроились чашки из-под сока.

Прямо у бара он выплеснул себе в рот сразу два бокала. Передернулся. Вытер губы волосатым кулаком.

Диверсия… Может быть… что за ерунда… кому пришло бы в голову? Тем, кто голосовал когда-то против колонизации Терры во время комедии всепланетного референдума? Кому, кому придет теперь в голову хоть одного человека убить… а ведь тут — сто тысяч.

Хоть об стенку головой бейся, хоть прыгай из окошка… Нет сил.

А у кого они есть? Адмирал вон пьет, ему можно, у него есть старик Ринальдо, который всю жизнь работал на него — в школе, когда знойный мальчик удирал на свидания или дрался с другими знойными мальчиками; в Школе астронавигации, когда знаменитый покоритель сердец убегал на свидания или до одури тренировался на тренажере. Ведь физические нагрузки — это для мужчин… У него есть на кого положиться. И старый друг, настоящий, а не рабовладелец от дружбы, Валя Акимушкин, тоже смотрит выжидательно и с какой-то потусторонней надеждой, будто можно сейчас встать и сказать: «Нет, в радио вкралась ошибка, корабли целы, я знаю». И они поверят, вот что самое страшное. Поверят сущей чепухе, оттого что правда настолько дика и жестока, что нет никакой возможности у человеческого сознания признать ее как правду. Ну а мне-то на кого взирать с надеждой? От кого ждать спасительной лжи? Чтобы вздохнуть потом спокойно и сказать: «Фу ты, а уж испугался… наконец-то всё разьяснилось, этот кошмарный сон таки оказался сном». Ринальдо изо всех своих слабых сил стиснул голову ладонями, но это не помогло. Мыслей не было. Выхода не было. Спасения не было, всё катилось в тартарары, и никому он, так привыкший помогать, помочь не мог на сей раз, оттого что он не бог, он всего лишь правитель этого человечества, а силы и возможности человечества конечны. Исчезающе, пренебрежительно малы по сравнению с той задачей, что бросила ему природа, с той неведомой, непостижимой силой, с которой оно так неожиданно столкнулось.

— Что говорят в Совете? — спросил Акимушкин. Ринальдо отнял ладони от висков и сложил на коленях.

— Совет не знает. — нехотя произнес он. видя, что гигантский Чанаргван, высящийся у бара темной махиной, не собирается отвечать.

— Как не знает? — глаза Акимушкина широко распахнулись. Чанаргван не отвечал, темнел, как скала в ночном тумане.

— Мы не отчитывались перед Советом, — процедил Ринальдо. — Для Совета эвакуация происходит успешно, по плану.

— Диктатура, — с неудовольствием произнес Акимушкин, по-детски округляя губы. Слово не увязывалось с миром, в котором он жил вот уже сорок лет. — Диктатура… — повторил он изумленно и всё еще не веря.

— Да!! — вдруг взорвался вулкан у стены. — Да!! — изо рта председателя брызгала слюна. Ринальдо чуть сморщился. Наверное, на корабле, среди затянутых в ладную черную форму офицеров и матросов, Чанаргван не был идиотом, но оказавшись во главе человечества и пытаясь управлять им, как экипажем корабля, он сломался. — Да!!! Диктатура! Автократия, хунта, фашизм! Тоталитаризм, черт бы вас всех побрал! Мне плевать на те ярлыки, что навесят на нас слюнтяи, которых мы спасем! Мы должны делать дело, поняли вы, там? За эвакуацию отвечаю я, и я буду бить мордой об стол каждого, кто начнет ударяться в лирику вместо того, чтобы думать, думать, думать!!! — он ошалело замолотил себя кулачищами по бескрайнему смуглому лбу, в кабинете раздался смутный гул. — Думать!!!

— Покажи нам пример, — попросил Ринальдо тихо.

— Я уже все придумал! — орал Чанаргван. — Планета работает на меня, а не на Совет! И она будет подчиняться мне, а не Совету, потому что сейчас не до Совета, у нас нет времени объяснять этим слюнтяям и болтунам, зачем мы убили сто тысяч народу и почему мы будем убивать их и дальше!! Поняли, вы? Понял ты, Ринальдо, старый черт? Мы столкнулись с невероятным стечением обстоятельств, или с диверсией, или со стихийным бедствием — мне плевать! У меня нет времени выяснять это! Я, я, вот этими руками, — он затряс в воздухе лапами, сумрак кабинета кроваво проколола вспышка рубина на перстне, — буду гнать и гнать в стихийное бедствие корабль за кораблем, пока хоть десять из тысячи, хоть пять, хоть два не прорвутся к Терре! Корабль за кораблем, поняли?! Корабль за кораблем!!

— Да вы с ума сошли… — потрясенно выдохнул Акимушкин. — Там же люди…

— Люди ждут от нас спасения культуры, а не индивидуумов!! — орал Чанаргван. — Я сына своего не пожалел! Корабль за кораблем!!

Напрасно он это сказал. Ринальдо вновь почувствовал, как воздух комнаты вдруг куда-то пропал и остался твердый вакуум. Ринальдо несколько раз заглотнул ртом — наверное, с хрипом и мокрым взвизгом в горле, но сам он, конечно, не слышал ничего. Потом отпустило, и Ринальдо сразу вспомнил, еще не начал видеть даже, что Земля стала ему совсем чужой. Потому что Дахр не улетел, а погиб.

— Все-таки позвать врача? — спросил Акимушкин испуганно.

— Ну, такты одобряешь мой план?! — спросил Чанаргван яростно.

Ринальдо провел ладонью по лбу. Ладонь стала мокрой и заискрилась в холодном свете настольной лампы.

— Я не слышал никакого плана, — сказал он спокойно и тихо. — Я слышал параноидальный бред в его худшей модификации — модификации вождя. Если ты попробуешь бросить хоть еще один корабль на гибель, я выступлю перед всей планетой.

— Да врешь ты… — пренебрежительно шевельнул рукой Чанаргван.

— А вот посмотришь, — сказал Ринальдо.

Конечно, вру, подумал он. Никогда не решусь, не поставлю на карту всё. Потому что рассказать теперь, когда мы уже сгубили два корабля, и после первого не сообщили, и без выяснения обстоятельств отправили второй… Кто станет слушать о том, что это дьявольская случайность, к которой не имеет пока доступа теория гиперсветовых перемещений? Что мы не можем ждать?

— Сейчас почти час ночи, — сказал Ринальдо. — Немедленно поднять капитана сегодняшнего лайнера, пусть немедленно вылетит на корабль. Туда. Пусть сейчас же, покуда никого нет, прокатает двигатели и запалы на всех режимах. Несколько раз пусть совершит переход.

— И что потом? — спросил Чанаргван тихо.

— Про потом будем говорить потом, — отрезал Ринальдо, и такая сталь вдруг засверкала в его голосе, что Чанаргван ничего не ответил, а Акимушкин вскочил и опрометью бросился из кабинета — выполнять приказ.

Все-таки опять я, подумал Ринальдо. Но Чанаргван, не Валя, никто другой. К такому ли я готовился тогда… когда решал за Чанаргвана задачи по гравитации?.. Когда ползал по кустам и орал: «Пу! Пу!», целясь пальчиком в синие трусы, мелькающие из-за листьев?., когда мечтал стать космонавтом, молился на фотографии Гагарина, Стаффорда и других…

Оставалось ждать. Три часа, чтобы капитан добрался до лайнера, пара часов на испытания, и еще — пока дойдет сигнал. О взрыве.

Ринальдо не сомневался что сигнал будет — о взрыве. И поступит он не из рубки лайнера, а с патрульной беспилотной ракеты, висящей в ста километрах от старт-зоны… Ринальдо оглядел чашки, но во всех было пусто, только на донышках желтели крупные янтарные капли.

— Что, налить тебе, что ли? — спросил Чанаргван. Голос его чуть осип от крика.

— Налей, — попросил Ринальдо. Чанаргван налил.

Ринальдо стал пить. Он не думал больше ни о чем. Он снова ждал, и секунды текли. Он ждал, хотя знал, что взрыв будет, и тогда станет окончательно жутко и беспросветно, ведь невозможно бороться с потусторонними силами, решившими вконец извести человечество… Когда проводили последний техосмотр? Позавчера.

Всё было в отличном состоянии, как и должно было быть, аварии по вине техники просто невозможны. Но тогда по чьей вине? Диверсия? Слово-то какое замшелое — диверсия… Средневековье.

Взрыв произойдет. Но пока нет рапорта о нем — можно постараться вообразить, что всё вдруг кончилось, что это и впрямь лишь роковое стечение обстоятельств, та вероятность, по которой обезьяна, усевшись за пишущую машинку, может с ходу написать «Войну и мир»… И действительно станет можно вздохнуть, расправить плечи и сказать: «Ф-фу, а я уж испугался…»

— Зачем ты послал Дахра? — тихо спросил Чанаргван.

Ринальдо знал, что этот вопрос будет. Но он не знал, как отвечать на него.

— Зачем ты отпустил его? Ты же чуял, старик, что и второй корабль рванет…

Нет, Ринальдо этого не чуял. Еще вчера трагедия была случайностью, а спасение и счастливый конец — закономерностью, подготовленной всем течением событий, годами напряженного труда, энергией и хитроумием. Награда полагалась по заслугам всему человечеству — ну, хотя бы той части, что ее получит. Первый взрыв был досадной случайностью, болезненной, но не способной остановить эвакуации… И вот за один вечер всё стало наоборот — случайность закономерностью, а закономерность — случайностью, той самой, обезьяньей…

— Я не предполагал, что станет так… Ты ведь и сам не предполагал, что взрыв повторится.

— Так то я…

— Этот взорвется, как ты думаешь? — детски спросил Ринальдо.

— Конечно.

— И что тогда?

— Откуда я знаю… Откуда я-то знаю?!

И я не знаю, подумал Ринальдо. Все равно как пытаться, заплыв к форштевню, остановить ладонями океанский корабль. А собственно, чем мы занимаемся здесь? Комиссия по останавливанию океанского корабля ладонями…

— Пей, чего сидишь?

— Лопну, — усмехнулся Ринальдо половиной лица.

— А клянчил…

Они ждали. Час, другой, третий… Они пили. Они молчали, задыхаясь в запортьеренной духоте кабинета. И когда за окном начало светлеть и солнце, источник жизни, подобралось к горизонту, готовясь вынырнуть из-под него, им принесли ответ. Он был послан из рубки лайнера. Он гласил: «Все системы работают нормально. Проведено восемнадцать переходов на девяти режимах. Готов к старту. Капитан Намье. 04.27 по бортовому (среднеземному) времени».

И, наверно, с полчаса они вчитывались в этот ответ и не могли поверить. А потом Ринальдо уткнулся в стол лицом и стал плакать. А Чанаргван, заплетаясь ногами, побрел к бару.

Каждое утро Мэлор просыпался теперь со странным, полузабытым смущением детского счастья, словно в давние дни рождения, когда обнаруживал по утрам невесть откуда взявшиеся у изголовья давно желанные мальчишечьи драгоценности. Не открывая глаз, он предвкушал то новое, что вдруг, волшебно войдет в его жизнь и сделает ее еще богаче и радостней… Так и теперь. Еще в наполненной несуразностями полудреме проклевывалось восторженно ожидание и уверенность в том, что отныне существование имеет какой-то высший смысл и что день начнется с великолепного, долгожданного подарка, с упоительного ощущения новой собственности и с благодарности тем, чьи заботы дали Мэлору этот праздник. Тело томительно млело, мозг медленно выпеленывался из наполненного радугой сна…

Бекки спала, повернувшись к Мэлору лицом, легко касаясь теплым подбородком его плеча. Чуть шелестело ее дыхание, и Мэлор сковался и замер, боясь. Он не смел даже взглянуть, не открывал глаз — а вдруг разбудит. Все три недели он просыпался так и боялся взглянуть, ждал, когда чуть меняющийся ритм дыхания возвестит, что Бекки просыпается сама и что можно смотреть — как сонная детскость, туманящая черты ее лица, тает, отступает и наконец прорывается вспышкой первого взгляда… И он вслушивался, всеми нервами, всей кровью уходил в ощущение терпкой нежности, текшей из прильнувшей к нему сказки, хрупкой, мерцающей сказки щеки и колена.

Потом он вновь задремал, потому что совсем, по совести сказать, не выспался, а потом проснулся, услышав осторожный шепот:

— Бом… а Бом…

Он открыл глаза, и она, увидев, что он проснулся, громко заявила:

— А ну, поднимайся! Морду бить буду!.. Мэлор сладко потянулся и сказал барственно:

— Подайте, голубушка, завтрак мне в постель.

— Чего? — возмутилась Бекки.

— Я так утомлен…

— Нетушки, нетушки! Давай поднимайся, тоже мне, граф Вронский… Что, опять всю ночь не спал?

— Ну, в общем… — ответил Мэлор. — Ты не слышала разве, как я лег?

— Не-а. Знаешь же, как я дрыхну… Проснулась один раз, около трех — ты еще сидел…

— Может быть, — Мэлор балансировал на одной ноге, всверливая другую ногу в брючину, — не помню…

— Над чем теперь-то маешься, горемычный?

— Да над тем же… Новый детектор пытаюсь рассчитать. Понимаешь, ласонька, совсем в ином спектре. Где-то, может быть, даже к нейтрино ближе… — он протрусил в ванную, открыл кран и стал увлеченно швырять воду себе в лицо.

— Что за песий бред… — Бекки заглянула в ванную, да так и прислонилась к косяку, глядя Мэлору в голую согнутую спину. Мэлор фыркал, как тюлень, и пускал фонтаны мокрых брызг, они веером рассыпались по всему объему, и если прищуриться, то можно было принять их за некий ореол. Мэлор всегда неаккуратно умывался.

— Ну вот, бред… Моей же ругачкой меня… Мы не то детектируем, понимаешь, не то ловим! — Он качнулся к полотенцу, успев уронить с носа несколько капель, запихал в него лицо и стал ожесточенно вытираться.

— Понимаю… Синий ты стал весь, под глазами мешки трясутся…

— Что ты понимаешь в колбасных обрезках… — Мэлор вылез из полотенца — влажный, всклокоченный, действительно с мешками, но не синий, а умильно розовый. — Я мешочник… Знаешь, кто такие есть мешочники?

— Слышала… какой-то был старый фильм… Володя заходил, просил тебя позвонить, когда проснешься.

— Ой, чего ж ты… А генераторы уже врубили?

— Да, конечно, как всегда. С девяти утра до девяти вечера…

— Зря энергию тратят, псы… Теперь я точно знаю, что зря…

Володя не дождался звонка. Он опять пришел сам, когда Мэлор торопливо допивал остывший кофе, а Бекки сидела напротив и смотрела на мужа, подперев подбородок кулачком.

— Однако, бояре, спать вы горазды, — прогудел Володя.

— А-а! М-м! — ответил Мэлор с набитым ртом и едва не подавился.

— Не торопись, боярин, жуй радостно! — замахал руками Володя. — Я ждать-пождать привыкши… а всё ж, однако, заскучал вельми. Люди бают, взорвал ты в воздух всю энту ихную науку?

Бекки при его словах покраснела и отвернулась.

— Она наболтала? — спросил Мэлор, поспешно доматывая. Володя кивнул.

— И-эх! — сказал Мэлор в сердцах и придвинул к себе здоровенную кипу исписанных листов. Володя качнул головой.

— Боярыня-ласонька, я мнением своим полагаю, спятит он у тя вскорости… Посматривай.

— Я посматриваю, — ответила Бекки.

— Так вот, раз уж сам спрашиваешь… Вот глянь. Как я догадался, что декварковые полосы спадаются именно в квадратичный спектр, — я и сам не помню, но потом вышло, что ряд мультипликативных воздействий уходит в нейтринную область, ей-богу! Да что я тебе буду — ты сам смотри, — он стал махать листами перед Володиным взором. Тут Володя поймал Мэлорову руку и, остановив ее, стал смотреть сам, что-то присвистывая едва слышно. На третьем листе он перестал свистеть. Брови его поползли куда-то вверх, затем еще вверх, чуть ли не к макушке, а губы принялись сосредоточенно шевелиться. Мэлор ёрзал, то и дело порывался что-то сказать, показать, ткнуть пальцем, но Бекки его незаметно придерживала, и он лишь увлеченно дышал раскрытым ртом и изощренно выгибал шею, чтобы посмотреть, до чего уже дочитал Володя.

— Это у тебя откуда? — спросил Володя сипловато.

— Ну, как… — ответил Мэлор. — Восьмимерные информативные оболочки…

— Да с какой же стати! — заорал Володя.

— Ты дальше читай, там я, кажется, про это… а, нет, оно ж просто напрашивается, нет разве?..

Володя дочитал до конца и некоторое время молчал. Зачем-то похлопал себя по карманам куртки, бессмысленно озирая при этом стены.

— Тебе бы раньше жениться, дураку… — пробормотал он потом. — А то сколько времени ходил вокруг да около…

— Так? — изнывал Мэлор. — Ну ведь так, скажи?!

— Боярыня, чем ты кормила его последнее время? — спросил Володя, повернувшись к Бекки всем корпусом. От потрясения он даже стал говорить по-человечески, не калеча речь на квазиславянский манер.

— Собой! — заорал Мэлор, и Бекки мгновенно покраснела. — Ее порывы благотворны! — Мэлор сиял, глаза его искрились, словно шампанское. — Что, уел я тебя?

— Мало что уел… — пробормотал Володя и опять зачем-то похлопал себя по карманам. — Ч-черт, впервые за пять лет курить захотел.

— И посему предлагается вот такая схема детектора! — затрубил Мэлор. Схватил чистый лист бумаги и карандаш, стал ожесточенно, кроша грифель, чиркать вдоль и поперек. — Здесь мы отсеем фон… раскваркуем, разделим право- и левоспиральные…

— Знаешь, что у тебя получилось? — засмеялся Володя, вглядываясь в чертеж. — Нейтринный запал для гиперсветового двигателя, только навыворот.

Мэлор перестал чертить, рука его остановила свой орлиный лёт и медленно опала.

— Врешь, — потрясенно сказал он.

— Кто врет, тот помрет, — ответил Володя. Возбуждение Мэлора передалось ему. Он как-то ухитрялся даже приплясывать сидя кресле. — Да чего ты испугался-то, боярин?! Тебе по потолку бегать сейчас положено! Ты голова! Даже приборы новые измышлять не надо, просто попросим прислать запал, перемонтируем чуток, и будет тебе детектор, это дело недели!

Мэлор ожил.

— Так значит… — голос его пресекся. — Ты все-таки думаешь… я правильно это придумал?

— Тебе, дураку, Нобель положен, — Володя поднялся. — Осознал?! Побегу по радио… Нет, к Карелу сначала… Надо послать запрос! Прямо Акимушкину.

— Володя, — позвала Бекки. — И знаешь… Ведь мы Бомкин генератор уж неделю как гоняем на этих самых режимах, так надо запросить, не было ли… чего замечено на кораблях, когда они стартовали вот…

— Во! — закричал восторженный Мэлор. — Во кто у нас голова-то! Во идея! Конечно, они же должны буквально захлебываться нейтринными обломками! Там же надо сначала виртуал раскварковать по осям…

— Да вы с ума сошли, бояре, — пробормотал Володя ошарашенно, медленно пятясь под натиском кричащего, пылающего, размахивающего руками Мэлора. — Сорок миллионов километров… Мы же всего сорок мегаватт фурычим на входе…

— Чего ты понимаешь в колбасных обрезках! — вопил Мэлор, захлебываясь. — Ведь на то связь и рассчитана, чтоб малой энергией достреливать до других галактик!

— Да ты что? Всерьез рассчитываешь, что уже имеешь связь?

— Господи! Конечно! И это называется, человек читал мой бессмертный труд! Давай… Бекки, ласонька, ты приберись тут, я к Карелу побегу…

— Ты погодь, погодь, — остановил его начавший приходить в себя Володя. — Ты, боярин, таперича невменяемый, так что с челобитьем я пойду. Коли понадобишься, кликнем ужо…

Он вышел, и тогда Мэлор высоко подпрыгнул и издал индейский клич. Потом опустился вдруг на пол и прижался лицом к коленям Бекки, затянутым мягкой ворсистой тканью брюк.

— Ай да я, — сказал он с любовью. — Все-таки взорвал их, псей собачьих… Счастливая Бекки нагнулась и звонко поцеловала его в щеку.

Когда тропинка сделала поворот, обогнув могучие корни седой ели, показался домик, напоминавший сказочную избушку. Бревенчатые стены и дранковая крыша терялась в плотной кружевной пелене листьев, замерших в янтарном предвечернем воздухе. Гомонили, шныряя с ветки на ветку, какие-то пичуги.

У крыльца Ринальдо остановился, не решаясь встать на ступеньку. Когда-то ступени скрипели, и Ринальдо любил их скрип, оттого что это приходила Айрис. Ринальдо сорвал лист — резной, узорчатый, пахучий. Размял в пальцах. На коже остались терпкие, комковатые пятна. Ринальдо улыбнулся. Вот Земля, подумал он и сел на ступеньку. Ступенька молчала. Конечно, подумал Ринальдо. Как деревья выросли… А вон там, на полянке, я оставил орнитоптер, теперь там цветы. Как они называются, интересно, удивительно красивые… Опять хотелось плакать. До чего здесь спокойно…

Потом он увидел девушку, скользившую, что-то мурлыча, сквозь кустарник. На ней не было ничего, кроме набедренной повязки из цветастого полотенца. Он узнал ее сразу, хоть до этого момента никогда не видел иначе как на стереофото, и немощно встал, хватаясь за резные колонны крыльца.

Она увидела его и остановилась, слегка смутившись; съёжилась, сложила руки на груди, неловко закрываясь.

— Здравствуй, Чари, — произнес он.

— Здравствуйте, а я вас не знаю, — ответила она. — Вы к маме?

— Разумеется, — ответил Ринальдо и улыбнулся своей половинчатой улыбкой. — И не стесняйся ты. Я уже старый.

Девушка порозовела и, презрительно фыркнув, встала по-гусарски свободно, отставив одну ногу и уперев кулак в слабенькое, мальчишечье еще бедро.

— Вот еще! — сказала она решительно. — Я только никак не ожидала, что здесь кто-то есть. А что вы в дом не идете? Мама там, я знаю.

— Сидел и смотрел. Я только что пришел, а здесь у вас замечательно. Вы вдвоем живете?

Она кивнула, и волосы влажным клином свесились на ее лоб — черные, смолянистые, непослушные. Она сердито отшвырнула их к затылку.

— Да… Дахр ведь теперь улетел. Ой, я так завидую ему, мне-то еще два года до очереди… Но он клянчил, а я никогда не умею… Тоже хотела попросить отца, но… — она безнадежно шевельнула рукой. — А вы кто?

Ринальдо подумал, кто же он.

— Да так, знаешь… старый знакомый. А что это за цветы?

— Где? — она обернулась. — А… Орхидеи… специальные, для этих широт. Мама сама выводила, вы разве не слышали? Об этом писали…

Ринальдо виновато развел руками.

— Не довелось как-то… Знаешь, за всем не уследишь. Ты не замерзла?

— Вот еще! — возмутилась она и надула губы. — Я зимой купаюсь! С Дахром вместе. Это брат мой, — вдруг спохватилась она, — он руководит Союзом молодежи.

— Это я слышал, — ответил Ринальдо. — Хотя меня трудно заподозрить в принадлежности к Союзу молодежи…

Она чуть сердито еще улыбнулась, на упругих щеках, опушенных, словно бутоны северных орхидей, заиграли ребячьи ямочки.

— Без Дахра здесь совсем стало скучно, — призналась она. — Тихо… Мама тоскует, вы знаете…

— Знаю. Как твоя мама любит и умеет тосковать, это я знаю… Она чуть удивленно качнула головой.

— Ну вот, знаете… Когда же хоть на Терру…

— Не торопи время. Чари.

— Да я не тороплю, просто… Ой, а сколько времени сейчас?

— Начало девятого.

— Ух ты, мама уж, наверно, и ужин без меня сьела… И третий корабль улетел, да? — жадно спросила она.

— Улетел, — тихо ответил Ринальдо.

В кармане его, рядом с первыми двумя, лежала третья шифровка из центра. Она жгла кожу груди, Ринальдо постоянно чувствовал ее, ни на миг не в силах забыть.

— Счастливые… — вздохнула Чари. Встрепенулась. — Вы с нами поужинаете?

— Разумеется… Если не стесню. Приплясывая, Чари двинулась к крыльцу.

— Этакий домина на двоих… Каждый гость на вес… я уж даже не знаю чего. Горючего для гиперсветовых кораблей, вот чего. Маме-то никто не нужен, а я… она так хочет, чтобы я всегда при ней была. Наверно, и есть без меня не стала. А вы со мной разделите трапезу, а? — важно сказала она. — Окажете честь бедной девушке, живущей в сладком для ее матери уединении… а? — Она просительно взглянула на Ринальдо сквозь длинную, вороньи блестящую челку, опять свесившуюся на глаза. Глаза, огромные, черные, яркие, как сливины, — отцовские глаза…

— Окажу, — сказал Ринальдо, а потом спохватился: — Почту за счастье.

Она легко, как рысь, вспрыгнула на крыльцо, минуя все четыре ступеньки, и чуть влажное плечо ее пронеслось мимо лица Ринальдо — круглое и коричневое, с выпирающими ключицами, блестящее от влаги. Ринальдо улыбнулся половиной рта и на миг прикрыл глаза. Плечи от матери.

— Ма-ам! — звонко крикнула Чари и ударом ноги распахнула дощатую дверь. Изнутри густо пахнуло дачей — сеном и стряпней. — Ма-ам! Тут к тебе! Ужинать пришли!

Ринальдо осторожно двинулся вслед за девушкой. Она залихватски раскачивала бедрами, стараясь казаться взрослее. Она отдыхала, она развлекалась.

— Не споткнитесь, тут доска из пола оттопырилась, — предупредила Чари, и тут же Ринальдо споткнулся и затопал как слон, стараясь сохранить равновесие. Чари небрежно поддержала его.

— Я же предупреждала! — укоризненно сказала она.

Рука ее была прохладной, тонкой, но крепкой и жилистой. Отцовская рука. Она открыла еще какую-то дверь — на этот раз на себя, изящно потянув мизинцем и безымянным, — и стало светло.

— Я уже изголодалась тут без тебя, — сказала Айрис, поднимая голову. И подняла. И перестала говорить, и провела ладонью по задрожавшим губам.

— Здравствуй, — сказал Ринальдо и поспешно подал ей руку — он очень боялся, что она захочет чмокнуть его в щеку. Раньше она со всеми здоровалась и прощалась так. Она секунду помедлила, а потом ответила на рукопожатие и произнесла:

— Здравствуй, Ринальдо… — глотнула. — Ты давно здесь не был. Садись.

— Давно. Всё, знаешь ли, недосуг…

— Вас можно поздравить? — спросила она. — Чари, девочка, закажи нам что-нибудь на свой вкус…

Она сильно изменилась, подумал Ринальдо, садясь. Нервы расслабились в глуши. Раньше она ни за что не обнаружила бы волнения… Да раньше она и не стала бы волноваться. Подумаешь…

— С чем поздравить? — спросил Ринальдо, жадно рассматривая ее лицо. Она настолько изменилась, что смутилась, отвела взгляд, оправила воротник, подняла его, чтобы не видны были плечи. Чари стояла сзади и наблюдала, не дыша.

— Ну как же, — произнесла Айрис. — Дело запущено. Третий корабль пошел.

— А, — сказал Ринальдо, — ты об этом… — На стене висело стереофото молодого Чанаргвана, времен Школы. Ослепительная улыбка, блестящий комбинезон в обтяжку, в руках — охапка полевых цветов, на заднем плане — небо с кучевыми облачками. — Да, мы не зря потрудились. Теперь можем позволить себе ежедневные старты, а в будущем — до трех-четырех стартов в день.

— Я поздравляю, — сказала Айрис. — Чан тебе здорово мешает?

— Нет, что ты… Я привык.

— Чари, я же просила сделать нам ужин.

— А… А что вы любите? — нерешительно спросила Чари из-за спины Ринальдо. Ринальдо всем корпусом повернулся к ней.

— Я всеядный.

— А больше-больше всего?

— Да как сказать… — он покосился на Айрис. Он забыл, что он любит. Ему некогда было колдовать над меню. Как правило, он что-то доказывал кому-то и во время ужинов, и во время обедов, и во время завтраков тоже…

— Ты не помнишь, что я любил больше-больше всего? — спросил он.

Айрис пожала плечами. Вот эти плечи… Он попытался вспомнить, но не смог-только здоровенные коричневые пальцы Чанаргвана померещились ни с того ни с сего на белой, слегка украшенной веснушками коже.

— В такую жару ты даже на ужин запросил бы окрошку или свекольник, бокал грейпфрутого сока и кусок буженины. Не знаю, как теперь, у тебя всегда были странные вкусы, и они так часто менялись…

— Ты так считаешь? — искренно удивился Ринальдо. — Мне казалось, что у меня вовсе не было вкусов, а уж если бы и нашелся один-два, так на века.

— Тебе только казалось. На самом деле ты был очень привередлив, — она улыбнулась. Ее губы уже перестали дрожать.

Вот эти губы…

— Я поняла, — сказала Чари робко. — Я пошла, да? Так оставите?

— Разумеется, — ответил Ринальдо, снова повернувшись к Айрис. Айрис тщательно изучала платье у себя на коленях. Принялась разглаживать его ладонью. Чари вышла.

— Ты зачем приехал? — спросила Айрис, не поднимая глаз.

— Просто так, — ответил Ринальдо и половинчато улыбнулся. — Захотел увидеться, а теперь есть свободное время…

Это была неправда. Он приехал не просто так. Третий корабль погиб, несмотря на ночную проверку, взорвался, как и первые два, и на нем были убиты еще сто тысяч человек, тщательно отобранных переселенцев. Он приехал сюда, оттого что у него не было больше ни грамма сил. Он приехал вспомнить. Воскресить. И вновь полюбить, и вновь возненавидеть. Он давно уже не любил и не ненавидел, а только спасал. И теперь спасать, не любя, не хватало сил.

Она чувствовала его взгляд, но вскинула глаза, чтобы удостовериться, и опять сразу же опустила. Вот эти глаза…

— Как ты смотришь…

— Как? — спросил он.

— Сама не знаю… Ты ведь так и остался один?

— Это не совсем верно. Просто я даже не помню, как там кого звали. Это было давно, в первые годы после госпиталей.

Она медленно покивала.

— И то слава богу… Детей нет?

— Нет.

— Потому ты и украл у нас Дахра?

— Я никогда ничего не крал, Ай… даже безделушек. Тем более того, что мне было дорого.

— Что?

— Ну… я говорю, украсть то. что любишь, куда труднее, чем то, что безразлично… ты так не считаешь?

Она покачала головой. Волосы ее мягко заколебались, вьясь вокруг головы, ластясь к маленьким тугим ушам — вот эти уши…

— Что за вздор! Я просто не могу понять твоих истин, Ринальдо. Сколько же мы не виделись?

— Двадцать три.

— Двадцать три… С ума сойти. Отослал Дахра черт-те куда и пришел за Чари?

— Разумеется, нет. Она не слышала.

— Как ты мстишь. Сколько злобы, сколько ненависти, боже мой… Неужели можно так — двадцать три года любить и желать зла издалека?

— Не знаю, — честно сказал он. — Про зло — это, разумеется, ерунда, а любить… Просто мне без тебя как-то скудно, понимаешь?

— Скудно, — задумчиво повторила она. — Понимаю…

Она не понимает, подумал Ринальдо. Она знает лишь свое «скудно» — Чан в Совете, Чан в коорцентре, Чан в рейсе, Чан с друзьями, Чан у любовниц… потом налетит вдруг — топот, смех, крик, грай, жестокая ночь; хриплый, нечеловеческий клекот и корчащаяся истома смертельно сладких судорог, а поутру — следы зубов за ушами, на груди, алые пятна его исступленных поцелуев и теряющаяся в голубом сиянии неба точка улетающего орнитоптера. И снова — Чан в Совете… Разве это скудно? Это просто смешно.

— Почему ты тогда отпустил его?

— Не юродствуй. Он и так медлил, сколько мог, боялся меня обидеть. Он же добрый.

— Да, я помню.

Она яростно оскалилась.

— Ты можешь не верить! Ты всегда ненавидел его!

— А почему ты разрешила ему теперь снова прилететь?

— Не твое дело!

Второй курс был критическим для Чанаргвана. Ринальдо помогал ему, как мог, но Чан уже совершенно не в состоянии был заниматься, он был на грани исключения из Школы и только клял судьбу. Ринальдо делал его задания, а Чан сидел рядом и клял судьбу. И тогда Ринальдо отказался что-либо делать и стал говорить: «Бездарь! Ты никогда не оторвешься от Земли, разве что пассажиром! Тебе пасти коров!» Чанаргван возненавидел его, и Айрис возненавидела тоже: «Как ты можешь сейчас! Ему же плохо, неужели ты не видишь? Подлец!!» Только на злобе к Ринальдо Чанаргван выправился, только чтобы доказать ему и всем, и самому себе, что Ринальдо не прав, что Ринальдо не настоящий друг — тогда они еще оперировали подобными формулировками. Через полгода Чанаргван стал первым курсантом Школы, и тогда Ринальдо, донельзя радовавшийся за друга, которого он пусть драконовскими мерами, но все же вытянул, хотел было рассказать и помириться, но попал в аварию на тренажере. Авария была редчайшей и крупной, Ринальдо так и остался полукалекой на всю жизнь, но слава подлеца, бросившего друга в самый тяжелый момент, укоренилась, и Ринальдо не мог ничего объяснить, оттого что почти год валялся по больницам, а потом все уж и забыли, почему Ринальдо подлец, — просто на таких, как он, нельзя положиться.

Почему он так слушал Чанаргвана? Наверно, оттого, что был слаб, был рабом от природы, его тянуло к сильным и уверенным, и даже не к ним, а хотя бы под них… Под идущих с улыбочкой по бревну, перекинутому через пропасть… Быть хоть чуть-чуть нужным тем, кому он всегда так завидовал и кем он никогда не мог стать…

— Ты совершенно не изменился, — отчужденно сказала Айрис и опять принялась утюжить платье. — Только с виду подгнил…

— Это не совсем верно, — мягко ответил он.

— Верно. Что я, не вижу?

Помолчали. Из соседней комнаты раздавалось мурлыканье Чари.

— Что-то дочка там колдует долго… — пробормотал Ринальдо, и Айрис встрепенулась.

— И почему к тебе так липнут наши дети? Дахр не отходил, а на отца… да и на меня в последнее время волком смотрел… теперь Чари — глазища во, рот варежкой…

— Они мне доверяют.

— Вздор! Не знаю, как там Дахр, но о каком доверии может идти речь между мужчиной и женщиной?

Бедная девочка, подумал Ринальдо об Айрис. Сгорела…

— Ты выглядишь старше своих сорока… сорока шести, — она исподлобья блеснула на него взглядом. — Ты еще мужчина?

Ринальдо с изумлением почувствовал, что его кожа стала как-то горячее, будто собиралась покраснеть. Стало даже смешно. Он улыбнулся.

— Идите есть! — крикнула Чари, растворив дверь. В комнату пахнуло вкусным. На Чари была теперь какая-то коротенькая полупрозрачная хламида и воздушный, совершенно прозрачный синий шарф чуть ли не до колен.

— Ты одевалась бы поприличнее, Чари, — приказала Айрис.

— Не хочу, — с вызовом ответила Чари. — Теперь так носят, — добавила она отчаянно, — когда хотят понравиться.

— Ринальдо, — сказала Айрис устало. — Да перестань ты улыбаться! Уходи.

— Мама… — потрясенно выговорила Чари.

— Помолчи. Ринальдо, я тебя прошу. Ты здесь не нужен, это слишком для меня. Ты же понимаешь!..

— Нет, — сказал со сладостным ощущением причинения боли. Редкостным ощущением. Запретным и великолепным. — Не понимаю. Лицо Айрис покрылось красными пятнами.

— Выметайся.

— Мама! Как тебе не стыдно!

— Молчи!! — крикнула Айрис, срывая голос. — Ты не понимаешь!

Ринальдо медленно поднялся. Чари подскочила к нему и с силой ухватила за локоть.

— Не вздумайте уйти, — быстро произнесла она. — Она перестанет. Это бывает с ней и сейчас же проходит, это просто оттого, что здесь мало кто бывает, и Дахр уехал, и отец снова перестал прилетать. Я прошу вас, останьтесь. Я приготовила замечательную окрошку, вы в жизни такой не пробовали…

— Чари-и… — с мукой выдавила Айрис. — Ты же не понимаешь…

— И не желаю, — энергично возразила Чари. — Не желаю понимать, как можно кричать на человека, который пришел в гости. Когда поймешь такую гадость — надо перестать жить.

— Что ты говоришь…

— Чари, — укоризненно произнес Ринальдо, осторожно освобождаясь от ее крепких пальцев.

— Ну что случилось, мама? — спросила Чари. — Что такое случилось?

Айрис бессильно уронила голову на сомкнутые ладони, спрятав лицо; длинные светлые волосы пали почти до колен, слабо раскачиваясь одной слитной массой.

— Этот милый старичонка, этот вежливенький… мой первый муж, — произнесла она глухо.

Глаза Чари стали на пол-лица.

— И… Правда? И я — вот его вот дочь, да?

— Нет! — крикнула Айрис исступленно, вскочив и сделав непонятный жест руками. — Никогда!!

— А что же… Всё равно не понимаю… Его дочь, скажи!..

— Нет, Чари, нет, — мягко сказал Ринальдо. — Мы были с твоей мамой очень недолго. Подо мной взорвался тренажер, и я стал очень смешной. А твоя мама — трагическая натура, она не любит смешного.

Она стала чужой ему задолго до тренажера. Этого Ринальдо не знал. Компания студентов разлеталась с одного из арабских пляжей Средиземноморья. Ринальдо, как всегда, был занят, и Айрис была там одна, и с Чаном, которого она давно знала как близкого друга мужа, было по дороге, он предложил подвезти ее. Он вел орни в двух метрах над морем, на предельной скорости, лавируя с непостижимым изяществом и искусством, в полумраке, грозившем стать тьмою. Айрис вскрикивала ежесекундно, и Чанаргван — уже блестящий курсант, уже гордость Школы — то и дело оборачивался к ней, сверкая безукоризненной улыбкой. «Мы убьемся… столкнемся…» — пробормотала она, судорожно цепляясь за его локоть. «Не убьемся», — просто отвечал он, и она поняла, что это правда. «Мы убьем кого-нибудь»… — беспомощно шептала она, и уже ждала, что он ответит: «Не убьем», и это тоже будет правда, но он ответил: «Пусть смотрят по сторонам, а не зевают», и всё внезапно встало на свои места, и сделалось четко и упоительно, и кровь звенела победным гонгом, и Ринальдо со своей куцей мудростью, со своими трухлявыми, бессмысленными нормами пропал навсегда. Чан еще помолчал, потом полуобернулся к Айрис: «Я так люблю. Кажется, это сама жизнь летит тебе под крыло, преданно стелется, и отлетает назад, в прошлое, и кричит: возьми меня! — Он помедлил. Золотые эмблемы горячо отсверкивали на воротничке форменной рубашки, отражая свет угасающей зари. — И ты берешь».

Этот вечер всё решал. Но Чанаргван был порядочным человеком, и Айрис тоже. Он взял ее лишь четыре месяца спустя (через две недели после тренажера), когда она пришла к нему сама, и был с нею целых шесть лет.

За окном гомонили птицы.

— Мама… — беспомощно сказала Чари.

— Ну не так это было, не так, — болезненно выкрикнула Айрис. — Почему ты всегда лжешь?

— Чтобы мне верили, — мгновенно ответил Ринальдо. — Я всегда стараюсь говорить и делать лишь то, чего от меня ждут. Ты же знаешь меня. Я перестрелял бы всех людей, которые лучше меня, за то, что я им омерзителен, и перестрелял бы всех, которые хуже меня, за то, что они омерзительны мне. Я все время чувствую себя виноватым за такие желания. Поэтому стараюсь всеми способами делать приятное и тем, и другим.

— Слышала? — крикнула Айрис.

— Ты, например, мне верила, только когда я лгал, стараясь выглядеть подлецом, и не верила, когда я говорил правду, потому что тогда я выглядел порядочным человеком, а для тебя это было совершенно нестерпимо. А я всегда хотел, чтобы мне верили. Хотя бы в главном. Совершенно не переносил недоверия. И, готовясь к какому-то главному — я тогда думал еще, что у нас с тобою будет нечто главное, — я принуждал себя лгать, чтобы ты привыкла, что я не обманываю.

— Слышала? — выдохнула Айрис и села опять. Ринальдо почувствовал, как Чари снова взяла его за руку.

— Пойдемте, — сказала она тихо. — Вы хотите есть, или… Хотите, я вас провожу?

— Хочу, — сказал Ринальдо. Это была правда. Странно, подумал он, я еще не разучился хотеть для себя… не разучился радоваться радости… Как всё глупо, и корабли эти…

— Чари, — мертво произнесла Айрис. — Если ты выйдешь сейчас из дома, можешь больше не возвращаться. Я тебя не впущу.

— Ты думаешь, я так люблю этот дом? — звонко спросила Чари.

Айрис ударила кулаком по дивану и подпрыгнула от мягкой отдачи упругого пластика. Ее волосы метнулись вдоль лица.

— Мразь!! — исступленно крикнула она.

— Пойдемте скорее, — Чари потянула Ринальдо. — Очень противно.

— Чари, — ласково произнес Ринальдо, — зачем вы так…

— С ней только так и можно! Ну идемте же!

У дверей Чари обернулась на плачущую мать и сказала очень ровно:

— Мама. Ты не права. Если человек тебя любит — это еще не основание презирать его. Не основание.

— Ну что ты понимаешь… — выговорила Айрис, давясь плачем.

На крыльце они остановились. Чари глубоко вдохнула прохладный, лучистый, зеленый от пышных листьев воздух.

— А знаете, Ринальдо, у нас ведь птицы ручные, — сообщила Чари. — Вот так руку подставить — и тут же прилетит, и обидится, потому что корма нет. Раньше мне нравилось их с ладони кормить, а теперь разонравилось. Не люблю ничего ручного.

— На мой взгляд, это не совсем так, — улыбнулся Ринальдо. — На мой взгляд, для птиц в этом нет ничего унизительного, — с удовольствием сказал он. Удивительное существо была эта Чари. Ей открыто можно было заявить о своем несогласии, да еще по таким чудесным вопросам, как кормление птиц. Вопросам, не имеющим никакой связи с судьбами цивилизации.

— Для птиц — да, — нетерпеливо сказала Чари, — но когда люди… Вот мама — конструирует трагедии из любящих людей и в трагедиях этих прямо купается — рыдает, не спит ночами, мучается, и всё так красиво это делает…

— Отчего же непременно из любящих?

— Так вот именно потому, что они ручные! Из них легче, и риска никакого… Вы знаете же.

— Знаю, — ответил Ринальдо, продолжая улыбаться. Она тряхнула головой, заглянула ему в лицо и несмело улыбнулась в ответ:

— Не пойму… Двадцать же лет… Неужели вы ее всё еще любите? Ринальдо погладил свою лысеющую голову.

— Чари… Есть столько состояний между «любишь» и «не любишь»…

— Не могу представить, — решительно сказала Чари. — Уж или да, или нет.

— Это не совсем так, — с удовольствием произнес Ринальдо. — И потом, Чари… Есть женщины, с которыми надо вовремя расстаться… — Он помрачнел. — Чтобы… чтобы на всю жизнь застраховать себя от одиночества. Понимаете?

— Нет, Ринальдо…

— Чари. Если разойтись, покуда еще любишь, остается воспоминание. И всю жизнь впоследствии равняешься на него, борешься за него. Если же промедлить — не останется даже любви, даже нежности, даже воспоминаний, от которых становится светло… всё выгорело, израсходовалось на обреченную борьбу, на гальванизацию трупа, обретешь лишь вакуум, пепелище, Чари… — Он передохнул. — Мне часто бывает грустно, но пусто — не бывало никогда. Ты понимаешь? А пустота стократ хуже грусти. Грусть помогает работать. Дает силы. Дает цель. Пустота сушит, губит, останавливает. Я всё еще… каким-то изгибом — люблю. Я никогда не стану одинок.

Чари, чуть приоткрыв рот, зачарованно смотрела ему в лицо. Когда он замолчал, она отвернулась, оглядела начавший темнеть лес и несмело спросила:

— А… Ринальдо, вам сколько лет?

— Ух, до черта, — ответил Ринальдо, и тогда в лесу раздался приближающийся топот, и Чжу-эр, вздымая тяжелыми бутсами песок, галопом вылетел из-за поворота. Он сразу замедлил бег, притормаживая у крыльца. Он тяжело дышал, и воротник его куртки был расстегнут на одну пуговицу. Еще на бегу перехватив удивленный взгляд Ринальдо, он мгновенно застегнулся.

— Глаза Чари округлились.

— Кто это? — пробормотала она чуть испуганно.

— Товарищ заместитель председателя комиссии! — воззвал Чжу-эр. — Вам радио от товарища Акимушкина!

Мгновенное удушье сжало грудь, и Ринальдо на секунду ослеп и оглох, но тут же пришел в себя, не успев даже упасть. Он только прижался спиной к резной колонне. Упавшая пелена тут же лопнула, и Ринальдо увидел испуганное лицо Чари.

— Ну, что там? — спросил он, и Чари прикусила губу, давя готовый вырваться вопрос. — Что взорвалось еще?

— Никак нет, не читал! — ответил Чжу-эр. — Зашифровано вашим шифром! — Он браво выхватил из одного из бесчисленных карманов пятнистый бланк. Ринальдо наложил дешифратор.

«Акимушкин — Казуазу. С Ганимеда, из института внепространственной связи поступил крайне странный запрос, имеющий, очевидно, связь с событиями последних дней. Во-первых, директорат института просит прислать звездолетный нейтринный запал, необходимый для неких экспериментов. Во-вторых, по просьбе сотрудника института Саранцева М.Ю. - специально оговорено, что по частной просьбе, — директорат запрашивает наш Центр, не было ли замечено неполадок и сбоев в работе нейтринных запалов при последних стартах».

Ноги перестали держать Ринальдо. Чжу-эр попытался поддержать заместителя председателя, но Чари опередила секретаря. Ладонь Ринальдо, шарившая по воздуху в поисках опоры, встретила неожиданно твердую, горячую ее руку.

— Вот… — выдохнул Ринальдо и больше ничего не смог произнести. — Вот… — Он сразу понял всё. — Опять, как с Солнцем… Чари…

— Я здесь, — поспешно сказала она. Он закрыл глаза.

И когда он вновь открыл их, больше не было ни слабости, ни удушья, ни воспоминаний. Он пружинисто распрямился, так стремительно, что Чари, стоявшая наготове за его спиной, отпрянула. Ринальдо обернулся.

— Прости, любезная Чари, — сказал он, не улыбаясь. — Мне надо ехать.

— Езжайте… — растерянно сказала она. — А вы еще к нам?.. Он пожал плечами.

— Если вам неудобно, то я к вам. Куда, а?

— Комиссия по переселению на Терру, заместитель твоего отца, — ответил он и улыбнулся совершенно жесткой улыбкой. Всем лицом, без половины. — Я буду ждать. — Он галантно поцеловал ей руку, упруго спрыгнул с крыльца и поспешил по дорожке, так что верный Чжу-эр едва поспевал за ним.

Орнитоптер стоял в сотне метров от дома, на ближайшей полянке.

— В Совет, — сказал Ринальдо, садясь на заднее сиденье. Чжу-эр вспрыгнул за пульт, и машина резко взмыла в вечернее небо.

— Хорошее радио? — осмелился спросить секретарь.

— В высшей степени, — ответил Ринальдо. — Видите, голубчик, мы с вами не знаем, отчего взрываются корабли, а некто Саранцев М.Ю. с Ганимеда знает.

Так. Прекратить убийство гвардии человечества и не повредить доверию человечества к государственному аппарату. Ганимед все решил. Хватит отдыхать. Хватит распускать сопли. Ганимед. Смешно. Ринальдо проводил взглядом проваливающийся в деревья домик. Прощай, думал он. Прощай.

— Голубчик, — позвал Ринальдо.

— Я, — не оборачиваясь, ответил секретарь. Его лопатки, обтянутые толстой тугой тканью комбинезона, медленно шевелились. Он вел машину на предельной скорости, вел виртуозно.

— Вы вооружены?

— Никак нет. Мой комбинатор в приемной, в левом верхнем ящике письменного стола.

— Мы летим сейчас в Совет. Вероятно, вам придется убить товарища Чанаргвана. Лопатки Чжу-эра на миг замерли, но лишь на миг.

— Неужели в этом возникла необходимость?

— Я полагаю, мне не удастся уговорить его покончить с собой. Кроме того, мне нужно жестокое убийство, а не тихая кончина. — Ринальдо помедлил. — Знаете, голубчик, у меня в домашнем архиве хранится очень любопытный документ. Специалисты датируют его маем-апрелем тысяча девятьсот восемнадцатого года. Что-то периода Великой Октябрьской революции, какой-то приказ по полку, не выше, может, даже по батальону. Вот послушайте. — Ринальдо прикрыл глаза. — Красное командирство есть сознательное революционное красное геройство, при посредстве которого более сознательный революционный боец, а также перешедший целиком, полностью и бесповоротно на позиции рвущего свои цепи пролетариата, имеет право и обязанность указать менее сознательному революционному бойцу, где, как и когда последний должен положить свой живот на алтарь мировой революции, а при отказе заставить любыми средствами. Если же красный командир-герой укажет неверно и тем бесполезно прольет рабочую народную кровь, мы самого его прислоним к стенке. Красный командир всегда помнит об этом.

— Так точно, товарищ председатель комиссии, — ответил Чжу-эр, дослушав. Вот я уже и председатель, усмехнулся Ринальдо. Милый Чжу-эр…

— Мы поговорим, а вы будете слушать. Когда я скажу… ну, к примеру: «Ты сам виноват», — вы его убьете. Постарайтесь сделать это возможно более зверски.

Внизу, медленно поворачиваясь, возникала из дымки устремленная ввысь громада Совета, резкая и чистая, словно кристалл пламени, сияющая под лучами заходящего Солнца. Солнце… Ринальдо посмотрел на парящий у горизонта, погруженный до половины в пурпурную дымку распухший диск, а потом вновь уставился на стеклянную махину, посверкивающую багровыми бликами. Орнитоптер, замедляясь, снижался, планируя вдоль километрового фасада, и стали видны колоссальные буквы, выгравированные вдоль всей стены, — первые фразы Конституции человечества, принятой тридцать семь лет назад:

«$1. Каждый человек имеет неотьемлемое право на удовлетворение своих естественных потребностей как духовного, так и материального порядка.

$2. Потребности индивидуума, не направленные в конечном итоге к благу и процветанию всей совокупности индивидуумов, называемой человечеством, не могут быть признаны естественными для данной совокупности, следовательно, не могут подлежать удовлетворению».

Глава третья

…Демократично для нас то, что служит интересам народа, интересам коммунистического строительства.

(Апподисменты.)

То, что противоречит этим интересам, мы отвергаем, и никто не убедит нас в том, что это неправильный подход. Мы твердо знаем, в каком направлении идем, совершенствуя нашу политическую систему. Мы полностью убеждены в правильности выбранного нами курса.

(Продолжительные аплодисменты.)

Отчетный доклад ЦК КПСС XXV съезду Коммунистической партии Советского Союза. Политиздат, 1976, стр. 103.

Чанаргван был пьян. Он сидел, врубив голову в зеркальную поверхность стола, сложив огромные волосатые руки на затылке, и что-то неразборчиво бормотал. На противоположном конце стола валялся комок бумаги — бланк шифровки о гибели сегодняшнего корабля. От него к огромной лохматой голове тянулись пустые стаканы и бокалы.

На звук шагов Чанаргван шевельнулся, с усилием поднял голову. Волосы, спутанные и влажные от испарины, свешивались на его налитые кровью, медленно ворочающиеся глаза.

— Всё равно, — прохрипел Чанаргван. — Всё равно… Железная воля!.. Корабль за кораблем!!! — Он вздыбился было из кресла, но тут же упал обратно. — Как ты думаешь, старик? — беспомощно спросил он. — Может, бог все-таки есть? Ведь это… ведь как можно всё это объяснить, ведь это не случайность, это сознательное издевательство, ведь ночью мы прокатали и двигатель, и запалы, это же невозможно…

Ринальдо стоял у порога и с жалостью смотрел на друга. Трагедия, думал он. Трагедия. Кто придумал поставить адмирала во главе оперативного правительства? Это они убийцы, а не я.

— Ну, что теперь? — плаксиво спросил Чанаргван. С силой потер кулаком лицо. — Ты прости, старик, я что-то… это… Ведь мы же не можем… ничего не можем. Прекратить старты не можем, потому что должны будем объяснить… объяснить, что уже убили двести тысяч народу — без ведома Совета, без ведома всех, и знали, что убиваем… Не можем не прекратить старты, потому что это убийство… или всё же… ведь какой-нибудь да прорвется, пусть сотая часть, но это выход, а, Ринальдо? Ну же!.. Что?

— Я был у Айрис сейчас, — ответил Ринальдо.

Чанаргван вздрогнул и скривился, нетвердо мотнул головой.

— У тебя прекрасная дочурка.

— Шл-люха. Вся в мамашу.

— Я полагаю, это не совсем верно, — мягко сказал Ринальдо.

— Шл-люха! — смачно, с удовольствием повторил Чанаргван. — Обе!

— Ты знаешь, дружише. — проговорил Ринальло. — я еще не встречал на своем веку ни одной женщины, которая хоть сколько-нибудь подходила под это твое определение.

О чем мы говорим, подумал Ринальдо. Ему стало смешно, но он вспомнил, что это их последний разговор. Как в старые добрые времена в Школе, когда Чан возвращался с очередного рандеву и, хохоча, начинал предупреждать Ринальдо, что тот останется вечным мальчиком, и что надо немедленно сделать, чтобы этого избежать… Ринальдо никак не мог решиться, оттого что стал бы вдруг свободен и не мог бы больше делать добро смертельному, заклятому врагу. Конечно, он ненавидел Чанаргвана. Только так свыкся с этой ненавистью, так привык извиняться за нее кротостью и поддержкой, что давно забыл о ней, перестал замечать.

— Великие небеса! — захохотал Чанаргван. — Ты вообще-то за свою жизнь встретил хоть одну женщину?

— Было когда-то, — Ринальдо улыбнулся.

— Врешь… Ты никого никогда не встречал! И ни черта не понимал! Ни черта!!!

— Успокойся, — попросил Ринальдо. — Ты прав, конечно. Зато теперь у меня…

— Что? Что?!

— Я, видишь ли, придумал план, с помощью которого мы сможем безболезненно прекратить старты.

Секунду Чанаргван молча смотрел на Ринальдо. Голова его слегка раскачивалась.

— Правда? — детски спросил он.

— Правда, — ответил Ринальдо задушевно.

— Я же знал! — растроганно воскликнул Чанаргван. — Я же знал, что ты придумаешь, всегда в это верил… Ринальдо, черт старый… — произнес он с нежностью. — Все-таки придумал…

Ринальдо отвел глаза.

Он любил Чанаргвана. Он не мог без него жить — без его оскорблений, без постоянного ощущения униженности, ощущения, придававшего силы Ринальдо. Без Чана я сломаюсь, подумал Ринальдо с ужасом. Мгновенно. Неизбежно. Как же я останусь? Господи, да что же это я такое придумал? Совершенно один! Бог с ним, с Дахром, с Айрис, с кем угодно, но без этого я не смогу ничего! Кому я стану доказывать, что я не слизень?

— Понимаешь… — Ринальдо облизнул губы, глубоко вздохнул. — Нужно только найти… громоотвод. Громоотвод есть. Это те, кто в прошлом голосовали против колонизации. Сейчас, когда появилась возможность установить действительные причины взрывов…

— Какие причины? — взревел Чанаргван. — Ничего не понимаю!

Акимушкин не сообщил ему, понял Ринальдо. Молодец, Валя, настоящий друг и соратник… Да с такими друзьями — я просто не имею права провалить дело! Не имею права!

— Это долгий разговор, — резко ответил Ринальдо. Вдруг все чувства прошли. Если даже добряк Валя не известил Чана — Чан давно мертв для всех. И только я вожусь тут с призраком и лью крокодиловы слезы…

— Необходимо, чтобы все, включая Совет, получили эту информацию внезапно и не могли ни в чем усомниться. Тогда мы обелим комиссию. Доверие не будет утрачено, понял?

— Ни черта не понял…

— Кто железной волей посылал корабль за кораблем, Чан? Чанаргван шевельнул губами, потом его глаза осветились догадкой.

— Мы!

— Нет, Чан. Их посылал ты. Великолепно зная, что это убийство. На твоей совести двести тысяч жизней.

Чанаргван моргнул.

— Не выйдет! — заорал он. — Мы оба!

— Подойдем с другой стороны. Только, прошу тебя, успокойся, сейчас тебе как никогда нужна ясная голова. В момент такого толчка в Совете могут возникнуть разногласия. У нас нет времени на разногласия. Следовательно, надо заранее исключить их возможность. Как? Исключив из Совета тех, кто, по вероятиям, станет высказываться за какие-либо пересмотры. Снова: как? Обвинив их в контакте с изоляционистами, пошедшими на преступление. Необходим яркий факт, который стал бы свидетельством такого контакта. Главой комиссии тебя поставил Совет.

— Что ты заду?..

— Ты убил двести тысяч землян. Лучших из землян, Чан, в том числе своего сына. Неужели тебе интересна только процентная мера ответственности, лежащая на каждом из нас двоих, — причем, учти, я всего лишь твой заместитель, помнишь, ты не согласился с предложенным мною планом в первый день, после первого взрыва? Неужели тебя не трогает, что, вне зависимости от процентов, ты принял участие — несомненно, ведущее — в неслыханном преступлении, равного которому не было со времен Освенцима и Бухенвальда?

— Ты сволочь!! — заорал Чанаргван, страшно дергая кожей лица. Ринальдо поднялся из кресла.

— Неужели тебя не мучает совесть? Неужели тебе не хочется искупить вину, Чанаргван? Неужели тебе не хочется покончить с собой?

Глаза Чанаргвана остекленели, он икнул.

— Это единственный способ, которым ты еще можешь помочь эвакуации, — сказал Ринальдо спокойно. Он сам не ожидал, что способен говорить так ровно. Он думал, что будет запинаться, волноваться, потеть, не решаясь выговорить… ничуть не бывало. Как будто это была абстрактная болтовня, как будто Чжу-эр не стоял за портьерой с комбинатором наизготовку.

— Ты понимаешь, что говоришь? — тихо и трезво спросил Чанаргван. — Ты сошел с ума… Ты понимаешь, что…

— Я не сошел с ума, дружище, — ласково произнес Ринальдо. — Это не моя вина. Ты сам…

Ринальдо вдруг бросило в жар. Он со сверхьестественной четкостью ощутил, как напрягся за портьерой Чжу-эр, ловя в фокус чуть удлиненную, начинающую красиво седеть голову Чанаргвана.

— Ты сам должен понимать, — медленно произнес Ринальдо. — Если что-то всплывет — а это дело дней, в лучшем случае недель, — все мы будем заслуженно наказаны. Я принял бы наказание с чувством облегчения, но лишать Землю оперативного правительства в такой момент — преступление. Двести тысяч, Чанаргван, двести тысяч! И ты имел смелость требовать еще жертв! Как это ты говорил — пусть хоть сотая часть, да? Это выход, говорил ты? Имей же смелость пожертвовать одной жизнью — своей! Как подобает коммунисту! Я сделал бы это, но ты, оставшись один, не справишься. Ты же прекрасно знаешь, насколько ты здесь недееспособен.

— Врешь, сволочь!!! — ужасно, надсадно закричал Чанаргван и стал вздыматься из-за стола — медленно, угрожающе шевеля лапищами, но Ринальдо сделал шаг в сторону, отодвигаясь с трассы луча, поднял левую руку и звонко, освобожденно крикнул:

— Ты сам виноват!

Тонкий голубой луч короткой вспышкой выхлестнул из-за портьеры, на миг озарив полутемный кабинет невыносимо режущим светом. Ринальдо не успел зажмуриться и увидел, как силуэт Чанаргвана, призрачный и полыхающий огнями электросварки в этом невероятном мгновенном свете, отлетел обратно в накренившееся кресло, а голова, сама ослепительно сиявшая, излучая, казалось, неподвижные облака пылающего пара, замерла в стремительном полете. Луч твердой нитью уперся в стену, раздался длинный шипящий звук, будто на раскаленную плиту упала капля воды. Ринальдо долго стоял, зажав глаза руками, но голубое дрожащее пламя не проходило, стояло перед глазами, медленно блекло… Потом Ринальдо открыл глаза.

— Господи… — прохрипел он. Стиснул виски руками. Обезглавленное тело валялось в странной, скомканной позе поперек кресла, а на стене, там, куда упирался безотказный луч, висело уже частью высохшее пятно бурого комковатого материала. С краев оно подтекало еще, и томатного цвета сгустки шлепались на пол с мокрым, чмокающим звуком. Стена чуть дымилась. Ринальдо зажмурился еще на секунду, потом кашлянул, изгоняя из горла колючий комок.

— Молодцом, Чжу-эр, — сказал он, открывая глаза во второй раз. — Чисто! — он повернулся. Чжу-эр, сверкая гладким шлемом и застежками, стоял с комбинатором в руке у откинутой портьеры. Раскосые глаза смотрели на Ринальдо покорно и чуть виновато. — Молодцом, молодцом… — подбодрил его Ринальдо. Что делать — такая работа, подбадривать и спасать. Он должен быть самым сильным и самым добрым, потому что его никто не спасет и не подбодрит. — А теперь нужно отправить радио на Ганимед — немедленно вызвать сюда… э-э…

— Саранцева М.Ю., - подсказал секретарь, пряча комбинатор в карман и доставая диктофон.

— Совершенно верно. И еще одно. Это нужно будет немедленно дать через все средства массовой информации. Как стало известно, группировка изоляционистов, высказывавшаяся в свое время против колонизации Терры, дошла до того, что попыталась совершить ряд диверсий на отправляющихся к Терре лайнерах. Им удалось провести несколько успешных акций, прежде чем деятельность их была раскрыта. На след организации удалось напасть председателю комиссии по переселению Чанаргвану, и тогда они решились, заметая следы, убить нашего замечательного звездоплавателя, видного деятеля администрации. Пусть покажут труп по телевидению. Но это новое преступление лишь усугубило их отчаянное положение. Выродки и негодяи арестованы. Через инженеров и техников космодромного персонала изоляционисты сумели нанести значительный урон технике и личному составу отправившихся на Терру переселенцев. Виновные понесут заслуженное наказание. До выявления сети саботажников старты следующих кораблей на Терру отложены. Пусть отработают текст, расслюнявят его слегка и пустят. Немедленно всех, кто выступал против колонизации, а теперь работает с отправкой кораблей, — под стражу. Максимальное число. Просто взять, ничего не объясняя. Потом их отпустят, когда инцидент будет исчерпан. Всё, голубчик, действуйте.

— Есть! — Чжу-эр браво крутнулся на каблуках и почти бегом вымахнул из кабинета.

Ринальдо повернулся к Чанаргвану. Мертвый, он выглядел еще более огромным. Со стены уже не капало. Ринальдо потрогал кисть Чанаргвана, свесившуюся почти до пола, — теперь он мог сделать это без трепета, без преклонения перед недоступной ему силой. Кисть все еще была горячей и по-живому твердой, будто Чан спал, но из лохмотьев воротника безрукавки торчал спекшийся обрубок шеи, бурый и черный, с перекошенным, обугленным позвонком, наполовину высунувшимся из сухой грязной массы. Ринальдо сел рядом, прямо на пол. Было странно пусто в мире, хоть плачь.

Бекки робко постучала.

— Оу? — раздалось из-за двери. — Что? Ответ с Земли?

— Да, — сказала она, ужасаясь от содеянного. Первый раз, подумала она. Первый и последний, все, больше никогда ему неправды не скажу. Оказалось, ужасно гнусно это было и противно — она прямо не ожидала.

В комнате раздались поспешные шаги, и дверь распахнулась.

— Где? — жадно спросил Мэлор, обшаривая взглядом ее руки в поисках радиограммы. — Где?

— Нету, — ответила Бекки честно. — Я соврала. Я к тебе хочу.

Мэлор смотрел на нее — туда, где тонкая шея ее легко и музыкально, напоминая полет во сне, превращалась в плечо и стремительно ускользала под воротник. Она видела, куда он смотрит, и поэтому опустила глаза и спросила:

— Я тебе не помешала?

Он осторожно коснулся пушистого марева ее волос.

— Я же тебя жду… Она вошла.

— А эти чего там делают?

— А что им осталось? Бу-бу-бу-бу. Вот что они делают. Бу-бу-бу. Весь день сидят и восхищаются.

— Знаешь, а я и не знал вчера, что такую штуку придумал замечательную. Так спать хотел. Вывел общий закон трансформации… думаю, вот вроде и все, можно баиньки…

— Чудик… — сказала она с нежностью. — Я зачем у тебя свечки горят?

— А у меня и музыка играла, — похвастался Мэлор, — клавесинчик. Только когда постучали, я сдрейфил и выключил. Они небось думают, что я еще чего-то творю, а я просто тебя жду.

— Свинья ты свинская, слушаешь без меня! Он метнулся к кристаллофону.

Осторожно всколыхивая сиреневые язычки пламени, медленно окатывая отемненные стены, в каюту поплыли чистые, хрустальные звуки. Словно кто-то невидимый и беспредельно, нечеловечески добрый перебирал ласковыми пальцами драгоценные камни, чтобы выбрать лучшие и раздарить друзьям — знакомым и еще не знакомым. Мэлор постоял, а потом задумчиво, беззвучно, словно несомый музыкой, подошел к Бекки. Осторожно опустился на тахту рядом с нею, несильно обнял ее узкие плечи, так отчетливо прощупывавшиеся под рубашкой. Она прижалась к нему, и дыхание ее сразу участилось. Он едва заметно гладил пальцами ее предплечье, потом поднялся к шее, и то, что вдруг кончился воротник и началась сама она, было как подарок- неожиданный, долгожданный и великолепный.

— Ты зачем меня прогнал? — спросила она шепотом. Она всегда переходила на шепот, как только он касался ее.

— Не знаю, — так же тихо ответил он. — Хотел, чтобы ты пришла. Это так здорово, когда ты приходишь…

— А сказал, хочешь побыть один…

— Ты мне не верь, когда я так говорю. То есть бывает такое настроение, но только ты уходишь — начинаю ждать. Бывает такое настроение, понимаешь?

— Не понимаю.

— Ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках…

Она тихонько засмеялась. Эту фразу он перенял у нее и сам уже забыл об этом.

— Так уходить мне или нет, когда ты так вот говоришь? Мэлор подумал.

— Уходить, — сказал он. — А через полчаса возвращаться. Она обиженно надула губы.

— Нетушки, — сказала она. — Я буду возвращаться через двадцать минут. Мерцали звездные звуки. Мэлор улыбнулся, погладил упругие, сухие губы Бекки.

Она поцеловала его пальцы.

— Ты хорошая моя… — проговорил он. — Ты… — он расстегнул верхнюю пуговицу ее рубашки, и глаза Бекки закрылись, а голова чуть запрокинулась, откинувшись ему на плечо. Он медленно погружался распахнутой ладонью от шеи, через ломкую ключицу, в сокровенную теплую бездну, к соску — вздернутому, набухшему, словно почка, готовая стать рвущимся к свету листом. — Ты чудо… Всякая женщина — чудо, а влюбленная — вдвойне, а ты — четырежды…

И тогда в дверь постучали — несмело, но долго и настойчиво, так, чтобы не осталось сомнений в том, что открыть надо.

Бекки прянула в противоположный угол тахты.

— Бом… — раздался из коридора голос Карела. — Простите, ребята… Можно? Ответ пришел…

Мэлор вскочил.

— Можно, можно!!

Дверь пропустила Карела, и пламя свечей всполошенно затрепетало, калеча и корча туманные тени на стенах.

— Что?! — спросил Мэлор.

Карел слегка развел руками. Он выглядел непривычно опечаленно и оттого не авторитетно. Как просто растерявшийся друг, а не начальник.

— Запал они обещали… И вот… Тебя зовут, — произнес он извиняющимся тоном.

— Куда? — выдохнул Мэлор. — Когда?

— Срочно. — Карел протянул бланк: — Читай… Мэлор прочитал. Опустил руку.

— Можно мне? — робко попросила Бекки из угла.

— Да, конечно, — ответил Мэлор бесцветно и двинулся к ней, мимоходом выключив кристаллофон.

— И когда? — спросила она очень спокойно, пробежав глазами скупые серые строки. Мэлор обернулся к Карелу. Карел помялся.

— Сейчас, — сказал он. — Они прислали катер.

Бекки прикрыла глаза. Зачем же это, подумала она. Зачем же тогда все, если потом вот так?

— Я с тобой, — сказала она.

— Двухместная яхта с пилотом, — сообщил Карел виновато. — Скоростная, три часа полета.

— Завтра, — сказал Мэлор. Карел пожал плечами.

— Смотри, голова, — прогудел он. — Там ясно сказано…

— Но я не хочу никуда!

— Да что ты паникуешь?

— А больше радио не было? — спросила Бекки.

— Да нет, только вот… А что?

— Корабли, — сказал Мэлор. — Тут ни слова про корабли.

— Дались вам эти корабли! — взьярился Карел. — При чем тут корабли?

— Только не тяни, — сказала Бекки. Мэлор судорожно глотнул, глядя на нее.

— Я… — просипел он петушиным голосом.

Провожать его к переходу пришли все, и каждый пожал ему руку, потому что это было странно — чтобы вот так вот кого-то вызывали вместо ответа. А Бекки поцеловала его в шею и чуть присела, сделав какое-то подобие книксена.

— Ну вот, выдумала еще вприсядку плясать, — сказал Мэлор ужасно грубым голосом. — Еще пала бы ниц да коленки мне облобызала, тоже мне…

Бекки не поняла юмора.

— Я бы да, — сказала она, глядя на Мэлора совершенно завороженными, распухшими на пол-лица глазами, бездонно-черными от боли, — но эти…

— Мы отвернемся, — сказал Карел.

— Я скоро, — заявил Мэлор. — Одной ногой там, другой, сами понимаете, уже обратно здесь. Ты тут… это… будь мне верна.

Она яростно задергала губами, пытаясь улыбнуться в ответ на его шутку, и закивала, стряхнув сверкающие слезинки с ресниц. Почти беззвучно шевельнув губами, произнесла что-то вроде «Мир фар дайн пуным…»

— Что? — шепнул Мэлор. Она покраснела.

— Старое-старое заклинание. Ужасно старое. Значит, у тебя все будет хорошо.

— У нас все будет хорошо, — сказал Мэлор.

В четкой, стремительной работе Комиссии по переселению произошел сбой. Когда Чжу-эр вошел в кабинет, чтобы доложить об исполнении приказов, и привел с собой врача и следователя из Службы Спокойствия, Ринальдо лежал без сознания у ног трупа. Около пяти часов лучшие врачи планеты боролись за существование нового председателя.

Мэлора Чжу-эр поселил в гостинице Совета и ограничился просьбой не покидать номер: вы в любой момент можете понадобиться. Затем Чжу-эр удалился к операционной, где, грызя ногти, принялся ждать известий о состоянии Ринальдо.

Не выходя из номера, Мэлор узнал, что террористы и саботажники покушались на целостность кораблей и жизни экипажей и пассажиров. Мэлор узнал, что уже двенадцать тысяч техников и инженеров ракетно-космодромного персонала, некогда запятнавшие себя изоляционизмом, выявлены и арестованы, что содержатся они в крайне суровых условиях, полностью отсечены от внешнего мира и вскоре понесут наказание. Мэлор узнал, что агенты изоляционистов проникли даже в Совет. Мэлор узнал, что председатель комиссии по переселению пал смертью храбрых от рук главарей саботажа, которым пытался помешать. Мэлор узнал, что отправка лайнеров на Терру приостановлена до тех пор, пока Служба Спокойствия не даст гарантии, что диверсанты не смогут больше угрожать жизни и здоровью переселенцев.

Мэлор решил было, что он сошел с ума. Или что по всем каналам радио и теле передают какой-то детективный роман. Но радио с неумолимым постоянством продолжало сообщать о новых раскрытых группах, о новых попытках что-нибудь взорвать, о кошмарных перестрелках в здании Кейптаунского космопорта… А теле транслировало выступления ошарашенных членов Совета, которые спешили отмежеваться от проникших в их ряды изоляционистов, заявить о своей непричастности, напомнить, что тогда-то и тогда-то данный член указывал на необходимость более строгой охраны лайнеров и их катеров, более тщательного подбора персонала и отказа от использования на космодромах членов группировки изоляционистов… Земля была напугана. Земля была в панике.

А потом пришел Чжу-эр.

— Вас зовут, товарищ Саранцев, — сказал он, покачиваясь с каблука на носок, и высокие коричневые ботинки его тоненько и грозно поскрипывали на столбенеющего Мэлора. — Прошу вас учесть, товарищ председатель комиссии только что после тяжелого приступа, ведите себя… потише. Идемте.

Ринальдо был белым, словно мел, а под глазами его набрякли фиолетовые мешки, подрагивавшие при каждом движении. Маленькие руки дрожали сильнее обычного, и Ринальдо с силой сцепил их на коленях, укрытых жестким колючим пледом.

— Здравствуйте, — сказал он, глазами сделав Чжу-эру знак выйти. Труп уже убрали и стены почистили, но оплавленный след от врубившегося в пластмассу луча еще щербился за спиной Ринальдо, и виднелись поспешно затертые натеки. Впрочем, Мэлор не мог догадаться, что это за потеки, и подумал только, с усилием продираясь мыслью через обьятую туманом, кружащуюся от недоумения и ужаса голову: «И здесь стреляли…»

— Здравствуйте… — ответил он маленькой синеватой мумии, согбенной в огромном кресле, где она, казалось, вполне могла бы затеряться, и не нашли б ее никогда…

— Садитесь, — сказал Ринальдо. Мэлор сел.

— Спасибо, — сказал он.

— Что у вас там с нейтринными запалами? — спросил Ринальдо. Мэлор задохнулся.

— Это мы!.. — прохрипел он. — Я… Это никакие не изоляционисты! Вы отпустите их… ведь это я же…

— Да что вы говорите? — спросил Ринальдо и улыбнулся всем лицом. — А я и не знал.

Мэлор не нашелся, что ответить.

— Я спросил, — терпеливо сказал Ринальдо.

— Это мы… — выхрипнул Мэлор. — Моя установка… Мы пытались найти надпространственную связь, а полоса другая, и при излучении выделился фон из расщепленных нейтрино… запал не мог их переварить; стоило дать на него энергию, как он тут же захлебывался…

— Чуточку популярнее, — попросил Ринальдо.

— Это мы! — крикнул Мэлор. — Моя установка, а не группировки эти ваши! Вы ошиблись!!

Он замолчал, шумно дыша. Он вдруг почувствовал, что мокр от пота, даже волосы на висках слиплись. Он провел ладонью по щекам.

Ринальдо чуть поморщился от крика.

— Ну, понятно, — произнес он, чуть подумав. — Вы хотите сказать, что ваша установка непонятным для вас образом… нет, прошу прощения — до последнего времени непонятным для вас образом воздействовала на запалы столь фатальным образом. Не так ли?

— Так, — сдавленно сказал Мэлор. Ринальдо облизнул губы.

— Корабли… погибли?

Ринальдо слабо кивнул, думая о чем-то своем.

— Бож-же мой… — простонал Мэлор. Слезы вдруг выхлестнули у него из глаз, и он, совершенно не в силах владеть собой, уткнулся лицом в сгиб руки и заплакал.

Ринальдо ждал ровно пять минут.

— Ну, ну, любезный Мэлор Юрьевич, — произнес он потом. — Все бывает. Бывает хуже, — сказал он с задумчивой, глубинной интонацией. — Бывают такие эксперименты…

Мэлор усиленно зашмыгал носом, пытаясь унять нервный плач. Слишком много всего свалилось сразу — этот сумасшедший перелет, чудовищный бред теле- и радиопередач, и вот теперь окончательный приговор.

— Мы не виноваты… — пробормотал он, вытираясь рукавом. Потом вспомнил. — Я один виноват. Это была моя серия… моя установка. Больше никто из персонала института к этому не причастен!

— Прекратите, любезный Мэлор Юрьевич, — Ринальдо откинулся на спинку кресла и рассеянно поправил сьехавший плед. — Вас никто не обвиняет.

— Да, но все это! — крикнул Мэлор, в его голосе еще дрожали слезы.

— Это — да, — ответил Ринальдо задумчиво. — Вот что. Вы состоите в списках переселенцев?

— Нет.

— Не пропустили врачи?

— Я не подавал заявления! — ожесточенно ответил Мэлор.

— Отчего же?

— Не захотел!

— Вы женаты?

Зачем ему еще Бекки, подумал Мэлор испуганно и сказал:

— Нет.

Ринальдо опять поправил плед.

— Что все это значит? — шепотом спросил Мэлор.

— Как вам обьяснить… Это — меньшее из зол. Нам нужен ваш Институт, нужна связь. И нам нужно доверие к администрации. Вы понимаете, нельзя сказать: погибло двести тысяч человек, и в этом никто не виноват. Необходимо, чтобы родственники погибших имели в кого кидать камнями, и эти кто-то не были бы ни вы, ни мы. Хотите соку?

— Ч-что?

— Соку хотите? По-моему, у вас очень пересохло в горле.

— А… Да… Нет, спасибо… Я не понял. Зачем… камнями?

— Чтобы все скорее забылось, — чуть раздраженно обьяснил Ринальдо. — Чтобы нам продолжали верить, понимаете?

— Верить… Верить… Во что?

— Ну, сейчас трудно сказать. Во что понадобится.

Милый мальчик, подумал Ринальдо. Неужели он и впрямь не женат? Не может быть, обязательно есть рядом с ним какая-нибудь Чари, очень гордая и сильная со всеми и удивительно покорная и мягкая с ним. И готовит ему с наслаждением окрошку, вкуснее которой каждый раз еще свет не видывал…

Ринальдо глубоко впустил воздух в легкие. Нейтринные запалы. Нейтриноскопия. Смешно.

— Зачем вы вызвали меня?

— Хотел познакомиться, да и поговорить о делах насущных.

— А… Вы что, будете их казнить? — свистящим шепотом спросил Мэлор.

— Нет, я полагаю, до этого не дойдет.

— А… а ведь там стреляют…

— Это кино.

— Кино? Вы все придумали?

— Разумеется. Транслируемые порты оцеплены, там бегают и прыгают сотрудники Службы Спокойствия, и за тех, и за других.

— Зачем?!

— Ф-фу, — Ринальдо потер пальчиками лоб. Сунул руки под плед — мерзли.

— Я понимаю, да… Чтобы… как это вы сказали… ну… Ринальдо нахохлился, выжидательно глядя на Мэлора.

— Чтобы поверили…

Как?! Мэлор ужаснулся сказанному. Лгать, чтобы верили? Да что же это такое? Что за бред свалился на голову? Работал себе… взрывал науку… Господи, да я же корабли взрывал. С живыми людьми!

— Поймите, — Ринальдо потер ладони под пледом. — Мы не можем позволить себе роскошь говорить сейчас правду.

— Роскошь?! Ринальдо подумал.

— Собственно, любезный Мэлор Юрьевич, не это является темой нашего собеседования. Я попросил вас бросить работу…

Мэлор не дал ему договорить. Он угрожающе поднялся с кресла, и Ринальдо запрокинул голову, чтобы видеть.

— Нет уж, теперь я спрошу, — прохрипел Мэлор. — Ведь такое… Это же черт знает что такое! Ну, опростоволосились, массу народу убили, и даже не вы убили, а мы убили… Чего ж вы тут делаете-то? Еще больше убиваете? Хватаете людей совершенно посторонних? Зачем?! Чего ради воротить нелепость на нелепость!.. Почему просто не обьяснить?

Ринальдо медленно кивал со слабой, отстраненной улыбкой.

— Разумеется, — сказал он. — Но вся беда в том, что одно обьяснение повлечет за собой другое, а вот этого-то допустить и нельзя… Вы сядьте, сядьте, Мэлор Юрьевич, мне очень трудно так смотреть.

Мэлор поспешно сел.

— Бред… — пробормотал он, когда понял, что Ринальдо не собирается продолжать.

— Это не совсем так, — сказал Ринальдо. — Просто вы не в курсе.

— Так введите меня в курс! — заорал Мэлор. — Что же это такое! Право на информацию — одно из важнейших прав, это по Конституции, это я не сам выдумал!

Ринальдо опять кивнул.

— Да, я помню. Но вы… знаете, любезный Мэлор Юрьевич… Каждое право налагает обязанность, не так ли? И вот в какой-то ситуации осуществление всех прав повлечет за собой такое возрастание обязанностей, что человеку, занятому своей работой, производительным трудом, семьей, воспитанием детей — просто не справиться. Он окажется не в состоянии управляться даже со своими прямыми обязанностями, вытекающими из таких базовых, изначальных прав, как право на труд, на образование, на частную жизнь, на неограниченное количество детей… Поэтому нам приходится некоторым образом… в определенных ситуациях… регулировать реализацию прав, поддерживая приоритет основных, естественных для нормальной жизнедеятельности человека прав над правами второстепенными. Понимаете?

Мэлор механически покивал. Мир рушился на глазах.

— Ну, вот и прекрасно.

Мэлор встрепенулся. Ему пришла в голову новая мысль.

— А вот… Я в старом фильме видел, когда был маленький… что каждая кухарка…

— При нормальном ходе вещей — отчего бы и нет? В конце концов, аппарат функционирует достаточно давно и требует не столько волевых импульсов, сколько поддержания на стабильном уровне. Китайская империя существовала в течение тысячелетий, рекрутируя значительную часть администраторов пусть не из поваров, но из людей низших сословий во всяком случае. Однако теперь, когда ситуация требует принятия ответственных решений — а принятие таковых возможно лишь при определенном минимуме информационной и теоретической подготовки, постольку поскольку иные решения будут безответственными и вредными, — ответственность возлагается на специальный круг лиц. Вам же не придет в голову поручить работу с вашим генератором микробиологу, так отчего вы считаете, что управление этой махиной, трудно вообразимым пятидесятимиллиардным конгломератом совершенно разных людей, их организаций и совокупностей этих организаций — есть дело, доступное каждому? Вы двадцать лет учились, следили за литературой, и не требовали от микробиолога, чтобы он был сведущ в вопросах физики пространства, и не ждали этого от него. Напротив, естественным было то, что он сосредоточивался на своих проблемах, а если бы он попробовал одолеть и то, и другое, то не преуспел бы ни в том, ни в другом. Так отчего же информация и подготовленность к управлению человечеством вызывают у вас такое неуважение к себе? Чтобы стать физиком, нужно учиться, чтобы стать инженером, нужно учиться, а чтобы стать членом правительства — достаточно пару раз послушать последние слухи в очередях за билетами в ведущие театры? Так? Нет, не совсем так. А давать всем специальное образование — кто же тогда будет заниматься другими делами? Пятьдесят миллиардов членов правительства — и ни одного агронома, ни одного океанолога? Согласитесь, это смешно.

— Я понимаю, понимаю, все так… Но вот… вы говорили о ситуации, требующей принятия ответственных решений… Что такое происходит?! — Мэлор вдруг опять остервенел. — Что у вас тут происходит, я вас спрашиваю! Мне плевать на хитрые доводы — я хочу знать, куда вы ведете мою Землю! У меня все время такое ощущение, будто я просыпаюсь в совершенно незнакомом месте! Ужасном месте! Где убивают, обманывают, насилуют!.. — он задохнулся. — Что-то чудовищное творится — а я как дурачок! Это моя планета! Мое человечество!

— Это так, — сказал Ринальдо. — Но учтите еще вот что. Действительно, хватит теории. Вернемся к практике. Если вы узнаете что-либо сверх того, что я уже наболтал, я вообще не смогу выпустить вас отсюда, любезный Мэлор Юрьевич. Вы отдаете себе в этом отчет? Право накладывает обязанность, и поскольку вы, молодой и горячий человек, скорее всего, не осознаете своей новой обязанности, мне придется позаботиться о том, чтобы вы оказались не в состоянии ее не выполнить. В лучшем случае я буду вынужден отправить вас на Терру вне очереди, первым же рейсом. Поэтому сейчас вы встретитесь с товарищем Акимушкиным. А: согласуете с ним график стартов на Терру, так, чтобы они имели гарантирующий безопасность кораблей временной интервал с вашими экспериментами на Ганимеде. Бэ: вы затребуете от него все, что нужно вам для работы. Связь должна быть создана в кратчайшие сроки. Если я правильно понял, это дело дней. Давайте закончим за неделю. Я задержу на неделю старты, за это время мы сосредоточим головной запас техники, а вы создадите аппаратуру для связи, с тем чтобы первый корабль уже имел ее. Начнем все сначала, завершив этот эпизод с наименьшими человеческими и временными потерями. — Ринальдо перевел дух. Он устал от такой длинной речи. Речи всегда говорил Чанаргван. — И я по-человечески прошу вас. поменьше и пореже вспоминайте о нашем разговоре. Верьте: ваша задача — делать как можно лучше то дело, которому вас учили, которое вы умеете. Так вы сможете максимально выполнить свой долг перед человечеством, и только так, прошу вас заметить, любезный Мэлор Юрьевич. Только так.

Мэлор слушал. Но последняя фраза Ринальдо оказалась последней каплей.

— Мне — вам верить? — заорал он. Ринальдо сморщился. — Вы тут битый час мне объясняете, как это необходимо для всеобщей пользы — всех обманывать. И после этого я буду вам верить? А ну, говорите!

Открывалась бездна, и он не мог не спрыгнуть в нее. Он был ученый. Он был землянин.

Ринальдо помассировал виски.

— Язык мой — враг мой, — пробормотал он. — Чжу-эр!

Секретарь возник на пороге мгновенно — с комбинатором наизготовку в одной руке и диктотайпом в другой.

— Проводите Мэлора Юрьевича, голубчик, — грустно произнес Ринальдо. — Я что-то притомился.

Комбинатор и диктотайп исчезли из здоровенных лап с ирреальной быстротой непонятно куда, и только карманы брюк, глянцевито отблескивающих и кожано шуршащих, стали чуть оттопыриваться. Мэлор медленно встал.

— Вы должны понимать, — проникновенно сказал Чжу-эр. — Председатель болен, разве вы не видите, как он побледнел?

— Не вижу! — с вызовом сказал Мэлор и отступил за кресло.

— Мне очень жаль, — ответил Чжу-эр и вдруг непостижимым образом распластался в воздухе, вытянулся в мгновенном прыжке на все пять метров сразу, и Мэлор вдруг понял, что стоит, скрюченный в три погибели, с небольно, но очень неудобно заломленными за спину руками. Чжу-эр попросил:

— Не надо делать резких движений, пожалуйста…

— Осторожнее, голубчик, — жалостливо произнес Ринальдо из кресла.

В таком положении Мэлор мог разве что лягаться. Но лягаться ему и в голову не пришло. Это опять было настолько дико — на него напали, ему причиняют физическое неудобство, причиняют сознательно!.. Да не может быть! Это сон… это я фильм смотрю, полисенсор, про историю, про средние века!.. Проснусь, и будет Бекки рядом, ласковая, моя, и ребята, и работа… только идею бы не забыть, как проснусь, сразу записать надо… Ну, надо просыпаться!.. Что же это?.. Куда? Вот и дверь, когда мы успели?..

Он попытался вырваться, но не знакомая его телу боль с такой силой взорвалась в плечах, что Мэлор не смог удержаться от крика. Сквозь мгновенно вздыбившийся в ушах гул и рев бунтующей против насилия крови он услышал болезненный голос Ринальдо:

— Да осторожней же!

Боль тупо пульсировала в суставах завернутых рук. Пол качался сантиметрах в сорока от носа, движение к двери прекратилось. Тогда Мэлор рванулся еще раз, и еще, и хотя совершенно четко знал, что это бессмысленно, потому что руки сидели там, за затылком, как литые, это жалкое вздергивание задом доставляло ему какое-то необычайное, невероятное наслаждение, будто оно реализовало некое новое право — право, о котором Мэлор и не подозревал, о котором ни слова не было в Конституции. Боль рвала и терзала его, и он хотел, чтобы она рвала его и терзала, ибо эта была его боль, боль неподчинения, сладкая боль свободы. Он кричал страшные ругательства, перебирая вкупе с ними всех тиранов истории, каких только мог припомнить, от Цинь Ши-хуанди до Пиночета. Ринальдо, хохлясь, забился глубоко в кресло, мышцы его судорожно, соболезнующе дергались в унисон с жалкими потугами корчащегося перед ним человека. Вот так. думал он. Как все глупо. Его же нельзя отпускать.

— Да отпусти же ты его! — не выдержал наконец Ринальдо, и Чжу-эр повиновался мгновенно. Мэлор ткнулся носом в пол, всхрюкнул, тяжело перевернулся на бок, пытаясь достать руки из-за спины. Суставы не хотели вкручиваться на место.

— Помоги, — сказал Ринальдо.

Чжу-эр решительно помог, и исступленный, бессмысленный крик, в котором оставалось уже совсем мало человеческого, вновь забился меж стен кабинета. Ринальдо взглядом указал на кресло, И Чжу-эр, как малого ребенка, подхватил Мэлора на руки и бережно усадил. Мэлор еще раз всхрюкнул и плюнул Чжу-эру в лицо. Чжу-эр выпрямился с озадаченным лицом, искательно покосился на Ринальдо. Ринальдо улыбался, глядя на Мэлора. Чжу-эр вынул из одного из бесчисленных карманов носовой платок и аккуратно утерся. Спрятал платок обратно, застегнув карман на медно, красиво блестящую молнию.

— Идите, голубчик, — сказал Ринальдо мягко. — Спасибо.

— Есть, — ответил Чжу-эр и вышел.

Ринальдо глубоко вздохнул. Хотелось лечь, задремать или не думать по крайней мере, забыть, укрывшись потеплее, грелку к ногам… и вспоминать Чари. А ведь она обещала приехать. Фу, как нехорошо я себя чувствую, опять, того и гляди, в обморок… Какой милый мальчик. Отчего нельзя просто посидеть с ним и побеседовать? Я сам всегда, ну пусть не всегда, пусть только в юности, мечтал быть вот таким, и добиваться правды… А потом понял… Что я понял? Я просто устал и оттого решил, что что-то понял.

Все равно теперь его нельзя отпускать.

— Ну что мне с вами делать? — произнес Ринальдо.

— Расстрелять, — сипло ответил Мэлор, вспоминая исторические фильмы. — Удавить в газкамере. У вас «циклон Б» применяют, или что поновее? — Голос его очень сел от койка, в горле першило. — Гады…

— Ну-ну-ну, — улыбнулся Ринальдо половиной рта. — Не надо. Вы же ученый. Вы же знаете, как иногда хочется строить умозаключения на основе поверхностных аналогий, бросающихся в глаза именно оттого, что они на поверхности. Вы же знаете, что необходимо идти к сути процесса.

— Так я-то что делаю! — попытался закричать Мэлор, но вместо этого пустил петуха и отчаянно, сухо закашлялся.

— Не сердитесь на Чжу-эра, — попросил Ринальдо. — Хотите соку? Он очень хороший секретарь. Это он застрелил Чанаргвана, вот в этом самом кабинете. Мне не удалось уговорить этого кретина застрелиться самому.

Мэлор на несколько секунд перестал дышать, челюсть его отвисла.

— Зачем? — выдохнул он потом.

— Чтобы очистить Совет. Сейчас там не нужны люди, полагающие, будто можно достигнуть нашей цели не теми средствами, которые использую я. А: они не правы и Бэ: они мешают.

— А может… может, вам оттого и кажется, что они не правы, потому что они вам просто мешают?

Ринальдо улыбнулся. Естественно, половиной.

— Нет, мой милый антифашист, — ласково произнес он. — Это не так.

— Но зачем все это?!

— Сейчас нужна организация, слаженная, как часы. Тик-так, такие времена.

— Да какие времена?! — плачуще закричал Мэлор и опять закашлялся. Он моляще сложил руки на груди. — Ну?

Ринальдо глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду. Отдать приказ убить лучшего друга легче, чем заставить себя произнести вслух…

— Солнце в стадии предновой, — печально проговорил он. Мэлор окостенел.

— У нас еще пять лет, от силы шесть, — продолжал Ринальдо, дав Мэлору чуть придти в себя. — Это не колонизация Терры, это эвакуация Земли… вернее, той части, что мы успеем, а успеем мы немного. Это подсчитано и уточнено много раз.

Ринальдо сделал паузу. Мэлор молчал.

— Восемь лет назад были проведены серии нейтринного просвечиванния Солнца. В конце концов, рассуждали наши астрономы, существует миллион теорий, объясняющих, почему там происходит синтез. Они попытались выяснить, какая именно из них верна. Верной оказалась, к сожалению, одна из довольно старых, почти забытая. Согласно ей, недостача внутренней энергии для успешного синтеза покрывается за счет нейтринного фона Метагалактики. Получилось, что невинная нейтриноскопия сломала энергетический баланс. Ну, да вам это должно быть понятнее моего. Если хотите, я запрошу для вас документацию.

Мэлор молчал, тупо глядя на потеки на стене. Ринальдо подождал, а потом заговорил снова.

— За эти восемь лет мы успели колоссально много. Разработали надежные средства гиперсветовой коммуникации. Нашли планету. Развернули агитацию. Построили колоссальный флот, растущий с каждым днем, и успешно снабжаем его горючим — а это тоже не сахар, доложу я вам, горючее для гиперсветовых кораблей… Но. Но, Мэлор. Подсчитано, что мы успеем вывезти тридцать — тридцать два процента населения Земли и сателлитов. Не больше. Силы наши не беспредельны. Мы спасаем не людей, Мэлор. Цивилизацию. Приготовлены к эвакуации два ацтекских теокалли, полтора километра китайской стены, весь Колизей, весь московский Кремль, весь Лувр, весь Версаль, весь Таджмахал, весь Эрмитаж, весь Пекинский Императорский город, все здание штаб-квартиры ООН, два музейных комплекса глобальных ракет — один из России, другой из Североамериканских Штатов… Всего памятникам культуры отдано триста рейсов. Мы воссоздадим человечество… пусть не всех, далеко не всех людей, но оно будет иметь историю, будет служить продолжением нас, а не возникнет на голом месте. Вы понимаете? Вот что мы здесь делаем. Вот что мы пытаемся сделать.

— Тридцать процентов… — смог наконец выдавить хоть слово Мэлор. — А эти… медкомиссии?

Ринальдо медленно откинул плед, встал, чуть нетвердо добрел до бара.

— Хотите соку? — спросил он.

— А медкомиссии? — крикнул Мэлор.

Ринальдо вернулся к столу, держа в руках два высоких бокала, в которых колыхалась непрозрачная жидкость. Пододвинул один Мэлору — руки Ринальдо дрожали, и страшно было видеть их дрожь, потому что руки эти держали судьбу целой планеты.

— Нужен же какой-то критерий, — объяснил Ринальдо. — Не жребий же бросать… не справки же собирать с места работы… Они рассматривают генокод, Мэлор. Лучшие варианты получают преимущественное право на эвакуацию. Те, у кого будет наиболее удачное потомство. Это политика, рассчитанная на века. Грех не воспользоваться возможностью, раз уж природа все равно поставила нас перед необходимостью отбора. Мы и так основательно подзапачкали генофонд за века успешного развития медицины. Плоды нашего… в шутку, хотя и в мрачную шутку, что же делать… в шутку мы называем здесь это геноцидом — плоды геноцида скажутся лишь в будущих поколениях, и это, в общем-то, прекрасно. Мы исходим не из сиюминутных нужд, а из интересов будущего, работаем на грядущие поколения, как и положено, — Ринальдо отпил из бокала, — как и положено коммунистам, Мэлор.

— И… — прохрипел Мэлор. Ринальдо натужно потянулся через стол и прищелкнул пальчиком по Мэлорову бокалу.

— Выпейте. — ласково произнес он. — Выпейте, Мэлор, вам станет чуточку легче.

Мэлор секунду сидел неподвижно, а потом, так и не в силах оторвать взгляда от шрама в стене, обеими руками вцепился в бокал и стал гулко пить. По его подбородку потекло. Ринальдо сочувственно смотрел на Мэлора поверх своего бокала, чуть наклоненного к лицу.

— Почему об этом молчат?! — пробормотал Мэлор потом.

— Ну, Мэлор… Ну, зачем же об этом говорить?

— Как?! Вы же сами сказали: тридцать процентов! Если рассказать, все ускорится, и успеем…

— Это не совсем верно, Мэлор. Не будьте же ребенком. Индустриальные мощности и без того работают на пределе… В вас, я вижу, живет эта детская уверенность, что стоит, мол, напугать или подстегнуть — люди начнут сворачивать горы. Не начнут. Времена, когда можно было ускорить строительство, меся цемент босыми ногами в сорокаградусные морозы, прошли. Сейчас, к сожалению, просто нечего месить ногами. А ведь только для таких фортелей и нужен энтузиазм. Строить больше кораблей просто невозможно, нет ни сырья, ни производственных мощностей. Строить больше производственных мощностей и добывать больше сырья невозможно — для этого нет необходимых производственных мощностей и сырья. И так далее. Экономика стянута в тугой комок, которому ничего не прикажешь, ничего не спасешь криком «Все для фронта, все для победы»… Это вам не лес рубить, не гильзы точить на дедушкином токарном станке. Вы, ученый, физик, имеете ли представление о мезонном цикле?

— Ч-что?..

— Он применяется для создания силовых клапанов в инжекторах вспомогательных систем жизнеобеспечения центральных салонов лайнеров. Маленькие такие, с ноготь, а на каждом корабле их порядка двадцати тысяч. Вижу, что нет. Я — тоже нет, разве что в самых общих чертах. Этому учатся шесть лет. Как раз столько времени осталось до взрыва. За предыдущие шесть лет мы подготовили армию специалистов, превышающую ту, что была, в двадцать три с половиной раза. Это все, что могли дать вузы, потому что на большее нет ни практикумов, ни тренажеров, ни обучающих аппаратов, ни лент… количество лент, аппаратов и тренажеров также было увеличено за это время приблизительно в те же двадцать три с половиной раза. И так дале. А делать все это быстрее, под страхом всеобщей гибели… — Ринальдо покрутил головой. — В середине прошлого века китайцы… что-то часто мы их сегодня вспоминаем… снедаемые патриотизмом и ненавистью к американскому империализму, принялись было ужимать сроки учебы, подготовки и так далее. В литературе и подобных делах это удержалось довольно долго, а вот в дисциплинах практических быстро сошло на нет. Самолеты гражданской авиации, к примеру, ведомые пилотами-энтузиастами, стали биться в ба-альших количествах… Все затянуто натуго, большего сделать нельзя. Вы понимаете?

— Вы обрекаете на смерть тридцать пять миллиардов человек и молчите…

— А вы хотели бы, чтоб мы рассказали им об этом?

— Не верю! Не верю я вашим индустриальным выкладкам! Люди могут! Все вместе мы…

Ринальдо улыбнулся своей половинчатой улыбкой.

— Кто станет вместе? На чье сплочение вы рассчитываете? Тридцать процентов улетающих с семьюдесятью остающихся? Да только слово скажи — начнутся страшные, каких еще не видела планета, драки, бои, битвы — за места на кораблях! Излучателями, дубьем, когтями! — Ринальдо разволновался, его щеки порозовели, заблестели глаза. — Крик, исступленные и бессмысленные поиски виновных, самосуд, хаос, бойня! Мы не успеем вывезти и десятой доли того, что могли бы!

— Какая бойня? Какой хаос? Да как вы думаете о людях? Какое право вы имеете так думать? Какое право вы имеете управлять нами, так думая о нас?!

Ринальдо поставил бокал. Лицо его стало жестким, углы губ хищно подобрались, морщины стали четкими и резкими, словно шрамы.

— А с какой стати я должен думать о вас лучше? Мы семь лет орем — переселение, переселение… Нам плюют в лицо все, кроме юнцов и стариков, которым насмерть все надоело! А вы знаете, сколько интересуется тем, что мы говорим отсюда — с трибун, по радио, в газетах? Знаете? Я знаю! Двадцать пять процентов, остальные не читают, не слушают и не смотрят! Рефлекс презрения к власть имущим оказывается практически непреодолимым, хотя вот уже полвека как окончательно исчезли все экономические и социальные преимущества, даваемые статусом общественного деятеля. Тех, кто работает по старинке, говорит, как и пять, как и пятнадцать лет назад, априорно ругают консерваторами и твердыми лбами, даже не пытаясь вслушаться и вдуматься в то, что говорится. А, это мы уже слыхали! Тоска! Тем же, кто пытается как-то разнообразить работу, привнести нечто новое, кричат: ишь, выпендривается! И, ругая лидеров, никто, никто всерьез не задумывается, никто не интересуется делами планеты. А если кто и вздумает что-либо, так непременно его план начинается с того, чтобы ему дали неограниченную власть с диктаторскими полномочиями. Я все знаю, доказать, правда, не могу, так уж вы помалкивайте, подчиняйтесь, и чтоб работали на совесть, а я по ходу придумаю, как там дальше… — Ринальдо шумно, сухо перевел дух. Его пальцы терзали и насиловали упругий бокал.

— За что мне доверять вам? Что вы сделали, чтобы завоевать наше доверие? Перестали лгать? Перестали сплетничать о нас? Перестали использовать друг друга как предметы обихода? Знаете, на сколько за последние сто лет снизилась преступность? Чуть больше чем на шестьдесят три процента, всего! А потребление наркотиков? На сорок восемь! А спиртного? На девятнадцать процентов, за сто лет!! С какой стати я буду доверять всему этому… — Ринальдо сдержал бранное слово. — Я, в самом серьезном вопросе, что когда-либо вставал, когда они не доверяют друг другу даже в мелочах, в дружбе, в любви, в работе! И с какой стати я буду доверять вам, сидящему, яко ангелочек, на Ганимеде, и слыхом не слыхавшему обо всей этой грязи? И вы еще имеете наглость напоминать мне про эту проклятую кухарку! Вы говорите — припугнуть? Вы можете поручиться, что все стройными рядами бросятся месить цемент, проявляя при этом массовый героизм? А? Я не могу! И мне плевать, если вы поручитесь, потому что в этом вы не понимаете ни черта!! Вы можете сказать: я уверен в светлом начале человека; да, гуманизм переборет; да, солидарность победит!.. А я так сказать не могу! Я отвечаю за все это, за вас, за цивилизацию, за то, чтобы кто-то из тех, которые придут после нас, имели возможность продолжать борьбу и с наркотиками, и с ложью, и с эгоизмом, за то, чтобы наркотики и эгоизм не сгорели вместе со всей планетой! Я отвечаю! И я обязан иметь запас прочности, я обязан исходить из худшего, чтобы, когда эта штука лопнет у нас над головами, я знал: там, на Терре, не обреченная на вымирание группка, а жизнеспособный кусок человечества, его наследники! Все висит на волоске, и если сказать об этом вслух, он может порваться. Может и не порваться, может, если сказать, мы успеем спасти не тридцать два, а тридцать семь процентов, но выигрыш невелик, а риск чудовищен, ибо может и порваться! Я не могу исходить из «может, станет лучше». Я руководитель, я обязан исходить из «может, станет хуже»! Это вы способны хоть чуть-чуть уразуметь?!

— Вы… — прохрипел Мэлор. — Вы…

— Молчите… — выдохнул Ринальдо. — Хватит…

— Кто нас сделал такими?! — закричал Мэлор.

— Во всяком случае, не я. И уж не этим вопросом мне надо заниматься сейчас, и прекратим это! Я умру сейчас…

— Но должен же быть какой-то выход! Ведь… ведь нельзя же, чтобы вы были правы!

Ринальдо судорожно отпихнул бокал, и тот поехал по зеркальной поверхности стола, со стеклянным шуршанием скользя донцем. Ринальдо надорванно, едва переводя дыхание, засмеялся, страшно дергая посиневшими щеками.

— Ох, хватит… — взмолился он.

— Мне плевать, — яростно ответил Мэлор. — Должен быть выход!

— Нет… его. Головы поумней на… нашего думали, раскладывали так и сяк. На Трансмеркурии сидят астрономы, проводившие нейтриноскопию… следят. Неделю назад пришло очередное уточнение, оно дало нам еще неделю, зна… значит, еще полтора миллиона человек. Вот так. По крохам, по крохам…

— Какая это гадость!.. — Что?

Мэлор помотал головой, как от боли.

— Я никогда в жизни не лгал…

— Милый мальчик… — проговорил Ринальдо. — Да разве это от хорошей жизни? Ваше счастье, что у вас все шло так чисто и гладко, и обстоятельства не вынуждали… Вы не любите смотреть старые фильмы? Еще до стерео, черно-белые… нет? Я люблю. Был такой фильм — теперь его мало кто помнит — великолепная трилогия о революционере Максиме, снятая в Советской России в первые десятилетия ее существования… Там был момент, который в детстве просто убивал меня: охранка арестовала подпольный комитет партии, и остались на свободе лишь несколько второстепенных функционеров. Их лидер, Максим, диктует экстренную листовку, в которой утверждает, что информация об аресте — лишь подлые слухи, распространяемые врагами революции, и порукой тому — данная листовка: комитет действует, партия жива… Я, помню, даже плакал. Большевик, человек кристальной честности, безупречной чести, герой, мой герой, Мэлор, — лжет тем, кто так верит ему, верит, как в мессию… Прошли годы, прежде чем я понял: чтобы доверяли в главном, приходится иногда солгать во второстепенном. Комитет не арестован — это ложь. Партия жива — и это правда. Мэлор молчал.

— Все висит на волоске. Миллионы лет развития жизни, тысячи лет развития цивилизации. Все, абсолютно все жертвы, все страдания миллиардов беззвестных и известных героев могут оказаться напрасными. Этого нельзя допустить. Грош нам всем цена, если мы это допустим.

— Я понимаю, — сказал Мэлор безжизненно. — Но я не могу согласиться с вами.

— Это вам только кажется сгоряча, — мягко произнес Ринальдо.

— Вы вольны выбирать свою линию поведения. Я волен выбирать свою. Я верю в людей. Не в человечество, а в отдельных людей. Я буду действовать так, как считаю нужным. Вы не смеете мне мешать.

— Это не совсем так, — ответил Ринальдо. Мэлор пожевал губу.

— Я не могу здесь больше быть, — проговорил он угрюмо и опустил взгляд.

— Охотно верю, — улыбнулся Ринальдо. — Я уже пять с лишним лет не могу здесь больше быть.

Мэлор изумленно воззрился на него. Ринальдо неподвижно смотрел на свой бокал, в морщинках возле глаз председателя дотлевала улыбка.

— Я к вам еще приду, — сказал Мэлор после паузы.

— Я буду рад увидеть вас снова, — ответил Ринальдо.

Когда портьера перестала колыхаться, Ринальдо приподнялся было к бару, но тут же вновь опустился в кресло. Этот мальчик здорово меня укатал, подумал он с симпатией и почувствовал, что опять улыбается. Это — наше будущее. И почему это будущее всегда под угрозой ареста? Даже у таких просвещенных монархов, как я… Ринальдо скорчился в кресле, зябко подобрал ноги под себя, неловко укрылся пледом. Ах, как всё глупо… На Терру, на Терру его скорее, пусть работает там…

— Чжу-эр! — слабо позвал Ринальдо. Секретарь беззвучно возник на пороге.

— Мальчик, что вышел. Не спускать глаз. Пусть гуляет, слушает, смотрит, но никаких контактов с другими людьми. Ясно?

— Такточно. Разрешите ид…

— Стоп-стоп-стоп. Чтобы ни один волос с его головы. Понятно? — Так точно. Разрешите ид…

— Да, голубчик, ступайте. И, пожалуйста, дайте мне соку. Чашек пару.

…На Земле шел дождь. Плотная дрожащая завеса звонко шумела, окатывая мир душистыми теплыми потоками, застилая горизонт, топя в мглистом тумане громаду Совета. Деревья нахохлились, мягко дрожа потемневшими листьями. За воротник текло, волосы прямыми космами свешивались на лоб. Мэлор был один. Он брел медленно, зачерпывая узорчатыми туфлями прозрачную воду из пузырящихся луж, соскребая каблуками прильнувшие к дороге пожелтелые палые листья. Вокруг было сладостно пустынно — уютный, мирный дождь, светлый и чистый, как в детстве; размытые контуры напоенных водой деревьев, и позади — туманная, утопающая в замутненном небе громадина, отблескивающая рядами окон.

Солнца не было видно.

Солнце…

Вот, оказывается, как… Вот что происходит… Вот каков мир вокруг… Как же я ничего, ну ничегошеньки не знал и не понимал…

Как дико…

Как скучно…

Как ничего нельзя сделать… Хоть расшибись об стенку, хоть облейся бензином и чиркни спичкой при большом скоплении народа, прямо в зале заседаний Совета, — ничего, ровным счетом ничего не изменится, только перестанешь быть… а в положенный час расколется небо, солнце вспухнет страшным цветом, и лопнет, и покатит в пустоту зыбкие волны призрачного огня…

Как противно, гнусно всё. Что же это они сделали?

Это не они. Мы сделали, а они только пытаются поправить, как могут и умеют. А как они могут? Едва-едва…

Ну ведь не может же этого быть, чтобы весь мир, весь мир… все миры этого солнца, и Ганимед тоже… где ласонька моя ждет и волнуется, и не знает, что думать…

А ведь до них уже дошли известия об измене отдельных товарищей. Значит, их тоже должны изолировать, они ведь тоже догадываются… Что там может еще произойти?! Бекки…

О чем я думаю? Как я могу думать о Бекки, о ком-то конкретно вообще, когда весь мой мир, все люди, с которыми я встречался, и с которыми еще встретился бы, и с которыми не встретился бы никогда… И дом, где я родился. И церквушка, потешная, как курица, притулившаяся на углу… и всё, абсолютно всё… и Институт, где я учился, и Крым, где отдыхал в то лето и так скоропостижно влюбился в эту… как ее, длинноногую… и сама эта длинноногая… Витражи в столовой, где мы клюкнули шампанского и танцевали до упаду…

Не остановить…

Солнце… Эдакая зверюга, затопит все, до Плутона, за Плутон, ничего не спасти…

Какой же дурак придумал просвечивать Солнце нейтринным пучком? Бедь говорили же ему, наверняка говорили, не может быть, чтобы не нашлось ни одного древнего, чахлого старичка-архивариуса, который все гипотезы помнил наизусть… А откуда старичок знал, что собираются просвечивать? Я же вот не знал, хотя никаких секретов не устраивали, просто не отвлекали внимания тех, кто занят другим делом… Правильно делали, у всех своя работа…

Что же теперь?

Ой, как жить-то не хочется!!!

Ой, какая тоска, хоть вой, хоть ложись на землю, на пластик этот, и лежи, пускай дождик тебя пощелкивает… пей из луж…

Мэлор опустился на колени, потом на четвереньки, приблизил лицо к воде, вскипающей пузырями, как хрустальными бубенчиками, — к хорошей, знать, погоде. Как бишь… К вёдру. Подул на воду. Полупогруженный, желтовато-бурый лист поплыл по течению, медленно удаляясь от Мэлорова рта. Мэлор вгляделся в свое отражение, ежесекундно разламывающееся от ударов капель. Скорчил какую-то рожу. Плюнул. Встал.

Впереди, в сверкающей, шуршащей пелене уже угадывалось окончание аллеи и смутные очертания орнитоптеров. Потоки воды разбивались об их жесткие прозрачные крыши и водопадами рушились наземь. Туда идти не хотелось. Возвращаться к Совету не хотелось. Хотелось спрятаться, заползти в потайную нору, чтобы никто не тревожил, и плакать от бессилия, в тысячу раз более горького и безнадежного, чем когда этот дуболом выкручивал руки…

Даже Бекки не надо, пусть будет подальше от этой норы. Это нора слез… отчаяния, тупого, серого, рвущего грудь слепым животным желанием что-то разбить, что-то сломать, кого-то умолять, чтоб не случилось то, что должно случиться… Или хотя бы чтоб не случилось то, что уже случилось. Чтобы не он, не Мэлор вывел этот треклятый закон дисперсии. Чтоб не его вызвали в Совет и не ему рассказал Ринальдо весь этот ужас… Треклятый закон дисперсии… трансформации…

… - Проходите. Товарищ председатель комиссии ждет вас.

Мэлор вошел в уже ставший знакомым кабинет. Что-то изменилось… Исчез оплавленный шрам со стены.

Ринальдо действительно ждал, будто и не сходил с места, где его оставил Мэлор более трех суток назад. Он казался посвежевшим, глаза задорно поблескивали, и только усталая складка у рта время от времени принималась трепетать, словно крыло подбитой, умирающей птицы. Мэлор сел.

— Добрый день, — сказал Ринальдо и улыбнулся. — Чем порадуете?

Мэлор дрожал, и это было видно; скрытое возбуждение трепало его, заставило раскраснеться обычно бледное лицо. Он даже говорил как-то по-другому — звонко, напористо, уверенно, будто он был тут хозяин.

— День действительно добрый, и я вас действительно порадую, — сказал он, еще пытаясь удержаться в руках, но отчаялся и вскочил. — Я нашел способ! Способ, как стабилизировать Солнце.

Мягкая улыбка Ринальдо медленно преобразилась — в чужую, всем ртом, злую. Ослепительную улыбку политика.

— Вы так считаете? — проговорил он спокойно. — И в чем же он состоит?

— Я понимаю, вы не верите… — поспешно заговорил Мэлор. — Это просто песий бред, но страшное везение. Вы сказали, что ваши физики перебрали все варианты. Что мы не умеем управлять процессами, происходящими в недрах звезд. Это не так. Три года назад уже, после работ Стюарта по нейтрино, ваши гелиологи могли бы… Впрочем, эти работы были совершенно не в их компетенции. Одним словом, я, с моей техникой… ну, в эн раз увеличенной, конечно… берусь погасить процессы, идущие в Солнце. Суть проста. Мои генераторы связи как побочный продукт дают мощный фон в качестве обломков нейтрино. До работ Стюарта само понятие обломка нейтрино было диким, но теперь я их получаю, совершенно ни для чего, на аппарате, не имеющим ничего общего с астрономией. Я буду ломать нейтрино галактического фона, и, прежде чем они вновь станут дееспособными, они успеют миновать Солнце. Солнце лишится этой подкормки. Вот у меня расчеты в кармане, я готов отдать их на перепроверку.

Лицо Ринальдо посинело, он дернул тонкими, птичьими пальчиками воротник рубашки и, хрипя, откинулся на спинку кресла. Мэлор обалдело смотрел на корчащегося в агонии председателя, а потом рванулся в приемную:

— Врача!

Но вслед ему раздался слабый, задыхающийся голос Ринальдо:

— Нет… Уже всё. Мэл, идите сюда…

Мэлор осторожно, на цыпочках подошел. Лицо Ринальдо по-прежнему оставалось синим, но глаза смотрели осмысленно. Грудь его бурно, с каким-то утробным всхрипыванием вздымалась.

— Кто может подтвердить ваши расчеты?

— Любой из нашего института, — осторожно заверил Мэлор. — Любой специалист по сверхслабым взаимодействиям. Экспериментальное подтверждение уже есть — взрывы кораблей. Всё железно, товарищ председатель!!!

— Хорошо, — медленно произнес Ринальдо. — Это очень хорошо…

Он еще не знал, что предпринять. Слишком всё было неожиданно. Ведущая группа лучших в мире экспертов клялась и божилась, что сделать ничего нельзя. Это было шесть лет назад. И год назад она точно так же клялась и божилась, а в это время уже существовали работы этого Стюарта, и если бы Стюарт или любой из других нейтринщиков знали об угрозе… Проклятая наука. Не стоит на месте. Совершенно в иной области создан метод. Три года назад. Можно всё спасти. Всё было зря.

Наверно, это так. Конечно, этот мальчик прав, он специалист. Боже мой, значит, ничего не надо было делать. Просто сообщить вовремя по всем научным инстанциям… Господи, да всего-то надо было — сообщить! Почему этого не сделали? Кто тогда был председатель Совета? Кто формировал комиссию? Шуман? В ссылку. На Меркурий, в энергобазы… Всё зря!!!

Тысячи, сотни тысяч жизней…

Да, но это не всё. Ринальдо с на мгновение вновь проснувшейся старческой лаской посмотрел на стоящего посреди кабинета Мэлора. Мальчик. Ты еще не знаешь всего. Не знаешь, что строившиеся в спешке колоссальные заводы горючего для кораблей уже отравили Антарктиду отходами. Пингвинов больше нет, нет больше лучезарных льдов, и океан вокруг превратился в тяжело колеблющуюся пустыню… Течения разносят отраву, и бороться нет возможности. Будет ли Терра, не будет ли — мы уже убили Землю сами, впопыхах, и через три-четыре года здесь невозможно станет жить, и остановить распространение яда можно, разве лишь вылив в океан миллиарды тонн какого-нибудь нейтрализатора, который еще не создан, не придуман даже, и который, скорее всего, отравит океан верней первоначального яда. Мы торопились. Нам было не до Земли, которая все равно сгорит…

Да что же это за издевательство?

Ты ошибся, мальчик! Ну скажи, ты пошутил!

Заклинаю тебя, молю, пусть будет взрыв, мне теперь нельзя без взрыва, без его неудержимого наползания, без постоянной угрозы, без страха…

Что же делать? Отменять все? Бороться за океан? Строить твои генераторы, которые утихомирят взбунтовавшееся светило? Выйти и сказать на Совете: мы убили двести тысяч народу, мы отравили планету, взяли под арест невинных, обманули всё человечество — все по ошибке? Потому что побоялись когда-то сказать правду тем, кто мог нас спасти? Мог и не спасти, но мог и спасти, и спас бы, если б мы сказали вовремя? По халатности сгубили свой мир? По недосмотру?

По неграмотности?

Все зря… Не нужно было лихорадочное строительство гиперсветовых монстров, горячечное возведение громадных заводов. унизительные медицинские освидетельствования, ложь, псевдострельбы, доисторические массовые аресты…

Выйти и сказать: мы уж приставились было бросить гореть две трети человечества, но недоразумение разъяснилось.

Да кто нас станет слушать потом? Кто поверит вообще хоть одному слову стоящего на трибуне? И это в момент, когда потребуется срочно спасать эту распроклятую планету от отравы, когда десятки видов уже вымерли там, в Антарктиде, где даже воздух, еще кое-как удерживаемый в ограниченном обьеме выбивающимися из сил синоптиками, вреден и приводит к смерти через десять-двенадцать дней? Кто станет слушать нас потом? Это общество, пусть не слишком четко, но всё же функционирующее сейчас, пусть трунящее над вождями, но всё же повинующееся им, превратится в хаос, из которого его не вывести! Превратится в обезумевшую толпу, рвущуюся к кораблям, вместо того чтобы строить вокруг Солнца барьер из поганых генераторов, которые все спасли бы, если б их придумали вовремя, если бы этот мальчик узнал об угрозе взрыва тремя годами раньше, или этот проклятый Совет… или еще кто-нибудь, о ком я даже не слыхал и никогда не услышу, и не смогу зачислить в список допущенных к информации, ибо в список зачисляют уже после сделанного, а не до. Оттого что никогда не знаешь наперед, что кому нужно оказаться, чтобы через десять, через двадцать лет это дало отдачу, и поэтому надо говорить или всё всем или ничего никому, и выбираешь второе, как всегда, ибо это проще, надежнее, привычнее… ибо исходишь, как всегда, из худшего…

Что же делать?

Ринальдо лихорадочно перебирал варианты… Вернее, ему казалось, что он перебирает варианты, а на самом деле голова его была абсолютно, звеняще пустой. Вариантов не было и не могло быть — была лишь страшная альтернатива, которой все боятся от сотворения мира: или-или. Он сидел и пытался придумать что-то третье, какой-то сторонний выход, отлично зная, что компромисса быть не может, и даже понимая краешком сознания, что выбор, собственно, уже сделан.

Что же. От удачи вождей пользу получает все человечество. За неудачу вождей все человечество платит.

Главное — сохранить доверие. Пусть даже крохи его — но сохранить. Не подвергать риску эти жалкие огрызки, без них станет еще хуже. Пока они есть — есть надежда, машина будет функционировать, а сколько в ней винтиков — пятьдесят миллиардов или пятнадцать — это не суть важно.

Но еще несколько секунд Ринальдо не мог продавить воздух через гортань. Первое же слово сделало бы выбор окончательным, и выбор этот был столь страшен, столь непоправим, что мышцы отказывались повиноваться сознанию.

— Чжу-эр, — тихо сказал Ринальдо потом. — Чжу-эр. Пусть он уснет.

— Что? — спросил терпеливо ожидавший Мэлор и растерянно закрутил головой. Он не понял. Ринальдо прикрыл глаза. На этот раз Чжу-эру требовалась секунда паузы, чтобы сменить насадку на комбинаторе.

Колени Мэлора вдруг подогнулись, он всплеснул руками и, не успев издать ни звука, мягко сник на пол. И стал лежать.

— Первым рейсом — на Терру, — сказал Ринальдо. — Скопировать оборудование его института — и туда же, к нему. На Ганимед пошлите сообщение о его трагической нелепой гибели в какой-нибудь катастрофе… или во время перестрелки. Держать в строгой изоляции. Пусть делает связь. Минимальный персонал. Подыщите какую-нибудь женщину получше, которая могла бы в то же время принять участие в его работе. Это крайне важно. Такие вот мальчики-правдолюбы обычно боготворят женщин как таковых и без них просто не могут работать. По себе помню… Причем вы должны полностью доверять этой даме.

— Так точно. — ответил Чжу-эр. — Я уже знаю, к кому обращусь с этой просьбой.

— К кому же? — с искусственным интересом спросил Ринальдо. Ему еще не хотелось, чтобы Чжу-эр уходил. Пусть говорит. Обсудим частности, как будто общие черты плана больше совсем не вызывают сомнений…

— Мэриэн Камински, 28 лет. Красива, чрезвычайно темпераментна и в то же время совершенно лишена высших эмоций. Инженер-вычислитель высшего класса. Должна была лететь вчерашним рейсом, но инспирировала беременность и получила полуторагодовую отсрочку.

— Послушайте, голубчик, но как же она полетит, если получила отсрочку?

— Если она будет знать, что ей предстоит заниматься привычной ей работой в достаточно комфортабельных условиях, ей не будет никаких причин сохранять беременность.

— Вот как… Откуда вы знаете о ней?

— Видите ли, товарищ председатель комиссии… К подобному маневру прибегает около трех процентов женщин, прошедших отбраковку и в последний момент трусящих. Служба Спокойствия регистрирует все подобные случаи, но не принимает никаких пост-мер. Из этих трех процентов, однако, всего лишь двенадцать особей воспользовались помощью случайных лиц. В том числе и упомянутая мною. Меня такие типы интересуют психологически.

— Вот как. Похвально. Что же, ступайте, голубчик. Унесите нашего антифашиста — и за дело.

— Есть.

А все-таки люди — дрянь, с удовольствием подумал Ринальдо. Рассказ об этой женщине неожиданно вдруг помог ему. Бессмысленно спасать людей. Надо спасать культуру, механизм, принцип. Оставшись один, Ринальдо поднялся, не глядя на принесенный Чжу-эром сок, подошел к бару и заказал себе три бокала крепкого вина.

…Бекки вернулась на Землю в конце октября. Она не могла находиться среди тех людей, тех стен и предметов, где все помнило о нем, все дышало воспоминаниями… Жить в той каюте, где они шестнадцать дней были вместе… Она не могла.

Долгое время она не в состоянии была работать вообще. Она провела зиму на Таити, с кем-то знакомилась, пытаясь забыться, но забыться не удавалось. Боль притупилась, но не проходила. Реабилитация большинства изоляционистов, прямо не замешанных в деле саботажа, прошла мимо нее, хотя где-то на поверхности сознания она ненавидела их, их всех — ведь кто-то, какая-то мелкая сошка, случайно, не понимая, что делает и что рушит, убила Мэлора… Её Мэлора… Но это было уже не важно. Важно было, что его нет и никогда больше не будет. Она ходила на работу, ходила с работы — одна. Она сама не верила раньше, что женщина может так долго быть одна, но странное дело — все были противны. Как скудно, тускло, думала она, и синий снежок поскрипывал под каблучками ее зимних туфель, и прозрачный сиреневый парок отлетал, медленно тая, с одиноких губ. Зачем он улетел, как глупо… думала она, а золотые и оранжевые листья, печально шелестя, медленно срывались с кренящихся ветвей и устилали ее путь мягким, пахучим, шуршащим ковром. Как скудно, как пусто, и так теперь надолго, на всю жизнь… и светлый летний дождь, озаряемый сполохами близких и дальних молний, рушился ей на плечи и смывал соль с окаменевших щек…

Года через три разработали превентивную прививку, и те, кто раньше был отбракован, получили возможность принять участие в колонизации Терры. Бекки подала заявку, думая забыться среди борьбы и лишений, но ей снова не повезло. «Уникальный случай»… — перешептывались врачи. Прививка вызвала у нее ужасную и, очевидно, неизличимую экзему. Фактически искалеченная, она вновь была принуждена остаться, чтобы работать в четверть прежней силы и лечиться всю жизнь…

Глава четвертая

Вся моя сознательная жизнь связана с Ленинским комсомолом и нашей великой ленинской партией, которые взрастили и воспитали меня таким, каким я есть.

Из выступления товарища Кириленко А. П., октябрь 1976 года

.

Я же ничего не понимал. Ничего не знал об этом мире! А теперь узнал? Понял?

Я понял… понял, что все зависит от меня. Меня обманывали, обманывали, обманывали — теперь я имею возможность обмануть. И имею необходимость обмануть. Имею право обмануть.

Имею возможность вмешаться, имею необходимость вмешаться — значит, имею право вмешаться.

Песий бред — от меня, от Бомки, зависит судьба пятидесяти миллиардов! Да неужели ради того, чтобы выручить эти нескончаемые миллиарды от беды, от такой беды, от такого обмана и насилия, я не пойду на что угодно?

Нет, не так. Пятьдесят миллиардов — это пустой звук. Пятьдесят, тридцать, десять… сто пятьдесят… Чего я хочу? Я не человечество хочу спасти, с этим справится и Ринальдо. Я хочу спасти каждого человека. Единственного. Неповторимого, незаменимого. Хочу, чтобы не было катастрофы. Чтобы все встало на свои места. Вернуться к Бекки хочу. Хочу, чтоб совесть моя была чиста. Чтобы не совершалось каждодневное, немыслимое преступление, эта гнусь, мерзость. Мерзости я не хочу, подлости! Мне противно от всего этого! Меня не интересуют проценты спасенных. Я не хочу, чтобы совершалась жестокость. Никакая. Ни большая, ни маленькая.

Но если большую жестокость можно победить, лишь пойдя на жестокость, пусть на мизерную по сравнению с той? Да я и глазом не должен моргнуть! Ишь, чистоплюй, сдрейфил… Не должен. И ты у меня не моргнешь, понял? Не моргну. Знаю. Чувствую в себе силы, потому что люблю людей. Ринальдо не любит, ему принципы важны, символы. Человечество… Человечество — это люди. Я люблю людей, и ненавижу гнусность, и выбираю поэтому борьбу, а борьба по природе своей, по определению — жестока. И чем сильнее любовь — тем страшнее борьба.

Стоп, стоп… Не так ли начинают все тираны? Не так ли Ринальдо начинал?.. Но ведь преступление, и я, я, я один, здесь, имею возможность ему помешать! Больше ни одна живая душа!

Если вы хотите цели, то… как там сказано… то тем самым хотите и средств, которыми эта цель достигается. И ведь это действительно так! Цель оправдывает средства — да. Средства способны опорочить и погубить цель — тоже да. Тысячу раз да, история знает примеры… Но если достигнуть светлой цели нельзя иначе, как прибегая к темным средствам? Нет способа! Если выбор стоит так: или бездействовать, боясь загадить цель средствами, и жить в мерзости и подлости, равной которой не было со дня сотворения мира; или рискнуть целью во имя цели же? Что лучше: прозябание в тоске бездействия, в испуге — или попытка, которая может окончиться неудачей? Неужели выбор не очевиден? Неужели всякий, кто истинно любит и истинно ненавидит, не выберет попытку — без колебаний, без страха, без угрызений совести? Я хочу цели. Моя цель светла. Я добьюсь ее. Я вернусь к Бекки, к друзьям, к работе, все вернется, и это забудется, как кошмар… Мой выбор — не выбор. Здесь нечего выбирать, здесь все ясно с самого начала. Путь один. Другой путь — для безвольных подлецов, которым ничего не жаль, которые ничего и никого не любят, кроме собственного покоя и отсутствия хлопот, отсутствия ответственности! Я не нытик, который более всего боится, как бы не исчез повод ныть. Я не безвольный трепач. Я не подлец. Я иду.

— О чем ты задумался? — тихонько спросила Мэриэн. Он очнулся.

— Да ни о чем… Впадаю в нирвану. Просто хорошо, правда ведь? Она чуть улыбнулась.

— Мне сто лет не было так хорошо…

Чувствует она или нет? Догадывается или нет? Он плотнее обнял ее, осторожно поцеловал терпко, горьковато пахнущую шею, потом ясный подбородок, потом впился губами в горло, ощущая биение там, под тонкой бархатистой кожей. Краем глаза он видел — та таинственно улыбается в сумрак, то ли иронично, то ли упоенно…

— А кто лучше просчитывает твою статистику — я или та? — спросила вдруг Мэриэн. Он отшатнулся, но ее твердые руки, валявшиеся у него на затылке, вдруг напряглись, потянули его голову обратно, и он подчинился, безвольно упав губами на ее подставленные полураскрытые губы. Неужели догадывается? Ее кожа была горячей, но сама женщина лежала вяло, единственно только не выпуская его. Тело протестовало, мышцы просились в бой, хотелось скрутить ее в бараний рог, измочалить, чтобы кончился этот непонятный и унизительный покой, чтобы сломалось ровное дыхание… Он протянул руку и сквозь почти не ощутимую ткань темптера скомкал пятерней ее крупную тугую грудь. Хоть бы вскрикнула, что ли, неужели не больно?.. Ее сердце ритмично, равнодушно клацало совсем близко от его пальцев.

— Пожалуй, уже поздно, — проговорила Мэриэн, и он сразу отдернулся. — Я пойду…

— Я хочу тебя, — сказал он на пробу, и она опять улыбнулась, на этот раз отчетливо удовлетворенно.

— Завтра очень важный эксперимент, — сказала она, поднимаясь с тахты, — тебе надо выспаться. Сегодня ведь подключили две новые энергостанции… Завтра должна получиться связь.

— Что ты понимаешь в колбасных обрезках, — сказал он. — Работы еще месяца на три… Останься, а?

— Нет, нет, — игриво сказала она, оправила брюки, взбила высокий воротник темптера и вышла, играя обтянутыми бедрами.

Надо выждать еще с полчаса, подумал Мэлор. Боже, что мне предстоит… Года три. Один в этом неуютном холодном зале, с экраном во всю стену, и за экраном — ничего, только звезды и пустота, и туманный шар Терры в пятидесяти тысячах километров… Как будет трудно…

Дверь открылась, и Мэлор в панике повернулся. Но это лишь Мэриэн — просунула головку в каюту, пропела улыбаясь: «Спокойной ночи, приятных снов…» и удалилась снова. Ничего, подумал Мэлор злорадно, завтра ты у меня попляшешь…

… - Честное слово, по нему никак нельзя было сказать, что он задумал такое! Был такой же, как всегда… Честное слово! — она жалобно смотрела на Чжу-эра.

Тот стоял, широко расставив ноги, положив ладонь на рукоять комбинатора, перед дверью в экспериментальный зал. Дверь была заперта. Толстая сталь отливала платиной, на ней лежали две четкие тени — коренастая, массивная — Чжу-эра и женственная, стебельковая — Мэриэн.

— Недооценили, — пробормотал Чжу-эр и опять, в который раз, долго нажал кнопку вызова. Экспериментальный зал не отвечал. — Что за бессмыслица? Что он может там сделать? Вы уверены, Мэриэн, что у него нет связи?

— Нет, — закивала Мэриэн, — я же каждый день считывала показания… — ее голос набухал скрытыми слезами.

— Да если бы и была, все равно нигде нет приемников… Что за бессмыслица!

— Он же был такой, как всегда; ласковый, глупенький, теленочек, кто мог подумать… Я уверена, что после той я как солнце была для него, он так клянчил, чтобы я осталась спать с ним…

— Хватит, — жестко бросил Чжу-эр, перестав терзать кнопку. Сквозь непроницаемую маску его лица пробилось на секунду раздражение. — Если он не отзовется, я отключу зал из сети воздухоснабжения. Да и отсечь его машины от источников энергии — дело получаса… Что за чертовщина, он сошел с ума! Он задохнется там и замерзнет, его машины будут немы…

— Так сделайте это! — крикнула Мэриэн. Ее голос рвался.

— Успеем. Я хочу понять, что он мог придумать. Он не включил пока аппаратуру, на генераторах ни ватта… Что ему могло там понадобиться, он же понимает, что выкурить его оттуда — пустяковое дело.

Чжу-эр был зол. Он терпеть не мог быть один, когда приходится самому придумывать решения, а потом еще за них отвечать. Он не мог простить Ринальдо этого проклятого доверия, которое тот ему оказал, послав лично присматривать за опасным ученым. Все приходилось делать самому, никто не говорил: голубчик, сделайте, пожалуйста, то-то и то-то… Все это было нестерпимо хлопотно, и страшно, и нервно, а теперь еще вот такой финт…

В микрофоне раздался отчетливый щелчок, и чуть измененный электроникой голос Мэлора спокойно произнес:

— Я слушаю.

Мэриэн дернулась.

— Почему ты ушел? — взволнованно крикнула она.

— Сколь отрадно слышать слезу в этом голосе, — ответил Мэлор. — А я уж думал, ты кибер.

Чжу-эр наклонился у уху Мэриэн и шевельнул губами.

— Я тебя обидела? — воззвала она. — Я что-то сделала не так?

— Ну что ты! — возмутился Мэлор. — Разве может кукла что-то сделать не так?

— Что?! — отчаянно крикнула Мэриэн. Из микрофона выплеснулся издевательский, садистский смех Мэлора.

— Чжу-эр с тобой?

Она в недоумении повернулась к Чжу-эру. Тот непроизвольно пожал плечами.

— Да, я здесь, голубчик. Что это ты надумал такое? Все складывалось так чудесно, тебе дали еще две энергостанции…

— Мало, — сказал Мэлор.

— Имей же совесть, — проговорил Чжу-эр, — там, внизу, люди недоедают, спят под дождем…

— Мне плевать на конкретных людей, — ответил Мэлор, — у меня цивилизация на шее.

Чжу-эр подобрался, совершенно неожиданно услышав из микрофона знакомые слова и интонации.

— Слушайте меня внимательно, сволочи, — пророкотали микрофоны. — Если не поймете- спросите, я повторю. Усвойте, зар-разы, как таблицу умножения. Мне нужна энергия, и вы мне ее дадите. Я посчитал, вы три года будете строить мне энергостанции по всей планете, спать под дождем и жить впроголодь, ясно? И строить мне энергостанции.

— Он сошел с ума, — прошептала Мэриэн. Чжу-эр качнул головой. Нет, это было не сумасшествие. Он узнавал интонации, и тело уже просилось в подтянутую позу, и поправить ремень, перечеркивающий грудь…

— Что вы говорите, Мэлор? — спросил он и сам испугался того, что назвал вдруг затравленного, забившегося в экспериментальный зал мальчишку на «вы».

— Я говорю, вы слушаете, — ответил Мэлор. — Не прослушайте, это может обернуться трагедией. Вас, как и уважаемого Ринальдо, подвела некомпетентность. Меня услали сюда, чтобы я делал связь и не смел мутить воду и мешать карты Ринальдо и его команде. Не возражайте, я все понял, пес вас возьми. Можно подумать, надпространственной связи не все равно — полтораста миллионов километров или полтораста парсеков. Дело лишь в энергии, ее действительно нужно очень много. Я просчитал. Так вот слушайте. Я не хочу, чтобы Солнце стало сверхновой. Или даже просто новой. Светило Терры несравненно ближе, и тот, кто может прекратить процессы, ведущие к вспышке, тот может их и начать. Начать мгновенно. При попытке ворваться ко мне я нажимаю кнопку. При попытке отключить мой воздух, пищу или что-то еще я нажимаю кнопку. Одним словом, при любой попытке каким-либо образом оторвать меня от пульта я взорву здешнее солнце. Я знаю, как это делать, я профессионал, а не дилетант, как те несчастные нейтроноскописты, между нажатием кнопки и взрывом пройдет не больше получаса. Двадцать семь минут с секундами, как видно из моих расчетов. Вы хорошо меня слышите и понимаете?

— Да… — шевельнул посеревшими губами Чжу-эр, а Мэриэн лишь кивнула, ее щеки пылали, она восхищенным, завороженным, сияющим взглядом смотрела на отблескивающую сталь двери, за которой находился узурпатор.

— Рад, — зло и весело сказал микрофон. — Вы будете строить энергостанции и подключать их мне. Если будет сбой в сроках против тех, что я укажу, я тоже нажимаю кнопку. Времени в обрез. Тогда мы спасем Землю. Правда, вся эта заваруха с эвакуацией окажется пустым номером, и мне по-человечески жаль Ринальдо. Но из двух зол я выбираю наименьшее. Вы меня поняли?

— Так точно… — вырвалось у Чжу-эра. Он испуганно встряхнулся, будто отгоняя наваждение, будто пытаясь проснуться.

Но проснуться не удалось. Там, в экспериментальном зале, залитом холодными огнями светильников, с режуще отблескивающими гранями пультов, с зеркальным полом, пребывала Власть. Она повелевала. Проклятая сталь на двери мешала прийти, дать ей кофе и укрыть ноги пледом.

— Я понимаю, — проговорил он медленно, осторожно подбирая слова. — Мне вы не доверяете, еще бы… Но Мэриэн. Она же любит вас, вам было хорошо…

— Голубчик, — сказал микрофон, и Чжу-эр автоматически прижал руки к бедрам, а потом со злобой встряхнул ими. — Пропади она пропадом, ваша шлюха…

Мэриэн содрогнулась, вздернув прекрасной головой, но улыбка не пропала с ее губ.

— Мэлор… Вы серьезно думаете, что сможете просидеть над этой вашей кнопкой три года?

— Должен, — ответил Мэлор, словно в древнем, не очень талантливом фильме.

— Но… это же чушь. Когда вы заснете…

— Я не засну. У меня большой запас стимуляторов, я не буду спать эти три года.

— Ты отравишься! — крикнула Мэриэн.

— А что прикажешь делать?

— Мэлор… — голос Чжу-эра дрогнул. — Я клятвенно обещаю вам, что мы не… не сделаем ни одной попытки насильственно прекратить ваше предприятие. Вы убедили меня. Клятвенно обещаю. Откройте люк, не губите себя. Будем работать вместе. Вы же умный человек, вы знаете, что переиграли Ринальдо. Сила у вас, значит, будущее за вами…

Как только язык повернулся сказать такое… Двадцать лет вместе, двадцать лет… как верный пес…

Но язык повернулся. Потому что ход истории необратим.

— Вы понимаете, Мэлор? Товарищ руководитель…

Руководитель чего? Как подобрать слово, какой титул того, кто держит сейчас руку на самом страшном оружии в истории человечества и лечит подобное подобным? Руководитель…

— Раз будущее за вами… Служба Спокойствия всегда была с теми, за кем будущее…

Мэлор долго не отвечал.

— Я верю вам, Чжу-эр. И я почти верю этой женщине, и мне очень трудно отказаться от ее тепла, каким бы морозным оно ни было. Но я уже не человек, вы поймите. Я взвалил на себя ответственность за исход великого предприятия и не могу ставить этот исход в зависимость от такого ненадежного детектора, как человеческое доверие. Я верю, но как руководитель обязан исходить из худшего.

И это решило дело. По-настоящему решило. Если бы дверь открылась, и Власть сказала бы: «Хорошо, я верю», Чжу-эр без колебаний низложил бы ее и старался бы не вспоминать потом о своей минутной слабости, ибо это оказалась бы не настоящая Власть. Настоящая Власть должна опираться лишь на себя и зависеть лишь от себя.

Но дверь не открылась, и Руководитель доказал, что он достоин Власти. Достоин посылать на смерть. Достоин преданности. Доказал, что будущее действительно за ним.

Чжу-эр сказал:

— Я очень боюсь, что вы один сойдете с ума.

— Постараюсь дождаться дня победы, — ответил Мэлор. — Если вы и впрямь хотите мне помочь, давите поактивнее на Временный совет Терры. Энергостанции! Не жилье, не заводы, не сельхозцентры — энергостанции! — голос, летевший из микрофонов, звенел яростным фанатизмом и силой. — Вы меня понимаете?

— Так точно! — ответил Чжу-эр с уже забытым, казалось, удовольствием. Сердце его пело, и жар бил в мозг. Он будет давить! Он оправдает доверие.

…двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… двадцать восемь шагов, теперь налево, вдоль пульта, как там пульт? Все огоньки горят нормально, голова кружится, в глазах слегка рябит, девять, десять, одиннадцать, все-таки в зале много не нагуляешь, я выйду отсюда совсем стариком. Так, переведем дух… Заснуть бы. Надо принять еще таблетку, где они у меня… я что, забыл, где они у меня? нет, еще не время приема, нельзя так часто, можно отравиться, а может, я уже отравился, потому так плохо — где график приемов, где часы? Вот часы. Вот график приемов. Все правильно. Покамест можно поесть, хоть и не лезет, и думать про еду омерзительно, а надо, пососу чего-нибудь солененького, колбаски там, или корнюшончик сделаю… Огонь!! Красный огонь!! Как медленно палец летит к кнопке… Все!!! Все!!! Конец, всем, всему конец! Палец завяз в воздухе… Ох, померещилось… Все спокойно, везде зелень… Аж пот прошиб, надо сесть, а где кресло — вот кресло. Хорошо, что вовремя разобрался, а то как тиснул бы ее… Меня сто лет потом от наркомании будут лечить, я и сейчас уже не человек, а когда выйду, это еще не скоро, но ты не трусь, Бом, все еще будет, и сон, и зелень на Терре, и зелень на Земле, лес, поле, море, Бекки, на лыжах поеду с ней, купаться поеду с ней, только бы не сойти с ума, только бы эти идиоты не наделали глупостей, Бекки, Бекки, ласонька моя, девочка, как же мне тут одиноко одному, а кто это, кто сквозь дверь сочится, дым! Удавить меня вздумали! Где пульт? Почему я так далеко от пульта?! А, померещилось, это Мэриэн сочится… Надо проверить запоры люка. Ну? Все правильно, все в порядке. Давай гулять. Раз, два, три… Спать… я совсем же не хочу спать, я только скучаю по подушке и покою… по ее голове на подушке, по волосам, расплесканным на белой материи, при свечах, без свечей, по яркому свету зачарованно приоткрытых губ, надо отвлечься. Почему я взял с собой так мало книг — но я и десятой доли не прочел, по совести говоря, а как там пульт — пульт в порядке, все горит зеленым светом. Ну ладно, надо только отключить экран, а то я не могу больше видеть эту чертову бездну, и этот проклятый шар все висит, того гляди упадет, а я не хочу, чтобы упало, где кнопка отключения, ага, вот она, сейчас будут просто стены, будет хорошо, тепло, уютно… Стой!!! Это ж Та Кнопка!! Подальше от пульта, ничего не трогать, господи, сколько можно; сколько нужно, столько и можно, можно, и можно опять, и нужно опять, и таблетку принять уже можно, и нужно, заложить под язык эту маленькую штучку, достать из кармана, только не помню зачем это нужно, а она такая противная, ей-богу, лучше бы ее не доставать и не класть, но раз уж взялся…

Ф-фу… Как хорошо отступает туман в голове. Ну вот, все хорошо. Надо принимать чуть чаще, раз в пять часов, а не раз в шесть. А то я здесь наворочу. Давай-ка, Бомка, пообедаем, жрать полезно для здоровья. Ты глянь-ка, Бомка, полгода осталось! Во здорово, два с половиной уже отбарабанили! Держись, Мэлоришка, мы им вломим, отрабатывай свое имя роскошное! Ах, Бекки, Бекки… ах, Мэриэн, Мэриэн… ах, длинноногая из Крыма… ах, Ленка из девятого класса, как мне вас всех тут не хватает!.. Вкусно. Очень вкусно. Нагулял аппетит, стервец, ай да я! А что, с утра, верно, километров десять оттопал по залу. Лечебная ходьба, это вам не хухры-мухры. Ай да огурчики, очень вкусно! Наша переважит, Бомка!!

— Товарищ Руководитель, — голос с потолка. Что? Кто? Где кнопка?!

— Как вы себя чувствуете? Мэлор разлепляет губы.

— Хорошо…

— Простите, не слышу… Вы меня слышите? Товарищ Руководитель! — какой страх у него в голосе, никак, и впрямь волнуется, шельма!

— Я чувствую себя хорошо, — внятно говорит Мэлор. — Только очень не хватает какой-нибудь мэриэн.

— Я здесь!.. Женский голос!! Не открывай люк!!

— Я счастлива, что вы обо мне помните…

— О ком же мне еще и помнить, как не о мэриэнах, — галантно говорит Мэлор.

— Товарищ Руководитель. Планета просит отсрочки завтрашнего пуска. Совершенно объективные причины…

Можно забыть график приема стимуляторов, пищи, прогулок, но этот График он помнит! Помнит, и не забудет, будьте вы все прокляты!

— Пуск завтра, в семнадцать ноль-ноль по среднетеррианскому. План был утвержден Временным советом, что же еще?

— На планете, в районе станции, наводнение. Поля и аппаратура затоплены, там голод, почти тысяча человек погибли, и еще умрут от голода, потому что склады пострадали. Синтезаторы не работают, для них нет энергии, могут начаться эпидемии, среди пострадавших женщины и дети…

Женщины. Мэриэн. Двадцать Мэриэн, сорок, сто… красивых, уверенных, спокойных, равнодушных, им полезно поголодать, чтобы слетела спесь, так. Дети. Дети, которых рожают эти Мэриэн, не от него, не от Мэлора, он-то здесь один… Какая все это чушь — пять тысяч мэриэн!..

— Мне нужна энергия! Энергия, а вы мне про эпидемии, голубчик.

— Но нужно накормить людей! Нужны медикаменты, пища, нужно, чтобы новая станция хотя бы трое суток работала для местных синтезаторов, хотя бы трое суток! Это минимум, товарищ Руководитель, планета просит именно этот минимум, трое суток!

— Даю вам пять часов. Если в двадцать два ноль ноль завтра очередные мегаватты не поступят ко мне, я взорву звезду. Я веду борьбу за цивилизацию! Вы меня поняли? Я четко выражаюсь? Двадцать два, и не лезьте ко мне с какими-то тысячами жертв, я считаю на миллиарды! Энергия!! Энергия!! Время не ждет!! Я знаю, что могут люди! На что они способны, когда их ведет великая цель!

… - Мэриэн. Вы что, так намерены тут ночевать?

Мэриэн застенчиво, беспомощно улыбнулась и отодвинула свесившуюся на лоб прядь волос. Она сидела, прижав колени к подбородку, прямо на полу коридора, прижавшись спиной к двери в экспериментальный зал. Тронный зал. Сталь тускло отблескивала в свете ночников.

— Уже второй час, — Чжу-эр украдкой, пользуясь тем, что Мэриэн опять уткнулась лицом в колени, разглядывал ее ноги, обтянутые серебристыми брюками. Странно, подумал Чжу-эр. Пока она была спокойна, я и внимания на нее не обращал. Сотрудник, да еще не оправдавший в свое время доверия… Наверное, только сейчас она и становится женщиной. Наверно, женщина еще не женщина, пока она в кого-то не влюблена…

— Я совсем извелась, — сообщила Мэриэн. — Полтора месяца осталось, я не могу больше, сердце рвется. Как он там? Я все пытаюсь представить… — она передернулась. — Никогда не подозревала, что человек может такое.

Чжу-эр пожал плечами.

— Когда человек делает дело, он на все способен.

— Ах, перестаньте! Вы не понимаете. Вы такой… а он… Он удивительный, Чжу-эр. Что я была за дура!.. Он… он один такой, вы улыбаетесь, я чувствую, что вы улыбаетесь, вы не можете не улыбнуться, когда при вас говорят такое, а я знаю. И мне не стыдно говорить вам. Просто я уже поняла, а вы еще не поняли.

Чжу-эр опять пожал плечами.

— Принести вам что-нибудь лечь?

— Нет, спасибо, — она наконец-то подняла на него поверхностно благодарные, отрешенные глаза. — Я так.

Он помялся секунду, а потом также сумрачно спросил:

— Можно мне посидеть вместе с вами?

Из-под сосредоточенного, скорбного выражения ее лица на миг протаяла улыбка.

— Пожалуйста, не надо. Вы же видите, я жду. Чжу-эр кивнул. Он и не ожидал другого.

— Да, конечно. Спокойной ночи, Мэриэн.

— Спокойной ночи, Чжу-эр. Приятных снов.

Сидеть и выговариваться. За многие годы… Перед девочкой… Вон как слушает — вытянулась в струнку навстречу моим словам, стоит на коленках, в модном своем балахоне, Чари, Чари, солнышко мое, неужели тебе и впрямь интересна эта стариковская чушь? И зеленая шелковая трава, и синие струйки неба льются на лицо сквозь листья, замершие над головой…

— И вы не пытались потом как-то переговорить с ней? Ринальдо скептически оттопырил нижнюю губу и покачал головой.

— Мне, видишь ли, казалось, что для того, чтобы так вот с бухты-барахты оставить хоть сколько-нибудь близкого человека, в то время когда он совершенно беспомощен, чуть ли не дважды в неделю пробует отдать богу душу и вообще на всю жизнь, по-видимому, останется калекой… как оно и вышло…

— Да какой вы калека!

Ринальдо улыбнулся половиной лица.

— Во-от. Для этого, полагал я. нужны очень веские причины. И если уж она это сделала, если пошла на такой шаг, то не следует ей мешать, как-то появляться вновь, вновь заставлять ее мучиться угрызениями совести… Я, видишь ли, валяясь в госпитале, думал, что она из-за меня может мучиться угрызениями совести. Она ведь ушла, не говоря ни слова, как мне передавали, не оставив ни записки, ничего… я был в совершенном недоумении. Я пытался строить варианты, и от нечего делать, в перерыве между операциями измымлил этакое стихотворение в прозе, помню как сейчас:

Если ты поверила тем, кого не любила — или говорила мне о своей нелюбви — и не веришь больше мне, не веришь тому, кого любила — или говорила мне о своей любви — и который любил и любит тебя — тогда иди, и мне не жаль расставаться с тобою. Если ты устала быть рядом с калекой, волноваться за сохранение жалких остатков его тела и духа и хочешь наконец жизни — иди, я не держу тебя и никогда не напомню о себе в будущем, и стань же счастлива. Если же произошло какое-то страшное недоразумение и я сам, не ведая об этом, виновен в твоем уходе, обидев тебя чем-то, о чем не могу теперь догадаться, то обьясни мне это, дай мне возможность загладить вину, и я счастлив буду снова стать с тобою вместе…

Что-то в этом роде. Прости, что процитировал это творение полностью, а не в конспекте, — он усмехнулся. — Тогда мне это казалось верхом поэтического мастерства и психологической глубины. Как видишь, мне и в голову не приходило, что она не просто ушла, а ушла к кому-то. То есть мелькало такое, когда очень одолевали боль и тоска, но всерьез я не рассматривал этот вариант. Я даже хотел ей послать сию виршу… то-то было бы смеху! Во-от… Но тут мне опять стало хуже, знаешь ли, опять месяц на пределе, еще пять реанимаций… и когда снова очухался, то счел себя не вправе даже таким робким способом навязывать ей тот жалкий огрызок человека, которым стал. Искусственные легкие, искусственные почки, искусственная простата, 73 процента чужой кожи, четыре сращения позвоночника с подсадками донорского спинного мозга… Одним словом, подарочек. Ну, а потом — очень не скоро, я еще почти год отирался по госпиталям… я узнал, что она с твоим отцом, и окончательно угомонился, так она и не насладилась моими достижениями в области литературы… — Ринальдо опять улыбнулся.

Он рассказывал, он купался в ее внимании, ее сочувствии, запрокидывал голову и пил свет летнего неба, но думал о своем. О своем, о чем не мог рассказать ни ей, да и никому. Никому, пока не закончена эвакуация, пока не взорвалось солнце и его вахта не пришла к концу.

Доделывать, переделывать, начинать сначала нам придется еще не раз… Еще не раз… Начинать сначала придется еще не раз… Это писал Ленин, Чари, почти два века назад. Еще не раз… Но, Чари, солнышко мое, вот что я думаю… Начинать сначала можно лишь с людьми, которые понимают, сознают, знают, где была допущена ошибка, и почему эта ошибка не фатальна, и как ее исправлять… Но в периоды, когда мы вдруг уверяемся, что переделывать больше не придется, что делаемое сейчас совершенно правильно и нужно лишь делать это как можно скорее и лучше — тогда мы воспитываем в людях лишь веру, а не понимание, ибо это и быстрее, и проще, кажется более надежным… Ведь тому, кто понимает, надо объяснить, надо убедить — значит, надо быть умнее его, увереннее его, а подсознательно мы не всегда в этом уверены, и в своем уме, и в своей уверенности… а тому, кто верит, можно только приказывать. Прекрасно. Надо верить, любить беззаветно, видеть солнце порой предрассветной… Солнце. Но вот приходится отступать, чтобы переделывать, — и нельзя об этом сказать, потому что вера однонаправлена, она исключает отступление и переделывание. Все перестают верить вообще, и в прежнее дело, и в нынешнее. Наступает апатия. И чтобы избежать ее, не говорим тем, кто верит, о необходимости отступать и переделывать, и начинаем, с неизбежностью начинаем лгать, выдавая отступление за наступление, переделывание — за улучшение уже созданного, скрываемся за словами, за демагогией, и, раз начав, уже не в состоянии остановиться, идем на ложь, на преступление, сковываем себе руки, постоянно боимся, как бы что-то не всплыло, думаем, что все это в интересах дела, а на самом деле заботимся уже не так о деле, как о конспирации… Ах, Чари! Мы поставили во главу угла не своекорыстие, а мораль — и издеваемся сами же над этой моралью. Мы положились почти исключительно на субъективный фактор — и калечим его, увечим, насилуем, как нам заблагорассудится! Преступление… Самоубийство!.. Чари, что это был за мозг! В двадцать втором году прошлого века он знал, что мы способны в борьбе за мелкие, сиюминутные цели к этому прийти, и мучился от такой угрозы, и, как мог, старался ее предотвратить. Уже тогда он называл наши ошибки, наши заговоры в тиши запортьеренных кабинетов «келейно-партийно-цекистскими притушениями поганых дел», это подлинные слова, почитай телефонограммы того времени, я помню наизусть, это не закрытые документы, это опубликовано, и он не бросал слов на ветер… Он писал: мы не умеем открыто судить за поганые дела, за это нас всех и Наркомюст сугубо надо вешать на вонючих веревках, и я еще не потерял, писал он, надежды, что нас когда-нибудь за это поделом повесят… Наркомюст — это так тогда называлась Академия Чести и Права, Чари, а, ты сама догадалась… Нас не повесят, Чари. Просто взорвется Солнце. А оно могло не взорваться… могло, и я мог это предотвратить, но не захотел, и не жалею об этом, потому что уже было поздно. Но, Чари!

В кого превратятся переселенцы, когда узнают, что их там жестоко обманули? Какой чудовищной, непредставимой силы апатия овладеет ими, какое неверие, Чари, какая усталость, равнодушие? Ладно, первые годы им придется быть героями, чтобы выжить. Но потом, когда трудности будут преодолены, когда возникнет хотя бы минимальный достаток — в кого превратятся эти храбрецы, герои, гуманисты, энтузиасты, гвардия человечества, генетическая элита? Поверившие нам, отправившиеся осваивать в труднейших условиях новую планету, а ведь, Чари, землеподобная планета — это все-таки совсем не Земля… покорившие ее во имя своей Родины, во имя своей расы, во имя оставленных на Земле родителей, жен, детей, уверенные, что трудятся для их жизни, а не после их смерти?.. Каких детей они вырастят? Какое плюющее на все и всех стадо, каких преступников, наслажденцев, не ведающих высоких чувств, потому что мы надругались над их высокими чувствами неслыханным, непредставимым способом? Как смогут их руководители завоевать хоть клочок доверия после такого шока?

И я ничего, ничего не мог сделать. Все время поздно, поздно… Последнее время мне приходит в голову, что тогда, когда действительно объективно обусловленные опасности, объективно обусловленная борьба была выиграна — ну, борьба за мир, борьба с капитализмом, борьба за продовольствие, борьба за экологию, — человечество стало как-то генерировать другие опасности, другую борьбу, чтобы не было времени, чтобы руки не доходили за действительно важную, единственно важную борьбу — борьбу за него самого, за его лицо… Хотя это, наверное, параноидальный бред…

Этот мальчик… Мэлор Саранцев. Это он со мной сделал такое. Он меня перевернул. Он даже не понял, что сделал со мной, когда спросил: а кто нас сделал такими? Я испугался, Чари! Понял я не сразу, но испугался уже тогда. Действительно, чего мы можем требовать от людей, когда мы здесь, направляющие их, забыли те правила, которые формулировали создатели системы и при которых единственно возможно ее функционирование? Нет, пусть не забыли, но стараемся не вспоминать, потому что при повседневных делах они якобы мешают… а на самом деле просто трудно по-настоящему думать…

Ах, если бы можно было тебе это рассказать! Ты сказала бы: как вы можете это терпеть? Вы — самый страшный убийца и преступник в истории, я ненавижу вас и презираю! И я бы кивнул, соглашаясь, и поцеловал тебе руку.

Нет, ты сказала бы: как вы можете это терпеть? Неужели вам не противно? Неужели вам это нравится, раз вы взялись за это и делаете так, как делаете? А я бы ответил: но ведь кому-то надо было. Нет иного способа сохранить наш род. Что мне еще оставалось, как не взяться? Если бы не я, дело делал бы какой-нибудь Чанаргван… ох, прости, Чари… но он действительно делал бы хуже, грубее… И я тоже поцеловал бы тебе руку.

— Неужели вы больше никогда никого не любили? Ринальдо улыбнулся половиной лица.

— Кажется, влюблялся… Ведь мне же было двадцать два, когда взорвались эти трубопроводы… Калека не калека, но организм брал свое… правда, довольно недолго… Ты не понимаешь, Чари, то были совсем разные вещи. Совсем по противоположным углам. Любовь и влюбленность…

— Не могу себе представить, — тряхнула она головой. — Уж если да, так да, а нет — так нет.

Из лесу раздался топот и, вымахнув из-за седой сосны, едва не споткнувшись о ее могучие, торчащие из земли корни, показался секретарь. Он и в подметки не годился Чжу-эру, но служил исправно. Чжу-эр. Он так и не вернулся, и Мэлор все еще не дал связи, а идет уже четвертый год… Не оправдал доверия. Милый мальчик, но в научном плане, по-видимому, оказался не столь состоятелен, как показалось вначале. Может статься, и его план со стабилизацией Солнца был утопией?.. Если бы так!..

Ринальдо натужно поднялся с травы. Чари попыталась ему помочь, но он поднялся сам.

— Шифровка на ваше имя, товарищ Председатель комиссии! — крикнул секретарь, замирая перед Ринальдо. — Из Координационного центра!

Ринальдо стало не по себе. С тех страшных дней он не мог слышать этих слов спокойно. Ну, что там еще? Или те, на Трансмеркурии, после вчерашнего замера снова урезают срок? Последнее время они все отодвигали предполагаемый момент взрыва, что-то там в Солнце шутки шутило, но приятные шутки, почти на две недели отодвинулась гибель… Теперь решили вновь придвинуть?

«Трансмеркурии — Центру… — ну, так и есть. Спокойнее, спокойнее, не год же они крадут, ну, день, ну пусть хоть пять… — Уже довольно давно стали наблюдаться странные явления, которым мы не могли найти обьяснения в рамках существующих теорий, а именно — необьяснимое замирание процесса. Сегодняшние замеры в корне меняют всю картину. Мы не беремся пока ничего интерпретировать, хотя между собой, разумеется, пытались это сделать и, разумеется, будем еще пытаться. Процесс совершенно прекратился. Солнце совершенно стабильно. Мы не беремся предсказывать, что это окончательный результат, после происшедшего мы вообще ни в чем не уверены, но на данный момент Солнце совершенно стабильно, совершенно стабильно, и опасности взрыва на ближайшие несколько миллионов лет нет никакой. Волконский, Армстронг, Кабурая».

Впервые Ринальдо читал в шифровках литературные обороты. Но теперь он даже не заметил их. Свет гас неудержимо, и воздух стал твердым, он не втекал в легкие, а жесткой холодной стеной стоял перед ртом. Земля колыхалась.

— Да что же это… — выдохнул Ринальдо. — Чари!..

Он выронил сначала шифратор, потом бумажку с невыразительными пятнами, а потом сам повалился на теплую, терпко пахнущую траву Земли.

…Чари оторвала губы от руки Ринальдо, неподвижно лежавшей поверх простыни, — серой, чуть влажной, поросшей мелким серым волосом, исхлестанной синими рубцами вен, рябых сейчас от красновато-коричневых точек — следов вливаний. Обернулась на сердитый окрик матери.

— Не смей на меня кричать! — Чари давилась слезами, ее голова судорожно, злобно дернулась. — Не смей! Ты не понимаешь! Он самый добрый! Самый замечательный человек на этой поганой планете, самый нужный, я его люблю!

— Дура!! — закричала Айрис. — Истеричка! Встань сейчас же!!

— Товарищи, товарищи… — растерянно проговорил врач. — Потише же…

— Он умирает, — сказал Акимушкин, всматриваясь в серое, неподвижное лицо, опрокинутое на тонкую подушку. Веки лежащего затрепетали, но не открылись, и замерли вновь, глубоко вдавясь в глазницы, туго обтягивая глазные яблоки. На виске медленно колыхалась жила, высоко горбясь над кожей. — Помолчите вы все. Ринальдо умирает.

Чари вновь припала к его руке, ее узкие плечи затрепетали, она зажмурилась, издав странный горловой звук. Один из бесчисленных проводов, шедших к Ринальдо от бесчисленных аппаратов, стоявших вокруг, зацепился за ее локоть — врач молча отвел провод в сторону. Ринальдо лежал, как в паутине, паутина мерно гудела, что-то булькало и переливалось в аппаратах, что-то щелкало, что-то едва слышно шелестело, но он умирал.

Не умирай, думала Чари, исступленно втискиваясь раскрытыми губами в холодную, дряблую кожу. Я ведь знаю, тебе нет и пятидесяти, и этот ад кончился, все теперь хорошо, я буду с тобой, ведь дочь — это почти то же самое, что мать, не умирай… Ведь только теперь и жить…

Это не совсем так, отвечала ей дряблая кожа. Теперь-то жить и незачем. Я все сделал. Ты хорошая девочка, но мне от этого не легче. Ты — не моя цель, понимаешь?

Понимаю, кричала Чари, но ты все-таки попробуй, ведь тебе последнее время так хотелось отдохнуть, понравилось бывать у нас в саду, днем ты будешь рассказывать мне все, что захочешь, рассказывать про людей, ты ведь знаешь, что такое люди, ты ведь добрый, самый добрый, а потом, потом я тоже буду с тобой, хочешь? У меня никого не было, ни разу, совсем, я тебя люблю, только…

Спасибо, отвечала ей дряблая кожа.

Не смей умирать, думала Айрис. Ты всегда был эгоистом, ну хоть раз подумай обо мне, умерь свою жестокость, я и так уже ничего не стою; как я буду жить, если умрет человек, кому само мое существование уже причиняло боль, мне же совершенно не для чего станет жить, не умирай, не смей, я отдам тебе девчонку, ты будешь часто бывать у нас, будешь жить у нас, будешь с ней, но про меня; давай теперь так, нам обоим будет опять сладко-больно, но по-новому, я не хочу, чтобы ты умирал… Она льнула взглядом к синим, присохшим к глазным яблокам века, гипнотизировала, кричала…

Нет, отвечали ей закрытые глаза. Я вырос из возраста, когда играют в такие игры. Не торгуй дочерью, оставь ее в покое, она замечательная девочка, она еще может быть счастлива, она будет счастлива…

Не смей грубить мне, кричала Айрис, изо всех сил прижимая ладони к щекам. С каких это пор у тебя вошло в моду умирать при мне, да еще говорить колкости при этом? Ты что, забыл, с кем говоришь? Ты что, забыл, что всю жизнь безнадежно меня любишь?

Не забыл, отвечали ей закрытые глаза.

Послушайте, товарищ председатель, растерянно говорил Акимушкин, невидящими глазами уставясь в высокий лоб, изъеденный тенями. Вам нельзя умирать, это же бессмысленно, еще масса дел. Да ничего еще не кончилось! Черт меня побери, если я знаю, что делать с океанами. Течения работают, все побережье Южной Америки превратилось в пустыню, все острова Полинезии, запрещен лов рыбы во всех океанах, кроме Ледовитого и прилегающей к нему части Атлантики, где еще с прошлого века ничего не осталось… Земля на грани катастрофы, а вы умираете!

Знаю, отвечал ему высокий лоб. но что же делать, всему есть предел. Я сделал дело своей жизни. Делом твоей жизни станут океаны.

Но я же не знаю, что с ними делать! Не знаю даже, как подступиться. Очнитесь, подумайте. Хотя бы пару слов, ведь даже если я придумаю, у меня не хватит духу, как у вас, так вот у руля, а ведь именно это самое главное. Я же просто чиновник, я слабый…

Я тоже, ответил ему Ринальдо.

Синий холм на виске лежащего пугающе вздулся, замер, затрепетал, медленно опал и перестал шевелиться. Секунду все стояли неподвижно и молча, только Чари всхлипывала горлом, а потом врач молча взглянул на часы и пошел по кругу, снимая с трупа контакты, отдирая присоски. На экране осциллографа сияла узкая, как лезвие, тонкая и неподвижная прямая линия, мимоходом врач щелкнул тумблером, и экран погас.

Мэлора опутывали паутиной разноцветных проводов.

— Здесь два срочных дела, товарищ Руководитель, — сказал Чжу-эр, перебирая бумаги. — То есть все дела срочные, но два особенно, на мой скромный взгляд, важны, и поэтому я позволил себе прийти сейчас, когда до процедуры остались считанные минуты.

Мэлор приподнялся в кресле, опираясь руками на подлокотники, и тут же рухнул обратно, словно руки его подломились, надпиленные в локтях. Глаза его горели безумным огнем, от которого пробирал жуткий и в то же время завораживающий холодок, — но это было еще что, а вот когда он вышел из экспериментального зала две недели назад…

— Неужели нельзя подождать какие-то полтора часа? — раздраженно спросила Мэриэн, под руководством медика с Терры готовившая стенд для процедур. В ее руках болтались концы проводов, рукава темптера были закатаны чуть ли не до плеч, обнажая точеные, чуть тронутые искусственным загаром руки, в движениях которых за эти недели уже стала намечаться уверенность и сноровка. Она все хотела делать сама. Мэлор с удовольствием следил за ее действиями — как она нагнулась к приземистому, истыканному многочисленными рукоятками генератору, подставив взору Руководителя обтянутые брюками безупречные ягодицы, как стала присоединять разноцветные контакты фидеров, свесив чуть ли не до пола волнистые пепельные пряди, как выпрямилась, неловко поправила тыльной стороной заполненной проводами ладони волосы, как, уловив его следящий взгляд, с готовностью улыбнулась в ответ.

— Первое, — сказал Чжу-эр, подавая Мэлору бланк сообщения, хотя Руководитель читал еще с трудом. — Среди людей, просящихся на Терру после отмены геноцида, наш работник встретил имя, которое показалось ему знакомым по вашему делу, товарищ Руководитель. Имя вашей Бекки.

Мэриэн выпрямилась, медленно и угрожающе, не успев присоединить очередную порцию контактов. Ее брови съехались на переносице, уголки губ провисли.

Мэлор спрятал глаза, его тонкие пальцы ощутимо впились в упругие подлокотники, побелев больше обычного.

— Вот… — сказал он бессмысленно. Чжу-эр ждал. Врач удивленно смотрел на Мэлора, держа в раздвинутых руках какие-то блестящие инструменты.

— Это совершенно немыслимо, — тихо выговорил Мэлор, и на миг показался Чжу-эру удивительно похожим на молодого Мэлора, который корчился с завернутыми руками, нерешительного и слабого, совершенно не подходящего к обстановке восьми разнонаправленных селекторов (один — прямая связь с Землей, с Координационным центром), готового на все секретаря в черном мундире (недавно получившего звание подполковника Службы Спокойствия) и ослепительной женщины, покорно ковырявшейся с медицинской пакостью ради него, изможденного, бессильного и всевластного.

Мэриэн, не скрываясь, облегченно вздохнула и вновь наклонилась к генератору. Мэлор рассеянно скользнул по ней взглядом.

— Пускать эту девочку в ад моей Терры… — задумчиво проговорил он. — Ведь наша планета покамест не слишком уютна, не так ли? — звонко спросил он и неожиданно воззрился на врача.

Чжу-эр тоже взглянул на врача. Он взглянул коротко, но этого оказалось достаточно, врач неловко шевельнул хрупкими руками.

— Сейчас, разумеется, ее нельзя назвать уютной, — забормотал он, — но мы там, внизу, не унываем. Мы полны веры в светлое будущее и творим это будущее своими руками, своим пусть тяжким, но вдохновенным трудом… — он искательно покосился на Чжу-эра. Чжу-эр был непроницаем.

— Вот и прекрасно, — проговорил Мэлор. — Тем более. Подойдем с другой стороны… Даже услышать о том, что я жив, и мало жив — управляю… руковожу, — произнес он дьявольской усмешкой, сломавшей на миг его лицо, слернув высохший рот куда-то к уху. — Нет. Придумайте что-нибудь, голубчик, пусть останется на Земле. Нельзя, чтобы кто-то из прежней жизни меня видел, это… — он глубоко вздохнул, задумался. — Будет мне мешать, — легко сказал он.

Мэриэн выпрямилась, ее глаза сияли.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Пропади ты пропадом, — ответил Мэлор. Она беззащитно улыбнулась, зачарованно глядя на него.

— Второе, — сказал Мэлор.

— Это, собственно, уже давно, но я не решался докладывать ввиду вашего пошатнувшегося за время свершения подвига здоровья, товарищ Руководитель. Но положение таково, что требует безотлагательных мер, да и Временный совет требует вашего личного координирующего и вдохновляющего вмешательства…

— Почему Совет сам не вдохновляет и не координирует, собственно говоря? — с усталым раздражением спросил Мэлор, склоняя голову глубоко налево, потому что на правую сторону шеи заботливые руки Мэриэн накладывали контакт. Одна рука накладывала, а другая осторожно, с безграничной нежностью погладила Мэлора по шее, поднялась к уху…

— Кыш, кыш, — сказал Мэлор. — Подожди…

— Совет- это только Совет, а вы — Руководитель, — пожал плечами Чжу-эр. Вопрос казался ему праздным. — Вы умеете решать и решаться — это не каждому дано. Совет осуществляет…

— Мою волю, — произнес Мэлор с издевкой.

— Какой у тебя голос сейчас противный, — заметила Мэриэн.

— Дело в том, — продолжал Чжу-эр, — что в процессе строительства и эксплуатации бесчисленных энергостанций, которые возводились в крайней спешке, без необходимой изоляции от среды, эксплуатировали выше всяких мер, экология Терры несколько нарушилась. Средняя температура на планете повысилась почти на четыре градуса, пустыни за последний год сьели чуть ли не половину суши, господствующие океанические течения и муссонно-пассатные потоки изменили направления, катастрофически участились тайфуны в наиболее населенных и богатых ресурсами регионах планеты. Кроме того, полярные шапки интенсивно тают, десятки тысяч квадратных километров плодородных земель уже затоплены, население продолжает недоедать…

По мере того как Чжу-эр говорил, дряблая кожа щек Мэлора все больше проседала вниз, обволакивая тестообразной массой присосавшиеся к шее контакты. Врач, отвернувшись от всех, копошился в аппаратуре. Мэриэн, влюбленно блистая огромными глазами, присела на пол рядом с Мэлором и прижалась грудью к острым его коленям.

— Совет запрашивает вашего мнения относительно возможности несколько уменьшить активность светила на время, пока не будут ликвидированы последствия и поставлены надлежащие барьеры на пути утечки энергии в окружающую среду.

— Они с ума спятили, — пробормотал Мэлор. — Это ж звезда, это же не керосиновая лампа: прикрутил, раскрутил…

— Кроме того, население просит вашего выступления по телевидению. Несколько ободряющих слов. Согласитесь, товарищ Руководитель, за эти три года население Терры сделало немало и пожертвовало немалым. Оно вправе требовать, чтобы вы лично поздравили его с успешным окончанием грандиозной работы и наметили планы на будущее.

— Это ладно, — сказал Мэлор, — это хорошо, но звезда…

— Совет надеется на вашу мудрость и решительность.

Сказать им? Сказать им, что я не знаю, как управлять звездами в тонких процессах? Что я не знаю, возможно ли это в принципе, и если возможно, то смогу ли я научиться этому достаточно быстро, так, чтобы успеть спасти их от бедствий и вымирания? Что каждый эксперимент над звездой чреват или ее взрывом, или схлопыванием?

Нет. Это не нужно. Им там, внизу, и без того тяжело. Зачем мне перекладывать на их плечи мои заботы, мне ведь не станет легче, они мне все равно не смогут помочь. Пусть верят в то, что я имею возможность выручить их. Все на мне. Я должен. Они доверяют мне, и я должен.

Как я всех за это ненавижу! Я для них здесь, и ненавижу их за это, я теперь для них живу, они мне верят, и совесть моя не даст мне вырваться, уйти, прекратить, и я их всех за это ненавижу, каждого и всех!..

Как хотелось плакать! Как хотелось выть, хрипеть, раздирать лицо ногтями, в кровь, в ошметки брызжущей красным кожи; бросаться на стены, исступленно колотить кулаками в гладкий пол, корчиться, биться, словно рыба, выкинутая из воды на раскаленный мертвый песок. Рыба… Я рыба, выкинутая на песок. Навсегда. Мне не вернуться в мою воду, где так спокойно, прохладно дышится, где так легко плавается, где Бекки, чуть шевеля плавниками в тени рифового барьера, ждет, все еще ждет меня… Мне никогда не стать снова человеком, милым, влюбленным и любимым, бесхитростным, детски добрым. Это ужас, это холод, холод — даже попытка вновь повести себя, как прежний Бомка, — неслыханная, неимоверная подлость по отношению к миллионам и миллиардам. Я права больше не имею, меня выбросило сюда, и я не мог не начать, потому что я был добрый, потому что я был человек… Я начал! Я нача-а-а-ал!!!

Он поднял бешеные глаза. Он увидел Чжу-эра, стоявшего в позе готовности, с раздутыми карманами; увидел согнутую спину врача, увидел спокойный, бессмысленно-ласковый взгляд Мэриэн, и опять налетело откуда-то из закоулков подсознания до боли реальное ощущение кошмарного сна, и стало ясно, что сейчас он проснется у себя на Ганимеде, в маленькой каюте без этой роскоши и всевозможных средств связи — символов и прерогатив власти, олицетворений права на получение информации, — рядом с маленькой, горячей и взволнованной Бекки… Чушь, я переработал, надо к врачу…

Но врач был здесь и ждал только знака.

А там, внизу, ждали другие люди, десятки миллионов людей, которые спасли десятки миллиардов других людей, а теперь, погибая сами, ждали, что он, заставивший их совершить подвиги, спасет теперь их самих, ждут, и ждут опять, и он должен, все время должен… кто начал раз, тот навечно должен, и передает долги наследнику, из поколения в поколение, и никто не в силах расплатиться, потому что история мчит вперед, подстегивая живущих, и те, кто у неподатливого руля ее всматриваются в летящую под колеса дорогу, едва просматривающуюся сквозь завесу холодного ночного ливня в свете слабых фар, неизбежно делают ошибки, и должны их исправлять, и не успевают их исправить, умирая, и оставляют их исправление другим, и новый рулевой, исправляя старые ошибки, делает новые, по уши увязает в новых, и это — вечно, и он, Бомка, среди вечных должников, волею судеб…

Мэлор сделал усилие и встал, всколыхнув облепившие его провода. Жестко сощурился, решительно подобрал углы рта. Провода еще качались, когда он смерил всех присутствующих всезнающим, всеуверенным взором и чеканно возвестил:

— Ничего, ребята. Справимся.

Мы действительно справимся, сказал он себе. Во что бы то ни стало. Во что бы то ни стало мы справились с угрозой Сверхновой. Во что бы то ни стало справимся с чем бы то ни было.

Ленинград 1977

Content

Вячеслав Рыбаков
Доверие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая