Наталья Павлищева

Княгиня Ольга

Вместо предисловия

Княгиня Ольга… Святая княгиня…

Одна из жен первого Рюриковича, князя Игоря Старого, правившая Киевской Русью после его гибели в древлянской земле за своего сына князя Святослава. Она первая официальная христианка на Руси, хотя и до Ольги христиане даже среди князей уже были. Ее сын Святослав разбил ненавистную русичам Хазарию, а ее внук, князь Владимир, крестил Русь.

Жизнь этой женщины не была ни легкой, ни спокойной, хотя при ее правлении Русь почти не воевала. В ее судьбе с избытком всего — драма матери, долго ожидавшей рождения сына, но потом не понимавшей его, и вдовство, многие годы одиночества в окружении людей и даже признание императора Византии, что она вполне достойна трона! Мы до обидного мало знаем о первых князьях Киевской Руси, а Ольгу помним скорее по мести древлянам за гибель мужа. По велению княгини был с помощью птичек с серой на лапках сожжен город Искоростень (она повелела собрать дань по три голубя и воробья с дома). Христианка Ольга в языческой стране мстила по языческим обычаям.

«Книга Степенная» (царская родословная), писавшаяся в XIV веке, уточняет происхождение Ольги: «…от Плесковскоя страны, от веси Выбутской, от языка варяжска, от рода же не княжеска, ни вельможска, а от простых людей». Вот так, можно сказать, народная княгиня получается!

И все-таки кто она? Версий множество:

— Гостомыслова дочь, поскольку звали, до того как княгиней стала, Прекрасой, а у достопочтенного ободритского князя была дочь Прекраса. Это по завету Гостомысла приильменские словене, кривичи, весь, чудь и меря призвали на свою голову его внука, сына средней дочери Рюрика Умилы, «наряд держать». Вопрос в том, что Прекраса — старшая дочь князя, следовательно, своему мужу Игорю Старому получалась просто теткой, и к моменту замужества ей было бы лет этак 140, а при рождении Святослава вообще 180! Нелепо.

— Дочь Вещего Олега. Абсолютно бездоказательно, но версия существует.

— Дочь половецкого князя Тмутаракана. Следовательно, мусульманка, невесть каким образом попавшая в нужный момент в псковские Выбуты. И неважно, что половцы появились у рубежей Руси уже после смерти самой княгини, захотелось кому-то — и предположили.

— Болгарка, которую привез князь Олег из похода.

— Простая крестьянка Прекраса, которую князь в молодости встретил на перевозе, не остался равнодушным к красоте, а та усовестила нахала. Да так, что много лет отповедь помнил и женился, когда в возраст вошел.

— И последняя версия: мол, что была простой варяжкой, взятой князем в жены малолеткой, видимо, в угоду дружине, приведшей к власти его отца и его самого.

Историки упорно не замечают одной фразы из летописи о князе Игоре, где говорится, что были у князя еще жены, но Ольгу он любил за ум. Почему все, что написано про жен, отнесли к одной-единственной? Вполне могло быть, что в 903 году князь Игорь женился на Прекрасе, которая за десять лет до того усовестила нахала на перевозе. И «из болгарех» ему князь Олег вполне мог привезти жену, возвращаясь от Царьграда. Вполне же логично, что Ольга — одна из княжеских жен. Первую звали Прекраса, какая-то еще была болгаркой… Просто она самая разумная и властная, потому и считался с ней больше, чем с остальными.

Глава 1

Княгиня зло блеснула глазами — глупая Потрава посмела сунуться без зова! Зашипела так, чтоб слышала только сама ближняя девка:

— Еще раз войдешь, когда не зову, отправлю в поруб!

Краем глаза заметила, как побелела Потрава, ближние холопы знали, что слово княгини закон, не пожалеет. Любая провинность карается очень жестоко, поэтому на всем княжьем дворе порядок. Всегда был порядок, еще при покойном князе Игоре…

Потрава с испугом залепетала:

— Княгиня… там священник… войти просит…

Ольга фыркнула, точно рассерженная кошка, дернула головой:

— Завтра. Недужная я… Пошла!

Ольга не сомневалась, что Григорий послушно придет и завтра, и послезавтра. Куда он денется? Будет ходить, услужливо заглядывая в ее синие с металлическим отливом глаза, ловить изменение изгиба узких, вечно сжатых губ. Боится… он боится за свое положение, боится за свое место при ней…

Григорий и без ответа холопки понял, что нужно уйти, согласно кивнул и поплелся к себе.

Он пытался воспринимать происходящее как послушание, это было его служение Богу. Много лет княгиня крепкой рукой держала подвластные Киеву земли, а воевода Свенельд помогал своей дружиной этой хватке не ослабнуть. Казалось, все вокруг было хорошо, но княгиню словно что-то разъедало изнутри.

Свеча, догорая, начала коптить. Григорий зажег новую и взял в руки пергаментный свиток. Чтобы успокоиться, нужно почитать, например, о солунских братьях. Кирилл и Мефодий тоже трудились на Руси, хотя и далеко от Киева — в Корсуни….

Но почитать не удалось, мысли упорно возвращались к княгине. Григорий со вздохом отложил пергамент в сторону.

Княгиня Ольга… Григорий с первого взгляда не поверил в ласковость княжьих взглядов и слов. Странное впечатление оставляло ее лицо для тех, кто умел приглядеться. Вернее, смел. Но смели немногие, а княгиня умела скрывать свои мысли и чувства. Выдавало только несоответствие. Глаза и губы этой женщины словно жили отдельной жизнью. Если улыбались синие глаза, то узкие губы при этом становились едва заметной щелочкой. Напротив, если раздвигались уста, открывая ряд ровных хищных зубов, глаза светили металлическим блеском. Священника изумляло: как этого не видят окружающие? Не сразу понял, что у этой женщины столь велика воля и властность, что просто подавляет всех вокруг, и никто не в состоянии не подчиниться, тем более наблюдать за ней со стороны.

Григорий смог, но вовремя сообразил не открывать этой тайны. Он никому не сказал о своей догадке, да и кому скажешь? Но научился ею пользоваться. И все же, столько лет состоя при княгине духовным наставником и беседуя на темы веры, Григорий не заметил, как все же попал под действие ее воли. Сейчас он послушен и подчинен даже более других, готов заглядывать в поблекшие от возраста глаза, внутренне содрогаясь и мечтая от этой покорности избавиться.

Иногда священнику приходила крамольная мысль, что, если бы он не потратил столько лет жизни на княгиню, толку было бы больше. Тогда ему казалось, приведя к истинной вере женщину, правящую всеми русами, он приведет туда и самих русов, что, не просто крестившись, а твердо уверовав, Ольга сможет крестить Русь. Не вышло. Христиан в Киеве немало, но немало и магометан, и иудеев, а больше всего язычников. Их власть.

Если бы он все эти годы учил киевлян или просто других русичей, истинно верующих на Подоле было бы гораздо больше: княгиня не смогла повлиять даже на собственного сына!

У Григория росло раздражение против Ольги. Росло из-за понимания, что столько лет прошло зря, что он мог бы сделать гораздо больше, а все это время был возле княгини.

Что она сделала со своей жизнью? Превратила ее в постоянную борьбу за власть, власть земную, призрачную. Боролась с князем, с древлянами, с женами Игоря, даже с собственным сыном… Зачем? Чтобы перед ней склоняли головы с тихим шепотом: «Княгиня!»?

Уже догорела вторая свеча, Григорий не стал зажигать следующую, незачем, мысли о прошедших годах не дадут заняться делом. Он лег на полати, закинув руки за голову, и долго еще размышлял, глядя в темный потолок и время от времени вздыхая.

Сама княгиня тоже долго сидела у огня, вспоминая встречу с отцом Григорием и то, что эта встреча ей дала. Тогда для Ольги было тяжелое время, она стояла на распутье…

Постепенно мысли унеслись дальше, в детство, когда еще она не была женой князя.

С ранних лет Ольга любила, затаившись на полатях, слушать рассказы отца о дальних странах, о королях и королевнах, о жизни людей за далекими морями. Став взрослой и сама побывав в Царьграде, она поняла: отец не так много и повидал, сидя на руме варяжского драккара, больше рассказывал с чужих слов. Но тогда это было неважно. Главное, что здесь течет не очень сытая и очень скучная жизнь с больной матерью и тремя братьями. А там где-то, далеко-далеко, совсем другая — яркая и интересная. Там много серебра и злата, красивые люди одеты в дорогие одежды, там не нужно работать и одного взгляда красавицы достаточно, чтобы все вокруг пали ниц.

Ольга часто представляла себя такой королевной. У красавиц из рассказов отца длинные светлые волосы? У нее тоже. У них синие глаза? И у нее большие и синие. Они держат спину прямо и свысока властно глядят на остальных людей? Ольга научилась держаться прямо, а от взгляда и сейчас всех бросает в дрожь.

Ей очень хотелось стать такой же королевной, но вокруг были Выбуты и самая обыкновенная жизнь без героя на сказочном коне. Конечно, ее отец не простой варяг, но и до короля ему ой как далеко!

И все же она дождалась своего часа. Никто не мог поверить, что ее выбрали в жены киевскому князю-наследнику. Мать возражала — Ольга еще просто мала, а князь старше и у него есть жена, девочка станет игрушкой в чьих-то руках. Мать плохо знала свою девочку. Ольга ушла, все так же прямо держа спину и ни разу не оглянувшись на свой дом и свою семью. Даже отца с его рассказами не вспомнила!

А ступив на княжий двор, вычеркнула из памяти прошлую жизнь, босоногое детство, заодно и воспоминания о королевнах. Они далеко за морем, а ей предстояла борьба за свое место здесь. Долгие годы Ольга не вспоминала о семье, зато потом сполна отплатила.

Князь действительно был старше ее и некрасив. Ольга никогда не сможет полюбить такого, но недаром ее имя значит «мудрая». Стать княгиней можно лишь выйдя замуж за князя. Она стала княгиней.

Ольга вспоминала свои первые годы на княжьем дворе. У Игоря действительно была жена, поэтому молоденькую синеглазую красавицу поселили в Вышгороде, подальше от Киева, там предстояло повзрослеть. Девочка поняла, что мать права, она просто игрушка, подвластная чьей-то воле. Самому князю десятилетняя Ольга была не нужна, да и старшему князю-правителю Олегу тоже. Тот любил жену Игоря Прекрасу, кроткую, тихую, ласковую. Прекраса никогда не вмешивалась ни в дела мужа, ни вообще в какие-либо дела. Ее уделом были дети. Родись у Прекрасы сын, может, Ольга так и осталась бы Вышгородской сиделицей, но старшей жене князя Игоря не везло, у нее рождались только девочки. Единственный сын не прожил и дня.

Позже Ольга поняла, что женитьба на ней Игоря была простой уступкой варяжской части дружины, те требовали, чтобы князь взял жену по себе, мол, она сможет родить сына. Воевода Олега схитрил, привез из Выбут красавицу Хельгу. Девушка была еще слишком молода, кто знает, что произойдет за следующие годы?

Но все они просчитались в одном — сама Ольга не желала тихо сидеть и ждать. В ней проявилось то, что делало Ольгу Ольгой. Хотя и не сразу, но девочка стала учиться, она пыталась вникать во все, что было ей доступно. Когда об этом донесли князю Олегу, тот сам приехал поговорить с молодой княгиней. Ольга внутренне трепетала перед огромным князем. Она уже была достаточно наслышана и про то, что он умен, и про то, что волхв, и про его властную жестокость. Олег беседовал с невесткой недолго, одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что девочка неглупа и властолюбива. У старшего князя много дел и без Ольги, брать ее в Киев он не стал, но прислал старого наставника князя Игоря франка Карла. Сам Карл тоже был без конца занят княжьими же делами и тоже перепоручил Ольгу заботам своих подручных. Девочку такое обращение страшно обидело, но что она могла поделать?

Княгиня невесело усмехнулась, вспоминая, сколько раз засыпала одна в ложнице, свернувшись калачиком под меховой накидкой, вся в слезах. Старалась плакать тихо-тихо, не дай бог услышит, и не тереть глаза, чтобы до утра не осталось следов ночных обид. Некому утешить, девочка одинока. Вот тогда она дала себе слово, что станет королевой русов! Станет всем назло! И принялась учиться. Королева должна многое знать и уметь.

Но не всему может научить мудрый Карл, будущей княгине предстояло научиться вести хозяйство княжьего двора безо всяких советов. За всем нужен догляд, челядь должно распределить по работам, проследить, чтоб чего не пропустили, все выполнили. Для помощи есть ключники, но ведь и за ними глаз да глаз! Хозяйка должна помнить, что и сколько осталось в закромах, кто из челядников чем занят в любой день, для этого надо встать до света, раньше слуг. А в любую свободную минуту княгиня занимается рукоделием, ей не пристало прясть или ткать хуже своих девок. Ольга не раз поблагодарила строгую до учения бабку Миславу, что зорко следила за тем, как внучки управляются с веретеном и прялкой. Вообще не слишком сытое и легкое детство научило Ольгу не только мечтать, но и многое делать своими руками, а главное, быстро разбираться в хозяйственных делах.

Игорь, казалось, совсем забыл, что у него в Вышгороде живет младшая жена, он не просто не приезжал туда, не упоминал Ольгу даже в разговорах. Старший князь тоже. А в Вышгороде росла и расцветала красавица с властным взглядом синих глаз. Она уже научилась держать себя в руках и никому не показывать, что ей плохо или больно, тоскливо или просто одиноко, все и всегда видели Ольгу ровной, приветливой и спокойной. И очень властной, ее строгого взгляда побаивался даже воевода Асмуд, которому было поручено охранять молодую княгиню. Втайне воевода поражался невниманию князя Игоря к своей новой жене, Асмуд видел, что именно за этой девочкой будущее, что две первые княгини ей и в подметки не годятся. А что молода еще, так это поправимо, с годами пройдет.

Глава 2

В Вышгороде тихо и спокойно, здесь почти нет дружинников, сюда не съезжаются те, кому надо решать свои дела у князя, здесь течет размеренная, сонная жизнь. Иногда от этой скуки хочется взвыть. Любой новый человек — событие. Особенно если он молод и хорош собой. Полюбоваться на въехавших на теремный двор троих всадников выбежали все дворовые холопки. Парни из челяди только фыркали: эка невидаль, конные приехали! Ольга, учуяв какое-то движение, тоже высунула нос посмотреть. В это время один из всадников обернулся в сторону терема, они встретились глазами. Княгиня отпрянула от окна, но тут же с любопытством глянула снова. Стройный, красивый парень немного старше ее стоял, не сводя глаз с окна. Заметив Ольгу, поклонился, лукаво блестя глазами. Щеки молодой княгини покрылись пунцовым румянцем. Всадник был хорош! Рослый, светловолосый, с большими серо-голубыми глазами, опушенными частоколом темных ресниц, щеки горят здоровым румянцем….

Княгине очень хотелось спросить, кто это, но у кого? Все выяснилось само собой. Это приехали ильменские словене к князю Игорю, но того в Киеве не застали. Им подсказали, что князь, верно, в Вышгороде, но и здесь его нет. Асмуд удивился: кто мог сказать, что Игорь здесь? Но объяснять, что князь ни ногой к своей молодой жене, не стал, только велел устроить приехавших на ночь, скоро вечер, отправляться куда-то уже поздно.

Разнообразию был рад и сам Асмуд, он позвал словен на ужин в трапезную, чтобы расспросить о жизни. Когда Ольга узнала, что заинтересовавший ее парень еще и средний сын плесковского князя, умоляюще посмотрела на Асмуда, чтоб позволил расспросить о родных местах. Тот только пожал плечами: отчего же не расспросить?

— А… в Выбутах бывал? — Ольга уже не замечала привлекательности княжича, главным было то, что псковский!

Тот чуть удивленно кивнул:

— Конечно, княгиня.

— Давно?

— Месяца два назад.

— Расскажи, — почти простонала Ольга.

Пришлось Любомиру, так звали княжича, вспоминать все, что вспомнил, про мало чем примечательные для него Выбуты.

Асмуд усмехнулся: нашлось княгине развлечение, пусть хоть так потешится, и предложил гостям остаться еще на пару дней. Знать бы, чем это обернется для княгини! Сначала она видела в Любомире только рассказчика, но вскоре снова стала замечать красоту и ум, кроме ладности речи, увидела и зовущий взгляд. Глаза Ольги, не отрываясь, смотрели в глаза парня, это заметил уже не только Асмуд. Воевода покачал головой: ох, княгинюшка, не наделала бы беды….

Как в воду глядел, Ольга влюбилась. Влюбилась со всей одержимостью первой любви, горячо и безрассудно. Похоже, и княжич тоже. Они очень подходили друг к дружке — оба стройные, светлые, красивые, но она княгиня, жена киевского князя, хотя тому и не нужна. Такую обходить бы десятой дорогой, но Любомир не смог.

Его горячие руки скользнули по ее стану, губы зашептали: «Любушка…» Она поддалась ласкам, сама прижалась, ответила на поцелуй. Ольга и Любомир миловались, забыв обо всем, и было неважно, что она княгиня и замужем, что кто-то может увидеть…

Вдруг в эту сказку наяву ворвались руки ключницы, ходившей за Ольгой, грубо раскидав влюбленных в стороны. Женщина зашипела:

— Вы что, с ума сошли?!

Ольга взвилась:

— Как ты смеешь?

Но ключницу остановить было невозможно, она заслонила свою подопечную от парня:

— Поди, поди вон! Охальник! Чего удумал, княгиню обнимать! А ты хороша, хочешь князю порченой достаться?!

Ольга, опомнившись, покраснела, точно вареный рак, и выскочила из трапезной. Владица принялась укорять парня:

— Где твоя голова? Она молодая, а ты-то что удумал?

Любомир опустил голову, прекрасно понимая, что ключница права, еще немного, и все могло обернуться бедой, князь Игорь не простил бы ни его, ни свою жену. Владице вдруг стало жаль псковитянина, она махнула рукой:

— Хочешь поговорить, иди, только я рядом сидеть буду.

Тот изумленно вскинул глаза на женщину:

— Это зачем?

— Затем, чтобы дел не натворили, — упрямо пояснила та.

— Да нет, говорить зачем?

Владица чуть растерялась:

— Попрощаться не хочешь, что ли?

— Хочу, — чуть дрогнувшим голосом согласился Любомир.

— Иди уж, — подтолкнула его ключница. — Да не туда, за мной иди.

Повела в свою каморку, заставила сесть, почти сразу туда вошла и Ольга, смущенно поглядела на парня и тихо присела рядом на лавку. Владица за дверь не вышла, хотя могла бы, молодые уже опомнились и старались даже не касаться друг дружки рукавами.

— Я завтра уеду…

— Знаю.

— Может, когда свидимся?

Ольга чуть дрогнувшим голосом согласилась:

— Может…

Они не знали, что свидятся еще не раз, что Любомир на всю жизнь окажется ранен взглядом ее синих глаз, всю жизнь станет служить ей, ее мужу и ее сыну. А она всю жизнь будет тайно любить псковитянина, но так и не решится сделать его своим мужем, даже после гибели князя Игоря.

Как узнал Асмуд, где Ольга и Любомир, никто не понял, только воевода почти ворвался в каморку ключницы и замер на пороге. Княгиня и гость смирно сидели на лавке и вели тихую беседу, а с другой лавки за ними пристально наблюдала Владица. Она не испугалась появления воеводы, спокойно повернула к нему голову и укоризненно попеняла:

— Ну чего ворвался, точно пожар где? Видишь, княгиня про свои Выбуты все наговориться не может….

Асмуд недоверчиво оглядел каморку еще раз. Ничего подозрительного, хмыкнул, тоже опустился на лавку. Владица сочувственно поинтересовалась:

— Помнилось что?

Тот кивнул.

Ключница укоризненно попеняла:

— А я на что?

Любомир уехал с рассветом и долго не появлялся ни в Киеве, ни тем более в Вышгороде. Но забыть синие глаза и светлые волосы не смог. Ольга тоже тосковала, вспоминая жаркие губы и чуть вьющиеся кудри под рукой. Этот жар молодых сердец потом перерос в настоящую любовь, которую двое пронесли через всю жизнь, но которая ни ему, ни ей счастья так и не принесла.

Осенью и ранней весной на душе тоскливо. Лес стоит голый, мрачный, листьев или уже нет, или еще не появились. Весной, пока снег не растаял, а только просел, стал темным и тяжелым, или осенью, если выпал на мокрую землю вперемежку с холодным дождем, деревья особенно беззащитны. Ольга очень не любила осенний и ранний весенний лес в пасмурную погоду. Дома, в Выбутах, много сосен и елей, они хотя и сбрасывают свои иголки, но делают это круглый год, постепенно, потому никогда не стоят с голыми ветками. А в Вышгороде больше берез, дубов, ясеней…. Хороши они летом, нечего сказать, но после листопада глядеть тошно. Дольше всех сопротивляются дубы, их листья до самого снега болтаются на верхних ветках. Это у осины листочки трясутся при малейшем ветре, а у дуба держатся крепко, не всякому ветру оторвать. Конечно, осень и зима в Киеве не то что в Новгороде, теплее и короче, но молодая княгиня все же скучает по лесам родных мест. Тоскует по прямым стройным соснам, устремленным в небо, с желтыми чешуйчатыми стволами, на которых можно найти капли прозрачной янтарной смолы, по темным ельникам с прячущимися крепенькими боровиками. Белый — самый главный гриб русских лесов, но он не любит тепла. Нет возле Вышгорода морошки с медовыми костлявыми ягодами, нет кислой красной клюквы, что греет свои бока на кочках, эти ягоды любят болота и прохладу. Нет россыпей брусники, у которой кустики что твой петушиный гребень. Многого нет, к чему привыкла молодая княгиня дома.

Ольга старалась не вспоминать чего нет, больше училась примечать хорошее, чем отличается киевская жизнь, без этого нельзя, ей не вернуться в Выбуты, значит, нечего и тосковать. Но тосковала против своей воли, ночами снились темные ельники или стройные сосенки, во сне тянула носом оттого, что вдруг пахло жухлыми листьями, как на болоте, слюной наполнялся рот при мысли о кислом клюквенном морсе. Казалось, и воздух в Вышгороде не такой, как в Выбутах, и вода иная, и небо светлее.

Глава 3

— Порушка, доченька, иди ко мне, — голос княгини лился ласковым ручейком. Она очень любила своих девочек, да и князь Игорь тоже. Но сына хотелось от этого еще больше. Не было у князя сыновей ни от Прекрасы, ни от болгарки Яны, рождались одни дочки.

Княгиня Прекраса с тоской посмотрела на пустовавшее рядом место на ложе. Давно здесь не бывал муж, делает вид, что занят, но она-то знает, что прошла его любовь, в какой клялся тогда на перевозе и потом, когда за себя брал. Игорь взял еще одну жену, молоденькую варяжку, совсем девочку. Зачем? Свенельд настоял, воевода силен, особо в силу вошел, как Игорь править один остался. Асмуд схитрил и привез девчонку, чтоб жила в Выбутах да взрослела. Но князь ни там не бывает, ни здесь. Прекраса уж все глаза проглядела, жить вернулась из Новгорода в киевский терем, чтоб все время рядом быть, вдруг вспомнит? Не вспоминает. Раньше Прекраса к болгарке ревновала, но и та живет сиротинушкой.

Гладя светлые волосики дочери, княгиня размышляла. Идти к ворожее? Нет, гордость не позволяет. Ее сомнения давно заметила Акинишна, мамка, ходившая еще за самой молодой княгиней, потом за девочками. Не выдержала Прекраса, поплакалась на злую долюшку женскую. Акинишна обещала помочь, да только сможет ли?

Прекрасу отвлекли дочки, все три очень похожи на мать, светленькие, нежные и, точно травинки в поле, гнутся под ветром, а не сломить их. Это главная ее радость, только недолгая, скоро уже старшая заневестится, а там и младшие тоже. Как сложится их судьба? Не надо княжьей власти, не надо богатства, были бы с мужем да детишками счастливы, и ладно. Сама Прекраса никогда не рвалась править, и даже распоряжаться ей довольно семьи. Старший князь выговаривал невестушке, что слишком тиха да покладиста, но такая уж есть, себя не переделать. Снова княгине вспомнилась молодая ее соперница, та, говорят, наоборот, очень властная, даже девчонкой могла так глянуть, что любой подчинится.

— Пусть ее, — снова вздохнула Прекраса. И не соперница эта варяжка вовсе, к ней князь вообще ни ногой, точно и забыл, что в Вышгороде жена есть. Да и как помнить, если та совсем девчонка?

Вдруг Прекраса замерла от неожиданной мысли. Дочки даже забеспокоились, мать замолчала на полуслове. А та просто осознала, что с тех пор, как князь взял новую жену, прошло немало времени, варяжка уж и подросла. Неужто там Игорь пропадает?

Позже Прекраса разузнала — нет, не ездит князь Игорь в Вышгород. Но сердце успокоилось только на время, точно предчувствовало что.

Глава 4

Люди на земле привыкли к смене времен года, к тому, что за весной приходит лето. Сначала молодое, не жаркое, когда все буйно цветет и зреет, потом оно становится зрелым, устает, точно женщина, родившая много детей, как-то покорно уступает свое место осени. Осень, она робкая, у лета зелень отберет, сделает все желтым, захолодит воды и землю, воздух сделает прозрачным и сладким, но скоро сама подвинется, пуская зиму-морену. Лишь время от времени будет осень воровато пригревать землю, точно жалея ее из-за наступающих морозов. Только зима всегда ведет себя хозяйкой, будто и не наступит ее очередь уходить. Хорошо, если засыплет снегом, а то ведь выстудит, выморозит все вокруг, станет швырять в лица людей горстями колючих льдинок, укоротит светлый день, а ночью заставит трещать деревья. Боятся люди зиму, потому и рады, когда появляются первые вестники будущего тепла — сосульки. Еще нет ни птиц, ни робкой зелени на полях, ни цветов на прогалинах, даже самих прогалин тоже нет, но на солнышке закапали первые сосульки, и человек рад. Не все зиме хозяйничать, есть и ей срок. Пусть потом еще налетят злые ветры, нанесут сугробы, заметут дороги, но солнышко уже пригревало, значит, вернется с теплом. В срок, у всего свой срок.

В Выбутах зима дольше, холоднее и отступает неохотнее. До самого березеня может посыпать снегом, замерзать вода в ведрах по ночам, но потом день свое набирает весной и летом. Дни много длиннее, чем в Киеве, и ночи не черные, а темно-синие. Рассказывали, что ближе к Варяжскому морю в Ладоге летом ночи вообще нет — придет вечерний сумрак, и почти сразу утренняя зорька наступает. Короткое лето, зато светлое, все успевает вырасти, зацвести и созреть. Только мокро и холодно, но красиво.

Молодой княгине снился выбутский лес, ровные ряды сосен, искала она в нем что-то, а что — и понять не может. Знала только, что нашла, закричала от радости и проснулась. Вокруг темно, только в печи потрескивают остатки дровишек. В ложнице тепло, потому что челядники хорошо смотрят, топят даже ночью, чтоб не выстудило, чтоб не пожаловалась княгинюшка. Ольга сладко потянулась, молодое тело не знало болезни или усталости, повернувшись на другой бок, она почти сразу снова провалилась в сладкий сон. Теперь уже ничего не искала до самого утра, только тихо посапывала, уткнувшись носом в меховую накидку. Вошедшая в ложницу ключница проверила печь, прислушалась к ровному дыханию хозяйки и вышла, тихонько прикрыв дверь. Топая к своей каморке, женщина сокрушенно качала головой: и чего князю нужно? Вон какая лебедушка ждет не дождется его ласки, такую мало где встретишь, а князь и глаз не кажет в вышгородский терем.

Ольга проснулась оттого, что уже выспалась. На улице морозно, но в ложнице ярко горят поленья, огонь потрескивает, чуть тянет дымком… Тепло и уютно. Она одна. Она всегда одна, даже когда вокруг люди. Князь с осени до весны собирает дань, уезжая в полюдье, весной распоряжается сбором торговых лодей и провожает их по Днепру за пороги, защищая от степняков. И только в конце лета появляется ненадолго в Киеве. Но там у него уже две жены, одна славянка Прекраса, которую князь когда-то сам встретил на перевозе еще совсем молодым и полюбил, вторая — привезенная князем Олегом от болгар. тоненькая, как тростинка, с темными длинными волосами и вечно грустными глазами, ее имени Ольга даже запомнить не могла. Сама Ольга живет в Вышгороде, еще слишком молода, чтоб князь ходил к ней. Раньше княгиню это не беспокоило, она старательно училась, запоминала все, что рассказывали ей люди, присланные Карлом, училась говорить на чужих языках, расспрашивала, как живут в других землях. Но прошло достаточно лет, пора бы Игорю и вспомнить о своей младшей жене. Нет, княгине сам князь совсем не нужен, но она хорошо понимала, что сидеть всю жизнь в Вышгороде, когда власть в Киеве, для нее немыслимо. Да, вокруг холопы, всегда готовые угодить, выполнить любое желание, ее хорошо охраняют и богато содержат. О таком распорядился еще Вещий Олег после того, как побывал в Вышгороде.

И снова Ольга готова жертвовать. Для того чтобы стать полноправной княгиней, она должна родить князю Игорю сына, у Прекрасы одни дочки, у болгарки вообще нет детей, если Ольга родит наследника, то станет главной женой. Только Игорь мог дать ту самую власть, ради которой она столько лет сидит в Вышгороде и учится.

Ольга выскользнула из-под меховой накидки, под которой нежилась, и пробежала босыми ногами по медвежьей шкуре к окну. Увидеть ничего не удалось, Зима-морена сковала все вокруг, закрыла морозным туманом, изрисовала узорами. От окна тянуло холодом. Нет, лучше ближе к огню. Огонь-Сварожич согревал, давал тепло и свет. Без него людям не выжить морозной зимой. Но огонь требует пищи — дров.

Зябко поеживаясь и поворачиваясь то одним, то другим боком, Ольга, однако, не отводила задумчивого взгляда от пламени. Ей вспоминалось, как выбирают деревья для печей. Славяне чтят лес, не всякое дерево можно рубить на дом и на ладью, а для печи тем более. Нельзя трогать старые, но крепкие деревья, негоже им гибнуть под топором. Нельзя рубить молодняк, пусть растет. Нельзя совсем засохшие, кривые, с большими дуплами…. Много какие нельзя, огонь будет гореть в доме, нельзя, чтобы беду привлек. Словно подтверждая ее мысли, поленце в печи вдруг оглушительно треснуло, рассыпая искры, одна из них вылетела наружу, но сразу погасла. Княгиня вздрогнула от неожиданности.

В ложницу робко заглянула Светланка, как бы проверяя, что случилось и не проснулась ли Ольга. Увидев княгиню раздетой у огня, засуетилась.

Позже Ольга вышла на крыльцо. Во дворе суетились люди — это привезли дань. Смерды носили на спинах большие кули из рогожи с возов к клетям, ставили их на снег и уходили за новыми.

День действительно выдался морозный, солнце искрилось тысячами мелких брызг, из лошадиных ноздрей валил пар, кони слегка похрапывали и перебирали ногами. Но таскающим тяжелые тюки людям было даже жарко. Ольга еще не замерзла, поэтому остановилась, чуть лениво оглядывая двор. Одно и то же, каждый день привозят скору (пушнину), бочонки с медом, воск или вон, как сегодня, снедь. Тут она заметила, что смерды ставят кули с рыбой прямо на снег и сверху рыба не накрыта, налетит снег. Подумалось, что в клети, где теплее, налипший снег растает и рогожа будет мокрой. Ольга вдруг, сама того не ожидая, закричала, чтоб постелили рогожу под кули и прикрыли сверху!

От ее звонкого голоса и от неожиданности все встали. Ольга увидела, что из-за головы ближайшего к ней смерда торчит из рогожи хвост большого замороженного осетра. Чтобы не рассмеяться, она сурово сдвинула брови. По двору прошел шепот: «Княгиня…» Смерды посрывали шапки с голов, несмотря на мороз и тяжелую ношу, заторопились подложить рядно и прикрыть кули.

В терем Ольга возвращалась со смешанным чувством. Распирала гордость, что ее, княгиню, пусть совсем молоденькую, послушали, выполнили распоряжение не ближняя челядь, а пришлые смерды. С другой стороны, было боязно командовать. Перевесило первое чувство. Ольга осознала себя хозяйкой. Она ведь верно приказала? Значит, и сомневаться нечего.

Однако настоящей воли не было, она хозяйничала с толком, но только на княжьем дворе в Вышгороде. А в Киеве другие, и князь словно забыл об Ольге. Может, так и было? Даже Карл в Вышгород больше не приезжал. Княгиня-затворница…. Сколько так еще сидеть? Она умница, она много знает и хорошо распоряжается, умеет держать себя с людьми, только кому это нужно? Молодая княгиня улыбается и разговаривает ласково, и все думают, что Ольга добрая, но строгая. И никто, кроме нее самой, не знает, что творится в душе, в мыслях. Она одна, всегда одна. Это расплата за возможность слышать вслед шепот: «Княгиня…» Но она готова платить.

Иногда Ольга ненавидела князя Игоря за его невнимание, равнодушие. Чем та славянка Прекраса лучше? Кроткая, мягкая, ласковая… Да разве такой должна быть правительница огромной страны? Чем занимается эта тетеха, пока князя нет в Киеве? Пестует своих дочерей… Пусть пестует, у нее нет сыновей, и пока это главное. Ольге нужен сын! Но для этого князь должен если не забрать ее в Киев, то хотя бы приезжать в Вышгород. Не с кем ей посоветоваться, некому пожаловаться на свою нелегкую женскую долю.

И Ольга, переборов себя, отправилась к ворожее, рассказала о своей беде седой, сгорбленной годами женщине. Молодая княгиня помнила, как ходили к колдунье женщины в Выбутах. Никто из них ничего не рассказывал, но и без слов было ясно, что страшно. Одно дело на капище приносить жертвы, и совсем другое — связываться с колдуньей, кто знает, чем ее помощь обернется. Да и как рассказать чужой женщине о своей беде? Ольга и кому родному не смогла бы, гордость не позволила. Но ведунья спрашивать ничего не стала, вроде все поняла сама.

— И-и… милая, — трескучий, точно простуженный, голос оказался одновременно пронзительно высоким, — то не беда. Дам я тебе травку. Только это не сейчас. Как князь домой приедет, пришли ко мне девку. Сама не ходи, пришли кого. Будет князюшко только к тебе рваться сердцем. И сын у вас будет. Пришли девку-то…

Ольга едва сдержалась, чтобы не крикнуть, что князь здесь не бывает вообще. Но старуха, видно, и сама об этом знала, потому что добавила:

— Вернется князь с полюдья, дам травку. А пока найди, кто ее подсыплет.

Вот это и было для Ольги самым трудным. Где ей взять такого человека, чтоб был вхож к князю в трапезную и смог подсыпать зелье в еду, не рискуя жизнью? На третий день раздумий вдруг пришло неожиданное решение. Она кликнула к себе воеводу Асмуда. Его приставили к княгине с частью дружины для охраны и сбора полагающейся ей части дани, если ту не станут привозить. Но Ольге доставалась дань с полян, это был повод, поляне не древляне, платили исправно, и воевода скучал от безделья.

Асмуд пришел сразу, видно, был недалеко. Ольга не рискнула разговаривать с ним даже в ложнице, всюду много лишних ушей, позвала покататься на санях. Воевода удивился, но, внимательно поглядев в лицо своей подопечной, понял, что не ради забавы зовет, и согласился. Там, в заснеженном лесу, она, волнуясь, завела разговор о том, что князь совсем забыл Вышгород. Асмуд смотрел на красивую молодую княгиню и действительно не понимал князя Игоря. Хотя тот видел последний раз свою младшую жену, кажется, на свадебном пиру, когда ей было, поди, лет десять. Выросла, превратилась в лебедушку, какой заглядываются вслед все, кто видит. Воевода даже украдкой вздохнул: хороша, разумна, властна, а вон как повернуло — не нужна князю-то. И как поможешь?

А Ольга вдруг попросила о помощи! Нет, она не высказала прямо свою просьбу, не такова, от этой не дождешься, но спросила, где нынче князь.

— В полюдье, — ответил Асмуд.

— Это я знаю. Где?

— Должен быть недалече… Давно уже из Киева ушел.

— Ты к нему съездить сможешь?

— Смогу, — осторожно скосил глаза на хозяйку воевода. — Нужно что?

Ольга долго молчала, потом, словно решившись, резко повернулась к Асмуду:

— Порошок один в еду подсыпать нужно! — И быстро добавила, испугавшись, чтоб не понял неправильно: — Хочу, чтоб князь не только в киевском терему бывал, а и здесь, в Вышгороде!

И тут же отвернулась, вся зардевшись. Уже через мгновенье жалела, что сказала все воеводе, теперь она в его руках. Но Асмуд и сам жалел красавицу, а потому заторопился поддержать ее:

— Съезжу, съезжу…. Только это в Киеве сделать можно. И человек есть, что подсыплет, не сомневайся, княгинюшка.

— Кто? — перед Асмудом снова была сильная расчетливая женщина. Воевода поразился тому, как быстро смогла взять себя в руки Ольга.

— Племянница моя у князя Игоря в ключницах ныне.

— Надежна?

— Не сомневайся.

Через два дня поехал Асмуд в Киев, никто не удивился, что воевода меж делом и свою племянницу навестил…

А князь действительно уехал в полюдье. Это занимало очень много времени, князя с дружиной не было в Киеве полгода, он занимался сбором дани с подвластных племен и творил княжий суд на их землях. Полюдье одновременно было и тяжелым трудом, и развлечением. Еще Олегом установлено правило не обижать людей, живущих по пути хода дружины, это понятно, можно и не вернуться. Князь Игорь старался придерживаться этого правила. Трудно было только с живущими по соседству древлянами, считавшими себя основой славянского союза. Иногда князь Игорь думал, что если бы его наставник Вещий Олег не захватил тогда Киев и сразу же не примучил древлян, они ныне владели бы Киевом и всем Днепром тоже.

Глава 5

Полюдье как объезд отдаленных славянских земель было известно задолго до появления варягов на Руси. Киевский князь выезжал в полюдье в ноябре и возвращался в апреле, его маршрут отстоял на двести — двести пятьдесят километров от внешних границ племенных союзов древлян, дреговичей, кривичей, северян и обходя землю радимичей.

Не нужно представлять себе полюдье как разгульный разъезд киевской дружины по весям и городам безо всякого разбора. Дань была строго тарифицирована, например «по черной куне от дыма», то есть по черной кунице от печной трубы, независимо от того, сколько человек у этой самой трубы греется. Что ж, у древних налоговиков не было в руках материалов переписи населения, поэтому приходилось верить местным князьям на слово и надеяться, что те не рискнут обманывать бога Перуна, перед которым клялись.

Описание полюдья киевских князей оставил нам византийский император Константин Багрянородный.

Император Константин перечислил земли, которые проходили русские князья на этом пути: древлян, дреговичей, кривичей, северцев… Это область между Днепром, Горынью и верховьями Южного Буга (земли древлян); от Припяти на север до водораздела с бассейном Немана и Двины, на востоке — от Днепра включительно (земли дреговичей); верховья Днепра, Двины и Волги (кривичи) и Средняя Десна, Посеймье, верховья Псла и Ворсклы — земли северян. Император точен — этот маршрут охватывает по кругу земли радимичей, которых покорил воевода князя Владимира Волчий Хвост только в 984 году, спустя 36 лет после написания его трактата.

Первыми в его перечне стоят древляне, вероятно, княжеское полюдье начиналось именно с них в ноябре. Собранная там дань могла отправляться сразу по Ужу в Днепр к Чернобылю и оттуда в Киев, чтобы не отягощать княжескую дружину. Дальше полюдье двигалось по часовой стрелке, проходя по внутренним границам племен. Выходит, что к становищам, в которых останавливалась княжеская дружина, дань поставлялась из внутренних районов местными князьями. Нарушение договоренности с Киевом могло привести к тому, что полюдье превратилось бы в поход против непокорных.

Полюдье полгода кормило киевскую дружину и ее прислугу, которой тоже было немало, ведь кто-то должен готовить еду и топить печи в домах, где ночуют дружинники, ковать их лошадей, печь для них хлеб, чинить их одежду и так далее… Но и вторую половину года, когда собранная дань сбывалась далеко от мест сбора, она должна была тоже кормить дружину с князем. Мало того, если представить себе, какое количество ладей требовалось для такого путешествия, то станет понятно, что в этом деле был поистине государственный подход.

Константин Багрянородный назвал ладьи, на которых прибывали русские в Константинополь, моноксилами, то есть однодревками. Таковыми их называли не потому, что были маленькими, а потому, что их киль делался из одного огромного дерева (10–15 метров длиной). Военные флотилии насчитывали до 2000 судов, количество торговых ладей неизвестно, но даже если принять их за 400–500, то и тогда постройка и оснащение их требовали усилий огромного числа людей. На один парус — ветрило — требовалось около 16 квадратных метров холстины. Это задача для двух ткачих на всю зиму (а если умножить на 500?). Добавим к этому выращивание льна и конопли, да еще и изготовление 2000 метров ужищ — корабельных канатов. Плюс цепи, якоря и тому подобное… Это только оснастка.

Причем большая часть ладей в Константинополе продавалась, их хорошо разбирали, зная качество изготовления. Почему продавали? В Византию русские суда везли большие тюки со скорой (пушниной), бочки с воском и медом, километры канатов и так далее. А обратно купцы загружали тонкие паволоки (шелка), золотые изделия, драгоценные камни…. Все это занимало гораздо меньше места, зачем же гнать лишние ладьи, их лучше было продать, тем более хорошо брали.

Поэтому ежегодно сотни судов изготовляли и оснащали заново. Получается, часть дани крестьяне-общинники отрабатывали именно таким трудом. Во всяком случае, поставлено дело было с государственным размахом и организовано достаточно четко.

У киевского князя полгода, с осени до весны, очень много дел, связанных со сбором дани и подготовкой ее к отправке на торги в дальние страны. Вторая половина года проходила в сопровождении товара по водным торговым путям, прежде всего по Днепру с его трудными порогами. И только летом князь имел возможность спокойно вздохнуть дома в Киеве.

Ольга оглянулась. На мгновение на ее лице отразилась растерянность, но только на мгновение. Тут же молодая княгиня буквально зашипела, сердито сдвинув брови:

— Ты зачем здесь?!

Любомир тряхнул светлыми волосами, упрямо набычился:

— Я по делу, княгиня. К князю приехал.

— Князь в полюдье и будет не скоро….

— Ничего, я подожду.

Как же она боролась с собой, как старалась сделать вид, что недовольна появлением парня, что сердита за самоволие, что не желает его видеть! Ольга шагнула ближе, почти зашептала:

— Уезжай, прошу тебя! Не доводи до греха!

А глаза просили совсем другое:

— Останься!

Любомир послушал глаза. Не отрываясь от ее очей, пожал плечами:

— Не могу, княгиня, воевода осерчает. Очень нужно князя повидать.

От внимательного взгляда не укрылся бы выступивший на щеках Ольги румянец. Но внимательным был только взгляд Любомира, а тот видел лишь ее синие очи.

Первой опомнилась Ольга, она резко отвернулась, парень заметил, как княгиня с трудом проглотила комок в горле, прежде чем произнести чуть в сторону:

— Как знаешь….

Глядя вслед уходящей княгине, Любомир счастливо улыбался. Пусть говорит что угодно, пусть даже гонит, он уже понял для себя, что князя не любит и его не забыла… Саму Ольгу разрывали два чувства — радость оттого, что Любомир пренебрег опасностью, и досада, что она не может справиться с собой. По мере того как княгиня успокаивалась, второе чувство брало верх.

Шли дни, но то ли князя еще не было в Киеве, то ли зелье подсыпать не удалось, то ли оно не подействовало, — не приезжал Игорь в Вышгород. Ольга не смирилась, но заставляла себя об этом не думать. Жизнь текла своим чередом, а молодая княгиня пристрастилась к совсем мужскому занятию — охоте. Конечно, она не ходила на медведя или волка, да и кабанов с лосями не трогала, но шкуры двух лисиц уже висели в ложнице. Ольга больше наблюдала, ей нравился сам выезд, возможность пустить коня галопом, кричать во время гона….

С утра выглянуло солнце, которого не было уже несколько дней, оно залило все вокруг радостным светом, словно зовя людей высунуть нос из дома. Асмуд, тоже радовавшийся возможности развлечься хоть на охоте, пришел к княгине по ее зову. Он не сомневался — сейчас кликнет на завтра, так и случилось, Ольга просила подготовить коней и поглядеть стрелы, у них плохое оперение. Воевода согласно закивал, сам о том думал. Договорились с утра и поехать.

Охота выдалась неплохой, Ольге удалось взять двух вевериц и даже неожиданно подстрелить рыжую лису! Гордая собой, княгиня поторопила коня, слегка оторвавшись от остальных, и поэтому выехала на дорогу к вышгородскому детинцу раньше Асмуда и гридей. И буквально остолбенела — прямо перед ней оказался конь, на котором ехал… князь Игорь! От неожиданности остановился и сам князь. Он впервые увидел собственную жену после нескольких лет. Перед ним на гнедой кобылке сидела красавица с горделивой осанкой, ярко-синими глазами и светлыми волосами, выбившимися из-под повязки непокорными прядями. Щеки ее раскраснелись от морозного воздуха, глаза блестели, ноздри почти хищно раздувались. Князь не мог оторвать взгляда от нежной молочно-белой кожи, темных ресниц и странно изогнутых губ.

Вслед за княгиней из леса выехал и Асмуд с гридями.

Игорь сам не помнил, как приветствовал воеводу, как после ехал с ними на княжий двор, как помогал сойти с коня, опередив холопов, своей жене… Зато это все заметил Асмуд. Значит, помогло зелье, подсыпанное ключницей в еду князю, приехал-таки он посмотреть на свою любушку. А Игорь не сводил глаз с супруги, сама Ольга едва сдерживала готовое вырваться из груди сердце. Ворожея не обманула, сердце Игоря теперь здесь, в Вышгороде. И она, Ольга, должна этим воспользоваться, кто знает, как долго действует зелье.

Князь пробыл в Вышгороде несколько дней, и только срочная необходимость заставила его уехать в Киев. Ольга отказалась ехать с мужем, все равно сидеть в Киеве Игорь не станет, а она там будет совсем чужая. Здесь Ольга уже давно хозяйка, это заметил и князь, пройдясь по клетям и двору, долго хвалил разумность устройства. А проехав по округе, изумился толковости молодой жены и в организации жизни в Вышгороде вообще. У Ольги стоило поучиться, но Игорь предпочел другое — довольно скоро он стал отправлять к жене разных просителей. Князь уехал и снова появлялся редко, то ли и впрямь зелье действовать перестало, то ли еще что, но Ольга снова жила практически одна.

Но это ее не беспокоило, случилось главное — она ждала ребенка, и чутье подсказывало, что это сын!

Под окном опять всю ночь заливались соловьи. Княгиня улыбнулась, маленькая невзрачная птаха пела, словно полоскала своими трелями горлышко. Звук этот манил всех молодых сердцем, заставлял думать только о хорошем.

Утром рано ее разбудил тревожный шум во дворе. Ольга вскинулась:

— Что?

В ложницу заглянула ближняя девка:

— Князь приехал!

Князь? Ольга накинула на плечи большой плат, прикрыв им и голые руки. Было тепло, но она уже стала толстеть станом. Хотя ребенок еще не шевелился, все же князь в ложнице ей совсем ни к чему.

Игорь вошел в дверь быстро и сразу прикрыл ее за собой. Это немного испугало княгиню, глаза князя совсем не горели огнем желания. Значит, что-то случилось?

Игорь сел, потом встал, взволнованно прошел к окну, снова вернулся к двери и вдруг спросил-сказал:

— Сын будет…

Ольга молча наблюдала за мужем, сказанное ее удивило, но княгиня привычно взяла себя в руки и спокойно ответила:

— Сын.

— Сбереги…

Уже почти толкнув дверь, Игорь обернулся и добавил:

— Мне волхвы сказали — сын.

За князем закрылась дверь, затихли его быстрые шаги по переходу, потом заржала чья-то лошадь, видно, уехали, а Ольга все еще сидела, молча опустив голову. Князь был у волхвов, и те предрекли рождение сына? Княгиня ласково погладила свой живот. Это очень хорошо, если действительно родится наследник, Ольга назовет его Людбрантом. Так звали деда Игоря и ее собственного деда.

Княгиня ничего не сказала о своем замысле ни мужу, ни кому-либо другому, это ее право выбрать имя своему малышу.

Но вышло совсем не так. Игорь не только не позволил дать родившемуся сыну придуманное Ольгой имя, но и пришел в ярость! Сына будут звать Святославом — так сказали волхвы.

— Почему волхвы предсказывают имя, которое должен носить человек? — Ольга не стала напоминать, что имя славянское, не к лицу сыну варяжки носить такое имя.

— Волхвы сказали, что мой род продолжит Святослав! Что мой сын Святослав будет следующим князем.

Глаза князя насмешливо сощурились, он уже хорошо понимал, что самое главное для Ольги:

— Или ты не хочешь, чтобы князем стал твой сын? Тогда называй его как нравится, Яна тоже носит дитя под сердцем.

Ольга готова была закричать: «Нет!», но сдержалась, только кивнула:

— Пусть будет Святослав.

Игорь приблизил лицо к ее лицу, губы скривились в насмешливой издевке:

— А я от тебя другого и не ждал!

Если бы не эти последние слова, Ольга привыкла бы к славянскому имени сына, но тут разозлилась. Конечно, его власть, она вынуждена считаться с волей мужа, но кто может помешать ей самой звать сына так, как она хочет? Пусть для отца и всех остальных он будет Святославом, для нее это Людбрант, и все!

Позже, сидя у изголовья умирающего мальчика, она проклинала то свое решение. Видно, волхвы правы и князем должен стать Святослав? Но Игорь никогда не простит ей смерть единственного сына, болгарка тоже не смогла родить наследника, у нее девочка. И будет ли еще сын у самой Ольги, если Игорь и видеть ее не хочет?

Но это было через несколько лет, а тогда вышгородская княгиня сама воспитывала своего мальчика, хорошо понимая, как это ненадолго. Немного погодя ребенка заберет воевода-пестун, и будущий князь станет обучаться ратному делу, глядя на сильных и суровых мужчин. Это девочки остаются при матерях до замужества, а сыновья уходят от них в дружину рано. У нее есть всего лет семь, чтобы приучить сына к мысли, что мать для него главное, чтобы он никогда позже не забыл о ней так, как забыл его отец.

Нет, князь Игорь тоже не забыл, но он не приходит к княгине в ложницу, только присылает ей многих и многих просителей и советчиков. Все больше и больше хозяйственные дела даже Киева решает младшая жена князя Ольга, сидя в Вышгороде. Успешно решает, когда-нибудь князь поймет это. Но пока для Игоря главное — сын, который у Ольги. Для нее тоже.

Понимая, что с мальчика многое спросится сразу же, мудрая, хотя и молодая мать стала приучать его к мужским занятиям рано, малыш ездил на охоту, сидя перед ней в седле, пытался тянуть крошечный лук или бросить маленькое, для него сделанное Асмудом копье. Рассказывая трехлетнему сыну обо всем вокруг, Ольга почти всегда говорила: «Смотри, как устроила это твоя мать…» Святослав должен запомнить, что все разумное от матери, привыкнуть навсегда к мысли, что без нее Руси не жить.

К новорожденному внуку приезжал князь Олег. Он долго внимательно смотрел в розовое личико малыша, почему-то мрачно покачал головой и, круто повернувшись, вышел. Ольга бросилась вслед, князь — волхв, что он увидел? Но князь ничего не ответил на ее вопрос, только погладил молодую княгиню по начавшим вдруг темнеть после рождения сына волосам и снова сокрушенно покачал головой.

Бедная Ольга допоздна металась по ложнице, заламывая пальцы, взгляд Вещего князя точно предрекал какую-то беду. Но шли дни, и ничего не случалось. Постепенно княгиня успокоилась, решила, что Олегу просто не понравился сам мальчик. Вещий Олег и впрямь не слишком интересовался ребенком. Когда сам князь умер от укуса змеи, Ольга подумала, что не такой уж он и вещий, если не смог предусмотреть гадюку в черепе своего коня. Игорь после его смерти долго не приезжал не только в Вышгород, но и в Киев, сначала был в Новгороде, потом поехал по другим землям. Прекраса тоже жила в Новом городе, но мужа точно подменили, Игорь чурался ее даже больше Ольги.

Ольгу мало волновали Прекраса с дочками и даже смерть Вещего Олега. Она жила заботами маленького княжича, его детскими болезнями и радостями. И гордилась собой. Если князь теперь и возьмет еще одну жену, то все равно у Ольги растет Святослав, тот самый, которому волхвы предсказали княжение после отца. И неважно, что мать зовет его Людбрантом, для всех он наследник Рюриковичей Святослав Игоревич.

Она совсем не старалась вырастить из сына русича, рассказывала ему только свои, варяжские, предания, славянским он научится и без матери. Это очень нравилось дружине, состоящей большей частью из варягов, а дружина — главное в княжьей силе. Ольга не старалась ради дружины, просто ее и их чаяния совпали, и Людбрант рос истинным варягом, что очень не нравилось тем, кто считал варягов находниками. Но пока еще дружина сильна, а вырастет сын и возьмет все в свои руки! Так мечтала его мать, но человек может придумывать себе все, что угодно, а жизнь повернет так, как ей нужно.

Ольга нервно мерила шагами трапезную. Сама того не замечая, она кусала узкие губы и щелкала косточками пальцев. Эти две ее привычки вызывали ярость у князя Игоря, и она всегда следила за собой при муже. Но сейчас князя не было в Киеве, снова ушел через хазар в Табаристан! Все могло кончиться плохо. Князь Олег незадолго до смерти предостерегал Игоря от такого похода. Тот дождался своего часа и пошел-таки! Хазары не станут год за годом пропускать русичей через свои земли, да и отношения с Византией у них уже не те. Еще при жизни князя Олега Игорь дважды ходил на Табаристан, и оба раза удачно. Ольга не вмешивалась в государственные дела, ей хватало своих женских забот с маленьким княжичем. Краем уха она слышала, как Асмуд говорил кому-то, мол, князь Олег договорился с Царьградом, чтоб дружины пропустили через Хазарию. Княгиня удивилась — при чем здесь Царьград? Но переспрашивать не стала. Позже поняла, ромеи заплатили хазарам, чтоб те не чинили препятствий русичам при волоках через свои земли до самого моря. Это было очень опасно, но, видно, Олег был твердо уверен в договоренности, если решился отправить младшего князя на такое дело. И сам ждал у Днепра. Хотя, если бы хазарам вздумалось напасть, то и Олег не успел бы спасти. Игорь тогда хорошо взял с приморских городов, от нашествия русов вздрогнуло все побережье Арабского халифата, пограбили и Абесгун, и Бердаа, и многие другие города. Но это Олег смог договориться с византийским императором Львом, тот еще не забыл грозного князя, перед которым клялся в дружбе. Теперь императором давно уже Роман Лакапин, он иудеев, какие у власти в Хазарии, не любит, а Игорь ни с кем не договаривался. Что мешает хазарам попросту разграбить дружину русов на обратном пути?

Ольга не задумывалась о власти, пока вот так не припекло. Она вдруг поняла, насколько сложны взаимоотношения правителей меж собой. Вон те же древляне: стоило умереть князю Олегу, подняли головы. Игорь сходил на них с дружиной, чтоб напомнить о силе Киева, обещали давать по-прежнему, но делать этого не стали. Снова надо воевать.

Сейчас князь уплыл на земли Арабского халифата один. Ольга попыталась представить себе, как шли русские дружины. Она не слишком сильна в знаниях дальних земель, но слышала от того же Асмуда, что надо, до того как в Царьград попасть, спуститься по Днепру до самого Русского моря, потом пройти мимо хазарских городов Корчев и Тмутаракань в Меотийское болото, как ромеи зовут Сурожское море, подняться по Дону до волоков на Итиль и только потом спуститься по Итилю в другое море. Княгиня не знала, где это, но хорошо понимала, что уже одни волоки — опасность для лодей.

Хорошо чувствующая будущее, Ольга волновалась не зря. Но успокоить некому, верного Любомира тоже нет в Киеве, сама просила его быть рядом с князем, словно о защите просила.

Не стоило бы русичам так примучивать Бердаа, добром это не кончится. Но князь уже не мог остановить своих воев, те словно чувствовали, что жесткой руки Олега больше нет, творили что хотели. Игорь зубами скрипел, а Свенельд только смеялся:

— Чего ты боишься, князь? Куда они денутся, эти хазары? Под Царьградом ходят, точно овцы у пастуха под кнутом. Как велит Роман, так и поступят.

Казалось, все прошло хорошо, дань взяли большую, и хазарам хватит, и себе сверх меры останется. Но когда уже шли обратно, хазарский царь вдруг прислал тайного гонца. Свенельда не было в стане, тот со своими отстал, добирая ценное по окрестностям, и Игорь принял посланника сам.

Хитрый иудей быстро оценил скромное убранство шатра. Не стоит, чтобы русский князь заметил легкое презрение, которое испытал хазарин от увиденного. Не умеют эти дикари окружать себя удобством и красивыми вещами, не знают толка в богатстве. Разве так мог бы жить князь, только что пограбивший богатые города? Где роскошные ковры, где томные девы с тонким станом, где яства, вина, где золото, наконец?! И зачем им награбленное? Верно решили хазары забрать себе все, верно, только нужно не просто отобрать, а уничтожить войско этого князя, чтобы не пришел в следующий раз мстить самим хазарам. По воле царя гонец должен был сообщить русам, что на них могут напасть. По воле же тех, кто говорил с гонцом после царя, нужно было убедить князя, что это не опасно, чтобы ему не пришло в голову вдруг свернуть на юг и пройти Сальскими степями до Русского моря к своим в Тмутаракань. Там помощники слишком сильны.

И гонец, пряча глаза, принялся передавать речь хазарского царя. Но даже одни и те же слова можно произнести по-разному. Можно грозно сказать, что в Донских степях, когда поставят ладьи на катки для волока, русские дружины ждет жестокая расправа, а можно просто напомнить о сложности волока, о том, что враги не дремлют… И при этом подчеркнуть мужественность и силу русского князя. Лесть он любит, ох, как любит. Верно рассчитали иудеи, Игорь услышал прежде всего осанну своей силе и воинскому таланту, поэтому лишь усмехнулся в ответ на предупреждение о возможном нападении. Гонец радовался — выполнил и волю царя, и волю других, заплативших немалые деньги за умение говорить правильно.

А вот сидевший все время молча в стороне Любомир услышал то, что надо было услышать, — идти от Итиля до Дона волоками нельзя! Положение тяжелое, да еще и Свенельда нет с князем! Игорь и слушать не захотел об осторожности:

— Ну выставлю я дополнительную охрану, справимся, что ты трясешься?! Это недостойно воина! Сам царь не собирается нападать, а с частью его войска разделаюсь так, что долго помнить будут!

Любомир с тоской подумал, что, похоже, долго помнить этот поход будут они сами. Пытался уговорить, чтобы Игорь хоть не трогался с места, пока не подойдет со своими Свенельд. Никакие доводы не помогли, князь решил выступать вперед, ничего не боясь. А варягов все не было и не было….

Когда ладьи уже стояли на катках, Любомир еще раз поговорил с князем, просил подождать. Игорь разозлился окончательно, кричал на помощника, корил за трусость и советовал удирать, если боится. Больше всего Любомиру хотелось выполнить его совет, но, вспомнив об Ольге, понял, что вернуться к ней, оставив князя на произвол судьбы, просто не сможет, вздохнул и стал думать о том, как обезопасить Игоря даже при нападении. Это он буквально заставил князя надеть полный доспех, даже шелом, несмотря на жару, в Киеве уже листья с деревьев полетели, а здесь пекло, как летом. У Игоря хватило ума послушать своего помощника.

Пора отходить, но Свенельда с его варягами все нет. Игорь тревожно мотнул головой: не случилось ли чего? Но первые ладьи уже двинулись вперед, пришлось и себе пристраиваться. Русичи, толкая ладьи, тревожно оглядывались, все же шли по чужой земле. Но скоро усталость и пот, заливавший глаза, взяли свое, не осталось сил думать о возможности нападения, в головах засела одна мысль: скорее добраться до воды и спустить ладьи в Дон. Волоки везде тяжелы, а по степной жаре, с большим грузом, второпях — тем более. Своеобразный караван сильно растянулся. Передние чуть не скрылись с глаз, а последние только трогались с места. Правда, не все. Катков не хватило, пришлось самую малую ладью, почти лодку, бросить у берега. Из нее даже забрали не все, так много было награблено.

Откуда вдруг взялись всадники, никто не понял. Просто со всех сторон донеслось гиканье, и в степи закурилась пыль под копытами лошадей. В первую минуту показалось, что это наконец Свенельд со своими. Игорь даже успел подумать, как выругает варяга, чтоб не пугал, но быстро понял, что ругать Свенельда придется за другое. Нападали степняки, а часть дружины куда-то так и запропастилась!

Русичи остановились, не понимая, что происходит. Хазары не могли напасть, ведь ладьи шли по договору с их царем! Нарушить царскую волю для хазарина невозможно, она священна.

Но вопреки всем представлениям русичей нападали именно хазары, их лавина приближалась сразу с нескольких сторон, грозя с первых минут захлестнуть растянувшихся по степи славян, опрокинуть их защиту. Любомир заметил, как побледнел князь. Случилось то, о чем его предупреждал гонец хазарского царя: беки пренебрегли договором с Византией и решили пограбить русичей на обратном пути из Абесгуна. Сейчас Игорь был готов отдать все взятое в Табаристане и уйти восвояси с пустыми руками, но хазарам явно было мало богатств, они стремились уничтожить самих русов во главе с их князем! Нападавшие не отбивали добычу, они разили дружинников Игоря и стрелами, и, приблизившись, мечами.

Хазары, послушные воле своего бека, пробивались к князю. Вокруг Игоря тут же собрались все дружинники, кто не успел уйти далеко, засверкали клинки. Но их было так мало! Любомир отбивался сразу от нескольких наседавших. Сам Игорь рубился наравне со своими воями, но пешим против конных тяжело. Понимая это, русичи старались поразить прежде всего коней. Все же силы были неравны. Казалось, еще немного, и хазарская волна захлестнет ряды русичей. Хазары спешились и теперь наседали, стараясь окружить Игоря.

— Врешь, нас просто так не возьмете, хазарские псы! Князя я вам не отдам!

Злость удесятерила силы Любомира, он набросился на ближайшего хазарина, как зверь. Конечно, нападавшие не были арсиями, то есть лучшими воинами, охранявшими царя Хазарии, но все же одному против десятерых сражаться тяжело.

— Ну иди, иди сюда, — подзывал к себе хазарина Любомир. Обветренное широкоскулое лицо степняка оскалилось злорадной ухмылкой. Чувствовал собака, что русичам деваться некуда, оттого и был храбрым.

— А-а-а! — Любомир со злостью рубанул мечом, но не сверху вниз, как ожидал хазарин, а слева направо, буквально перерубая того пополам. И тут же почувствовал, как левое плечо что-то обожгло. Видно, ударили стрелой. Спасла кольчатая броня, а еще то, что наконечник только скользнул, а не попал прямо. Любомир оглянулся на князя. Тот бился один против двоих. На ближнем к русичу хазарине тоже была броня, но вот ниже ее все открыто, и Любомир, не задумываясь, полоснул мечом по тому, на чем степняк обычно сидел во время пиров. К общему гвалту боя добавился истошный крик изуродованного хазарина. Любомир довольно кивнул, со вторым князь справится сам.

Но немного погодя понял, что Игорь бьется практически за его спиной, видно, окружили уже со всех сторон. Да где ж этот Свенельд?! Тоже мне княжий воевода, его князя убивают, а лучшая часть дружины куда-то запропала!

Злость на хазар и на Свенельда захлестывала Любомира. Но варяг был далеко, а хазары вот они! И русич дрался как варяжский берсерк. Один за другим падали посеченные страшными ударами степняки. Постепенно противников вокруг них с Игорем заметно поубавилось. Одни не могли уже больше встать, но были и такие, кого сам русский князь волновал мало, гораздо больше интересовала добыча, захваченная в Абесгуне. Осознав это, Игорь скомандовал:

— Пробивайся к ладье, что осталась на берегу!

Верно придумано, посуху им не уйти, может, хоть по воде получится? Тогда и мысли не появилось, куда уходить будут, главное, вырваться из этого сверкающего клинками кошмара, из круга перекошенных злостью хазарских лиц.

Держась плечом к плечу, им с Игорем удалось добраться до берега. Но хазары не отставали. Любомир понимал, что сесть в ладью и отплыть просто не дадут, побьют стрелами. Вдруг на глаза ему попался хазарин в роскошном одеянии, с дорогим оружием, видно, один из старших нападавших, бек. Такого стрелами свои бить не станут. Вместо того чтобы отбиваться от него, русич неожиданно метнулся навстречу и ловко перехватил за шею, повернув к себе спиной. Теперь богато одетый хазарин был для него щитом. Князь оценил ловкость Любомира и рассмеялся:

— Молодец! Беги под его прикрытием!

— Вот еще! — возмутился тот в ответ. — Вместе бежим!

Заслоняясь от хазарских стрел и мечей их же собственным беком, Игорю с Любомиром удалось сесть в ладью и даже отойти от берега. Теперь надо было как-то оторваться от оставленных на берегу, ведь хазары не бросят своего на произвол судьбы, значит, будут преследовать и выжидать момент, когда можно свести счеты с похитителями. Князь вдруг велел хазарину:

— Скажи, чтоб отстали, не то порешим тут же!

Приставленный к горлу бека меч помог тому понять русскую речь и без толмача. Он поспешно закивал и, хрипя, что-то закричал своим на берегу. Видно, закричал все правильно, потому как преследователи поотстали. Любомир похлопал перепуганного хазарина по плечу:

— Молодец, не станешь пакостить, мы тебя отпустим. Может быть….

Постепенно бой удалился настолько, что звон мечей уже не долетал до их ушей, слышался только неясный шум. Хазары на берегу тоже отстали. Князь кивнул на притихшего бека:

— Куда его? В реку?

Тот, видно, понял, о чем речь, затрясся, замотал головой, прося оставить жизнь. Любомир кивнул, оглядел пленника с ног до головы, ловко ободрал все золотые и серебряные украшения, какие нашел на его одежде, связал руки и затолкал в рот кляп из его же пояса. Немного погодя, чуть пристали к берегу, выкинули бедолагу на мелководье и поспешили унести ноги подальше от места сражения. Оглянувшись, Любомир увидел, как хазарин шлепает по воде обратно, пытаясь выпутать кисти рук из пут. Глупец, узел, которому научил Любомира варяг Онгерд, распутать не под силу и за полдня, не то что не глядя за спиной.

Но уплывать очень далеко не стали, понимали, что рано или поздно хазарина найдут, он не простит позора и постарается им отомстить. Русичи не знали, что хазарин постарается лишить себя жизни сам, чтобы не быть казненным у всех на виду и не навлечь беду на весь свой род. Царь Хазарии не прощал побежденных, тем более опозоренных.

Только Игорю и Любомиру было не до хазарских переживаний, самим бы ноги унести. Немного погодя Любомир предложил… ладью бросить и выбираться на берег, чтобы не искали на воде. Решение было верным, только куда двигаться по берегу, ни один из них не знал. Все же они забрали оружие хазарина, его золото, то, что оставалось в ладье, когда ту бросили русичи, и, развернув, оттолкнули подальше. Ладья поплыла обратно к месту битвы.

Вот теперь они остались одни, почти без оружия, без коней, не имея понятия, где остальные и что делать. Пока отбивались и убегали, все было ясно, а теперь….

Кукушка считала чьи-то годы. Любомир усмехнулся: гляди-ка, в Хазарии тоже есть кукушки… И вдруг замер, придержав князя, чтоб не сделал лишнего движения или чего не сказал. Тот удивился:

— Что ты?

— Кукушка… — прошептал русич.

— Слышу, — согласился Игорь.

— Кукушка давно перестала подавать голос, прошло ее время… Это человек.

Для Игоря, выросшего в княжьем тереме, лесная наука была незнакомой. Приходилось полагаться на товарища по несчастью. Зато Любомир хорошо знал лес и его обитателей.

Они шли уже третий день, стараясь уйти из степей в леса как можно скорее. Хоронились и береглись открытых мест. То, что в лесу шел человек, кричащий кукушкой, Любомиру совсем не понравилось, это означало, что есть еще кто-то, кто не хочет, чтоб его видели, но подает знак. Ладно, если прячется сам, а если ищет их? Немного погодя они наткнулись на чужака, вернее, это они были чужаками, а лесной человек, возможно, местным. Любомир сделал знак князю, чтоб не высовывался и долго наблюдал. Человек был один и просто отдыхал, видно, сморила усталость. Приглядевшись, русич понял почему — на пеньке сидел старик. Согбенная спина, седые пряди волос… небось и глухой, как тот пень, на котором сидит. Не успел Любомир так подумать, как старец вдруг усмехнулся:

— Ну, выходи, чего прячешься? Думаешь, не слышу, как ты сопишь?

Любомир замер, ожидая, что на голос старика из окружающих зарослей кто-то выйдет, но вокруг было тихо. А человек снова усмехнулся:

— Эй, ты, не стой за спиной, выходи на свет, не обижу. Я же слышу, где ты стоишь.

Пришлось выйти. Тем более что старик говорил по-славянски! Откуда славянин, да еще и такой старый, в Хазарии? Спрашивать не пришлось, тот объяснил все сам:

— Я давно здесь живу. Вон там за лесом моя землянка. А ты из тех русичей, которых хазары недавно побили?

Вот откуда живущий в глухом лесу полуслепой старик мог узнать о разгроме русской дружины?

— Тебя как кличут?

— Любомиром.

— Любомир, не удивляйся, я знаю все. И скажи своему попутчику, пусть тоже меня не боится. Я вам зла не причиню. А дорогу в Киев покажу, чтоб по лесам не плутали зря. Пойдем.

— Я только напарника позову….

Честно говоря, Любомир просто не знал, как быть. Поверить старику? А если он заманивает их, чтобы отдать хазарам? Но идти дальше, не зная толком дороги, без огня, без оружия было тяжело. Боевым мечом не добудешь себе пропитания, не нарубишь дров для костра, не сразишься с диким зверем. И он решился, отправился к затаившемуся в кустах князю. Ничего не объясняя, позвал за собой. Все равно Игорь не поверит, он теперь никому не верит, кроме разве самого Любомира.

Старик ждал на том же пне. Его скрипучий голос приветствовал появление Игоря, хотя тот подходил также со спины:

— Будь здраве, князь.

Игорь замер, вопросительно глядя на Любомира. Тот только пожал плечами, объяснить, почему дед назвал его князем, было невозможно. Но никакого беспокойства, однако, не было, ну назвал и назвал….

— И ты будь здоров, добрый человек. Не знаю твоего имени.

— Полей я. Пойдемте.

Старик с трудом поднялся и заковылял по едва заметной тропинке в заросли. Любомир на всякий случай тихонько вытащил свой меч, мало ли что….

— Убери меч, здесь нет врагов, — прокряхтел старик, не оборачиваясь.

«Да что у него глаза на спине, что ли?!» — ужаснулся Любомир. Им с Игорем стало не по себе, так бывает, если в темноте натыкаешься на что-то непонятное и потому опасное. Потом на свету видишь, что это самая привычная вещь.

Шли осторожно, оглядываясь и прислушиваясь. Неожиданно вышли на небольшую поляну с холмом, с края которой из земли едва виднелась крыша, покрытая дерном. Старик направился к большому пню, стоявшему перед самым входом, но тут им навстречу выскочил огромный лохматый пес. Он не лаял, только зло и настороженно смотрел. Хозяин что-то приказал, собака отошла в сторону, освобождая дорогу пришедшим, но совсем уходить не стала, легла чуть подальше и принялась пристально наблюдать за происходящим. Любомир и Игорь поняли, обидеть старика пес не даст, но никто обижать и не собирался, напротив, гораздо больше боялись сами.

Старик показал им на небольшие поленья, лежавшие на земле:

— Садитесь. Сначала поговорим, потом поедим, а потом отдохнете. Не по обычаю, но не нам те обычаи соблюдать.

Сели, вытянув уставшие от долгой ходьбы ноги. Игорь не выдержал первым:

— Почему ты назвал меня князем?

Старец усмехнулся:

— А кто ты, разве нет? Ты князь, и тебе говорил твой отец, чтоб не ходил через хазар. Не послушал, теперь вот сидишь один в темном лесу и не знаешь, что делать.

Любомир заметил, как вздрогнул Игорь после слов об отце. Как мог говорить маленькому мальчику про хазар Рюрик, если сам дальше Новгорода и носа не совал? Но показалось, что старец что-то угадал, князя не удивили эти слова, только голову опустил, точно и впрямь не выполнил наказ отца. Чудеса… Откуда было знать Любомиру, что настоящим отцом Игоря был князь Олег, и это он предупреждал сына о хазарах.

— Дружина твоя под хазарами полегла, только Свенельд со своими остался. Если он доберется до Киева раньше, тебе туда и идти ни к чему будет.

Русичи смотрели на говорящего во все глаза. Они уже не удивлялись, что лесной человек знал даже имя варяжского воеводы. Тот усмехнулся:

— Я вам помогу.

Тут Игорь подал голос:

— Почему ты хочешь помочь мне, киевскому князю, побитому хазарами?

— Не хочу, чтоб Русью Свенельд правил. Я их придержу, повожу кругами, чтоб ты успел до дому добраться. Только смотри, не наделай глупостей. Не слушаешь тех, кто тебе добра желает, потому и беду на себя зовешь.

Больше старик ничего объяснять не стал, просто позвал в землянку. Там было тихо, чисто и почти темно. Запалив лучину, хозяин достал откуда-то из угла большой кусок хлеба, запеченную рыбину и поставил перед неожиданными гостями жбан с медом. Любомир удивился и хлебу, и меду. Кто ему еду варит? Старик объяснил:

— Есть добрая душа, живет недалеко, приходит и приносит.

Расспрашивать подробнее не решились. Попили, поели, хозяин убрал со стола и вдруг взял в руки уголек:

— Сейчас покажу, как идти надо.

Любомир снова поразился — откуда уголек, если в землянке и печь-то не топлена?

Рука старика была твердой, он вел линии на столе уверенно, словно занимался этим каждый день. Вскоре на досках протянулся Итиль, изогнулся дугой Дон, обозначилось Русское море, наконец, Днепр, и на его изгибе Любомир узнал Киев. Казалось, до дома так близко, но они хорошо понимали, туда идти и идти….

Кроме нарисованного на столе, старик велел перенести все и на бересту. Когда Любомир сделал это, еще добавил Сейм, Псел и несколько более мелких речек, чтоб не плутали. Хозяин землянки дал с собой топор, большой охотничий нож, лук с полным тулом стрел на зверя и кресало, чтоб высекать огонь. Любомир усмехнулся — царский подарок!

Когда уже все было сказано, глаза старика вдруг чуть лукаво блеснули:

— А ты молодец, сообразил про кукушку.

Он повернулся к князю:

— Это твой брат названый, слушай его советов, он плохого не скажет. А еще слушай свою разумную жену. И не верь чужим. — Чуть помолчав, добавил: — Отец твой волхвов слушал и был мудрым.

Князь круто повернулся и, не прощаясь, шагнул в лес. Губы старика тронула едва заметная усмешка, он махнул рукой Любомиру:

— Спеши, догоняй.

Отошли еще не очень далеко, но Игорю вдруг пришло в голову спросить у старика, как быть со Свенельдом, когда варяг придет в Киев. Любомир пытался убедить князя не возвращаться, но тот настаивал. Сколько ни плутали, заветной полянки не нашлось, даже пня, на котором сидел старик, тоже не было. Лес стоял стеной. Вдруг уставшие путники снова услышали кукушку. Она считала года там, куда им следовало идти по рисунку старика. Любомир выразительно посмотрел на Игоря, так недолго и беду на себя накликать! Князь подчинился.

Они шли долго, очень долго, а в Киеве узнали: кто-то сообщил воеводе Асмуду, что дружина разбита, но князь спасся. Кто это сделал, воевода так и не смог вспомнить. Беглецы молчали, хорошо понимая: постарался старик из леса.

Глава 6

Игорь и раньше большую часть времени проводил вне терема, правда, тогда был жив Вещий Олег. Великого Олега боялись все — и свои, и особенно враги, за ним было не страшно. Но Олега нет, подняли головы и примученные им племена, и те же хазары. Игорь ушел в поход, а Ольга уже в Киеве одна с маленьким сыном. Вот и заламывает руки молодая княгиня, ей не с кем посоветоваться.

Ольга вдруг вспомнила, как в трудные минуты Вещий Олег садился перед горящим костром или просто любым огнем и точно беседовал с ним, слушал…. Сварожич подсказывал Вещему князю выходы из самых тяжелых положений. Но Олег был язычником, верил в Перуна, Сварога, Велеса, а Ольга….

Княгиня вдруг кликнула гридя, какой всегда бывал в гридне. Дверь в трапезную осторожно приоткрылась, она увидела лицо, но не гридя, а ближнего холопа Тимошки. Это даже лучше, княгиня Ольга приказала разжечь огонь.

Глаза рыжего, конопатого холопа изумленно расширились, ведь тепло, в княжьих покоях наверху тоже. Сыровато только в нижних переходах терема, там, где каменный пол и куда мало попадает свет. И в трапезной тоже тепло. Что это, почему княгине зябко? Но переспрашивать не рискнул, побежал во двор за поленьями. Зосима, у которого Тимоха спросил про дрова, тоже удивленно уставился на холопа, но, похлопав темными густыми ресницами, смолчал. Велено — значит, надо делать. Молодая княгиня повторять не любит, поруб вон недалеко. Ольга велела развести огонь в ложнице на верхнем ярусе терема, чем окончательно испугала ближних холопов. Но уж на челядь княгиня никогда внимания не обращала….

Огонь действительно успокоил, но не отвлек от тяжелых мыслей. На огонь и текущую воду можно смотреть бесконечно, они меняются каждое мгновение, как сама жизнь….

Ольга пробовала рассуждать здраво. Чего она боится? С Игорем опытный воевода, он нутром чувствует опасность. Этот хитрый и осторожный, хотя и жестокий, варяг никогда бы не сунулся через Хазарские степи на Абесгун, если бы того не стоило. Княгиня не могла понять, для чего нужно мужу идти за данью так далеко, когда дома под боком вон что творится.

Придя в Киев, князь Олег первым делом примучил соседние племена. Древляне оказались самыми непокорными, но и были обложены самой тяжелой данью. Сидели при Олеге тихо, терпели, но стоило Вещему умереть, как тут же подняли голову, отказались и дань платить, и воев на рать давать, точно не под Киевом ходят…. Князю Игорю пришлось снова ходить на непокорных. Дань назначил много большую, чем при Олеге. Те вроде и согласились, а стоило князю скрыться за поворотом реки, как слово свое позабыли. Дани не платят, власти Киева не признают.

За окном тревожно кричала птица, будто предвещая беду. Ольге стало совсем не по себе, она снова поднялась и нервно прошлась по ложнице. Что делать? Как долго будет муж в степях? А если завтра на Киев придут набежники? Она вдруг отчетливо поняла, что боится за себя, просто боится. На нижнем этаже раздался шум, внутри у Ольги все похолодело, он мог означать все, что угодно. Может, потому ей так неспокойно?

Но молодая княгиня взяла себя в руки и дождалась, когда в дверь ложницы сунется ближняя девка. Спокойно посмотрев на ее испуганное лицо, Ольга так же спокойно спросила:

— Что?

— Там… воевода Асмуд…

— Зови.

Сердце ухнуло: «Все. Случилось что-то страшное».

Войдя в ложницу, Асмуд плотно прикрыл за собой дверь, это означало подтверждение худших опасений. Ольга отвернулась к окну, чтобы воевода не увидел дрожащих губ. Она выслушала сообщение о том, что русские разбиты хазарами, также стоя к нему спиной, и постаралась, чтобы голос не выдал ужаса, бьющегося внутри:

— А князь?

Асмуд еще понизил голос:

— Бежал, княгиня. Спасся, бежали они…

Ольга с трудом удержалась, чтобы не упасть, дрожали ноги. В голове бились мысли, одна другой страшнее. Дружина Игоря разбита, он сам бежал… Князь в опасности, доберется ли до дома? Если об этом узнают древляне, то и добираться будет некуда, Мал своего не упустит. Сейчас дани не платит, понимая, что князь далеко, а если станет известно, что дружина Игоря побита, его дружина встанет у киевских стен тут же.

Она не могла бы сказать, сколько прошло времени, долго ли молчала после ответа Асмуда, наверное, нет, потому что воевода ничего не успел добавить. Скорее всего, внутри у нее уже все созрело, понадобилась только страшная весть. Ольга повернулась к Асмуду. Воевода увидел бледное, но спокойное лицо со сжатыми губами и горящими сухими глазами. Лишь по тому, как с трудом разлепила губы княгиня, понял: ей тяжело.

— Как скоро сможешь привести новгородцев?

— Что? — не понял Асмуд. О чем княгиня? К чему ей сейчас новгородцы?

Ольга швырнула в сторону плат, что держала в руках. Такой Асмуд видел ее впервые, перед воеводой стояла Хозяйка, которой нельзя было не подчиниться. Губы снова были крепко сжаты. Они также с трудом разомкнулись, точно княгиня боялась сказать лишнее.

— Мне нужна новгородская часть дружины! И еще сделай так, чтобы древляне не узнали про князя. Головой отвечаешь!

Асмуд склонил седеющую голову:

— Да, княгиня. Новгородцев сюда?

Ольга уже чуть успокоилась и немного тише ответила:

— На Мала пойдем. Надо сейчас прижать, после поздно будет.

Асмуд мысленно ахнул, а вслух только переспросил:

— Без князя?

Неужели эта женщина сама поведет дружину? Да и у Мала силы много больше. Конечно, Ольга права, если сейчас не примучить Мала, завтра он сам примучит Киев, но все же… все же…

Ольга сама понимала, что дружине пойти за женщиной будет сложно. Решение пришло мгновенно:

— Святослав поведет….

— Кто?! — Асмуд не поверил своим ушам. Святославу только три года, его самого на коне держать надо. Как вести дружину мальчику?

— Поведешь ты, а Славик пусть хотя бы копье бросит.

Умница, какая же она умница! Но вернется князь, что он скажет? Конечно, Асмуд — воевода, оставленный Игорем для охраны и защиты жен и детей, но не для похода же на древлян!

Ольга поняла сомнения воеводы по-своему — боится древлян.

— Я знаю, что у Мала сил много, перехитрить надо.

— А князь что скажет? — высказал вслух свои сомнения Асмуд.

Ольга фыркнула в ответ:

— Князю еще вернуться надо! — И тут же добавила, осознав, что слишком откровенна: — Князю Игорю я сама скажу.

«Ты-то скажешь, да только ты — жена, а я всего воевода, и не первый», — с тоской подумал Асмуд, но возражать не стал.

Выйдя из терема, где жила со своим сынишкой Ольга, Асмуд ломал голову, как поступить. Двум другим женам князя он и говорить пока ничего не стал, те сидят в теремах молча. И будут сидеть, дожидаясь своей доли. А эта хоть и молода еще, но властности ей не занимать. Асмуд вдруг отчетливо понял, что, если не вернется князь Игорь, править будет Ольга. У нее хватит сил взять власть в свои руки.

И воевода мысленно махнул рукой: «Была не была!»

На древлянской земле чтят тех же богов, говорят на том же языке, носят такие же имена, что и в Киеве. Но у них свой князь Мал, которому совсем не нравится подчинение киевлянам. Мал ровесник Игоря, так же силен, если бы его предков не примучил когда-то князь Олег, то сейчас древляне бы собирали дань с полян, а не наоборот. Почему это не произошло раньше? Поляне ходили при Аскольде под хазарами, степняки были очень сильны, они и сейчас не слабы, но уже не те. Киевский князь тогда стал тадуном Хазарии не зря, он понял, что пойдет или под хазар, или под древлян. Но степняки далеко и набегают не каждый год, а древляне рядом, от них покоя не будет ни днем, ни ночью. Пока древляне думали, Олег взял под себя и полян, и их самих и хазарам дань платить перестал. Подчинились, но смириться не смирились, и тлел этот огонек недалеко от Киева, готовый в любую минуту превратиться в страшный пожар и смести киевскую власть.

Это хорошо понимали все, но князь Игорь после нового набега на древлян ушел через хазар к Абесгуну и вот теперь возвращался практически без дружины. Если об этом узнает Мал, Игорю идти будет некуда. Мал к Киеву ближе, чем Игорь, и у него много воев. Ольга решила опередить Мала? Все верно, только как воспримет это дружина? Варягами никогда не командовала женщина. Хотя она сказала, что дружину поведет маленький Святослав. Такого тоже не бывало, но ни у Ольги, ни у дружины нет другого выхода. Пока вернется князь Игорь, будет поздно.

Асмуд поторопился выполнять волю молодой княгини.

Позже летописи напишут об этом, что маленький Святослав, сидя на лошади, бросил копье в сторону врага. Поскольку мальчик был совсем мал, копье с трудом перелетело через ее уши и едва не поранило кобыле ногу, но начало было положено, дальше в дело вступила дружина. Древлян разбили.

Асмуд предлагал бросить маленькое детское копье, которым Святославик управлял уже хорошо, но Ольга настояла на настоящем большом. Малыш, которого и на лошадь-то посадили совсем недавно (Асмуд еще ожидал выволочки от князя Игоря за то, что сделали это без отца), боялся и кобылы, и копья, и большого числа вооруженных людей. Но рядом была мать, Ольга стояла у самого крупа лошади, касаясь своим плечом ножки ребенка, всячески подбадривала Святослава, и тот бросил тяжелое копье. Гордая за сына, княгиня оглядела ратников своими синими блестящими глазами и привычно вскинула голову.

Асмуд немедленно поддержал княгиню:

— Вперед! Князь начал, поддержим же князя!

Святослав сделал попытку помчаться вслед за взрослыми, толкнул ножками свою лошадь. Но силенок у мальчика было еще мало, а Ольга обеими руками вцепилась в стремя, чувствуя, что лошадь пытается уйти вперед. Это же учуял и помогавший дружинник, схватил поводья и осторожно придержал, чтоб не встала на дыбы. Княжич возмущенно лупил кобылку по бокам, а гридь хлопал по шее, успокаивая. Ольга наконец поняла, что ребенка надо остановить, не то его лошадь действительно послушает всадника и уйдет в галоп за остальными.

— Князь, успокойся! — Голос матери, несмотря на волнение, звучал спокойно. Она впервые назвала сына князем. Дружинник замер. Какой Святослав князь?! Неужели? Это могло значить только одно — князя Игоря нет в живых. Но раздумывать было некогда, гридь успокоил лошадь, помог Ольге снять с седла ребенка и посадить на другую, ту, на которой ехала она сама. Княгиня отправилась не вслед за дружиной, а подальше от нее, несмотря на все протесты Святослава. Тому очень хотелось посмотреть, как станут рубиться взрослые воины.

Ольга закрывала его глаза рукой, чтоб не смотрел на кровь и людские мучения, а он сбрасывал эту руку, уворачивался, его возбуждал вид крови, опускающихся на головы дружинников мечей и копий, пробивающих тела насквозь. Княгиня, уже поняв, что победа будет за Асмудом, повернула лошадь с места боя, а княжич все оборачивался, стараясь подглядеть. Мать коробил этот интерес маленького мальчика к жестокости боя, к виду льющейся крови, но она хорошо понимала — этого не избежать, только рано ему такое видеть.

И все же Ольга гордилась Святославиком. Она вырастила сына, способного заменить отца!

Тем горше ей были слова князя Игоря после его возвращения. Муж кричал, что она много воли на себя взяла, что рисковала жизнью маленького сына, что теперь Святослав будет жить при нем в Киеве, а Ольга снова в своем Вышгороде! И это вместо благодарности за спасение Киева, за то, что побили древлян, за то, что смогла воспитать сына, сумевшего даже таким маленьким постоять за себя и свой род!

Ольгу душила обида, но у молодой княгини ходили желваки, она стиснула зубы, а слез не было. Князь Игорь, который остро переживал поражение от хазар и позорное бегство, понимал, что несправедлив, от этого становилось еще тошнее, и он все свое бессилие совершенно незаслуженно выплескивал на жену.

Княгиня, побледнев, спросила, может ли попрощаться с сыном. Конечно, в этом Игорь ей отказать не мог. Мать что-то говорила мальчику по-фризски, держа его за худенькие плечики, что-то наказывала. Тот кивал светлой головкой, стараясь сдержать слезы. Ольга снова что-то говорила, и малыш смог побороть себя, гордо вскинул подбородок. Видевший это Асмуд сам скрипел зубами, князь отнимает у жены ее единственную отраду, ее сына. Это неправильно, Ольга воспитала княжича хорошо, добрый князь будет. Но воевода, да еще и не первый, не может диктовать волю князю, а дружина рада тому, что княжич будет с ними.

Ольга уехала в Вышгород на этот раз даже без Асмуда, Игорь решил, что княгине ни к чему ее часть дружины. Позже он, смягчившись, вернул Ольгину дружину, тогда, возможно, у него просто не было своей, полегшей в степях между Итилем и Доном. Между супругами снова легла непреодолимая пропасть. Княгиня на какое-то время вообще перестала с кем-либо разговаривать, у нее отобрали единственную надежду — ее сына!

За княгиню вступился названый брат князя Любомир. Только ему позволялось говорить против воли Игоря, но и тогда князь не смягчился. О чем они беседовали, не знал никто, только Любомир исчез надолго и вернулся в Киев не скоро.

Глава 7

Время лечит, больше не надеясь на возможность возвращения в Киев, Ольга все старательней обустраивала жизнь в Вышгороде. Князь Игорь снова присылал к ней за советом со всеми хозяйственными вопросами, время от времени сообщал, что Святослав здоров и весел. Асмуд, понимая, как беспокоится Ольга, с каждым, кто ехал в Вышгород, отправлял ей весточку про сына. Главной проблемой для мальчика стало то, что он почти не откликался на имя Святослав, продолжая твердить, что мать зовет его Людбрантом. Игорь скрипел зубами, иногда даже кричал на сына и приказал всем называть его только славянским именем. Постепенно и Асмуд стал реже присылать своих гонцов, и сам Святослав привык к имени, и Ольга чуть успокоилась. В конце концов это судьба всех матерей, растивших сыновей, мальчиков забирают в дружину, только ее ребенка взяли очень рано. Но она сама рано поставила его во главе дружины, точно подтолкнула.

Чтобы заглушить тоску по сыну, Ольга старалась не давать себе покоя с раннего утра до глубокой ночи. И все же по ночам княгиня не могла не думать о своей судьбе. Все чаще вспоминала отца, твердившего, правда, не ей, а братьям, что жизнь переменчива, она поворачивается то одним, то другим боком. И если сейчас плохо, не унывай, старайся встретить хорошую полосу готовым, иначе можешь и не заметить, что она уже настала. Ольга старалась.

И все чаще приходило сознание, что ее муж неудачник. Князь Игорь сидел за старшим князем Олегом как за каменной стеной, наставник правил много-много лет после смерти Рюрика, а Игоря все учил и учил… Пора бы научиться, да, видно, не может человек поумнеть чужим умом, сам должен набить все синяки и шишки на лбу, сам должен опыта набраться. У князя хорошие подсказчики, но их нужно уметь услышать, понять, кто дело советует, а кто только себе на пользу. Вон Свенельд лишь о себе и своих варягах думает, о русичах и мысли нет, потому старается взять дани побольше, набить кладовые повыше. Ольга Свенельда побаивается, для княгини лучше Асмуд, но сила у Свенельда, и если она хочет власти, должна с варяжским воеводой не ссориться. Князь воеводу тоже опасается. Иногда Ольге казалось, что, будь она на месте Игоря, сама бы повела дружину, даже варяжскую. Но Ольга женщина, ее удел не рать и дружина, а хозяйские дела делать.

Она помнила рассуждения о том, что если людин, растящий хлеб или лен, пасущий скот или собирающий мед, сыт, если у него есть изба и он при коне, будут и в княжеских клетях припасы, на княжьем столе хлеб и мед. Если же обнищают люди, то и князьям грозят неисчислимые беды. И молодая княгиня старалась организовать хозяйство, не только обустраивала княжий двор, расширяла амбары, медуши, княжескую пашню, но и ездила по близлежащим весям, наводя порядок там.

Игорь краем уха слышал о делах своей жены, но его заботило другое: узнав о смерти князя Олега, головы подняли один за другим воинственные соседи. Поход на Абесгун показал, что доверять нельзя никому. Что же, его судьба все время воевать с соседями? Нужен был поход к грекам в Царьград. Нет, Византия не грозила войной или другими бедами, но от нее зависело, не нападут ли подкупленные степняки, будет ли торг. Но князь не мог уйти из Киева, это опасно. В душе он был благодарен Ольге за поход против древлян, хотя и никогда не признался бы в этом, но мысль о том, чтобы еще раз оставить княгиню во главе Киева, ему даже в голову не приходила.

Тем временем рос Святослав, ему уже исполнилось четыре года…

Любомир вернулся в Новгород. Он не смог выносить ни обращения Игоря со своей женой, ни горя Ольги из-за отдаленности от любимого сына. Правда, перед отъездом попытался поговорить с любимой.

Ольга постаралась держать себя княгиней. Любомир вспомнил слова старика о разумной жене и почему-то улыбнулся. И впрямь разумная. Только вся словно неживая. Вдруг захотелось прижать ее к сердцу, поцелуями растопить ледяную корку, покрывшую сердце, заставить гореть, отвечать на ласки, не задумываясь, что будет потом. Но Ольга спокойно выдержала его огненный взгляд и только чуть улыбнулась. Женщина, хорошо чувствующая свою власть… Власть над всеми, кто рядом с ней, власть над мужчиной по имени Любомир… Любомиру стало очень горько, так не смотрят на любимых.

Если бы он только мог знать, какие мысли в это время терзали княгиню! Как ей хотелось действительно, забыв обо всем, прижаться к его плечу, погладить рукой чуть вьющиеся светлые волосы, почувствовать вкус его губ…. Но она была княгиней, и перед ней стоял один из дружинников князя. Пусть Игорь назвал Любомира братом, это из-за чудесного спасения в Хазарии, все равно он дружинник. И Ольга, стараясь не выдать своих мыслей, ровным голосом поинтересовалась, куда собрался Любомир.

— В Новгород, княгиня.

— Надолго? По княжьему поручению?

— Насовсем. Князь здесь ни при чем.

Узкая бровь Ольги чуть приподнялась. Мало кто знал, что так она скрывает свою досаду.

— Что так? Князь мало платит?

— Мне не нужна его плата.

— А что тебе нужно?

И тут Любомир не выдержал, не думая о том, что сделает Ольга, он вдруг схватил ее за плечи:

— Очнись! Зачем тебе такая жизнь?! Ты не любишь и не любима князем, он даже сына у тебя отнял! Неужели власть стоит этого? Игорь отпустит, ты дала князю то, чего он от тебя ждал, — сына, довольно! Поехали со мной, я сделаю тебя счастливой.

Она высвободилась из его рук, слегка повела плечом, точно освобождаясь, и усмехнулась:

— Где? В Плескове?

— Тебе нужен Киев? А если Игорь вообще тебя туда не позовет?

Любомир ожидал чего угодно, только не следующих слов Ольги:

— Останься в Вышгороде….

— Для чего?

— Не оставляй меня одну.

Она все-таки прижалась к его плечу. И почувствовала на своих губах его горячее дыхание. И погладила рукой чуть вьющиеся светлые волосы. Но не больше. Княгиня всегда владела собой и сейчас смогла вовремя остановиться.

Любомир проклинал свою зависимость от этой женщины и ничего не мог с этим поделать. Он остался. Непонятно на что надеясь, снова был рядом с ней.

Но уже на следующий день Ольга разговаривала с Любомиром так, словно они едва знакомы. Тот мысленно усмехнулся: челядь должна знать свое место? Зачем она держит любящего человека точно на привязи, и к себе не приближает, и воли не дает?

Ольга услышала, как на дворе девки придумали развлечение — гоняли до упаду молодого щенка. Глупый песик, отчаянно лая, пытался перехватить плат, который те передавали друг дружке. Всем было весело — и девкам, и щенку, и тем, кто на них глядел. Сидеть в тереме скучно, все распоряжения на сегодня уже отданы, рукоделием заниматься не хочется, и Ольга вышла на теремное крыльцо посмотреть на забаву.

К щенку присоединилась одна из холопок, игра переросла в другую, теперь по двору уже с визгом гонялись несколько человек. Другие стояли, наблюдая и подбадривая.

Среди стоявших Ольга увидела Любомира, тот весело смеялся. Княгиня поневоле залюбовалась, как все же хорош! Теплый ветерок шевелил золотистые волосы, серые глаза блестели, сильные ноги твердо стояли на земле, сильные руки так и хотелось обвить вокруг своих плеч. Недаром ни одна из бегавших девок не пропустила Любомира, каждая норовила хоть глазами да стрельнуть, если уж не удавалось коснуться плечом. Княгиню задело такое внимание челядинок к ее другу, узкие губы поджались. Это не сулило челяди ничего хорошего, но в пылу игры никто не заметил недовольства Ольги. Зато ее увидел Любомир, увидел ревнивый блеск глаз, то, как пристально наблюдала за игрой княгиня. И тут он, вовлеченный во всеобщее веселье, вдруг обхватил одну из холопок, прижал к себе и крепко поцеловал в губы! Уже отпуская обомлевшую девку, скосил глаза на теремное крыльцо. Ольга, безмолвно стоявшая до сих пор, фыркнула, точно кошка, и, резко повернувшись, почти бегом бросилась в дом. Веселье во дворе продолжалось. Остальные холопки завопили, требуя целовать и их! Любомиру с трудом удалось выбраться из цепких объятий красавиц.

Ольга мерила шагами трапезную, нервно щелкая пальцами. Что он себе позволяет?! Как мог Любомир променять ее на простую челядь?! Княгиня боролась с желанием отправить в поруб всех без исключения девок, смотревших на ее друга. Любомир остановился на пороге трапезной, ожидая разрешения войти. Ольга раздраженно кивнула, чтоб проходил. Русич ждал, что она начнет выговаривать, но княгиня молчала. Тогда сам Любомир вдруг попросил:

— Дозволь, княгиня, уехать в мою вотчину, в Плесков.

— Почему?

— Не нужен я здесь, а там при деле буду.

— Не хочешь быть при мне? — вскинула голову Ольга, глядя прямо в глаза Любомиру. Тот спокойно выдержал взгляд, голову не опустил.

— Не хочу.

Неизвестно, чем закончилась бы беседа, но в трапезную заглянул ближний холоп, сказать, что привезли дань. Любомиру показалось, что Ольга даже обрадовалась этому неожиданному повороту, согласно кивнула холопу и велела другу:

— Зайди потом, поговорим.

«Потом» оказалось ложницей. Не так часто Ольга допускала к себе в ложницу кого бы то ни было, а уж Любомира тем более. Почему? Боялась, что с собой не справится? Наверное.

Русич пришел, спокойно ждал, чтоб начала говорить сама. Он уже твердо решил для себя, что уйдет в Плесков, женится на доброй, красивой девушке и будет счастлив. Княгини не для него.

Ольга принялась как ни в чем не бывало расспрашивать о делах, о том, чем занимался днем, не напоминая ни о виденном, ни о его просьбе отпустить. Любомир ответил, что собирался, потому как скоро ехать.

— Куда?

Русич пожал плечами:

— Домой. И так я загостился в Киеве.

Княгиня отвела глаза в сторону:

— Ты не в Киеве.

— Но и не дома. Там хоть дело есть.

— Какое?

Да что ж она жилы тянет?! Точно собака на сене — и самой не нужен, и другим не отдает. Любомир поднял глаза и, глядя княгине в лицо, твердо произнес:

— У меня там большой двор, много людишек. Семью заводить пора, братья давно уже с детками, один я бобылем.

Похоже, последние слова полоснули Ольгу по сердцу. Опустила глаза, и без того узкие губы сжались ниточкой, на щеках выступил неровный румянец. Любомир подумал о том, насколько похорошела Ольга после рождения сына. Материнство красит любую женщину, тем более ее сын единственный среди девочек, рожденных другими женами князя. Казалось, можно и успокоиться, но Ольгу точно что-то съедало изнутри. Любомир вздохнул — ее не переделать, зачем тогда он сидит подле и мается сердцем? Сколько можно вести речи об отъезде в Плесков? Неужели у нее воли больше, чем у него?

— Попрощаться зашел, завтра поутру уеду. Будь счастлива, княгиня, пусть сбудется все, что ты хочешь!

Ольга молчала. Любомир повернулся. Следующие мгновения длились, казалось, вечность. Он сделал шаг к двери, второй…

— Останься… — попросила беззвучно, одними губами, он услышал скорее сердцем. Оглянулся, руки обвили ее стан, губы приникли к губам. И было все равно, что кто-то может услышать, догадаться… Услышала верная ключница, что шла спросить о завтрашнем дне, но, все поняв, заступила другим дорогу в ложницу, стерегла до самого утра. Пусть отогреется сердцем, может, станет помягче?

Еще не начало светать, когда Любомир тихо высвободил руку из-под головы Ольги, приподнялся, разглядывая в полутьме любимое лицо, ласково погладил светлые, разметавшиеся от жарких объятий волосы. Та что-то пробормотала во сне, отвернулась на бок, оголив спину и красивое крутое бедро. Любомир, борясь с искушением сдернуть меховую накидку совсем, поспешно укрыл княгиню до самой шеи, хотя в ложнице было тепло, и стал одеваться.

Дверь из ложницы подалась не сразу, стараясь не шуметь, Любомир подналег, чувствуя, что ее что-то держит со стороны перехода. Сквозь появившуюся щелку увидел, что там поднимается с пола, поспешно одергивая подол, ключница, та самая, что когда-то не позволила им наделать бед в юности. Неужели попались?! Но Владица приложила палец к губам и показала на соседнюю дверь:

— Иди за мной….

Пришлось подчиниться. За той дверью оказалась ее каморка, имевшая выход прямо во двор. Даже если кто и увидит, то решит, что Любомир миловался с челядинкой. Русич оглядел ключницу, а что, ничего, бедра тоже крутые, и грудь вон как вздыбила платье. Стало почему-то весело.

Утром Ольга старалась не смотреть в сторону Любомира, а тот не попадаться ей на глаза. Зато к вечеру вдруг подошла Владица и кивнула:

— Приди, как стемнеет…

Всю неделю он тайно приходил и уходил через каморку ключницы. А потом… потом вдруг приехал князь. Все трое перепугались — а ну, как кто все же выследил и донес? Но оказалось, что зря, Игорь приехал по делам. Удивился, что Любомир до сих пор не в своем Плескове. Пришлось сослаться на якобы больную ногу, мол, залечит и поедет.

Князь пробыл всего четыре дня, из которых Любомир видел Ольгу только дважды, и то на людях. Потом они уехали пока что вместе — Игорь догонять дружину, ушедшую в полюдье, а Любомир в Новгород. Ольга, провожая, стояла на крыльце и махала рукой непонятно кому — то ли мужу, то ли любовнику.

Жениться в Плескове Любомир не смог, не позволили воспоминания о горячем, жадном до ласки теле княгини.

Глава 8

Когда старшей княгине донесли о рождении сына у варяжки, щеки женщины вспыхнули огнем, это означало полную победу молодой соперницы! Князь Игорь бредил сыном, даже к дочкам ездил ныне редко, а уж о женах совсем забыл. Теперь варяжка возьмет свое, говорят, в Вышгороде распоряжается так, словно она хозяйка, а не муж. Сначала Прекраса надеялась, что и этот мальчик, как сын болгарки, проживет недолго, но шел год за годом, а маленький Святослав уже и на коня сел. Прекрасе сказали, что посадила его мать, а не отец, когда вместе с Асмудом ходила на древлян. Такого на Руси не бывало, чтоб женщина распоряжалась вместо мужа в его отсутствие! Случись что с ребенком, Асмуду не сносить бы головы, но древляне не ожидали подобного поворота событий и уступили молодой княгине. Правда, вернувшись, князь Игорь корил жену за самовольство, даже отобрал у нее сына, саму вернув в Вышгород.

Но Прекраса хорошо понимала, что все равно сын есть только у варяжки, а у них с болгаркой одни дочки. И за это Игорь рано или поздно простит свою строптивую младшую жену.

От мыслей ее отвлекли быстрые шаги по переходу, кто-то шел в ложницу. Княгиня подобралась, хотя и хорошо понимала, что шаги женские, а не мужские, значит, не князь. Сердце чуть дрогнуло, вдруг это от него? В дверь заглянула ближняя девка Аринья:

— Княгиня, к тебе…

— Ну? — почти разозлилась Прекраса. Что она не может сразу сказать, что идет князь?!

Но Аринья чуть засомневалась, как сказать, потом тряхнула головой:

— К тебе болгарка эта идет. Пускать?

— Болгарка? — изумилась Прекраса. Никогда Яна не бывала в ее тереме, сидела в своем, не претендуя на место близь князя. — Зови.

— Ага, — зачем-то согласилась Аринья, и ее толстое, вечно заспанное лицо исчезло.

Зачем болгарке вдруг понадобилась княгиня? Прекраса почему-то княгиней мысленно звала только себя, точно Яна и не была женой князя. Та вошла, коротко кивнув, и остановилась у двери, прямая, стройная, темноглазая и темноволосая — полная противоположность Прекрасе. Княгиня кивнула в ответ и жестом пригласила садиться на лавку. Что ей надо? Мельком Прекраса заметила, что болгарка снова тяжела, причем уже заметно, сердце тоскливо зашлось, значит, князь бывал-таки у Яны в ложнице.

Яна села на край лавки, но не решалась говорить. Старшая княгиня решила помочь:

— Как девочки, здоровы ли?

Яна снова коротко кивнула:

— Здоровы.

И вдруг ее глаза расширились, оглянувшись на прикрытую дверь, она почти шепотом зачастила:

— Сын варяжки растет не по дням, а по часам… Здоровенький, крепкий…

Прекраса согласно кивнула, не понимая, к чему та клонит.

Яна снова вся сжалась, потом наклонилась ближе к старшей княгине и уже шепотом добавила:

— Я что узнала… Извести его хотят…

— Кто?! — ахнула Прекраса.

— Про то не ведаю, — почти жалобно пролепетала болгарка.

— А откуда знаешь, что хотят извести?

— Разговор слышала, за стеной то было, чей голос, не знаю, только подсыплют князю вместе с княжичем яду.

Прекраса помотала головой, нет, ну кому это может быть нужно?! Ладно бы одного князя, а то вместе с сыном извести хотят? А Яна продолжала:

— Как сказать князю? И слушать не станет ведь, за дуру держит.

В голосе младшей княгини звучало почти отчаянье. Старшая вдруг кивнула на ее живот:

— А тебе скоро?

— Да, — кивнула Яна и почти горестно добавила: — Снова дочка.

— Откуда ты ведаешь?

— По всем приметам видно, прежде так было, только один сын по-другому себя вел. А у варяжки сын…

Вот именно это — отсутствие сыновей и то, что варяжка такого родила, — и объединяло сейчас княгинь. Они долго сидели, гадая, что теперь делать. Ни той, ни другой в глубине души не хотелось спасать ребенка, только страшно было за князя. Вдруг Прекрасе пришла в голову жуткая по своей сути мысль, и она посоветовала подруге по несчастью:

— Князю ничего не говори. Я ему передам, чтоб был осторожней, а ребенка он и так бережет пуще ока собственного.

Яна уходила успокоенная, она была не одна, теперь пусть отвечает за такое страшное знание старшая княгиня, младшая должна слушаться, потому будет жить как жила, ни во что не вмешиваясь, и так уже испугалась, когда тот разговор услышала.

А Прекраса после ее ухода долго не могла успокоиться. Князя хотят извести? И вдруг поняла, что ничего никому не скажет, будь что будет! Оставалось только ждать. Сердце Прекрасы ожесточилось давным-давно, когда она так же случайно подслушала, как муж собирается подсыпать яд своему наставнику. Подсыпал ли, не знала, князь Олег уплыл в Ладогу, и там его уклюнула змея, выползшая из черепа много лет назад забитого коня. Так и предсказывал князю волхв, что погибнет от коня своего. Олег поверил, велел забить Фарси, но вот, поди ж ты, как судьба повернула… И все же у Прекрасы осталось нехорошее чувство, в глубине души сомневалась, что князь Игорь не выполнил той угрозы. Теперь хотят извести его сына… Если доля, то не возьмет его яд, а если недоля, то береги не береги — сгинет человек.

И Прекраса промолчала о том, что узнала от второй жены князя.

Глава 9

Уже наступила весна, она бурлила, природа еще раз совершила круг своей благости. Все не просто ожило после зимней стужи, но дало всходы, рвалось к новой жизни. Сама земля радовалась вместе с людьми.

Ольга выехала посмотреть, как встал хлеб, дожди в тот год были вовремя, как раз когда растения выходили в трубку, урожай обещал быть хорошим. Выехали очень рано. Заря уже окрасила легкие облачка в нежный розовый цвет. Прохладный утренний ветер шевелил густые, покрытые росой травы. Многочисленные цветы тянулись навстречу первым лучам солнца. Всюду были слышны птичьи голоса. Кобыла под княгиней шла как раз та, на которой во время похода на древлян сидел ее мальчик. Животное не подвело, хотя копье чуть не поранило ногу, но лошадь, точно чувствуя, что княжич не должен упасть, только коротко всхрапнула и осталась стоять смирно. Княгиня похлопала кобылу по шее, та уже ожидала потомство, но еще не скоро, и ездить пока можно, если не спешить.

Зеленое поле радовало глаз, позже оно станет желтым, заволнуется под ветром спелыми колосьями, а потом их уберут. И останутся торчать только острые стебли стерни. Вид сжатого, особенно мокрого поля княгиня не любила, казалось, что вместе с колосьями ушла жизнь. Другое дело зелень, у нее все впереди.

Ольга усмехнулась, у поля все впереди, а у нее? Неужели вот это и была жизнь? Ей немногим больше двадцати, у нее маленький сын, она здорова, красива, умна… Но сын растет без нее, а красота княгини никому не нужна.

Вдруг отрок, что сопровождал княгиню, показал ей рукой в сторону дороги. От княжьего двора к ним наметом скакал всадник. У Ольги страхом зашлось сердце: случилось что-то! Она пустила кобылу навстречу, забыв, что ту нельзя пришпоривать. К ним скакал посланник киевского князя. Ольга еще на подъезде хрипло выдохнула:

— Что?!

Тот только успел сказать: «Княжич…», как княгиня снова что было сил пришпорила лошадь. Так же верхом она мчалась и в Киев.

Глава 10

Святослав умирал, маленький ребенок весь покрылся какой-то сыпью и тяжело дышал. Ольга метнулась к нему, взяла его головку в руки, зашептала, не обращая внимания ни на князя Игоря, ни на других людей:

— Людбрант… сынок, ты должен жить! Очнись, посмотри на свою мать…

Мальчик приоткрыл заплывшие глаза и слабо улыбнулся ей. Но не в силах бороться с какой-то заразой, он снова впал в забытье и больше в себя не приходил. Ольга просидела у его изголовья все дни, пока ребенок боролся со смертью. Вот тогда ей и пришла мысль, что назови она сына другим именем, он стал бы князем, главное, был бы жив!

На князя Игоря тоже страшно было смотреть, он вдруг постарел, на висках появилась седина. Дорогой сердцу ребенок, единственный сын среди всех рожденных женами дочек умирал. Он слышал, как назвала Ольга мальчика, понял, что та не смирилась и все же дала ему выбранное самой имя. Если мать назвала сына Людбрантом, то он не Святослав, может, это привело к беде? Но в тот момент не хотелось даже обвинять.

Умерли, кроме княжича, еще двое — его пестун и ближний холоп. Позже князь Игорь понял, что сын принял на себя его участь, потому что отец поселил мальчика в своей ложнице, перейдя в другую. Видно, пытались погубить самого Игоря. Князь Игорь провел жесточайшее дознание, но оно никого не выявило. Казнили многих, только наследника снова не было. Игорь винил жену, давшую ребенку не то имя, но вслух ничего не говорил. Где-то в глубине души понимал, что не прав. Князь изменился, горечь и недовольство изогнули линию губ, опустив уголки рта, между бровями легла глубокая складка….

Ольга вернулась в Вышгород, не дождавшись обряда погребения сына, она понимала, что это будет славянский обряд, и ей не хотелось лишний раз наступать себе на горло. Князь Игорь не возражал. Они снова долго не виделись.

Глава 11

Но жизнь брала свое.

Участь княгини оказалась совсем не такой, какую она представляла себе. Окажись на месте Ольги другая, может, и сникла бы от тоски и безделья, но характер младшей княгини не таков. А тут еще странный случай: в Вышгород приехал брат, привез завещанную Ольге бабкой вещицу. Почему жившая очень далеко старуха, никогда не видевшая внучку, распорядилась обязательно передать Хельге серебряное украшение, никто не понимал, но волю выполнили. Рольф передал завещанное, не объясняя, что это значит, и собрался уезжать. Ольга смотрела на него своими большими синими глазами, с трудом сдерживая слезы. Как сказать, что она одинока, как поведать, что князю не нужна после смерти сына? Нет, она ничего не сказала родным, крепилась изо всех сил, а как Рольф уехал, дала волю слезам. Это были последние слезы на много лет вперед. Брат видел, что ей плохо, но посчитал, что это из-за гибели сына, и дивился выдержке сестры.

Ольга не знала, что за украшение оставила ей далекая бабка-варяжка, но почему-то потянулась к вещице всем нутром. Серебряные плашки сходились в форме креста, поверх прикреплена фигурка человека, поникшего головой, руки которого лежали на сторонах креста. От вещи веяло странной силой, отчего-то было жутковато. Однажды крест увидела в ее руках Владица, ходившая к молодой княгине ближе всех. Глаза женщины с ужасом расширились:

— Откуда у тебя, княгинюшка, этот крест?!

Ольга не на шутку испугалась:

— Бабка завещала. А что он значит?

Владица понизила голос до шепота, точно прикрыла собой и подопечную, и то, что та держала в руках:

— Княгинюшка, не показывай никому, особо князю. Это крест христианский, а человек на нем распятый — их бог. Если кто из княжьих людей увидит, а пуще того волхвам передадут — беда. Вся вина за гибель княжича на тебе будет.

Ольге стало не по себе, но не возразить строптивая княгиня не смогла:

— Крест мне принесли после смерти княжича.

Владица махнула рукой:

— Кто про то думать станет! Убери с глаз долой чужую вещь и никому не говори, что бабка твоя христианкой была!

Ольга подчинилась, она помнила, что христиан не жаловал князь Олег, почему-то ругал ругательски. Княгиня ничего не знала о матери своего отца, никогда не слышала от него, чтоб та была христианкой. Почему далекой старухе пришло в голову отправить опасный подарок внучке? Втайне от всех Ольга доставала крест и пыталась понять: отчего Бог на нем мучается? Прибит к кресту? Но он же Бог и волен разорвать эти путы?

Однажды, не выдержав, она все же спросила Владицу. Женщина пыталась что-то рассказать о Христе, по которому и вера названа, но ни сама Владица толком не знала, ни Ольга не поняла. Останься крест у нее — беды не миновать, слишком интересовал богочеловек княгиню, но однажды исчезли и крест, и Владица. Ольга поняла, что женщина просто унесла опасный подарок от беды подальше, а потому разыскивать свою ключницу не стала, взяла новую. Но про крест не забыла, только спрашивать больше ни у кого не стала.

Постепенно странный подарок забылся, жизнь закружила делами.

Глава 12

В Вышгороде княгиня снова управляла твердой рукой, а киевский князь по-прежнему ездил на полюдье и сопровождал караваны по Днепру. Шли месяц за месяцем. Игорь уже совсем забыл и Прекрасу, и болгарка Яна тосковала без своего мужа. Наследника все не было. Но все же князь стал появляться в Вышгороде — советовался со своей разумной женой.

А Киеву становилось все тяжелее, наседавшие со всех сторон степняки превращали каждый поход по Днепру в опаснейшее дело. Но дань нужно было возить в Византию, скора и воск, мед и хлеб, да и челядь не могли годами ждать своего часа в киевских амбарах и дворах. Игорь все чаще ломал голову над тем, как удается византийцам договариваться с хазарами и болгарами, как они умудряются влиять на всех вокруг. Понимал, что подкупают, но ведь это нужно уметь делать, иначе подкуп просто превратится в дань и станешь зависимым. Он помнил, как перед первым и вторым походами на Абесгун византийцы договорились с хазарами о проходе через их земли русичей. С каким удовольствием хазары истребили бы всех новоявленных друзей своих друзей! Но пропустили, даже в чем-то помогли, хотя получили за это немало. А вот в третий раз сам Игорь договориться не смог, просто понадеялся, что сделают, как и в прошлые два, но не вышло…. И обернулось все бедой, хорошо, что ноги унес. Сколько русичей, посеченных врагом, остались лежать в степях, сколько их, связанных цепями, отправилось на невольничьи рынки!

Кто подскажет, как договариваются византийцы? Карла уже нет на свете, да и других Олеговых помощников тоже, Вещий умел это делать не хуже греков, его либо боялись, либо так уважали, что не перечили. Сам Игорь отправиться в Царьград не может, из Киева уходить нельзя, да и как приедешь к своим друзьям-недругам с расспросами? Кроме того, в Царьграде новый император — Роман, пусть власть самовольно захватил, но силен. Станет ли соблюдать договоры императора Льва с князем Олегом? Будут ли русские купцы по-прежнему торговать в Царьграде беспошлинно и чувствовать себя в Византии вольно или снова нужно воевать? Кто ответит?

А на юге появилась новая беда — печенеги. Не так давно князь смог отбиться от степняков, но что будет дальше? Пока они только грабят торговые караваны, идущие летом в Византию, но что мешает налететь на Киев, пока князь в полюдье? Цареградские императоры всегда умели подкупить степняков, Роману, правда, не до того, сам едва от арабов отбивается, но это сегодня, а что завтра? В греках пока лучше иметь союзников.

Вопросы, вопросы…. Кто ответит? Князя Олега давно нет на свете, его соратники тоже ушли из жизни, Игорь должен думать сам.

Князя Игоря все больше волновали вопросы договоров с цареградцами, он снова собирался на печенегов, нельзя, чтобы Византия вмешалась. Печенегов надо разбить сразу и надолго. А Ольга хотела дознаться еще и как землей править. В этом греки большие мастера. Княгиня при каждой встрече старалась напомнить мужу о том, что это так, князь сначала отмахивался, потом даже вспылил: мол, что же, прикажешь мне ехать к ним учиться?! И тут Ольгу точно кто подтолкнул, она лишь повела плечом:

— Зачем же самому? Могу я съездить…

Игорь не нашелся что ответить, уставился на жену широко раскрытыми глазами. Она чуть улыбнулась:

— Для тебя, для Киева я готова….

Первый разговор закончился ничем, князь не ответил, но мысль в голове засела. Ольга умна, очень умна, кому, как не ей, разбираться в умении византийцев управлять страной. Но отправлять жену одну на переговоры?

В следующий раз княгиня словно невзначай снова завела этот разговор, Игорь высказал сомнения. Ольга усмехнулась:

— Какие переговоры? Если велишь, я и договорюсь о чем-то. А нет, так просто посмотрю, как живут и правят.

Князь помнил рассказы своего наставника франка Карла о византийских хитростях, об их умении подкупать и ссорить между собой другие народы, помнил о том, как не жалеют друг дружку родные люди, травят, душат или ссылают далече, борясь за власть. Ему совсем не хотелось, чтобы Ольга набралась такого опыта, но князь понимал, что Киеву нужно что-то менять в своей земле. Когда-то князь Олег подробно расспрашивал купцов и даже засылал своих людей, чтобы узнать, как правят греки. Вещий Олег был очень умен и расчетлив, сейчас Игорь жалел, что не слушал его, теперь нужно доходить до всего самому. Князь Олег примучил древлян, кривичей, уличей и других, и те смирно давали дань, но так не будет постоянно. Древляне готовы отложиться от Киева в любой день, только ждут своего часа, да и другие тоже. Князь Игорь помнил, как Ольга спасла положение своим нападением на древлян, тогда стало ясно, насколько опасна каждая отлучка князя из Киева. Но исправно платят не все, у большинства если не потребуешь, так и не дадут. Как организовывает Византия сбор необходимого со своих данников? Пожалуй, это Ольга сможет разузнать, она вон как разумно устроила все у себя в Вышгороде.

Постепенно, день за днем князь Игорь свыкался с мыслью, что жену стоит отправить в Царьград, хотя это было слишком необычно, никому другому, кроме Ольги, это и в голову бы не пришло.

Князь Игорь решил, что Ольге все же безопасней присоединиться к купеческому каравану, отправил с ней часть дружины и сам проводил до острова Буяна, где на ладьи ставят ветрила, готовясь к морскому походу.

Одно дело слышать о таком путешествии, и совсем другое самой совершить. Для Ольги был интересен прежде всего сам путь в Византию. Она с любопытством оглядывалась вокруг, впитывая впечатления, как льняная ткань воду.

К Витичеву по Днепру отправились в начале изока — первого летнего месяца. Позже нельзя, весенняя вода на Днепре сойдет, приоткрыв донные скалы на порогах, их и так пройти нелегко, а по малой воде совсем невозможно станет. Там простояли три дня, поджидая, пока соберутся остальные. Среди купцов быстро разнесся слух, что в этот раз князь сам провожает ладьи, все, кто об этом прознал, торопились, как могли. Идти под княжьей защитой — кто ж против? Только нашлись сомневающиеся, князь шел с большой дружиной. Для чего он идет в Византию? Когда узнали, что в Константинополь плывет княгиня Ольга одна без мужа, сначала тоже мало кто поверил. Такого раньше не бывало, княгини все больше по теремам сидели. Не дивились только те, кто бывал в Вышгороде, они-то знали, чего стоит решимость этой синеглазой красавицы! Постепенно привыкли и остальные, да и какая разница, пусть плывет, зато княжья дружина за Хортицу провожать будет, а варяги с Ольгой в сам Царьград поплывут. Купцы старались разузнать только, когда княгиня обратно пойдет, чтоб и себе подогнать ладьи в ее караван.

Игорь, услышав такие разговоры, посмеялся:

— Придется тебе, Ольга, в Царьграде сидеть до купеческого срока, до рюена месяца, а то и до листопада.

Княгиня была не против, в Византии есть чему поучиться. Конечно, ее беспокоило оставленное в Вышгороде хозяйство, но любознательность толкала вперед.

И только самые опытные сильно дивились, слишком велика дружина у князя для простого провода купеческих ладей, даже вместе с женой. С другой стороны, если бы князь шел на Царьград, как князь Олег, то не стал бы брать с собой Ольгу. Что он задумал?

В Витичеве вокруг все время были люди, множество вопросов требовало разрешения, и князь почти не виделся с женой. Со своими делами Ольга успешно справлялась сама, она даже договорилась с купцами, чтоб на следующий год забрали мед и воск из ее вышгородских медуш.

Ветер приносил запах дыма, но сейчас он не беспокоил даже лошадей, чуткие ноздри которых улавливали запахи лучше людских. Вкусно пахло жареным мясом, это был дым костров, разведенных людьми на берегу, чтобы приготовить себе пищу. Князь усмехнулся в усы, пока еще не опасно так вот вольно сидеть у огня, они под защитой витичевского града, под защитой дружины, степняки не сунутся, поэтому пока люди расслаблены. Чуть позже, за Сулой надеяться придется уже лишь на его княжескую помощь, а потом вообще только на себя.

Игорь спустился вниз к берегу в поисках своей беспокойной жены, сказали, что княгиня распоряжается укладкой товара на ладье. И чего ей не сидится, за скору и все остальное отвечают купцы, это их дело, даже если с княжьим товаром что случится, все одно с них спрос. Дело князя защитить ладьи от степняков, а чтоб скора да зерно не промокли, об этом пусть другие думают. Ладьи стояли вдоль берега плотно одна к другой, много купцов собралось плыть в Царьград в это лето, среди них быстро разнесся слух, что князь сам то ли поплывет с караваном, то ли провожать его будет. Каждый купец хлопочет над своим товаром, точно наседка над цыплятами, смотрит за ним днем и ночью. И то верно, недогляд может обернуться большой потерей, не все, кто рядом, честны, много и воров, готовых стащить ценное, да и просто растяп, способных погубить чужое добро по бестолковости. Купцам нужно сейчас понять, на кого можно будет положиться, когда к порогам подойдут, а от кого придется отказаться сейчас. Они стараются держаться за добросовестных людей, тех, что не подведут, в трудный час не бросят ни товар, ни хозяина на произвол судьбы. Платят таким помощникам поболе, кормят получше. Новенькие не всегда понимают такое расположение хозяина к бывалым, ворчат, норовят и себе выторговать кусок послаще. От этих избавляются в первую очередь: если человек в самом начале пути плату требует, себя не показав, значит, головы за хозяина в трудную минуту не сложит. Хотя когда через пороги пойдут, не будет разницы между хозяевами и их людьми, всех вода Непры-реки уравняет, все в холодную воду полезут, за тюки хвататься станут, спины гнуть, чтоб поскорее опасное место пройти и в полон к степнякам не угодить. Тогда никого подгонять не придется, всяк спешит свою лепту внести в общее дело, тогда один за всех, а все как один. Разве что вон княгиню тюки таскать не заставят.

Купцы, да и не только они, не могли понять, зачем князь с собой княгиню взял. Мало того что она из своего Вышгорода целых три ладьи товаром нагрузила, так еще вдруг взялась распоряжаться, чтоб его переложили по-другому. Перечить ей вышгородские не могли, видно, не приучены, принялись таскать все на берег, а потом обратно. Но, приглядевшись к тому, что творится на княжеских ладьях, купцы один за другим стали ближе подходить и внимательнее наблюдать. Первым, поняв, что Ольга задумала, в усы хмыкнул Вручко:

— Ай да княгинюшка!

Остальные тоже закачали головами, княгиня верно сообразила, она распорядилась переложить товар так, чтоб его быстро можно было с ладьи снять и так же быстро вернуть обратно. А ведь плыла впервые и порогов ни разу не проходила. Кто подсказал? Ближний боярин Ольги Ховрат покачал головой:

— Сама догадалась…

И еще раз прозвучало:

— Ай да княгинюшка!

А сама Ольга, раскрасневшись от задора и быстрой ходьбы, звонким голосом отдавала приказы, что делать. Холопы бегали с тюками на спинах по сходням и по берегу, но суеты не было, точно каждый знал свое место. Издали это было похоже на работу муравьев, так споро двигалось дело.

Князь Игорь смотрел на жену, привычно распоряжающуюся людьми, и понимал, что ему досталась необычная женщина.

Глава 13

Наконец тронулись от Витичева вниз в сторону Ржева, к Варяжскому острову.

В устье реки Трубеж за громадой Змиевых валов едва виднелся Переславль, а справа над рекой нависала гора Заруб. С нее были хорошо видны окрестности, и здесь подождали отставших. Плыли пока еще по своим землям, а потому не слишком беспокоились. Дальше по степи прошли еще мимо Канева и Родня до устья Сулы, где последняя безопасная гавань Воинская Гребля. Впереди были пороги и степь со всеми ее угрозами. Кочевники могли притаиться за любым кустом, в каждых зарослях камыша, в каждой балке. Люди тревожно вглядывались в берега, ожидая появления степняков. Славяне всегда пытались защититься от их набегов, как могли. Вон Змиевы валы в незапамятные времена выкопали, хотя говорят, что это еще змий, запряженный древними воинами в плуг, вспахал, да так и помер за работой. Похоже, уж очень высоки да длинны. Валы валами, а ухо держи востро да лук со стрелами наготове.

Тяжелее всего было на днепровских порогах. Первый из них звали Иссупи, то есть Не спи. Как тут заснешь? Река в этом месте узкая, а посередине обрывистые острые скалы выступают из воды островами. Из-за грохота водяных струй, то набегающих на скалы, то падающих вниз, не слышно людских криков. Пришлось высадиться на берег и пойти пешком. У каждой ладьи остались по нескольку человек, раздевшись догола, осторожно протащили их вдоль самого берега. У следующего порога, Улворси, или Островунипрах, все повторилось, снова сходили на берег, снова люди перетаскивали ладьи мимо камней, стоя по пояс в воде. Третий не зря звали Геландри, то есть Шумный, а у четвертого Айфор, значит Неясыть, пришлось выносить на берег и все вещи, слишком тяжело тащить. Остальные пороги — Варуфорос, или Вулнипрах, Леанди, или Веручи, Кипящая вода и последний Струкун, или Напрези (Малый порог), проходили уже привычно. Но к вечеру с ног валились все: и те, кто тащил ладьи, и те, кто то и дело высаживался на берег, боясь с одной стороны, ревущей воды, а с другой — нападения степняков, и те, кто их защищал.

Никому не показалось лишним принести жертвы богам на острове Хортица у огромного дуба. Едва живая от усталости княгиня молча наблюдала, как дружинники князя рубили голову петуху. Бедной птице выпало быть принесенной в жертву Перуну. Купцы больше толпились у идола Волоса, своего бога скотницы — казны и богатства.

Глава 14

Какой он, византийский император Роман Лакапин? Ольге рассказали, что Роман стал сначала регентом при своем зяте Константине, а потом объявил себя кесарем, отстранив зятя от власти окончательно. «Василеопатр»… это слово почему-то насмешило княгиню, а ее смех испугал купца-грека, рассказывавшего о малолетнем Константине Багрянородном, его нелепой женитьбе и претендентах на власть. Ольга поняла, что в самой Византии надо держать свои мысли при себе.

Она смотрела на воду, струящуюся вдоль борта ладьи, на белые облачка на горизонте и при этом внимательно слушала рассказы о правителях Царьграда и их непростых взаимоотношениях. А где просто? Власть всюду требует жертв и осмотрительности.

Отец Константина Багрянородного император Лев сделал своего сына соправителем, когда ему было всего три года. Ольга помнила, об этом рассказывал еще Карл, князь Олег воевал Царьград как раз в те времена. Императоры делали наследников своими соправителями еще при жизни, чтобы после их смерти не разгоралась вражда за трон. Что ж, разумно, если сын не один, то тяжело разобраться между собой. Только не очень помогало это и византийским василевсам. Вместо Константина правил сначала патриарх Николай Мистик, потом мать маленького императора Зоя Карвонопсида, но не так давно бедолагу женили на дочери другария византийского флота Романа Лакапина. Ольга удивлялась, Константину и пятнадцати не было, рано жену брать. Грек только усмехнулся: мол, кто ж его спрашивал? Роман стал василеопатром, отодвинув в сторону зятя. Почему? У тестя сила, у зятя пока только ум. Он молод, ума для того, чтобы править, маловато. Ольга соглашалась, но ум даст со временем и силу.

Но на трон Царьграда претендовал еще и болгарский царь Симеон. «Он-то почему?» — удивлялась Ольга. Ей объясняли, что Симеон был воспитан в Константинополе, целых десять лет провел в Магнаврской школе, его даже звали полугреком. Он стал царем болгар по воле своего отца Бориса, который сначала добровольно отказался от власти, уйдя в монастырь, а потом вдруг вернулся, ослепил своего сына Владимира и сделал наследником Симеона. «За что?!» — ужасалась княгиня. Борис ввел христианство в своей стране по требованию Византии, потом жестоко подавлял мятежи против него, а когда ушел в монастырь, его сын Владимир попытался вернуть в страну язычество. Это грозило Болгарии большими бедствиями со стороны Византии, и Борис предпочел погубить собственного сына, отдав власть третьему по счету, воспитанному в Константинополе Симеону. Но Симеон уже через год стал воевать с Византией и воюет до сих пор. Он даже смог заключить с ромеями договор о браке между Константином и своей дочерью, чтобы самому сесть на константинопольский престол. Но вернувшаяся из ссылки мать Константина этот договор расторгла. Болгария сильна, очень сильна, а Симеон хорошо знает слабые места своих противников. Роману тяжело держать оборону против грозного болгарского царя.

Ольга раздумывала о непрочности власти. Даже оставленный правителем Константин пока беспомощен, как ягненок. С одной стороны, Роман, у которого сила армии Византии, с другой — болгарский царь Симеон, взяв Константинополь, он вряд ли оставит теперь жизнь Константину, тот станет ему не нужен в зятья. Но и сам Роман тоже непрочно сидит. Не только в Симеоне дело, свои же могут сбросить. Княгиня вспоминала князя Олега, столько лет воспитывавшего малолетнего Игоря, думала о том, как сложится все в Киеве дальше. У князя Игоря нет наследника, кто станет править, случись с ним что? Как сделать власть прочной? Для этого мало быть наследником, нужна и крепкая дружина, и власть не только в стольном граде, а по всей земле. Когда князь Игорь не слишком удачно ходил через хазар, Ольга в полной мере почувствовала опасность малейшей слабины со стороны киевского князя. И тут поняла, что нельзя сидеть только в Киеве или ходить в полюдье каждую зиму. Когда князь в полюдье, Киев почти беззащитен, когда сидит в Киеве, те же древляне сами по себе. Как этого избежать? Надеялась, что в разумном Царьграде найдутся ответы на эти вопросы, но и у них непорядок….

Глава 15

Патриарху Николаю Мистику донесли, что со стороны русов в составе купеческого каравана прибыла жена князя Игоря княгиня Ольга. Остановилась вместе со всеми на подворье Святого Маманта. Патриарх удивился, такого еще не бывало, чтобы жена князя приплыла одна, да еще и не требовала себе парадной встречи. Зачем она здесь?

Николаю доложили, что Ольга одна из трех жен князя русов, славится своим умом и хозяйственностью, знает греческий, родом варяжка, детей от князя нет. Прибыла в Константинополь, чтобы самой познакомиться с тем, как управляется огромная империя, чему-то научиться. Патриарх усмехнулся, учиться, конечно, хорошо, но кто же ей станет раскрывать все тайны? Русь хотя и союзник, но Византия уже имеет горький опыт. «Одного научили», — вздохнул Николай Мистик, вспомнив Симеона. Но, немного поразмыслив, он все же решил встретиться с княгиней, кто знает, какие семена бросит она в почву отношений Константинополя с Киевом… Иногда то, чего не могут мужчины, сможет одна-единственная женщина. Правда, чаще это ведет к вражде и войнам, но бывают исключения.

Подворье Святого Маманта находится за городскими стенами: опасаясь за свою столицу, император Лев записал в договоре с князем Олегом, что купцы имеют право входить в город только безоружными и небольшими группами. Конечно, отсутствие оружия приводило к грабежам русских, но они хорошо знали, куда ходить не стоит, и ссоры возникали не так часто. Как будет передвигаться княгиня? Ее охране нужно оружие. Патриарх распорядился выделить киевской княгине охрану из числа императорской. Они варяги и поймут друг дружку быстро.

Ольгу удивило, насколько быстро все прознали греки и позаботились о ее охране. Добромир, часто ходивший в Царьград, усмехнулся:

— Они, княгиня, не тебя защищают, а себя. Это чтобы знать, куда ты пойдешь. А про твой приезд известно от чиновников, они же нас в первый день переписали. Смотри, греки тебя не пустят, куда не нужно.

Ольга кивнула:

— Да и пусть, сама не пойду. Мне, главное, понять, как управляются.

Добромир только головой покачал, ну и женщина! Другие сидят в теремах, носа за двор не выказывая, а эта вон куда поплыла. Говорят, у нее и в Вышгороде свой порядок лучше киевского. Для себя решил, что на следующий год товар возьмет у княгини, хотя ту и не обманешь, цены сама увидит нынче, но она теперь знает, каким трудом достается это плаванье.

Патриарх Николай Мистик вопреки собственному решению не стал встречаться с русской княгиней, только приставил к ней своих людей, чтоб показывали, что спросит, и наблюдали заодно. Каждый вечер к нему на доклад приходили двое: Феофил и Ираклий, и рассказывали странные вещи. Княгиня не просто умна, она разумна, вникает во все, что видит вокруг. Ее интересует не просто устройство империи, а то, как управляют ремесленниками и купцами, как образуются цены, как распределяется выгода… Княгиня ничего не спрашивает об армии и оружии, не интересуется вопросами веры.

Последнее замечание не очень понравилось патриарху, зато натолкнуло его на мысль попытаться убедить княгиню Ольгу принять у себя в Киеве священников из Византии. Там уже есть христиане, пусть направленные Константинополем священники проповедуют святое учение среди язычников. Он, конечно, помнил, как бесследно сгинули в языческой массе славян отправленные с Аскольдом проповедники, но продолжать все равно надо. Княгиня живет отдельно от князя в Вышгороде. Это хорошо, пусть из Вышгорода начнется проповедование. Патриарх распорядился подобрать подходящих людей, числом с десяток, он потом сам подумает, кого и сколько посылать. А в качестве приманки стоит пригласить разумную княгиню на прием к императору, женщины, даже самые разумные, больше падки на внешний блеск, чем мужчины. Пусть посмотрит, как можно жить, как ее могут принимать, если станет христианкой.

Сам Роман не возражал, ему тоже донесли, что киевская княгиня разумна, а главное, красива. Красивых женщин, да еще и умеющих думать, Лакапин любил, он согласно кивнул головой: «Пусть придет». Конечно, прием не будет организован для нее лично, слишком много чести, да и прибыла она почти инкогнито, но на ближайший день в Большой дворец пригласить можно.

А патриарх уже подобрал священника, который не просто должен последовать за русской княгиней в далекий Киев, но стать там ее духовным наставником, привести княгиню к истинной вере. Таким, по мнению Николая Мистика, вполне мог стать священник Григорий.

Ольга ничего не имела против присутствия рядом с ней Григория, тот умен и может многое толком объяснить.

Объяснять действительно пришлось, и делать это оказалось весьма тяжело. Пытливый ум молодой княгини легко продирался сквозь пышные витиеватые речи чиновников, Ольга замечала, что за красивым фасадом старая прохудившаяся внутренность. Особенно тяжело Григорию было, когда княгиня начинала задавать вопросы про власть и ее переход от одного императора к другому. Говорить, что есть, нельзя, а лгать или замалчивать русская архонтесса не позволяла, как и уходить от ответа.

Власть богоданная, то есть данная Богом. Но на земле все от богов, значит, и власть тоже? Император Византии облечен божественной властью, он равен богу на земле. Но он император Византии, а как же для других земель? Византия самая могущественная страна, поэтому ее император самый могущественный. А если найдется кто-то, кто победит Византию? Например, если болгарскому царю Симеону удастся разбить войска Романа Лакапина, он станет богом на троне, ведь он тоже венчан на царствие? Куда смотрел Бог, когда венчали императорской короной Михаила Пьяницу, когда власть захватывали? Ольга осторожно не уточнила, кто именно, понимая, что если прозвучит имя Романа Лакапина, ей не поздоровится. Но и этих вопросов хватило, чтобы Григорий в ужасе перекрестился, с такой подопечной недолго и на плаху угодить.

То, что недоговаривал священник, княгиня понимала сама. Императоры такие же люди, как и князья, например, они тоже борются за власть, женятся, едят и пьют, любят и ненавидят… Но их пребывание на троне освящено патриархом. Ольга спрашивала: «Патриарх главнее императора?» И снова вызывала тихую панику в душе у Григория: «Нет, император священен». — «Но ведь патриарх может и не венчать на царствие?» — «Не может». — «Почему?» — «В происходящем воля Божья, если будет таковая, то человека венчают, а нет, так и не получит трон, сколько бы ни желал». Снова и снова переспрашивала княгиня, зачем тогда венчать, ведь если воля Божья, то власть будет и без патриарха? Чтоб все остальные видели, кого избрал Господь своей волей. Ольга задумалась, Божья воля не всегда выбирает самого лучшего, позволяет власть отбирать, как это сделал Роман у своего зятя… Почему? Сама себе отвечала: отобрал, потому что Константин молод и слаб. «Значит, Господь помогает сильным?» Вопрос снова ставил в тупик священника. Тот отвечал: «Достойным». — «Чем Роман достойнее Константина?» Григорий начинал сердиться на дотошность русской архонтессы, она желала понять разумом, а он пробовал научить верить. Верить в Божий промысел, в правильность его воли, научиться вообще не задумываться, правильно что-либо или нет, ведь пути Господни неисповедимы. Он лучше знает, что для людей хорошо, а что плохо. Он заботится о душах, а человек о бренном теле.

Долгие тяжелые разговоры выматывали священника так, что он готов был признать свое поражение в просвещении архонтессы. Знал бы, что его ждет в Киеве, отказался бы заранее. Ольга еще сотни раз будет спорить и возвращаться к одним и тем же вопросам, пока наконец не поверит сама душой, а не разумом.

Уже во время первого приема княгиня поняла, что Романа Лакапина меньше всего волнует устройство и благосостояние далекого Киева, он больше озабочен собственными делами. Есть почему. На Византию наседает Болгария, там у власти воспитанный в Константинополе Симеон, третий сын князя Бориса. Казалось, болгарский царь должен, напротив, поклоняться Византии, но у Симеона были свои виды на Большой Константинопольский дворец, во время предыдущей войны он заставил византийцев подписать договор, по которому Константин должен был жениться на дочери Симеона. Но вернувшаяся из ссылки мать императора Зоя этот договор разорвала, Константин женился на дочери Романа Лакапина и передал в руки тестя правление огромной империей. Передал, как говорят, добровольно, объявив, что тот благомысленнейший и вернейший, что заменил ему отца… Вернейший Константина тут же от власти отодвинул совсем и, похоже, возвращать не собирался.

Романа больше беспокоила Болгария и гораздо меньше собственный зять и какая-то русская архонтесса. Она красива и умна, но это только женщина. Женщины могут привести к трону, если они высокородны, но Романа не интересовала власть в далеком Киеве. Он был готов наладить отношения с сильной, хотя и далекой страной и использовать ее силу в своих целях, но не более. Впрочем, саму княгиню русов император согласен посадить рядом с собой на трон. На время. Пока не надоест.

Ольга жалела Константина, с детства оказавшегося игрушкой в руках тех, кто использовал его в борьбе за власть, наверное, вспоминала себя, юной девочкой попавшей в княжеский терем и ставшей никому не нужной. Она тогда смогла выстоять, а Константин так и остался разменной монетой. Однажды княгиня пробормотала это, сидя на ипподроме и наблюдая за императором и стоящим сзади него бедолагой Константином. Оказавшаяся рядом знатная женщина, Ольга слышала, что она жена Феофана, не последнего человека при матери Константина Зое Карвонопсиде, удивленно приподняла бровь:

— Вы увидели главное в трагедии Константина… Для чужестранки это удивительно. Вы очень наблюдательны.

Ольга изумилась не меньше, она произнесла фразу по-варяжски, уж никак не рассчитывая, что кто-то в Константинополе сможет ее понять и тем более ответить.

Заметив смущение княгини, женщина улыбнулась:

— Мой отец варяг, он из тех, кто всегда охранял спокойствие императорского трона Константинополя. Дома он часто говорил с нами на родном языке.

Ольга еще некоторое время разговаривала с Евдокией, правда, уже по-гречески. Княгиня знала греческий лучше, чем Евдокия варяжский. Красавица-византийка все же предупредила Ольгу, что в Константинополе многие знают чужие языки и свой собственный надо держать за зубами. Княгиня уже поняла это, но все равно была благодарна за совет. Они еще долго говорили о чем-то, Ольга хвалила константинопольские храмы и дворцы, Евдокия посоветовала сходить не только в главные и большие, а пройтись по меньшим, там уютней и настрой другой.

Этот совет запал Ольге в душу, день спустя она так и сделала. Константинополь действительно разный — парадный и высокий в центре, он гораздо ниже и теснее, проще ближе к окраинам и уж совсем грязный и нищий в закоулках. Конечно, княгиня не пошла на самые окраины, понимая, что это опасно, но в сторону от Большого дворца отправилась с удовольствием. Как и во множество торговых лавок и на рынок.

Однажды ей показалось, что впереди мелькнул знакомый силуэт. Неужели Евдокия? Что она делает так далеко от центра города? Женщина, очень похожая на недавнюю знакомую Ольги, направилась к храму. Княгиня вспомнила ее слова про храмы, что чуть дальше от центра. Почему-то захотелось посмотреть, в каком храме молится Евдокия и как это делает.

Ольга шагнула внутрь. В храме горели несколько светильников, свет был приглушенным, сладковато пахло. Княгиня уже знала, что это ладан.

Евдокия взяла свечку и подошла к висящему на стене изображению женщины с маленьким ребенком на руках. Остановившись, она что-то зашептала, точно просила. Ольга понимала, что так и есть, женщина о чем-то молила богиню. Княгиня стала с любопытством оглядываться, рассматривая убранство храма. Кроме изображения женщины с ребенком, на стенах были еще изображения мужчин. Они не стояли как языческие идолы, а были нарисованы, перед всеми горели такие же свечи, какую зажгла Евдокия. Ольга подумала, что, видно, всех их о чем-то просят, но не приносят плоды или цветы, а жгут свечи. Она усмехнулась, вот для чего византийцам столько воска! Но самым удивительным, что увидела Ольга, был большой крест с распятым на нем человеком, очень похожий на тот, что завещала ей бабка и советовала прятать подальше от чужих глаз старая Владица!

Княгиня так задумалась, что не заметила, как подошла Евдокия, даже вздрогнула от прикосновения ее нежной маленькой ручки.

— Как сюда попала русская княгиня? По городу нельзя ходить без охраны…

Большие темные глаза женщины смотрели доброжелательно. Почему-то с ней Ольга не могла держать себя надменно, глядеть, как на других, свысока. Княгиня даже слегка смутилась:

— Мои носилки там… — она показала на вход, — я хотела посмотреть, как молятся христиане.

Евдокия могла бы возразить, что княгиня это уже видела, но промолчала. Ольга перевела взгляд на изображение, перед которым только что стояла Евдокия. Та, казалось, поняла невысказанный вопрос, улыбнулась:

— Это Богоматерь.

Русской княгине было не очень ясно, пришлось объяснить. Евдокия даже вздохнула:

— У кого женщинам просить, как не у нее?

— О чем? — невольно вырвалось у Ольги.

Евдокия чуть отвернулась и ответила в сторону, княгине даже показалось, что в ее прекрасных глазах блеснули слезы.

— О сыне…

Ольга вздрогнула от этих слов и снова оглянулась. Женщина с младенцем на руках смотрела строго. Княгиня уже знала, что ребенок — сын Бога. Сначала это удивило Ольгу, разве все люди не Божьи дети, внуки? Но сейчас думалось не о том. Мать младенца Богоматерь можно попросить о сыне? Всем или только христианам?

Кажется, Ольга спросила об этом вслух. Евдокия пригляделась к ней внимательней, чуть задумчиво ответила:

— Она матерь Иисуса, ее чтят христиане… если веришь в нее искренне и попросишь сердцем…

Ответ был очень осторожным, княгиня не поняла слово «искренне», не столь хорошо знала греческий. Евдокии пришлось объяснять.

Они остановились у дверей храма, продолжая разговор. Прохожие с любопытством поглядывали на двух красивых знатных женщин, одна из которых была одета не по-константинопольски. Впрочем, чужестранцы в столице Византии не редки, одежд всяких хватает, и людей скорее интересовала красота женщин. Византийка темноглазая, с длинными каштановыми волосами, та, вторая, напротив, светловолосая, синеглазая, держится прямо, голова горделиво вскинута. Что их связывает между собой?

А связывала женская судьба, может, потому и потянулись друг к дружке с первого взгляда. И Ольге, и Евдокии нужен был сын. У первой сын погиб, у второй родились уже три дочки. Чтобы удержать мужа, ей нужно родить мальчика, иначе ее Феофан возьмет себе другую жену, а ее отправит в монастырь. Вот и пришла красавица молить Богоматерь о помощи, о заступничестве перед Богом.

Глава 16

Император Роман Лакапин, правивший вместо своего зятя Константина Багрянородного, очень походил на варяга, много лет просидевшего на руме драккара. Нет, не внешностью, не видом, а грубостью поведения и такими же шутками. Он захватил власть и не собирался отдавать ее в ближайшем будущем зятю.

Императора мало интересовала Русь, эта варварская страна, и гораздо больше молодая синеглазая красавица княгиня, к тому же произносившая такие разумные речи! Роману давно надоела нынешняя жена, пора отправлять ее в монастырь, и в ответ на очередную фразу русской княгини он воскликнул, с вожделением глядя на ее белую лебединую шею:

— Ты достойна править вместе с нами империей!

Повисло страшное в своей неопределенности молчание. Ольга словно разделилась внутри на две части, одна продолжала улыбаться императору и в ужасе искать выход из создавшегося положения, а вторая вдруг в который раз вспомнила слова Евдокии: «…если искренне попросишь…» Христианская богиня… надо поверить и попросить… поможет… Эти мысли не давали покоя с той встречи в храме, она не переставала думать о сыне, будущем сыне.

И вдруг обе Ольги соединились, и княгиня ответила:

— Ты хотел, чтобы я стала христианкой? Крести меня сам вместе с патриархом.

Роман даже не нашелся что ответить, только чуть растерянно крутил головой, ища взглядом Николая Мистика. Когда нашел, увидел, что патриарх старательно кивает головой, соглашаясь. В Византии всегда старались крестить всех правителей-нехристиан, посещавших Константинополь, дарили богатые подарки, откровенно подкупали. Крещеный правитель потянет за собой и своих подданных. А тут княгиня огромной варварской страны, женщина с таким властным взглядом, казалось, прикажи она, и все русы пойдут креститься разом. Глаза Николая Мистика блестели, какая удача, на такую он и рассчитывать не мог. Хотел просто отправить с Ольгой на Русь священника, даже подобрал уже Григория, чтобы тот попытался осторожно проповедовать святое учение при дворе русских князей. И вдруг она сама просит крестить! Патриарх знал, что княгиня и без сопровождения ходила в храм, разговаривала там с Евдокией, женой Феофана, видно, женщина смогла сделать то, что не могут мужчины-священники. Это нужно учесть.

Все закрутилось вокруг Ольги так, что она сама только успевала реагировать на то, что ей говорили. И все время видела радостные глаза Евдокии. Чуть позже она узнала и вторую, вернее, первую причину радости женщины — та ждала ребенка! Это добавило Ольге уверенности в том, что и у нее будет все хорошо. Первое, что княгиня попросила у матери Бога-сына, было, конечно, рождение собственного сына.

Но ее крещение принесло и другой результат. Император не оставил своей мысли сделать из нее императрицу. Когда Ольга вдруг осознала, что стоит перед выбором — остаться ли в Царьграде при Романе или вернуться на Русь к Игорю, то пришла в ужас! Неужели ее сын должен родиться от этого грубияна, сидящего на константинопольском троне не по праву?! Ольга бросилась к своему новому наставнику. христианскому священнику Григорию.

У Григория тоже был шок. Патриарх крестил Ольгу не для того, чтобы она правила в Византии, княгиня должна была увезти священников с собой, у нее совсем другая миссия. И Григорий нашел выход. Он ответил, что император теперь крестный отец и никак не может жениться на своей крестной дочери. Ольга воспряла духом, ей не хотелось оставаться при императоре-самоуправце, того и гляди самого скинут с трона, а за ним и жену. Или возьмет новую, а прежнюю отправит в монастырь. Нет, лучше уж в Вышгород, там она сама себе хозяйка.

И Ольга повторила слова Григория императору при первой же встрече. Тот сначала изумленно смотрел на ее склоненную светловолосую головку, потом почти довольно захохотал:

— Перехитрила ты меня, княгиня Ольга! Переклюкала!

У императора было хорошее настроение, и не хотелось строить козни новокрещеной красавице, в конце концов, женщин и без нее хватает. А та поторопилась покинуть гостеприимный Константинополь. Правда, перед отъездом еще раз сходила в тот самый храм и, как Евдокия раньше, долго стояла, прося у Заступницы себе сына. Она не знала слов, какие требовалось говорить, но искренне считала, что просить нужно сердцем, а не языком, и потому не переживала за условности.

Радовались отъезду русской княгини и константинопольский патриарх, и Григорий, которому пришлось отправиться вместе со своей подопечной к варварам. Тогда он еще надеялся, что властная и сильная Ольга сможет повести русичей за собой в истинной вере. Просчитался, языческая масса поглотила все, как раньше Аскольда. Ольга не рискнула открыто объявлять о своей вере, это осталось ее личным делом, и Григорий был многие годы только ее духовным наставником. Крестить русов вслед за красавицей княгиней не удалось.

А ведь тогда в Константинополе Ольге было над чем подумать, она стояла перед выбором — остаться у Романа или вернуться в Киев к Игорю. В Византии она наверняка будет императрицей, Роману Лакапину ничего не стоит отправить нынешнюю жену в монастырь (сколько их уже было!). Только кто может поручиться, что такая же участь не постигнет саму Ольгу? Конечно, она умна и постарается этого не допустить. Зато получит весь блеск константинопольского двора, будет во время приемов сидеть за высоким золотым столом по левую руку от императора, облаченного в пурпурную мантию… Для варяжки Ольги, привыкшей к простоте и отсутствию внешнего блеска, конечно, была в диковинку вся мишура, какую продемонстрировал Царьград. Золото и вообще богатство здесь повсюду — во дворцах, храмах, на улицах… Русскую княгиню не пустили в районы, где жила беднота, она и сама туда не стремилась, зато увидела праздничное убранство города при возвращении из недалекой поездки императора. Горожане радовались так, словно правителя не было несколько лет либо он вернулся из тяжелого похода: на балконах домов вывесили разноцветные ткани, ковры, улицы убрали цветами, даже зеваки нарядились в парадные одежды.

И только цепкий, практичный ум Ольги смог продраться сквозь эти золоченые заросли церемоний, понять, что совсем не так весело императрице, что ей угождают, пока угождает император, а его настроение меняется, как погода в весенний день. Конечно, в Киеве Ольга тоже зависит от князя Игоря, но у нее есть Вышгород, где княгиня властвует безраздельно, князь не вмешивается. Послы в Вышгород не приезжают, и терем золотом не блещет, только стоит ли вся эта мишура того, чтобы видеть ежедневно и еженощно совершенно чужого человека, сластолюбца, во всем ему угождать под страхом быть отправленной в монастырские кельи? Однажды десятилетняя девочка пожертвовала собой и стала княгиней и хозяйкой. Стоило ли теперь взрослой красивой женщине жертвовать свободой ради призрачной возможности какое-то время возглавлять рядом с некрасивым, несдержанным человеком парадные шествия?

Ольга для себя давно поняла, что нет, и все решила, а священник Григорий пел и пел в уши о том, какой император непостоянный, что он сам власть узурпировал у Константина, того и гляди скинут, что хорошо дома в Киеве… Княгиня мысленно усмехнулась: «Ты-то откуда знаешь?», но вслух ничего говорить не стала, только уточнила про «узурпировал», слово было незнакомое. Григорий решил, что ей нужно объяснить суть перехода власти в Византии и систему соуправления, и принялся долго и подробно излагать сведения…. Ольга уже сама догадалась, к чему он клонит, и усмехнулась над многословностью священника:

— Про соправителей я знаю. Узурпировал — значит захватил? А что же Константин? Справиться не может?

Сама понимала, что не может, Константин совсем еще молод и нерешителен, ему больше нравятся книги и размышления, он разумен и много знает, этим очень понравился русской княгине, хотя у нее и не было возможности беседовать с зятем императора.

Видно, задала крамольный вопрос, грек заелозил взглядом, словно проверяя, не слышит ли их кто, стал говорить о доброте и спокойствии, присущих византийским правителям. Ольга только вздохнула, нет, Византия не для нее! Правильно попросила себя крестить, теперь можно попросить для себя сына у Божьей Матери. Конечно, от князя Игоря. Она поможет, она заступается за всех страждущих, а Ольга была такой.

Эта мысль стала главной на все остальные дни в Константинополе. Она сделала все, для чего приплыла сюда, что поручал ей муж. Обо всем договорилась, а узнала даже больше, чем рассчитывала. Природное любопытство и практичный ум русской княгини позволили увидеть и то, что от нее старательно прятали. Больше всего Ольгу интересовал не парадный блеск дворцов, а устройство государства, не придворный этикет, а то, как работают рынки, не развлечения, а то, как здесь управляют многочисленными ремесленниками… Княгиня хорошо помнила, что это же интересовало и князя Олега. Игоря волнуют дела дружины, а Вещего Олега больше обустройство жизни. Ольга женщина и совсем не задавала вопросов об армии, чем тоже понравилась византийцам. Конечно, она заметила, что императора даже у трона охраняют варяги, это было приятно, но не удивило. Варяжские дружины сильны, их нанимали многие.

Зато княгиня задала вопрос, поставивший в тупик патриарха. Когда тот, показав на Григория, сообщил, что священник поедет с ней в Киев, Ольга вдруг спросила, сведущ ли Григорий в вопросах устройства империи. Повисло молчание, патриарх некоторое время, не отрываясь, смотрел в глаза молодой русской княгини. Но даже его тяжелый взгляд не смутил ее. Патриарх медленно, чуть с расстановкой ответил:

— Он сведущ в вопросах веры. И силен духом.

А Ольга подумала: «Насчет духа посмотрим…» А патриарх, благословляя Григория на поездку, даже покачал головой:

— Тяжело тебе будет, сын мой.

Тот скромно склонил голову:

— Все в руках Божьих….

Григорий знал, куда ходила княгиня и о чем просила, и решил, что теперь она в его руках. Обманулся, не вышло.

А еще княгиня и у священника увидела крест, очень похожий на тот, что когда-то ей завещала бабка. Григорию пришлось долго объяснять, почему Бог на кресте умер распятым и зачем пострадал за людские грехи. Он не был уверен, что Ольга все правильно поняла, но старательно рассказывал, надеясь, что оброненные семена со временем дадут полезные всходы. Многие годы священник Григорий будет учить свою подопечную, стараясь вселить в ее душу веру, а не только убедить разум.

Глава 17

От бухты Золотой Рог до самого устья Днепра ладьи плывут вдоль берега, держа его на виду. Это удобно и безопасно, если не подходить слишком близко.

Ветер попутный, хотя и не сильный, можно просто идти под ветрилом, но дружинники, торопясь домой, помогают ладье веслами. Их мерные удары о воду почему-то заставляют княгиню считать. Когда что-то отвлекает, Ольга прекращает счет и потом начинает снова. Григорий крутится рядом, он попытался вести беседы о вере, но быстро понял, что княгиня его просто не слушает. Священника это сильно огорчало, русскую княгиню крестили неполным обрядом, давая время окончательно утвердиться в вере. Ни патриарху, ни Григорию не приходило в голову, что она может передумать, но такое положение заставляло Ольгу постоянно учиться у священника, а не просто советоваться с ним. Обычно патриарх не крестил неполным обрядом, да и вообще редко это делал, разве что императорских детей, но здесь было исключение.

Сама Ольга не особо много значила для Константинополя. Младшая жена русского князя… Конечно, они еще не забыли ладьи князя Олега у стен города, но то Вещий Олег, нынешний князь не в пример слабее. И все же патриарх Николай разглядел в молодой русской княгине что-то такое, что заставило его уделить внимание ее визиту. В отличие от императора он увидел не просто красоту и разумность, но и способность править.

Ольгу очень интересовали вопросы власти. Как она передается в Византии? Богоданная… данная Богом…. Но ведь в Константинополе была императрица Ирина, ослепившая ради власти своего сына Константина VI. И Михаил III по прозвищу Пьяница… И власть столько раз захватывали, отбирали друг у друга. Да и сейчас правит Роман Лакапин, хотя должен его зять Константин Багрянородный.

Григорий терпеливо объяснял: народ Византии живет по установленному порядку и закону, дело императора, чтобы этот закон соблюдался. Власть императора освящена церковью… Он старался каждую беседу перевести на вопросы веры. Но это оказалось нелегко. Ольга действительно еще не была готова принять христианство полностью. Григорий призывал верить, а она пыталась понять, требовала все объяснить. И только в одном случае не задавала вопросов — при упоминании Богоматери. У княгини менялось выражение лица, а глаза становились совсем другими, исчезал металлический блеск, синева получалась небесной. Но когда священник попытался этим воспользоваться, взгляд Ольги обрел свою жесткость, и княгиня замкнулась в себе.

Григорий чувствовал себя первопроходцем. Конечно, он знал, что в Киеве есть христиане и их немало, что русского князя уже крестили в Константинополе, даже отправили с ним в варварскую страну священника, сгинувшего там безвестно. Но верил, что ему уготована другая судьба — крестить всю варварскую Русь!

Лежа без сна и глядя на крупные яркие звезды, дарящие путеводный свет морским путникам, он вспоминал Андрея Первозванного. Любимый ученик Христа тоже бывал у славян, предрекал большое духовное будущее городам Руси — Киеву, Новграду… Священник вздыхал, что-то ждет его в Киеве?

Помимо посланников патриарха Николая, княгиня в Константинополе много говорила с Михаилом, жившим на подворье Святого Маманта, где останавливались и остальные русы. Иногда казалось, Михаил знает все, может ответить на любой вопрос. Ольга чувствовала, что ей гораздо интереснее на подворье, чем в Большом императорском дворце, и охотнее оставалась беседовать с греком, нежели идти на парадный прием. Но Ольгу и не звали, Роман Лакапин, поняв, что русская княгиня его перехитрила, потерял к ней всякий интерес. Красивых и даже умных женщин на свете много, если она недоступна, зачем о такой думать? Сама княгиня радовалась этому повороту событий.

Михаил рассказывал Ольге о том, как регулируют византийцы приток товаров в свою страну и цены на важнейшие продукты, как собирают налоги и дань с других земель. Княгиня рассказывала ему о полюдье, в какое уходил каждую осень князь, и спрашивала, как можно изменить такую систему. Михаил надолго задумался, не найдя сразу ответа. Тогда Ольге пришла в голову мысль пригласить разумного грека к себе в Киев хотя бы на год, пусть на месте посмотрит, а в будущем году вернется с купцами.

Константинополец думал недолго, согласился, ему было интересно посмотреть чем живет город, в котором есть такие разумные женщины. Его намерение поддержал и патриарх Николай Мистик. Так у Григория появился собрат-соперник. Михаил не был священником, он просто жил на подворье и понемногу занимался торговлей и написанием философских трудов. Такой человек был очень важен и нужен Ольге, но порядком мешал Григорию. И все же Михаил был христианином, а следовательно, все, что он говорил, шло на пользу патриарху Николаю и всей христианской вере в целом. Княгиня получила толкового советчика в делах на многие годы. Несмотря на свое намерение уехать обратно через год, Михаил остался в Вышгороде надолго. Он очень помог Ольге советами, когда ей пришлось обустраивать свою землю самой после гибели мужа в древлянской земле.

Глава 18

Пока княгиня набиралась ума в Царьграде, князь Игорь времени даром не терял. Мало кто знал, что вслед за княжеской дружиной, сопровождавшей купеческий караван за пороги, шла еще одна часть дружины на конях берегом. Князь играл роль приманки для печенегов, делая вид, что оставил Киев почти без защиты и свою дружину тоже поделил на части, отправив варягов с женой в Царьград. Печенеги поверили, они попались в подготовленную князем ловушку и были разбиты наголову. Только тогда стало ясно, что задумал князь, отправляясь из стольного града вместе с Ольгой: Царьград Царьградом, а разделаться со степняками никогда не помешает. С печенегами заключили мир на долгое время.

В этом небольшом походе принял участие и Любомир, снова появившийся в Киеве. Князь даже обрадовался своему названому брату. Русич приплыл, когда караван уже отправился в Царьград, но, узнав об этом, неожиданно почувствовал облегчение. Боялся встречи с княгиней? Возможно, и так. Он присоединился к части дружины, шедшей следом за караваном, не подозревая, что придется еще раз спасать князя. Зачем шел, и сам не знал, просто он воин, и душа требовала ветра от скачки, звона клинков, задора доброй сечи.

Они подоспели вовремя, печенеги, следившие за караваном, не стали нападать до самого моря, а вот на обратном пути постарались. Если бы в спину степнякам не ударили конные киевляне, как знать, чем бы дело кончилось….

Разбойники встретили ладьи русичей у самых порогов, когда надо ставить те на катки либо переносить на руках. Хотя Игорь и ждал нападения, но оно случилось внезапно. Сторожевые дружинники только успели крикнуть, что идет печенежская конница, как со всех сторон выскочили быстрые всадники, в воздухе засвистели стрелы. Прикрываясь щитами, русичи образовали круг, но нападавших было много больше. Князь посматривал в сторону леса, оттуда должна прийти подмога, если успеет.

Печенеги наседали вплотную, держать их стрелами подальше не удавалось, пришлось браться и за мечи. А это было уже труднее. Дело осложнялось тем, что княжья часть дружины билась пешей против конных степняков. Одолеть вооруженного всадника пешему тяжело, русичам пришлось бы туго, не возьми печенегов в кольцо подошедшая конница.

Любомир увидел окруженного врагами князя сразу и стал пробиваться к нему. Печенеги, не ожидавшие русичей с двух сторон, завертелись волчками, сбились в кучу и свирепо огрызались. Но почти тотчас, повинуясь команде своего князя, снова рассыпались, принялись гоняться за отдельными русичами. Любомир увидел, как старший печенег что-то прокричал, указывая мечом в сторону бьющегося против троих воинов князя. Русич понял, что велит взять того, ругнулся вслух и, раскидав ближайших всадников, бросился Игорю на выручку. Против пешего князя оказались еще и четверо конных. По тому, что его никто не бил стрелами, Любомир догадался: велено брать живым. И снова, как в донских степях, русич заорал:

— Ну нет, князя я вам не отдам!

Степняки кружили вокруг Игоря, наседая конями, оттесняя его от остальных и стараясь загнать к воде. Любомир с ходу врезался в этот круг, посек двоих, заслонил своим конем князя, рубя налево и направо мечом, велел:

— Игорь, на коня!

Чувствуя, что князь уже прыгнул на лошадь позади него и теперь также отбивается, толкнул коня в бок:

— Выноси, милый!

Они смогли продраться сквозь кольцо степняков к своим, а там князю дали лошадь, и бой закипел с новой силой. В очередной раз Любомир поблагодарил воеводу Асмуда, посоветовавшего взять однорукий короткий меч вместо большого двуручного. И впрямь, с тяжелым в такой толчее не справиться. А еще хорошо помогло копье, положенное поперек седла: можно было действовать обоими его концами, причем влево тупым русич отталкивал наседавших печенегов, а вправо острым вполне успешно колол не защищенные щитами их бока, пока само копье все же не выбили из рук. Вернее, оно просто застряло в туловище какого-то всадника, а вытаскивать было не с руки. Зато меч продолжал свое дело без остановки.

Князь тоже бился полуторным мечом, но владел им мастерски, потому не чувствовал тесноты. Если какой печенег мешал хорошему замаху, то тут же отправлялся полежать на время или навсегда. Любомир усмехнулся, заметив, что князь сначала норовил задеть лошадь, а уже потом всадника. Тоже хитро, на раненой кобылке очень не навоюешь, ей больно, и слушается такая лошадь плохо. После он тоже несколько раз для начала всаживал копье в круп лошади. Но и степняки бились умело, они не хуже русичей могли держать своих лошадей одними ногами, оставляя руки свободными.

Хорошо помогли лучники, засевшие в кустах вдоль берега. Тетивы их луков то и дело тенькали, выпуская стрелы, разящие печенежских коней. Жалко бить лошадей, но во всадников метить тяжело, можно поразить и своих. Один за другим степняки оставались пешими, но продолжали сражаться, не жалея себя.

И все же печенегов положили великое множество, их князь запросил мира.

Потом степняки клялись в верности, подносили богатые дары. Игорь усмехнулся, кивая на связки скоры:

— Наши караваны небось и ограбили….

Печенежский князь отчаянно мотал головой:

— Нет, князь Игорь, что ты, нет! Это… — он неопределенно махнул рукой, — оттуда! Это не ваше!

— Откуда оттуда? — хитро щурил глаза Игорь.

Степняки снова юлили, пряча глаза, обещали никого не трогать и даже вроде охранять.

— Вот уж этого не надо! Не то нам защиты от той охраны не хватит!

Князь был доволен. На время по Днепру можно ходить спокойно. Все понимали, что это ненадолго, степняк, он что ветер, пограбит и улетит, лови его.

Когда уже ехали домой, Игорь сжал руку Любомира:

— Спасибо, что снова спас. — И вдруг, наклонившись к самому уху, добавил: — А к княгине в ложницу больше не ходи! Узнаю, головы не сносить обоим.

Любомир вздрогнул, значит, кто-то выдал? Объяснил сам князь, он вдруг хмыкнул, все так же понизив голос:

— Княгиня меня Любомиром спросонья называла….

Русич понял, что действительно стоит держаться от Ольги подальше.

Игорь не стал рассказывать жене о своей победе, другие скажут, а она в ответ не упомянула о симпатиях Романа Лакапина. Само крещение Ольги князя мало волновало, варяги часто крестились ради подарков. Княгиня привезла с собой священника и еще одного грека, чтобы советоваться? Это привычно, князь Олег всегда так делал, у самого Игоря тоже много советчиков-иноземцев. Если носа не суют, куда их не просят, пусть живут.

Но нашлись советчики, рассказавшие князю про византийского императора.

Глава 19

Ольга по-прежнему жила в Вышгороде, она уже даже свыклась с мыслью, что это ее вотчина и большего не видать. Князь сам по себе, после пересказа о выполненном поручении снова забыл о ней, для Игоря Ольга умница, и только. И ничего с этим не поделаешь, насильно мил не будешь. Какой уж тут сын, вряд ли и Заступница поможет, если князь в Вышгород ни ногой.

Поэтому, когда во дворе вдруг застучали копыта коней, а в ложницу метнулась Злата: «Князь!», у Ольги похолодело в груди. Срочный приезд мужа мог означать только беду, он не бывал в ее тереме просто так. Но княгиня постаралась взять себя в руки, и, войдя в ложницу, Игорь увидел спокойную, как всегда, красивую женщину. Она, не опуская глаз, выдержала его бешеный взгляд, мысленно гадая, чем тот вызван. Почему недоволен князь? Ольга перебирала в памяти события последних дней, нет, ничего такого… О том, что княгиня крещена, муж узнал сразу, посоветовал молчать и не выставлять свою веру перед всеми. Ольга, понимая, что это действительно ни к чему, молилась тайно, грекам наказала в глаза никому не лезть. Оба грека при ней, ведут себя тихо, никому не мешают. Что же случилось?

А князь нервно прошелся по ложнице, остановился перед иконой, висящей в углу, насмешливо фыркнул и вдруг резко повернулся к жене:

— Византиец к тебе приставал?

— Что? — даже не сразу сообразила, о чем это он, Ольга.

— Император тебя замуж звал?!

Тут княгиня поняла, что мужу рассказали-таки о домогательствах Романа Лакапина. Он ревнует? Неужели ревнует? Стараясь не выдать радости, Ольга спокойно ответила:

— Император был приветлив со мной…

Игорь схватил жену за плечо, грубо и почти зло, повторил вопрос:

— Он тебя замуж звал?!

Ольге было очень больно, она с трудом сдержала слезы, но высоко вскинула голову:

— Звал, да только я не пошла!

Князь выпустил наконец ее плечо и заскрипел зубами:

— Я его Царьград с землей сровняю!

А княгиня вдруг успокоилась, поглядела на икону и возразила:

— За что? Что мою красоту заметил?

Скажи Игорю такие слова кто другой, отправился бы в поруб вместе с рабами, но синие глаза Ольги смотрели на мужа вызывающе, все же она не теремная сиделица, муж должен это понимать! И князь отвел взгляд, хмыкнул, почему-то упоминание о красоте жены, не доставшейся византийскому императору, ему понравилось. Игорь уже мягче поинтересовался:

— У них же нельзя две жены иметь?

— Я про то не спрашивала….

— А почему не пошла? — теперь глаза князя смотрели насмешливо.

Ольга разозлилась, но вида не подала.

— Зачем?

— Была бы в Царьграде императрицей.

И снова подбородок княгини вздернулся:

— У меня есть Вышгород!

Игорь, не зная, что ответить, примиряюще хмыкнул:

— Велики владения!

Княгине очень хотелось ответить, что да, большие, но она лишь пробормотала:

— Зато порядок….

У князя Игоря был хороший слух, он с интересом посмотрел на жену, а ведь права, такой, как у нее, порядок не у всякого князя найдешь.

Сел уже спокойно, выпрямил уставшие за день ноги, чуть откинул голову:

— У себя сделаешь, как у греков?

Разговор снова шел только о деле, для мужа Ольга хорошая хозяйка, и не более. Но еще хуже, что князь говорит о ней отдельно от себя. Стараясь не подать вида, как ей тошно, княгиня отрицательно помотала головой:

— Не все нам хорошо, но что и перейму.

Игорь вздохнул, ярость прошла, почему-то больше не хотелось кричать и уничтожать далекого Романа Лакапина, позволившего себе позариться на его жену. Стал спрашивать о Византии, о том, удержится ли Роман у власти и сможет ли Константин скинуть тестя? Ольга возражала:

— Константин молод, куда ему с Романом тягаться!

И все-таки Ольга видела, что недоговаривает князь, что-то его еще интересует, а спросить не могла.

В ложницу заглянула Стеша с вопросом, будут ли ужинать. Князь вскинул голову:

— Да, голоден сильно!

За ужином Игорь вдруг сообщил:

— Симеон снова на Романа войной пошел. Сейчас можно с греками хорошо поторговаться. Как думаешь, боится его византиец?

Это было неслыханно, князь советовался с княгиней не по вопросам хозяйства, как раньше, а о возможности похода на Византию! Но Ольга не выдала своих чувств, только чуть дрогнули опущенные ресницы, подняла спокойные синие глаза и улыбнулась:

— Симеон Роману что кость в горле. Сами же научили, знает, чем взять. Если захочет, может и Царьград повоевать. — И чуть тише добавила: — И нам надо воспользоваться.

Сейчас ее занимал даже не столько далекий Роман Лакапин, сколько то, что на дворе почти ночь, а князь не спешит на коня, даже и не вспоминает, что ехать пора. Останется в Вышгороде? Такого давно не бывало…

Остался и после того приезжал очень часто, точно нелепое сватовство Романа Лакапина снова открыло киевскому князю глаза на красоту своей жены. Дивились все, а Ольга ежедневно мысленно произносила слова благодарности лику женщины с младенцем на руках, висящему в углу ее ложницы. Тем более когда поняла, что снова носит под сердцем ребенка.

Прекраса с грустью глядела в зеркало, расчесывая длинные, но уже заметно поредевшие волосы. Она с молодости не любила, чтоб другие чесали, почему-то казалось, от этого волосы редеть начнут. Никто не касался гребнем кос княгини, но поредели они все равно. Волосы светлые, потому седины не видно, как у болгарки, но она есть, сама княгиня про то знает. Жизнь прошла, дочки уже в других семьях, живут счастливо, и то радость. А Прекраса одна, если раньше князь хоть к дочерям заходил, то теперь совсем не появляется. У него варяжская разумница есть, с ней по всем вопросам совет держит, она главная. И к Яне не ходит, все только у Ольги или вдали где.

Прекраса вспомнила, как однажды с горечью спросила воеводу Асмуда, что князь находит в этой гордячке?! Тот покачал головой:

— Разумна…

— Да разве за то жен любят?! — невольно вырвалось у княгини.

Воевода смутился откровенности хозяйки, но ответил:

— Сначала за это, потом заметил и красоту, и ласку…

Прекрасе хотелось швырнуть в Асмуда чем-нибудь, но сдержала себя, только глазами зло сверкнула. Тот все понял и быстро ушел, а зло княгиня сорвала на ближней девке, оттаскав бедолагу за волосы. И девка была не виновата, но у нее косы оказались ровно такого цвета, какие были у самой княгини в молодости, а теперь уж нет, вот и досталось несчастной. С Яной Прекраса давно уже не встречалась и о княжиче больше никогда не заговаривала. Вообще, болгарка напоминала ей о нехорошем, а потому видеть вторую жену первой не хотелось. Да та и сама больше не рвалась в киевский терем, видно, смирилась с судьбой.

Смирилась… А сама Прекраса смирилась? Княгиня вздохнула: да куда ж денешься? Мысли снова вернулись к проклятой сопернице. Как сумела та заполучить себе князя? Не иначе как колдовством.

Неужто?! Но на всякое колдовство есть и другое, посильнее. Прекраса почему-то никогда не задумывалась, кто все же пытался извести князя и погубил княжича. Мало ли недовольных? И старого князя Олега вон тоже отравили. Всех можно, всех. А варяжку тоже? От этой мысли стало страшно, Прекраса попыталась прогнать ее, уже хорошо понимая, что не сможет, что теперь будет так думать, пока не случится что-то либо с варяжкой, либо с князем, либо с ней самой. Такие страшные мысли, возникнув однажды, человека не покидают.

Прошло немало времени, но отделаться от недобрых чувств Прекраса так и не смогла. И однажды кликнула девку, отправила к ворожее, что славилась на весь Киев, велела позвать к себе.

— Чего ты хочешь, княгиня? — глаза старухи смотрели неожиданно молодо из-под седых бровей, а голос был надтреснутый, скрипучий, точно ей не одна сотня лет.

— Извести соперницу, — Прекраса почему-то вызывающе вскинула голову.

Старуха усмехнулась:

— Извести-и… Которую? У тебя их две.

— Да какая болгарка соперница? — фыркнула княгиня.

— А вторую никак нельзя, — глаза колдуньи смотрели жестко.

— Не можешь?

— Не могу, — покачала головой та. — Не в моей власти, если бы и хотела. За ней сила, ей Русью править.

Прекраса не обратила внимания на это «если бы и хотела», заметила только последнюю часть.

— Но у нее и детей нет!

— Будут, — скрипучим голосом поведала колдунья.

— Снова сын? Он станет править?

— И он. И она. Больше она.

— Врешь! Пошла вон! — не выдержала княгиня.

Но колдунья вдруг сокрушенно покачала косматой головой:

— А тебе, княгиня, недолго осталось….

Она молча склонила голову и исчезла за дверью неслышным шагом. Откуда было Прекрасе знать, что когда-то именно эта колдунья помогла заполучить Ольге мужа в свою ложницу. Но уже тогда старуха ведала большое будущее молоденькой княгини, потому и помогла.

Прекраса вдруг решила, что сделает все, чтобы такого не случилось, нет, не будет варяжка править Русью! Прекраса такого не допустит!

Ольгу спасло только то, что сама княгиня через несколько дней слегла, простыв на холодном ветру, в бреду она кляла соперницу и всех, кто мешал им с князем быть вместе, вспоминала молодые годы, звала мужа… Тот пришел, поглядел на мечущуюся в беспамятстве жену, сокрушенно покачал головой, но сидеть у ее ложа долго не стал, прошли времена Прекрасы. Померла княгиня через неделю, и так долго боролась со смертью. Она не пришла в себя, но успела много сказать и про первенца князя, и про Яну, и про воеводу Свенельда… Только слышали это лишь ближние холопы, а те лишнего никогда не болтали, понимая, что длинный язык укорачивает шею. Князь никогда не узнал то, что хранила в секрете княгиня.

Глава 20

За окном уже светало, князь привык просыпаться с первыми петухами и лежал, глядя на неясные тени на стене. Он недавно вернулся с полюдья, дани собрано много, ладьи у стен Киева стоят, готовые по первому слову князя двинуться в сторону Царьграда. Ладьи не только купеческие, даже больше дружинные.

Вздохнул Игорь. Еще осенью, когда узнали про то, что Симеон снова против Царьграда пошел, они с Ольгой решили пригрозить Византии, пусть думают, что и они хотят воевать. Только поверят ли греки, не зря ли столько ладей собрали?

Княгиня давно не спала тоже, она слышала вздох мужа и поняла его заботу. В тишине раздался ее голос:

— К Григорию человек из Царьграда прибыл…

Игорь повернул к жене голову, не ожидал, что не спит. Она уже тяжелая, уверена, что под сердцем сына носит. У других только дочери…

А Ольга продолжила, чуть вздохнув:

— Я ему еще с осени сказала, что ты страшно гневался на Романа и грозил пойти против него по весне, потому и ладьи строишь. Гневался за его сватовство ко мне…

Игорь изумленно замер, такое могла придумать только женщина, сообщить императору, что муж может пойти на него войной из-за приставаний к жене! С трудом выдавил из себя:

— Поверит ли?

— Поверил, — кивнула Ольга.

— Откуда ты знаешь?

— Патриарх просил Григория разузнать, когда ты выступать собираешься и много ли сил.

— Это священник тебе сказал?

Княгиня усмехнулась:

— Нет, я к священнику за стену поселила Дуняшу, стена тонкая, ей все слышно.

— Почему девку, а не гридя? — Похоже, князь просто не знал, что спросить, но Ольга объяснила:

— Мужчина может храпеть, а Дуняша спит тихо и ходит тоже.

Не в силах сдержать изумление, Игорь даже сел на ложе. Ну и женщина! Эта перехитрит кого угодно!

— Что Григорий ответит, как думаешь?

— Я сказала, что выступим по первой воде, а с Симеоном договорились, он поддержит. И печенеги тоже. — Чувствуя, что уж совсем взяла все в свои руки, Ольга скромно добавила: — Я верно сделала, князь? Ты далече был, а спросить не у кого.

Игорь только и смог ответить:

— Умница!

Были минуты, когда он просто не понимал, кто из них при ком. Ольга перед всеми старается делать вид, что все по воле князя, она, мол, только выполняет его поручения, но не устает поражать своей сообразительностью. Игорь задумчиво смотрел на уже сильно располневшую станом жену. Ему доля послала необычную женщину, совсем девочкой Ольга пришла в вышгородский княжий терем, никто и не думал, что младшая жена князя станет самой толковой и незаменимой. С этой княгиней не сравнится никто другой, Ольга способна править и сама, уже не раз это доказывала. Немного найдется женщин с таким ясным умом и жесткой хваткой. Но притом княгиня и красива, прав был Роман, когда восхищался ею!

Для себя князь Игорь решил, что больше Ольга никуда без него не поедет, мало ли что…

Царьград поверил в возможность похода, пришлось, правда, даже выступить из Киева, но тотчас прибыли послы от Романа с предложением большого откупа и подтверждением прежних договоров. Поход не понадобился. Мало кто понял, что произошло, почему князь Игорь, собираясь на греков, вдруг остался дома, почему греки выплатили откупной. Только двое знали причину, но князь Игорь молчал, молчала и его жена княгиня Ольга, только блеск в опущенных глазах говорил о том, что она очень довольна.

Глава 21

Княгине было не до похода: пока князь Игорь выступал от Киева и возвращался обратно, она родила сына и уже сама нарекла княжича Святославом. Когда Игорь услышал имя, данное мальчику, он закусил губу. Ольга исправляла допущенную давным-давно ошибку.

Зато недоволен был священник Григорий, княгиня не просто дала ребенку языческое славянское имя, но и отказалась его крестить. На вопрос почему, как всегда, спокойно ответила:

— Подрастет, сам крестится…. А пока ему спокойнее так.

И никакие убеждения и увещевания не помогли, Ольга стояла на своем — человек должен выбрать, креститься ему или нет, сам. Она не стала говорить священнику, что просто боится потерять еще одного ребенка, как уже было прежде, когда она не послушала мужа. Вокруг язычники, и мать не желала подвергать свое дитя опасности, делая его христианином с рождения.

Святослав останется язычником и позже на все просьбы матери будет отвечать примерно так же, мол, вокруг меня языческая дружина, ни к чему мне становиться христианином.

Глава 22

Держаться от княгини подальше у Любомира не получилось.

Как удалось тому убедить князя отправить его в Вышгород на охрану жены и сына, Ольга не понимала. Оказалось, что русич и не просился, само так вышло. Снова она просила:

— Уезжай!

Но Любомир отказывался и был прав. Не только Прекрасе немил ребенок Ольги, нашлись и другие недоброжелатели. И кто знает, что случилось бы, не окажись рядом верный друг…

Он не крался по ночам в ее ложницу, не следил влюбленными глазами каждую минуту, он охранял, словно чуял что-то недоброе. Ольга с ребенком не бывала одна, но Любомир даже на теремное крыльцо их без себя не выпускал. Княгиня ворчала, что живет как птица в клетке, но подчинялась.

И все-таки настал день, когда он не смог заставить ее слушаться. Ольга вдруг решила ехать в Киев под крыло к мужу, казалось, сам князь защитит сына лучше, у него больше гридей. Любомира такое заявление даже обидело: княгиня не доверяет?

А та и сама не могла объяснить, чего это вдруг сорвалась с места. Хуже всего то, что не дождалась, пока князь пришлет за ней охрану, заторопилась с малым числом своих. Любомир морщился — толку от женщин как не было, так и не будет никогда! Уж если эта умница-разумница паникует как наседка, что взять с остальных? Но не подчиниться не мог, пришлось ехать.

Сани, в которых сидели Ольга с ребенком и две ее холопки, охраняли, кроме самого Любомира, еще двое совсем молодых гридей. Ненадежный тыл, что и говорить. Оставалось надеяться на то, что за такой короткий путь никому не придет в голову попробовать напасть на Ольгу. Любомир замыкал маленький караван.

Проехали уже добрую часть пути по льду застывшего Днепра, как вдруг Любомир заметил впереди встревоженно вспорхнувших птиц. Там люди, но почему на берегу, а не на льду? Засада? Он велел придержать коней, чтобы самому проехать вперед. Но не успел. Пронзенный стрелой повалился в снег возница. Женщины в санях заверещали, Ольга в испуге прижала к себе сына, широко распахнутыми от ужаса глазами глядя на убитого челядина. Любомир не понял, почему их просто не побили стрелами, а выехали навстречу биться мечами. Хотя одного из гридей все же сняли стрелой. Второй успел прикрыться щитом и вытащить меч. Любомир бросил свой щит Ольге:

— Прикройся с сыном!

Та уже пришла в себя и схватила щит достаточно ловко. К ним скакали трое. Любомир оглядывался, пытаясь понять, все это или кто-то спрятался в кустах на берегу. Если все, то они справятся, второй гридь оказался достаточно разумным. Нет, не все, из кустов показался еще один, на скаку пряча лук. Видно, это он бил стрелами. Прикинув расстояние до нападавших, Любомир вдруг велел княгине:

— Бери вожжи, правь обратно к Вышгороду!

— А ты?

— Езжай — говорю! — разозлился Любомир — уходило драгоценное время.

К счастью, Ольга взяла себя в руки, сунула сына продолжавшей орать от испуга холопке и дернула вожжи, заставляя лошадей повернуться. Любомир скосил глаза, проверяя, не перевернулись ли при крутом повороте сани. Нет, молодец, справилась, полетела стрелой, спасая себя и сына. Теперь главное не дать никому их догнать и самому уцелеть тоже, неизвестно, что ждет в Вышгороде.

Едва успели сани с княгиней рвануть с места, как Любомиру с уцелевшим гридем пришлось биться с нападавшими всадниками. Сила была на стороне нападавших, ведь Любомир отдал щит Ольге, а вот правда — на его, потому врагам несдобровать — это русич знал точно.

Несколько мгновений он ждал. Не было ни страха, ни злости. Он просто знал, что должен убить вот этих четверых, иначе они убьют Ольгу и ее сына. С временем что-то случилось, оно растянулось, стало вязким и тягучим. Противник заносил свой меч как-то очень медленно, Любомир успел не только отбить этот еще не родившийся до конца удар, но и рассечь самого нападавшего от плеча до пояса. Перекошенное лицо врага пропало, тут же появилось следующее, такое же непонятно медлительное, и Любомир словно со стороны увидел, как его меч разрубает это лицо пополам. И снова мысленно поблагодарил Асмуда за совет иметь при себе полутораручный меч и копье, притороченное поперек седла. Третий всадник попытался развернуться и ускакать, но и он двигался вдвое медленней, чем Любомир со своей лошадью, догнать не составило большого труда. Посланное вперед копье пронзило лошадь, та вскинулась, пытаясь освободиться от страшной боли, возникшей в крупе, сбросила сидевшего на ней человека. Тот постарался скорее подняться, но, видно, повредил при падении ногу — не смог. Любомир без жалости полоснул клинком по его перепуганному лицу и развернулся обратно.

Тут случилось что-то странное — все вдруг стало двигаться, как всегда, кони уносили княжеские сани вдаль по замерзшей реке, гридь бился с наседавшим на него противником, время пошло нормально. Любомир напал на четвертого разбойника сзади, сбросил с коня и сразу остановил гридя, занесшего было меч:

— Возьми живым! Справишься?

Тот кивнул:

— Одолею собаку!

Пора было догонять княгиню, а то ведь до самого Новгорода в горячке не остановится, проскочит и волоки. Любомир погнал за Ольгой, крича той на ходу, чтоб остановилась. Она смогла справиться с почуявшими опасность лошадьми только у поворота реки к Вышгороду. Любомир догнал их, заглянул в лицо княгини:

— Живы? Как княжич?

Та, едва переводя дух, кивнула:

— Живы.

Любомир остановился, поджидая гридя, который лошадью волок связанного врага, разбойник, привязанный за ноги, мотался на крепком аркане, елозя головой по льду и пытаясь ее хоть приподнять. Русич хмыкнул на гридя:

— Молодец парень, не испугался!

Возвращаться в Вышгород тоже было опасно, кто знает, что ждет там. Если нашлись те, кто сообщил о выезде княгини с сыном, могут встретить стрелами. Любомир подошел к связанному, пнул ногой, заставляя открыть глаза. Тот смотрел волком, молчал.

— Кто послал на княгиню?! Кто из Вышгорода вам сообщил, что она едет?

Поверженный противник отвечать не собирался. Любомир вдруг принял решение спрятать Ольгу с сыном, пока не разберется во всем сам. Только куда? Его сомнения, кажется, понял гридь, отозвал в сторону, что-то зашептал на ухо. Русич кивнул.

— Только в рот ему что затолкай, чтоб не орал, пока идти будем, — посоветовал Любомир и добавил: — Я с него чуть позже шкуру полосами спущу.

Пленника, затолкав кляп в рот, положили поперек седла на лошадь, остальные пошли сами.

Окажись на месте Ольги другая, может, все и кончилось бы плохо, но княгиня держалась молодцом от начала до конца. Она покорно выбралась из саней, держа на руках Святослава, и побрела, куда показал Любомир. Холопки принялись выгребать из саней вещи, но Любомир только ругнулся, сказав, чтобы забрали у Ольги из рук ребенка:

— Не до вещей сейчас! Обойдетесь.

Они с гридем зачем-то выпрягли из саней лошадь и перевернули их, раскидав содержимое по снегу. Холопки смотрели с ужасом, Ольга спокойно. Лошадь гридя отпустили, та побежала в сторону вышгородского двора. Наконец Любомир направился к стоявшим женщинам, Ольга все так же держала сына на руках, прижимая к себе. Мальчик молчал, только глазенки поблескивали на испуганном лице. Холопки принялись оправдываться, что княгиня не отдает сына с рук, Любомир кивнул:

— Давай я понесу. — И, точно оправдываясь, добавил: — Идти надо быстро.

Ольга кивнула и отдала. Шли действительно быстро, причем вел всех гридь, а сзади конь тащил связанного разбойника. Начиналась поземка, это хорошо, только куда идут? Парень вывел их на промерзший до самого дна ручей. Идти по льду, по которому мело снегом, было скользко, зато, оглянувшись, Любомир довольно усмехнулся — следов совсем не видно. Несколько раз то одна, то другая женщина падала, но молча вставала и двигалась дальше.

Наконец они сошли с замерзшего ручья в лес и немного погодя увидели поляну со стоящими истуканами.

«Капище, — понял Любомир. — А как же Ольга, ведь она христианка?»

Но той было все равно, похоже, ужас происходившего начал охватывать и княгиню.

Им навстречу из землянки в дальнем краю поляны вышел волхв, остановился, пристально глядя на подходивших людей, спокойно ответил на приветствие и жестом пригласил войти. В землянке было тесно, зато тепло и сухо. Любомир передал Святослава Ольге и показал, чтоб садились ближе к огню и отдыхали. Мужчины вышли наружу. О чем они говорили с волхвом, неизвестно, только, вернувшись в землянку, Любомир объявил княгине, что пока уходит в Киев, они остаются здесь.

И тут у разумной и сильной Ольги началась истерика, женщина рыдала, хваталась за его рукав и просила не бросать их одних в этом страшном лесу! Успокоил ее волхв: старик просто положил свою руку княгине на голову и погладил волосы. Ольга быстро притихла. Волхв что-то говорил княгине, это слышали только они, Ольга оглядывалась на Любомира и кивала. Немного погодя русич действительно ушел, ведя в поводу своего коня.

Гридь нарубил дров, когда женщины и маленький Святослав уже согрелись, волхв напоил их каким-то отваром, и те заснули, где сидели. Старик осторожно переложил мальчика с материнских рук рядом с ней на полати, пристроил под голову спящей княгини тулуп, укрыл мехом. Укрыл также и обеих служанок и кивнул гридю, чтоб вышел за ним.

— Тебя как кличут-то?

— Оробец….

Волхв усмехнулся:

— Какой же ты Оробец, если ничего не испугался?

Парень пожал плечами:

— Раньше робел часто….

— То было раньше, теперь имя менять надо. Славом станешь, я велю.

Глаза гридя счастливо заблестели, волхв дал ему новое имя, которое очень нравилось и говорило совсем не о робости….

Ольга открыла глаза и не сразу поняла, где она, вспомнив, тут же с ужасом хватилась сына. Его не было рядом! Не было и холопок. Княгиня вскочила на ноги, но не успела даже никого позвать, как услышала смех Святослава. Тот, видно, играл на поляне. На подкашивающихся ногах Ольга добралась до выхода из землянки, сын, увидев мать, бросился к ней:

— Я иглаю в снезки! — сказал он.

Она прижала ребенка к себе, плакала, гладя лицо, отстраняла, чтоб убедиться, что это не сон, что ее мальчик с ней живой и невредимый, снова обнимала… Волхв смотрел на это материнское счастье спокойными, умными глазами и чуть усмехался.

Вчера он смог заставить говорить притащенного Любомиром татя, тот поведал об отправивших их на разбой. Должно было встретить княгиню с ребенком, порубить всех и пограбить, чтоб подумали, что это из-за наживы. Любомир поморщился: какая нажива, если княгиня снялась вдруг, ничего с собой не везла? Но разбойник не сказал главного, что хотел услышать Любомир, — кто из Вышгорода предупредил, что пора? То ли действительно не знал, то ли понял, что ему все равно конец.

Пока не знали, кто затеял недоброе против княгини с сыном в Вышгороде, возвращаться туда было нельзя, и Любомир оставил женщин у волхва под охраной гридя, только что получившего новое звучное имя — Слав. Защита, конечно, слабая, но другой не было. Волхв успокоил, что никто сюда не придет. Любомир вспомнил помощь старика в донских лесах и спокойно отправился в Киев выяснять теперь уже у князя, кто виноват в нападении на его жену.

До крепостных ворот он добрался засветло, но въехал только в сумерках — прятался, пытаясь углядеть, не происходит ли что непонятное. Не происходило, Киев жил обычной жизнью.

Игорь его появлению удивился:

— Ты как из Вышгорода? Случилось что?

Любомир смотрел в глаза князя настороженно, но тот, видно, и сам был обеспокоен приездом названого брата.

— Да нет, у княгини все в порядке.

— Святослав?

— Княжич здоров…

— А чего ты… так глядишь, точно случилось что? — в голосе Игоря звучало беспокойство. Любомир кивнул:

— Слово есть…

— Пойдем.

В ложнице тепло и светло, Любомир подумал о том, каково сейчас Ольге с малышом. Нет, наверное, тоже тепло, там волхв и этот гридь, он даже не спросил, как того зовут.

— Говори.

— Князь, кто знал, что княгиня собирается в Киев?

Любомир не называл Ольгу по имени в разговорах с другими. Игорь насторожился:

— Когда она собирается сюда? Одна? А Святослава там оставит?

Любомир хмыкнул, похоже, Игорь действительно беспокоился о сыне, даже если ему не очень нужна его мать. Понятно, единственный наследник. Как он мог подозревать князя? Но сейчас стоило подозревать всех, ведь кто знал — всех должны были перебить или только Ольгу? Веры удавленному разбойнику не было никакой.

— На сани княгини с сыном напали…

Любомир даже не успел договорить, князь вскочил как ужаленный:

— Кто?! Где?! Что с ними?! Где ты был?!

Таким Игоря Любомир не видел никогда. Он поднял руку, успокаивая разбушевавшегося отца:

— Они в безопасности! Не кричи, князь, не стоит.

Игорь и сам уже понял, что вопит зря, затих, только смотрел на Любомира умоляющим взглядом. Тот принялся вполголоса рассказывать. Игорь взвился снова:

— Удавлю всех! Шкуру спущу!

— Тише, князь, услышат — раньше тебя успеют в нужное место.

Игорю понадобилось время, чтобы успокоиться. Он уже понял, чего боится Любомир — не только в Вышгороде есть предатели, в Киеве их тоже немало, если кричать о происшедшем, то их никогда не выловишь, а они выждут время и нанесут удар снова.

— Что делать? — наконец произнес он.

— Объявишь, что напали тати, я один остался в живых, удрав.

Князь ужаснулся:

— Ты что?! Кто же поверит, что ты бросил княгиню?

— Поверят… — вздохнул Любомир. — Люди любят верить в предательство.

— Но тогда я должен тебя убить…

— Сначала посади под замок. Я сбегу, не бойся. И постарайся посмотреть, кто больше других меня корить станет. За них и берись.

Так и произошло. Разыгрывая гнев, Игорь посадил Любомира под замок, но прежде велел преданному человеку спрятать в том порубе оружие для названного брата и подпилить скобы замка. Любомир, узнав об этом, усмехнулся:

— Я и без того справился бы, князь.

Немедленной смерти Любомира потребовали сразу трое ближних бояр. Игорь смотрел на них, прикидывая, кто именно мог задумать недоброе против Ольги, но так и не мог придумать. Прошел день, а что делать, он не знал. Нашлись те, кто не поверил в виновность Любомира, не тот человек, чтобы самому спасаться, когда княгиня гибнет. Пришлось Игорю объяснить, что княгиню с сыном и челядью побили стрелами, от каких не убережешься, а Любомир просто чуть отстал, потому спасся. Из троих гневных бояр остались двое. Князь тайно велел последить за ними.

Но утром ему донесли, что пленник бежал, разобрав крышу поруба. Игорь бросился туда, ну, конечно, и меча, что для него оставили, не взял! Где его теперь искать?

А Любомир уже уходил в лесную глушь. Он даже князю не стал говорить всего задуманного.

Умелому человеку зимний лес расскажет не меньше, чем летний. За Любомиром, видно, шел умелый, ловко держался не на виду, но не отставал. Не знай русич, что следом идут, не обнаружил бы преследователя. Но бить его не собирались, значит, все верно рассчитал — следят, чтоб добраться до княгини. Любомир усмехнулся: «Ай да боярин! Но ты хитер, а я хитрее». Пора брать голубчика, до капища оставалось не так уж далеко.

Он вдруг ускорил шаг и за зарослями быстро покатился по косогору, оставляя широкий след, сделал вид, что оступился. Человек показался наверху косогора сразу же, но осторожно прятался за кустами. Любомир лежал неподвижно, зарывшись в снег лицом. Он специально упал так, иначе было бы видно пар от дыхания. Следивший ждал долго, русич уже даже подмерз, но не шевелился. Напряженным ухом слушал, куда денется человек? Если уйдет, то плохо… Не ушел, стал так же осторожно спускаться, видно, поверил, что Любомир разбился. Совсем рядом с рукой скрипнул снег, рука вдруг дернулась, и стоявший повалился, задрав ноги вверх. Спустя мгновение на нем верхом уже сидел Любомир и душевно уговаривал:

— Не ори, хуже будет. Один шел?

Спросил просто так, уже видел, что один.

Повязанный только мычал, Любомир не мог понять почему. Он посадил мужика, стал запихивать ему кляп в рот и тут понял, что у того вырван язык! Вот какого лазутчика отправил за ним боярин! Такого, который и пойманным ни слова не скажет.

И вдруг Любомир краем глаза заметил какое-то движение наверху. Не раздумывая, он схватил немого и покатился с ним дальше, стараясь не задевать за пеньки. С дерева, каркая, взмыла ворона. Ее большие крылья хлопали, точно предвещая беду.

— Тьфу ты! — выругался Любомир и потребовал у немого: — Есть кто за тобой?!

Взгляд Любомира не обещал ничего хорошего, и немой закивал головой, соглашаясь.

— Сколько? Один? Два?

Тот снова кивнул. Значит, двое?

Против двоих в лесу, да еще и с пленником ему придется туго. Но выхода все равно не было, и Любомир стал придумывать, как встретить преследователей. Он уже примеривался, как станет бить появившихся из лука, но вдруг увидел, что тех не двое и даже не трое. Его преследовали пятеро! Они видели, куда упали Любомир с немым, и направлялись туда. Русич с тоской смотрел на здоровенных воев, в руках щиты, на головах шеломы, как их одолеть? Стало жалко не себя: оставшиеся в живых легко найдут теперь княгиню с сыном. Получается, он сам привел беду в лес.

Но раздумывать было некогда, он уже натянул тетиву, но спустить не успел. Где-то справа одна за другой тенькнули две другие, и два воина стали падать, схватившись за горло. Трое остальных остановились, прикрывшись щитами и очумело оглядываясь. Но прикрылись они с той стороны, откуда полетели смертоносные стрелы. Любомир не упустил случая. Еще один преследователь рухнул в снег. Русич скосил глаза направо и увидел, как ему показывает сомкнутые руки… волхв! Рядом с ним, зарывшись в снег, лежал гридь.

Но радоваться было некогда, нельзя упустить оставшихся, хотя кто знает, сколько их? Люди топтались на месте, не решаясь ни повернуться, ни отойти. Стоило им сделать движение, как с двух сторон тучей полетели новые стрелы. Наконец сообразили, встали друг к дружке спиной, чтобы прикрыться с обеих сторон. Любомир усмехнулся — ну и стойте! Позади косогор, впереди погибель. Но и ждать долго тоже нельзя, вдруг за ними еще с десяток таких же смелых? Все разрешил гридь, он вдруг крикнул, отвлекая воев на себя, это дало возможность Любомиру метнуть стрелу еще в одного. Убить не убил, но ранил, видно, сильно, тот упал, заливая снег вокруг кровью. К оставшемуся на ногах рванули сразу с двух сторон. Он стоял, прикрываясь щитом и держа меч наготове. Любомир велел гридю:

— Там остался немой, забери….

Тот помотал головой:

— Волхв возьмет.

Соперник оказался достойным, драться пришлось всерьез. Главное, он почему-то старался шуметь. Орал так, что осыпался снег с деревьев. Любомир догадался — зовет своих! Его взяло зло на боярина, да что ж он за женщиной с дитем послал всех своих дружинников?! На косогоре среди деревьев и впрямь показались темные фигуры. Любомир прикинул — десятка полтора! Это было уже совсем плохо. Приказал гридю:

— Уходите и уводите Ольгу!

Тот снова замотал головой:

— Их давно там нет. Отобьемся. Волхв сам все сделает.

Любомир мысленно восхитился разумности старика и продолжал прижимать к косогору последнего из пятерки преследователей. О тех, кто спускался сверху, старался не думать. Было ясно одно — живым им с гридем отсюда не уйти. Любомир обругал себя: перемудрил!

Их бы просто посекли, но вслед за дружинниками боярина уже неслись и другие, те, кого привел на выручку своему слишком недоверчивому названому брату князь! Сеча разгорелась нешуточная. Особо развернуться было негде, вокруг стеной стоял лес, потому и биться приходилось один на один. Крепко досталось Славу, за того взялся опытный дружинник, хорошо знавший, как драться среди зарослей. На помощь гридю пришел сам князь Игорь, именно его меч рассек противника Слава надвое. Молодой дружинник бился, не жалея себя, Игорь решил, что после всего непременно возьмет парня в гриди к Ольге.

Где-то в кустах продолжала тенькать тетива лука, посылая смертоносные стрелы очень точно в незащищенные части тел нападавших. Князь удивился точности стрельбы — надо же, какой умелый попался! Что за дружинники у Любомира, одно загляденье! В лесу на косогоре полегло десятка два человек, остальные либо стонали, заливая белый снег алой кровью, либо были связаны по рукам и ногам.

Когда все кончилось, Любомир обнаружил себя сидящим прямо в снегу рядом с истекающим кровью противником. Он огляделся, пытаясь найти, кого еще нужно зарубить или треснуть головой о ствол. Сверху по косогору спускался князь, хватаясь за мелкие деревья, чтобы не покатиться кубарем от спешки. Увидев Любомира, бросился к нему:

— Где?!

Тот кивнул на едва державшегося на ногах гридя:

— Он знает.

Игорь тряхнул гридя за плечо:

— Где?

Тот махнул рукой в лес:

— Там…

Князь бежал к капищу по пояс в снегу, спотыкаясь и крича: «Святослав!» Любомир услышал, как ему звонким голосом отозвался мальчик:

— Тато!

— Так, значит, они никуда не уходили? — недовольно буркнул Любомир, перетягивая кровоточащую рану на ноге у гридя. Тот помотал головой:

— Там второй ход есть.

— Тебя как звать-то? — вдруг сообразил Любомир.

Гридь с гордостью ответил:

— Теперь Славом….

— Почему теперь? А раньше как звали?

Тот с досадой махнул рукой:

— Раньше Оробцом. Славом волхв назвал!

— Верно назвал, — согласился Любомир.

Глава 23

Если Григорий, как ему и положено, старался просвещать княгиню в вопросах веры, то Михаил постоянно рассказывал о том, как поступают греки, и потому был для Ольги очень важен. Хотя княгиня и крестилась, но дальше дело не пошло: живя среди язычников, она вела себя так же. Иногда Григория брало отчаяние, он пытался доказывать своей подопечной, что негоже сидеть сложа руки, нужно проповедовать, нести учение о Христе киевлянам. Втайне священник надеялся, что княгиня ему поможет. Сначала Ольга только переводила разговор на другое. Но однажды, дело было летом, Григорий в очередной раз стал укорять княгиню, что смотрит на богопротивные игрища своих холопов сквозь пальцы. Он так увлекся этой незамысловатой проповедью, что не заметил, как губы Ольги стали узкими, а глаза загорелись жестким блеском, это предвещало бурю. Немного послушав, княгиня вдруг схватила священника за руку и силой потащила на крыльцо.

С верхнего яруса вышгородского княжьего терема были хорошо видны костры, которые в сумерках зажгли молодые славяне, собираясь с наступлением темноты прыгать через них. Издали доносился девичий смех и крики парней, песни… Священник остановился, завороженный картиной. На полуночь небо еще держало красноватую полоску вслед за уходящим солнцем, но и она быстро таяла, темнота охватывала другой берег, лес на нем, реку, даже город с его строениями, но внизу все ярче разгорались костры. Огнями постепенно захватывался весь берег, темнело на глазах, и становилось чуть жутковато, сверху казалось, что загорается сама гора, спуск к воде. Вот первые огоньки поплыли и по реке, девушки пускали свечи в сплетенных венках, гадая о замужестве. Ольга повернула к священнику лицо с блестевшими ярче ночных звезд глазами:

— Смотри, разве можно этого их лишить?! Кто меня поймет? Нет, многое должно остаться, нужно только понять что. — И со вздохом добавила: — А я пока не понимаю.

Еще Григория возмущало, как может Ольга не протестовать против появления у мужа еще одной жены. И здесь княгиня сокрушенно покачала головой:

— Что я могу? Пусть лучше новую жену возьмет, чем десяток наложниц. Он язычник, ему можно. Княгиня Прекраса умерла, Яна тоже уж не молоденькая, а князь силен, даром что в возрасте.

Григорий только вздыхал: если уж своенравная Ольга не может справиться с собственным мужем, то кто же справится?

Глава 24

Прошло много лет, уже подрос и даже пришел в дружину княжич Святослав, постарел князь Игорь, у него родился еще один сын Улеб. Мать Улеба не перенесла родов, сгорела в горячке, и новорожденного княжича взяла под свою опеку Ольга. Она смотрела на маленькое сморщенное личико мальчика и думала о несправедливости жизни. Ее собственного сына снова воспитывает дружина, князь рано посадил его на коня и взял с собой, а ей достается вот этот чужой ребенок. Но Улеб открыл ярко-голубые, как у всех младенцев, глазки и забавно чмокнул губами, прося есть. И в Ольге заговорила обыкновенная женщина. Этот мальчик не был ее сыном, ему не предстояло стать правителем Руси, на него не возлагались большие надежды, а потому с ним можно как с обычным ребенком. Значит, Улеб будет расти в вышгородском тереме в ее власти. И княгиня не станет делать из мальчика будущего князя. Даже сама себе Ольга не призналась, что именно это — Улеб не должен стать соперником Святославу — заставило ее взять маленького княжича себе на воспитание.

Так и случилось, Ольга воспитала Улеба совсем по-другому, братья были не похожи друг на дружку и не очень друг друга любили. Но оба души не чаяли в княгине Ольге, считая ее своей матерью. Святослав по рождению, а Улеб потому, что мать не та, что родит, а та, что вырастит.

Старший вырос самостоятельным и очень воинственным, он был разумен и дальновиден, хотя многие историки не видят в его поступках такового. Возможно, сказалось как раз воспитание в дружине. Умом князь Святослав удался в мать. Улеб же был тихим и мягким. Тоже был в свою мать или Ольга постаралась?

На Святослава оказал большое влияние… Любомир. Ольга и сама не могла бы объяснить, почему старалась, чтобы рядом с сыном был ее преданный друг. Если б только она знала, что не во всем Любомир влияет на Святослава так, как хотелось бы Ольге.

— Нет, давай еще раз! — Святослав требовал показать прием рукопашного боя, который назывался смешно: кошачье ухо. Ничего ни кошачьего, ни связанного с ушами в нем не было, откуда такое название, никто не знал, но оно почему-то вызывало у княжича приступ смеха и мешало понять суть приема. Снова и снова он валился наземь не столько оттого, что пропускал удар, сколько из-за неудержимого хохота.

— Перестань смеяться! — сердился Любомир. — Чего тебе смешно-то?

Оказалось, что Святослав только вчера был свидетелем того, что так называли непотребную девку, разгуливавшую на торжище в полураздетом виде. Гриди быстро увели ее подальше от людских глаз, но киевляне еще долго плевались вслед: совсем стыд потеряла! Девке было все равно, она едва держалась на ногах.

По тому, как заинтересованно княжич расписывал оголенные прелести распутницы и широко разводил руки, показывая ее стати, Любомир понял, что пора его учить не только воинскому умению. Вот это было тяжелее всего. Легче сто раз показать удар копьем, чем один раз объяснить, как справиться с женщиной в ложнице. Неожиданно помог княжий ключник Добрыня. Он загадочно улыбнулся, глядя на Святослава:

— Вырос княжич-то… На девок заглядывается.

Любомир вздохнул:

— Да, только девки стали больно беспутные. Где хорошую взять?

Добрыня усмехнулся в усы:

— У меня сестрица здесь, со мной в ключницах ходит. Крепкая, что репка, может чему научить….

— Княгиня с нас за то умение прикажет головы снять и на тын насадить, чтоб другим неповадно было!

На том разговор и прекратился, но не забылся. Немного погодя Любомир заметил, как Святослав ущипнул за мягкое место челядинку, и понял, что у княжича заиграла молодая кровь, видно, пришло время за девками бегать. Позвал к себе Добрыню, велел привести сестру на показ. Ключник спокойно кивнул, точно ждал этого распоряжения.

Когда в ложницу Любомира вошла невысокая коренастая девушка с толстой косой, извивающейся по спине, точно змея, Любомир довольно крякнул — действительно крепкая. Девушка смело глянула в лицо княжьему наставнику своими серыми круглыми глазами и стояла, ожидая вопросов.

— Здорова?

Та кивнула. Можно было и не спрашивать, щеки девушки заливал румянец, грудь норовила вылезти из рубахи, а сильные ноги крепко попирали доски пола.

— С мужчинами была?

— Нет. Но видела.

— Что видела? — опешил Любомир.

— Видела, как бывает….

Где и когда видела, Любомир выяснять не стал. Перевел разговор на Святослава.

— Княжича знаешь?

Девушка кивнула, все так же выжидающе глядя на спрашивающего. Тот замялся, не зная, о чем говорить дальше. Выручил Добрыня.

— Не сомневайся, она все сделает как надо….

Любомиру хотелось крикнуть: «Что сделает?!», но он промолчал. Сам же напросился. Чувствуя, что дело добром не кончится, все же согласно кивнул.

Когда девка уже вышла за дверь, вспомнил, что забыл спросить, как ее зовут. Хотя зачем это ему, и сам не знал. Добрыня объяснил:

— Малушей.

Любомир проворчал:

— Не сносить нам головы….

Как в воду глядел, добром не кончилось, хотя княгиня так и не дозналась, как попала Малуша в ложницу к Святославу. Но кто же мог тогда знать, что княжич привяжется к девушке? Думали, только для науки и понадобится… Тем более что, кроме самой Малуши, княжич живо завел себе еще двух других, но сестру Добрыни ценил больше остальных. И чем взяла?

Глава 25

Священник Григорий давно понял, насколько наивной была его уверенность в успехе проповедей. Русичи, которым он пытался рассказывать о Христе и его учении, об основах веры, либо быстро теряли к разговору интерес, либо принимались спорить так, что священник только диву давался. Казалось, эти люди твердо знают все причины происходящего в мире, умеют не только объяснить любое явление или событие, но и ведают, как его избежать или обратить себе на пользу. Проповедовать было немыслимо тяжело, речи либо уходили, как вода в песок, тихо и незаметно, либо вызывали насмешливое отрицание. Волхвы настраивали русичей против него, это Григорий уже не просто чувствовал, а даже знал. На вопрос почему Ольга объяснила, что для язычников только их боги — помощники, все остальные враждебны. Человек, попавший к чужим, должен почитать тех богов, которых почитают и чужаки, поэтому священник ведет себя на Руси совсем неправильно, пытается навязывать своего Бога русичам. Такое открытие заставило Григория по-новому взглянуть на княгиню, ведь она пошла против своего рода, когда крестилась в Константинополе! В ответ на осторожный вопрос Ольга усмехнулась:

— Я не славянка, хотя и рождена в Выбутах. Мне проще другую веру принять. А вот если бы князь крестился…

Она не договорила, но тон не оставлял сомнений в недосказанном. Сам князь и слышать о новой вере не желал, через жену передал, чтоб священник не заводил с ним таких разговоров. Привыкший к восхищенному вниманию со стороны слушателей, Григорий иногда чувствовал настоящее отчаяние. Тогда он удалялся к себе в комнату и часами молился, прося о помощи и поддержке. Но на следующий день все начиналось сначала. Священник даже решил, что он не годен для такой миссии, как ни странно, это привело к успокоению. Григорий твердо уверовал, что его дело — быть духовником княгини, а когда придет время, она сама поможет крестить остальных русов.

Ошибся. Княгиня не смогла обратить в христианство даже собственного сына. И внуков крестила тайно, против воли отца. Не говоря уже обо всей Руси. Она посеяла семена, которые дали пышные всходы только при жизни ее внука Владимира. Но ни сама княгиня, ни ее священник этого уже не увидели.

Будущему крестителю Руси еще предстояло родиться. И не у законной жены князя Святослава, а у ключницы княжеского двора Малуши. Для княгини так и осталось тайной, когда же успел княжич слюбиться с ее рабыней. Ольга, будучи сама не княжеского рода, почему-то сразу разъярилась. Рабыня посмела покуситься на самое дорогое, что у нее было, — на сына! Княгиня лукавила, самым дорогим для нее была власть, а Святослава она просто любила по-матерински. Но отнять Святослава означало не просто отнять у Ольги сына, а также и власть, ведь князь Игорь уже стар, и Русь в будущем принадлежит княжичу. Единственная возможность у княгини остаться при власти — это быть при сыне, и Ольга совсем не собиралась делить Святослава с какой-то Малушей. Челядь должна знать свое место! А женщин у княжича будет еще много.

Но когда княгиня Ольга узнала о том, что Малуша еще и тяжела от Святослава! Кровь бросилась в голову, застучавшие в висках молоточки сделали княгиню глухой, на миг стало трудно дышать. Подавив желание просто уничтожить негодную ключницу, она, даже не спрашивая мужа, велела отправить ее обратно в Любеч. Князю Игорю было все равно, он не видел в том ничего страшного, ну, взял княжич себе на ложе женщину, ну и что? А Ольга точно чувствовала что-то. И оказалась права.

Никто не понимал гнева княгини, мало ли женщин бывает в ложнице у князей, мало ли у кого из них рождаются дети? Собственному мужу прощала все, а против женщины у сына так возмутилась. Князь Игорь недоумевал, как и остальные, Ольга словно забыла свои Выбуты. Муж даже возражал ей:

— Если люба, пусть женится, Малуша девка хорошая, внуков нарожает крепких да умных.

От такой возможности княгине стало совсем худо, женитьбы сына на ключнице она никак не могла допустить! И только священник Григорий понимал, в чем дело, Ольга втайне мечтала о двух вещах. Во-первых, крестить Святослава, во-вторых, женить его династическим браком на дочери императора либо на ком другом. Но крещеный Святослав будет связан со своей ключницей всю оставшуюся жизнь, второй жены ему не видеть, а за язычника никто из императоров или королей свою дочь не выдаст. Но сказать вслух об этом ни князю Игорю, ни сыну она не могла. Вот и ломала пальцы в гневе, меряя шагами свою ложницу, скрипела зубами в бессильной ярости. Хорошо хоть князь Игорь, будучи занят, не замечал излишнего недовольства жены.

Княгиня коротко произнесла только одно слово, точно камнем бросила:

— Вон!

Добрыня понял, что сестру лучше как можно скорее убрать с глаз хозяйки. Он уже очень жалел и о том, что привез сестру с собой, и о том, что пристроил на двор к княгине, и о том, что слюбилась Малуша с княжичем. Не она первая, не она последняя, у княжича Святослава жены пока нет, молод, а женщин на ложе всегда хватает. Только никого из них княгиня не заставала так, как застала его сестру. Пришлось Добрыне спешно увозить красавицу домой, подальше от княжьего гнева.

Но это имело и другие последствия, князь Игорь посмеялся гневу жены и решил, что княжича надо с глаз матери тоже отсылать, пора ему самому на княжий стол садиться, не все же близь матушкиного терема сидеть. Такое решение — отправить Святослава в Новгород — вызвало у самого княжича радость, а у княгини Ольги тревогу. Понятно, всякой матери кажется, что ее дитя обидеть могут, даже если дитя уже взрослое.

С трудом Игорю удалось успокоить княгиню, сама властная и разумная, она становилась наседкой, как только дело касалось Святослава. Князь даже подумал тогда: «Как орлица. Хочет, чтобы научился летать, и боится из-под крыла выпустить». Сравнение было точным, княгиня и гордилась своим сыном, и слишком оберегала его. Князь решил, что княжичу лучше править в Новгороде под присмотром Асмуда и Любомира. К счастью последнего, княгиня так и не узнала о его роли в неожиданной любви князя Святослава.

Отъезд Святослава и все хлопоты, с ним связанные, затмили происшествие с Малушей. Ольга даже забыла о ключнице, посмевшей покуситься на ее сына. Только успокоившись, княгиня осознала, что теперь всегда будет делить сына с другими женщинами, что он вырос и может не только нестись на коне с мечом в руке по полю, но и нравиться девушкам…. Она только взяла с сына твердое слово не жениться без ее ведома и согласия. Святослав поклялся, не догадываясь, чем это вызвано.

Глава 26

Князю Игорю было совсем не до Малуши и до сердечных дел сына, он собирал новую скуфь, пора было напомнить Византии, что договора нужно соблюдать. Греки перестали платить дань, князь не забыл, что данников завоевывают. Предстояла рать с Царьградом, это понимали все.

Княжич сидел в Новгороде и занимался своей дружиной. Свенельд схитрил, отправив со Святославом совсем молодых отроков, младшая дружина по возрасту была под стать княжичу. Воевода Асмуд смотрелся среди подопечных старым могучим дубом. Князь Игорь не возражал, пусть княжич тешится, тем более что своих отроков тот тренировал немного странно.

Свенельд, с насмешкой рассказывавший князю Игорю об играх дружины княжича, был не прав, Святослав с Асмудом учили дружинников вполне осмысленно и очень старательно, и сам княжич учился вместе со своими отроками.

Огромная поляна в глубине леса, когда-то бывшая у словен полем, вытоптана и взрыхлена конскими копытами. Если бы кто тихонько подобрался к поляне и понаблюдал, увидел бы странную картину: со стороны лесной просеки вдруг галопом появлялись всадники, они подлетали кто к середине поляны, кто почти к дальнему ее краю и, вдруг поднявшись в стременах, стреляли из лука куда-то в лес между деревьев или метали туда короткое копье — сулицу. При этом конями отроки правили при помощи одних ног, не трогая поводьев, казалось, что лошадь и сидящий на ней человек составляют одно целое. Так воевода Асмуд учил дружинников бить врага на скаку, между деревьев он прятал несколько дубовых досок с нарисованными на них фигурами всадников, дружинник должен был на скаку заметить, где в этот раз подняли такую доску, и метнуть сулицу или стрелу именно туда с как можно большего расстояния.

Для того чтобы освободить руки, пришлось учиться действовать ногами, отрокам колени вполне заменяли поводья. Рассказы о таком способе управления лошадью Асмуд еще в юности слышал от очень старых людей, говорили, что именно так, без поводьев, справлялись с конями росичи. Но ноги не руки, держать лошадь одними коленями очень тяжело, для этого их пришлось тренировать. Дружинники подолгу стояли, обхватив коленями тяжелые камни, постепенно вес камня увеличивали, зато потом одним ударом ноги по бокам коня всадник мог заставить того подчиниться себе полностью.

Отроки тренировали и руки — на длинный толстый шест подвешивался камень, его надо было научиться держать на весу и даже размахивать, причем не просто из стороны в сторону, а осмысленно, попадая в нарисованную мишень. Даже Святослав не сразу понял, для чего это, зато у боевых секир его дружины получили длинные мощные древки, гораздо тяжелее обычных. Такой секирой можно достать если не самого врага, защищенного броней, то его коня на расстоянии, не будучи пронзенным мечом.

Очень много стреляли из луков, разными стрелами по разным мишеням, тренируя и тренируя руки и глаза. Стреляли навскид, по бегущим, по летящим, по затаившимся целям. Русский лук не чета многим другим, не всякий ромей и тетиву натянуть полностью сможет. Для русского лука силушка в руках нужна почти богатырская, оттого и тренируют каждый день отроки и глаз, чтоб метко бить, и руки, чтоб не дрогнули. Но русичи привычны с тугим луком с детства ладить, и мальчишки и девчонки, охотничий такой же, отличают только стрелы, каждая для своего. Есть боевые, страшные срезни, такими опытный стрелок и человека, и крупного зверя навылет бьет. Есть те, что рваные раны оставляют, после которых кровью истекают быстро. А другие на веверицу, с тупым наконечником, чтоб шкурку не портить, только оглушить и с дерева сбить. Русич должен уметь хорошо стрелять всяко — и пешим, и с коня, и с воды. Потому много плавали, и одни, и на конях, приучая тех к переправам и бурной воде. Конь должен уметь учитывать течение, не бояться стрел, летящих с другого берега, чувствовать своего всадника.

Княжич все делал со своими отроками на равных, и ему не раз разбивали нос в нешуточных учебных боях, и он едва выплывал, захлебываясь, и метал сулицу, стрелял, подолгу держал камень между колен. Княжич Святослав рос воином, его мало интересовали хозяйственные дела, тем более творящиеся в Киеве. Святослав изначально знал, что станет править дружиной, пусть отец с матерью себе занимаются данью и торговлей, пусть хозяйничают. Отец уже немолод, скоро, совсем скоро княжичу менять его во главе дружины, Святослав не допустит, чтобы главным был Свенельд, а для этого надо самому быть сильным, иметь таких отроков, чтоб Свенельдовым носы утерли. Вот и гонял Святослав вместе с Асмудом своих дружинников до седьмого пота и учился вместе с ними.

Асмуд смотрел на княжича с гордостью и легкой грустью. Много лет уж было воеводе, понимал, что, пока княжич встанет на ноги, не останется времени самому Асмуду, чтоб ходить с ним в походы, может, потому и старался научить как можно большему, чтоб дальше сам смог, без чьей-то помощи.

Хорошо постарался старый воевода, потому как лучшего полководца, чем князь Святослав, во времена его правления вокруг него не было, сказалось трудное учение в Приильменских лесах, дружина Святослава была на редкость обученной и действовала слаженно.

Сильный ветер второй день без устали тащил откуда-то тучи. Казалось, что они вот-вот прольются дождем, но этого не было. Напротив, тучи словно расслоились, верхние еле двигались, словно на бегу растеряли копившийся в них дождь и оттого стали белыми и пушистыми. Нижние были тяжелые от воды, потому темные, мохнатые, готовые вдруг залить все вокруг, но, несмотря на свою тяжесть, нижние тучи бежали резво, постоянно меняя свои очертания. Женщины уже собрали одежду, развешанную на просушку, занесли под крыши все, чему мокнуть нельзя, только скотину пока не загоняли, перуновых стрел не видно, пусть пощиплет травку.

Когда вдруг из тучи полило как из ведра, не все и спрятались сразу. Дождь припустил сильный, по лужам сразу поплыли большущие пузыри — верный признак, что мокрень надолго. Но лучше уж сильный дождь, чем мелкий осенний с холодным ветром.

Ветер вдруг прекратился, точно специально старался пригнать тучи к Киеву и там оставить, чтоб все вылили на город. Вода падала в лужи отвесно, пузыри исчезли, а капли вызывали брызги, как камешки, брошенные в воду с обрывистого берега.

Княгиня стояла на высоком крыльце терема и, кутаясь в корзно, смотрела на пляшущие по лужам дождевые капли. Дождь ее не беспокоил, охотиться не время, ехать никуда не собиралась, просто сидеть в тереме скучно, потому и вышла на крыльцо. Постепенно мысли отвлеклись от непогоды и вернулись к делам. Вспоминался последний разговор с мужем, беседа шла об одном — как лучше править огромной страной.

Ольга не раз выговаривала, что надо менять что-то в полюдье, негоже князю самому собирать дань, негоже уходить из Киева на полгода. Князь в полюдье с груденя до березола, потом собирает ладьи у Киева и ведет их за пороги, а осенью снова встречает. Если этого не делать, кто привезет дань? Кто защитит караваны от печенегов? Игорь уже немолод, ему все тяжелее ходить на коне, он и сам понимал, что надо менять, а как? Поручить Свенельду? Не только дани не увидишь, но и всего остального лишиться можно, воевода так и глядит, чтоб себе власть захватить. Да и греки не те стали, тоже воевать пора.

Дождь прекратился неожиданно, точно вылил всю воду из своих запасов, но стоило кому-то из девок выскочить на двор, как припускало снова. Княгине надоело смотреть на водяные потоки, и она отправилась в свою ложницу. Следом торопились верные холопки. Ольга не замечала девок, которые были всегда рядом, привычные и покорные, готовые услужить что днем, что ночью. Она не задумывалась, когда те спят, когда едят, как успевают делать что-то для себя. Холопки должны быть в любой момент под рукой, всегда без слов понимать, что княгине нужно, княгиня не может ждать, у нее много своих забот. Вон как лицо нахмурено, знать, о чем-то важном думает! Княгиня действительно думала о важном, хотя это и не касалось холопок.

Ольга против ратных походов не возражала, то не ее дело, а про данников упорно твердила свое: надо на местах людей верных сажать, чтоб сами собирали дань и в Киев по первой воде свозили. Князь возражал: а ну как те сборщики себе все возьмут? Или их кто пограбит? И где та дань до весны храниться станет? Тоже ведь защита нужна. Но на то у князя жена и мудрая, что все продумала, твердила, что по полюдью надо делать становища, где дружина останавливаться будет, чтоб туда все свозили к определенному сроку, чтоб от местных князей не зависеть, от их крова и кормежки. А на дальних землях ставить крепостицы, селить там верных людишек, чтоб дань собирали, защищали и ждали сборщиков-данников. Но чтоб той данью и жили тоже. Князь разумности жены дивился, соглашался и уже стал обдумывать, где и какие становища делать. Если там будет к его приходу все готово, так полюдье займет много меньше времени. А про дальние земли все сомневался. И еще с одним согласился: надо свои ловища выделить, чтоб не смели в княжьих угодьях охотиться. Ольга, зная страсть мужа к хорошей охоте, улыбалась, пусть с ловищ начнет, потом и до своих весей недолго.

Если б она только знала, что не Игорю, а ей придется учреждать уроки, ставить становища и погосты, самой определять эти ловища и перевесища, что князь ничего не успеет. Только успеет дважды воевать Византию, заключить с ней новый договор.

Глава 27

Князь был немало доволен, ему донесли, что угры серьезно ударили по Византии, захватив всю Фракию и подступив под стены Царьграда. Донес гонец, присланный самими уграми, и почти одновременно с ним примчался другой — от византийцев с требованием наступления на угров. Роман Лакапин напоминал русскому князю, что тот обязан немедля выступить против врагов империи. Игорь сказал, что подумает над этими словами. Но все прекрасно понимали, что князь никуда не пойдет, одно дело нападать на далекий Абесгун, от которого потом можно не ждать неприятностей в своих землях или русским воям ходить в походы в составе императорских армий в Малой Азии, и совсем другое — самому нападать на соседей, ожидая после ответных набегов на свои владения. Игорь не забыл шатры угров под стенами Киева еще при жизни князя Олега. Тогда русов спасло только переговорное умение княжьих людей и большущая дань, выплаченная набежникам. Зачем ради Византии воевать с уграми? Царьградцы сами справятся, подкупят, пообещают….

Так и случилось, Византия сумела договориться с нападавшими и заключить с ними мир раньше, чем князь Игорь собрался ответить Роману Лакапину. Но княгиня предупреждала мужа: Роман не простит, все обернется против русских купцов в Константинополе. Князь Игорь даже крикнул в ответ:

— Что же мне, русские жизни класть и врагов себе среди угров, которые всегда помогали, наживать ради твоего Романа?!

Ольга спокойно выдержала гнев мужа, глядя ему прямо в лицо своими ярко-синими глазами, и так же спокойно ответила:

— Конечно, нет. Только будь готов к притеснениям со стороны Царьграда.

— Сам знаю, — мотнул головой князь. Он хорошо понимал, что рано или поздно война с Византией неизбежна. Слишком схлестнулись их интересы в устье Днепра, Руси нужен выход в море, а греки просто так ни за что не отдадут свои владения в Крыму.

Что война будет, сознавали все, и воеводы, и простые отроки. Дело было только за князем. Пока русичи еще ходили в бой в армиях Византии, дань от нее шла в Киев, и русские купцы торговали в Царьграде. Но купцов всячески притесняли чиновники Константинополя, а дань была уже не регулярной и не всегда по полной договоренности.

Вернувшиеся в том году из Царьграда торговые люди рассказывали, сколько товара вынуждены были оставить, не продав, оттого, что греки требовали их ухода по осени. Князь Игорь все чаще задумывался, с кем ему идти на Византию. Ольга пыталась подсказать мужу, что не мешало бы договориться со всеми, кто против греков, но князю казалось, что справится сам. К тому же союзники потребуют свою долю в успехе, а князю были нужны выходы к морю и большая дань, потому делиться очень не хотелось.

И все же к уграм, к хазарам, даже к печенегам пошли послы, тайно переговариваясь с их правителями о том, чтобы хоть против Руси не выступили. На участии в походе князь не настаивал.

Как и ожидали, византийцы, разъяренные тем, что русский князь не стал помогать им в войне с уграми, посчитали договор с князем Олегом нарушенным и дань платить перестали вовсе. Это никого не удивило в Киеве и подхлестнуло князя Игоря в подготовке к рати против Царьграда.

Князь уже в который раз обсуждал с женой вопросы предстоящей войны. Ни с какой другой женщиной он и не мыслил говорить о таком, только Ольге поверял свои думы, только она могла понять и дать дельный совет. Нет, княгиня не вмешивалась в ратные дела мужа, а вот в отношениях с соседями и соперниками понимала не хуже князя.

Глава 28

Княгиня смотрела на снег, засыпавший все вокруг, сделавший незнакомыми очертания привычных мест, прикрывший следы людей и зверья. Это последний большой снег зимы, уже на пороге весна, а князь не торопится собирать скуфь, не спешит делать боевые ладьи. Когда же он пойдет на Царьград? В походы не ходят с наскока, даже купцы готовятся по полгода.

— Пойдешь летом? — поинтересовалась Ольга, когда муж снова завел разговор о том, что Царьград не платит дани.

— Не сейчас.

— Почему? — удивилась Ольга.

Они выехали на охоту и теперь сидели в лесной избушке, греясь перед огнем. Гриди и челядники возились у костров снаружи, готовя еду и обихаживая лошадей, уже пора было возвращаться.

Днем на их глазах случилась беда. Издали услышали стук топора, кто-то рубил лес, видно, на дрова. Игорь сделал знак, чтобы не шумели, захотелось подобраться ближе, как мальчишке. Он пустил коня и начал пробираться, завязая почти по пояс в сугробах. Перед тем снег шел, не переставая, два дня. Все дороги укрыло белой пеленой, кони вязли по брюхо. Князь выбрался к месту, откуда слышался стук. И впрямь, отец с сыном-подростком валили уже третье дерево, рубили споро, потому и не услышали, как подошел Игорь. Отец рубил большим топором, сын — меньшим, оттого удары — тяжелый и легкий — чередовались. Наконец ствол стал узким, точно его бобры подъели, дерево стояло на тонкой ножке. Старший сделал знак младшему, мол, отойди в сторону, и снова взялся за топор, чтоб завершить дело. Он еще два раза стукнул топором и надавил своей большущей лапищей, налегая на ствол, чтобы дерево упало куда надо. Послышался треск, и тут сын заметил князя в расшитом корзне, а за его спиной уже собрались гриди и пробралась к мужу Ольга. Игорь хмыкнул и грозно окликнул работников:

— Эгей!!

Мальчик испуганно вздрогнул, показал отцу рукой, что-то закричав, тот обернулся, секунду стоял, опешив, потом рванул с головы шапку. В этот момент случилось страшное: мужик перестал давить, и надломленное дерево стало падать чуть в сторону, как раз туда, где стоял его сын. Когда осела поднятая ветками снежная пыль, среди зеленой хвои стало видно, что мальчик лежит неподвижно. Отец бросился к нему, забыв про князя, пытался поднять ствол. Игорь махнул гридям, чтоб помогли. Но когда дерево удалось оттащить, отец тяжело присел на свежий пень, стараясь не смотреть в ту сторону. Ольга тоже отвернулась. Парнишку буквально поломало о прежний пень, его остановившиеся глаза смотрели в небо, не мигая, а из уголка рта тонкой струйкой текла алая кровь.

Ольга уже не видела, как погрузили мальчика на дровни вместо лесин, как уходил, сгорбившись и ни на кого не глядя, его отец, как князь махнул рукой, чтоб мужику отдали его корзно. Охота больше не шла, княгине всюду на снегу чудилась алая кровь мальчика. Они и с Игорем старались не вспоминать происшедшее. Только к вечеру мысли вернулись к своему, погибший мальчик забылся.

Игорь, казалось, все забыл в тот же момент, как дровни скрылись с глаз. Погиб древлянин? Пусть его, мало ли гибнет каждый день. Если б не Ольга, ехавшая рядом, да не глубокий снег, князь давно пустил бы коня рысью. Игорь одновременно мягок и жесток, справедлив и несправедлив, в его голове не держатся мысли, которые не касаются его самого. Ольга иногда сомневалась, что муж помнит о ней, когда нет надобности в чем-то советоваться. Вот и сейчас сидит, прикрыв глаза, а мысли далеко-далеко, все мечтает с Царьградом справиться. Потому и завела Ольга разговор о предстоящем походе, это единственное, о чем Игорь готов беседовать в любое время.

Княгиня огляделась, иногда ей хотелось хоть на несколько дней уехать из Киева и Вышгорода от забот, от ответственности, но всякий раз Ольга отбрасывала такую мысль, сама выбрала судьбу, ей не пристало жаловаться.

Князь выпрямил уставшие ноги, хмыкнул:

— Рано. Византийцы нас ждут, встретят так, что и до Царьграда не дойдешь. Надо подгадать момент. Пусть поверят, что я проглотил эту обиду, что слаб и не рискую связываться с Романом.

Ольга улыбнулась, перед ней сидел мудрый, хитрый правитель, не желающий ради своего тщеславия ставить под удар дружину. Верно продумал князь Игорь, пусть Византия решит, что он не собирается на Царьград, чем больше в это поверят, тем меньше будут готовы. А про то, что день подгадать надо, тоже верно.

— Верно решил, князь. В Царьграде зреет разлад, когда перессорятся посильнее, тогда и нападешь…. Только мыслю, что не одним русам нужно, хорошо бы договориться с остальными….

— С кем? — вскинулся Игорь. — С болгарами? Петр Роману в рот глядит, развалил страну, какую ему Симеон оставил! С уграми у меня и так уговор, а с остальными как договариваться? Кто нам друзья? Хазары? Печенеги? Или арабы?

Княгиня устало вздохнула:

— Про арабов не знаю, а вот с хазарами можно и договориться, и варяжские дружины позвать…

— Варягам платить надо, они бесплатно и гребка не сделают, — хмыкнул князь, поднимаясь с лавки.

Ольга хорошо понимала, что он прав. Казна пуста, уже второй год нет дани от Византии, плохи дела у купцов в Царьграде, долго так Русь не сможет, и воевать пора, и платить нечем. Придется князю Игорю самому собирать воев на рать, без помощи других. Все, чем она в состоянии помочь мужу, это разузнать, как дела в Царьграде, там уже много верных людей.

Наступил июнь 941 года. Князь Игорь снова верно подгадал момент нападения на Византию. Ненавистный ему Роман Лакапин едва держался на троне, против выступали собственные сыновья. Ольга только головой качала — как могут идти сыновья против своего отца? Свенельд усмехался — власть еще не то с людьми делает.

— Так что же, ради власти человек готов на все? — возмущалась княгиня.

— На многое, — внимательно посмотрев на нее, улыбнулся в усы варяг.

Игорь беседовал со Свенельдом не в трапезной, как обычно, а в ложнице, поэтому Ольга поневоле оказалась свидетельницей разговора и смолчать не смогла.

Такие беседы велись все чаще и действительно закончились походом. Но если князь Олег смог собрать Великую скуфь, отправляясь воевать Царьград, то Игорь сделать этого не смог. Или не захотел? Обещать будущую добычу было жалко, а просто платить за участие в походе нечем. Дело кончилось плохо.

А ведь так хорошо все начиналось…. У Царьграда действительно почти не было защиты, их не встретила ни одна ромейская хеландрия. Одно заботило князя, и, как оказалось не зря, — русичи, что шли по суше, никак не давали о себе знать. Да и ладьи, подошедшие от Тмутаракани, тоже вели себя вольно. Игорь твердил, что это плохо, действуют, точно пришли пограбить и удрать. Свенельд хохотал в ответ:

— А зачем же, если не пограбить, князь?! Зачем мы сюда пришли? Можно, конечно, и ромеек пощупать, но это потом. Сначала мы у них все золото возьмем!

Варяги на румах, слыша такие речи, довольно хохотали, а князь морщился: только и знают грабеж.

Наконец им навстречу выплыли несколько византийских хеландрий. Завидев их, Свенельд чуть не свалился от смеха в воду. Было от чего — суденышки, верно, вытащили со свалки и спешно залепили дыры воском, до того они были стары и ни на что не годны.

— Князь, это флот Византии? Вели дружинникам убрать боевые стрелы, мы эти корыта и простыми продырявим.

То, что произошло потом, казалось страшным сном, от которого не удавалось проснуться. Полуживые хеландрии, действительно державшиеся на воде только волей правивших ими людей, приблизились на расстояние перестрела, стоявших на них можно было уже бить боевыми. И тут… С их стороны вдруг полетел огонь! Вмиг полыхнуло все вокруг: ладьи русов, одежда на тех, кто под этот огонь попал, даже вода вокруг судов! Несколько мгновений русичи в оцепенении не двигались, всех вывел из ступора жуткий крик сгоравших заживо. Люди заметались, пытаясь потушить свои ладьи, поскорее отплыть подальше от этого огненного шквала. Игорь пришел в себя от первого же крика, стал командовать вполне толково. Его ладья повернула первой и стала удаляться от мечущих огонь хеландрий. Вслед за ней повернули еще несколько. Не всем удалось, многие горели, люди с них бросались в воду, стараясь отплыть, но горела и сама вода! Такого русичи никогда не видели!

Вдруг Игорь заметил в воде возле правого борта прыгнувшего со своей ладьи Любомира, русич пытался избежать жуткой смерти в огненном потоке. Его судно загорелось одним из первых. Князь вдруг сделал знак гребцам остановиться и потребовал веревку. Свенельд раздраженно закричал, что не время кого-то спасать, можно и самим погореть! Но Игорь так гаркнул на своих дружинников, что те бросились выполнять приказ. Любомир схватил веревку, но забраться в ладью не удавалось, волна относила чуть в сторону. Поняв, что действительно можно сгореть, Игорь перегнулся вниз и закричал Любомиру:

— Обвяжи вокруг себя! Держись крепче! — И снова скомандовал: — Грести! Быстрее!

Любомиру удалось обвить веревку вокруг своей руки, а вот обвязаться он не смог, так и плыл вслед за ладьей князя на расстоянии. Началась гонка с огнем. Он разливался все шире, грозя захватить и выход из гавани. Если доберется до Любомира, никакая веревка не спасет. Князь принялся накручивать ее на свою руку, подтягивая названого брата ближе к борту. Тот в свою очередь, уже немного придя в себя, тоже стал перебирать канат, шли томительные минуты, снова, как тогда на Днепре между Вышгородом и Киевом, время стало тягучим и медлительным, но в этот раз Любомиру не удавалось его обогнать, никак не удавалось. Наоборот, он двигался медленнее, а огонь быстрее.

И все же они смогли и вытащить Любомира в ладью, и сами уйти от огня. Хеландрии не догоняли и уже больше не выплевывали горящую массу в море. Но ни приблизиться к ним, ни подойти к тем, кто остался в воде, не говоря уже о самом Царьграде, не было возможности. Игорь скрипел зубами — в огне гибли его дружинники, а он ничего не мог поделать!

Этот кошмар продолжался долго. Когда все закончилось, на морских волнах качалось всего несколько обгоревших ладей, ближе к Царьграду виднелись черные остовы сгоревших полностью. Людей на воде не было. И тех, кто ушел берегом, тоже не видно. Любомир сидел, обхватив голову обожженными руками, и тихо стонал. Не от боли, боли он не чувствовал, оттого, что рядом с ним только что жуткой смертью погибли его друзья. Сильные и хорошие воины, достойные большого погребального костра, они нашли могилу в морской пучине.

Игорь тоже чуть не стонал, оглядывая страшную картину боя, он понимал, что лишился, как в Донских степях, большей части дружины, да еще и потерял почти весь флот. И где конники, где тмутараканцы, тоже неизвестно. Что делать? Его тронул за плечо Свенельд:

— Князь, надо уходить, не ровен час, снова нахлынут, не успеем уплыть, сгорим заживо.

Игорь и сам понимал, что ждать, накликая на себя новую беду, не стоит. Те, кто не сгорел, уже добрались до берега, их не спасти, остальные вообще неизвестно где. Он немного помолчал и кивнул:

— Вели отплывать.

Русичи возвращались домой с позором, князь не только не смог одолеть греков, но и потерял почти всех дружинников и свои ладьи. Сможет ли он пережить этот позор?

Любомир уже перестал стонать, он сидел, уставившись вдаль, и молчал. Это молчание было для Игоря тяжелее всего. Князь подошел и присел рядом.

— Не молчи.

Русич точно очнулся, обвел непонимающим взглядом вокруг, перевел взгляд на князя и тихо попросил:

— Я вернусь?

— Куда?

— Там погибли все мои.

— И мои тоже. Только возвращаться некуда, греки все сожгли. Я такого и не видел никогда, чтоб вода горела.

Любомир кивнул:

— Я слышал о таком огне, страшнее не бывает. Благодарю, что спас, не то погорел бы, как в костре, заживо.

Игорь печально усмехнулся:

— Долг платежом красен, ты меня спасал, я тебя.

Им удалось подобрать еще троих, чудом державшихся на обрубках бревен. Дружинники были сильно обожжены, у одного вытек глаз, на руки страшно смотреть, кожа висела клочьями, волос почти не было. Один не выжил, а двое других всю оставшуюся жизнь старались не подходить близко к огню и никогда не садились в ладью.

Страшных рассказов о всесильном греческом огне хватило на многие годы. Люди были не в силах передать ужас от горящей вокруг ладей воды.

Княгине было больно смотреть на мужа, вернувшегося с остатками рати в Киев. Игорь, казалось, постарел на десять лет. Он и так уже немолод, ему все тяжелее садиться на коня, раньше взлетал в седло птицей, теперь с усилием, а разгром сделал князя неразговорчивым, подозрительным. Игорь тяжело переживал провал, часто уезжал на ловы в сопровождении малого числа гридей, чтоб никого не видеть.

Ольга понимала, что надо что-то делать, дела шли все хуже, казна пустела, и собранная дань уже никак не покрывала расходов. Но муж не желал ни о чем говорить, чтобы избежать бесед, он просто не приезжал в Вышгород. Тогда Ольга сама явилась в Киев.

— Князь, пора снова собирать скуфь, только надо привлечь, как ты думал, угров, печенегов и хазар.

Игорь удивленно вскинул на жену глаза: когда это он собирался привлекать печенегов или хазар? Но сразу понял, что умная Ольга просто не хочет выговорить ему, что не послушал совета. Княгиня ни словом не укорила, наоборот, постаралась вселить уверенность, что второй раз князь не попадет под этот самый греческий огонь.

— Князь, метательные машины, что его бросают, не могут это делать далеко, нужно просто не подходить ближе такого расстояния.

Игорь изумился:

— Ты-то откуда знаешь?

— Лазутчики донесли. — Ольга постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучало ни укоризны, ни надменности, она хотела помочь и должна была сделать все, чтобы гордый муж принял эту помощь. Он столько лет воевал Причерноморье для Руси, нельзя, чтобы сейчас все пошло прахом, нужно сохранить его завоевания для сыновей, для внуков, а значит, нужна победа над Византией, нужна от нее дань.

И снова Ольга исподволь, потихоньку приводила мужа к решению привлечь к войне против Царьграда соседей. Игорь доказывал, что незачем, сами справятся, а Ольга убеждала, что помощь печенегов не помешает. Настойчивость княгини победила, князь начал собирать новую скуфь, но на сей раз поскакали тайные послы в Паннонию к уграм, в степь к печенегам, в Итиль к хазарам. Только болгары стали исключением, болгарский царь Петр послушно выполнял распоряжения Романа Лакапина.

Ольге уже донесли из Константинополя, что положение самого Романа сильно осложнилось, четыре месяца непрерывной войны и разора со стороны русов не прошли даром. В Константинополе начались волнения, казна не только Киева, но и Царьграда была пуста, деятельность императора все меньше удовлетворяла не только тех, у кого он власть отобрал, но и тех, кто не так давно приветствовал его на улицах города.

Князю снова для чего-то понадобился Любомир. Тот после похода на Царьград не уехал в свой Плесков, остался в Киеве, сам не понимая, чего ждет. Обожженные руки уже зажили, кошмар с горящей водой по ночам снился изредка, память немного успокоилась. Любомир шел к Игорю, гадая, что тот еще придумал. Собирать дань он отказался, со Свенельдом лучше не связываться, тот обирает всех так, что после и требовать нечего. Снова стеречь княгиню тоже не станет, для этого есть другие. Но поручение, которое Игорь дал названому брату, немало удивило. Оно было опасным, однако очень нужным для Руси, вернее, для самого князя и его дружины.

С собой Любомир отобрал только троих, зато верных и умелых, таких, которым можно доверить жизнь. Выехали рано, только чуть рассвело. Коснец даже пожалел, мол, можно бы и подождать солнышка, чтоб не так знобко ехать. Любомир цыкнул на дружинника, хотя хорошо понимал, что тот ворчит просто так, чтоб только что-то говорить.

Степная дорога для лесного жителя тяжела, нет привычной защиты, вокруг пусто и голо. Один овраг как две капли похож на другой, непривычны запахи и голоса птиц. Но хуже всего степняки. Обычно русичи, если их немного, движутся степью очень сторожко, чтоб никто не заметил, не услышал. Костры ночами не жгут, только днем — горячий воздух от огня смешается с воздухом парящей степи и станет не виден издали. Дозоры несут на стоянках бдительно, прислушиваясь и всматриваясь в ночную тьму. Опасно в степи, всегда было опасно….

Но в этот раз точно специально шумели, правда, костров по ночам все же не жгли, но делали все, чтобы степняки их заметили. Дивились тому дружинники, но приказ старшего Любомира выполняли. Значит, так надо.

Их заметили на второй день, когда до Киева было уже далеко. Но Любомир не дал приказа обороняться, напротив, велел поднять княжий знак повыше. Только тогда поняли дружинники, что Любомир на переговоры к печенегам едет. Все же жутковато, степняк он и есть степняк, ему никто не указ. Те вели себя нагло, окружили, напирали конями, смеялись в лицо… Любомир велел толмачу, которого вез с собой, объяснить, мол, едет от киевского князя к их князю, чтоб вели скорее, дело не ждет.

Старый, обвешанный всякими знаками печенег хитро сощурил глаза:

— А к какому коназу тебе надо? Я не подойду? Я тоже коназ!

По тому, как захохотали вокруг него всадники, стало ясно, что издевается. Но Любомир вдруг вполне дружелюбно кивнул:

— Готов говорить сначала с тобой.

Тот снова захохотал:

— Сначала, говоришь? А если это твой последний разговор?

Что и говорить, хорош посул! Но Любомир глазом не повел, усмехнулся в ответ:

— Вели моих людей напоить, накормить, второй день без отдыха едем. И пойдем поговорим.

Печенег хмыкнул в ответ, что-то залопотал на своем, показал рукой куда-то в сторону перелеска, из которого они и выскочили, потом махнул рукой Любомиру:

— Поехали. Твоих людей пока отдельно от тебя подержат. Если за собой других урусов привел, плохо им будет. И тебе тоже.

— Вели не обижать, не то Угдею перескажу про ту обиду, — Любомир, казалось, не слышал угроз, спокойно тронул коня вслед за печенегом. Тот чуть приостановился:

— Ты к Угдею послан?

— Я ж тебе сказал, что к князю от киевского князя Игоря еду.

— Зачем?

Русич пожал плечами:

— Кто такие речи в степи на коне ведет? Давай сядем, поговорим.

— На коне? Мы на коне! Я на коне! Не хочешь так говорить, не будешь никак! — почему-то взъярился печенег. Этого было достаточно, чтобы дружинников схватили и вывернули им руки. Троим против тридцати не справиться, но Любомир успел остановить печенегов:

— Стой! Если князь узнает, как ты с посланцами Киева поступаешь, вряд ли поблагодарит!

— А откуда он узнает? Не было вас, никого мы не видели! — довольный своей выдумкой, захохотал печенег.

Любомир спокойно пожал плечами:

— Думаешь, князь Игорь только нас послал? Не то он вас не знает. Не-ет, он еще троих, таких, как я, отправил, хоть один да дойдет, все перескажет. И один из моих людей уже успел в Киев ускакать, сообщит, что мы у тебя.

Степняк ругнулся по-своему, хлестнул плетью по сапогу, что-то приказал, махнув рукой в ту сторону, откуда появились русичи. И без слов было понятно, что приказал нагнать уехавшего. А Любомир продолжал убеждать:

— А тому, кто первым послов к князю Угдею приведет, награда обещана. Не хочешь ли получить?

Печенег был стар и очень недоверчив.

— Сказать что угодно можно, чем докажешь?

Любомир сунул руку за пазуху. Несколько человек тут же натянули луки. Русич вдруг захохотал, даже откинувшись на коне:

— Не бойся, князь, я же с миром еду!

Вынул из-за пазухи бересту с начертанными знаками, протянул печенегу:

— Вот, смотри, здесь все прописано.

Несколько мгновений тот соображал, что делать — признаться, мол, не знает грамоты? Нашел выход, фыркнул как кошка:

— Я русской грамоте не обучен!

— А здесь не русской, здесь ромейской писано. Я слышал, что все печенеги ромейскую разбирают. А не хочешь сам глаза портить, кликни кого другого грамотного из своих.

Печенегу совсем не хотелось ввязываться в разбирательства с грамотой, он согласно кивнул:

— Хорошо, поехали, поговорим.

— А мои дружинники как же? Я без них никуда.

Беседа слишком затянулась, и степняк махнул рукой, чтоб отпустили и остальных русичей. Дальше ехали все вместе.

Вообще-то печенег оказался не таким зловредным, каким пытался себя изобразить. Он принял русичей в своем шатре вполне сносно. Но Любомир попросил разговора наедине. Пришлось остальным удалиться.

— Ну, чего ты хочешь?

Степняк сел, но саблю не снял. Меч Любомира тоже лежал рядом, он отказался отдавать оружие, напомнив, что послов не разоружают. В ответ печенег фыркнул, мол, послы и не приходят с оружием. Русич вдруг согласился:

— Но ведь не одни вы в степи, есть и другие, с которыми и говорить не о чем.

— А с нами есть о чем?

— Есть. Проводи нас к Угдею.

— А если не провожу? — Глаза печенега изучали лицо Любомира. Чувствовал, что не зря так уверен этот русич, но никак не мог решить, помогать ему или нет.

Любомир наконец решился, видно, встретил упорного на своем пути: пока не поймет, зачем идет русич к их князю, дальше не пустит, хоть костьми тут ложись.

— Князь киевский снова решил идти на Царьград….

Печенег расхохотался, хлопая себя по коленкам от удовольствия. Любомир спокойно смотрел на него.

— Да он уже ходил! Едва ноги унес! Игорю мало, еще захотелось?

Русич выждал, пока печенег отсмеется, и чуть устало пояснил:

— Потому и не справился, что один пошел. А ромеи зазнались, никого себе равными не признают. Наказать надо.

Знал, чем брать. При словах о равенстве у печенега даже желваки заходили. Видно, и его ромеи обидели. Любомир обрадовался, значит, задело за живое. Но сразу ничего говорить не стал, подождал, пока степняк сам спросил:

— Чего князь хочет?

— Чтоб вместе с нами пошли….

Любомир потянулся за чашей с напитком из кобыльего молока, который хорошо умели делать степняки. Он старался не смотреть на хозяина шатра, давал время обдумать услышанное. Спокойно пил молоко, даже чуть причмокивая от удовольствия. Видно, это заметил печенег, усмехнулся:

— Пей, пей, это не ваше коровье молоко! У кобылы и молоко другое!

Русич кивнул:

— У всякого народа есть что-то свое хорошее. У вас вот кумыс знатен!

— Так и оставайся с нами! — захохотал печенег. Видно, просто не знал, что ответить Любомиру. — Мы тебя каждый день кумысом поить станем! И жену дадим красивую.

— Не-ет… У меня любушка в Киеве есть….

— Жена?

— Нет, просто любушка.

— Экий ты! — рассердился печенег.

Любомир вдруг поинтересовался:

— А ты откуда русский язык знаешь?

Похоже, этот вопрос смутил степняка. Он фыркнул:

— У меня мать была славянка.

— А-а… Красивая? — зачем-то уточнил Любомир.

Печенег, довольный, согласился:

— Красавица! — точно в красоте матери-славянки была его заслуга.

— И моя красивая, — вздохнул русич.

Дальше они беседовали уже как друзья. Печенег согласился, что ромеев пора проучить, зазнались слишком. Обещал проводить к Угдею завтра же, потому как знает, где тот. А другие не знают.

— Значит, награда тебе будет, — пообещал Любомир.

Его нового приятеля звали Илдеем. Обычное имя для печенега.

Утром, едва Любомир успел выйти из шатра, как оказался свидетелем ссоры, приведшей к гибели одного из печенегов. Чего не поделили эти двое, он, конечно, не знал, только увидел, как обнажили мечи, оскалились, готовые вгрызться противнику в горло. Тот, который помоложе, выкрикивал, видно, что-то очень обидное, потому как за старшего заступились еще двое. Но и молодому на помощь пришли свои. Теперь уже за мечи взялись шестеро. Любомир обратил внимание, что одеждой, а особенно навешанными украшениями молодой и старый разительно отличаются, видно, из разных родов. Противники оказались достойные, клинки сверкали в воздухе, сталкиваясь и разлетаясь, бой пошел не на жизнь, а на смерть. Все получилось как-то очень быстро и само собой. Как же это они, соплеменники, друг против друга?

А Илдея что-то не было, видно, и остановить резню тоже некому. У Любомира взыграло чувство старшего, у себя он никогда бы не допустил такого. Заорав во все горло: «Стой!!!», он одним рывком оказался посреди дерущейся толпы. То ли степняки шарахнулись от его крика, то ли сам вид русича не обещал ослушавшимся ничего хорошего, но печенеги почему-то поняли приказ, все разом встали. А что делать дальше, Любомир просто не знал. Со своими бы разобрался, а вот как быть с этими? Вдруг у них так положено?

На помощь пришел Илдей, он вылетел на середину, едва сдерживая коня, что-то закричал стоявшему с опущенным мечом старшему спорщику. Тот ответил, показывая кивком головы на молодого. Вокруг снова заорали, угрожая. Илдей нагнулся к Любомиру:

— Иди в шатер, готовься, сейчас поедем.

Уходя, Любомир успел заметить, какой ненавистью к молодому блестят глаза самого Илдея. Может, зря остановил, надо было позволить старшему снести противнику голову?

Илдей разобрался, видно, круто, слышно было, как мечи зазвенели снова. Выходить и интересоваться Любомир уже не стал. Не хватало еще пострадать в ссоре соплеменников. Хозяин шатра вошел в него, зажимая правую руку, на него было страшно смотреть, губы дрожали, лицо сведено гневом. С пальцев левой руки на землю капала кровь, видно, ранили. Любомир, ничего не спрашивая, принялся перевязывать его рану. Илдей ничего не объяснял, только коротко бросил:

— Собери своих, пора.

Русичи были уже готовы, их испугал бой среди печенегов, так недолго и самим угодить под горячую руку. Как себя вести, непонятно, вроде их и не трогают. Любомир почему-то подумал, что вчера не видел ни молодого степняка, ни его товарищей среди тех, кто был с Илдеем. Оказалось, прав, это были люди чужого рода. У печенегов сорок родов, и многие меж собой не дружат, в любой момент может возникнуть вот такая перепалка с мечами наперевес. Молодой печенег оскорбил старого, тот ответил, вот и взялись за оружие, отстаивая каждый честь своего рода.

Чужаки уже уехали, но это и беспокоило Илдея больше всего. Он хорошо понимал, что поражения не простят, подкараулят при первой же возможности, а такая будет скоро, если сопровождать Любомира. Но и не везти нельзя, не только из-за награды, а из-за того, что теперь и русича прикончат, потому что ввязался. Любомир вздохнул: ну вот чего лез? Повинился Илдею, мол, зря вмешался? Тот отрицательно покачал головой:

— Нет, хорошо, что остановил, они убили бы Кургэ, а он мой побратим.

Конечно, их встретили, но теперь уже и русичи обнажили свои мечи, хотя Илдей предложил постоять в стороне, пока разберутся. Любомир даже слушать не стал, первым взялся за меч, за ним остальные. Завидев Любомира, тот самый молодой печенег, которого он остановил перед шатром, злорадно оскалился, предвкушая расплату. Любомир понял: легко не будет, но кто же ждал легкого? У него было преимущество — видел, как бьется печенег, а тот еще ничего не знал о Любомире. Преимущество маленькое, просто малюсенькое, но им следовало воспользоваться. И русич воспользовался. Для начала он разыграл некоторую беспомощность, чем очень порадовал печенега, тот уже примерял, как разрубит русича пополам, когда вдруг его руки, державшие меч на замахе, почему-то стали двигаться отдельно от остального тела, унося оружие куда-то в сторону. Меч печенега полетел вместе с отрубленными Любомиром кистями рук, а их хозяин все не мог понять, что произошло, пальцы еще сжимали рукоять меча. Во все стороны хлестала кровь, Любомир, не в силах этого видеть, развернул лошадь и оказался лицом к лицу с другим степняком. В глазах того на мгновение застыл ужас от увиденного, но только на мгновение. Он тут же выбросил вперед руку с клинком. Русич едва успел увернуться, резко наклонившись и по пути задевая своим мечом лошадь печенега. В подобных случаях Любомиру было очень жаль лошадей, вспоротое брюхо заставило кобылу дико заржать и подняться на дыбы. Ее хозяин полетел наземь и был придавлен гибнущей лошадью.

Любомир огляделся, его дружинники бились с наседавшими печенегами, сам Илдей отбивался сразу от двоих. «Нечестно», — пробормотал русич и бросился спасать теперь уже чужого князя. Главное — сбросить печенега с коня, потом его бить будет легче. Этот завет Асмуда Любомир помнил хорошо, потому для начала полоснул мечом еще одну лошадь, мысленно прося у нее прощения. Увидев, как та вскинулась от боли, довольно кивнул и взялся за ее хозяина. Степняк не мог справиться с обезумевшей от раны лошадью, потому не сопротивлялся и был сбит первым же ударом. Илдей что-то закричал ему по-своему. Любомир решил, что благодарит, оказалось, предупреждает, что сзади еще один. Увернуться от удара Любомир уже не успел, меч печенега пришелся на левое плечо. Спасла кольчатая броня, но левая рука от удара онемела, щит опустился. За своего нового приятеля отомстил Илдей. Он буквально раскроил соплеменника пополам. Любомир кивнул, благодаря, выходить из боя он не собирался. Заметив, что старшего ранили, трое молодых дружинников разъярились и показали, на что способна дружина киевского князя! Клинки мелькали, снося печенежские руки, разрубая щиты, разя лошадей.

Бой прекратил Илдей, он снова что-то гаркнул. Большинство бившихся его послушали, опустили мечи. Печенег разобрал всех на своих и чужих, велел связать побежденных и вести за конями. Любомир понимал: для степняков это позор, попробовал убедить Илдея не делать этого, но тот не послушал, только огрызнулся в ответ:

— Не твое дело, урус!

Любомир подумал, что и впрямь не его дело, но чувствовал себя неуютно, потому как загубил не одну печенежскую жизнь, находясь у них же вроде в гостях. Пока он размышлял над этим, добрались до князя Угдея. Дружинники жались ближе к своему старшему, совсем не хотелось еще одного боя. Здесь печенегов было не в пример больше, если вздумают задать трепку Илдею, положат и их всех. Любомир, как мог, успокоил парней, объяснив, что там бой был из-за оскорблений одного рода другим, а они поневоле оказались втянутыми.

Как Угдей узнал о происшедшем до их прихода, осталось загадкой, но он узнал. Печенежский князь сидел набычившись, исподлобья разглядывал русов. Его вид не обещал ничего хорошего.

— Как посмел ты, урус, убить моих людей?!

Князь говорил по-русски не так хорошо, как Илдей, но понять вполне можно. Илдей попробовал прийти на помощь новому другу, но Угдей остановил его гневным жестом. Любомир склонил голову:

— Позволь передать тебе привет, князь Угдей, от киевского князя Игоря.

Глаза печенега сузились, губы сузились:

— Гибель моих людей ты называешь приветом?! Я прикажу посадить тебя на кол, чтоб все знали, что бывает с недостойными.

Любомиру очень хотелось возразить насчет недостойных, но он сдержался, спиной чувствуя, как напряглись его дружинники. Голова русича снова склонилась:

— Князь, мы вынуждены были защищаться. Эти люди знали, что мы пришли от киевского князя, но напали первыми. Они настоящие воины, и одолеть их было бы трудно, но князь Илдей вступился за нас.

Угдей изумленно вскинул брови:

— Кто?! Князь?

Окрестности огласил хохот печенежского правителя. Любомир уже понял, что Илдей никакой не князь, но эта оговорка смягчила разговор. Он чуть улыбнулся. Вокруг в сто глоток хохотали степняки, то ли обращение к Илдею как к князю показалось им очень смешным, то ли просто поддерживали своего князя. Вдоволь насмеявшись, Угдей соизволил поинтересоваться:

— Чего ты хочешь?

— Передать тебе слова моего князя.

— Говори! — милостиво согласился печенег.

— Есть слова, которые надо произносить наедине.

И снова глаза степняка превратились в щелочки:

— У меня нет секретов от моих людей!

Любомир, едва сдержавшись, чтобы не сказать: «Зато у меня есть!», развел руками:

— Князь, я выполняю волю своего правителя. Мне велено говорить с глазу на глаз.

Скорее всего, Угдей не совсем понял последние слова, потому что подозвал одного из стоявших рядом печенегов и переспросил. Что там наговорил ему толмач, неизвестно, но, видно, не очень хорошее, потому как князь стал багроветь. Любомир бросился выправлять положение.

— Князь киевский велел передать тебе просьбу….

Брови печенега поползли вверх.

— Просьбу? Какую, чтоб я не трогал его Кыюв?

Русич понял, что пора открывать тайну, иначе можно не дожить и до вечера.

— Нет, речь идет о Царьграде….

Угдею явно надоел разговор, он уже начал подниматься, чтобы прекратить его и уйти. Последние слова Любомира заставили печенега застыть. Глаза князя впились в лицо русича. Тот глядел открыто. Видно, это понравилось печенегу, он вдруг махнул рукой:

— Иди за мной!

Остальные остались стоять. Дружинники, не зная, что им делать, а печенеги, не решаясь расправиться с русичами без разрешения князя. Любомир украдкой оглянулся, стараясь взглядом подбодрить своих парней. В это мгновение он вдруг подумал о том, как тяжело послам, никогда не знаешь, вернешься ли домой или погибнешь из-за чьей-то дури.

Угдей выслушал Любомира спокойно, только буравил тяжелым взглядом узких глаз. В какой-то миг русич подумал о том, насколько жесток печенег и… умеет ли он любить женщин. Князь ничего не ответил на предложение Игоря, но по тому, как он велел устроить Любомира и его дружинников, было понятно, что был заинтересован. Выйдя из шатра следом за степняком, которому Угдей поручил русичей, Любомир кивнул своим, чтоб шли следом. Их действительно устроили в отдельном шатре, привязали рядом коней, принесли мяса людям и овса лошадям. Коснец даже усмехнулся:

— Принимают, точно дорогих гостей….

Любомир, с удовольствием снимая сапоги, из которых не вылезал уже четыре дня, согласился:

— А мы и есть дорогие.

— Ага, только сначала чуть не убили.

— Они-то нас чуть, а мы их вон сколько положили….

Потом был долгий и трудный разговор с князем Угдеем. Хитрый печенег все допытывался у Любомира, почему князь Игорь решил призвать на помощь степняков. Сам так слаб? Или боится снова погореть от греческого огня? Любомир усмехнулся:

— Не слаб, только русичи говорят: «Гуртом и батьку бить легче». А огня, конечно, боится, только теперь знает, как его избежать.

Это была неправда, ничего Игорь не знал, но выдавать опасения князя печенегам Любомир не стал. Угдей, видно, не понял про батьку и гурт, повернулся к толмачу, но и тот оказался не горазд. Русич объяснил сам.

— Вместе все делать легче, даже воевать.

— Ха! — не заметно, чтобы Угдей согласился с таким суждением. — Зато и добыча многим достанется, а не одному.

Любомиру очень хотелось спросить, почему печенеги сами в таком случае не воюют Византию, но не рискнул. Он уже хорошо понял, что при степняках нужно взвешивать каждое слово, прежде чем его произнести. Как учил отец: сначала слово покатай во рту, а когда поймешь, что не сказать нельзя, говори. Покатал и ответил уклончиво:

— Царьград богатый, добычи на всех хватит.

Долго еще длился этот разговор. Любомир упорно подвигал Угдея к мысли, что на ромеев стоит идти вместе с русами. Тот вдруг хитро сощурил глаза:

— А если я этот разговор императору Роману передам?

— Зачем? — спокойно пожал плечами Любомир. — Чтобы знали, что мы против них? И без того знают.

И снова с трудом удержался, чтобы не добавить, мол, а князь Игорь после того дружить с тобой не будет. Печенегу дружба с Киевом не особо нужна, захочет, и так нападет. Угдей хмыкнул:

— Хитрый ты… Оставайся у меня служить, много золота дам, много красивых женщин…

Любомир поднял на князя глаза, долго смотрел, прежде чем ответить:

— Князь, ты мог бы родную степь на новгородские леса променять?

Угдей почти презрительно фыркнул.

— Вот и я свою землю ни на какую другую, пусть самую хорошую, не променяю.

И такая правда слышалась в словах русича, что князь даже встал.

— Если все русичи у коназа Игоря таковы, то я пойду с ним на Царьград!

Любомир пробормотал под нос:

— Не все….

Увидев, как прислушался печенег, добавил:

— Есть многие, кто лучше меня.

Угдей решил, что Любомир просто скромничает, махнул рукой:

— Иди! Коназу передашь, что пойдем вместе. Только про добычу еще отдельно поговорим.

— Поговорим, — согласился Любомир, мысленно обещая себе никогда больше в переговоры со степняками не вступать. Пусть уж другие…

Обратно ехали в сопровождении целой сотни печенегов, чтоб никто другой по пути не тронул. Появление сотни печенежских всадников на виду у киевских стен чуть не наделало переполоха, хорошо, Любомир сообразил выехать вперед и поднять княжий знак. Провожал его новый приятель Илдей, которого он назвал князем, на потеху остальным. Попрощались по-доброму.

— Ты хороший воин. Мы еще встретимся, — пообещал печенег.

Любомир согласился:

— Встретимся, только хорошо бы не с мечами против друг дружки.

— Хорошо, — согласился тот.

Глава 29

На Днепре снова собирались ладьи, но это был не торговый караван, а боевой флот Руси. Сначала киевляне ворчали: давно ли князь едва ноги унес, оставив большую часть ладей сгоревшими в Русском море? Неужто греки разучились метать свой огонь? Или князь придумал, как сделать ладьи, чтоб не горели?

Игорь не мог не слышать такие разговоры, но упорно молчал. Только самые доверенные знали, что пойдет не один, позовет многих и многих, послушав советы опытных воевод и собственной жены.

В небе появилась первая вечерняя звезда, она то скрывалась за легким облачком, то снова подмигивала, как бы обещая не только тихую ночь, но и везение в жизни. Игорь почему-то вспомнил, что, когда уходил на Царьград в прошлый раз, небо почти все время было хмурым. Во дворе послышался конский топот, всадник явно торопился. Это могло означать что угодно. Князь ждал возвращения Любомира, который отправился к печенегам на переговоры. Игорь вскочил: он ли или кто с бедой?

Перед крыльцом гриди уже приняли взмыленного коня Любомира, а он сам резво, несмотря на многочасовую скачку, взбегал по ступеням. Понимая, что князь ждет результата, кивнул, давая понять — все в порядке. Игорь облегченно вздохнул или показалось? Любомир чуть улыбнулся, конечно, вздохнул. Уговор с печенегами перед самым походом на Царьград для него важен, ох как важен! Иметь позади степняков, вполне способных ударить в спину, очень опасно. Но одно дело — обещать не мешать, совсем другое — пойти вместе. Потому Любомир начал рассказ именно с этого:

— Пойдут с нами.

Игорь на мгновение закусил губу, уж очень хорошо получалось.

— Не обманут?

Любомир чуть усмехнулся:

— Ромеи им, видно, не платят, потому печенеги готовы и сами напомнить о себе.

Князь вспомнил, что Любомир устал, потому вдруг велел:

— Иди помойся, отдохни, потом расскажешь подробно.

Тот кивнул, но не удержался, добавил:

— Только идти надо быстрее, чтоб не передумали или цареградцы не перекупили. Те могут….

Это Игорь хорошо понимал и сам, он готов был большую часть будущей добычи пообещать своим союзникам, только чтоб помогли одержать верх над заносчивой Византией.

Глава 30

Долгих два года князь Игорь собирал новую скуфь, договаривался с варяжской дружиной, с печенегами, с хазарами, со своими давними друзьями уграми. И наступило время, когда киевский князь двинул в сторону своих противников новую рать, теперь это были не только дружины князя, но и новгородские словене, тиверцы, кривичи, варяги, берегом шла нанятая печенежская конница. Верные договору угры не так давно ходили на Царьград и основательно потрепали греков, тем с трудом удалось замирить противника большими дарами. Князь Игорь хорошо знал, что в случае необходимости угры снова нападут на окраины Византии.

Вновь, как в 941 году, Византия была предупреждена своими форпостами о подходе русских, но теперь это звучало гораздо более грозно: мол, русские идут без числа, их корабли покрыли все море, а берегом движется нанятая конница печенегов. Четко определился расклад сил на международной арене вокруг Руси. Когда князь Олег ходил на Царьград, за ним стояли только силы собственно Руси, и решающим фактором была именно неожиданность появления под стенами города невесть откуда взявшейся огромной военной силы, о существовании которой никто не подозревал. Совсем другое дело во времена князя Игоря, силу Руси уже не раз испытали на себе многие ее противники, и неожиданностью подход русского войска быть никак не мог. Этого не учел в 941 году князь Игорь, понадеявшись только на свое войско. К 944 году он стал значительно умнее, запомнил печальный опыт предыдущей военной кампании и создал против Византии мощную коалицию. Византия могла опираться только на Болгарию, значительно потерявшую к тому времени свою мощь с помощью самой же Византии. С Хазарией у Константинополя благодаря непримиримости Романа Лакапина к иудеям отношения испортились, и хазары по просьбе Руси достаточно легко согласились держать в новом противостоянии нейтралитет. Венгры вполне успешно воевали с Константинополем. Даже степняков-печенегов князь Игорь смог привлечь на свою сторону. Можно только догадываться, каких усилий и, главное, средств ему такой союз стоил, но он давал возможность не просто использовать быструю конницу печенегов, но и не иметь врагов в своем тылу, которых Византия могла бы натравить на русов. Константинополь сделает это, но значительно позже, уже воюя с сыном князя Игоря Святославом.

То ли собранная рать была впечатляющей, то ли сама Византия не имела достаточно сил для разгрома русских, а скорее всего, и то, и другое, но греки быстро запросили мира. Войско князя Игоря остановилось, не дойдя до границ Византии. Его уже на Дунае встретили послы императора Романа Лакапина. Одновременно такие послы появились и в стане печенегов. Русскому золоту, уплаченному за наем печенежской конницы, греки противопоставили свое золото. Началась борьба за печенегов. Но главным для Византии было замирение русов, практичные греки решили, что лучше заплатить дань, чем подвергать страну новому разорению.

Князь Игорь, по обычаю, собрал совет дружины, перед русскими встал вопрос, что делать дальше — продолжать ли поход или принять предложение греков. В принятии решения сыграли роль воспоминания о провале предыдущего похода и понимание, что идти придется по территории недружественной Болгарии, что печенеги хотя и идут вместе, но могут в любой момент повернуть свои мечи против русских. Вопрос был решен философски: зачем рисковать жизнями за золото, которое можно получить сразу, тем более никто не знает, что там у греков за пазухой, кроме греческого огня.

Оставались печенеги. Князь Игорь не забыл своих союзников, здраво рассудив, что негоже терять печенегов, он провел с их вождями новые переговоры и перенаправил их удар на земли дружественной Византии Болгарии. Видимо, возможность пограбить Болгарию оказалась для печенегов более заманчивой, чем предложенное Константинополем золото. И здесь снова показала свою суть Византия, греки не стали перекупать печенегов у русов ради безопасности своих союзников.

Но Константинополь все же кое-чего добился, с венграми был заключен мир на целых пять лет, который, кстати, соблюдался, печенеги оказались поколеблены, Болгария осталась союзницей, а антивизантийская коалиция так и не сложилась.

Глава 31

Но для князя Игоря тогда было главным заключение мирного договора на его условиях. Князь вернулся в Киев с богатыми дарами от Византии, взятыми на всех воев, обещанием Царьграда платить дань по старинке ежегодно и прислать в Киев послов для заключения мирного договора.

Ольга не могла понять, почему же хмур муж, ведь все его условия греки выполнили. А князь просто не чувствовал удовлетворения, в прошлый поход его рать была разбита, теперь он жаждал отмщения, но ничего не получилось. Даже большая дань и заверения в глубоком мире с готовностью прислать послов в Киев не могли заменить ему одной большой сечи. Умом Игорь понимал, что добился многого, не пролив и капли русской крови, за что ему благодарны многие матери на Руси, а сердце жаждало крови греков, пожаров в их домах и на их кораблях.

Греки прислали послов для заключения договора в Киев, это совсем не то, что при князе Олеге, когда русские посланники были вынуждены без конца ездить в Царьград и выслушивать длинные речи византийцев. Князь Игорь добился того, чего так желал его наставник Олег: Византия признала Русь равной по силе. И хотя рать так и не состоялась, греки были поставлены на колени.

На княжьем дворе готовились к приему цареградских послов. Когда в комнату близ большого зала вошла княгиня Ольга, Игорь невольно залюбовался женой. Княгиня уже немолода, время и невзгоды оставили на ее лице след, но глаза Ольги все такие же яркие и синие, как тогда, когда она протянула ему на руках первого сына: «Смотри, князь, на наследника!» Тот мальчик не стал наследником, князь так и не узнал, кто сгубил ребенка. Но есть еще два, Святослав станет отличным воином, уже стал, а младший, Улеб, мудрый и спокойный в названую мать. Тут князь подумал, что еще неизвестно, кто добился бы больших успехов, он своими ратными подвигами или Ольга своей хитростью. У княгини цепкий неженский ум и женская хитрость, она властна и спокойна, недаром когда-то Роман Лакапин восхитился ее разумностью и даже звал стать императрицей.

При воспоминании о византийском императоре у князя Игоря сами собой сжались кулаки, он так и не смог разгромить Царьград, не смог поставить перед собой на колени проклятого грека, как это сделал когда-то князь Олег. У Игоря к Роману был личный счет, тот посмел посягнуть на его жену! Только сам князь знал, как мечтал унизить императора. Игорь вдруг понял, что встреться они лично, и князь не удержался бы от упоминания о его предложении княгине Ольге. Но Роман наверняка давным-давно забыл об этом, сам князь вспоминал только вот в такие минуты. Было бы смешно. Игорь едва не затряс головой, вот уж поистине хорошо, что не встретились…

Ольга заметила раздумья мужа, подойдя ближе, тихонько спросила, о чем это он. По странному взгляду, какой князь бросил на нее, поняла, что сама причиной этих мыслей. Позже в ложнице Игорь со смехом пересказал мысль о том, что выговорил бы императору про давешнее сватовство, встреться они лично. Ольга посмотрела долгим взглядом в лицо князя и вдруг прижалась к нему всем телом:

— Как я могла променять тебя на него….

Это было столь необычно для всегда сдержанной Ольги, что Игорь не нашел что ответить.

А тогда перед послами и своими лучшими боярами он был искренне горд за красавицу и умницу жену. Женщин у князя, как и у других, немало, но ни одна из них не сравнится с Ольгой. Тоненькая девочка с горделивой осанкой и властным взглядом превратилась в красивую сильную женщину, взгляд остался таким же, и спина пока не согнулась.

И князь в договоре с Византией вопреки всем правилам Руси поставил вслед за собой и наследником Святославом не второго сына Улеба, а княгиню. Такого русичи еще не знали — женщина упоминалась наравне с мужчинами. Но никто не был против, это их Ольга, их княгиня, разумности которой подивился давным-давно византийский император! Русь еще не ведала, что эта женщина станет править ею до самой своей смерти, завершит дело, начатое вместе с мужем, будет помогать сыну Святославу так же, как помогает и князю Игорю. Она хозяйка огромной семьи под названием Русь и управляется с этой семьей с женской рачительностью и мужской хваткой.

После возвращения из похода князь не единожды общался с сыновьями. Маленький Улеб вряд ли хорошо понимал, что говорил отец, а вот Святослав впитывал каждое его слово. Ольга видела, что Игорь настраивает сыновей против Византии, и не могла понять зачем. Ведь рать окончилась успехом, это хорошо, что не полегли русичи в греческой земле, Царьград выплатил большую дань, подписал договор, что еще нужно князю? Сейчас время думать о своей земле, казна пуста, торговля последние годы шла плохо, пора заниматься делами на Руси. Наступало мирное время, соседи не беспокоили, с греками мир, со степняками тоже, но Игоря словно что изнутри точит.

Мудрая Ольга надеялась, что заботы отвлекут князя от мыслей о том, что не смог отомстить за гибель русичей в предыдущем походе, поэтому была рада, когда он объявил, что пойдет в полюдье сам. В последние годы, пока Игорь воевал с греками или готовился к рати, за него часто ходил Свенельд. Это никогда не нравилось Ольге, она своим хозяйским глазом видела, что воевода не отдает положенной части дани киевскому князю, слишком много забирает себе, князю не до того, а княгиня заметила. Варяжская дружина слишком сильна, как бы не пришлось потом Игорю воевать с ними на своей земле. Княгиня решила поговорить об этом с мужем.

К ее удивлению, князь не отмахнулся, как делал обычно, когда она заводила разговор о Свенельде и его воях, наоборот, почти вздохнул:

— Сам вижу… Свенельд много взял власти, но без него пока не могу. Время придет, и возьму под себя! — кулак князя сжался, показывая, что будет с воеводой.

Ольга беспокойно покосилась на княжью сомкнутую длань: ой ли. А про себя решила, что сама примет меры, дабы ослабить зарвавшегося варяга. На всякую силу есть хитрость.

Если бы знала тогда княгиня, что ей придется самой прибегать к помощи Свенельда! Но она сумеет удержать его от захвата власти, оставив на положении пусть и сильного, но только воеводы. И лишь тесный контакт хитрого варяга с ее сыном Святославом снова даст Свенельду силы, поставит наравне с князем во главе дружины. Свенельд предаст своего князя, бросив у днепровских порогов, но сумеет удержаться у власти при его сыне Ярополке и сыграет свою черную роль в кровной войне братьев — сыновей князя Святослава — в борьбе за власть. Только смерть старого варяга уберет его наконец с поля деятельности русских князей. Но все это будет уже после смерти княгини Ольги, она, к счастью, не узнает о гибели обоих сыновей, младшего по воле старшего, а старшего от рук печенежского князя Кури.

А тогда Киев праздновал победу над Царьградом и жил мирной жизнью. Князь собирался в очередное полюдье. Ничто не предвещало страшных событий, разразившихся зимой 944/945 года.

Глава 32

Княгиня страдала, у нее третий день болело ухо, видно, где-то продуло холодным ветром. Острая боль вдруг пронзала всю голову и разливалась по ней, захватывая виски. Ей уже капали в ухо какой-то масляной смеси, грели его, стало немного легче, но совсем не проходило. Больше всего Ольгу раздражало, что боль мешала думать и не давала заснуть. А бездельничать княгиня не привыкла.

Как обычно, она проснулась с первыми петухами, долго лежала, глядя на слабый свет занимающегося утра, льющийся из оконца. Было очень тревожно. Не из-за боли, знахарь из Вышгорода хорошо разбирался в травах, ухо немного прошло. Приход хмурого седовласого старика очень не понравился Григорию, но Ольга уже так устала от боли, что пошла против воли духовника. Старик что-то пошептал над снадобьем, осторожно приложил к уху княгини и сказал, что за два дня все пройдет. Григорий ворчал, перекрестил и Ольгу, и самого старика вслед. Княгиня только посмеялась. Но ухо перестало дергать, а к утру и тупая боль в голове тоже затихла.

Зато сердце сжала тревога. Привыкшая доверять своим чувствам, Ольга прислушалась к себе. Нет, это не из-за болезни. Святослав? Что-то с княжичем? Он в далеком Новгороде… Но с ним Любомир, с которым надежней, чем за крепостной стеной.

Где-то залаяла собака, к ней присоединилась вторая. Почему-то днем их лай не вызывает страха или тревоги, а вот ночью или ранним утром, пока все тихо, другое дело. Княгиня рывком поднялась с ложа, голова тут же отозвалась множеством противных молоточков, застучавших в висках и по темени, даже в глазах поплыло. Но Ольга не обратила внимания на боль, сердце сжимала тревога.

В ответ на зов в ложницу вошла заспанная Борислава, бывшая у Ольги ключницей с тех пор, как она отправила в Выбуты Малушу. Княгиня специально выбрала некрасивую, конопатую, плоскую фигурой Бориславу, чтоб больше не приходилось пенять княжичу на любовь к ключнице. Девушка была удивительно нехороша собой: рослая, с большими грубыми руками, красными даже в теплую погоду, широкими плечами, мужицкой походкой и таким же грубым мужским голосом; бесцветные тусклые глаза смотрели из-под белесых ресниц всегда сонно. При этом Борислава была хитра, памятлива и до безумия предана хозяйке. Ольга могла не переживать за сохранность своих кладовых, у новой ключницы никто и талого снега по весне без разрешения княгини не выпросил бы.

Если честно, то Ольга иногда тосковала по веселой сметливой Малуше. Та и без напоминания сообразила бы, что больной хозяйке скучно без дела, и развлекала бы Ольгу умными разговорами. И откуда она, простая девушка, столько всего знает? А с Бориславой поговорить не о чем.

Княгиня смотрела на заспанное лицо своей ключницы и думала о том, как несправедлива иногда жизнь. Полюби Малуша не княжича, была бы счастлива, а так ничего хорошего. Ольга очень любила сына, но тот, хоть и любит мать, теперь старается держаться подальше. Ольга хорошо относилась к Малуше, но вынуждена была сослать ее. И князь Игорь в полюдье. В Киеве княгиня всегда чужая. Хотя князь и советуется с Ольгой, даже перепоручает многие дела, но он далек, его дела — это его дела. И Ольга снова одна, всегда одна.

А Борислава стояла, хлопая редкими белесыми ресницами, зябко кутаясь в большой плат и переступая босыми ногами. Но переспросить княгиню, зачем звана, не рисковала. Ольга наконец очнулась от дум.

— От княжича никаких известий?

Борислава изумленно вытаращилась на хозяйку:

— Ночью? Не-ет.

— А собаки что лаяли?

— Дак то… не знаю, чего они… это не наши.

— Ладно, ступай, — махнула рукой Ольга.

За Бориславой тихонько закрылась дверь. В печи потрескивали поленца, недавно Даля приходила подкладывать. Эта зима началась рано, лед встал уже в ноябре. Князь Игорь радовался, что в полюдье легче идти будет, не надо месить стылую грязь и бороться на Днепре с холодной водой.

Игорь… Сколько она ни внушала мужу, что пора рубить дороги и ставить постоянные погосты, что негоже каждый год самому объезжать земли. Вроде все понимает, но ему некогда. То у него хазары, то печенеги, то вон греки. Все верно, только на все походы нужно содержание, а его нет. Свенельд больно силу над князем взял.

Ольга не стала ложиться, села у огня, тоже кутаясь в большой плат. Не потому, что холодно, а потому, что не любила голого тела.

Да, Свенельд действительно много силы взял, точно князь ему чем обязан. Почему? Игорь боится варяжскую дружину или боится остаться без нее? Ольга сама варяжка, а воеводу не любит, словно чует что. Сердце снова тревожно заныло. У княгини сердце вещун, зря не тоскует. Пока думала про сына, оно молчало, а как стала про мужа, так зашлось. С Игорем что? Но князь с дружиной и в своей земле, а не в дальнем походе.

В своей… Какая она своя? Древляне всегда точно прирученные волки — и подчиняются, и в любой момент укусить готовы. Их князь Мал смотрит недобро, именно таким волком. Его отца князь Олег просто опередил, захватил Киев и Искоростень примучил. Не он древлян, так древляне бы его. И позже, если бы Ольга и Асмуд не встали с дружиной под Малином, так был бы Киев под древлянами. Княгиня поморщилась от этих воспоминаний. Игорь и спасибо толком не сказал, наоборот, кричал на нее, что много воли себе взяла, а беднягу Асмуда и того хуже ругал и не скоро ей вернул.

А сердце все тревожно ныло…. С трудом дождавшись света, Ольга послала узнать, нет ли вестей от князя. Ответили, что нет.

Но к вечеру пришел Григорий с сообщением, что Свенельд вернулся со своей частью дружины, а князь со своими остался у древлян. У Ольги все похолодело внутри. Вот оно!

— Зачем?

— Не ведаю, княгиня.

— Позови ко мне Свенельда!

— Да он с дороги, пойдет ли? — засомневался Григорий.

У Ольги стали бешеными глаза, а желваки на скулах заходили, как у мужчины. Она прошипела сквозь зубы:

— Скажи, я велю! Хуже будет, если сама приеду!

Григорий, по опыту зная, что спорить бесполезно, отправился к воеводе лично. Варяг всегда смотрел на священника с презрением, а сейчас и подавно. Ехать в Вышгород к княгине? Да еще и в ночь? Грек не смеется ли над ним?

Григорий покачал головой с укоризной и сомнением:

— Ой, воевода, княгиня в гневе….

В другой раз Свенельд только посмеялся бы, но сейчас было в голосе грека что-то такое, от чего он вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, передай, завтра приеду.

— Сейчас надо, воевода.

— Много власти взяла! — закричал Свенельд.

В ответ Григорий настойчиво повторил:

— Сейчас.

Его голос прозвучал в трапезной в полной тишине, они были одни. И отчего-то от тихой твердой уверенности священника Свенельду стало не по себе. Он кивнул:

— Иди. Приеду.

Свенельд успел в вышгородский терем раньше Григория, видно, торопился дотемна успеть обратно. Его лошадь обогнала священника еще на подъезде к городским воротам. Следом скакали трое сопровождающих гридей. Из-под копыт их коней в лицо Григория полетели комья снега с грязью, едва успел увернуться. Он вздохнул, варвары есть варвары. Священника жены правителя не ставят ни в грош! Но с этим приходится мириться. Елена (священник упорно звал княгиню Ольгу ее крестным именем) хотя и самая разумная, но все же одна из жен. Она родила князю наследника, но княжич не крещен, сидит в далеком Новгороде и с самим Григорием, несмотря на молодость, не считается.

Воевода Свенельд шел в ложницу княгини как хозяин. В конце концов он не напрашивался, сама позвала. Проходя по княжьему двору, Свенельд поневоле отметил порядок, такого не было на киевском. Да и во всем Вышгороде тоже, умеет Хельга с толком распорядиться, этого у нее не отнимешь. Но все равно она женщина, а женщины миром не правят, и у славян тоже. Ее сын Святослав совсем другой, он в отца, для княжича нет ничего привлекательней походной жизни. Этим надо воспользоваться, князь Игорь не вечен.

Вход в ложницу Свенельду заступила ключница Ольги, рябая здоровенная девка. Уж на что варяг немал, а эта с ним почти ровня. Руки в бока уперла:

— Куда?!

Свенельд попробовал отодвинуть преграду:

— Княгиня звала.

— Чего? — Непохоже было, чтоб девка испугалась воеводу, но из ложницы послышался голос Ольги:

— Пусти, я звала…

Борислава отодвинулась ровно настолько, чтоб мимо нее можно было пропихнуться в дверь. Попытка потеснить защитницу плечом ничего не дала, та стояла крепко, как скала. Пришлось Свенельду действительно протискиваться бочком. В другое время Ольга, увидев такую картину, посмеялась бы, но сейчас ее глаза метали молнии:

— Где князь?!

Свенельд пожал плечами:

— Остался у Мала.

— А ты почему ушел?! Как мог оставить его одного?!

Больше всего воеводе хотелось ответить: «Тебя не спросил!», но он сдержался и спокойно возразил:

— По велению князя. Он у древлян. Это не хазары, княгиня, и не Роман Лакапин.

— У Мала страшней, чем у Романа! Зачем он остался?

— Еще дань взять. Своим, — с легкой усмешкой уточнил воевода.

И тут Ольга едва не впала в истерику, она кричала Свенельду в лицо:

— Ты предал князя! Бросил его одного! Если с Игорем что случится, вина будет твоя!

Скажи она эти слова по-другому, и Свенельд не сдержался бы, не простил такого. Но вид у всегда спокойной и выдержанной Ольги был страшен. Глаза из синих стали серыми с металлическим блеском. Свенельд слышал, что так бывало у князя Олега, если тот очень сердился. И без того узкие губы княгини превратились в две тонкие ниточки, побелели от гнева. Но самое страшное — Свенельд вдруг понял, что она беспокоится не зря! С князем Игорем что-то либо случилось, либо должно случиться. И воевода начал оправдываться.

А Ольга вдруг обессилела, она лишь обреченно махнула рукой:

— Пошли людей.

Свенельд закивал:

— Да, княгиня, утром отправлю. Скоро ночь, где искать князя?

Ольга даже не повернула в его сторону бледного лица с расширенными остановившимися глазами. Что-то страшное уже случилось, мужу уже не поможешь. Почему-то княгиня твердо знала, что с мужем, а не с сыном. Сердце вдруг обреченно успокоилось, в нем остались скорбь и горе.

Свенельд чувствовал свою вину. Он собрал дань с древлян, это было его право, дарованное самим князем Игорем. Эта дань шла варяжской дружине. Но князь захотел взять еще, он отправил Свенельда в Киев и со своей частью дружины вернулся к Малу. Воевода уводил воев, усмехаясь, Мал не так глуп и беспомощен, чтоб давать дань дважды. Понимал ли Свенельд, что это опасно? Да, конечно, древляне не дадут больше ничего. Что сделает князь? Не станет же воевать с Малом таким числом воев, какое при нем? Конечно, нет, придет в Киев или пришлет за ним, Свенельдом, гонца. Честно говоря, в глубине души воевода на это и надеялся.

Древляне покажут Игорю большой кукиш, он позовет дружину, Свенельд разгромит Мала (и не с такими справлялись!), а князь лишний раз убедится, в чьих руках сила. Куда он без Свенельда?

Воевода успокаивал сам себя. Ну, чего Ольга так взъелась? Древляне князю ничего не дадут, но не убьют же его?

Не убьют… От этой мысли Свенельду вдруг стало не по себе, и он отправил гонца в тот же вечер, мол, княгиня беспокоится впустую. Если Игорь разозлится, то не на воеводу, а на жену.

А Ольга провела ночь, сидя у огня и бездумно глядя в пустоту.

Гонец вернулся в Киев уже к середине следующего дня. На его жеребца было жалко смотреть, бока бедняги вздувались, с губ срывались хлопья пены. Видно, его гнали всю дорогу. Свенельд почему-то подумал, что до Вышгорода конь не дотянул бы, пал.

Гонец сообщил страшную весть — древляне не просто убили князя, они разорвали Игоря меж двух берез!

Киев в ужасе замер. Это означало войну с древлянами. А война всегда смерть, плен, рабство. Киевские князья примучивали неспокойных соседей больше других, и те отомстят. У древлян князь Мал, а у них? Варяг Свенельд? Но варяги служат тем, кто им больше платит. Княжич Святослав в Новгороде, и он еще молод, чтоб тягаться с Малом. Кто встанет над Киевом?

Часть дружины, что была с князем, перебили, теперь все в руках Свенельда. Но того устраивало положение воеводы, в руках которого вои, а не князя, зависящего от таких, как он. В Киеве стояла предгрозовая тишина, все чего-то ждали.

Княгиня выслушала известие молча. Но все, кто видел, как в последние дни металась Ольга, понимали, что княгиня предчувствовала беду. Пополз слух, что не зря ее зовут, как и Вещего, Мудрой.

Глава 33

Ольга стояла на верхнем переходе терема и смотрела на высокие березы, растущие чуть ниже за двором. Вот к двум таким привязали, наклонив их, князя, а потом отпустили. Казнили по роте, есть у славян такой закон, видно, Игорь клялся ротой не брать лишнего, да клятву нарушил.

Игоря нет. А кто есть? Святослав? Ольга уже отправила за ним гонца в Новгород. Но княжич молод и пока слаб, чтобы заменить отца. Свенельд? Тот силен и удержит Киев. Но только Киев, Русь распадется, славяне не станут подчиняться варяжскому воеводе, которого очень не любят. Уйдут не только древляне, уйдут и кривичи, и северяне, и ильменские словене, да все…. Останется только маленькое племя полян, им деваться некуда, если их не защитит Свенельд, то перебьют древляне. И все, что столько лет собирал князь Олег, а потом защищал и берег Игорь, можно начинать заново.

А она уже немолода, ей не под силу. Святославу тоже, тот бредит, как его отец в молодости, дальними походами.

Ольга тяжело вздохнула, поодиночке славян легко примучат те же степняки, развалится все. Она вдруг отчетливо поняла, почему так старался защитить, сохранить, укрепить Русь князь Игорь. А она его корила, что мало переделывает. Прав князь, он понимал, что рано переделывать, надо сначала закрепить.

Мысли о Руси заслонили горе от гибели мужа. Ольга уже немолода, и муж в ложнице ей не очень нужен, но оставаться одной страшно. Она вспоминала нечастые приезды Игоря в Вышгород, сначала князь вел себя как мужчина, а потом они долго говорили о том, как поступить, как что-то еще сделать для Киева, других земель. И эти их ночные беседы для князя были едва ли не важнее любовных ласк красавицы жены. Красавиц много, а такая умница одна. Это часто повторял ей муж. Больше не будет, его нет. И что теперь делать?

Вдруг Ольга вздрогнула, ей померещилось, что порыв ветра принес мужской голос: «Сбереги». Она даже не могла сказать, чей был голос, то ли Игоря, то ли князя Олега. Что сберечь? Русь? Как? И тут Ольга отчетливо поняла, что только она сейчас действительно может сберечь Русь! Не просто Киев или Новгород, где Святослав, а именно Русь. Ради нее же самой, ради сына, ради внуков.

Когда княгиня вернулась обратно в терем, все поразились перемене, произошедшей в ней. Перед всеми была снова та Ольга, которая повелевала так, что никто не смел ослушаться.

— Я еду в Киев! — голос княгини звучал привычно властно, челядь поспешила собирать скарб.

Григорий пытался утешить свою подопечную, напоминая о мимолетности земной жизни и вечности души, и видел, что Ольга где-то далеко-далеко от его увещеваний. Священнику очень не понравилась жесткая складка, появившаяся у губ княгини. Она не портила красоту Ольги, но делала ее лицо суровым.

Княгиня вошла в княжий терем Киева хозяйкой, и никто не посмел возразить, даже Свенельд. Воевода пришел по первому ее зову и тоже удивился перемене в поведении и внешности Ольги. Нет, он не заметил, как Григорий, скорбную складку у губ, просто отметил, что лицо жесткое, но промолчал.

Ольга попросила оставить их одних, все послушно удалились. Свенельд смотрел выжидающе: что она задумала? Княгиня прошлась по трапезной, шаг ее был тверд и широк для женщины. Голос Ольги прозвучал глухо:

— Собери рать.

Свенельд был опытным воеводой, а потому очень осторожным.

— Ты хочешь воевать древлян, княгиня?

Ольга вдруг резко повернулась и встала, опираясь обеими руками о стол, чуть наклонившись вперед к воеводе:

— Я уже воевала их! Забыл?

Нет, Свенельд не забыл, но то был другой случай, князь возвращался из неудачного похода, но все же возвращался. Сейчас же его больше нет, сын заменить пока не способен. Да и Ольга уже немолода. Княгиня заметила его оценивающий взгляд, выпрямилась, поджала губы. Свенельд поспешил исправить положение:

— Не забыл, княгиня. Только и Мал уж не тот, и мы тоже….

Глаза Ольги вдруг заблестели насмешкой:

— Кто «мы»? Ты слаб? Уйти хочешь? На кого дружину оставишь?

Княгиня говорила быстро, не давая воеводе вставить слово. Тот слегка смутился.

— Я не хочу уйти, только Святослав еще не столь силен, чтоб стать князем.

И снова увидел то, какой жесткой может быть Ольга. Глаза княгини готовы были испепелить Свенельда:

— Святослав?! А ты на что? Ты же воевода, им и останешься! Поведешь дружину туда, куда велит князь!

Воевода только успел подумать, что еще не решил, станет ли подчиняться Святославу, с ним у варягов договора не было, но не успел. Неизвестно, чем бы закончился этот разговор, если вдруг со двора не донесся странный шум. Ольга решила, что прибыл сын, и повернулась к окну. Свенельд, хорошо понимавший, что княжича еще не могло быть в Киеве, слишком далеко до Новгорода, чуть усмехнулся в усы. Ольга и сама вспомнила о сроке и расстоянии, немного сникла. Но лишь на мгновение.

Только успела княгиня снова горделиво вскинуть голову, как в трапезную заглянул гридь, он закрутил головой, не зная, к кому обратиться. Ольга среагировала первой:

— Говори!

— Княгиня, там… послы от князя Мала.

— От князя? С чем пришли? — она тоже осторожничала. Вдруг Мал опомнился и решил не навлекать беды на свою землю?

— Не сказывают. К твоей милости просятся.

Ольга повела взглядом на Свенельда, словно говоря: что, съел? Тот чуть заметно улыбнулся в усы, цыплят по осени считают, посмотрим, что тебе скажет Мал.

— Вели звать в… — она чуть не сказала: «в большой зал», но почему-то вдруг хитро прищурила глаза, — сюда, в трапезную.

Гридь Аника удивился, но поспешил выполнять приказ, князя нет, а княгиня распоряжается властно, да и воевода вон при ней.

Ольга села во главе стола на княжье место, показала Свенельду, чтоб сел на свое. Спорить было некогда, и воевода подчинился.

Послы князя Мала вошли в трапезную как хозяева, с легкой усмешкой на устах и наглостью во взгляде. На лице Ольги не дрогнул ни один мускул. Княгиня сидела спокойно, молча глядела на вошедших мужчин. И оттого, что она молчала, начать говорить пришлось послам.

Видимо, старший из них, крупный седой мужчина, поприветствовал княгиню:

— Здрава будь, княгиня Ольга. Передаем тебе привет от нашего князя Мала.

В трапезной повисло молчание, княгиня не просто не проронила ни слова, она разглядывала Ленка, это он приветствовал. Мал знал, кого посылать: когда Ольга с Игорем были в земле древлян, между князем и Ленком едва не возникла ссора из-за слишком откровенных взглядов, которые бросал древлянин на молодую княгиню. Появление этого нахала послом в Киеве было пощечиной для Ольги. Мал одного не учел: прошедшие годы не прошли для Ольги зря, она стала очень мудрой и выдержанной. Эту женщину всегда было трудно вывести из себя, а теперь тем более.

Княгиня не пожелала в ответ здоровья послам, только чуть наклонила голову, словно принимая их речь к сведению. И заметила, как по лицу Ленка пробежала тень. Поскольку княгиня в ответ не произнесла ни звука, Свенельд решил взять беседу в свои руки, открыл уже рот, но почувствовал, как под столом Ольга сильно стукнула его по ноге своим сапожком. От неожиданности воевода только икнул и рот закрыл.

Стоявшие у стола послы заерзали, им никто не предлагал сесть и не спрашивал, зачем пришли. Наконец, Ленку надоело играть с княгиней в гляделки, он по-хозяйски уселся за стол, сделав знак остальным следовать его примеру. Те не слишком уверенно подчинились. У Ольги левая бровь приподнялась вверх, показывая недовольное удивление. Ленк усмехнулся и, опершись о стол локтем, чуть наклонился через него к Ольге. Глаза посла насмешливо блестели:

— Мы твоего мужа, княгиня, убили. Уже знаешь про то и знаешь как. Но князь у нас добрый, — Ленк уже откровенно насмехался, — хотя и моложе тебя. Выходи за него замуж, чтоб не быть вдовой!

Вслед за своим старшим захохотали и остальные. И тут же замерли под остановившимся тяжелым взглядом княгини Ольги. Ее голос прозвучал в полной тишине и очень спокойно:

— У нас в Киеве за стол не садятся в дорожном платье и не смыв грязь с сапог.

Ленк невольно убрал локти со стола и подогнул ноги, чтоб не были видны его грязные сапоги из красной кожи с множеством золоченых накладок. Остальные сделали то же. А Ольга продолжила:

— Если хотите говорить, тем более о сватовстве, — она вопросительно приподняла брови, словно уточняя, так ли это, Ленку пришлось кивнуть, — то сходите сначала в баню, велю для вас истопить, переоденьтесь, а потом милости прошу за стол.

Княгиня поднялась, точно давая знак всем, мужчины встали тоже.

Когда послы уже отправились в баню, Свенельд возмущенно стал выговаривать Ольге:

— Если хочешь говорить с ними, зачем же дразнить? Мал не потерпит такого обращения со своими людьми.

— Кто его станет спрашивать?! — фыркнула Ольга.

— Ты собираешься замуж за князя Мала или нет? Что ты ответишь послам?

— Ничего.

— Как ничего?

В дверь заглянул Славко, которого княгиня привезла с собой из Вышгорода. Расторопный малый уже затопил баньку для послов и теперь кивал княгине, показывая, что все готово. Ольга махнула рукой Свенельду:

— Пойдем посмотрим.

— Куда?

Княгиня, не отвечая, направилась к выходу и к бане в дальнем углу княжьего двора. Свенельд недоумевал: она что, собирается смотреть, как послы станут мыться? Нет, Ольга остановилась, чуть постояла, потом перекрестилась, постаравшись сделать это незаметно для остальных, и кивнула. К бане подбежали три холопа с огромным бревном, наглухо заперевшим дверь. А к ее углам уже со всех сторон спешили гриди с факелами в руках. Баня занялась мгновенно. Все завороженно глядели на разгоравшееся пламя, не в силах оторвать глаз. Даже треск и гул огня не смогли заглушить отчаянные крики людей, попавших в ловушку. Вот уже огненные языки заплясали под кровлей, снег, лежавший на ней, начал сползать и ухать большими пластами, вот занялись и толстые стены. Стоявшие рядом гриди отступили под напором жара. А по улице к княжьему двору бежали-спешили киевляне, заметившие столб дыма. Торопились оказать помощь вдовой княгине. И замирали, увидев стоявших во дворе челядников и саму хозяйку княжеских хором. Наблюдавших становилось все больше, но спасать пленников, запертых в горящей бане, никто не собирался.

Ольга смотрела на горящую баню, из которой доносились крики обезумевших людей, остановившимся взглядом. Когда стало ясно, что тем, кто внутри, не спастись, она круто повернулась и направилась обратно в терем. Свенельд услышал слова, произнесенные сквозь зубы:

— Это погребальный костер по князю. Второй я сложу в Искоростене!

Глава 34

Второй погребальный костер действительно был в Искоростене, вернее, весь город стал одним огромным погребальным костром. Но это позже, а тогда Ольга отправила своего посла к Малу с требованием посвататься как полагается, с дарами. Древлянин посмеялся:

— Вот старая дура! Ладно, посватаюсь с подарками, пусть потешится напоследок. Потом я ее в бараний рог согну! Поплачет у меня, гордячка варяжская.

Вторых послов, прибывших в дорогих одеждах и с подарками, княгиня велела просто закопать живьем. Киев ужаснулся снова, теперь рать с древлянами неминуема. Но Ольга еще раз перехитрила Мала, велела ему передать, чтоб сам приезжал, что негоже киевской княгине справлять свадьбу в далеком Искоростене.

Почему Мал поверил, не знал никто, но древлянский князь прибыл на расписной ладье, весь разряженный и довольный. Он решил подыграть заносчивой княгине, Киев стоил того. После свадьбы он покажет и новой жене, и всем киевлянам. Мал решил договориться за время торжеств со Свенельдом, так бы и было, если б княгиня не предугадала это и не держала воеводу при себе неотлучно.

Наблюдая, как закапывают князя Мала вместе со всеми его сопровождающими в огромную яму с горячими углями на дне прямо в ладье, на которой князь прибыл, Свенельд понял, что никакого другого выхода, кроме как верно служить Ольге, у него пока нет. И подчинился. Он послушно собирал воев, наводил порядок в дружине, оставшейся после князя, ждал Святослава.

Княжич с Любомиром приплыли сразу после смерти Мала. Ольга не сомневалась, сын ее поддержит. Она не ошиблась, Святослав горячо воскликнул:

— Наконец-то ты снова стала язычницей!

Ответ Ольги был ушатом холодной воды:

— Я не стала язычницей! Я только отомстила за убийство своего мужа и твоего отца-язычника по вашим же законам!

Святослав чуть растерялся:

— Но ты же поступила как язычница?

И впервые увидел в глазах матери блеснувшую слезу!

— И буду за это наказана, — горестно вздохнула Ольга.

Никто не знал, какой борьбы ей стоило это решение о мести. Никто, даже священник Григорий. Когда священник увидел полыхающую баню и услышал вопли, доносящиеся оттуда, моментально все понял. Попытка поговорить с княгиней и заставить прекратить страшную казнь ни к чему не привела, Ольга не желала ни с кем разговаривать. Только позже она покаялась в совершенном, но отказалась обещать, что не станет так делать впредь.

— Почему?! — ужаснулся Григорий.

— Я живу в языческой стране и правлю язычниками. Значит, и мстить стану по языческим законам.

— Месть губительна, княгиня! — У Григория опустились руки, казалось, что столько лет бесконечных бесед с Ольгой, столько лет учебы ее как христианки пошли прахом после гибели князя Игоря.

Даже ему было неведомо, скольких часов мучительной борьбы и раздумий потребовало такое решение. Иногда Ольга была уверена, что губит свою бессмертную душу ради спасения Руси. Она смотрела на икону Божьей Матери и молила о помощи и пощаде. Княгиня понимала: для того, чтобы достичь своей цели, придется губить чьи-то жизни. Для нее это была своя Голгофа. Когда Ольга пыталась объяснить, что чувствует, священник приходил в ужас! Даже сами подобные мысли для настоящего христианина уже грех. Как можно сознательно губить чужие души, даже если люди не крещены?!

Между княгиней и священником встала ледяная стена, Ольга оставила Григория в Киеве, приказав сидеть на княжьем дворе, не высовывая носа наружу. Она хорошо понимала, что, пока она отсутствует в городе, со священником могут попросту расправиться. Да и ни к чему ему видеть борьбу киевлян с древлянами. Где-то в глубине души священник Григорий даже был благодарен княгине за такое решение. Он не снимал с себя ответственности за ее отход от веры, но не хотел видеть этого.

Глава 35

Дружина Свенельда стояла под стенами Искоростеня почти весь год, но у горожан было все, чтобы сидеть за крепким тыном. Княгиня приехала в стан киевлян раздраженная, скоро осень, в рюене нужно снова идти в полюдье, а дружина стоит у древлян, точно привязанная.

Свенельд разводил руками:

— Они имеют все, будут сидеть долго, затворившись.

Ольга взорвалась:

— Ну так сожги город!

— Как? — изумился воевода.

— Помнишь, как греки сожгли у князя Игоря корабли?

Свенельд помотал головой:

— Там греческий огонь. У нас такого нет.

Ольга стояла, мрачно разглядывая прочные стены Искоростеня. Под ними можно сидеть хоть до весны, а не только до осени. Помнила она и сам город, бывала там с князем Игорем. Город так себе, даже избы не все крепкие, много крыш из соломы…. Ольга вдруг повернулась к воеводе, тот даже испугался:

— Что?

— Ты в Искоростене был? Какие там крыши?

— Как у всех, где тес, где солома.

— Солома! А она горит хорошо.

Свенельд ахнул от такой догадки, только как их поджечь? Думать долго не пришлось, сама же княгиня все и решила. Весь вечер она долго молилась перед своей богиней, воевода не мешал. А наутро вдруг потребовала отправить послов к древлянам и позвать их к себе.

Древляне прислали четверых, трое стариков, видно, они помнили, как расправилась Ольга с послами князя и с ним самим. Княгиня смотрела на людей, решивших пожертвовать собой ради сородичей, и не могла понять, что чувствует сильнее — желание бросить все и оставить Искоростень в покое или стереть этот строптивый город с лица земли.

Свенельд ждал, что предпримет княгиня, зачем она позвала древлян? Вчера была готова сжечь город, но кто знает, что решила за ночь, эти христиане такие слабые, для них кровная месть запрещена. Воевода слышал их заповеди: не убий, не укради, не пожелай жены ближнего своего. Это надо же придумать! А как тогда жить?! Как можно не убивать, держа меч в руках? Как можно не желать красивых, но чужих женщин? Так и помереть от тоски недолго.

Ольга говорила с древлянами почти ласково, спрашивала, зачем сидят затворившись, почему дани не платят. Те отвечали, что заперлись от дружины, а дань платить просто нечем, все уже забрано. И никто не произносил имени убитого князя, точно и не ведали, почему дружина Свенельда встала под стенами Искоростеня, не знали, что Ольга повелела загубить не одну тысячу дружинников на тризне по мужу. Все напряженно ждали.

И тут Ольга запросила с древлян новую дань взамен невыплаченной. Сначала никто не поверил своим ушам, люди даже переглядывались меж собой — не ослышались ли? Она просила по три голубя и три воробья от дома! Княгиня дала время, чтоб осознали требование, потом его повторила.

Посланники возвращались в город растерянными, но птиц поймали быстро, тем более что в каждом дворе под стрехами жили и те, и другие. Перед шатром княгини быстро росла гора клеток с птицами. Несли допоздна и обещали остальное добавить завтра. Дружинники Свенельда не могли понять, что творится, зачем княгине птицы?! А в стороне от чужих глаз готовилось что-то странное, там сучили веревки и пропитывали их смесью смолы и жира, а к стрелам привязывали куски серы.

Наступившая ночь не несла жителям Искоростеня ничего хорошего.

Вторая четверть ночи подходила к концу, так же как было в несчетные прошедшие ночи, как будет и впредь в грядущую вечность. Эта уверенность, что наступившую тьму сменит рассвет, потом день, который потухнет вечером, наступит ночь, и все повторится, внушала людям спокойствие. Пройдет все, и беда, и радость, но жизнь продолжится. И все же люди ждали рассвета, встающее солнце радует во много раз больше, чем садящееся.

Но пока на земле древлянской была ночь, и ночные хищники вышли на охоту. Только для глухого человека ночь бесшумна, для слышащих и внимательных она полна звуков, полна движения. Сейчас люди на тыне Искоростеня слушали не далекие голоса ночных птиц или зверей, они вслушивались в шорохи у стен, всматривались в движение у костров, которые разожгли дружинники киевской княгини, пришедшие войной к городу. Конечно, древляне виноваты, они убили князя, но никому не хотелось расплачиваться за жизнь чужого князя собственной, а потому стражники зорко всматривались в тьму и чутко прислушивались к шорохам.

Дрема стоял на городской стене в дозоре в самое тяжелое время: когда вокруг затихло все, погасли светцы в избах, и очень хотелось спать. Борясь со сном, дружинник принялся разглядывать звезды. Эти мерцающие огоньки манили, подмигивая. Дрема привычно нашел главную среди звезд — Матку. Главная она потому, что на месте стоит. Остальные звезды вокруг нее всю ночь хоровод водят. Жившие задолго до Дремы люди увидели во множестве звезд разные фигуры и придумали им названия. Дед когда-то показывал их мальчику и сказывал, как какую зовут. Но маленький Дрема, сколько ни вглядывался, не смог увидеть ни одной из названных дедом фигур, напротив, видел свои. Дед сердился, ворчал, и учеба кончилась тем, что дал мальцу подзатыльник. С тех пор сколько Дрема ни просил, дед не соглашался снова показать созвездия, отмахивался: «Сам гляди!» И он глядел. Умные люди по звездам путь найдут и ночью, когда круглой желтой луны не видно. Сегодня луна есть, только от нее остался тонюсенький серпик, вот-вот и он пропадет, но Дрема знает, что завтра такая же тоненькая полоска появится с другой стороны, начнет расти и постепенно превратится в полную, большую луну. Потом она снова выродится в серпик, и все начнется сначала. Эта уверенность, что все повторится, помогала людям жить, даже когда были лихие, вот как сейчас, времена, они верили, что вернется хорошее.

Дрема слышал, что киевская княгиня потребовала совсем малую дань с измученного осадой Искоростеня. Странная эта княгиня, в городе говорили, что она сама плавала в Царьград через море и приняла там другую веру. Ее вера запрещает убивать. Может, потому княгиня Ольга не стала губить город, а согласилась взять малую дань и уйти? Но пока не ушла, и потому город своих ворот не открыл, а на стене стоят такие дружинники, как Дрема, и борются со сном. Парень только собрался окликнуть своего соседа по стене, что поближе к малой башне, как увидел, что звезды загорелись и внизу, в стане княгини Ольги. Что это? Там возникали и не гасли огоньки, слышно было какое-то движение. Дрему охватило предчувствие опасности, даже страха. Он крикнул Тироку, чтоб тот посмотрел вниз, но дружинник и сам заметил непонятное, тоже забеспокоился. Да не он один.

Стоящие в дозоре на стенах дружинники вдруг увидели страшную картину: со стороны стана киевлян к ним летели огоньки! Пока перепуганные стражи сообразили заколотить в било, поднимая горожан с теплых постелей, первые огоньки успели достигнуть города, и стало видно, что это возвращаются домой отданные воробьи и голуби. Но к их лапкам привязаны подожженные кусочки пакли! Птицы летели домой и несли гибель приютившим их крышам. Далеко не все долетели, часть птиц сгорела от этого же пламени, но не успели древляне понять, что происходит, как к птицам вдруг добавились и другие огоньки. Теперь со стороны противника в уже загоревшийся город полетели стрелы Свенельдовых лучников, несущие горящие кусочки серы.

Немного погодя город полыхал полностью. Тушить его было нечем, древляне открыли крепостные ворота, и кто мог, бросился за пределы стен.

Ольга стояла у своего шатра, наблюдая за тем, как все больше языков пламени появляется за тыном Искоростеня. Послышались крики, в городе явно метались люди. Свенельд смотрел на княгиню, на лицо которой падали отблески начавшегося пожара, и пытался понять, что она чувствует. Но лицо Ольги было непроницаемо. Она так всю ночь и простояла, глядя на панику, слушая крики людей и распоряжения, которые отдавал Свенельд своим дружинникам. Воевода вдруг вспомнил слова, сказанные княгиней в тот момент, когда послы Мала пытались выбраться из горящей бани. Поистине, она сложила огромный погребальный костер по мужу, этим костром стал целый древлянский город! Сама княгиня больше не давала никаких распоряжений, наоборот, утром сразу уехала обратно в Вышгород и никого не хотела видеть больше недели, даже своего священника Григория, даже собственного сына.

Но Свенельду было некогда, он добивал древлян. В самом Искоростене перебили всех, кто мог держать в руках оружие, остальных увели в рабство, непокорное племя должно помнить, что не платить дань — это одно, а убить князя — значит ждать своей смерти. Свенельд пообещал вырезать или продать в рабство всех древлян без исключения. Люди бросились в леса, спасая своих детей.

Глава 36

К княгине пробился ее давнишний друг Любомир, про которого говорили всякое. Почему-то его пропустила даже Борислава. Дружинников он просто отодвинул в сторону. Гриди, хорошо зная, что Любомир часто бывал у княгини, особо не возражали.

Он вошел в ложницу и не сразу понял, где хозяйка терема. Ольга сидела без света, уставившись в пустоту остановившимся взглядом, только чуть повернула голову на приветствие Любомира. У того сжалось сердце, такой Ольгу никто не видел и не должен видеть, потому не стал звать гридей или кого другого, чтобы принесли свет. Но, чувствуя, что могут войти и помешать разговору, сразу попытался сказать, зачем пришел:

— Останови убийство людей, княгиня!

Ольга подняла на него глаза, Любомир едва угадал ее лицо в полутьме, глаза еще не привыкли.

— Я сожгла Искоростень…

Голос княгини был тихим и бесцветным.

— Я знаю про то, — кивнул Любомир.

— Я сожгла Искоростень… — повторила Ольга.

— Так останови дальше убийство! Свенельд выбьет всех древлян, если ты не помешаешь. Дети и старики невиновны.

Княгиня нахмурилась:

— Какие дети?

— Свенельд убивает всех древлян. Княгиня, не плоди себе врагов рядом с собственным домом!

Через несколько минут к воеводе уже скакал гонец с запретом уничтожать древлян и требованием вернуться в Киев.

Второй гонец был направлен к князю Святославу: мать напоминала, что, если уничтожить большую часть древлян, платить дань будет некому. Предлагала собирать дань самой и отправлять две трети в Киев, одну треть брать себе.

Святославу, который уже устал от бесконечной резни, понравилось предложение матери, но когда он стал говорить об этом Свенельду, тот решительно воспротивился и только обещание отдавать ему треть собранной матерью дани, то есть поставить в равные с князьями условия, заставило воеводу довольно хмыкнуть. Остатки древлян были спасены.

Глава 37

Ольга замкнулась в себе, день за днем, а она не желала ни с кем разговаривать, даже верного Любомира на порог не пускала. Князь Святослав сам не стремился встречаться с матерью, воевода тем более, остальные притихли. О чем думала княгиня в эти дни, не знал никто. Она коротко велела седлать коня, ехала к Днепру, подолгу смотрела на заснеженные дали с крутого берега реки, но не в сторону Киева, а напротив, к Новгороду.

Но однажды вдруг словно проснулась, и окружающие увидели перед собой прежнюю властную княгиню, только у краев губ навсегда легла скорбная складка. Ольга приказала собираться в дальнюю дорогу. На вопрос куда, ответила, что поедет по земле древлянской сама. Григорий откровенно испугался, это могло погубить княгиню, древляне не простят ей гибели своих соплеменников. Ольга глянула на священника насмешливо:

— Ты боишься? Я тебя с собой и не зову. Сиди тихо здесь, в Вышгороде, никто не тронет.

Григорий не мог заставить себя не прислушиваться к каждому стуку и шуму во дворе, все казалось, что могут принести страшное известие. Священник понял, что боится совсем не за себя, нет, он боится за свою подопечную. Княгиня уехала по древлянским землям с сыном и его дружиной. Зачем женщине нужна власть? Григорий всегда считал, что ей достаточно быть советчицей своего мужа.

Свеча слегка потрескивала, грозя скоро погаснуть. Священник уже приготовил следующую, но бережливо позволял этой догореть. И только когда к потолку потянулась черная струйка копоти, он зажег новую свечу, погасив коптящий огарок. Княгиня любит смотреть на пламя, это языческая привычка, Григорий слышал, что так же поступал и князь Олег, которого славяне зовут Вещим. Вещий — значит, могущий предвидеть будущее. Какой же он вещий, если не предвидел своей смерти от укуса змеи? И все равно русичи верят.

Григорий понимал, что будет сложно, но не ожидал, что настолько.

Елена (Григорий упорно звал княгиню ее христианским именем) мечется между язычеством и истинной верой. Неудивительно: трудно победить то, что человек впитал с молоком матери, но священник надеялся, что разум подопечной скорее возьмет верх. Он мысленно остановил себя: какой разум? От княгини требуется как раз наоборот — вера, а та пытается все понять. Что делать? Взывать к разуму, чтобы поскорее отбросила языческие привычки? Тогда она вообще перестанет верить, и так требует во всем подтверждения, без такового признает только Деву Марию. Стараться заставить не размышлять тоже нельзя, это не просто женщина, она княгиня, от которой многое зависит. Григорий сам давал княгине очень много советов по обустройству Руси, надеясь, что вместе с этим обустройством удастся распространить по дальним городам и весям истинную веру.

Пока все тщетно, княгиня сидела за мужем и только в Вышгороде применяла свои новые знания. Что будет теперь? Хорошо или плохо, что Ольга пришла к власти во всей стране? Сможет ли она удержать не только эту власть, но и Русь от распада? Святослав правит лишь Новгородом, но там сильна не княжеская власть, а сам город. Что будет с Русью?

Священник поймал себя на том, что думает об этой стране, как о своей собственной. Стал русичем? Григорий вздохнул, да, эти способны перемолоть кого угодно. В последние месяцы он с княгиней почти не общался, та избегала разговоров, видимо, мучило воспоминание о сожженном Искоростене. А поговорить было очень нужно. Если Ольга станет правительницей, похоже, она к этому рвется, то и христианским церквям на Руси стоять! Правительница-христианка, да еще и крещенная в Константинополе самим патриархом, — о таком можно только мечтать. Священник вдруг осознал, что должен всячески влиять на свою подопечную, чтобы та не передумала, чтобы у нее хватило сил взять Киев и всю Русь под себя. У Григория от осознания открывающейся перспективы даже закружилась голова. О чем только он думал последние месяцы?! Страдал из-за жестокости, совершенной княгиней, молился о спасении ее души. Все это хорошо, но он забыл, что Ольга княгиня, забыл, что она просто берет таким способом власть в свои руки!

Григорий даже взмолился: «Господи, не дай ей сбиться с пути истинного!», имея в виду совсем не возможные новые расправы в земле древлян. В голове билась одна мысль: «Ольга должна стать правительницей Руси!» Священник поймал себя на том, что в который раз за этот вечер назвал княгиню не Еленой, а, как все, Ольгой. Господь с ним, с именем, пусть хоть как зовется, главное, чтобы стала правительницей! Эта женщина может, она справится… Сгорела вторая свеча и даже третья, а Григорий все мерил ложницу шагами, взволнованно сжимая кисти рук. Вот оно! Это его миссия, Господь смилостивился, Господь помог! С этой женщины начнется распространение христианства на Руси, и он, Григорий, окажется причастен к великому делу.

В тишине киевского терема едва слышно прозвучало:

— Благодарю, Господи!

Глава 38

Жесткие, колючие ветры завывали, раскачивая голые верхушки деревьев, переметали наезженные полозьями саней колеи, заносили звериные следы, норовили забраться под одежду людям, под мех к животным, выстудить, заморозить все вокруг. Но когда ветры стихали, становилось еще холоднее, точно сам ветер замерзал на лету. Все застывало, скованное морозом.

Волки не любили и боялись ясных лунных ночей: зимой они сулили мороз, заставляли животных прижиматься друг к дружке и выть. Их протяжный вой, в свою очередь, сжимал страхом сердца оказавшихся в лесу людей. Лошади тревожно всхрапывали, собаки, что постарше и покрепче, яростно дыбили шерсть на загривках и глухо рычали, а те, что поменьше, жалобно повизгивали от страха.

В ту зиму стая учуяла в своем лесу непривычно много людей. Это было тревожно, и вожак поспешил увести волков подальше. Не послушалась только молодая, еще не поседевшая волчица. Она переживала то, что и каждый волк: страх и острое желание жить, но нутром чуяла, что рядом с этой опасностью будет чем поживиться. Голод притуплял чувство опасности. Волчица вторые сутки шла по следу людей, боясь слишком приближаться, однако от людского жилья так соблазнительно пахло. Люди двигались днем и останавливались ближе к ночи, привязывали лошадей, ставили шалаши и шатры, разводили огонь. Они мало охотились и совсем не интересовались волчицей, не ставили капканов.

К концу второго дня волчица не выдержала и подобралась ближе к стоянке с подветренной стороны. Ветерок, хотя и был несильный, помогал зверю держаться необнаруженным, чуя при этом все, что происходит у людей. Те готовились ко второму ночлегу. Волчица уже больше не могла голодать и решилась в эту ночь добыть хотя бы что-то. Она не выла, не подходила по ветру и была очень осторожна. Легко скользнув между кустов, появилась чуть в стороне от костров и замерла. У самой кромки огня стояла женщина и смотрела на нее. Остановились как вкопанные и та, и другая.

Из лесной чащи, из темноты на княгиню смотрели желтые волчьи глаза, было еще не очень темно, но свет костра очерчивал круг, делая наступающую ночь гораздо чернее, а блеск глаз хищницы ярче. Ольге достаточно было сделать шаг назад, и она оказывалась в круге света, но княгиня продолжала стоять неподвижно. Сердце в груди гулко билось, однако страха не было. Синие глаза женщины смотрели в желтые глаза волчицы. Той тоже было достаточно сделать один бросок, чтобы впиться в горло жертвы, а там будь что будет. Казалось, они смотрели друг на дружку бесконечно долго, но тут позади женщины послышались голоса, подходил кто-то из дружины. Ольга поневоле оглянулась, а когда повернулась обратно, волчицы уже не было.

Княгиня никому не стала говорить о встрече с волком, она понимала, что поступила опрометчиво, отойдя от огня одна и безоружной, все же они второй день идут по лесам, стараясь по требованию самой Ольги не тревожить древлянские селения. Княгиня не стала входить в Искоростень, и в Малин, город князя Мала, тоже, шла сразу к Овручу, понимая, что уцелевшие древляне там. Хотя древляне и разгромлены, они не перебиты и могут снова оказать яростное сопротивление. Никто не понимал желания Ольги снова пройти по древлянским землям, даже Святослав. Он не отговаривал мать, сознавая, что та что-то задумала, но и не пошел с ней. Княгиня не настаивала, пусть князь лучше будет в Киеве, опасно оставлять там одного Свенельда. Варяг взял слишком много власти, у него сильна дружина, и воевода точно диктовал волю князю Игорю. Ольга беспокоилась, чтобы и Святослав не попал под влияние жестокого хитрого варяга. Но сейчас главное не это, сейчас для княгини главным было навести порядок на подвластных ей землях.

Ольга поймала себя на том, что думает о землях, как о своих, отодвигая в сторону сына. Князь Святослав хороший воин, но он молод, мало понимает в хозяйстве, кроме того, они с Игорем столько лет продумывали, как все устроить на Руси, но князю всегда было недосуг, мешали то дальние походы, то пустая казна. Княгиня вздохнула: откуда казна может быть полной, если чуть не всю дань забирал себе Свенельд? Князю и то доставалось меньше. А жестокость варягов настраивала против племена русичей, их приходилось то и дело примучивать. Поход на Византию дал много золота и паволоков, но Игорь не сумел добиться, как когда-то князь Олег, укладов на все города, снова большая часть досталась дружине, конечно, Свенельдовой. Остальные были недовольны.

Княгиня вздохнула, глядя на звездное небо. Ей не спалось, но стоять вне шатра было студено, мороз пробирался под меховую накидку. Возвращаться в шатер и забираться под теплые шкуры не хотелось, Ольга подошла к костру. Отроки, сидевшие у огня, расступились, пропуская поближе к теплу свою княгиню. Ей удивлялись все, немолода уже, чего ей в тереме не сидится, не захотела замуж за Мала, верно сделала, но древлянам отомстили, на то есть Свенельд и Святослав со своими дружинами, чего же женщине снова идти примучивать непокорных? Непохоже, чтоб примучивать шла, обходит те места, какие Свенельд уже пожег, а куда идет, не говорит.

Когда Ольга подошла к костру, разговор, что шел между дружинниками, сразу стих. Княгиня понимала, что при ней люди беседовать не станут, и потому начала говорить сама. Надменная Ольга вдруг стала объяснять своим отрокам, что хочет установить для древлян, да и для остальных постоянную дань и места, куда ее надо свозить, чтоб не ходить каждый год в полюдье на полгода. Те согласно загудели, верно говорит княгиня, да и раньше так было, пока не стал Свенельд выгребать все, что было у древлян и у уличей. И мало кто заметил, что говорит княгиня от своего имени, точно и нет князя Святослава. А она настолько привыкла обсуждать все с князем Игорем, советовать ему, как хозяйствовать на своих землях, что и сейчас думала о них только как о подвластных себе.

На следующее утро, отправляясь с ночной стоянки дальше, она вдруг велела оставить большой кусок мяса, не объясняя зачем. Это не очень понравилось людям, привлечет волков, но княгиня настояла и проследила, чтобы распоряжение выполнили. В тот день волчица насытилась впервые за целую неделю. Но она никак не связывала неожиданную удачу с той женщиной, которую встретила ночью на краю поляны. А за людьми дальше не пошла, вернулась к своей стае.

Зато утром Ольгину дружину догнал со своей князь Святослав, не выдержал-таки, отпустив мать одну по древлянской земле, день промаялся и собрался следом. Ему очень понравилось решение княгини поставить по ходу полюдья свои становища, чтоб не стоять под открытым небом и не пользоваться жилищами древлян. Кроме того, в становища дань можно собирать круглый год, а не только в полюдье. Святослав чувствовал себя рядом с мудрой княгиней Ольгой маленьким мальчиком и во всем полагался на нее, понимая, что так же поступал в свое время и отец. Во время его бесконечных отлучек с дружиной управление на себя брала мать и успешно с этим справлялась. Когда князь Святослав вдруг осознал это, у него точно камень с души свалился, молодой князь ломал голову над тем, как станет справляться. Самому Святославу больше нравилась походная жизнь, а необходимость заботиться о таких вещах, как устройство амбаров и клетей для хранения дани, организация пахоты, работа тысяч смердов и челяди, его просто ужасала. Эту заботу брала на себя княгиня Ольга и тем сильно облегчала сыну жизнь. Святослав был готов признать ее первенство в управлении Русью, при том что сам стал бы воевать за нее и охранять от чужих набегов. Это, в свою очередь, очень понравилось матери, ведь она столько бессонных ночей провела, размышляя, как помочь мужу князю Игорю обустроить свои земли не хуже, чем у греков. Теперь она знала как, но князь погиб. Хорошо, что сын не против. Ольга попросила его вернуться в Киев, нельзя там оставлять одного Свенельда, не ровен час, возвращаться будет некуда. Святослав послушал мать.

Глава 39

Но не успел князь уехать обратно, как их нагнал священник Григорий. Увидев замерзшего наставника, княгиня переполошилась:

— Что случилось?!

Тот, с трудом разжимая сведенные от мороза губы, пролепетал:

— Здрава будь, княгиня, Бог в помощь!

Не отвечая на приветствие, она спросила:

— Что случилось? Что с Киевом?!

— Ничего, — удивился священник. — Я решил с твоей милостью поехать.

Ольга обмякла:

— Фу, напугал! Возьмите его в тепло, разотрите чем да напоите, не ровен час, околеет с легкого морозца!

Челядники помогли замерзшему священнику сползти с коня, действительно растерли, напоили и уложили под гору теплых накидок приходить в себя. Григорий лежал, стуча зубами и размышлял о том, насколько изменилось отношение к нему княгини, стоило той отъехать от Киева подальше. Совсем недавно она не посмела бы так говорить со своим наставником. Вот что значит варвары, чуть в сторону, и уже все забыто! Священник горестно вздохнул и снова зашептал молитву, прося Господа о помощи в преодолении всех препятствий.

Долго ли лежал, он не смог сказать, но, услышав скрип снега под чьими-то ногами, сел на ложе — а вдруг княгиня? Огонь в очаге, устроенном посреди большого княжеского шатра, горел в полную силу, значит, это не челядь дрова подкладывала. В светце была вставлена трескучая еловая лучина, дававшая неровный свет. Яркие угольки от нее падали в корытце с водой, чуть булькали, шипели и умирали. Вошла не княгиня, такой же быстрый шаг был у ее сына князя Святослава. Князь молод, но крепок и очень похож на мать, те же насмешливые синие глаза, та же гибкость и быстрота в движениях. До гибели отца он сидел в Новгороде, точно набираясь сил, куда теперь денется? А ну как захочет взять власть себе?

Григорий почувствовал беспокойство, молодой князь смотрел насмешливо и не вполне приветливо:

— Ну, очухался? Чего ж в киевском тереме не сиделось? Княгиня и без тебя обойдется, небось, в другую веру крестить некому, а волхвам христианка не надобна.

Не дожидаясь ответа от потерявшего дар речи Григория, Святослав сел, вытянул ноги в красных сафьяновых сапогах. Священник почему-то подумал: как он не мерзнет в такой легкой одежде? Эти русы не боялись жгучих морозов, от которых так страдал Григорий. Со всем остальным он еще мог мириться, привык к русским баням, привык к грубым тканям одежды, постепенно даже нашел свою прелесть в мягком льне, забыл про шелка, стал пить меды вместо вина, но переносить морозы так и не научился. Поэтому полгода для священника превращались в сущий кошмар, он на несколько минут выскакивал на улицу, стараясь дышать в рукавицу, убеждался, что снег не для него, и возвращался обратно. Сначала княгиня и ее окружение даже смеялись над незадачливым греком, потом привыкли и перестали обращать внимание, а сам Григорий становился на зимний период затворником. Только большая необходимость могла заставить его пуститься в такое далекое путешествие по морозу. Все вокруг говорили, что и мороза-то нет, так, подмораживает только, но от их дыхания шел пар, а снег под ногами скрипел.

Григорий выбрался из-под горы шкур, наваленных на него челядниками, и теперь зябко поеживался, решая, не залезть ли обратно. А Святослав сидел в распахнутой на груди рубахе, только накинув на плечи шубу, и священник не хотел показывать, что от оставленного незавешенным входа сильно дует. Он уже пришел в себя и решил, что надо постараться вернуть сына княгини обратно в Новгород, иначе, оставшись в Киеве, тот будет оказывать на мать влияние даже большее, чем его отец. Григорий очень мало знал Святослава, и сам не мог бы объяснить, почему чувствует исходящую от молодого князя угрозу. Может, из-за насмешливых глаз? Князь чувствует свою силу, и все вокруг тоже. Священник мысленно ужаснулся — если Святослав решит взять власть, плакали все его планы. И тут же возразил — надо попытаться обратить к истинной вере самого молодого князя. Его ум еще способен впитать новые слова, новые мысли.

— Княгине нужна духовная поддержка, слишком тяжелыми были последние месяцы, слишком много супротив Божьей воли сделано.

Святослав изумленно уставился на священника, потом вдруг шагнул к меховому пологу у входа, опустил его и сел на место, все так же насмешливо блестя синими глазами. Вопрос, заданный им, вызвал у священника неприятное удивление.

— Что ты знаешь о нашей вере?

Григорий пожал плечами, вести теологические споры с молодым князем он не собирался. Святослав снова встал и взволнованно прошелся по шатру.

— Ты хоть раз был на капище, говорил с волхвами?

Этот вопрос уже возмутил Григория, тот слегка обиженно поджал губы:

— Не пристало…

Договорить не успел, князь впился в него горящими глазами:

— Вот и оно! «Не пристало». Предлагаешь сменить веру, а о той, что есть, ничего не ведаешь! Нашим знаниям тьмы лет, а ты вместо них предлагаешь те, каким во много раз меньше! Веру предков бросить? Что после того с Русью станет?!

И вдруг князя точно подменили, что-то для себя он решил, потому что вдруг круто повернулся и уже от выхода бросил священнику:

— Ежели княгиню крестили — ладно! Остальных не тронь, не позволю! Княгиня женщина, хотя и сильная, пусть хозяйством занимается, в том вера не помеха, а в дружину не пущу!

Уже подняв полог, вдруг усмехнулся:

— А сунешься — удавлю своими руками!

Глядя на резко опустившийся полог, Григорий вполне поверил, что так и будет.

Немного погодя в шатер пришел с поленьями челядин, потом сама княгиня. Ее вопрос объяснил Григорию все.

— Святослав в Киев возвращается. Сказал, что и ты с ним. Зачем приезжал-то?

Священник вспомнил бешеные глаза князя и решил уехать от греха подальше.

А на вопрос княгини промямлил:

— Помнилось, что помощь нужна…

— Помощь? — Ольга недоуменно смотрела на закутанного в шубы наставника, с трудом удерживаясь от смеха.

Меньше всего Григорию хотелось возвращаться в Киев в обществе молодого князя, но тот навязывать свою компанию не стал, ускакал вперед, отправив священника с обозом, везшим дань. Григорий ехал и размышлял, что теперь делать. Ясно, что Святослав не даст даже попытаться крестить русичей, этот жестче самого Игоря. Старый князь сразу объяснил священнику, что возражать против его бесед с женой не будет, но, если тот сунется дальше, пусть пеняет на себя. Новый почти повторил слова отца, но еще и пообещал удавить в случае нарушения запрета! Миссия срывалась, Григорий, забыв о смирении, мысленно костерил варваров, но решил не отступать. Вода камень точит, придет и его время…

Святослав вернулся в Киев, а княгиня-мать продолжила свою поездку по подвластным землям. Такого славяне еще не видели — женщина выполняла мужскую работу, княгиня вела себя, как князь. Не видели, но приняли, подчинились, почувствовав железную волю и разумность.

Княгиня не просто установила размеры дани и место ее сбора, она сделала большее — определила свои земли на древлянских! Определила по праву победителя, ничего не сказав об этом воеводе Свенельду. Весь остаток зимы и начало весны Ольга провела в разъездах по бывшей земле князя Мала, где договариваясь, где снова угрожая, а где и не спрашивая древлян. Поляна, на которой волчица увидела женщину, стала владением княгини. Но волчице было все равно, неожиданная помощь в самое морозное время помогла ей продержаться, потом была удачная охота, и весной она уже сама повела стаю взамен одряхлевшего вожака.

Ольга вернулась в Киев только на лето, она была занята с утра до вечера, распоряжалась отправкой дани, устраивала новые медуши, следила за пашней, занималась стройкой. Люди видели перед собой прежнюю волевую и разумную княгиню. И никто не знал, что тлел внутри ее огонек сомнения, привезут ли осенью древляне дань, как договорено, не придется ли снова воевать их земли? Тем более что осенью и зимой княгиня собиралась также объехать Новгородские и Плесковские земли.

Григорий наблюдал за своей подопечной, гадая, что теперь она замыслила. Казалось, Ольга забыла о Искоростене и загубленных жизнях древлян, думала только об устройстве новых ловищ, становищ, собирается в полюдье по северным землям, чего никогда не делали киевские князья.

Глава 40

После гибели князя Игоря в древлянской земле и мести Ольги княгиня взялась наводить порядок на своей земле женской, но твердой рукой. Летопись сообщает, что княгиня «…уставляющи уставы и урокы. И суть становища ея и ловища…». А в следующее лето (год) «иде Ольга Новугороду и устави по Мъсте погосты и дани и по Лузе оброкы и дани. И ловища ея суть по вьсеи земли и знамения и места и погосты.

И по Днепру первесища и по Десне. И есть село ея Ольжичи и доселе».

Самым интересным здесь является сообщение об организации становищ и погостов. Первые указаны в связи с древлянской землей, а вторые с Севером. Различие между погостом и становищем, по сути, не слишком велико, но становище оказывалось в зоне ежегодного княжьего полюдья, то есть князь посещал становища раз в год, и потому особой защиты для такого поселения не требовалось, само полюдье было значительным устрашающим событием. Этого не было у погоста, который отстоял от Киева на 1–2 месяца пути и не мог рассчитывать на довольно быструю помощь. Поэтому люди, жившие в погосте, должны были быть не только слугами, но и воинами, сами себя кормить, собирать дань и транспортировать ее в Киев, живя притом частью собранного урожая с окружающих земель.

Иногда погосты представляли собой только укрепленные крепостицы, обслуживающие их люди жили вокруг в селах. Практически многие погосты стали городками, вокруг них постепенно выросли большие поселения. Иные, поставленные менее удачно, долго не просуществовали. Силы погостов были не в их собственных людях, которых, конечно, могли уничтожить местные жители, а в их связи с Киевом.

К погостам были приписаны смерды. Смерды — определенная часть крестьянского населения, подчиненная князю, в какой-то мере им защищаемая (смерда нельзя мучить «без княжьего слова») и потому обязанная нести определенные повинности в пользу князя. На Руси обычная деревня называлась весью, а та, что была княжеским (а позже и боярским) владением, — селом. Смерды жили в селах. Остальные крестьяне назывались просто людьми.

Княгиня Ольга твердой рукой держала всю Русь, распределив по ее землям свои владения, и Русь подчинилась воле княгини не только потому, что боялась возмездия князя за непослушание, но и потому, что князья на местах тоже жаждали твердой власти. Ольга учитывала и их чаяния, править своими племенами под рукой сильного Киева было значительно легче, чем без подмоги, пусть даже за это приходилось платить частью собранной дани. Но местные князья и не заметили, как среди их собственных весей оказались погосты княгини, среди охотничьих угодий ее ловища и перевесища, среди их пашен и медуш княжеские. На Русь была словно накинута огромная сеть из княжьих владений, не позволяющая ускользнуть. Наверняка в этой организации сказалось знание княгини о положении дел в Византии, того, как греки управляются с огромными подвластными территориями. Поистине, велик тот, кто умеет не просто знать, а эти знания применять.

Глава 41

Ольга прислушалась — нет, ей не показалось, из-за стены доносился приглушенный девичий смех и перешептывания. Чем они там занимаются? Неужто кто из парней у девок? Но женский голос не один, а мужского не слышно.

Княгиня тихонько, стараясь не скрипнуть, отворила свою дверь и вышла в темный переход верхнего яруса терема. Она не зажгла огня, чтобы не спугнуть собравшихся, те продолжали свое занятие, но все равно не сразу поняла, откуда голоса. Потом, прислушавшись, улыбнулась — девки гадали. Княгиня даже знала как, она вспомнила тот единственный раз, когда делала это и сама.

Хельга была еще мала, чтобы гадать на замужество, в том году, просто наблюдала за родственницами постарше себя. Девушки налили в гадальную чашу с двумя ручками воды, и каждая в свою очередь завязывала глаза и пускала туда половину пустой яичной скорлупки, покрутив посередине. По ободку чаши были нанесены вперемежку знаки двенадцати месяцев. К какому прибивалась скорлупа, в том и замуж идти. А если вставала у ручек, значит, придется подождать до следующего года, а может, и дольше.

Погадали, кажется, уже все, замужество выпало только двоим из семи, остальные расстроились. Вдруг Лузя предложила погадать и Хельге. Если бы девушки не рассмеялись, она не стала бы этого делать. Но насмешка подруг заставила Хельгу вскинуть голову и протянуть руку за платом, каким завязывали глаза. Когда пущенная ею скорлупка остановилась у травеня, ахнули все. Ольга, еще не развязав глаза, по слуху поняла, что гадание показало не на ручки чаши.

Древнему гаданию верили все, оно не обманывало. До матери Хельги дошел слух, что дочь тоже гадала. Ингрид рассердилась — девочка еще слишком молода, разве можно испытывать судьбу?! Тем более что вскоре в просинец, как и пообещала чаша, дальний родственник увез Лузю, забрав ее в жены своему сыну. Но все вышло по гаданию — приехал вдруг Олаф из варяжских невест князю жену выбирать и решил взять совсем девочку с синими глазами и гордой осанкой, потом был пир, после которого она поселилась в Вышгороде — взрослеть. Не обманула скорлупка.

Княгиня усмехнулась и так же тихо шагнула обратно в ложницу. Вот если бы можно было так же погадать на всю жизнь. И сама себя остановила. Пошла бы она тогда за Олафом, не оглянувшись, из родительского дома, если бы знала, сколько будет сидеть в Вышгороде без мужа, сколько всего вынесет? И поняла, что пошла бы. Все равно она все эти годы была княгиней, она устроила на этой земле так, как ей показалось лучше. Русь сильна, с ней считаются, хотя вокруг полно недругов.

Глава 42

Это было на Луге, Ольга остановилась в одной из весей и, пока меняли лошадей, вышла размять ноги. Рядом тут же оказались любопытные мальчишки. Княгиня скупо улыбнулась, ни мороз их не берет, ни ветер, вон как носы и щеки раскраснелись, ручонки озябли, ногами перебирают, а в дома не идут. Взрослые стояли чуть поодаль, осторожно косясь. Ольга посмотрела на ворон, перелетающих с дерева на дерево в ожидании, чем бы поживиться близ людского жилья, на ездовых, возившихся с конской упряжью, и снова повернулась к ребятишкам, залюбовавшись детскими любопытными глазенками. У стоявшего поближе малыша глазенки были синими-синими, точь-в-точь как у Святослава в детстве. Святослава?! Ольга невольно обернулась к ребенку снова. Видно, внимание княгини испугало кого-то из его родственниц, к малышу метнулась женщина, подхватила и утащила подальше от важной особы. Мальчишка от неожиданности заорал благим матом. Княгиню уже звали в сани, а она все стояла и смотрела вслед уходящей женщине. Что-то в ее фигуре и походке показалось очень знакомым. Малуша? Святослав? Что за наваждение? С трудом удержавшись, чтобы не перекреститься, на людях старалась этого не делать, тем более здесь, далеко от Киева, Ольга села в сани и вдруг спросила у заботливо укутывающего ее волчьей полостью Любомира:

— Чей это?

Тот сделал вид, что не расслышал вопроса, махнул рукой ездовому:

— Поехали!

На ночевку они остановились недалече, и княгиня почти сразу подозвала к себе Любомира:

— Ты не слышал, что я спрашивала? Чей ребенок?

По тому, как прятал глаза друг, княгиня поняла, что сердце-вещун не обмануло, требовательно переспросила сама:

— Малушин?!

Любомир только кивнул:

— Ее.

— А женщина?

— Бабка, — вздохнул Любомир и добавил, все так же пряча глаза, — княгиня, к тебе княжий стольник Добрыня просится.

Говорил и не знал, что последует, княгиня была зла на брата Малуши, не станет ли сейчас ругаться? Но Ольга вдруг кивнула:

— Потом позовешь в трапезную. Без всех.

Она не знала, что делать, впервые не знала. Женщина-мать с маленькой иконки, что у княгини всегда с собой, смотрела все так же строго и понимающе. Ольга в который раз всматривалась в младенца на ее руках, мать не пожалела ради людей своего долгожданного единственного сына, родное дитя. На то она и Божья Матерь, Заступница. В который раз к Деве Марии неслась мольба княгини: «Помоги! Вразуми!» Прогнав от себя Малушу, Ольга всегда гнала и мысли о ней и не подозревала, что у князя Святослава растет сын. Нет, она не хотела видеть опальную ключницу, но мальчик… Княгиня вдруг отчетливо увидела синие глазенки, глаза ее сына Святослава, ее собственные глаза. Теперь она знала, что у нее есть внук. Княгиня не допускала мысли о женитьбе князя Святослава на простолюдинке, ему уготована другая судьба, но внук… Она хорошо помнила, что сыновей долго может и не быть.

Ольга так и не решила, что делать. Когда вошел и низко склонил перед правительницей голову сын Малка Любечанина Добрыня, она устало показала на лавку: «Сядь», и вдруг точно светом озарило — пришло решение. Княгиня не стала ждать просьб Добрыни, остановила его жестом и тихо произнесла сама:

— Малушин?

Стольничий понял, о ком речь, кивнул:

— Да, князя Святослава.

— Как назвали?

— Володимером, — в голосе дяди прозвучала горделивая нотка за удачно выбранное для племянника имя.

Ольга мысленно усмехнулась: «Ишь ты, владеющий миром!», а вслух заявила:

— Станешь жить с ними в Новограде, я распоряжусь. Выбуты себе возьмете, это моя вотчина. Иди!

Добрыня, изумленный таким поворотом событий, не решаясь возразить, шагнул к двери. Он хотел только просить, чтоб дозволила взять сестру с ребенком в Любеч, а тут вон как обернулось. Ольга вдруг спросила вслед:

— Князь знает?

— Нет, — опешил Добрыня. До того ли князю, да и разве один Владимир рожден от Святослава рабыней?

— Почему?

— Недосуг…

Добрыне очень хотелось сказать, что, не попадись Малуша на глаза княгине у ложницы княжича, так и об этом внуке не знала бы, но он не рискнул. Княгиня снова махнула рукой: «Иди!»

Для себя Ольга уже решила, что синеглазому мальчику достанется Новгород. Он рожден рабыней, но все равно это сын князя Святослава и внук княгини Ольги. Княгиня не догадывалась, что синеглазому Владимиру достанется вся Русь и он сможет сделать то, что не удастся его бабке, — крестить эту страну. Но тогда под Любичем жил маленький мальчик со своей мамой, бывшей ключницей грозной княгини, а сама княгиня отправилась дальше распоряжаться огромной страной.

Глава 43

И еще одна встреча на Луге потрясла княгиню, в одной из весей ей встретилась та самая Лузя, которой выпало выйти замуж в один год с Хельгой. Узнала княгиня свою давнюю приятельницу только по большой родинке на шее и бровям вразлет. Лузя очень постарела, поседела и сама ни за что не подошла бы к правительнице, но на Ольгу вдруг дохнуло детством, она вспомнила, как ходили с Лузей по грибы и ягоды, как потерялись однажды, заплутали на болоте и выбирались буквально по пояс в страшной жиже, вздрагивая от малейшего звука. Как вместе с другими подругами на спор переплывали речку, спрятав одежду в кустах, а та, что сторожила, отвлеклась, и озорные парни все перепрятали, пришлось до посинения сидеть в воде, пока виновница не разыскала рубахи.

Хотя Ольга и была моложе Лузи лет на пять, но их все равно связывали воспоминания детства. Княгиня позвала к себе бывшую подругу. Когда та пришла и низко склонила голову, приветствуя всесильную правительницу, Ольга рассмеялась:

— Лузя, да ты никак меня не узнала?

— Как не узнать, узнала, княгиня. Здрава будь.

Ольга заметила, что у Лузи глаза красны и губы дрожат. Долго пришлось вытягивать из бывшей подруги, отчего это, не хотела женщина говорить княгине свою печаль. Но потом рассказала: ее младший сын слюбился с красивой девушкой, просил мать и отца сосватать. Лузя с мужем согласились, им невестушка тоже понравилась — тихая, скромная, ласковая и красива очень. Ее родители дали согласие, но беда в том, что девушка глянулась и их князю. Нет, князь Смелк не собирался жениться на простой девчонке, но вот взять ее по праву «княжья» случая не упустил. Ладно бы просто взял в первую ночь, так ведь держал у себя долго, а когда отпустил наконец к мужу, молодая женщина была сама не своя, никого не хотела видеть, ни с кем говорить. А еще через несколько дней утопилась. Сын Лузи не смог перенести такого, князя подстерег и из лука застрелил, его самого княжьи гриди тут же убили, отца замучили, а дом сожгли. Два старших сына Лузи погибли в походах, снохи с детьми живут при ней, теперь у них лишь выкопанная землянка да голодная смерть впереди. Лузя плакала:

— Дети-то не виноваты….

Княгиня задумалась, это был не первый случай, когда из-за права князя на первую ночь с красивой девушкой в семью приходила беда, молодые мужья не прощали женам рождение первенца от князя, точно те виноваты в своей порче. Иногда и сами князья гибли от рук бедолаг. Ольга вдруг представила себя на месте девушки, вынужденной отдаваться нелюбому князю, часто старому и развратному, ей стало мерзко.

Княгиня распорядилась, чтобы всю семью отправили в Вышгород на ее двор и устроили там. Но главным было не спасение Лузи с ее снохами и внуками, а то, что Ольга отменила «княжее»! Своим гридям, оставленным на погостах, княгиня наказала следить за такими случаями, а местным князьям объявила, что, если узнает, кто пользовался таким правом, сама то, чем пользовался, отрежет! Мало кто поверил, но Ольга тут же показала, что вполне способна выполнить угрозу: в первой же веси, обнаружив, что никто не собирается выполнять приказ, она велела оскопить боярина, посягнувшего на чужую молодую жену. Это было невиданно! Боярин не из самых сильных, но то, с какой злостью княгиня расправилась с бедолагой, заставило содрогнуться остальных. Все поняли: с Ольгой шутки плохи.

Свенельд, узнав об этом случае, долго хохотал, что ж, пусть лучше так распоряжается, чем в его дела влезать.

Воевода ошибся, лишение князей и бояр права «княжея» не помешало Ольге распорядиться и остальным, причем так, что Свенельд узнал о ее деятельности, когда возражать было уже поздно. Княгиня буквально прибрала к рукам всю страну. Свенельд даже ахнул:

— Ай да баба! Всех обскакала!

Не оставалось ничего, кроме как верно служить новой правительнице. Но Свенельд предпочел служить новому князю Святославу, с которым чувствовал себя на месте. А Ольга? Ну что ж, со временем князь Святослав возьмет все в свои руки, мать отодвинет на задний план, а он, Свенельд, возьмет в руки самого князя, как было и при Игоре.

Все вышло так, да не так.

Глава 44

Много лет Любомир спасал и спасал князя ради его жены. Для чего? Чтобы слышать скупое «спасибо» от Ольги? Совсем нет, просто он понимал, что для любимой женщины важен этот человек. Видел, что не любит, знал, что не всегда и уважает, но ничего поделать не может. Ольге нужна власть, а ее давал только князь Игорь. Любомир не раз спрашивал себя, сколько это будет продолжаться. Он хорошо понимал, что княгиня гораздо больше, чем ее муж, достойна править, но на Руси не правят женщины, их удел быть на шаг позади мужа, даже если очень хочется быть на два впереди.

И вот князя нет, стоило Любомиру только раз не поехать с ним в полюдье, как произошла трагедия. Он очень боялся, чтобы в глубине души Ольга не обвинила его. Хотя в чем могла обвинить? Игорь решил обобрать древлян, невзирая на договоренности, он нарушил роту и тем самым приговорил себя. Любомиру очень не хотелось думать о судьбе князя Игоря и его страшной кончине, но не думать не мог. Княгиня оказалась мудрой, она взяла все в свои руки. А как могло быть иначе? Выйти замуж за Мала? Но это не Игорь, тот не позволил бы жене править за себя во время отлучек. Ольга права, как всегда, права.

Но от понимания, что человека, стоявшего между ними, больше нет на свете, почему-то легче не становилось. Пришло понимание другого — она никогда не допустит к себе слишком близко. Не потому, что верна памяти мужа, а потому, что побоится разделить власть с кем угодно. Ту, которой она так жаждала и которую так долго ждала. Но Любомиру не нужна ее власть, он любит Ольгу даже сильнее беспомощной, какой ее не видел никто. Она знает это. Почему же так боится быть слабой женщиной, боится просто прислониться к сильному плечу, поведать о своей боли? После редких ночей, что они проводили вместе, княгиня становилась холодной, как лед, держалась надменно и отчужденно. Столкнувшись с таким впервые, Любомир недоумевал, что с ней?! Несколько часов назад замирала от одного прикосновения, закусывала губы, чтобы не вырвалось ни звука, горела под его руками, а тут вдруг… Тогда обиделся, уехал надолго, пока сама не позвала. Потом понял — она не может простить даже той ночной зависимости от него и своей неспособности совладать со страстью. Когда понял, захотелось прижать к груди, погладить по волосам, точно маленькую девочку, объяснить, что она властна над ним во стократ больше, что он никогда не воспользуется ее беспомощностью. Не случилось.

Прошло время, и она уже справилась со всем. Любомир не раз задумывался о том, что пора уходить из ее жизни. С тем и торопился к княгине, совсем не собираясь ни о чем напоминать. Но Ольга сама заговорила о гибели мужа.

— Ты мог его спасти? — княгиня резко обернулась, Любомир поразился жесткости ее взгляда.

— Как? Я был далеко.

— Предвидел?

Любомир вздохнул, честно говоря, надоело предвидеть все неприятности, какие князь навлекал на свою голову, точно специально, чтобы ее оторвали.

— Кто же мог знать, что он пойдет на Мала еще раз? Не там выгоду искал.

— Свенельд виновен?

— Может, немного и он, да только князь сам роту нарушил…

Ну что он ей объясняет, ведь хорошо все понимает, просто княгине хочется услышать, что никто, кроме самого Игоря, в его смерти не повинен! Словно душу пытается облегчить.

Любомир радовался, что в ту минуту был далеко в Новгороде. К счастью, иначе Ольга заставила бы его, а не Свенельда убивать древлян. Что теперь будет? Уже отомстила, залила кровью могилу мужа, а что дальше? За Мала замуж не пожелала, сама будет править. Хорошо, что Святослав не любит Киев и бояр тоже, иначе и он бы встал поперек Ольге. От этой мысли Любомир даже содрогнулся. Как повела бы себя княгиня, случись ей бороться за Киев с любимым сыном? Заглянув глубоко в душу, он понял, что не уверен в ответе.

Но Игоря давно нет, а Святославу власть не нужна, вернее, нужна, но не та. Что же теперь будет с самим Любомиром? Столько лет он помогал и ждал, ни на что не надеясь. Княгиня свободна и вольна выбирать себе кого угодно, но вряд ли выберет давнего друга. Нет, не выберет, он ничего не может ей добавить, а потому стал совсем не нужен.

Но Любомир ошибся, Ольге была нужна его помощь. Много лет он берег отца, теперь княгиня просила… беречь сына! Первой мыслью было отказаться. Он устал быть всегда под рукой, жертвуя собой, спасать и спасать, хотелось отдохнуть. Но не пришлось.

В глазах Ольги, когда та подняла голову, стояли слезы. Это было настолько неожиданно, что Любомир даже замер. Только ему позволено видеть княгиню слабой и нуждающейся в помощи, остальные такого права не имели, для остальных она была всегда сильной и властной. Вот за это право он и платил своей жизнью. Мелькнула мысль, не слишком ли дорога плата, но тут же затерялась в горячей волне жалости и сострадания, захлестнувших Любомира. Он любил, все еще безнадежно любил эту женщину и ничего не мог с собой поделать. Увидев слезы княгини, понял, что поедет к Святославу, будет рядом с ним столько, сколько нужно, теперь станет беречь сына для матери, как берег его отца. С другой стороны, хорошо, что Святослав, с ним легче, чем с Игорем. Этот точно знает, чего хочет, силен и не капризен. Но сам Любомир уже немолод, не станет ли обузой для молодого князя?

И еще одна нехорошая мысль мелькнула у Любомира — он много лет был при князе Игоре, точно приглядывал за ним по воле его жены, теперь предстоит приглядывать за Святославом? Зачем? Чтобы не мешал матери и не претендовал на Киев? На сердце было тошно, кошки скребли, но выхода все равно не видно. Любомир снова собрался к Святославу в Новгород.

Глава 45

Прошли годы, уже подрос младший сын Игоря Улеб, княгиня стала задумываться о его будущем. Святослав рано стал самостоятельным, Ольга сама отдала мальчика в дружину, надеясь, что опытные воеводы сделают из него хорошего воина. Сделали, в результате мать не видит сына совсем. Он вполне успешно выполняет княжеские обязанности — ездит в полюдье, сопровождает караваны, воюет со степняками, которых хлебом не корми, дай напасть на приграничные города и веси Руси. Всем хорош Киев и расположен отлично, одно плохо — степь недалече, того и гляди, чтоб не встала новая беда под стенами. Пока князь Святослав гоняет печенегов и хазарские отряды от своих границ лихо. Отроки, которых он привел с собой из Новгорода, были отлично выучены и действовали лучше Свенельдовых, привыкших воевать больше против отдельных славянских племен. Печенеги даже притихли, точно понимая, что на защиту Киева встала какая-то новая, хорошо обученная сила.

В одном не сходятся мать с сыном — Святослав ненавидит греков, считая их продажными и все, что с ними связано. Сын и слышать не желает о новой вере, все попытки княгини объяснить, что не ромеи ее придумали, что они и сами когда-то крестились из язычества, разбиваются как о глухую стену. Отговорка у него одна — дружина языческая, и я тоже не должен менять веру. Пока князь говорит уважительно, но его голос все чаще выдает раздражение, ответы становятся все резче. Еще немного, и он закричит в ответ на попытки склонить к византийской вере. И княгиня не понимает, отчего это: то ли так ненавидит греков, то ли так верит волхвам. Совсем другое дело Улеб.

Ольга усмехнулась, братья абсолютно непохожи друг на дружку, один в свою мать, другой в отца. Святослав крепкий, коренастый, с круглой, всегда бритой, как у простого дружинника, головой, оселедцем на затылке, длинными усами, вечно загорелый, вдел в ухо серьгу. Улеб светлый, мягкий, высокий и стройный, с нежным румянцем на щеках, у него еще не растет борода, но и не будет щетиной, это сразу видно. Святослав без возраста, про него одинаково можно подумать и как о молодом, и как об умудренном годами воине. Про Улеба сразу скажешь, что молод. Младший не рвется в дружину, ему ближе книги и беседы с Григорием. Окажись Улеб не столь покладист, Ольга вряд ли приняла бы его как родного сына. Когда после родов сгорела в горячке мать Улеба, князь даже растерялся. Все взяла в свои руки Ольга, случайно оказавшаяся в Киеве, она забрала мальчика, приставила к нему кормилицу и воспитала как своего. Князь был жене премного благодарен. Верно говорят, что не те родители, кто родил, а те, кто воспитал. Улеб звал Ольгу матерью, а она его сыном. Святослав не ревновал (или просто не подавал вида?). Но он был много старше брата, потому материнская ласка ему уже не требовалась, а в поступках князь давно самостоятелен.

Права, не права, кто знает? Кто скажет? Ольга слышала, что князь Олег всегда советовался с волхвами, хотя и сам мог предугадать, что произойдет. Нет, не все смог, своей смерти не предугадал, умер от укуса аспида, что в черепе коня притаился, как и предсказывал ему кудесник. Почему же князь не послушал того, кого слушал всю жизнь? Про все верил, а про свою смерть нет?

Нет, не так, каждому свое, что судьбой предопределено, то и случится, обманывай себя или нет, избежать не удастся. Ольга вдруг впервые задумалась о том, что мог сделать князь, даже зная не только как погибнет, но и сам час смерти. Ну отправил подальше коня своего, но смерти не избежишь. Так стоит ли узнавать загодя то, что будет?

И так во всем в человеческой жизни. Не пошел бы на древлян князь Игорь, если бы знал, что случится? Все равно пошел бы. И случилось то, что должно было случиться.

Ольге очень хотелось заглянуть в будущее, нет, не свое, сыновей. Что станется с беспокойным Святославом? А с тихим Улебом? Раньше бы погадала, поворожила, теперь такие мысли от себя гонит, может только молиться, просить милости к старшему сыну-язычнику, когда-то рожденному после ее горячей мольбы к Богоматери. Однажды она попыталась рассказать Святославу о чуде его рождения, получился только конфуз. Сын сначала недоуменно смотрел на мать, а потом вдруг оглушительно захохотал, совсем как варяг-дружинник:

— За то отца благодарить надо, а не твою святую! Не он, так и Улеба бы не было, не то что меня.

Мать обиделась, она верила в то, что именно горячие молитвы, вознесенные тогда в цареградском храме и позже здесь перед образом Заступницы, привели снова князя Игоря в давно забытую им ложницу, сделали возможным материнство для совсем не молодой уже Ольги. Но как скажешь об этом сыну? Не станешь же объяснять, что его отец редко хаживал к его матери, Ольга никогда бы не призналась, что муж просто пренебрегал ею столько лет. Сама она была твердо убеждена, что чудо произошло благодаря Заступнице.

Святослав насмешник, его синие глаза часто горят лукавым вызовом, даже властная княгиня Ольга побаивается дразнящего взгляда, на что уж она жестка сама, но перед сыном иногда пасует. Хорошо, пока князь все же прислушивается к матери, делает по-своему, но хоть выслушивает. Он хороший сын. Не раз замечала княгиня Ольга, что Святослав норовит высмеять священника Григория, ставит того в неловкое положение. Пришлось поговорить, Святослав обещал больше не трогать бедолагу и слово свое сдержал, просто перестал того замечать. Ольга только вздыхала, какое уж тут крещение, если почтения к священнику нет, но вынуждена была для себя признать, что сын горазд умом, не только мечом, но и словами легко дает отпор любому. Расти бы княжичу за умным отцом или наставником, таким, какой был для Игоря князь Олег. Но вот как повернуло, сначала родился поздно, потом без отца остался. Княгиня женщина, она не может научить взрослого сына всем мужским премудростям, а на такого воеводу, как Свенельд, лучше не рассчитывать, тот все к себе гнет. Хорошо, что Святослав это давно понял. Его дядька-пестун Асмуд уже стар, князь относится к нему с почтением и даже сыновней любовью, но давно уже смотрит как на отжившего свой век воина. Так и есть, воевода хотя и занимается делами, но все больше по-стариковски, он не в силах ездить за молодым князем на коне, хотя в самом седле держится крепко, и все равно князь выслушивает его бесконечные рассказы про былые подвиги. Ольга не раз замечала, что старый Асмуд по забывчивости повторяет одно и то же, а Святослав терпеливо слушает, словно впервые. Все верно, старость надо уважать, Асмуд заслужил уважение.

Глава 46

У княгини появилась задумка, о которой она решила не говорить даже старшему сыну, не то рассмеется в ответ. Но его помощь, чтобы осуществить задуманное, очень нужна, и Ольга просто намекнула, что пора нанести визит грекам. На троне давно Константин Багрянородный, пора подтверждать давние договоры. Князь удивился, война с греками в его планы совсем не входила. Пришлось объяснять, что никто не просит воевать, наоборот, говорить о мире и дружбе. Сын фыркнул:

— Да не трогаю я твоих греков! Пусть сидят спокойно.

Тогда княгиня начала осторожно, исподволь подводить князя к мысли, что надо ей самой, как в бытность князя Игоря, съездить в Царьград, что же Русь сидит за своими лесами, как медведь в берлоге.

— То, что за лесами, хорошо, меньше трогать будут. Вон вятичей вообще никто не трогает, так спрятались.

Ольга не сдержалась, чтоб не напомнить:

— Хазары долезли и в леса.

Упоминание о хазарах вызвало гримасу недовольства у князя Святослава, хуже их он переносил только греков. На вопрос, почему, отвечал, что, хотя хазары и поганый народ, греки еще хуже тем, что всех предают. В его словах была истина, и мать промолчала. Но задумки своей не бросила. Так и привела сына к мысли о своей поездке в Царьград. Посольство у княгини собиралось уж очень большое.

Когда князь Святослав узнал, что с княгиней отправится и Улеб, сначала немало удивился, а потом его синие глаза вдруг блеснули озорным задором:

— А ты не женить ли его везешь, княгиня?

Ольга потеряла дар речи от такой прозорливости сына, она никому даже во сне не говорила о тайном намерении сосватать Улебу императорскую дочь Феодору, как сумел Святослав догадаться?! По тому, как растерянно замерла от его слов княгиня, сын понял, что попал в точку, а по тому, что она растерялась, понял и другое — не хочет, чтобы раньше времени кто-то догадался, зачем едет. И то верно, вдруг откажут, чего же позориться? Святослав примиряюще коснулся ее руки:

— Я никому не скажу, мамо. А сам Улеб-то знает?

— Пока не говорила, — мать все же обиженно поджала губы.

— А ну как у него любушка здесь есть?

— У кого? Он из терема не выходит! Это не ты, детей рожать от ключниц!

В ту же секунду княгиня Ольга пожалела, что не сдержалась, глаза сына вмиг стали жесткими, но насмешка не исчезла:

— Я провожу вас в Царьград, может, тебе удастся привезти сюда царскую дочь, говорят, они все уродины, не то что красивые ключницы.

Святослав, круто повернувшись, шагнул к двери и уже от порога добавил:

— А Улеба жалко, даже слюбиться ни с кем не может!

С того дня как отрезало, сын говорил с матерью ласково, но отстраненно. Больше никогда не откровенничал. С этой минуты он стал жить своей жизнью, ни в чем с ней не советуясь, делая все по-своему. Но в Царьград снарядил, помог пройти пороги и ждал обратно.

Только им пришлось возвращаться полем на конях, слишком долго продержал посольство в Царьграде византийский император Константин Багрянородный.

Глава 47

Улеб немало удивился, когда узнал, что тоже плывет в Царьград. Конечно, интересно повидать дальние страны, но он не понимал и того, почему вдруг сама княгиня собралась так далеко. Мало того, княгиня Ольга везла с собой огромное посольство, а брат на вопросы не отвечал, только улыбался, лукаво блестя синими глазами.

Но как бы то ни было, собрались и отправились. Для Улеба все было внове, даже пока плыли до днепровских порогов, особенно пугала его степь. Лес и степь, такие разные и непримиримые. Когда по берегам явно поредели леса, стало несколько не по себе, точно защиту потеряли, точно прикрывал лес своей силой русичей. Издревле все знали, что из степи, из бескрайних просторов, покрытых травой, вдруг могут вырасти ниоткуда конные отряды степняков, засвистеть их каленые стрелы, задрожать земля под копытами быстрых коней… Если не суметь заранее учуять их приближение или проглядеть эту лавину, то будет беда. Хазары и печенеги просчетов не прощают, и так в каждый переход до моря русичи теряют людей и товары в торговых караванах, а тут такая удача — княжеское посольство! Потому и шел с ними князь Святослав, потому и скакали по берегам Днепра конники, далече выглядывая степняков. И все равно боязно.

Улеб то хватался за свой меч, требуя, чтобы старший брат взял с собой в дозор, то как зачарованный смотрел по сторонам, забывая о могущих появиться внезапно степняках.

На ночных стоянках неприятно было слышать дальние голоса волков, крики степных животных. Для степняка в лесу нет примет, он не может ходить лесом, это лесные жители движутся реками, а всадник с лошадью в лодку не поместится. Продраться через заросли трудно, да и без коня хазарин беспомощен. Зато русичам плохо в степи, балки кажутся одинаковыми, трава пахнет непривычно, глазу не за что зацепиться. Плохо и то, что костры по ночам видно далеко, они привлекают и ночных хищников, и степняков. Князь Святослав на ночь выставлял дополнительные дозоры, заставлял слушать и слушать. Днем те, кто всю ночь смотрел в темноту степи и слушал, без сил валились на дно ладей и спали, чтобы в сумерках снова заступить на свой нелегкий пост. Это принесло результаты, несколько раз замечали конные отряды кочевников, но те ни разу не рискнули напасть. Немного пощипали только на порогах, но так бывало всегда. Русичи в ответ на наскок разметали отряд по степи, собрали стрелы и двинулись дальше.

И все равно князь Святослав скрипел зубами:

— Доколе будем дрожать всю дорогу?!

Ольга возражала:

— Так было от века, степь принадлежит им, они здесь хозяева. С хазарами да печенегами не поспоришь….

— Почему?! По всему берегу Днепра русские кости раскиданы, по всему пути могилы предков, сама земля кровью русской столько раз полита! И сами не живут, и нам не дают. Надо бить Хазарию!

Княгиня снова качала головой, молод еще князь, не знает силы каганата, все ему кажется, что можно так легко с проклятыми расправиться. Князь возражал: нелегко, но можно, и время пришло. Качал головой и воевода Свенельд, мол, неразумен пока князь, не бывал бит в боях, хазары сидят за степью, по Дону к их Итилю не подойдешь, там крепость Саркел, или Белая Вежа, как ее славяне зовут, греки строили, на совесть поставлена. С моря тоже не пройти, Сурожское море заперто крепостями Корчева и Тмутаракани…. Хитрые хазары со всех сторон защитились. Те, кто ходил через их земли с князем Игорем на Бердаа, рассказывали, что шли под присмотром степняков, все время на виду, незамеченным не проскочишь. А хазары сильны, у них войско, как у арабов, обучено и храбростью отличается. Святослав фыркал, слушая такие речи, дергал плечом, но возражать старшим не смел. Однажды, оставшись наедине с братом, Улеб спросил:

— Неужто хазар не боишься?

Князь Святослав насмешливо поглядел на брата:

— Боюсь? Чего их бояться? Надо просто все обдумать, и хазар бить можно, только не с налета, а разумно.

Не понял Улеб ничего в этих словах, кроме того, что Святослав в своих силах уверен. Брат не боится никого, он удачлив в бою, храбр и быстр. Вот бы и ему, Улебу, так, но младшего князя больше интересуют не битвы, а мирная жизнь. Разные они, точно и не одним отцом рожденные. И то верно, Святослав в свою мать удался, а Улеб в свою. Княгиня Ольга, родись мужчиной, тоже была бы крепким воином.

Глава 48

Сначала все казалось удачным, печенеги особо не надоедали, ветер на море был попутный, и пышное посольство княгини Ольги прибыло в бухту Золотой Рог благополучно. Всю дорогу туда княгиня рассказывала младшему сыну о своей первой поездке в Царьград, о красоте города, об утонченности императорского двора, о богатстве Большого дворца…. Ей вторил Григорий, соскучившийся по своему родному Константинополю сверх меры, даже подумывал, не остаться ли? Его вполне пора заменить кем-нибудь другим.

Морские волны издали как небольшие бугры и неотличимы одна от другой. Если не смотреть вдаль и не видеть тугое вздувшееся от ветра ветрило, покажется, что ладья стоит на месте, просто к ней подходит очередной такой бугорок, поднимает на своем горбу судно и опускает вниз. Кормчий, заметив, что княжич подолгу смотрит в воду у края борта, посоветовал этого не делать, будет мутить. Улеб сначала не поверил, но скоро понял, что бывалый кормчий прав, лучше смотреть на воду, бурлящую у носа ладьи или позади нее. Ни степь, ни море князю не понравились, ни там, ни здесь не на чем глазу остановиться. Пока дошли до Босфора, он даже устал от однообразия воды и неба.

Улеб смотрел на вырастающие из морских волн стены Царьграда и думал о том, почему мать вдруг собралась туда плыть и почему так насмешливо смотрел на него брат. Ветерок трепал светлые кудри молодого князя, его щеки разрумянились, глаза горели. Ольга невольно залюбовалась сыном — красив! Улеб похож на Игоря, хотя Ольга и не видела мужа молодым, но понимала, что такой же румянец должен был играть на щеках князя. Ей казалось, что Константин обязательно должен согласиться. Русь стала сильной, с ней вынуждены считаться все соседи, Киев довольно богат, не так, как Царьград, конечно, но все же, а Улеб хорош собой. Говорят, дочь императора некрасива, слишком высока и сутула, но она дочь императора. Ольга обиженно поджала губы, вспомнив смех сына, Святослав прав, Улеб не мог ни с кем слюбиться, но не потому, что слаб, а потому, что молод! Княгиня тут же вспомнила, что сам Святослав был таким же, когда спал с Малушей. Старшего бы тоже женить, да он ни о ком и слышать не хочет. Ольга подозревала, что встречается с проклятой ключницей, но, оказалось, нет, просто слишком бредит дружиной, там нет места постоянным привязанностям. Княгиня смотрела на текущую вдоль борта воду и думала о том, что надо подыскать невесту и старшему. Не у греков, нет, Святослав на византийке не женится, но вокруг много друзей и среди славян. Олег же привозил Игорю жену из болгар, да и степнячка у того была.

Княгиня мотнула головой, отгоняя такие мысли, об этом потом, сейчас главное — Улеб. Для себя она давно решила, что не станет свататься официально прямо на приеме, поговорит с Константином и его женой Еленой тайно. Если согласятся, тогда и сватовство будет, а нет, так нет. Хотя, как это нет?! Внучка Романа Лакапина вышла замуж за болгарского царя Петра, а чем Русь хуже Болгарии?!

Звезды с неба подмигивали, точно знали что-то, чего не знали люди. Кормчий у ветрила показывал воеводе рукой на цепочку облаков по краю водной глади, княгиня прислушалась, говорили о завтрашнем ветре. И как они узнают, откуда завтра будет ветер? Кормчий приказал чуть повернуть ветрило, чтоб ладья шла быстрее, а воевода осторожничал, мол, лучше не торопиться. Старый мореход качал головой, что-то ему не нравилось в нарастающем ветре, стремился поскорее укрыться в бухте Царьграда.

Когда воевода вернулся к княгине, Ольга спросила, о чем говорили. Воевода объяснил и про завтрашний ветер, и про звезды. Это они подсказали кормчему направление ветра. Если звезды Млечного Пути словно бегут, завтра подует с той стороны, с какой лучи у звезд длиннее.

Опытный кормчий оказался прав, к утру поднялся ветер, который быстро пригнал их ладьи к Босфору. Хорошо, что остальные успели подтянуться за княжеской, потому как ветер пригнал и дождливые облака. Дождь был теплый, но сильный, его струи хлестали по обшивке ладей, по палубе, по шкурам, натянутым над местом, где сидела княгиня. Ольга вспоминала свое первое плавание в Царьград. Когда ладьи вошли в узкий пролив между двумя морями, стало не по себе. Казалось, плывут по реке с очень крутыми и высокими берегами, по сторонам нависали грозные скалы. Тогда молодая княгиня услышала, как один купец сказал другому, мол, не приведи оказаться в этом месте в грозу или бурю! Сейчас к струям дождя уже примешивались струи, стекавшие с обрывов Босфора, это добавляло беспокойства. Потому и торопились лодейщики поскорее пройти длинный узкий пролив.

Вдруг справа открылась узкая бухта, она уходила вглубь, теряясь в стене воды, падающей с неба. Славич кивнул Улебу:

— Суд, его греки еще Золотым Рогом зовут.

За бухтой над берегом нависали мощные крепостные стены Царьграда, словно предостерегая всех желающих от попытки нападения на город. Улеб что-то спросил, Ольга не расслышала, Славич чуть громче ответил:

— Нет, князь Олег прошел с ладьями по правому берегу вокруг цепи, которой Суд загораживают, а потом уже высадился к городу. Не гляди, княжич, что стены крепкие, русичи воевали город, и не раз.

Хмыкнув, Славич с удовольствием добавил:

— Боятся греки русов, боя-а-атся….

Ладьи обогнули цареградские стены, и перед ними раскинулось синее-синее море. Точно дожидаясь этой минуты, вдруг прекратился дождь, и на воде засверкали солнечные зайчики. Все замерли, ослепленные такой красотой. Но любоваться было некогда, пора двигаться дальше. Ладьи шли вдоль берега довольно долго, Улеб снова что-то спросил у Славича, тот ответил:

— Греки нас селят на подворье Святого Маманта, а оно за городом. Специально сделали так, чтоб берегом плыть.

И впрямь, они медленно плыли на виду у Царьграда под неусыпным доглядом греческих хеландий, подошедших к их ладьям еще до Босфора. Ольга улыбнулась, сопровождают, но не из вежливости, а из страха. Славич прав, боятся. Пусть боятся, значит, будут покладистей. Княгиня вздохнула, ей нужно, чтобы греки были покладистей.

Когда наконец пристали к берегу, оказалось, что выйти из ладей нельзя, сначала всех должны переписать императорские чиновники, а те не торопились. Близился вечер, русских ладей было много, и чиновники, видно, решили подождать до завтра. Славич предложил отправить на берег кого-нибудь, чтобы сообщить о прибытии княгини, пусть поторопятся, но Ольга его остановила. В прошлый раз она приезжала молодой и мало обращала внимания на сложности, больше любовалась красивым морем, прекрасным городом, все казалось сказочным. Сейчас в Царьград приплыла правительница огромной страны, ей не к лицу суетиться.

— Подождем до завтра. Вели бросить якоря в виду Царьграда и поднять стяги. Пусть видят нас.

Но к их ладьям уже спешили несколько мелких лодок, это были русские купцы, прибывшие в Царьград раньше и захотевшие увидеть своих. Лодки тут же окружили хеландии, один из купцов что-то прокричал чиновнику по-гречески, тот сначала возражал, потом, видно, согласился. Когда лодки пристали к ее ладье, княгиня узнала киевского купца Судислава, тот часто привозил ей из Царьграда всякие диковинки. Купец обрадованно здоровался:

— Здрава будь, княгиня.

— И ты будь здоров, Судислав. Поднимись ко мне, поговорим.

Греки проследили, как прибывшие поднялись на ладьи, но даже после этого не отошли, так и стояли до утра недалеко.

Купцы рассказывали, как дела в Царьграде, жаловались, что не дают выгодно торговать, все норовят скупить себе чиновники, а потом уж сами продают русское добро втридорога. И покупать им позволяют тоже мало что, предлагают старое, порченое. Княгиня задумалась. С ней прибыли русские купцы, привезли много товара, негоже, если их станут обижать рядом с княгиней. Ольга подозвала к себе Славича.

— Скупи весь товар, что привезли купцы, пусть сразу идут на торг, чтоб покупать.

У Славича глаза распахнулись от недоумения.

— Княгиня, убытки понесешь немалые. К чему тебе это?

Ольга задумчиво смотрела на стены Царьграда, нависающие над водой, на светящиеся в темноте огоньки в домах, едва проступающие на фоне темного неба силуэты кипарисов.

— Не хочу, чтобы при мне обижали моих купцов. А с императором про торг поговорю, мы и в другой город товары возить можем. Князь Игорь дорогу к арабам распечатал.

Славич хотел сказать, что хазары так ту дорогу запечатали, что хуже, чем до него было, закрыто. Но не стал выговаривать княгине про мужа, и так тяжелая память. Только мысленно прикинул, насколько полегчает ее казна от такого торга. Купцы, конечно, рады будут.

Утром княгиню разбудил непривычный шум.

У причалов Царьграда стояло множество кораблей со всего света, меж ними и протиснуться трудно. Разноцветные паруса поникли без ветра, отовсюду слышался разноголосый гомон, гортанная речь смешивалась с певучей. Кричал, зазывая покупателей, продавец рыбы, его товар шел прямо с лодчонки, дальше скупщики продадут ее на улицах гораздо дороже. Княгиня с интересом смотрела на полосатые халаты арабских купцов, на их навороченные чалмы, на толкущихся и галдящих людей. В Киеве тоже было много купцов со всего света, но такого количества Ольга не видела. Правы купцы, Царьград и впрямь центр торговли, не зря сюда стремятся. За много лет княгиня успела подзабыть немолчный гомон Суда, его многоликость и многоголосие.

Наконец на княжескую ладью прибыли чиновники и принялись важно переписывать всех прибывших. Княгиня сделала знак Славичу, чтоб пока молчал, хотела сначала сама посмотреть, как обходятся с русскими цареградские мужи. Посмотрела и не выдержала, ушла в свой шатер, поставленный на ладье, велела позвать к себе чиновника. Было слышно, как тот долго препирался со Славичем, Ольга хорошо понимала греческий, недаром много говорила на нем с Григорием. Самого священника она поместила на дальнюю ладью, чтобы не мешал пока, и сейчас порадовалась этому. Григорий наверняка бы давно не выдержал и стал говорить чиновнику о том, кто сидит под шатром.

Чиновник шагнул в шатер, чуть согнувшись, с весьма недовольным видом. Княгиня сидела, спокойно глядя на него, не сделав ни приглашающего жеста, ни единого движения. Снаружи ярко светило солнце, под пологом было много темнее, вошедший не сразу разглядел Ольгу и какое-то время стоял, озираясь. Первым, что выхватили его глаза, были связки мехов, которые княгиня специально велела положить на видное место. Оторвать глаза от такой роскоши чиновник был не в силах, даже потом, разговаривая с Ольгой, он все время косил на скору.

Славич напомнил чиновнику, что держать ладьи княгини Руси наравне с судами простых купцов негостеприимно, вряд ли император Константин это одобрит. Чиновнику мало что говорило имя княгини далекой страны, и он не торопился исправлять свою оплошность. Тогда Ольга начала говорить сама. Она посетовала, что в свой предыдущий приезд была встречена много лучше, император Роман Лакапин оказывал ей всякое внимание. Упоминание опального правителя почти рассмешило чиновника.

— Роман Лакапин давным-давно не император, русская архонтесса слишком редко бывает в Константинополе…

Ольга кивнула:

— Да, у меня довольно дел в моей стране. Она много больше Византии, поэтому требует заботы. А про императора Романа я знаю, слышала про Принцевы острова. Я приплыла к императору Константину, мы встречались, но тогда он был еще юношей, хотя уже женат.

Чиновник забыл про меха, по тону, которым говорила архонтесса, было ясно, что она достаточно хорошо знакома и с императорской семьей, и с делами самой Византии. Служитель стал намного более покладистым, он быстро переписал всех оставшихся и поспешил на берег. Княгиня подозревала, что не столько чтобы заняться другими судами, сколько чтобы доложить, кто именно прибыл. В Царьграде успели забыть грозные суда русов под стенами города во времена князя Олега, а про князя Игоря помнили только, что сожгли его флот у Иерона. Про то, что императору пришлось откупаться во время второго похода, мало кто знал, ни к чему такое знание в Царьграде. Но посещение чиновника сдвинуло дело с мертвой точки.

За Ольгой прислали большие носилки, в них вполне могли поместиться двое, но Улеб наотрез отказался и отправился к городу вместе с воеводой пешим, хотя снова начал лить теплый, но частый дождь. До подворья Святого Маманта он добрался совершенно промокшим, но быстро обсох у огня. Княгиня хорошо помнила, что лето в Царьграде теплое, потому не переживала за сына.

Так началось их пребывание в Царьграде.

Царьград очаровал Улеба, никогда не видевшего такого количества домов. Особенно поразило его то, что дома сплошь каменные. Киев, Новгород, Чернигов да и другие города Руси деревянные. На Руси много дерева и мало камня. Потому горят легко, потому и не стоят вечно. Ольга возражала — дерево, оно живое, оно дышит, камень тяжело отопить зимой, хотя он и крепче. Славич усмехался другому — в Царьграде совсем не все дома каменные, это только раскрас такой, внутри дерево и не лучшее, не дуб, как на Руси, а только доски, к тому же пилой пиленные, а не топором рубленные. А сверху налепили алебастр красивыми изгибами, точно из камня выточено. Стукни по такому, и отвалится. Княжич с сомнением качал головой, но однажды увидел, как отвалившийся кусок штукатурки обнажил действительно деревянные внутренности, покрытые сизой плесенью, и брезгливо поморщился. И впрямь в Царьграде все богато только снаружи, а копни вглубь, вот такая же плесень? Тогда прав брат, сама империя сгнила внутри под красивой наружностью.

От таких крамольных мыслей Улебу стало не по себе, и он перестал ходить с купцами по городу, кроме самого центра, где отвалившуюся штукатурку тут же возвращали на место.

Княгиню интересовали другие дела, она ходила на рынок, смотрела, сравнивала цены с киевскими, примечала, что и почем продают, что берут охотней. Ну, скору и воск понятно, своего зверья нет, и воск для свечей, которых жгут много, тоже нужен. Но, оказалось, ромеи охотно берут русский хлеб, у них свой мельче зерном, да и колосом короче. Ольга загляделась на льющуюся реку зерен, надо это обдумать, русичи все чаще садятся на местах постоянно, реже переходят с одного на другое. Места еще много, но уже мало кто под каждое поле выжигает новый лес, больше готовят рядом два-три поля и сеют по очереди. Пока одно дает зерно, два других отдыхают, потом наступает очередь следующего, а предыдущее идет под пар набираться силушки, какую люди своими посевами вытянули. Купцы дивились — женщина, а мыслит, как хороший глава рода, все про прибыток и выгоду разумеет.

Ромеи ждали товары русских купцов, но не дождались, даже пришли с вопросом, мол, когда же торговать будете. Княгиня удивленно приподняла бровь:

— Мои купцы уже все продали.

— Как?! — возмутился чиновник. — Не имеют права без разрешения!

Ольга в ответ недобро усмехнулась:

— Я все купила, а буду ли торговать — про то пока не знаю, может, подарю кому, а может, нищим у рынка раздам!

Чиновник зубами заскрипел от бессильной ярости, но возразить ничем не мог. Так и лежали на подворье связки скоры, стояли бочонки с медом и воском, пылились огромные мотки скрученных пеньковых веревок. Только рыбу да зерно, что привезли, княгиня велела продать сразу, чтоб не испортились. Да те меды, что сбраживаться начали, тоже распорядилась открыть, но продавать не стала, каждый день на подворье шумели богатые столы. Туда с охотой заходили местные купцы и даже чиновники поменьше, пили, ели, говорили. Хмельные языки быстро развязывались, выведать секреты становилось все легче. Казалось, еще немного, и сам император пожалует на подворье, чтоб испить чашу хмельного меда.

Но это только казалось, базилевс жил своей жизнью, она никак не соприкасалась с жизнью торгового ряда, разве что на ипподроме да в дни великих праздников, и то издали, могли видеть купцы и люд попроще своего императора. Он не сидел за одним столом даже с самыми лучшими воинами, его приемы были строго расписаны, никому не могло прийти в голову предложить базилевсу кубок вина, на то есть специальные люди, отвечающие за каждый глоток, каждую крошку, которая попадает на императорский стол.

Византия не Русь, император считался получившим власть от Бога, даже если в действительности получал ее, зарезав предыдущего правителя или женившись на убийце своего мужа. Базилевс должен был выглядеть недоступным для простых смертных, чтобы ни у кого даже мысли не возникло уравнять себя с богоданным! Иначе беда, иначе потеряется власть! И императоры Константинополя все усложняли и усложняли ритуалы приемов в Большом дворце, те выглядели все пышнее и красочнее, а за закрытыми дверями недоступных для посетителей комнат пряталось обыкновенное запустение. В Большом дворце, как во всем городе, и во всей империи, красивый фасад скрывал полуразвалившееся нутро. Но об этом не должен был догадаться никто, тем более чужаки! Послов встречали далеко на границе империи, везли вроде и с почетом, но самой дальней и неудобной дорогой, показывая по пути множество укрепленных крепостей, пусть поймут, что на Византию нападать не следует, себе дороже. В самой столице держали под неусыпным надзором, в специальном дворце, не давая носа высунуть наружу. Если был угоден, то всячески угождали и одаривали, если нет — обращались пренебрежительно и грубо.

Русская архонтесса прибыла в Константинополь в непонятном качестве, жить остановилась у себя на подворье вместе с остальными купцами, вроде и товары привезла, а оттого не запретишь на рынки ходить. Сопровождают ее всюду, но запереть пока не могут. Странная женщина эта архонтесса. И ломают головы советники императора, как ее принимать. Сам Константин Багрянородный помнил молодую русскую княгиню, когда-то появившуюся у императора Романа и так понравившуюся самовольному узурпатору. Константин был еще молод, по-настоящему боялся пышных приемов и необходимости предстать перед большим количеством чужих разодетых и расфуфыренных людей, молодому императору больше нравились огромные залежи толстых фолиантов и свитков рукописей. С тех пор прошло много лет, изменился мир, изменился и сам император Константин, теперь он очень любил приемы и знал в них толк. Во дворце прибавилось блеска, вокруг трона золота, сами приемы стали еще более сложными, расписанными буквально поминутно. Но прибывшая архонтесса не подходила ни под один из готовых сценариев, и никто не знал, как к ней относиться. Вот и ходили на подворье Святого Маманта чиновники, вынюхивая, выглядывая, подслушивая.

Ночь в Царьграде начиналась как-то сразу, без длинных сумерек. Княгиня, привыкшая к вечерним зорям, удивлялась. Звезды вспыхивали в ставшем вмиг черным небе, точно светлячки на лесной полянке, светили ярко, кажется, даже были крупнее. Ольга находила привычный ковш с Маткой, главной звездой неба, вокруг которой крутятся все остальные. То, что Матка была на месте, успокаивало. Находить главную звезду ее научил еще отец для того, чтобы не заблудилась. Мать смеялась: где может заблудиться ночью девочка, которую никто не отпускает одну далеко и днем? Но отец качал головой — не всегда она будет при матери, мало ли как повернет жизнь. Кто же мог угадать, что такое умение вдруг поможет великой княгине через много лет.

В Царьграде душно, с утра печет жаркое солнце, от него не скрыться даже в тени, горячий воздух обволакивает, не дает дышать. Ольга раскрывала окна, освобождала шею, прикладывала к ней мокрый плат, обмахивалась чем-нибудь, но помогало мало. На подворье от жары мучились все — и люди, и животные. Особенно доставалось северянам, вообще не привыкшим к такому пеклу.

В Большом дворце у императора и в других домах богатых цареградцев обязательно протекали ручейки, над которыми были устроены настилы для сидения. В тени растущих по их берегам деревьев над водой было значительно легче переносить жару. Но на подворье такого ручейка не было.

Ольга вздыхала: сколько еще ждать? Купцы в этот раз почти не продавали добро, что привезли, потому справились быстро, скоро пора собираться домой, а греки все ходят и ходят с новыми уточнениями. Княгиня не может понять, почему тянет император, какая разница, как она пройдет к его трону, на полшага ли впереди своих спутниц или на целый шаг? Если так необходимо, Ольга готова была нанести визит вообще в одиночку. Такое предложение привело чиновников в ужас, как же можно, это будет неуважением к августейшей особе! Княгиня переспросила:

— К чему?

Важный надутый чиновник посмотрел на нее так, словно княгиня сказала что-то совсем крамольное:

— Не к чему, а к кому. К императору!

Ольге очень хотелось сказать, что она не оскорбит императора и его семью, она вспомнила молодого Константина, живущего с оглядкой на всех, даже на свою жену Елену. Если император не изменился за эти годы, его обидеть несложно. Но она уже поняла, что с цареградскими чиновниками нужно быть очень осторожной, если сейчас этот надутый индюк решит, что она может повести себя не так, как написано в их правилах, придется сидеть еще два месяца. Княгиня Ольга вдруг чуть хитро прищурила глаза:

— А не может ли такой почтенный и сведущий в придворном этикете человек, как Андроник, подсказать правила поведения у императора, чтобы я смогла попасть на прием как можно скорее?

Уловив неудовольствие во взоре чиновника Андроника (вот еще, станет он обучать варварку вести себя в Большом дворце!), княгиня улыбнулась:

— Я щедро отблагодарю.

Уже через несколько минут связка красивых соболей перекочевала из рук Ольги в руки чиновника. Тот улыбался княгине в ответ как родной.

Ольга ошиблась в одном — почувствовав, что у русской архонтессы, как ее называли греки, есть отличные меха, чиновник Андроник не торопился организовывать ей прием, зачем, ведь можно вытянуть еще и еще подарки. Он усиленно обучал княгиню манерам константинопольского двора, но притворно сочувственно качал головой, мол, император занят, император болен, император уехал из города и вернется только через несколько дней. Ольга уже и сама поняла, что зря связалась с чиновником.

Княгиня велела позвать к себе Остромира, купца, с которым часто советовалась. Новгородец пришел только к вечеру, был вне Царьграда. Вошел, по привычке склонившись у входа, поклонился поясно:

— Здрава будь, княгиня.

— Здоров и ты, купец. Как узнать, в городе ли император?

Купец усмехнулся:

— Так чего узнавать-то? Завтра скачки на ипподроме, император там будет.

— Он уезжал куда?

Купец покачал головой:

— Того не ведаю, княгиня. Если нужно, можем узнать.

— Мне не то нужно, — махнула рукой Ольга. — Сидеть ожидаючи надоело. Как попасть во дворец скорее?

Остромир усмехнулся:

— Есть чиновники, которые помогут. Только платить нужно.

— Да я готова заплатить! — взорвалась княгиня. — Сколько ждать можно?! Веди сюда своего чиновника!

Купец чуть смущенно почесал затылок:

— Да нет, княгиня, я уж сам. — И тут же опомнился. — Если позволишь.

— Позволю! — кивнула Ольга.

Глава 49

Княгиня была не совсем права: не только чиновники, но и сам император затягивал встречу с архонтессой. Дело в том, что каждый прием тщательно готовился не только из-за большого количества церемониальных сложностей, но и из-за оформления Большого дворца. Византия уже давно не была столь богатой, как казалась извне. На ее троне без конца менялись правители, каждый из которых оставлял следующему все больше проблем и все меньше денег в казне. Константинополь постоянно подкупал соседей, одаривал тех, кого не удавалось просто купить, содержал огромную армию наемников, воевал. Это требовало огромных средств, которых у империи уже просто не было, внешние блеск и роскошь были зачастую дутыми, для показного богатства на приемах в определенные залы сносились все мало-мальски ценные предметы, способные поразить воображение несведущего человека. Поэтому требовалось много времени, чтобы все подобрать, распределить, предусмотреть.

Кроме того, император не мог понять, зачем снова приплыла эта странная архонтесса. Он вспомнил жену русского правителя, приезжавшую в Константинополь еще при его тесте, тогда она ничего не просила, только подтвердила договор между Византией и Русью. Роману Лакапину было не до далекой заснеженной Руси, он согласно покивал головой, кажется, крестил саму архонтессу, и на том все закончилось. Позже ее супруг архонт Игорь дважды ходил на Византию, но в первый раз его флот почти полностью сожгли, а остальное войско разметали, а во второй император Роман не допустил варваров до столицы, перехватил далеко за ее пределами и откупился. Константин признавал, что тесть поступил верно, ведь он и так сидел на троне непрочно, немного погодя скинули свои собственные сыновья. Константин усмехнулся, а уж тех сбросил он сам.

Император знал об этой огромной стране гораздо больше, чем его чиновники.

У Константина, как и у всех до него, была хорошо налажена разведка. Люди, постоянно ездившие в Киев, подробно рассказывали Константину Порфироносному про то, что творилось у опасного соседа. Хотя Византия и не граничила с Русью, как с Болгарией, но в Константинополе хорошо помнили, что русы могут появиться в Золотом Роге внезапно. Лучше знать, что там творится, заранее подкупить тех же хазар или печенегов, чтобы перекрыли пути подхода русского войска к границам Византии, чем откупаться от напасти под своими стенами. Император даже включил полученные сведения о русах в свой труд «Об управлении империей» как пример варварского образа жизни. И все же вынужден был признать, что они уже далеко не варвары.

Константин ходил взад-вперед по своей комнате в Большом дворце. Зачем прибыла эта архонтесса? Что ей на сей раз нужно в Константинополе? Просить мира? Но у них нет войны с Византией. Константину не до войн, на них нужны деньги, а в казне давно пусто. Император вздохнул, ему досталась разоренная непомерными расходами страна, но об этом никто не должен догадываться, ведь Византия сильна не только мощью своих легионов, богатством своих торгов, но и усилиями дипломатов, своей репутацией богатой страны, способной купить всех и вся. Пока в это верят, многие побоятся выступать против империи. Но стоит хотя бы одному заподозрить, что за внешним богатством скрывается дырявая казна, и все рухнет! Поэтому так тщательно выверялся каждый шаг посла или любого другого правителя, прибывшего в Константинополь, поэтому так редко устраивал приемы император Константин, то и дело сказываясь больным или очень занятым.

Глава 50

В распахнутое окошко тянуло дымом. Княгиня откровенно скучала, а потому вышла из дома во двор посмотреть на постояльцев, поговорить с кем-нибудь. Помимо русских купцов, там оказались и несколько арабских, видно, каравану уж совсем негде было остановиться. Но русичи всегда рады потесниться, арабы привозят красивые вещицы, можно и себе купить для торга в Киеве, и с ними о чем договориться, да и просто интересно поговорить с бывалыми людьми.

У теплого моря не то что в Киеве, днем жарко, а по ночам зябко, вот и жгут костры те, кто спит не под крышей или просто сторожит свое добро. Леса мало, в костер подбрасывают не поленья, а сухой хворост или просто солому, оттого он на мгновенье вспыхивает и тут же почти гаснет снова. В огонь, видно, попало что-то негодное, потому и дым едкий, и запах тяжелый, но Ольга все равно подошла ближе, с интересом приглядываясь к обветренным, темным от загара и пыли лицам, заросшим бородами. Караван пришел только сегодня, люди не успели отдохнуть, в их глазах еще бесконечная дорога и ожидание опасности. Бороды у купцов разные, у кого гуще, у кого пожиже, кучерявые и тощие седые. Сами купцы тоже разные, одни тонкие, как древесный сучок, другие — точно бочка, как таких лошади выдерживают? Высокие и низенькие, толстые и худые, старые и молодые, они были одинаково обветрены и прожжены солнцем, покрыты неистребимым слоем пыли и копоти от костров. На всех печать дальних странствий.

Вдруг чуть в стороне истошно заорал привязанный к столбу осел, то ли его забыли покормить, то ли спал стоя и что-то увидел во сне. Княгиня вздрогнула от неожиданности. Сидевшие у костра невольно оглянулись и тут заметили знатную женщину, невесть откуда взявшуюся у костра. На секунду все замолчали, первым опомнился хозяин осла, он закричал на глупое животное, и рев прекратился. Сидевший ближе к княгине купец изогнулся, насколько позволяла ему поза, и, приглашая, повел рукой, заговорив на своем языке. Ольга ответила по-гречески:

— Я не знаю вашего языка.

Ей не успели ничего больше сказать, подскочил Ерим, затараторил по-арабски, потом по-русски стал звать княгиню в дом. Та возразила:

— Дай с людьми слово молвить. Хочу с купцами арабскими поговорить, чтоб и к нам на Русь чаще ходили.

Ерим только рукой махнул, от дверей дома уже бежал челядник со скамьей, чтоб сесть княгине. Но купцы, не понимая еще, кто она, уже потеснились и подвинули один из тюков ближе к огню. Ольга села на мягкий тюк и поинтересовалась, говорят ли гости по-гречески. Конечно, говорят, на многих языках говорят, но она не ромейка, так кто же?

Ольга рассмеялась, сделав Ериму знак молчать:

— Откуда знаете?

— По выговору, и одета ты, матрона, не по-ромейски.

Княгиня с удовольствием кивнула:

— Я из Руси, из Киева.

— Киева? — было видно, что ответ удивил купцов. Старший собрал в кулак свою курчавую бороду, хмыкнул. — Куяб? Что привело знатную женщину так далеко?

Ольга ответила просто:

— Приплыла к императору, жду приема.

Послышались возгласы недоверия.

— Почему вы мне не верите?

— Император не держит своих гостей вместе с купцами, они живут в отдельном дворце и не выходят к купцам…

В ответ Ольга рассмеялась:

— А я его и не спрашивала! Приплыла со своими купцами и поселилась вместе с ними.

Увидев откровенное изумление в глазах бывалых путешественников, видно, впервые видели такую непокорную гостью, она совсем развеселилась:

— Пусть себе зазнается этот император Константин! Скажите лучше, бывали ли вы в Киеве?

Старший покачал головой:

— Не доводилось, труден путь в твою страну, женщина.

Ерим не успел сказать, чтоб разговаривал с Ольгой повежливей, все же княгиня, та снова перебила:

— А что привезли в Царьград?

Арабы недоуменно уставились на княгиню, никто не называл Константинополь Царьградом, потому и не поняли, о чем женщина спрашивает. Сообразил все тот же Ерим:

— Царьградом русичи ромейский Константинополь зовут.

Княгиня еще долго сидела на мягком тюке, слушая и выспрашивая, рассказывая и завлекая купцов в далекий Киев. Позже в ложнице качала головой:

— Через хазар купцам ходить тяжело, что арабским, что нашим, русским, оттого и мало их в Киеве….

Улеб возражал:

— Как же мало, княгиня? Вон сколько. Новоград на том и стоит. Да и наш Подол живет торгом.

— Больше надо, больше! — вздыхала Ольга и задумывалась, как справиться с хазарами. Те хорошо сидят, сами ничего не выращивают, не мастерят, все чужим добром норовят богатеть. Мимо Саркела да Итиля не пройдешь, оттого и храбры хазарские беки, как пауки в центре паутины, никого не пропустят без десятины, а то и простого грабежа. Княгиня снова вздыхала, ладно бы десятину, Новоград вон тоже берет и правильно делает, но ведь хазары еще и дань имеют с тех же вятичей и радимичей, давно ли сам Киев платил? Князь Олег много крови царю Итиля попортил, многие славянские племена под свою руку взял, но остались еще те, кто дань дает. В Итиле много славян на невольничьих рынках волюшку свою потеряли. Только не подойдешь к их стольному граду незамеченным, ловко хазарские правители свои крепости поставили. Дон Белой Вежей, Саркелом, заперли, к Сурожскому морю не пройдешь мимо Корчева и Тмутаракани, крепости стоят по двум берегам узкого прохода, точно часовые. Потому и не боится царь хазарский русичей, что нет им ходу к его стольному граду. Дважды князь Игорь ходил, да только с ведома и согласия хазар, а в последний раз дело худо обернулось, едва сам ноги унес, дружину по степям хазарским растеряв. Ольге даже вспоминать тот поход не хотелось. И ничего придумать не могла, хотя о походах никогда и не помышляла, то дело мужское, ей лучше договориться бы о торговле. Может, и с хазарским царем тоже смогла бы? В Царьград приплыла, если и туда сходить? Мысль была неожиданной даже для Ольги, опасней дела не найти, чем отправиться в Итиль, но Ольга на то и Ольга, что забыть о таком не могла, даже в императорском дворце раздумывала, не спросить ли помощи у Константина, ромеи с хазарами всегда договариваться умели. И попросила бы, не повернись дело так, как повернулось.

Глава 51

Зря император столь долго томил русскую княгиню в ожидании приема, за это время она успела увидеть то, чего видеть не должна была. Женщина в Царьграде не могла идти куда хотела, по крайней мере, ее должны были сопровождать. Княгиню провожали, но свои, русские, потому и показывали не только блеск цареградских храмов и дворцов, а все больше по ее же просьбе рынки, улицы, где жил простой народ. Опасно это было, но только так можно понять, чем живет город в действительности. Теперь княгиню Ольгу не могли обмануть роскошные наряды чиновников или богатое убранство храмов, она помнила смрадный запах таверн, мясных лавок, рыбных развалов, мимо которых проходила, помнила нищих и множество протянутых за милостыней рук на подходе к храму. Кроме дворцов с их пышным убранством, в городе было множество домов гораздо менее пригодных для жилья. На верхние этажи можно подняться по наружным лестницам. Их ступени давно истерлись, перила сломаны либо обвалились, стены, к которым прижимаются лестницы, покрыты слоем грязи и пропитаны запахом нечистот. Еще гаже за городскими стенами. Строители Царьграда точно специально убрали всех его тружеников за пределы городских стен, именно там жили рыбаки, лодочники, все, кто поставлял в богатый город еду, дрова, кто молол муку, тесал камни. Ольга понимала, что так в любом городе, везде живут рядом богатство и бедность, в Киеве такого хватало, но киевляне не стыдились, а просто старались помочь, дать кусок хлеба, позвать на ночлег и никогда не прятали бедность от чужеземцев и не выставляли напоказ богатство. В Царьграде все наоборот, княгине уже рассказали, что у города определенно две стороны — одна, блестящая, для чужих, вторая, грязная и темная, — для своих. Чужаки должны верить, что Византия богата, что ромеи самые сильные и умные люди в мире, что с ними нельзя тягаться ни в чем, что они особый народ, а их император дан Богом и потому священен. Ольга усмехалась, чего же хвалиться, если ты хорош, все и так увидят! Удивило русов и то, что роскошные на первый взгляд колонны при внимательном рассмотрении оказывались дощатыми, покрытыми слоем штукатурки и украшенными лепкой из хрупкого алебастра. Глядя на красивые дома в несколько этажей, мало кто догадывался, что под их отделкой скрываются едва связанные между собой куски камня, что малейшая встряска может превратить дом в руины, а пожар не просто уничтожит утварь, но и оставит развалины на месте самого роскошного дворца. Везде была разруха, старательно прикрытая завесой, изображающей роскошь. Ромеи хвалились, хвалились во всем, приходивший чиновник жадными глазами смотрел на скору, если таковая попадалась на глаза, но делал вид, что у самого ее достаточно. Нищенка на углу у рынка славила императора Константина так, точно он только что одарил ее горстью золотых монет. И всюду звучала витиеватая, тяжелая для слуха речь. Княгиня недоумевала, для чего нужно так долго и замороченно говорить то, что можно объяснить в двух словах или вообще без слов. Раздражала необходимость покорно выслушивать длинные речи ни о чем, согласно кивая, любая попытка ускорить разговор приводила к обиде и еще более долгим объяснениям, почему сказать нужно так, а не иначе. Казалось, у византийцев расписано все: как встать, как сесть, что произнести по любому поводу, как поклониться, как повернуть голову… Знакомый чиновник объяснил, что на приеме у императора нужно предварительно изучить и запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы потом не сделать что-то не так. «Зачем?!» — изумлялась княгиня и получала ответ: «Так надо». Кому надо? Кем это все придумано? Такие вопросы оставались без ответа. Княгиня уже поняла, что если ромеи не могут или не хотят отвечать, они делают вид, что либо не поняли вопроса, либо его не расслышали. Повторять можно бесконечно, результат будет тот же.

Ольгу все больше и больше раздражало не только бесполезное сидение на подворье или прогулки по городу, но и необходимость притворно улыбаться, кивать и говорить витиевато и напыщенно ни о чем. Она явно тяготилась своим визитом и готова была уже отправиться восвояси без приема. Видно, это почувствовали в Большом дворце, а может, у них просто везде были свои люди?

Через два дня к княгине явился чиновник, теперь уже совсем другой, Андроник больше не приходил, и сообщил, что император готов принять ее… через две недели. Ольга ахнула:

— Да ведь уже сидим здесь больше месяца! Сколько можно?!

Чиновник показал ряд ровных хищных зубов в улыбке:

— У архонтессы жалобы?

Ольга понимала, что жаловаться бесполезно, поэтому со вздохом покачала головой:

— Нет, но я вынуждена торопиться, скоро поздно будет возвращаться домой.

Чиновник развел руками:

— День приема определяет сам император, я не могу оказывать на него давление.

Княгиня хотела сказать, что на императора не оказывает давление разве только нищий у ворот большого рынка. «Может, ему тоже дать скоры?» — мелькнула у Ольги мысль, но Ольга отогнала ее, иначе и этот будет выманивать подарки еще месяц. Пусть дары дает купец Славко, он, видно, хорошо знает, кому и как, вон сразу назначили прием, хотя и не скоро. Чиновник ушел без подарков.

Глава 52

Прием не удалось ускорить, теперь уже держал действительно сам император. Ольгу пригласили в Большой дворец только в рюене. Княгиня была страшно сердита, шел первый месяц осени, пора уже отправляться домой, а она все еще ждет встречи с Константином. Зато сам прием был пышен, устроители постарались пустить пыль в глаза неопытным русичам. Пусть думают, что византийский император всегда живет как в сказке.

На Руси уже давно полетели желтые листья, а в Константинополе еще вовсю цвели цветы, журчала вода в специально проложенных каналах, весело щебетали не собирающиеся никуда улетать птицы. Если бы не мысли о том, что возвращаться предстоит неспокойным морем, а потом еще пробиваться сквозь заслоны печенегов и тащить ладьи через пороги, то все были бы не против погостить еще, особенно боярыни. Но только не княгиня Ольга, она не привыкла сидеть без действия и хорошо представляла себе, сколько дел скопилось дома, в Киеве и Вышгороде. Скоро князю Святославу снова отправляться в полюдье, успеют ли они добраться за это время до Киева?

Сами византийцы принимали грядущую зиму как неприятность, хотя и неизбежную, но короткую. На два месяца в году у моря основательно портился характер, оно то бросало на берег охапки мелких холодных брызг, то с грохотом накатывало большие волны. Служившие у императора варяги, да и другие северяне, не считали это зимой, так, осень, не больше.

На прием к императору в Большой дворец все надели самое лучшее платье, вслед за княгиней и прибывшими с ней людьми слуги несли огромные сундуки с подарками. Константин велел снести в парадные залы дворца всю мало-мальски ценную утварь, стараясь пустить пыль в глаза, но сам был потрясен тем, что сложили к его ногам в качестве дара русы. Княгиню с ее спутницами приняли в Золотой палате, перед этим проведя дальней дорогой по разным залам, стараясь, чтобы никто случайно не свернул в сторону. Все были очарованы великолепием дворца, обилием золота и драгоценностей, диковинных вещей, богато одетыми придворными. Если бы княгиня и ее спутницы бывали там чаще, то наверняка заметили бы, что диковины перемещаются из зала в зал, а за пределами богато украшенных палат царит полное запустение. Но русам было не до того, спутницы княгини едва успевали крутить головами, тщетно пытаясь все запомнить, а слуги старались уследить, чтобы не потерялось что из принесенного в дар, сама же княгиня думала, удастся ли поговорить с императорской семьей без свидетелей.

Поговорить удалось. Остальных русов после поднесения подарков вежливо выпроводили, а княгиню пригласили в китон императоров на беседу. Ольгу спасало неплохое знание греческого языка, она обходилась без толмача, чем немало удивила Константина и его супругу Елену.

Пока княгиня угощалась за столом вместе с императорской четой, остальные русы ждали ее на подворье Святого Маманта кто как. Женщин, сопровождавших княгиню, больше всего поразили золотые птицы, щебетавшие на ветках золотого же дерева у трона императора, и золотые львы, так грозно рычавшие на посетителей, богатая одежда императора и императрицы, множество очень дорогих безделок. Им хотелось поговорить с Ольгой о том, что видели и слышали; купцы, все же свернувшие из-за надобности в боковые покои, желали поведать о сырости и плесени, какую увидели чуть в стороне от парадного приема, а князь Улеб ждал результата беседы.

Княгиня крупными шагами мерила комнату на подворье, которую отвели ей отдельно от других, остальные жили вдвоем-втроем. Входя в помещение, она велела срочно позвать Улеба, пока сына не было, давала волю своим чувствам. Она считала Улеба своим младшим сыном, даром что рожден не ею, Ольга полностью заменила ему умершую мать. Она старалась для княжича, приплыла так далеко, чтоб сосватать ему достойную жену. Княгиню мало волновало то, что Феодора некрасива и старше Улеба, главное, она императорская дочь. Где-то в глубине души именно на то и рассчитывала — что Феодоре давно пора уж замуж, потому Константин и его жена Елена будут сговорчивей. Император смог сдержать свои чувства и бровью не повел, а императрица даже заблестела глазами. Это очень обнадежило княгиню, она напомнила императору, что не сторонняя им, ведь византийский император (Ольга не стала напоминать имя Романа) назвал ее крестной дочерью. Лицо Константина Багрянородного вытянулось: с одной стороны, Роман Лакапин его тесть, с другой, столько лет держал самого Константина вдали от власти, что не мог не вызывать у того передергивания плечами при одном упоминании. Княгиня подумала, мол, зря вспомнила опального императора, не стоило этого делать. Но слово не воробей, назад не воротишь. Пришлось рассказывать, как удачлив на охоте князь Улеб, как он учтив, как грамотен, как разумен, как красив, наконец. Еще на приеме, бросая косые взгляды на Феодору, княгиня мысленно жалела Улеба, на княжича заглядываются девки, но он крещен, и если женится на императорской дочке, то всю жизнь станет жить с некрасивой женой. Про царевну говорили, что она не слишком умна, что вялая и медлительная. Ольга даже порадовалась, что не придумала сватовство для Святослава, тот и дня не терпел бы такой жены в своей ложнице.

Разговор закончился ничем, ей не сказали ни да, ни нет. Сколько времени будут император с женой решать? Княгиня с сыном просидела уж впустую на подворье два месяца, время домой отправляться, купцы засобирались, решили, что княгиня сразу после приема у императора отправится. И что теперь делать? Просить Константина принять второй раз срочно, мол, домой пора? Но в таком вопросе нельзя подталкивать, следует терпеливо выжидать, и она будет ждать столько, сколько потребуется, ради брака Улеба с Феодорой княгиня была готова зимовать в Царьграде. Ольга никому не говорила об этом, ее возвращения из дворца ждали многие, и теперь княгиня ломала голову над тем, как объяснить свою задержку сопровождающим.

Улеб вошел в дверь, слегка склонившись, чтобы не стукнуться о притолоку.

В Царьграде двери выше теремных киевских, но привычка сыграла свою роль. Он понимал, мать зовет не зря, но вид княгиня имела не совсем довольный. Что-то пошло не так, как она хотела.

— Я сватала за тебя Феодору, — вдруг безо всяких предисловий заявила Ольга. Они уже разговаривали с сыном о такой возможности, конечно, Улеб совсем не был рад некрасивой долговязой жене, но он послушный сын, а Феодора императорская дочь.

Княжич выжидающе смотрел на мать. Та почему-то нахмурилась.

— Константин долго продержал нас до приема, теперь нужно снова ждать их ответа.

Улеб молчал, ясно, что на такие вопросы не дают ответ сразу, но сколько будет думать император Константин? Невысказанный вопрос поняла и княгиня, она перестала шагать по комнате и села рядом с княжичем. Женская рука легла на руку парня:

— Улеб, я знаю, что тебе нелюба Феодора, но ведь у тебя и другой тоже нет…

Сказала, как спросила, княжич согласно качнул головой:

— Я сделаю, как ты велишь, княгиня.

Ольга вздохнула:

— Вот и молодец. А подождать придется, куда денешься?

Ждать пришлось месяц с лишком. Большая часть купцов, осознав, что княгиня может и остаться в Царьграде в зиму, поспешили по последней воде обратно в Киев.

С Ольгой остались только ее сопровождающие. Княгиня просила передать Святославу, чтоб не беспокоился о ней, что, если сильно задержится, останется до весны, а там сумеет сообщить, когда ее встречать. Купцы уплыли восвояси, а на подворье снова заспешили константинопольские чиновники, по блеску устроенного императором Константином приема понявшие, что перед ними не просто знатная дама, а кто-то более важный. Но теперь уже чиновники, являвшиеся каждый день, не смотрели выжидательно на связки скоры, а, наоборот, приглашали на разные развлечения. Например, мужчины посольства отправились на ипподром. Княгиня Ольга с женщинами не пошла, это было не принято у ромеев. Вернувшись, те, кто бывал на таком зрелище впервые, рассказывали об увиденном, широко раскрыв глаза. Бывалые только усмехались.

С самого утра на ипподроме стал собираться народ, сопровождавший русов грек велел им не махать руками и тем более ни с кем ни о чем не сговариваться. Купец Елаба, не бывавший в таких местах, удивился вслух:

— Не на торжище же идем!

Оказалось, на торжище, только особое. Человек, никогда не бывавший на ипподроме и не слышавший о нем, бывал немало поражен поведением ромеев. Казалось, что все присутствующие просто помешались, они напрочь забывали свой витиеватый язык и начинали разговаривать на каком-то жаргоне, не имеющем ничего общего с их обычной речью. Кроме того, греки делали руками странные знаки, и только им было понятно значение этих жестов. Оказалось, что таким образом они торгуются, делая ставки на бегущих лошадей. На ипподроме выигрывались и проигрывались огромные деньги, а чтобы люди не потеряли ощущение реальности или не сошли с ума, между забегами их развлекали мимы, шуты, акробаты. Русичи, никогда не видевшие такого времяпровождения, вернулись с ипподрома совершенно разбитыми и свалились с ног от усталости, точно весь день гребли под палящим солнцем, ворочая тяжелыми веслами. Во сне многие вздрагивали, им снился гул трибун, рев диких животных, с которыми сражались на арене бойцы, мелькали чьи-то лица, руки, все кружилось и плыло….

Глава 53

С последними в этом году купцами, которые не собирались до весны возвращаться в Киев, приплыл Любомир. Ольга, увидев старого друга, чуть не расплакалась, она была очень рада видеть русича, точно приплыл близкий человек. Но при всех ничего не высказала, выглядела, как всегда, сдержанной и твердой. Только оставшись с ним наедине, дала волю чувствам. Очень хотелось взять его за руки, посадить рядом, расспросить о сыне, о Киеве, о нем самом… Глаза уже загорелись, всем нутром потянулась, но пересилила привычка держать себя в руках, чуть улыбнулась и стала спокойно говорить о нелепой необходимости ждать следующего приема в Большом дворце. Любомир, сначала почуявший, что в княгине проснулась просто женщина, даже обрадовался, но тут же сник. Нет, она никого не любит, а он обречен всю жизнь болеть этой болезнью под названием Ольга!

Снова каждый из них был на своем месте — княгиня правила, а он, ее слуга, только оберегал.

А Любомир пригляделся к Ольге. Как же тяжело видеть, как старится любимое лицо, замечать, что от уголков узких губ вниз опустились скорбные складки. Морщины легли не только между бровями, но и прорезали высокий лоб. В светлых волосах мало заметна седина, но она есть. Женщина, видевшая в жизни много горя — смерть первого сына, гибель мужа, жестоко мстившая… Она взвалила на свои плечи тяжелый мужской труд и не захотела, чтобы кто-то подставил плечо в помощь.

Шел день за днем, а известий от Константина все не было. Когда княгиня была готова уже сняться с места и уплыть без прощального приема, на подворье вдруг явился посланец императора с приглашением во дворец. Приглашалось все посольство. Ольга воспряла духом, Улебу она заявила, что, если ради свадьбы, то останутся и в зиму, дело того стоит. На прием снова надели лучшее платье, и княгиня, и сын выглядели внушительно. Император принимал русскую княгиню с посольством очень ласково, называл ее дщерью, дарил богатые дары и ни словом не обмолвился о ее просьбе. Сначала Ольга решила, что даст ответ после официального приема, ведь она не сватала Феодору подобающим образом, решила сначала просто поговорить с ее отцом. И только когда прием практически закончился, она посмела снова вернуться к важному для нее делу, спросила, состоится ли беседа после приема. Константин Багрянородный улыбался губами, но глаза его стали непроницаемыми:

— Относительно высказанной тобой просьбы, архонтесса, могу лишь сожалеть. Не все в наших руках, на то Божья воля.

Ольга не помнила, как сдержалась, кажется, она тоже улыбалась, почти весело прощалась с императором и его семьей, обещала передать дружеское послание князю Святославу. Никто не догадался, что в тот момент Ольга получила величайшую пощечину. Один только Улеб чуть растерянно смотрел на мать, однако стараясь, как и она, не подавать вида, что обескуражен.

Княгиня терпела до своей комнаты, позвав с собой и Улеба. Но там, плотно закрыв дверь, дала волю истинным чувствам! Сын, как и все остальные, не слышавший слов императора, уже по гневу матери понял, что ей ответили. Он не знал, как успокоить княгиню, но та вдруг остановилась и задумчиво закусила губу. Немного погодя Улеб увидел перед собой прежнюю властную и решительную женщину.

— Позови Любомира!

Глава 54

На следующий день императору донесли, что русская архонтесса распродает свои ладьи. Русские часто продавали ладьи в Константинополе. Но обычно это делали в середине лета. Порой распродавали те, кто собирался оставаться в городе на зиму. Константин скупо улыбнулся, княгиня терпеливо просидела на подворье три месяца, плыть в Киев поздно, ей не пройти пороги, можно застрять посреди замерзшей реки. Что ж, пусть посидит в Константинополе, поймет за зиму, насколько нелепа была ее просьба. Выдать замуж за княжича императорскую дочь! Эти варвары считают себя чем-то стоящим! Она напомнила, что крещена императором Романом и что Роман выдал свою внучку за царя Петра. Роман мог делать что хотел, он не императорской крови, он рожден далеко от дворца. Сам Константин никогда не позволит себе сделать такого и сыну своему накажет, что императорскую кровь нельзя мешать с варварской! Константин очень гордился тем, что рожден в Пурпурной спальне, и потому подчеркивал, что он Багрянородный. Его наследник Роман уже сделал страшную вещь, он женился на простой дочке кабатчика, уронив таким образом императорское достоинство. Только отсутствие другого наследника спасло Романа от ссылки на Принцевы острова. У Константина Багрянородного, кроме этого сына, только дочери, так может ли он еще и дочерей отдать варварам, чтобы совсем расплескалась голубая кровь императорской династии?! Возможно, сама эта женщина вполне достойна быть спутницей императора, но молодой человек, за которого она сватала Феодору, даже не наследник киевского престола, это всего лишь ее пасынок! Даже за самого князя Сфендослава Константин Багрянородный не помыслил бы отдать дочь, лучше пусть останется незамужней до конца своих дней! Константин испытывал злорадное удовольствие — пусть теперь русская архонтесса посидит в Константинополе в наказание за свою самоуверенность, к весне ее посольство потеряет весь свой блеск, и ей придется возвращаться на простых ладьях купцов. Приплыв в Константинополь, гордячка отказалась от хлебного, какое получали даже купцы по договору еще с князем Олегом. У нее, видите ли, своего достаточно! Это тоже будет уроком, пусть запомнит, что можно быть ласково принятой императором Византии, но это только его милость, не дающая никаких прав тем, кто ниже его. А ниже его все остальные люди не только в Византии, но и в мире!

Но еще немного погодя Константину сообщили, что русские покупают лошадей. Что это, она собирается пуститься в дальний путь зимой? И не просто дальний, но и опасный, через кочевья печенегов? Первым движением Константина было отправить послов с предупреждением к степнякам. Он и сам не мог сказать, почему не сделал этого сразу же. Несколько дней император мучился, хотелось проучить княгиню, но что-то останавливало, Константин вспоминал разумные речи, которые вела Ольга, достоинство, с которым себя держала, ее умные синие глаза. И все же отправил посланников, чтобы печенеги встретили русских.

Княгиня Ольга распродала свои ладьи, ее купцы приобрели колесницы и припасы на дорогу, и посольство отправилось. Но не туда, куда ожидал император Константин, русские поехали не берегом до Днепра и вдоль него, а через Болгарию. Византийцы едва успели отправить в обгон Ольге своих послов, предупредить царя Петра. Петр был полной противоположностью своему отцу Симеону, это Симеон Великий воевал Византию, а царь Петр не только женился на внучке императора Романа Лакапина Марии, ставшей в Болгарии Ириной, но и полностью признал власть Константинополя над своими землями. Не вся Болгария поддерживала своего царя, только княгине Ольге с посольством было оттого не легче.

Нет, Петр не стал ни губить русское посольство, ни чинить ему особых препятствий, все же не забыл о сильной дружине князя Святослава, да и свои болгары не поддержали бы, узнай о помехах русской княгине. Но и помогать не стал, просто пропустил через свои земли. Зато у угров, с которыми дружили еще со времен князя Олега, когда стоял Альмош под стенами Киева, нашла княгиня и приют для отдыха, и помощь. Нашла и другое — невесту для старшего сына. Улеб про женитьбу теперь и слушать не хотел, Ольга не настаивала, все же молод, если бы не Феодора, то ни за кого сватать не стала. Но ей глянулась дочь угорского князя Такшоня Преслава. Самой Преславе понравился стройный спокойный Улеб, но девушки не всегда вольны решать, за кого им идти замуж. В отличие от надменного императора Византии Константина князь Такшонь ценил Русь и отдавал себе отчет, что князь Святослав силен, а Киев богат. Его жена Алденя с грустью смотрела на Преславу, но и она, тайно вздыхая, все же была согласна проводить княжну в дальний пусть, ведь дочери, тем более княжеские, редко выходят замуж близко от дома. Сестра Преславы уже давно выпорхнула из дома, теперь очередь за младшей. Князь Такшонь понимал, что русская княгиня не зря внимательно приглядывается к княжне, он готов был отдать дочь за князя Святослава, считая того сильным воином, достойным уважения. Святослав еще не совершил крупных походов, но те, кто видел князя в бою и даже просто с дружиной, рассказывали, что он ведет себя как настоящий воин. Святослав презирает удобства, спит на земле, подложив под голову седло, носит простую одежду, ест вместе со своими воями поджаренное на углях мясо. Для Такшоня это было признаком настоящего мужчины. А что касается дочери, то дело Преславы родить мужу крепких сыновей. Мать думала о другом: каков бы ни был князь Святослав, жить Преславе прежде всего за спиной у княгини Ольги, с первого взгляда видно, что дома правит эта сильная женщина. Хотя княгиня Ольга и в возрасте, но еще долго будет держать властной рукой Киев и всю Русь. Пусть ее сын ходит в походы, дома все подчиняется воле Ольги, а она благосклонно отнеслась к младшей дочери князя Такшоня, это его жена заметила сразу. Алденя отлично знала, что нужно понравиться матери князя, от этого во многом зависит твоя жизнь в новом доме, и старалась научить этому дочь. Но Преславе и самой очень глянулась русская княгиня, хотя девушка не понимала, о чем говорит эта сильная женщина, но чувствовала, что она очень властная, в молодости была красавицей и действительно правит своей страной. Кроткой, тихой Преславе почему-то хотелось прислониться к плечу будущей свекрови. Княгини сговорились, и поехала Преслава вместе с Ольгой в далекий Киев к совершенно незнакомому ей русскому князю Святославу, чтобы выйти за него. Дочь князя Такшоня рассудила, что Святослав и Улеб братья, значит, похожи друг на дружку, стало быть, и князь Святослав тоже статен и ласков.

Там, у угров, произошло еще одно неожиданное событие. У Такшоня остался Любомир. Остался не из-за болезни или желания погостить, он… влюбился!

Весь израненный в боях седой уже воин, как мальчишка, влюбился в племянницу угорского князя Яглину. У девушки несколько лет назад на ее глазах погиб жених, с тех пор Яглина никого не хотела пускать в свое сердце, но русичу сдалась без боя. Чем взял ее Любомир? Наверное, своей надежностью, способностью оценить женскую красоту, да, пожалуй, и суровой мужской красотой.

Ольге больно видеть, как блестят глаза давнего друга при одном появлении девушки. Княгиня недоумевала: почему она, что, на Руси красавиц мало? Некому было сказать, что Яглина очень похожа на нее саму в молодости. Те же синие со стальным отливом глаза, тот же изгиб узких губ и разлет бровей. Не было только одного — желания властвовать. Напротив, девушка с готовностью прислонилась к крепкому плечу русского воина. Такшонь доволен, рядом с Любомиром племянница оттаяла, и тем более обрадовался, когда русич решил остаться. Опытный воин, прошедший со своими князьями многие походы, стал хорошим учителем для молодых угров.

Они прощались молча. Ольга смотрела на Любомира, который всегда был рядом и столько раз спасал ее, мужа и сына, и понимала, что теряет огромную часть своей жизни. А он… он мысленно уже был не с ней. Ту, другую, он будет гладить по светлым волосам, жарко целовать в ночи и беречь от всех врагов и невзгод. Любомир освободился от неволи по имени Ольга, в которой был почти всю жизнь, и даже не понял этого, он был счастлив. Не счастьем мимолетного обладания любимой женщиной, а долгим спокойным счастьем жизни с такой на многие годы.

До Киева княгиню Ольгу и ее посольство провожала дружина угорского князя, везя богатые дары и приданое. В дороге Ольга посадила будущую княгиню с собой в сани, и все сразу поняли, для чего едет девушка на Русь. Княгиня рассказывала ей о красоте родной земли, о смелых и сильных людях, живущих на ней, о князе, которого прозвали барсом из-за быстрого передвижения, о его отваге и уме. Преслава силилась представить себе князя Святослава, но пока понимала только одно — у него синие, как у матери, глаза. И еще старалась поскорее освоить новый странный для нее язык, иначе как же ей понимать и мужа, и свекровь?

Сам князь Святослав был немало обеспокоен, когда стало ясно, что княгиня не вернется из Царьграда вовремя. Отшумели уже последние осенние ветры, встал Днепр, но купцы принесли весть, что Ольгу задержал в Царьграде император Константин. Сначала Святослав ужаснулся:

— Как задержал? Силой?!

Купец Туров успокоил:

— Нет, князь, княгиня осталась пока по доброй воле. Просидела сначала на подворье до приема, а потом осталась ждать второй. Видно, только по весне будет.

Поэтому совершенно неожиданным было появление в середине зимы на виду Киева вереницы коней. Несущие службу гриди сначала даже встревожились, но обоз был явно торговый, двигался медленно, хотя и охраняли его вои. Когда поняли, что это возвращается княгиня, радости на княжеском дворе не было предела. За время ее отсутствия в Киеве осознали, как хорошо, когда всем распоряжается властная, разумная женщина, насколько это легче.

Но княгиня приехала не одна, привезла с собой дочь угорского князя Такшоня, красивую девушку, стройную, как молодая березка, с чудными серыми глазами, длинной русой косой и пухлыми губами. Глаза князя Святослава лукаво заблестели, он усмехнулся, глядя на брата, и незаметно ткнул того в бок:

— А говорили, что Феодора рябая дылда.

Улеб, которому понравилась Преслава и который уже давно жалел, что заявил княгине, мол, о женитьбе пока и думать не будет, фыркнул:

— Это твоя невеста! И не Феодора вовсе!

Святослав изумленно уставился на Преславу:

— Чья?

Княгиня Ольга решила, что тот выясняет, чья это дочь, взяла зардевшуюся девушку за руку и подвела к князю:

— Князь Святослав, Преслава дочь угорского князя Такшоня.

Преслава едва подняла на князя глаза, щеки ее пылали. Самому Святославу очень глянулась девушка, он вопросительно посмотрел на мать, княгиня кивнула, словно подтверждая догадку, да, его невеста. Святослав ничего не ответил, но потому, как он хмыкнул, мать поняла: выбор одобрен. Ольга видела, что девушка нравится и Улебу, но успокаивала себя тем, что Улеб еще молод, а Святославу давно пора жениться.

Преслава исподтишка наблюдала за князем Святославом. Как же они непохожи с Улебом! Улеб высок и строен, у него светлые волосы, тихий голос, юношеский румянец на щеках, а Святослав… он мужчина, сильный, крепкий, коренастый, удивительны только ярко-синие, как у матери, глаза. Когда эти глаза останавливались на Преславе, у девушки невольно начинали гореть румянцем щеки, она готова была одновременно бежать из трапезной и смотреть в ответ, не отрывая взгляда. Очи князя Святослава звали в неведомые дали, и Преслава подчинилась этому зову, она уже не видела Улеба, существовал только князь Святослав.

Княгиня Ольга заметила все, и то, что девушка понравилась сыну, и то, что он очаровал невесту. Потому свадьбу откладывать не стали. Мать очень надеялась, что молодая, красивая жена сможет удержать ее беспокойного сына на княжьем дворе. Сначала так и было, первые месяцы Святослав провел в Киеве, но наступила весна, и князь отправился с новыми караванами, снова отбивал набеги печенегов, воевал с мелкими отрядами хазар. Ольга успокаивала молодую княгиню, что это участь всех князей, ей тоже приходилось всю жизнь ждать князя Игоря из походов. Преслава была не против, тем более что у нее скоро родился первенец. Мальчика назвали Ярополком, князь Святослав очень хотел, чтобы сын стал настоящим дружинником, крепким воином, потому даже имя выбрал дружинное. Преслава, как всегда, не возражала. Она ни в чем не перечила мужу, стоило тому посмотреть на жену долгим, зовущим взглядом или, наоборот, насмешливым, и молодая княгиня становилась послушной, готовой выполнять любое приказание Святослава. Княгиня Ольга не могла понять, нравится ей такая покорность невестки или нет. С одной стороны, это хорошо, Преслава занята детьми (у них быстро родился и второй мальчик, Олежек), с другой — самой Ольге не хватало в жене Святослава живости. Княгиня надеялась, что эта живость есть в ложнице, недаром же рожает сыновей. Но после Олега Святослав стал все реже появляться в ложнице жены, все чаще уходил в дальние походы. Преслава, сначала много плакавшая, постепенно привыкла, ушла в заботу о мальчиках.

Глава 55

Прошло еще несколько месяцев после возвращения княгини Ольги из Царьграда, и император Константин напомнил через своих послов и купцов, что русская княгиня обещала ему военную помощь. Русские не раз по договору ходили в составе войска Византии в разные походы и при князе Олеге, и при князе Игоре. Но Святослав сразу сказал матери, что не станет отсылать своих воев императорам, не затем учил их ратному делу. Да и сама Ольга после оказанного в Царьграде приема не горела желанием чем-то помогать Константину, потому резко ответила послу:

— Пусть постоит у меня в Почайне, как я у него в Суду стояла, тогда дам помощь!

Посол не поверил своим ушам и не сразу решился доложить о такой невиданной дерзости варварской правительницы. Кроме того, ему донесли, что архонтесса отправляла своих людей к Оттону I просить священников для разъяснения сути христианской веры! Это было уже совсем крамольно, Феоктист с ужасом ожидал реакции императора Константина на такое поведение варваров. Казалось, война неизбежна.

Но за княгиней Ольгой стоял молодой князь Святослав. Грек Феоктист со злорадством размышлял о том, что станет с этими варварами, когда византийские войска наголову разобьют дружину князя Сфендослава, как когда-то громили дружину его отца князя Игоря. Правда, знакомый купец покачал головой в ответ на такие речи:

— Этот русский князь не так прост, он хитер и вполне может побеждать сильного врага.

Посол надменно усмехнулся. Феоктисту, как и многим другим, казалось, что византийская армия непобедима, ее военное искусство оттачивалось веками, тактика разрабатывалась со времен императора Юстиниана. Наверное, так и было, византийцы воевали по всем правилам военного искусства и в этом были непобедимы. Но стоило кому-либо попытаться выступить против них без этих самых правил, и военачальники Константинополя вставали в тупик. Так дважды оказывались под стенами Константинополя дружины русских, пройдя не по правилам через земли болгар и поставив свои суда на колеса, так не по правилам вел себя болгарский царь Симеон. Так не по правилам станет воевать и князь Святослав, но тогда он еще мало проявил себя в больших походах, и грекам казалось, что поведение русских может объяснить только их варварство. Посол передал слова княгини своему императору, но это был уже Роман II, сын императора Константина Порфироносного. Сам Константин внезапно умер, поговаривали, что был отравлен, даже подозревали в этом его сноху прекрасную Феофано, дочь кабатчика, вознесенную вопреки желанию отца на трон его сыном Романом, но вслух никто ничего говорить не смел. А зря, через некоторое время красавица отправит на тот свет и надоевшего мужа, а потом и любовника….

Но все это было так далеко от Киева, который жил своей жизнью. Шли год за годом. Вои князя Святослава без конца тренировали свое умение в стрельбе из лука, в поединках на мечах, в скачках, в гребле. Когда-то Свенельд схитрил и набрал в дружину князя совсем молодых гридей, ровесников самого князя. Святослав почему-то не обиделся, наоборот, стал учиться вместе со своими дружинниками, они мужали и становились ловкими и сильными воями одновременно со своим князем. Святослава иногда тяжело было разыскать среди остальных.

Глава 56

Преславе нелегко, хотя и старается ей помочь княгиня Ольга. Трудно в чужой стране: незнание речи — глухая стена. Но и когда речь понимать стала, в другом завязла — в чужих обычаях. У русичей тысячи и тысячи примет, они про все знают. Но у чужой земли и приметы чужие, научиться им жизни не хватит, русичи впитывают все с молоком матери, как и другие люди свое. Русь богата, земли много, зверя в лесу тоже, рыбы в реках, всего вволю. Может, оттого душа у людей широка, как ее просторы? Киевляне приняли молодую княгиню доброжелательно, глядели приветливо, не пеняли, что не понимает или не знает чего, учили, помогали.

Но то чужие, с ними проще. Тяжелее всего было с мужем. Князь Святослав тоже глядел ласково, обнимал жарко, но Преслава видела, что ему хочется, чтобы жена во всем оказывалась первой, лучшей. А так не всегда получалось, и оттого ложилась досадная складочка у губ князя, совсем как у его матери. Чуть позже Преслава поняла, что Святослав невольно сравнивает ее с княгиней, и стала расспрашивать об Ольге у старой холопки, помогавшей по дому. Звали ту непривычно для Киева Лузей. Оказалось, что Лузя знала княгиню Ольгу еще с детства, жили вместе в Выбутах. Преслава удивилась — как так, княгиня жила в дальней веси? Лузя посмеялась в ответ: да, Ольга не княжеского рода, только это ничего не значит. Рассказала, как гадали они, как обе вышли замуж, как ушла Ольга в княжий терем третьей женой князя еще совсем девочкой, как смогла стать правительницей огромной страны и не стушевалась даже после гибели мужа.

Долгие разговоры с Лузей привели к тому, что Преслава стала во всем подражать княгине Ольге — ходить, как она, смотреть так же, разговаривать. Ей очень хотелось, чтобы Святослав это заметил, похвалил. Но вышло совсем по-другому. Впервые осознав, что жена копирует его мать, Святослав просто посмеялся, потом даже рассердился. Его голос стал злым:

— К чему другой подражать? Свое иметь в душе надо! Сама будь такой, как княгиня, а не корчи рожи, на нее похоже!

У Преславы от обиды задрожали губы, она едва сдерживала готовые брызнуть из глаз слезы. Святослав, как многие мужчины, терявшийся от женских слез, не зная, что делать, со злости добавил:

— У княгини норов княжеский, ее слез никто отродясь не видывал, а ты…

Он выскочил за дверь, хлопнув что есть силы. Преслава разревелась уже в голос. Утешение пришло откуда не ждала — грохот двери и ее рыдания услышал Улеб. Так они впервые после замужества Преславы поговорили по душам. Князя Святослава, как всегда долго, не было дома, зато его брат навещал молодую княгиню ежедневно, беседовал, развлекал, смешил. С ним было много легче, чем со Святославом, Улеб много знал, умел поговорить, а главное, откровенно восхищался женой брата. Преслава почувствовала себя намного лучше, младший князь твердил, что она красива и умна, что княгиня Ольга тоже не сразу стала такой властной и сильной, а про ее слезы… Кто знает, сколько пролила их княгиня в подушку в одиночестве?

Улеб не осуждал молодую женщину за слезы, даже жалел, когда та вдруг начинала плакать. Преслава пользовалась этим, как маленькая девочка. Это сыграло с ней злую шутку, однажды такую сцену застал Святослав, вернувшийся, как всегда, без предупреждения. Князь передвигался неслышно, а потому, когда неожиданно отворилась дверь, Преслава и Улеб, мирно беседовавшие на лавке, не успели даже отпрянуть друг от друга. Улеб гладил молодую княгиню по плату, прикрывавшему светлые волосы, и о чем-то тихо говорил. Когда оба увидели Святослава, было поздно. Князь остановился, глядя на жену и брата ставшими вдруг стальными глазами, потом недобро усмехнулся: «Ну-ну…» и выскочил вон. Дверь за ним закрылась с грохотом.

Преслава смотрела вслед мужу растерянно, Улеб вскочил, пытаясь догнать брата, но тщетно, конь уже уносил Святослава прочь со двора. Княгини не было в Киеве, она по-прежнему предпочитала Вышгород, никто, кроме самих участников этой сцены, ничего не понял, поэтому Ольге даже не донесли о причине недовольства князя. Но того часто не бывало дома, поэтому Ольга и беспокоиться не стала, хотя иногда и задумывалась, почему Святослав охладел к молодой жене. Улеб старался держаться подальше и от брата, и от его жены.

Глава 57

Сына снова нет дома, то есть на княжьем дворе, он со своими отроками оттачивает воинское искусство. Княгиня Ольга и рада, и обеспокоена этим. С одной стороны, Святослав не вмешивается в хозяйские дела Киева, она, как и прежде, практически правит городом, да и всей Русью. С другой — князь что-то замышляет, а что, о том не говорит даже с воеводой Свенельдом. Княгине-матери немного страшно, ведь молодой князь может натворить бед, русичи еще не забыли неудачных походов его отца. Совсем другое дело Улеб, тот всегда при матери, его не нужно удерживать рядом. Младшему князю нравится жена старшего, это заметно всем. Улеб, точно красная девица, становится пунцовым, если Преслава на него глянет. И сама княгиня на младшего князя заглядывается. Это довольно скоро понял Святослав, мать боялась его гнева, но князь только нахмурился, потом недобро усмехнулся и перестал появляться у Преславы в ложнице совсем. К Улебу относился по-прежнему — насмешливо и свысока. Ольга уже пожалела, что женила на Преславе старшего, он вроде и ласков с женой, но дружина для князя важнее. А между братьями легла пропасть, и исправить этого нельзя. Не любит Святослав Киев и княжий двор, считает бояр пустыми сидельцами, они платят князю тем же. Зато дружина в своем князе души не чает, готовы за него на смерть без раздумий. У дружины сила, а у кого сила, у того и власть.

Княгиня Ольга пыталась помирить братьев, но старший только бровь приподнял удивленно:

— А мы не в ссоре. Хочет Улеб в тереме сидеть, пусть сидит, я ему не помеха.

И вдруг уже тише добавил:

— И Преславе мешать не стану. Ежели любы друг дружке, пусть берет ее.

Мать ахнула:

— Да как ты так думать можешь! Преслава тебе верная жена, а Улеб никогда на чужую не позарится!

Святослав недобро усмехнулся:

— Это потому, что меня боятся оба. Скажи — я не трону, если что. Насильно люб не будешь.

И, чуть согнувшись, хотя и не было необходимости, вышел. Мать скорбно смотрела вслед сыну. Всем хорош князь, умен, силен, храбр, только вот неудачлив в любви. Была у него Малуша, да не ко двору пришлась и сама другую долю выбрала. Преслава сначала тоже с мужа глаз не сводила, а как родила второго сына Олежку, вроде как опомнилась и сердце Улебу отдала. Что делать? Святослав прав, насильно люб не будешь.

А князь был уже далеко от своей матери и телом, и мыслями, его единственной любовью стала дружина. Святослав решил для себя, что, если женщины таковы, не стоит о них и думать. Никто не знал, как болело сердце князя при виде блестящих глаз жены в присутствии его брата. Чтобы забыть глаза Преславы, он все чаще уезжал с дружиной подальше от Киева. Время лечит, и скоро Святослав уже не думал о своей красавице и об Улебе тоже. Его мысли были заняты дружинными делами. Пусть себе живут в Киеве как хотят. Жаль только, что сыновей станет растить княгиня, сделает из Ярополка и Олега новых Улебов, кому тогда Русь оставить?

Вот и метали бесчисленное количество раз за день отроки копья в мишени, рубились меж собой тупыми мечами, скакали на горячих конях, гребли без устали. Сильную дружину воспитал князь Святослав, но не забывал и о другом. Подолгу слушал рассказы бывалых воев о прежних походах, не обижался, если ругали его отца или деда. Все мотал на ус, набирался ума-разума, учился еще до похода быть опытным полководцем.

Свенельд с тревогой наблюдал за тем, как становится сильной дружина молодого князя, пожалуй, они вполне могли уже при необходимости дать отпор и самому Свенельду. Это мало нравилось варягу, но сделать тот ничего не мог. Мало того, князь не спрашивал у него совета, точно сам знал все, что ему нужно делать! Это было неслыханно, князья всегда советовались с воеводами, а князь Игорь просто выполнял то, что ему воевода говорил. Свенельд утешал себя тем, что первый же серьезный бой потреплет молодого князя и его воев, тогда с него слетит самоуверенность и он все же станет слушать старших. Так было и с его отцом Игорем, тот не сразу стал покладистым и послушным. Знать бы Свенельду, что молодой князь вполне может обойтись не только без советов, но и вообще без него самого!

Бесконечные стычки с печенегами вполне закалили молодую дружину, а сам Святослав умел мыслить так, как от него не ожидал никто.

Еще одно странное действо наблюдал однажды воевода Свенельд, приехавший о чем-то поговорить с князем. На вопрос, где Святослав, отрок махнул рукой в сторону конного отряда: «Там». Когда Свенельд попытался заставить дружинника позвать князя, тот отрицательно покачал головой:

— Не сейчас, позже.

Рассвирепевший воевода занес было плеть, чтобы ударом ответить на непослушание отрока, но она тут же была выбита из рук ответным ударом плети. Неизвестно, что было бы дальше, если бы не шум, вдруг раздавшийся со стороны всадников. На одном конце огромного поля стояли, вытянувшись клином, пешие дружинники. Собственно, самих воев не было видно из-за плотно сомкнутых щитов, только сверху высились концы длинных копий. Мысленно Свенельд отметил, что их древки значительно длиннее, чем даже те, что использует в своей дружине Святослав. На острие клина стояли плечом к плечу в полном латном облачении самые рослые и сильные ратники. А с другой стороны поля на них вдруг с гиканьем и воплями, точно конница печенегов, понеслись конники! Меньше всего Свенельду хотелось в тот момент оказаться на месте стоявших ратников. Он смотрел, забыв и о непокорном отроке, выбившем плеть из его руки, и обо всем на свете.

Конники на полном скаку подлетели к ряду щитов и только тогда осадили коней. Поднявшиеся на дыбы кони, казалось, совершенно не испугали стоявших людей, ни один из них не дрогнул, не тронулся с места. Зато в сторону нападавших из-за щитов выставился лес копий. Теперь Свенельд понял, почему ему показалось, что у дальних ратников копья даже длиннее, чем у первых рядов. Так и было, зато стена копий получилась сплошная. Воевода против своей воли мысленно ахнул: «Ай да княжич! Сквозь такой заслон не пробьешься! Стоят насмерть».

А еще конники стреляли из луков в тех же пеших, стреляли боевыми стрелами в полную силу, но снова никто не дрогнул, только щиты покрывались оперением из стрел. Свенельд вспомнил, что для Святослава щитники устали делать новые щиты. Вот для чего они нужны, да, при таком учении щита надолго не хватит. Воевода покачал головой, учение тяжело дается, но потом в бою легче будет. Молодец князь, хорошего воеводу вырастил Асмуд.

Однажды Свенельд так и сказал княгине при случае, Ольга недовольно сверкнула глазами:

— Только и помнит о своих отроках да об оружии! Точно семьи нет!

Воевода покачал головой:

— Это удел князя, княгиня. Лучше пусть будет готов к рати, чем потерпит поражение, как его отец.

Ольга с трудом сдержалась, чтоб не сказать, что князь погиб по вине самого Свенельда, но опомнилась. Что толку спорить, князя не вернешь, а с варягом лучше жить в мире.

А воевода продолжал, глядя в окно поверх берез, растущих у самого терема:

— В Киеве и твоей воли хватит, княгиня, пусть себе воюет.

Ольга все же заворчала:

— Я не вечная. Святослав, кроме своих воев, ни о чем думать не хочет, я помру, кто Русью править станет?

— Да полно тебе! Ты еще и сына переживешь…

Сказал и осекся, княгиня в сердцах плюнула в его сторону:

— Чтоб тебе! — И вдруг забеспокоилась. — Или знаешь что? Не молчи!

Свенельд почти замахал руками:

— Что ты, княгиня, бездумно сболтнул! Я про тебя хотел сказать, что ты крепка.

— Поди, — только устало отмахнулась от него Ольга и даже вслед не посмотрела. Свенельд высказал ее опасения. Из первого своего похода князь Игорь едва ноги унес, да после все беды ждала. А ну как сын повторит отца?! Душа о Святославе болела ежечасно, своенравный сын, не хуже самой матери. Упорство, видно, у нее же и взял. Сколько Ольга ни пыталась его окрестить, только головой на своей мощной шее мотал:

— Нет, мамо, дружина моя в древних богов верит, ни к чему и мне веру менять.

Мать подозревала другое — сын с волхвами дружен, как когда-то князь Олег, потому и христиан не любит. Детей крестить запретил, однажды она задумала сделать это втайне, сердце за внуков исстрадалось, хотелось и им передать покровительство Божьей Матери-Заступницы. Как Святослав о том догадался — неизвестно, ведь никому, кроме своего священника, ни словом не обмолвилась, даже Преславе, — примчался, в ложницу вбежал точно на пожаре, глазами сверкнул, спросил только:

— Где?!

Княгиня испугалась, ведь все было готово для таинства, но взяла себя в руки:

— О ком ты, князь?

— Дети где?

— Спят, — спокойно кивнула в сторону их ложницы Ольга, благодаря Заступницу, что не успела разбудить мальчиков перед крещением.

Князь сел на лавку, устало опустил руки, потом вздохнул:

— Детей крестить не смей, вырастут, тогда сами и решат. А пока пусть дедова вера защищает, а не твоя заморская.

Не дождавшись от матери ответа, снова сверкнул на нее глазами:

— Слышишь?! Киевом распоряжайся, других крести, я тебе не мешаю, а княжичей не смей!

Ольге очень хотелось спросить, откуда узнал, но она молчала, понимая, что будет только хуже. Это так и осталось тайной.

И все-таки княгиня Ольга не была бы сама собой, если бы не попыталась подействовать на сына сначала через Преславу. Но Святослав и на жену только насмешливо фыркнул:

— Мать велела со мной говорить? Повторять не стану — окрестите княжичей, обеим несдобровать! Так княгине и передай!

Потом Ольга все же не раз говорила с сыном сама, но натыкалась на одно — сама верь, другим не навязывай! Так она и жила много лет, верила, исподволь учила тех, кто вокруг, но крестить ни внуков, ни сына не смогла. Хотя ходили слухи, что крещены все же княжичи. Кто знает? В жизни великой княгини было много загадок.

И все же еще одну попытку принести веру Христову на Русь Ольга сделала.

Святослав не терпит греков, может, потому ему не по душе их вера? Но Христова вера не только из Царьграда прийти может, ляхи, да и другие священниками Рима крещены. И впрямь греки норовят все подкупом да обманом решить, император же Оттон всех соседей на закате жесткой рукой держит, он воин, а не книжник, как Константин. Может, такой придется по сердцу князю? Варяги тоже многие крещены, и ничего, терпит их веру Святослав. Вода камень точит, если бы княгиня имела возможность каждый день видеть сына, говорить с ним, она давно лучше всякого духовника убедила бы Святослава. Но князь всегда в дружине, всегда далеко. Хотела было через Свенельда действовать, но побоялась, чтоб снова не взял власть черный варяг.

Ольга много думала над этим, пока не решилась отправить к Оттону своих людей. Посоветоваться не с кем, священнику и заикаться нельзя, не должен он ничего знать. Князю тем более. Нашла-таки она верных людей, перед дальней дорогой честно призналась, что вопреки желанию князя и втайне посылает их в Рим, что не сможет защитить и даже признать, что послала. Склонил седеющую голову Остомысл:

— Не тревожься, княгиня, не выдадим. Будто по своей воле идем, без твоего ведома. А ежели лихие дни наступят, на себя вину возьмем, ровно ты ни при чем.

Ольга ехала шагом, прошли те времена, когда княгиня с удовольствием пускала лошадь в галоп или рысью, постарела, силы уже не те, хотя и хорошо в седле держится, не всякие мужи так могут в ее-то возрасте. Одолевали невеселые думы. Где-то ее послы? Весточку тайно прислали, что добрались и Оттон рад был не только принять, но и просьбу выполнить, а все нет никого, ни Остомысла, ни от Рима кого.

Большой старый дуб у дороги уже на самом верху зазеленел. Княгиня мысленно усмехнулась, дуб был стариком, еще когда она впервые ехала в Киев, а потом в Вышгород. Однажды она спросила Асмуда, как давно живет этот старик. Воевода признался, что всегда видел дуб таким же, потом расспросил своих воев. Никто не помнил молодости гиганта, говорили, что стоял еще во времена Кия. Подъехав ближе, Ольга заметила, что светло — зеленые листочки не только на верхних ветках, но и на самых крупных и мощных нижних. Кора у дуба уже серая от старости, на ней нежная молодая поросль выглядела особенно беззащитной, точно древний дед сидел, окружив себя внуками. Ольга всегда с удовольствием смотрела на дерево, но сейчас почему-то помнилось, что дуб укоризненно покачал вслед своими могучими ветвями. Княгиня даже головой тряхнула — да нет, не может быть, его ветви так крепки, что ими не помашешь, и толкнула коня коленом, чтоб пошел быстрее.

Глава 58

Через несколько дней в Киеве появился новый гость. Но товару привез совсем мало, больше толстых свитков, сплошь испещренных незнакомыми значками. Холоп Тетеря покачал головой: «Чужая грамота, как и чужой язык, — точно за печатью недоступной». Грамота и впрямь была чужой, это прибыл наконец посланник от короля Оттона. Звали его тоже непривычно — Адальбертом. Хотя это киевлян не удивило, мало ли странных имен на свете? Адальберт явился к княгине, точно дорогой посол, объявил, что прислан королем по ее просьбе и назначен епископом Руси. Скажи он это Ольге один на один, помогла бы советом, но Адальберт считал себя большим подарком для Киева и удивился, не видя радушного приема. Где же россыпи богатых мехов у его ног? Где красавицы славянки с синими глазами и толстыми светлыми косами, которые будет так приятно расплетать по вечерам? Синие глаза только у княгини, но она что-то не торопится распахнуть перед новым епископом свои закрома.

Ольга смотрела на прибывшего посланника и размышляла, что теперь делать. Совсем не того она ждала от Оттона. Кого прислал? Так и зыркает по сторонам, точно определяет, богата ли Русь и сам Киев. На словах вроде и смирен, несет свет веры в души людей, а за ласковостью речей проглядывает большое желание поживиться. Пусть бы, Русь действительно богата, одарили бы за дальнюю дорогу, да обратно отправили, но Адальберт точно одолжение киевлянам своим появлением делает, точно они долго о таком просили. У Святослава недобро с прищуром блеснули глаза, мать поняла: гостю не поздоровится, и поторопилась отвлечь сына, принялась расспрашивать посланника о короле, о Вечном городе. Князь внимательно, слишком внимательно приглядывался к разговору матери и гостя, потом резко поднялся и, не прощаясь, вышел из трапезной. Ольга поняла: обмануть сына не удалось.

Адальберт еще долго рассказывал о преимуществах дружбы с Римом, о блеске королевского двора, о том, как хорошо будет на Руси, стоит ей принять веру из рук его, Адальберта. Но княгиня слушала вполуха, мысли были далеко. Сын все понял и как теперь поступит, можно только гадать. Во всем Святослав слушает мать и не перечит, кроме дел в своей дружине и веры, крепко стоит на своем — веру предков предавать нельзя, добра не будет.

Адальберт ушел из княжеских покоев раздосадованным, хотя и получил богатые дары. Не радовали связки мехов, каких не увидишь больше нигде, не радовала золотая гривна, приятно оттягивавшая шею. Он уже понял, что князь ничего не знал о посольстве к Оттону, что самого епископа в Киеве не ждали. И только богатый ужин, присланный княгиней, и обильное питье придали хоть какую-то приятность пребыванию в варварском городе. Но первая же девка, которую он попробовал прижать к двери своей ложницы, рассчитывая на взаимность, дала такой отпор, что он чуть не отлетел к другой стене. Адальберт несколько дней не находил себе места, князь уехал к своим воям, все вокруг говорили, что он вообще редко бывает дома. Это бы хорошо, его синие с металлическим блеском глаза совсем не радовали епископа, но и княгиня не торопилась приглашать к себе еще раз. Когда Адальберт попробовал пройти в терем по-свойски, как старый знакомый, путь ему преградили довольно внушительные стражи, объявившие, что и княгини нет в Киеве. Пришлось ходить по Киеву самому.

Довольно быстро Адальберт понял, что княгиня Ольга тоже предпочитает Вышгород, но и туда его не звали. Поразмыслив, он решил, что это происки греческого священника. Это открытие только раззадорило Адальберта, что ж, с византийцем сразиться даже интересно. Прибывшие с епископом помощники из-за не слишком горячего приема даже приуныли, Адальберту стоило немалых усилий поднять их дух. Были минуты, когда он и сам не очень верил в успех миссии, но брал себя в руки и шел проповедовать. А вот это оказалось очень сложно, точно киевляне сделаны из другого теста. Они молча слушают, потом усмехаются и просто уходят. И неясно, поняли ли, о чем говорил. Главное, они не спорили, словно епископ со спутниками говорили о том, что этих русичей просто не касается. Фаст объявил, что Адальберт должен вызвать на открытый богословский поединок местных священников, их называли волхвами. Епископ согласился, в словесном бою он мог победить, риторике Адальберт научен хорошо, в спорах о вере убеждал кого угодно. Но волхвы вызова не принимали, они вели себя так, точно гостей из Рима не было в городе вовсе. Тогда было решено идти прямо на капище.

Как об этом решении, да еще так быстро, узнала княгиня, Адальберт не понял, видно, были у хозяйки Руси всюду свои глаза и уши. Ольга прислала к епископу холопа сказать, чтобы волхвов не трогали и на капище не ходили. Сам Адальберт немало испугался, он хорошо помнил жесткий взгляд князя-язычника, а вот остальных отговорить не удалось. Чудом спасшийся Фаст перед смертью рассказал епископу, что их даже не допустили к капищу, киевляне забросали проповедников камнями только при попытке приблизиться к своей святыне. Фаст, отплевывая кровь из разбитого рта, трясущимися губами пытался отхлебнуть из большой чаши, но нутро не принимало даже воду. Закрыв глаза помощнику, Адальберт тяжело задумался. Он остался один, двое слуг не в счет. Проповедовать дальше невозможно, оставалось попробовать все же поговорить с княгиней, иначе и самому можно сгинуть в этих лесах.

На сей раз Ольга была в Киеве и епископа к себе допустила. Говорили в малой трапезной. Адальберт не мог знать, что у княгини уже был тяжелый разговор с сыном по поводу гостей из Рима. Святослав потребовал ответа от матери, зачем ей, кроме своего священника, понадобились еще и римские. Ольга смотрела на сына и вспоминала князя Олега Вещего, которого видела еще в далекой молодости. Святослав отличался от Олега только, пожалуй, ростом. Олег был Вещим, то есть волхвом. Сердце матери сжалось при одной этой мысли — неужели?! Неужели и ее сын волхв?! Она даже помотала головой, нет, не может быть, у него сыновья, а волхвы не могут иметь семью. Но легче не стало, тем более что Святослав жестко потребовал, чтобы Адальберт со свитой немедленно убирался восвояси, иначе беды не миновать. Даже предложил проводить подальше, чтоб не забили ненароком.

— Но почему? — не понимала мать. — Они несут свою веру.

Глаза сына стали бешеными:

— Кто их звал с их верой?! Пусть бы сидели тихо и не лезли в души русичей, так нет, речи говорят, людей смущают.

Ольга не успела возразить, князь взъярился окончательно:

— Зачем ты их позвала?! Константину назло? Его не тем брать надо! Сейчас не время с греками ссориться, о том не подумала?

И мать впервые под напором сыновней воли отвела глаза, беспомощно забормотала:

— Я не звала…

Глаза Святослава стали насмешливыми:

— А кто? Оттон сам прислал? Или твой Остомысл в Рим по своей воле поехал?

Княгиня не знала, что ответить, сын явно возмужал настолько, что готов полностью взять власть в свои руки. Это так поразило мать, что на мгновение она даже забыла о теме разговора. Напомнил князь, круто повернувшись, как делал всегда, когда бывал недоволен, он шагнул к двери, не попрощавшись, и только коротко бросил:

— Скажи, чтоб уезжали поскорее и чтоб к волхвам не совались, плохо будет.

Княгиня долго сидела молча, вот и настало время, когда сын заберет власть, вот и кончилось ее правление. А долгим ли было? Князь Игорь погиб пятнадцать лет назад. Много это или мало? Все эти годы она старательно обустраивала Русь, как много лет до того Вышгород. Ольга уже жалела, что отправила то посольство, не надо было злить сына. Что теперь? Святославу тошно сидеть дома, его манят дальние дороги и походы с дружиной. А как же Киев, если князь уйдет в поход? Мать вдруг поняла, что ее век не кончен, она нужна сыну, как много лет была нужна его отцу. Святослав воин? Пусть себе воюет, его не удержишь. Но, вернувшись в Киев, он всегда будет видеть хозяйство в порядке. Ольга смирилась с мыслью, что сына не удастся крестить, и совсем забыла про Адальберта. Правда, она все же отправила епископу предупреждение и с тревогой узнала, что гости не вняли голосу разума.

Княгиня предложила Адальберту защиту, пока тот будет находиться на Руси, и попросила как можно быстрее уехать восвояси. Епископ не мог понять, почему киевляне не идут ни на какие споры, почему не хотят даже слушать проповеди, он стал выговаривать Ольге, что это происки ее греческого священника. Княгиня невесело рассмеялась:

— Он сам сидит в тереме тихо и никаких проповедей на улицах не читает. Не время еще Руси веру менять, в ней своя, дедовская, крепка.

У Адальберта вертелся на языке вопрос: а как же она сама? Княгиня, видно, поняла без слов, снова усмехнулась:

— И я тоже против княжьей воли не иду. Ежели бы ты сидел тихо, то и жил бы здесь долго, а киевлян трогать нельзя. Зачем на капище пошли, предупреждала же! Королю Оттону передай, что ошиблись мы, рано еще Русь в Христову веру звать.

Адальберт размышлял над ее словами весь первый день пути из Киева. Ему действительно помогли исчезнуть потихоньку и посоветовали по дороге не пытаться рассказывать, зачем приезжал. Если хочет домой живым добраться. Адальберт очень хотел, а потому зарекся с русичами разговаривать, всю дорогу молчал и думал. Богатейшая страна, сильные люди, только права архонтесса, не время еще. А когда будет это время? Не опередит ли Константинополь? Их священников уже немало в Киеве, как им удалось не вызывать у русичей раздражения? Греки хитры, они будут сидеть тихо, к своей вере склонять осторожно, пока действительно не придет время. А в Риме поверили в приглашение, поверили, что Русь может вот так позвать к себе чужаков вере учить! Сердце Адальберта жгла досада, он понимал, что битва за огромную страну грекам практически проиграна, римлян надолго запомнят в Киеве, слишком шумно появились, а хитрые греки вползут туда тихо с караванами своих купцов и останутся до поры до времени.

Глава 59

Лето — время Перуна, бога, помогающего ратникам. И хотя оно не скоро, ратный дух уже поселился в Киеве. Мужчин как подменили, почуяли дух дальнего похода. Все уверены, что пойдет князь на Царьград, куда же еще, туда рано или поздно ходили все до него. Сам Святослав молчит, только хмурится или улыбается загадочно. Его дружина не знает покоя ни днем, ни ночью, князь все время твердит, что лучше научиться до боя, чем во время него. Прав, конечно, да только для женщин лучше, когда их мужчины дома. Вот княгиня Ольга это понимает, при ней ни единого похода не было, а как Святослав волю взял, так и стали русичи снова походами бредить.

Беспокоятся все — и воеводы, и простые киевляне, только дружинники князя не волнуются, куда скажет, туда и пойдут.

Глава 60

Горена вскинулась в тревоге — на дворе заржали кони, но почти сразу все затихло. Где-то в ночи лаяла собака, к ней то присоединялись другие, то голос защитницы двора оставался в тишине один. Собаки — верные помощники что в доме, что на охоте, они чуют опасность и всегда дадут знать о ней хозяину. Сивый в их дворе молчал, значит, коней просто потревожило что-то маленькое, может, мышь пробежала, может, птица ночная пролетела. Горена вздохнула и повернулась на другой бок, до света еще далеко, можно поспать. Но сон не шел, мысли, одна другой беспокойнее, лезли в голову.

Киев заполонили вои, город полнился слухами о скором походе, только никто не ведал, куда направит свои легкие шаги князь Святослав. Князь стремителен, его любят дружинники и боятся враги. Что он задумал на сей раз? Князь Игорь удачно воевал греков, взял с них хорошую дань, не положив ни одной русской жизни, степняки почти не беспокоят Киев. Куда же собрался князь Святослав?

Женщина снова вздохнула, сон не шел, не отпускали тревожные мысли. Конечно, поход — это добыча, из него вои возвращались с золотом и паволоками, но могли ведь и не вернуться. Кто знает, как лучше: остаться в Киеве и мирно трудиться или пойти с князем, чтоб в случае удачи привезти злато, а в случае неудачи сложить голову? Ее Микула собрался с воями, хотя и не дружинник. Молодого князя любят все мужчины, а его разумную мать все женщины. Князь воюет, а княгиня управляется с делами на Руси, так повелось с тех пор, как княгиней стала Ольга, все привыкли. У княгини умная голова, не всякий мужчина так сможет распорядиться, это чувствуют и подчиняются не только слову — взгляду ее. Никого не удивляло, когда она появлялась рядом с князем не только на людях, но и перед послами других стран, она женщина-правительница, это всякому видно. Уйдет князь Святослав в поход, за него останется в Киеве править мать.

И ничего, что живет больше в Вышгороде, снова наедет в стольный град, распорядится как надо, не останется Киев без княжьего ока. Хорошо, когда, уходя в дальние края, мужчина может оставить дома разумную женщину. Княгиню ставят в пример своим дочерям все матери, мол, смотри, как надо, учись быть и хозяйкой, и правительницей, и красивой женщиной. У нее два сына, а другие княжьи жены смогли родить только дочек.

Горена улыбнулась своим мыслям, старший князь давно уж Святослав, он похож больше на мать, чем на отца. Младший Улеб, тот копия князя Игоря. Князья разные — Святослав воин, ему тошно сидеть в Киеве без рати, а Улеб, наоборот, лучше бы правил, как княгиня. Как повернуло, тот, что похож на мать, норовом вышел в отца, а младший напротив. Мысли женщины вернулись к своим сыновьям. Их тоже двое, оба похожи на мужа, оба еще малы, чтобы отправляться в поход, но чуть что хватаются за детские деревянные мечи, вырезанные отцом. Горене, как любой женщине, страшна рать, она несет опасения за любимых людей. И почему люди не могут жить без рати? Земли много, зверья много, трудись себе, расти детей, так нет ведь, налезают друг на дружку. Зачем водит в походы свою дружину князь Святослав? Степняки давно не ходят до Киева, разве что нападают на полуденные земли Руси, но Горене нет дела до этих земель. Киевлянка вдруг подумала, что ей-то нет, а князю, должно быть, есть дело, это же его земля, там тоже живут русичи, он должен их защищать.

Рядом заворочался муж, видно, разбудила-таки своими вздохами, обхватил жену покрепче сильными руками, что-то замычал спросонья. Горена уткнулась носом в его плечо, вдохнула запах крепкого мужского пота и вдруг подумала: а как у князей? Неужто так же? Неужто и княгиня Ольга вот так к утру прижималась к мужу? Стало почему-то смешно, наверное, да, иначе откуда бы взяться Святославу и Улебу? Не сдержавшись, Горена хмыкнула. Муж вскинулся:

— Ты чего?

— Так, помыслилось….

— Что?

Горене не хотелось отвечать, но она не смогла сдержаться и хмыкнула снова, Микула проснулся окончательно. Пришлось объяснять, что помыслилось. Муж сначала не мог взять в толк, что это жене взбрело думать о князьях среди ночи, но потом развеселился тоже:

— А как же, они, чай, тоже люди….

Больше не спали, когда сначала с хрипотцой, а потом веселее подал голос первый петух и ему ответили в разных концах города другие, уже более голосистые, раскрасневшаяся от мужниных ласк Горена вздохнула:

— Вставать пора. А князья небось спят еще и сладкие сны видят.

Микула возразил:

— Святослав не спит, тот уж давно на коне.

Горена улыбнулась, и впрямь, князь у них точно и не спит вовсе, с первыми петухами уже на ногах, а свеча в его окне в тереме горит и за полночь. Беспокойный у них князь, но отличный вой, дружина его любит.

Через девять месяцев у Горены родится сын, которого она назовет в честь не вернувшегося из похода отца Микулой. Микула-младший станет служить верой и правдой сыну князя Святослава Владимиру, получит от него многие награды и будет основателем большого рода.

Микула был прав, князь Святослав уже не спал, ему не давали покоя мысли о предстоящем походе. Для себя он уже все решил и теперь думал только о том, оставлять ли Свенельда с дружиной в Киеве или звать с собой.

Глава 61

Хазарский поход Святослава требует особых пояснений. Князь Святослав был горяч и разумен одновременно, его полководческие решения ставили в тупик признанных военачальников Византии и всех, с кем князь воевал. Так и с Хазарией.

Ко времени выхода Святослава на мировую арену Хазария уже была не та, что при князьях Олеге и Игоре, ее значительно ослабил отказ славянских племен платить дань, постоянные войны с Арабским халифатом, стычки с печенегами, а главное, свой собственный раскол. Еще в VIII веке основная часть населения приняла ислам, а немного позже верхушка власти — иудаизм. В этом не было бы такой уж беды, но иудаизм хазар в отличие от основополагающего ислама не запрещал проповедовать. И хазары стали не просто учить своей вере, а насаждать ее. Нетерпимость породила нетерпимость. Это привело к полному неприятию иудаизма как соседями, так и завоеванными племенами. Одно дело платить дань, понимая, что тот, кому платишь, просто сильнее или воинственнее, и совсем другое — испытывать давление в вопросах веры.

Когда начался упадок великого каганата? Когда на его территорию в VIII веке вторгся брат арабского халифа Мерван с огромным стотысячным войском? Или когда в самом каганате власть разделилась надвое — в IX веке подняли мятеж хазарские беки, и Обадий провозгласил себя царем, а кагану оставил только призрачную тень духовной власти? С тех пор каган сидел в своем роскошном дворце взаперти, появляясь на людях только в исключительных случаях, настоящая же власть в стране принадлежала царям, которые, начиная с Обадия, насаждали иудейскую веру как среди своих соплеменников, так и среди покоренных племен. Даже столица разделилась надвое, у иудеев и мусульман отдельными были не просто кварталы, а рынки, суды, кладбища…

Или развал начался, когда владения великой Хазарии стали таять, как мартовский снег на солнце? Крымские горы перешли под власть Византии, в степи между Волгой и Доном уже кочевали орды печенегов, они нападали на хазарские селения и крепости; с востока все чаще стали появляться раскосые всадники на лохматых лошадках, не суля ничего хорошего; одно за другим прекращали выплату дани славянские племена. Из-за преследования христиан у Хазарии испортились отношения с Византией, и давний союзник бросил каганат на произвол судьбы.

Окружение Руси в X веке не было ни спокойным, ни дружелюбным, и князь Святослав точно выбрал место для удара по воинственным и опасным соседям, самым слабым звеном была именно Хазария. Но между ней и Киевом лежали земли вятичей. Вятичи давно платили дань хазарскому каганату, не рискуя от нее избавиться. И князь Святослав решил начать именно с этого славянского племени. В том проявилась мудрость князя, он не стал нападать, как мог, быстро, словно ветер. Святослав подбирался к давнему сопернику Хазарии осторожно, окружая земли хазар своими союзниками.

Земли вятичей были покрыты лесами, в которых нетрудно спрятаться не только дозорным отрядам, но и целым племенам, в начале похода русы не могли застать врасплох ни одного вятича, но потом князь предпринял интересный ход. Он разыскал и окружил плотным кольцом воинов капище вятичей, понимая, что люди рано или поздно придут выручать своих идолов. Так и случилось, таким образом князю удалось провести переговоры со старейшинами племен. По летописи все просто: пришел, спросил, кому дают дань, и все. В действительности, конечно, было трудно, недаром вятичей не смогли и даже не пытались взять под себя ни Вещий Олег, ни Игорь. С вятичами князь заключил союз, но на пути лежала еще Волжская Булгария, также платившая дань хазарам. Желавший освободиться от власти Хазарии булгарский царь тем не менее очень боялся навлечь на себя ее гнев раньше времени, поэтому помогал русичам практически тайно, но дело было сделано — за спинами русских дружин не оставались враги, а ведь по землям Волжской Булгарии проходил водный путь к хазарам. Последними, кому предложил князь Святослав выступить на Хазарию, были печенеги. Их набеги не единожды разоряли окраины Руси, но и сами печенеги страдали от хазар и не упустили бы возможности потрепать хазарские крепости. Князь рассчитал верно, печенеги поддержали русов. Дни Хазарии были сочтены, то, о чем давно мечтали русские князья, совершил князь Святослав. Давние ее союзники византийцы бросили хазар на произвол судьбы.

Глава 62

Князя снова нет в Киеве, Святослав ушел с воями, куда никто не ждал, — почему-то в леса на восход. Немало дивились киевляне, там же вятичи, что князю до них? Ладьи княжеской дружины заполонили всю реку, колыхались на ветру стяги, блестели на солнце шеломы и наконечники копий, кольчуги пока никто не надевал, идти предстояло еще по своей славянской земле. Княгиня Ольга смотрела на сборы и уход дружины сына и с трудом сдерживала слезы. Это были слезы гордости, ее мальчик, ее Святослав во главе огромной рати, ему послушны ряды воев. Только одно беспокоило княгиню — в отличие от князя Игоря Святослав не раскрывал своих планов даже ей, Ольга не знала, куда отправился сын, не воевать же вятичей, в конце концов!

Княгиня была не права, вои Святослава первыми посетили именно их. Земля вятичей велика, сплошь покрыта лесами, с ними самими трудно не только поговорить, но и вообще их разыскать. Князю пришлось пойти на хитрость: обнаружив в одном из селений капище вятичей, он приказал взять его в кольцо, хорошо понимая, что старейшины где-то рядом. Вятичи действительно скоро пришли к своим богам, а вернее, к русскому князю просить не трогать их идолов. Святослав, уже давно приказавший этого не делать, принял старейшин ласково, договорился о мире и уплате дани, взяв воев в рать. Пора было двигаться дальше. Впереди лежала Волжская Булгария. Их царь настолько боялся хазар, что прислал своих послов тайно. Те явились под покровом ночи, просили сделать вид, что русские напали на Волжскую Булгарию, что взяли ее с боем и при этом перечисляли места, где спрятаны ладьи для князя Святослава, где стоят оседланные кони, где приготовлены запасы еды для людей. Князь смеялся, дрожат так, точно сам каган их слышит. Пусть их, главное, чтоб не мешали.

Вятичи влились в дружину Святослава, ничего не изменив в ней, а печенеги пришли под стены Итиля — столицы Хазарии — своей конницей и встали отдельным флангом.

Скоро уже потянуло запахами незнакомых для большинства дружинников трав, это пахла степь. Те славяне, что никогда не ходили дальними походами против хазар, а больше сидели в своих лесах, дивились горьковатому запаху полыни, морщились от солоноватой степной воды. То ли дело колодцы на Руси, водица холодная, аж зубы ломит даже в жару, сладкая, вкусная. Святослав, усмехаясь, слушал споры славян, у кого вода вкуснее, каждый доказывал свое, но сходились в одном — у степняков невкусная.

Летняя жара еще не успела сделать степь серой, еще хватало корма коням, трава стояла чуть не в человеческий рост. Бывалые дружинники говорили, что совсем скоро все пожухнет, запылится, травы прилягут и станут сухими. Теперь все поняли, почему князь сиднем сидел зиму у вятичей, а на буртасов пошел весной. Чтоб успеть до хазар по зелени, чтоб не томить коней на сене. И хазары, узнавшие о приближении князя с войском, не смогли уйти на свои пастбища, как делали всегда, сидели у столицы, охраняя подходы к ней.

Подошедшая из степи печенежская конница сначала вызвала легкий ропот у русских воев. Особенно волновали неожиданные союзники тех, кто не раз с ними бился в степи еще при князе Игоре — а ну как вместо хазар на самих русичей попрут? Нет, встали, где было означено, и дальше вместе пошли, одной дорогой. Видно, крепко князь Святослав с печенежскими князьями договорился. Были, правда, старые дружинники, которые ворчали, мол, степняк, он и есть степняк, ему договор что пустой чих, скажет и по-своему сделает. Но печенеги не самовольничали, все шло, как было задумано.

Присланные князем в Киев гонцы принесли удивительные вести — князь действительно пошел сначала на вятичей, но биться с ними не стал, наоборот, договорился, чтоб выступили вместе с ним против хазар, воев дали в дружину. Потом разгромил буртасов и волжских булгар и по Итилю двинулся к столице Хазарии. Княгиня не понимала сына: пока доберется до хазар, они будут все знать про передвижение, соберутся вместе, и тогда бить их будет тяжело. Оставшийся на охране Киева воевода Претич. хмыкнув, покачал головой:

— Нет, княгиня, хитер князь, ох, хитер!

— В чем хитрость, объясни. Я не сильна в ваших ратных делах.

Претич подумал, что и впрямь не сильна, только говорить о том вслух не стал. Он уже понял задумку Святослава, подойти к Итилю по морю совсем невозможно, разобьют, как князя Игоря на волоках. А вот с полуночи по реке можно, если только вятичи не помешают да буртасы с булгарами. С вятичами договорился, все же свои, славяне, а буртасов разбил, булгары, как сказал гонец, сами помощь оказали. Так княгине и объяснил. Та махнула рукой:

— Это и без твоих слов ясно, а вот зачем царя хазарского о своем приходе предупредил? Ведь соберет все силы навстречу!

Воевода снова хмыкнул:

— И в том правда княжья есть. За степняками по всей огромной Хазарии гоняться невозможно, вот князь их и выманивает, чтобы в одном бою разбить.

Вместо того чтобы успокоиться, Ольга от такого объяснения только испугалась:

— А если нет?!

Она слишком хорошо помнила, как тайно возвращался князь Игорь из хазарских степей. Не дай бог такого сыну!

Претич ответить ничего не мог, оставалось ждать новостей.

Шли тревожные дни, а вестей от князя все не было. Ольга извелась сама и замучила всех вокруг. Первый же большой самостоятельный поход сына показал ей, насколько было легче, пока он маленьким ходил, держась за материнскую юбку. Ждать любимого человека из дальнего опасного похода во много раз тяжелее, чем каждодневно бояться за малыша, когда он рядом.

Наконец в Киев примчался гонец. Претич встретил его еще на подъезде, просто оказался за стенами города, и потому вести княгине принес сам. Ольга, видя, как довольно блестят глаза воеводы, поняла, что победа, но то, что услышала, наполнило материнскую душу гордостью. Князь Святослав не просто одолел царя Иосифа в бою, он разгромил ненавистную русичам Хазарию, да как! Претич утверждал, что из-за такой победы княжичи могут гордиться своим отцом. Ольга прикрикнула на него, что гордиться и без того могут, но потребовала пересказать все подробнее при внуках и дружинниках.

Гонец с удовольствием повторил то, что рассказывал, потому как сам участвовал в битве. Округлив глаза, он рассказывал, как их встретили войска хазарского царя у Итиля.

Царь Иосиф тоже был доволен тем, что сражаться придется сразу со всеми силами русичей. Это хорошо, меньше возни, можно в одном бою уничтожить этого выскочку князя, который, видно, забыл, как удирал тайными тропами из Хазарии его отец. Иосиф считал образцом для подражания арабские войска, а потому и свои построил подобным образом. Ну кто, скажите, сможет осилить целых четыре линии, каждая из которых отлично вооружена, отлично выучена и готова стоять насмерть? Царь с удовольствием оглядывал выстроенные для боя ряды конников, латников и самых достойных — арсиев, личную охрану царя. Заносчивому киевскому князю будет дан хороший урок. Он надолго запомнит этот бой, если, конечно, выживет, усмехнулся Иосиф.

Было от чего. Первыми русичей встретят кара-хазары, это «утро псового лая», быстрые, легкие наездники, вооруженные только луками и дротиками. Они даже не носят доспехов, чтобы не стеснять движения. Кара-хазары действительно похожи на свору быстрых псов, налетающих, как ветер, и вносящих неразбериху в строй врага. Их задача расстроить порядок вражеских рядов.

Дальше за дело возьмется «день помощи» — тяжеловооруженная и хорошо защищенная доспехами конница, состоящая из белых хазар, беков, гордых своим правом служить царю таким образом. «День» всей своей мощью наваливался на расстроенные наскоком «утра» ряды врагов и разил их мечами и боевыми топорами. Тех, кто все же сумел пробиться через боевые порядки конных хазар, встречал «вечер потрясения». Этот ряд был так назван не зря. Нападавшие, прошедшие тяжелую панцирную конницу, натыкались на непреодолимый заслон из сплошной стены щитов и выставленных в сторону врага копий, древки которых были для крепости уперты в землю. Пройти такой заслон невозможно, потому царь не очень беспокоился, что в бой придется вступать арсиям — его личной защите, наемным арабам, готовым положить головы за своего хозяина и не дать отступить всем предыдущим линиям.

Но в случае с князем Святославом все пошло не так, как привык делать царь Иосиф. Русские не бросились в атаку очертя голову, наоборот, они двигались медленно, очень медленно, точно специально устрашая врага. Иосиф даже подумал, что, увидев мощь хазарского войска, князь засомневался в успехе и размышляет, не предложить ли мир. Но русы приближались, вытягиваясь клином, печатая шаг, отчего дрожала земля. На острие клина шли богатыри, сплошь закованные в броню, покрытые кольчугой до самой обуви, а потому непроницаемые для стрел. Их руки в железных рукавицах сжимали огромные секиры, способные разрубить не только «псов». Вправо и влево от богатырей двигался сплошной ряд красных щитов, прикрывавших воинов за ними почти целиком, только вверх поднимались острия копий.

На крыльях этого клина так же неторопливо двигалась конница: справа — светлая, переливающаяся блеском доспехов; слева — темная, это были печенеги. Царь Иосиф понял, что именно там слабое звено, если разогнать пешую рать, то печенеги сбегут сами. Но ливень стрел, выпущенных кара-хазарами, не дал никакого результата. В строю русов не было заметно павших, только красные щиты ощетинились застрявшими в них стрелами. Строй русов не распался, а «утро псового лая» сгинуло бесполезно.

По сигналу ревущих труб кара-хазары расступились, пропуская «день помощи». Конница докатилась до красных русских щитов и остановилась, напоровшись на выставленный ряд копий. Задние конники напирали на передних, а тем было просто некуда деваться. Все смешалось, только видно, как мерно поднимаются и опускаются огромные боевые топоры русов, раскалывая шлемы белых хазар, а заодно и головы под ними, как орехи, разрубая черепа коней и ломая им ноги. «День помощи» рассыпался на глазах!

Теперь остановить русов мог только «вечер потрясения». Но клин русского войска вонзился в ряды пехотинцев с копьями на удивление легко именно благодаря тем же страшным секирам. Русы просто вырубили часть первого ряда, и дальше пошла уже рукопашная схватка.

Когда стало понятно, что русов не удержать, царь Иосиф решился на последнее, он послал гонца за каганом, появление которого на поле брани должно было поднять дух хазар и устрашить врагов. В это же время князь Святослав приказал печенежской рати, стоявшей в засаде, перекрыть пути отступления хазар к крепостным стенам Итиля. Хазарский царь рассчитал все верно: появись каган на поле, все мусульмане бросились бы на врага, забыв о собственных жизнях. Но для русских воинов каган был таким же хазарином, как и остальные, русы не испытывали священного трепета при его появлении, и стрела из боевого лука русского дружинника оборвала жизнь властителя хазарских дум. Смерть кагана превратила хазарское войско в толпу растерявшихся людей, только царь Иосиф со своей последней защитой — арсиями — смог прорвать строй печенегов и, потеряв много людей, все же уйти в степь под покровом ночи.

После разгрома Итиля по договору с печенегами первыми в столицу вошли русские воины. Загаженный, пыльный, обезумевший от страха Итиль внушал отвращение, но среди истощенных, опаршивевших, смердящих рабов они нашли немало славян. Дружинники ворчали: «У нас скотину лучше держат». Русские разметали остатки сопротивлявшихся стражников и забрали самое ценное из Большого дворца кагана. Им на смену в город ворвались печенеги. Своим дружинам Святослав строго приказал не чинить разбоя в городе, взять только ценное у правителей. Печенеги же разгромили Итиль полностью. Оттуда, из хазарской столицы, пошел слух о том, что русский князь не обижает мирных жителей, велит не разорять тех, кто не оказывает сопротивления. Этот слух потом помог князю в осаде и захвате нескольких городов. Сопротивлявшийся Семендер был отдан на растерзание печенегам. Егорлык, Маныч, крепость Семикара… Святослав прошел Закавказьем со скоростью леопарда. Не зря его прозвали таковым. Близился берег Сурожского моря.

Из Тмутаракани и Корчева к князю пришли тайные послы, просить помощи против своих хазарских гарнизонов. Но за спиной русских страшным валом катилась орда печенегов. Святослав встал перед вопросом как быть. Печенеги становились опасными союзниками, им нужна простая добыча, а князю спокойствие на приморских владениях.

У князя собрались воеводы решать, что делать со ставшими обузой союзниками. Свенельд только плечами пожал — как и везде, забрать в Тмутаракани все ценное и отдать печенегам. Князь вскинул на него ставшие жесткими глаза:

— Итиль не хотел открыться добром, потому и был отдан печенегам, а Тмутаракань помощи просит. Как можно грабить тех, кто на тебя надеется?!

Святославу возражал не один Свенельд, воевода Престок тоже кивал:

— Тебе, князь, что важнее, союз с печенегами или спокойствие тмутараканцев?

— Спокойствие городов за моей спиной!

Другие воеводы были осторожней.

— Князь, а как же с печенегами?

— Вот о том и советуюсь. Как убедить их уйти по-доброму?

Тот же Престок хохотнул:

— Печенегов по-доброму не убедить, надобно показать им, что и мы силушку не потеряли в хазарских степях. Небось сами поймут, что связываться с нами тоже не мед…

— И с печенегами воевать нельзя, иначе домой не вернемся, степняки не прощают раздора. Будем с ними договариваться! — подытожил князь.

Остальные только с сомнением покачали головами. Князь Куря и другие печенежские правители не любят, когда их лишают добычи.

Но Святослав сумел убедить опасных союзников где уговорами, а где и строем своих воев в полном вооружении. Печенеги ушли, забрав треть добычи, посланные вслед им разведчики доложили, что ушли невозвратным путем. Еще один раз сможет договориться Святослав с Курей, когда тот осадит Киев в его отсутствие. А вот в третий раз подкупленный Византией Куря будет долго караулить Святослава у четвертого порога Днепра, где князь и погибнет. Из его черепа Куря в знак уважения к воинской доблести союзника-противника сделает чашу.

А тогда печенеги ушли в свои степи, русские же бросились спасать Тмутаракань. Сам город спасти не успели, хазарский гарнизон сжег Тмутаракань, но жителей погубить не дали, как и в Корчеве. Благодарные жители преподнесли князю Святославу большую золотую цепь, и князь, не носивший украшений, надел ее на шею, не в силах отказать людям.

Византийцы называли Сурожское море Меотийским болотом. Море и впрямь мелкое, его вода в иные годы даже зацветала, как на мелководных озерах без хорошего стока. Берега топкие, зато лучше места для нереста рыбы, чем сурожские речки, не найти. Оттого живут спокойно люди по его берегам, не боясь голода. Пусть летний зной выжжет степь, пусть падет скот от бескормицы или мора, пусть не будет птицы или зверя, но рыба Сурожского моря прокормит. Местные жители очень переборчивы, они не станут есть что похуже, ценят только осетра, белугу, лобана, да еще вот плоскую, как блин, камбалу, у которой глаза на одной стороне. Земля здесь богатая, в два, а где и три человеческих роста вглубь она черная, маслянистая, щедрая. Урожай вызревает быстро, если и сгубит засуха труды человеческие, то погорюют люди, но голода не бывает, рыбы можно продать столько, что хватит на покупку привозного хлеба или овса. Море зовется Сурожским, наверное, потому, что люди здесь сеют сурожь, смесь ржи и пшеницы. Рожь поднимается выше пшеницы и защищает ее от сухих ветров, не дает сгореть на солнце.

Тмутаракань хорошо стоит, закрывают они с Корчевом узкий пролив, что греки Боспором Киммерийским зовут, через него вытекает Сурожское море в Русское, мимо не пройти. Оттого и хазары не боялись подхода русского войска со стороны моря, да просчитались, князь Святослав по реке пришел к Итилю.

Спасенные жители Тмутаракани принесли огромных рыбин, и свежих, и соленых, и вяленых, просили взять для дружинников. Русичи дивились, в их реках таких огромных нет. Тмутараканцы от похвалы чуть заметно смущались, но словно невзначай отмахивались, мол, это еще невелика, у нас есть и больше, да ловить недосуг было, вот поймаем — посмотрите. Довольные удивлением крепких ратников все носили и носили рыбу, русичи давно столько не ели. Одно плохо — воды сладкой не сыскать, вся солоноватая. Местные указали колодец с обычной, но оттуда на всех не взять, потому предложили только князю. Святослав даже и не сразу разобрал, а когда понял, о чем твердят тмутараканцы, посмеялся — он ест и пьет то, что и вся дружина, ему особого ничего не нужно. А хорошую воду пусть оставят детям да женщинам.

Глава 63

Но к князю пришли не только жители Тмутаракани, к нему примчались и люди от херсонесского стратига. Переживал грек, чтоб Святослав не двинулся дальше за Корчев по землям Таврии, заверял в своей дружбе, слал дорогие подарки. Святослав оглушительно хохотал, глядя, как буквально метут перед ним пыль полами своих парадных одежд херсонесские послы:

— Чего боится ваш правитель? Чтоб я и его город заодно не взял? Передайте, пусть не волнуется, ни к чему мне ромейская земля, я хазар бить пришел, их и бью, а Корчев будет русским, как и Тмутаракань! Не станете трогать моих новых городов, и я ваши не трону. А обидите — несдобровать не только Херсонесу, но и Царьграду!

Послы кланялись, говорили витиеватые речи и не верили ни единому слову русского князя. Ну как можно поверить, что человек не станет брать богатейшие земли, что лежат прямо перед ним? Греки хотели только, чтобы не разорял их, взял богатые дары, обложил данью, в конце концов, но только не грабил. Когда узнали, что князь отправил восвояси печенегов, а сам не разоряет взятые города, немало подивились и порадовались, тогда и решили, что пора посылать князю дары, пора задабривать.

Русские встали в Корчеве, не двигаясь дальше. Что они замыслили? К Святославу отправился доверенный человек от херсонесского стратига, надо же прояснить намерения странного князя. Вернулся он с поразительным известием — Святослав пойдет на… Саркел!

— Куда?! — даже не сразу понял стратиг. — Зачем ему эта развалина?

Его военачальник покачал головой:

— Крепость сильна.

— Да что с того? Что она значит?

И почти сразу понял замысел русского князя: для греков, да и всех остальных, может, и ничего не значит, для самого войска князя тоже, но в Саркеле засел царь разбитой Хазарии Иосиф. Пока жив царь, жива и Хазария. Есть недобитые беки, есть еще целые крепости, пусть они слабы, пусть сам царь едва жив, для славян он все равно правитель грозной Хазарии. Это Святослав понимает, что Иосиф не скоро соберет войска и силы снова, а там, в Киеве, в Чернигове, у вятичей этого сразу не поймут. Стратиг даже хмыкнул:

— Ай да князь! А ведь верно просчитал, останься Иосиф жив, не он один станет возрождать Хазарию, его именем каганат поднимется снова. Но это хорошо, пусть русский князь идет на Саркел, нужно ему помочь. Узнай, что русским требуется, скажи — поможем.

Греки действительно помогли: построили метательные машины, правда, не дали греческого огня и не раскрывали его секрета, помогли судами, продовольствием, даже оружием.

Святослав снова хохотал:

— Греки готовы меня на руках к Саркелу отнести, только бы их не трогал! А не поручить ли мне им взять крепость за обещание убраться от Таврии подальше?

Посол, услышав это, бледнел и вымученно улыбался. По сути, князь был прав, правитель Херсонеса готов был бы сам взять Саркел, если бы знал, что русский князь уже в Киеве. Святослав хитро подмигнул послу:

— Только царя Иосифа и его воев оставил бы в живых, а? Чтоб у меня в боку сидела такая заноза. Не-ет… я Иосифа сам придушу, а потом? Там видно будет, на кого пойдем!

Послу было не по себе.

Русские взяли Саркел, показав умение не только громить с налету, но и осаждать и штурмовать по всем правилам военного искусства. Греческие наставники быстро оказались не у дел, воины Святослава сами разобрались в том, как управляться с метательными машинами, сообразили, как и когда их выдвигать, чем немало озадачили греков, достаточно быстро справились с Саркелом. Разрушать легко, русичи очень быстро разметали крепость, которую строили хазары с помощью византийцев. Князь приказал сровнять ее с землей, и дружинники сделали это с удовольствием. Вернувшиеся в Херсонес греки только качали головами — у князя совсем не варвары в войске, и сам он на такого не похож. Опасный полководец князь Святослав, очень опасный!

Русские ушли от Саркела, и снова не туда, где их ждали у днепровских порогов опомнившиеся печенеги. Еще раз Святослав показал свое умение мыслить, он увел дружины через земли волжских булгар и вятичей. И те, и другие подтвердили свою покорность князю. Оставшиеся в живых хазарские беки спешно присылали Святославу богатые дары и заверения в вечной дружбе и подданстве. Печенежские князья, зря просидевшие у днепровских порогов в ожидании возвращавшегося с богатой добычей русского войска, только зубами скрипели от досады.

Княгиня Ольга тоже не совсем понимала сына: так хорошо начал поход, до Киева уже доходили известия о разгроме Итиля, Семендера и многих крепостей Хазарии, о пожаре в Тмутаракани, о том, что князь вот-вот возьмет под себя все побережье…. И вдруг гонец принес весть, что Святослав отправился… воевать Саркел. Ольга изумилась: ну зачем ему эта крепость, когда на берегу Сурожского моря так много богатейших городов?! Да, князь Игорь тоже возвращался, не дойдя до Царьграда, но его встретили там греческие послы, дали хороший выкуп…

Даже умный Претич, и тот не понял, зачем князю Саркел. Зато грек Михаил усмехнулся:

— Нет, княгиня, дело не в крепости, а в том, что в ней засел недобитый царь.

— Да что этот царь может?!

— Он ничего, но его именем начнут снова собирать Хазарию. Прав Святослав, во всем прав. И что не пошел через степняков, тоже прав. Зачем свою голову под них подставлять? И вятичи княжью силу почувствуют, небось про победу-то уж узнали?

Ольга только плечами пожимала, это все ей казалось таким далеким и ненужным. Хазария, Саркел, даже вятичи. Что, своих земель мало? На них бы порядок навести. Киев князя месяцами не видит, здесь пора сильную руку показывать, а не на Итиле. Она уже стара, пора бы и Святославу впрягаться в княжьи заботы о Киеве, а его все вдаль тянет.

А Преслава просто радовалась, что Святослав возвращается домой. Хотя с самого рождения она слышала вокруг себя разговоры о походах, выгоде, союзах и тому подобном, но ее это не касалось, только теперь, став женой и матерью, она поняла, как это тяжело — ждать дорогого человека, пугаясь каждого стука конских копыт по деревянному настилу княжеского двора. Прошло то время, когда вдруг повернулось сердце Преславы к младшему князю, стоило Святославу уехать надолго, и она поняла, что муж ей дороже любого другого. Казалось, вернись Святослав, и не отпустит жена его никуда и никогда, залюбит, зацелует… Тоскует ее сердце, вот и слушает Преслава днем и ночью, вдруг кто-то приехал, вдруг принес нерадостную весть про князя.

Боялась она еще и потому, что, пожалев невестку, Ольга в один из дней вдруг велела ей… сходить к ворожее. Преслава смотрела на княгиню широко раскрытыми глазами, не решаясь возразить. Они были одни в ложнице, и Ольга ответила на высказанный вопрос откровенно:

— Было время, и я просила, чтоб князь бывал в моем тереме.

Преслава не поверила своим ушам! Гордая княгиня просила колдунью поворожить на мужа?! Не может быть, к такой женщине князь бегом бежать должен был. Преслава долго думала над советом свекрови, но ослушаться не решилась. Только где ее взять, колдунью? Такие не живут на Горе, не ходят на княжий двор. Молодой княгине помогла Лузя, она выведала, где есть такая, но идти Преслава должна была одна.

Трясясь, как осиновый лист на ветру, молодая княгиня отправилась к избушке, стоявшей далеко за крайними домами Киева. Провожала ее только Лузя, ни к чему остальным знать, что княгиня пользуется советами колдуньи. Но вернувшаяся обратно Преслава только отрицательно покачала головой, молча глотая слезы. Лузя, не задумываясь, бросилась утешать женщину, даже не спрашивая, что случилось, и так ясно, что ничего хорошего, если ревет белугой. Только спустя некоторое время, выплакавшись, Преслава наконец рассказала, что ответила ей Анея. Мол, приворожить князя к дому можно, только стоит ли делать это сейчас, ведь он в дальнем походе, в бою, станет рваться обратно, и кто знает, чем дело кончится. Поняв, что может погубить мужа, Преслава предпочла отказаться от такой мысли.

Лузя гладила ее по голове, как маленькую девочку, и уговаривала просто потерпеть. Вот вернется князь Святослав домой, и они еще раз сходят к ворожее, тогда колдовство безопасно будет, глядишь, и поможет Анея, прикипит князь сердцем к дому, станет ласкать свою любушку. Узнала ли княгиня Ольга об их походе, Прекраса не ведала, только вопросов княгиня не задавала. Наверное, знала, рассказала ей верная Лузя, не зря же к Преславе приставлена. Оставалось только ждать возвращения князя Святослава.

Преслава видела, как временами меряет быстрыми шагами комнату княгиня Ольга, как щелкает пальцами. От этого становилось еще тревожнее, если уж княгиня переживает, значит, действительно опасно. Хотя Ольга говорила невестке, что опасность подстерегает князя на каждом шагу, ведь он воин, но Святослава уже слишком давно не было в Киеве, и никто толком не знал, как долго пробудет князь в чужой земле, когда собирается вернуться. Как это тяжело — ждать и надеяться, надеяться и ждать, выглядывая тайком со стены, не скачет ли хотя бы гонец с доброй вестью, и одновременно страшно боясь, что этот гонец принесет недобрую. Преслава уже поняла, что такова судьба всех жен воев, не только ее и княгини Ольги. Но она поняла и другое — княгиня Ольга знает много больше ее самой, о многом не говорит, чтоб не пугать, и если волнуется она, значит, князю нелегко.

Преслава ошиблась, княгиня не знала, что происходит далеко от Киева с ее сыном, но материнское сердце чувствовало угрозу, исходящую для Святослава от Царьграда.

Глава 64

Ольга была права, в Большом дворце Константинополя новый византийский император Никифор Фока не находил себе места именно из-за русского князя Святослава. Все начиналось так хорошо, русские дружины при участии печенежской конницы разгромили Хазарию. Византия не возражала, несчастный царь Иосиф был принесен ею в жертву, его время прошло. Никифор, услышав такую весть, довольно потирал руки, Итиль взят русскими и разграблен печенегами, одна за другой падают хазарские крепости. Русские с печенегами вот-вот выйдут к побережью. Советников императора пугала возможность выхода князя Сфендослава к Боспору Киммерийскому, по другую его сторону находятся богатейшие земли Таврии. Херсонес — жемчужина в ожерелье Византии, если русские переправятся и захватят Корчев, то защитить Херсонес будет некому. Никифор с усмешкой возражал: со Сфендославом идут печенеги, дойдя до богатейшей Тмутаракани, они неминуемо перессорятся. А если и нет, то им помогут. Византиец не верил, что богатства Тмутаракани и Корчева не столкнут лбами таких разных союзников. Таким образом, решались целых три задачи — русский князь уже почти уничтожил Хазарию, если он схлестнется у Тмутаракани с печенежскими князьями, это ослабит и тех, и других. Никифор был уверен: русские дружины, потрепанные печенегами, Боспор Киммерийский на Таврию уже не перейдут. Император довольно улыбался, удачный поход затеял князь Сфендослав.

Но случилось совершенно непредвиденное. Как смог русский князь договориться с печенегами, осталось для Византии загадкой, только и в Тмутаракань, и в Корчев Святослав пришел уже без своих степных союзников. Дружина князя спасала горящую Тмутаракань и ее жителей, билась с их помощью с гарнизоном Корчева, громила остатки хазар. Теперь ничто не мешало Святославу разграбить беззащитную Таврию, у него даже в тылу не оставалось врагов, местные жители поддерживали русских.

Никифор метался по своим покоям в Большом дворце, кляня русского князя Сфендослава, а заодно и себя на чем свет стоит. Император понимал, что, если пострадает хоть один город Таврии, это будет его, Никифора, конец! Тогда не миновать Принцевых островов.

И вдруг императору донесли, что русские остановились! Они не собираются воевать греческие территории вокруг Херсонеса?! Что это? Сфендослав глуп или у него сверхтонкий расчет? На что расчет? На что может рассчитывать этот русский медведь? Император уже понял, что князь не так прост.

Из Херсонеса в Константинополь каждый день мчались послы, неся вести одна другой удивительней. Русские собираются идти на Саркел! Никифор, сам бывший отличным полководцем, даже головой затряс, пытаясь осознать услышанное. Зачем Сфенлославу еле живая, хотя и отлично укрепленная крепость?! В ней нечего взять, кроме трупов царской охраны. Царь Иосиф заперся в Саркеле от безысходности, взятие крепости не впишет имя русского князя в список самых выдающихся полководцев. Конечно, оставшись в живых, царь Иосиф попытается собрать остатки разрушенного каганата, но этому всегда можно помешать, да и когда такое будет. И вот вместо того чтобы взять богатейшую Таврию, князь Сфендослав собирается воевать нищий, пыльный Саркел? Никифор Фока, не в силах сдержаться, произнес: «Бог в помощь!», хотя и помнил, что русский князь язычник.

Херсонесский стратиг сообщал, что вынужден помогать русским делать осадные орудия и снаряжать ладьи. Прекрасно! Император гнал гонца обратно с обещанием всевозможных наград, если херсонесцам удастся отправить князя Сфендослава на Саркел. Тянулись тяжелейшие дни ожидания. Куда все же повернет свою дружину этот русский барс? А что, если метательные машины ударят по воротам совсем не Саркела, а греческих городов?! От одной этой мысли Никифор просыпался в холодном поту, ему было совсем не до прекрасной Феофано, на кон поставлена жизнь. Если б он знал, что невниманием к красавице и без русского князя подписал себе смертный приговор!

Когда, наконец, пришло сообщение, что русский князь взял Саркел и Хазарии больше не существует, император испытал сильное облегчение, но только на секунду, тут же возник вопрос:

— А куда он направился теперь?!

Гонец смиренно склонил голову, он хорошо понимал, что за весть, которую скажет сейчас, получит награду:

— К себе в Киев.

Никифор Фока стоял перед очень нелегким выбором. От херсонского правителя он получил предложение князя Сфендослава заключить договор на равных. С одной стороны, это наглость варвара, с него достаточно было простого договора с херсонским сенатом, а не с самим императором! С другой, войска этого варвара все еще в низовьях Дона в шаге от Херсонеса, уцелевшие хазарские беки принесли ему вместе с дарами клятвы верности… Никифор тянул время, соглашался с необходимостью договора и ничего для этого не делал, рассчитывая, что Святослав не останется у моря надолго.

У Никифора не было рычагов давления на русского князя, его войско сильно, как никогда, все, кто мог бы помочь Византии, состоят ныне в союзе со Святославом, Болгария слаба, угры с русскими в дружбе, Хазарии больше нет, печенеги, послушавшись князя, ушли к себе. Оставалось рассчитывать только на собственную хитрость.

Главным для Никифора в тот момент было отвести угрозу от Таврии, убрать войска князя Святослава от Херсонеса. И император нашел выход, это было опасно, очень опасно для Византии, но это был выход. Князь Сфендослав хочет договор? Он его получит, даже тайный. Но по этому договору он должен будет воевать с Болгарией как можно дальше от Боспора Киммерийского.

И тогда к князю Святославу поехал византийский тайный посол Калокир. Перед этим Никифор пригласил молодого человека к себе, щедро наградил его, обласкал и дал денег для передачи русскому князю на войну с Болгарией. Византия оказалась верна себе, принцип «разделяй и властвуй» не был забыт.

Одновременно с этим император Никифор обласкал и болгар, предложив выгодные династические браки и разные звания царю Петру и его сторонникам. Для Никифора Фоки было очень важно, чтобы Русь ввязалась в войну с Болгарией. Как только русские войска покинут Киев и основательно застрянут в болгарских землях, Византия снова наймет за богатые дары печенегов, заставляя Святослава разрываться на части от необходимости защищать Киев и завоевывать новые земли. Но это будет позже.

Глава 65

Святослав прибыл в Киев только поздней осенью, по тому, как смотрели на него дружинники, было видно, что те готовы за своего князя и в огонь, и в воду. Да, князь привез хорошую дань, немало было переправлено и раньше в Киев, но по всему чувствовалось, что главное в походе не это. Ольга смотрела на своего такого незнакомого сына и пыталась угадать за скупыми словами и блеском синих глаз, что он считает самым важным. Так и не поняла, пришлось спросить.

Глаза князя засверкали, как капли росы на солнце.

— Нет больше Хазарии, для Руси открыты морские пути!

Сын рассказывал о своих походных делах, о том, почему пошел все же на Саркел, об отношениях с греками, а мать думала, что он мудрее ее, мудрее своего отца. Но главное, Святослав не спрашивал о Преславе, не пошел к ней в ложницу. Только приласкал сыновей, расспросил об их успехах. Преслава кусала губы от отчаяния, стараясь не плакать, и решила сама прийти к мужу. Но Святослав точно почувствовал что, сразу же уехал в Вышгород. Княгиня Ольга, поняв, что произошло, посоветовала невестке потерпеть, князь вернется, будет дома и снова все наладится. Она сама мучилась от такого поведения Святослава, сын стал чужим, нет, он по-прежнему был ласков и внимателен, но точно отстранился не только от жены, но и от матери. На вопрос, куда теперь, князь только бровью повел:

— Подумаю.

Это чуть обидело Ольгу, показалось, что не доверяет, но Святослав мотнул головой:

— Надо крепко думать.

И впервые мать поняла, что сын сильнее, что это он правит Русью, а она теперь только управляет большим хозяйством по имени Киев. Вечером Ольга долго смотрела на крупную звезду, горящую на небе, пока ту не скрыло облачко, и пыталась понять, рада этому или нет. Она уже стара, устала, хорошо, что князь в силе, хорошо, что разумен и хитер, хорошо, что дальновиден. Почему же ей так неуютно, беспокойно?

Женский лик с иконы смотрел привычно строго и спокойно, Ольга даже подумала, что Божьей Матери, пожалуй, все равно. Но бессонной ночью пришло понимание — ей обидно, потому что сын решает все, не спрашивая, не советуясь. Княгиня долго добивалась, чтобы стал советоваться муж, потом решала все сама, а вот теперь даже не знает, что завтра предпримет сын. Она снова получалась не у руля страны, Святослав любит мать, чтит ее, но свои дела решает сам. Только к утру Ольге удалось убедить себя, что это хорошо, мать стара и слаба, нельзя, чтобы сын полагался на нее, ему жить дальше без ее помощи.

Вместе с этим пришло ясное сознание, что жизнь подходит к концу, хотя и стара уже, но все равно казалось, что еще много впереди, еще много успеет. Новый духовный наставник княгини священник Ипатий заметил, что она стала рассуждать о прошедшей жизни и думать о загробной гораздо чаще. И то, лет княгине много, пора уже итоги подводить.

Но пока человек жив, ему еще что-то нужно, он старается что-то сделать, кто для себя, кто для других….

Княгиня Ольга осторожно, исподволь старалась поселить в души окружавших ее людей семена новой веры. Она долго не соглашалась на строительство хотя бы деревянной церкви. В Царьграде для молений построены красивые каменные храмы, в них богатое убранство, там тихо, все говорят вполголоса и ведут себя чинно. После крещения Ольга спрашивала священника Григория, почему нельзя молиться в своей ложнице у женщины с младенцем на руках. Священник отвечал, что можно, конечно, можно, но храмы ставятся для того, чтобы люди делали это все вместе. Услышав такое объяснение, князь Игорь усмехнулся:

— Объединитель! Людей объединяет общая работа, праздник или ополчение, а не битье лбом об пол! Много будет толку, если все станут молиться вместо того, чтобы защищать свою землю!

Княгиня понимала, что он прав, действительно, в праздники люди были едины, также и тогда, когда нависала опасность над землей Русской. А вот работа… раньше люди жили родами, тогда трудились все вместе, вместе растили урожай, вместе его защищали от напастей, убирали и делили поровну, по чести. Теперь роды распались на отдельные семьи, у них отдельные поля и даже торгуют врозь. Хорошо это или плохо, она не могла понять. Но знала одно — когда стояла в храме Царьграда на большом богослужении, даже не понимая языка, чувствовала что-то огромное, важное, светлое, хотелось плакать, душа рвалась ввысь. Если так во всех храмах, то они нужны хотя бы для очищения души. И Ольга кивнула Ипатию:

— Строй. Только подальше от капища и тихо, чтоб не сожгли.

Глава 66

«Господи, помоги мне принять правильное решение! Матерь Божья, поддержи свою дочь!» — княгиня молилась истово не потому, что над Киевом громыхала гроза. Ольга даже не сразу заметила Перуновы стрелы, пронзающие небо.

А оно было покрыто темными тучами. Где-то в аспидно-черной глубине вдруг возникала и росла с сухим треском ветвистая смертельно-бледная молния, похожая на огромное перевернутое вверх ногами дерево. Почти сразу же раздавался страшный грохот.

«Перун гневается, — машинально подумала княгиня, услышав очередной раскат, и тут же перекрестилась. — Прости, господи».

Она решала сложный для себя и всей Руси вопрос. Из Царьграда пришло очень необычное предложение — отправить нескольких киевских детей, прежде всего внуков княгини и ближних бояр, в Византию на учебу, как когда-то учился болгарский царь Симеон. Это предлагал уже не Константин, на него Ольга обижена, и тот не стал бы, и даже не его сын Роман II, предлагал патриарх Константинополя. Конечно, задумка не императорская, Ольга понимала, что постарался патриарх, а размышляла не потому, что Ярополк еще мал. Самих императоров Константина и Романа уже не было в живых, поговаривали, что отравлены той самой красавицей Феофано.

Заманчиво отправить детей набираться ума-разума в богатый и сильный Царьград, там давно существуют библиотеки, много философов, ученых мужей, там можно поучиться не только книжным наукам, но и управлению империей, это Ольга знала по себе. Но это с одной стороны.

С другой, Святослав все время воюет с той же Византией, желая раздвинуть границы своих владений на полудень, захватив часть Болгарии. После смерти грозного Симеона Болгария давно не та, царь Петр не чета своему отцу, да и женат на внучке Романа Лакапина.

Княгиня смотрела на струи дождя, хлещущие с неба, и думала. Громовые раскаты прекратились, теперь землю и все на ней заливали потоки воды из темных туч. Но далеко за Днепром уже выглянуло солнце, его лучи пробились сквозь мрак, брызнули вниз, словно говоря: «Солнце все равно сильнее!» Ольга подумала, что так и в жизни, как бы ни были мрачны тучи, все равно выглянет солнце и будет радость.

Сын воюет с Византией, значит, отправленные туда дети окажутся заложниками своего князя. Этого допустить нельзя, но как хочется, чтобы и маленькие русичи тоже учились! Она еще при князе Олеге слышала слова, что князь — это не только глава дружины и сборщик дани, это прежде всего хозяин на своих землях. Вещий Олег таким и был, хотя и греков побил, и остальным спуску тоже не давал. Князю Игорю пришлось много и тяжело воевать, но он поручил хозяйство всей страны своей жене, и Ольга не подвела мужа. А что дальше? Святослав воюет, совершенно не заботясь о том, какими вырастут его сыновья. В лучшем случае посадит на коня и даст в руки меч. В остальном пусть воспитывает бабка. А ей хочется видеть своих внуков не только воинственными и сильными, как их отец и дед, но и умными, как Вещий Олег, и образованными, как тот же Константин, бывший император византийский. Но в Царьград под власть византийцев их не отправит. Мелькнула мысль: может, поехать с ними? Но княгиня ее тут же отбросила, кто останется здесь, в Киеве? Князь, как всегда, далече, если и вернется, то ненадолго.

Пока раздумывала, небо над Киевом тоже прорезали солнечные лучи, вода, скопившаяся в лужах и выбоинах, заблестела, разбрасывая во все стороны лучики. Солнце точно множилось, загораясь на всем, что было на земле.

Одновременно пришла такая же яркая мысль: она станет учить детей здесь, в Киеве! Не все знает сама, позовет тех, кто знает. Конечно, в Царьграде возможностей больше, но дети пока еще малы, пусть освоят начала под ее присмотром, а там, бог даст, что-то изменится. От этого решения стало одновременно спокойно и радостно на душе, она нашла выход. Княгиня повернулась к иконе Божьей Матери, перекрестилась, шепча слова благодарности. В который уже раз!

Священник Ипатий, услышав о задумке княгини, обрадовался. Конечно, Киев не Константинополь, но и здесь можно найти людей, много в чем сведущих. Спешно стал собирать разумных и умелых, сначала старался только греков, но Ольга его быстро остановила:

— Остынь. На Руси и своих умов немало, не все царьградские. Прежде своих ищи.

Это оказалось сложнее, священник все же больше с греками якшался, но и с этим справился.

Бояре княжескому распоряжению немало подивились, но оно не грозило разором или ратью, потому подчинились с легкостью. Вместе с маленьким Ярополком на лавке сели и трое других мальчиков и даже одна девочка. Княгиня настояла, чтобы умная девчушка тоже пришла учиться. Позже к ним присоединятся еще несколько детей, а потом своеобразная школа станет привычной, и учиться будут уже многие.

Ольга расспрашивала о Магнаврской школе, в которой учился Симеон, пытаясь понять, чему нужно учить. Ипатий знал не все, но многое. И многое же не понравилось княгине, ни к чему малолетним княжичам и боярским детям знать о схоластических спорах византийцев. Они еще и веры-то не знают. Ипатий ужасался, дети не крещены, и пытался сделать это. Ольга возмутилась:

— Не смей!

— Почему?

— Уму-разуму учи, а крестить не смей! Поумнеют, сами крестятся.

Позже грек понял, насколько права была Ольга, начни он насильно крестить, то и школы бы не было, и его самого тоже. Рано, для всей страны было еще рано.

Глава 67

Далеко не все поддержали начинание своей княгини. Хотя спорить и не рискнули, но втайне посмеивались. А она старалась передать детям то, что знала сама, учила доброте и состраданию, организации жизни в доме и всей стране.

По всему Киеву разносилось резкое «кар-р-р… кар-р-р…». Люди поднимали головы, пытаясь понять, пророчат ли птицы просто дождь или беду. Нет, за Днепром темнело небо, значит, ветер пригонит тучи, снова польет надоевший уже дождь. Княгиня вздохнула: и без дождя плохо, и вот так мокро, когда всю весну под ногами чавкает, тоже. Во всем нужна мера. Мера… как ее узнать для человека? Для поля понятно, зимой снега побольше, да чтоб не таял, весной ручьи дружные и солнышко в пахоту, летом сушь во время косьбы и жатвы, а осенью грибной дождичек. А у человека? Где та самая мера? Что хорошо для одних, плохо для других. Мысли перекинулись на сына, не могла о нем не думать, каждую минуточку Святослав был в мыслях матери.

Сын крепко встал на ноги, он отличный воин, хитрый, умный, дерзкий, но и честный одновременно. Святославу мало просторов Руси, его тянет на Дунай. Ольга не раз выговаривала сыну, что надо навести порядок дома. Сначала тот отмахивался, потом открыто сказал, что порядок дома может навести и она, уже наводит. Тогда княгине пришлись по душе его слова, это означало, что она может не выпускать из рук власть в Киеве, а делать этого очень не хотелось. Святослав поступал так же, как и его отец, князь Игорь, — оставлял Ольгу править в Киеве, уходя надолго в походы. Но тогда сама княгиня была еще молода и крепка, а сейчас ей много лет, она устала, ей хочется заняться воспитанием внуков и других детей. Даже школу организовала, чтобы учить разуму. Но сына уже не переделать, он воин, а не правитель мирной страны, Ольге некому передать бразды правления. Сыновья Святослава еще малы.

Княгиня вдруг вспомнила Владимира. Этот робичич больше других похож и на отца, и на нее саму, зато статью выдался в князя Игоря — высокий, стройный, горячий. Вот кому бы Русь оставить, но нет у него прав, впереди Ярополк и Олег, их князь Святослав любит и им отдаст Киев. Ольга старается вырастить из княжичей достойную замену. Кому? Святославу? Нет, она женщина и правительница, она растит замену себе, ни Ярополк, ни маленький Олежек не станут такими воинами, как их отец. А Владимир станет? Ольга поняла, что практически не знает о внуке ничего. А сердце-вещун подсказывало, что именно за ним будущее Руси. Княгиня привыкла доверять своему сердцу.

Ольга вздохнула, она настолько задумалась, что и не заметила, как одолела дорогу от Вышгорода, куда ездила по делам. Лошади, тащившие ее сани по снежной каше, едва перебирали ногами. Это не потому, что слабы и рыхлый снег просел грязной жижей, а чтобы из-под копыт в княгиню не летели комья и брызги. Во дворе к ней кинулись не только челядники снять полость, какой укрыта, помочь выйти из саней, но и внуки — Ярополк и Олег. Ольга гладила их светлые головки, прижимала к себе, а думала почему-то о Владимире, живущем со своим дядей в Новгороде. Пора и его приблизить к Киеву, если признала за ним княжича, то негоже держать далеко, пусть здесь ума-разума набирается.

Внуки похожи на мать, Преслава такая же светленькая, у нее все дети ясноглазые, светловолосые, тихие. Сама ласковая, жена Святослава и мальчиков растила такими же, бабушка не возражала. И только теперь, глядя на смирных и приветливых внуков, Ольга поняла, что не хватает той самой меры. Святослава она сама рано отдала в дружину, старалась, чтобы сын вырос воином, способным защищать, завоевывать, быть таким, чтобы им гордилась дружина. Князь таким и вырос, его имя на устах не только его воев, но и всех окружающих Русь соседей, его боятся и оттого ненавидят. Святослав ласков с матерью, с детьми, с женой, но стоит ему услышать зов битвы, и князя не удержит дома никто. А еще он словно забыл и о Малуше, и о сыне Владимире. Может, так и было? Не у одной Малуши от князя дети родились, только Владимир на глаза бабке попался. И что теперь с этим делать? Княжич вырос, он умнее, сильнее и живее братьев, но он робичич — дитя, рожденное рабыней. Князь признал его своим, тогда Ольга постаралась, уж очень похож был мальчик на своего отца в детстве. Как сложится его судьба? Святослав согласился, что Владимиру нужно выделить свой надел, а там как сможет.

Ярополк и Олежек поспешили за княгиней в терем, заглядывая бабушке в глаза и стараясь рассказать, что увидели за те дни, пока ее не было в Киеве. Это их привычка, Ольга заставляла княжичей много говорить, чтобы умели не только мечом головы рубить, но и сказывать связно. У старшего Ярополка уже хорошо получалось, младшему Олегу не хватало слов, и, сердясь, он даже топал ножкой. Бабушка учила сдерживать себя, не выдавать гнева, когда противники видят, что ты гневен, ты слабеешь. У малыша пока не ладилось. Старшего скоро уж отдавать в дружину, но к самому князю бабушка его не пустит, Святослав в настоящих битвах, там ребенку не место. Ольга снова окинула взглядом тоненькую фигурку внука и поневоле вспомнила сына в его возрасте. Тот уже лихо управлялся с конем и даже мечом. Нет, ни Ярополк, ни Олег не воины. Ольга укорила себя, что-то сделала не так, князь должен быть силен во всем. Но тут же успокоила — Игорь тоже не отличался ни силой, ни статью при князе Олеге, а как время пришло, вон каким орлом стал! Только не везло ее мужу, за князем сидел вторым, предавали его много. А ведь и умен был, и воин хороший, да вот не судьба.

У них с Преславой свои заботы, на них все хозяйство Киева и даже Руси, пока князя нет дома. Да и когда есть, его все занимают походы да чужие земли. Жена тоже тоскует, совсем немного посидел Святослав в Киеве, а как первый раз ушел после женитьбы далече, так и бывает только гостем. Бояре недовольны, ворчат, что князя не застанешь. А вот дружина его любит, даже Свенельдовы уж на что самовластны, а Святослава чтят выше своего воеводы. Свенельд иногда зубами скрипит, но поделать ничего не может. Это при князе Игоре он себя в дружине хозяином чувствовал, а при Святославе только воевода на равных с другими. Варяги сначала тоже ворчали, но для них важнее сами походы, а князь умеет воевать, это не дань собирать, и варяжская часть дружины тоже признала князя Святослава главным не только по рождению, но и по уму, и по воинскому умению.

И впрямь князь умел и нападать лихо, и передвигался быстро, и хитер был не в пример многим другим. Часто поступал так, что все только диву давались, а потом затылки скребли, что снова обманул врагов, точно знал наперед, как будет. В дружине поговаривали, что Святослав от князя Олега получил умение предугадывать, хотя и не был волхвом, но будущее знал. Но больше всего его любили не за блестящие победы, а за то, что был прост, держал себя с дружиной на равных, хотя и приказать мог твердо, и наказать жестоко. Верили князю безгранично, потому и подчинялись.

Глава 68

В Киеве необычный гость — из Византии, но сам не цареградский, он сын херсонесского стратига, а прислан, похоже, от византийского императора Никифора Фоки. Зовут Калокиром, зачем прислан, не говорит, требует личной встречи с князем Святославом. Ольга даже обиделась на Никифора Фоку, уж должен бы знать, что правит Киевом она, а князь только воюет. О рати мог бы поговорить и тогда, когда князь был недалеко в Таврии. Вместо этого прислал самодовольного хлыща с большим запасом золота непонятно зачем. Князь Игорь был прав, от цареградцев только и жди какой гадости. Она встретила Калокира неприветливо, слишком хорошо знала, какова тактика константинопольцев, всегда норовят кого-то подкупить, столкнуть между собой, а потом предать. Зачем примчался этот царедворец? Княгиня решила пока не принимать посла и сама, последить за ним, приказав объяснить тому, чтоб ждал князя.

Выбора у посла не было. Пришлось подчиниться и дожидаться князя, мучаясь от безделья. Греку довольно быстро дали понять, что в Киеве распоряжается княгиня Ольга, и если он хочет чего-то добиться, не мешало бы сначала поклониться ей. Но княгиня не стала спешить с приемом посла, греков поселили в просторном тереме, кормили, поили, дарили подарки, но не более. Калокир попробовал пробиться к священнику княгини, чтобы через него повлиять на Ольгу, но скоро понял, княгиня делает только то, что считает полезным сама. Правда, вскоре Ольга все же приняла странного посла. Это был не официальный прием в зале с доспехами, все же Калокир сам подчеркивал, что прибыл как друг от византийского императора Фоки к князю Сфендославу.

Разговор проходил в трапезной, но не с глазу на глаз, на лавках сидели бояре и воеводы, неповоротливые в своих тяжелых меховых одеждах, и внимательно слушали свою княгиню. Калокир огляделся и мысленно усмехнулся, никакого сравнения с Большим дворцом Константинополя, никакого блеска. И тут же убедился в проницательности русской правительницы, ее глаза вдруг стали насмешливыми. Ольга произнесла по-гречески, не очень чисто, но вполне понятно:

— Богатство Руси не здесь!

Калокиру стало не по себе и оттого, что княгиня угадала его мысли, и оттого, что знала греческий. Язык знали многие русичи, это было удивительно для грека, но не для них самих. Ольга говорила о Никифоре Фоке так, словно это она, а не Калокир, только что прибыла из Константинополя. Грек изумлялся осведомленности русской правительницы, он уже чувствовал, что перехитрить русичей будет не так уж и легко. Хотя, что хитрить? Калокир прислан убедить князя Сфендослава выступить против болгар, которые сильно досаждают Византии. Он этим и займется. Но грек не успел ничего сказать о Болгарии не только князю, но и его матери. Зато она сама, уже подарив послу большую связку драгоценных мехов и поднявшись со своего места, точно давая понять, что беседа окончена, чуть лукаво улыбнулась и сказала, чтоб слышал только Калокир:

— А про Болгарию подумаем. Князь приедет, и поговорим.

Грек остался стоять как вкопанный, он никому, даже священнику Ольги, не говорил о Болгарии, как она догадалась?! Позже Калокир спросил у князя Святослава, как мать поняла, о чем поведет речь с сыном? Святослав пожал плечами:

— А о чем ты мог еще просить? С Хазарией я и без вас справился, в Малую Азию не пойду, а Болгарию отвлечь от Византии и притом мою дружину связать по рукам — Никифору выгодно.

И снова было непонятно, кто же кого перехитрил.

Но это позже, а пока князя не было в Киеве, и посол скучал в киевском тереме. Он не мог понять, чем занимается сама княгиня, как ей не скучно, ведь никаких развлечений в этом занесенном снегом городе не было. За окном медленно падали крупные снежинки, в печи потрескивали поленья, и не было слышно никакого людского шума, точно огромные выросшие за одну ночь сугробы проглатывали все звуки. Только с улицы от Подола доносился неясный гомон торга. Калокир уже трижды бывал там, это не Константинополь, здесь торгуют более грубыми вещами, мало паволоков, таких, что можно продеть сквозь кольцо на пальце, мало золотых украшений и персидских порошков. Много больше изделий кузнецов, холста, очень много самых разных мехов, много бочек с медом и воском и провизии. Меха покупают византийские купцы, сейчас они дешевле, весной повезут скору в Константинополь, не все же русичам торговать пушниной.

Калокира удивило количество ладей, которые стояли уже наполовину готовые в Почайне у берега. На вопрос зачем купцы объяснили, что русичи каждый год делают много судов, не все вернутся из Византии и от арабов. Почему? Зачем зря гнать много ладей обратно, часть из них продадут прямо у стен Константинополя, греки с удовольствием покупают русские суда, они крепкие, их кили делают из одного ствола. А здесь срубят снова, у русских много огромных крепких деревьев. Калокира удивляло такое расточительство, но, когда он выехал в лес, сразу понял, что не только скорой славна Русская земля, на ней действительно очень много могучих деревьев.

По переходу кто-то шел, явно к нему, Калокир насторожился, может, князь вернулся. Действительно, посла позвали, но не к князю, а поохотиться с… княгиней. Грек изумился — старая женщина охотится? Но решил своего удивления не выдавать, согласился. Он тщательно подбирал одежду, чтобы произвести впечатление на княгиню и других дам, если они там будут, но утром в его ложницу вдруг явился холоп с целым ворохом каких-то меховых шуб и обувью. Калокир отказался даже примерить то, что принес русич, представив себе, насколько нелепо будет выглядеть в такой толстой одежде. Отказаться не успел, потому что сразу за холопом пришел его русский толмач Добромир и, увидев, что грек не собирается одеваться, укоризненно покачал головой:

— Здесь тебе не Царьград, вмиг замерзнешь.

Потом они долго пререкались, Добромир все же заставил Калокира надеть на себя кое-что из принесенного, а на остальное показал холопу:

— Тимошка, брось с собой в сани, замерзнет грек.

Посол не понял, что именно сказал русич, но по тому, как усмехнулся холоп, догадался, что про него и не слишком лицеприятное. Калокир решил, что, даже если и замерзнет, виду не подаст.

Княгиня, оглядев франтовато, не по погоде, разряженного посла, что-то выговорила Добромиру, тот оправдывался, в конце концов остальную одежду действительно сложили в сани и повезли за конниками. Сама Ольга тоже сидела в санях, она уже не могла, как раньше, скакать на лошади, но довольно толково распоряжалась сборами на охоту и выездом. По тому, как женщина оглядела лук и стрелы, Калокир понял, что не так давно русская правительница стреляла сама. Для него большой русский лук оказался внове, византийцы пользовались гораздо более легкими. Попробовав натянуть тетиву, грек вдруг с ужасом понял, что ему понадобятся все силы, чтобы пустить стрелу с полной руки, луки русичей требовали огромных усилий. На охоте он убедился, что те бьют навылет даже крупного лося.

Охота удалась, но Калокир основательно замерз и только из гордости не пожелал все же одеться. Когда прибыли обратно на княжеский двор, Ольга что-то говорила Добромиру, тот кивал. Калокир понял, что про него, не успел окоченевший грек расположиться у огня, как за ним пришел переводчик и позвал в баню.

— Куда? — изумился грек.

— Тебе попариться надо, иначе занедужишь, промерз ведь.

Насчет попариться Калокир не совсем понял, но чувствовал, что прогреться действительно нужно, и как только эти русичи могут долго находиться на таком холоде? Добромир, услышав про холод, посмеялся:

— Да где ж холод-то? Чуть приморозило.

Окончательно сразила грека баня. Это сооружение ни в малейшей степени не походило на константинопольские термы. Здесь было практически темно и очень жарко. А когда Добромир стал плескать горячим напитком на раскаленные камни и от них повалил пар, Калокир решил, что его напарник пытается потушить пламя. Но пламени не было видно, а Добромир намочил в воде связанные вместе ветки дерева и… принялся хлестать себя по плечам и бокам, пытаясь достать до спины! Это было уже выше понимания грека! Он слышал, что русичи дома моются в очень странных условиях, но чтоб так?! Добромир позвал его к себе на деревянную полку, показал, чтоб прилег.

— Зачем? — изумился грек. Здесь не было привычного удобства, лежать нужно на голом дереве, но подчинился.

В помещение вошел крупный холоп, тоже взял прутья дерева, старательно намочил их в горячей воде и принялся хлестать Калокира. Грек взвыл благим матом! Холоп остановился, недоуменно глядя на посла, а Добромир вдруг от души расхохотался. Он попытался объяснить Калокиру, что так надо, попросил снова лечь и потерпеть, будет приятно. Грек мало поверил в возможность получить удовольствие от хлестанья горячим веником по своей спине, но не выскакивать же из бани в чем мать родила на потеху всему Киеву! Чтобы он не пугался, теперь под удары лег сам Добромир. Грека очень удивило, но русич явно получал от этой пытки удовольствие. Немного погодя Калокир привык к пару, окутавшему все помещение, и тоже позволил похлестать себя прутьями. В бане стоял деревянный дух, терпко пахло напитком, которым поливали камни, было почти ничего не видно, и грек даже расслабился. Холоп теперь не усердствовал, охаживая мокрыми ветками его тело, было действительно приятно, Калокира разморило. Но оказалось, что это не все, стоило греку основательно прогреться, как Добромир потащил его наружу в снег! Грек отчаянно упирался, во-первых, как можно выйти во двор без одежды?! Во-вторых, он весь красный от жары, а там снег! Неужели обязательно одеваться на крыльце, нельзя ли одеться здесь? Добромир не сразу понял, а потом снова захохотал:

— Да никто еще одеваться не собирается! Мы поваляемся в снегу и еще попаримся.

— Что?! После такого жара валяться в снегу?!

Добромир с холопом с трудом вытолкали грека в снег, он снова орал благим матом, а заскочив обратно в баню, сам плеснул на камни из ковшика и схватился за веник. Позже, лежа без сил у себя на лавке, он блаженно стонал, мучения, принятые в этом аду, теперь казались сплошным удовольствием. Но грек не был уверен, что еще раз вынесет такой кошмар. Видно, княгиня распорядилась специально полечить его таким способом, опасаясь, чтоб не простыл. Надо запомнить и при случае рассказать, как русские иногда лечат своих больных.

Каково же было изумление Калокира, когда тот узнал, что русские так парятся в бане всякий раз. А тогда Добромир еще и напоил его медом, и грек проспал не только ночь, но и половину следующего дня. Когда проснулся, в окно давным-давно светило солнце. Грек чувствовал себя точно заново родившимся, куда-то пропали все хвори, какие и были в теле, хотелось петь. Но заняться вокалом не пришлось, явившийся Добромир сообщил, что приехал князь. Калокир заволновался, забылась и вчерашняя охота, и даже мытье в бане, он должен увидеть князя Святослава как можно скорее.

— Зачем? — удивился Добромир.

Калокир, подумав: «Так я тебе и сказал!», однако ответил:

— У меня послание к князю Сфендославу от императора Никифора Фоки.

Грек уже чувствовал себя не расслабленным парной человеком, а послом огромной сильной державы, облаченным особым доверием императора, хитрым царедворцем, посланным не обмануть, нет, направить в нужное русло огромную энергию этой страны и ее правителя князя.

Но Святослав тоже не торопился принять Калокира, у него были свои дела. Грек видел русского князя издали, тот действительно, только приехав, отправился распоряжаться постройкой судов, потом, видимо, обедал и беседовал с княгиней, а вечером снова уехал. Добромир сказал, что недалече, завтра будет дома и его примет. Получилось немного не так, князь не смог вернуться и позвал Калокира к себе. Об этом греку сообщила княгиня через своего священника, велев, если хочет говорить с князем, ехать к нему в Вышгород.

Теперь Калокир не сопротивлялся, когда его, усадив в сани, плотно укрыли меховой накидкой, лучше не мерзнуть, чем потом испытывать хлестанье прутьями по голой спине. Царедворец уже опомнился и снова чувствовал себя утонченным человеком, попавшим к варварам.

Князь Сфендослав разгромил Хазарию? Прекрасно, хазары давно перестали быть друзьями и верными союзниками Византии. Константинополю совсем ни к чему, чтобы Русь закреплялась на берегах Русского моря, и так уже Херсонес зовут по-своему — Корсунью. По задумке Никифора Фоки Сфендослав теперь должен основательно подорвать силы мятежной Болгарии. Хотя после смерти Симеона болгары все больше склоняют головы перед Константинополем, в стране пока много тех, кто хотел бы независимости от Византии, Болгария еще сильна. Пусть царь Петр просто игрушка в руках Никифора, но не он один в Преславе. Болгарию надо поставить на колени, это сделает Сфендослав. У Руси сейчас одни друзья — угры, остальные только союзники. Война с Болгарией подорвет и саму Русь. Конечно, Сфендослав силен, как никто до него, он умный полководец, удачлив, расчетлив, очень смел, но он не умеет плести такие хитрые сети, какие много столетий плетут византийцы. Роман Лакапин в свое время направил силы русичей на Табаристан, это, во-первых, заставило поволноваться арабов, во-вторых, отвлекло русов от самой Византии. Теперь война с Болгарией снова отвлечет Сфендослава от Константинополя. И подскажет направление удара русскому князю Калокир. Но главное — русы должны перестать воевать греческие владения в Крыму! Это беспокоило Никифора Фоку гораздо больше Болгарии. Калокир пообещает, что в случае войны между Русью и Болгарией Византия будет смотреть на усилия князя Сфендослава сквозь пальцы. Это поможет русским отвлечься от Крыма и увязнуть в болгарской войне.

Так думал византийский император Никифор Фока, а вот сам Калокир думал несколько иначе. Никифор Фока власть узурпировал, почему этого нельзя сделать ему, Калокиру? Киевский князь Сфендослав отличный полководец, грек много слышал о его военной хитрости и удачливости. Отлично, с его помощью Калокир въедет в Константинополь на белом коне. Это выгодно и князю: оказав помощь Калокиру в получении константинопольского трона, он обретет надежного союзника. Грек уже мысленно делил с князем огромные пространства, которые один завоюет военными походами, а второй хитростью. Ради такого можно вынести и баню с мокрыми прутьями, и валяние в снегу. Дело было за малым — соблазнить, обмануть киевского князя. Калокиру даже в голову не приходило, что Святослав сможет разгадать его тактику.

Князь принял грека не сразу, тоже пришлось подождать. Святослав уехал проверять ловища. Грека удивляло то, что на Руси князья сами выполняют много работы, неужели это нельзя поручить другим людям? Зачем самим собирать дань, самим объезжать свои земли? Разве что показать себя, чтоб не забыли, как выглядишь? Непохоже, у Сфендослава выезд не парадный.

Но очень долго размышлять Калокиру не пришлось, недаром князя Святослава прозвали пардусом — рысью, передвигался тот действительно быстро и решительно. Уже вечером грек сидел в трапезной напротив князя и отвечал на вопросы о византийской армии. Странно получалось, с первых минут он словно держал ответ перед русским правителем за организацию греческих войск. И было совершенно непонятно, кто кого должен перехитрить. Калокир быстро понял, что Святослав думает так же скоро, как и двигается, что обманывать его не стоит, как только поймет, что говоришь неправду, перестанет разговаривать совсем. Греку поневоле вспомнилось то, что он слышал и о княгине Ольге, и о князе Олеге, которого русичи зовут Вещим, значит, предвидящим все наперед. Может, и Святослав так? Калокир мысленно одернул себя: что это он думает как язычник?

Когда Калокир завел разговор, уже наедине с князем, о возможности похода на болгар, тот засмеялся:

— А тебе-то что? Хочешь с моей помощью в Большой дворец въехать?

У грека пошли мурашки по коже, он замямлил что-то невразумительное. Синие глаза князя стали совсем насмешливыми:

— Да не бойся, здесь цареградских лазутчиков нет. — И вдруг лукаво подмигнул совсем стушевавшемуся Калокиру: — Я их недавно всех передавил.

У грека похолодело внутри, он с усилием взял себя в руки и вымученно улыбнулся. Если у князя такие шутки, то не зря ли он приехал сюда, не переоценил свои силы?

Святослав немного полюбовался смятением посла и вдруг захохотал:

— Что ты краснеешь, как молодая девка? Хочешь на трон? Правильно, мне он не нужен, а тебе в самый раз! — И вдруг Святослав стал серьезен. Эта мгновенная смена настроения и внешности испугала Калокира не меньше, чем упоминание о придушенных лазутчиках Византии. А князь продолжил: — Если клятву дашь на Русь больше не налезать и дань платить честно, помогу. Меня тоже давно Дунай манит, там хочу свою столицу поставить.

Калокир смотрел на князя во все глаза и не мог понять, серьезно ли тот говорит или издевается над собеседником. Но Святослав спокойно продолжал рассказывать, что к походу практически готов, хотя денег, присланных византийским императором, просто мало, посол мысленно ахнул, он привез 15 кентенариев, греки никому не платили в качестве подкупа больше. Но, похоже, князь и не ожидал от Византии оплаты, Калокиру показалось, что Святослав направил бы свои войска на Дунай и без его подсказки.

С этого дня началась немного странная дружба между киевским князем и греческим посланником, дружба, приведшая их обоих в Переяславец, после чего один оказался в изгнании, а второй погиб из-за предательства.

Глава 69

Ольгу беспокоила эта дружба, она позвала к себе Михая, старого грека, который постоянно ходил в Киев с товаром и часто бывал у княгини, подробно отвечая на ее расспросы. Именно он помог организовать обучение мальчиков, он учил Ольгу всему новому, что появлялось в Царьграде, его княгиня могла спрашивать даже о тайном. Грек был очень хитер, никогда не выдавал ненужного, но чтил власть, переданную по праву, а потому мучился при одном упоминании Романа Лакапина и Никифора Фоки, слышать не мог ни о Зое Карвонопсиде, ни о Феофано.

Купец пришел с подарками, но княгиня лишь кивнула в ответ, оба хорошо понимали, что главным подарком Михая будут сведения, которые он расскажет Ольге, а в ответ княгиня позволит в очередной раз торговать беспошлинно на Подоле. Это было привилегией умных людей, к такому приучил купцов еще князь Олег, а Ольга подхватила. Накладно, зато знала все, что творится в цареградском Большом дворце.

Михай низко склонил голову, кланяясь не просто правительнице огромной страны, но прежде всего умной женщине, которая и в свои весьма преклонные годы прекрасно справляется с управлением этой страной, грек даже украдкой вздыхал — нет в Византии таких женщин, каждая умница и красавица норовит лишь ухватить себе кусок власти и богатств, совершенно не заботясь о Византии в целом.

— Здрава будь, княгиня.

— Будь здоров и ты, — кивнула в ответ Ольга.

Разговор пошел, конечно, о византийских императорах. Константина Багрянородного, его тестя узурпатора Романа Лакапина и даже сына Константина Романа Ольга видела сама, но ни Феофано, ни тем более Никифора Фоку не знала. Михай подробно рассказывал, как женился сын Константина Багрянородного на красавице из простой таверны Анастасии, взявшей имя Феофано; как супруга быстро встала впереди самого императора; как после его неожиданной смерти (грек, понизив голос до шепота, доверительно сообщил, что есть те, кто считает Романа отравленным) не отдала власть сыну Василию, а вышла замуж за престарелого полководца Никифора из рода Фок и сделала императором его. Ольга расспрашивала, куда деваются императоры, сошедшие или изгнанные с трона, например Роман Лакапин, который звал ее в жены. Михай передавал рассказы о Принцевых островах, конечно, сам он там не бывал, это место ссылки императоров и их семей, но, понимая, что рано или поздно это заинтересует его владетельную слушательницу, грек постарался расспросить сведущих людей. Сведения давались недешево, не одна золотая монета зазвенела в кармане осведомителя, но теперь это сторицей окупится в Киеве. Михай из всего умел извлекать выгоду, когда-то давно он понял, что умная княгиня очень дорого ценит именно информацию и готова платить, потому нашел способ показать ей свою осведомленность. Тогда понял и другое — Ольга не потерпит пустой болтовни, ей нужны не красивые сказки, а настоящие сведения. Грек никогда не занимался предательством, хорошо понимая, что княгиня не любит наушников, зато много и охотно расспрашивает о состоянии дел на рынках Константинополя, о ремесленниках, о том, как и чему учат в Византии детей богатых родителей. Она никогда не спрашивала о жизни императоров, особенно их жен, и только теперь вдруг поинтересовалась.

Да, монастырь на Принцевых островах повидал многих сильных Византии. Издали девять Принцевых островов выглядят одним большим и красивым островом. У них желтые и оранжевые скалы, круто обрывающиеся к синей воде заливов, видны ряды высоких кипарисов, золотые купола монастырских церквей. Испокон века императоры Византии ссылали туда, а особенно на главный остров, Прот, неугодных им людей. В подземельях Прота были кельи, куда не проникал солнечный свет, по его скалам нельзя было спуститься вниз, не свернув шеи, у всякого, туда попавшего, пропадала надежда снова вырваться на свободу, одних узников оскопляли, других ослепляли, третьи умирали сами без тепла и света. Но о том знали только самые доверенные, остров Прот издали выглядел прекрасным видением. Как узнал о том грек, он не рассказал, но поведал, что на этом острове кончил свою жизнь император Михаил Куропалат, император Лев с четырьмя сыновьями, туда же сослан Роман Лакапин, в кельи острова заточила пять сестер своего мужа Романа II прекрасная Феофано.

Ольга незаметно передернула плечами, вспомнив, что вполне могла бы оказаться там и сама, если бы приняла предложение Романа Лакапина. Она впервые заинтересовалась делами императорской семьи потому, что понимала: Калокир явился не просто с дарами, ему нужно от Святослава не только то, о чем просит Никифор, за послом стоит еще что-то. Хочет сам взойти на трон? Это в Царьграде не так сложно, вон сколько узурпаторов, князь Святослав должен понимать, с кем станет иметь дело, согласившись на договор с Никифором Фокой.

Михай рассказывал о бывшем любовнике прекрасной Феофано, о том, как император пришел к власти, как унизил, отхлестав по щекам болгарских послов, как мало теперь занимается делами самого государства, а занят только сохранением своей власти, превратил дворец едва ли не в крепость.

— Значит, не уверен в своей силе? — уточнила Ольга.

— Как может быть уверен человек, который сидит на троне не по праву, да и попал на него благодаря женщине? Завтра может найтись другой, который понравится ей больше, а эта женщина не привыкла себе отказывать даже в выборе мужей.

Княгиня не удержалась от вопроса:

— Она действительно красива?

— Она — красивейшая женщина Византии, — честно ответил Михай. — Но в верности императрицы нельзя быть уверенным. Феофано еще молода, ей едва ли есть тридцать, у нее точно выточенные из мрамора формы, чудные руки с длинными, гибкими пальцами, красивая высокая грудь, ноги, каким завидуют все женщины Константинополя! Нежная бархатная кожа, большие темные глаза под черными бровями вразлет, ярко очерченные губы без единой морщинки.

Михай невольно прервал свою восторженную тираду, увидев внимательный и не слишком добрый взгляд княгини, с которым та слушала, и поспешил исправиться:

— Но император Никифор старый, не в меру полный, не велеречив и малоподвижен.

Вряд ли Ольгу примирила с прекрасной византийкой непривлекательность ее нового супруга. Княгиня вспоминала мальчика Романа, сына императора Константина, смирного, нерешительного, почти невзрачного, именно он женился на роковой красавице, превратив из простолюдинки в императрицу. Ольга усмехнулась, Константин пренебрег ее сыном, считая Улеба недостойным брака с некрасивой долговязой Феодорой, и получил по заслугам — его собственный сын женился на ком попало. Поговаривали, что и пал отравленный любимой женой. Вполне похоже на Феофано.

Михай решил, что княгиня усмехается из-за непривлекательности нынешнего мужа прекрасной Феофано, и попытался подлить масла в огонь.

— Да, княгиня, он некрасив, обрюзг, толст.

Глаза Ольги вдруг стали чуть лукавыми:

— А что, она отравила и своего мужа и его отца Константина?

У грека противно заныло под ложечкой, за такие разговоры даже в далекой Руси можно иметь большие неприятности, если узнают дома, то на Принцевы острова ссылать не станут, в Золотом Роге утопят. Потому Михай постарался увести беседу в другую сторону, принялся нахваливать товар, который привез, а заодно и князя, которого очень уважают в Константинополе. Раньше такой прием срабатывал безотказно, Ольга очень любила, когда хвалили сына, но сейчас только отмахнулась:

— И без тебя знаю, что умен. Святослав всем вашим императорам не чета, куда как умнее!

Грека насторожило то, насколько уверенно говорила княгиня, точно узнала про сына что-то такое, чего не знала раньше. Это могло означать только одно: Ольге стало известно, что замышляет Святослав делать дальше, не зря здесь крутится Калокир. Михай ушел в задумчивости. Зачем мог приехать херсонесский красавчик в Киев? Ольга довольна, значит, то, что задумал князь Святослав, ей нравится. Сама княгиня век бы из Киева, вернее, своего Вышгорода никуда не выезжала и радуется, когда сын дома. Неужели Святослав решил никуда не ходить? Не может быть, Калокир ходит довольный, да и в Почайне полно не просто торговых ладей, а в основном боевых. Что это, впереди Константинополь? Для грека это было очень важно, купец не должен оказываться там, где идет рать, это опасно, надо заранее узнать, куда направит свои быстрые стопы князь Святослав, чтобы загодя унести ноги, вернее, товары.

Михай так и сказал княгине при следующей встрече. Но оказалось, что Ольга не ведает о планах сына! Грек не поверил, он долго выпытывал, но потом понял, что княгиня действительно ничего не знает. Наверное, в Болгарию. Но об этом говорят все, странно даже для Святослава, тот хотя и предупреждает, но делает это незадолго до самого нападения, не за полгода же! Зато Ольге очень понравилось, что все вокруг озабочены тем, кого станет воевать ее сын. Боятся, надменные греки боятся ее сына! Княгиня гордилась Святославом, собой, Русью.

Глава 70

Княгиня прислала к сыну сказать, что желает с ним поговорить. Князь оставил своего нового приятеля скучать в Вышгороде и отправился к матери. Ольга встретила его, как всегда, строго, но радостно, в глазах светилась любовь, губы поджаты. Кивнула, чтоб шел за ней в ложницу. Святослав знал, что с ложницей княгини соседствуют помещения, из которых невозможно подслушать, у двери осталась верная ключница, здоровенная бабища, она не подпустит никого. Это означало, разговор будет серьезным. «О Калокире», — усмехнулся Святослав и не ошибся.

Княгиня показала на лавку рядом с собой:

— Сядь.

Внимательно оглядела князя, словно проверяя, все ли в порядке. Святослава иногда смешил такой взгляд, мать любила порядок во всем и еще в детстве сразу смотрела, не испачкана ли его рубашонка. Это приучило сына к чистоте. Но он уже давно сам князь, а княгиня Ольга все при встрече проверяет одежду.

Осмотр удовлетворил княгиню, и она начала говорить.

— Зачем этот грек приехал? Почему около себя держишь?

Святослав улыбнулся:

— Его Калокиром кличут.

— Знаю, — поморщилась Ольга. — Шустрый больно, так и норовит в душу влезть. Чего хочет, чтоб ты на Петра войной пошел, а греки спокойно смотрели, как славяне друг дружку бить станут?

Сын вздохнул, Калокир клялся, что ничего никому не говорил, неужели мать сама догадалась?

— Не только это, просит, чтоб не трогали их владения по морю.

— Только ли? Пойдешь на Петра? Там славяне.

— Помню, но пойду, мне Дунай как хлеб нужен.

Ольга встала, прошлась по ложнице. Сын с горечью отметил, что материнский шаг совсем не так скор и плавен, как всегда бывало, стареет, это заметно. И то, лет ей много. В углу ложницы висело изображение женщины с ребенком на руках, Святослав знал, что Ольга всегда просит у этой богини совета, он не любил христианского бога, слишком строгого и всепрощающего одновременно, но матери не перечил, только запретил крестить своих детей. Княгиня привычно остановилась перед иконой, но креститься не стала, она помнила, что сын этого не любит, просто постояла и шагнула к окну. Сквозь заснеженное оконце почти не было видно Киева, только угадывался по шуму, долетавшему даже до княжеских теремов, торг на Подоле.

Ольга повернулась к князю:

— Не нравится мне этот грек, он для себя все просит. Не ты ему нужен.

Князь кивнул:

— Знаю. В императоры метит. Пусть себе, если станет, мне оттого не хуже. А на Болгарию пойду не один. Не только Калокир по чужим теремам разъезжает, к уграм Добромир отправился сговариваться, чтоб вместе выступили. Мне не нужна вся Болгария, нужен только выход по Дунаю. Болгары тоже не все, как Петр, в глаза грекам заглядывают, есть и те, кто супротив, которые ближе к нам.

Ольга покачала головой:

— Святослав, в своей земле дел много, я уж стара, устала, надо у себя порядок наводить. Ты все по дальним землям воюешь, а в Киеве кто?

Княгиня стояла рядом с сыном, тому вдруг очень захотелось зарыться, как в самом раннем детстве, лицом в ее одежду, чтоб погладила рукой по волосам. Но он испугался такой слабости, тоже встал, через силу улыбнулся:

— Ты еще не стара, княгиня, в Киеве ты хозяйка. А я для вас новые земли завоюю.

В голосе Ольги слышалась горечь:

— Князь, правь своей землей. Достаточно ведь! Твои отец и дед на Царьград ходили только дань брать да купцов устраивать. Зачем тебе чужая земля?

Святослав снова сел. Как объяснить матери, что он задумал? Она любит Киев, Новгород, свой Вышгород, а ему мало, ему нужны просторы, он хочет всю землю от Ладоги до устья Дуная, от угров до Хазарии, вернее, тех земель, где она была; главное, он хочет, чтобы русичи в самые дальние земли ходили не как побирушки с опаской, а хозяевами. Сейчас его, русского князя, боятся все вокруг, ждут, куда он направится воевать. Это хорошо, никто не посмеет тронуть русских купцов. Но то ли главное? Большую дань можно взять один раз, можно заставить ее платить долго, но придет другой правитель, и снова придется воевать. А он хочет закрепить за собой земли, чтобы понимали, что он у моря навсегда! Святослав удивлялся, почему этого не понимает его мудрая мать.

— Сейчас купцам одного Царьграда мало, нужен весь мир, а значит, нужны пути торговые, и через Болгарию тоже. Там много тех, кто против царя Петра, что грекам продался, хочу часть земель себе взять, чтоб могли из Руси товары возить свободно, да и из других стран тоже. Хватит уже грекам сидеть собакой на сене, сколько можно им в глаза заглядывать?

Ольга смотрела на своего давно взрослого сына и понимала, что тот прав, но как не хотелось матери снова отпускать его в дальний и опасный поход, снова оставаться одной с внуками в беззащитном Киеве! Все сердце изболится, пока от него весточки дождешься. Князь в рати удачлив, но матери от этого не легче.

Святослав усмехнулся:

— А Калокир… у него свои цели. Хочет быть императором? Пусть будет, мне не жаль. Он мне полезен, знает много.

Княгиня вздохнула:

— Не верь грекам, не всегда говорят, что думают.

— Помню про то, — захохотал князь. — От них всегда предательства ждать можно, цареградцы мастера за спиной договариваться.

Только об одном так и не решилась спросить сына — почему так и не ходит в ложницу к Преславе, хотя видит, что тоскует та. Неужели так и не простил минутной слабости, одного взгляда на брата? Неужели у ее сына так жестоко сердце?

Глава 71

Даже перед уходом на болгар Святослав попрощался с женой коротко и просто, детей тоже лишь обнял, а матери поклонился поясно. Понятно, князь не очень любил прощания, но мог бы хоть заночевать у Преславы, а не среди своих воев. Глядя вслед сыну, Ольга только вздохнула: сердцу не прикажешь, если оно отвернулось от жены, кто повернет?

А сама Преслава решила, что на сей раз ждать не станет и пойдет к Анее. Она не сделала этого, пока князь был дома, все надеясь, что обойдется без помощи колдуньи, что князь сам придет. Не пришел.

Но и Преслава своего решения сразу не выполнила, сначала заболела, потом под Киевом появились печенеги. Но главное, ей запретила ходить туда сама княгиня. Запретила, пока Святослава нет в Киеве. Ольга уже не старалась примирить сына с женой, устала, хотелось покоя. Есть два внука, и ладно. Не два, три, еще и Володимер, тот, что Малушей рожден. Впервые княгиня Ольга задумалась — не ошиблась ли, отправив ключницу подальше от сына? Может, стоило оставить рядом, пусть не женой, но чтоб привязать Святослава к дому? И вздохнула: нет, не привязать свободного князя женскими чарами, не будет от такой ворожбы толку. Может, потому сначала предложила, а потом запретила Преславе ходить к Анее…

Молодая княгиня подчинилась, но задумку свою не оставила, решила пойти, когда свекровь про разговор забудет. Так и сделала, но уже после смерти княгини Ольги, когда Святослав был на Дунае, ворожила скорее из желания досадить мужу да и его брату, чем от любви, которая угасла. Пошла не к Анее, а к другой, да и колдовала сразу на обоих! Знать бы Преславе, чем та ворожба обернется, но обиженное сердце не всегда справедливо, ему хочется отмщения любой ценой. Цена получилась страшной, ворожея свое дело знала хорошо. Узнав о гибели обоих братьев, Преслава сгорела от душевной тоски в одночасье, но ни Святославу, ни Улебу это помочь уже не могло.

Глава 72

Князь был абсолютно прав, византийский император Никифор Фока, пригласивший Русь повоевать с Болгарией, довольно скоро понял, что киевский князь слишком силен и опрометчиво было приглашать к своим границам такого сильного соседа. Тотчас начались новые переговоры Византии с царем Петром, Константинополю оказался нужен противовес русским дружинам на Балканах. Тем более что довольно скоро стало понятно: Калокир ведет двойную игру, стремится занять императорский трон в Византии.

И занял бы, потому как наступление на Болгарию Святослава было очень успешным. Но приятели недооценили византийскую хитрость. Стоило Никифору понять, что его посланник не спешит возвращаться от князя домой, император понял двойную игру Калокира и предпринял свои шаги. В дело пошла обычная для Византии тактика подкупа. Теперь уже печенегов. Отрабатывая полученные деньги, печенеги впервые появились под стенами Киева.

К княгине примчался всадник, по тому, как он загнал коня, было ясно, что торопился и дело важное. Ольга вышла на крыльцо с бьющимся сердцем, такие вести могли быть только от Святослава:

— Что?! С князем что?

— Здрава будь, княгиня. Я не от князя, на Киев печенеги идут, недалече уже, вели людям ворота запирать.

— Что?! — не поверила своим ушам Ольга. Откуда печенеги? С ними же у Святослава сговор! А воевода Претич с дружиной по ту сторону Днепра, в самом Киеве почти никого из воев.

Но многоопытный Асмуд, старый ее товарищ, уже взял командование в свои руки, он приказал помочь бегущим от печенегов людям скорее войти за крепостную стену и закрыть ворота. И без объяснений стало понятно, что примчавшийся смерд не ошибся — к Киеву подходили печенеги. Едва волочащие ноги, обожженные и оборванные поляне, входившие в крепостные ворота Киева, своим видом показали горожанам, что их ждет. Давно у Киева не было такой беды, князья не подпускали набежников к городу, Игорь не единожды бил их далече, Святослав то бил, то дружил. Что же теперь, куда девалась эта дружба? Видно, правильно говорят: степняк он и есть степняк, дружит с тем, кто заплатит больше.

Князь был далеко на Дунае, но город мог выдержать долгую осаду, кроме того, Ольга и Асмуд рассчитывали, что на помощь придет с той стороны Днепра Претич со своими воями. Однако печенеги уже стояли шатрами вокруг Киева, а Претич что-то не торопился. В самом городе нарастало недовольство, князь точно бросил своих людей, он с сильной дружиной в дальних землях, а под стенами столицы набежники. Выжидали все — и сами печенеги вокруг костров под Киевом, и киевляне за стенами, и воевода Претич на той стороне Днепра. Княгиня возмущалась: он-то чего ждет?! Асмуд тоже не мог понять поведения воеводы, конечно, печенеги многочисленны и сильны, но не маленькому же гарнизону Киева отбивать степняков! Сам Асмуд уж совсем стар, только и может, что распоряжаться, а на коня не сядет, ноги почти не слушают. Если б не это, сам поскакал бы к Святославу за помощью или против печенегов с мечом в руке.

Княгиня стояла на крепостной стене и смотрела в сторону костров, обложивших Киев со всех сторон. Печенежские кони топтали хлеба, печенежские всадники выглядывали, как лучше приступиться к городским стенам. Что привело князя Курю под стены Киева? У них же со Святославом дружба. Не простил ухода от Тмутаракани? Или просто подкупили греки? Скорее второе, Святослав уже недалече от Византии, воюет успешно, того и гляди наступит грекам на пятки, вот небось и натравили печенегов. Ольга вздохнула: если так, то Калокир неспроста ошивался вокруг князя. У княгини сами собой сжались кулаки. Окажись грек тут же на крепостной стене, Ольга задушила бы его своими руками! Но сейчас главным была не судьба предателя Калокира, княгиня заставила себя не думать о противном греке, она повернулась к Асмуду:

— Сможешь отправить гонцов к князю и к Претичу?

Воевода кивнул:

— К князю уже послан, а к Претичу не знаю, не пропустят степняки.

Ольга ахнула:

— Когда к князю успел-то?

Асмуд вздохнул:

— Сразу, как только узнал, что печенеги идут, самим не справиться, их много. Я Курю видел, тот если что задумал, то не Претичу с ним тягаться.

Ольга тревожно оглядела море костров по всему берегу:

— Думаешь, без князя не справимся? Но к Претичу все одно нужно как-то пробиться. Негоже воеводе сидеть и смотреть, как город грабят. Пошли кого, может, прорвется, пусть скажет, что, если не придет Претич, город сдадим, а князь за то его по головке не погладит.

Асмуд ахнул:

— Киев хочешь сдать, княгиня?!

Ольга даже фыркнула в сердцах:

— Ты что?! И в мыслях не держала! Но Претич пусть обеспокоится.

— Надо кого послать такого, чтоб печенеги не догадались, — кивнул Асмуд.

Глава 73

Через печенежский стан смог пройти мальчишка, он нес уздечку и спрашивал, не видал ли кто его коня. Печенеги хохотали над разиней, пока тот не дошел до воды, а когда увидели, что малец бросился в Днепр и поплыл к противоположному берегу, вслед полетели стрелы. С городских стен видели все происходящее, было не очень понятно, с чего вдруг переполошились степняки, только Асмуд знал, что это пытается добраться до дружины Претича его собственный внук Гюрятко. Сердце деда обливалось кровью, послал ведь мальца на верную смерть, даже если тот смог пройти печенегов, то переплыть Днепр мало кому удавалось. Но когда на следующий день на реке показались ладьи и киевляне решили, что это плывет на выручку своей столице князь Святослав, воевода Асмуд вздохнул с облегчением — добрался Гюрятко до Претича! Он хорошо понимал, что Святославу рано, до того гонцы едва доскакали, Асмуд специально отправил трех по отдельности, чтоб без осечки было. А на Днепре могли быть только ладьи Претича. Оставалось сомнение, сам ли Претич все же двинул к Киеву, или внук переплыл-таки реку.

Оказалось второе. Претич, видно, испугался угрозы княгини Ольги, а его появление испугало печенегов, они отошли от города, не принимая бой, так только чуть поогрызались, но, как только поняли, что это не Святослав со своей дружиной, тут же подступили под стены Киева снова. Приход дружины Претича мало изменил положение, сидеть в городе под защитой его воев было, конечно, спокойнее, но стало ясно, что без самого князя не обойтись. Как скоро он приплывет? И приплывет ли вообще? Княгиня все подсчитывала со своим воеводой, сколько дней будет нужно гонцу, чтоб добраться до князя, сколько тому, чтоб приплыть к городу. Ольга вздыхала, получалось много, не скоро прогонит сын печенегов от Киева, даже если поторопится.

Ждал Киев, чего-то ждали и сами печенеги. Они умели ждать.

Вдруг раздался тревожный звук била, созывающий горожан на крепостную стену. В ложницу к княгине буквально ворвался воевода Асмуд:

— Святослав пришел!

— Где? Как? — вскинулась Ольга.

— Конями пришел, его дружина идет полем сзади у печенегов!

Что происходило потом, князь рассказал уже сам. Он не стал вступать в бой с печенегами напрямую, понимая, что положит добрую часть дружины. Сделал по-другому — дружина князя шла большой дугой, охватывая печенежские отряды и тесня их к обрывистым берегам Днепра. Никто не ожидал настолько быстрого подхода Святослава с войском, видно, даже печенеги забыли, что князь движется без обозов, а потому точно ветер в поле. Окруженные печенежские отряды надеялись переправиться через реку и скрыться на другой стороне, но не тут-то было! По Днепру подходила вторая часть Святославовой дружины — на ладьях. Полный разгром печенежской орды был неминуем, и Куря с князьями запросили мира. Святослав не стал пересказывать матери, о чем разговаривал с печенежскими князьями, что им обещал и о чем напоминал, только он сам знал это, но печенеги отошли от города. Князю было досадно, что союзники по хазарскому походу так легко поддались на подкуп греков, и он все же сказал князю Куре, что думал про предательство. Печенег смог сдержаться и не ответить резко, но себе поклялся отомстить русскому князю за оскорбительные слова, хотя прекрасно понимал, что тот прав.

Ольга смотрела в усталое лицо князя и качала головой: ну разве можно так много воевать, столько ходить в походы! У Святослава обветренное лицо, покрасневшие от бессонницы глаза, он похудел и даже чуть ссутулился. Сердце матери сжималось от боли за сына. Чем она могла помочь? Святослав сам выбрал свой путь, он не советовался с матерью, не просил у нее помощи. Да и чем могла сейчас помочь княгиня, сама вон вынуждена слать к князю послов, чтобы выручал. Хорошо, что успел, не сожгли печенеги Киев.

Наступала ночь, на небе появились первые звездочки, с запада тянул слабый ветерок. От Днепра к озерцу на мелководье недавно пролетела последняя стая уток, только прошелестели крылья. Последние годы княгиня очень не любила и даже боялась ночей. Когда первый раз проснулась от кошмара — горели деревянные стены города, и она точно знала, что там, за языками пламени и черным дымом, ее внуки Ярополк и Олежек, сразу поняла, что теперь это будет повторяться постоянно. Снилось из раза в раз одно и то же, она всегда видела горящий Искоростень, но не слышала людских криков и даже гула пламени, все происходило без звука, она даже внуков не видела, только наверняка знала, что они там, в пожаре. Причем Ольга никогда не видела там младшего внука Владимира, только двух старших и обязательно детьми.

От такого наваждения не спасали ни долгие стояния перед иконой Богоматери, ни щедрые дары Десятинной церкви. Ей бы покаяться, поплакать о загубленных душах древлян Искоростеня, да вот не вышло. Пока с ней был Григорий, княгиня и заговорить об этом не давала, пресекала все попытки. Теперь другой, этот не знает ее душевной беды, не поймет. Ольга столько лет держала свою память запертой, не допускала в нее не только других, но и себя саму. Но прошлое забыть нельзя, оно рано или поздно вернется.

Так и случилось, услышала на улице брошенное вслед жестокое «убийца!», и старательно забываемое столько лет всколыхнулось. Женщина, что крикнула, вернее, прошипела, глаз не прятала. Напротив, не побоявшись ни гридей, которые быстро схватили под руки, ни самой княгини, вскинула голову и повторила:

— Убийца!

Ольга прищурила глаза:

— Ты кто?

— Ты моих малых детей в Коростене сожгла! Не будет тебе покоя и прощения! У сына счастья нет, и у внуков не будет!

Княгиня содрогнулась от такого пророчества, с минуту стояла недвижно, потом устало махнула рукой гридям:

— Отпустите, пусть идет с миром.

Но женщина продолжала клясть:

— С миром?! Я того мира не вижу столько лет. Не я одна. А ты, княгиня, живешь в своем тереме, от людей загородившись?!

Дальше Ольга не слушала, поспешно ушла, а женщину гриди быстро вытолкали подальше. Но тщательно оберегаемый покой был нарушен, память всколыхнуло. Княгине стоило больших усилий сделать так, чтобы люди не заметили ее смятения, а через две ночи пришел этот сон и уже не отпускал. Ольга понимала, что жизнь клонится к концу, и все чаще задавала сама себе вопрос, правильно ли сделала тогда, погубив Коростень? Она не могла не отомстить за мужа, но все чаще христианку Елену (княгиня даже подзабыла, что ее при крещении нарекли именно этим именем) мучил вопрос, виноваты ли дети Коростеня, должны ли отвечать за своего князя?

Чем больше думала об этом княгиня Ольга, тем тяжелее ей становилось. Она пыталась помогать церкви, делала крупные подарки, учила детей, старалась сама себе доказать, что не зря пришла на эту землю, что прожила жизнь не впустую. На одну чашу весов ложились все дела, вся жизнь княгини, на другую — горящий Коростень.

Оглядываясь назад, княгиня Ольга могла сказать, что страна после ее прихода в Вышгород, в Киев немало изменилась. И в том ее великая заслуга. На Русь точно накинута огромная сеть погостов, становищ, княжьих владений. Это не полюдье, в котором князь властен, пока где-то рядом. В каждом укрепленном огороде ныне сидят княжьи люди, это они собирают дань и творят суд именем князя, они сами себя защищают, доставляют собранное в Киев, потом все это собирается и отправляется на торг. Вся земля подчинена этой уже почти отлаженной системе. Ольга вспомнила, как не раз говорили они о том с князем Игорем. Не довелось ему сделать так, не успел. Но она взяла все в свои руки, внукам остается сильная Русь, не уронили бы.

Сердце снова зашлось. Внукам… Внукам, а не сыну… Сколько она слез пролила из-за сына, сначала потому, что его не было, потом от опаски за него, а теперь, потому что иногда сам не ведает, что делает. Он сильный, умный, прекрасный воин, его любит дружина, но он совсем беспомощен в обычной жизни. Хочет сделать столицу не в Киеве. А кто править станет? Здесь мать, пока жива, справится, а там? Святослав не правитель, его военных требований не выдержит ни один город, люди хотят мирно жить, а не воевать. Сколько раз она пыталась сыну это объяснить! Но он живет ратью, точно не слышит материнских слов. Святославу бы воеводой быть, а не князем, прошли те времена, чтобы князь только в седле сидел, ныне нужно, чтобы и читать умел тоже, не степняки же бездомные!

Ольге вдруг пришла в голову страшная мысль, что она сама отчасти виновата, что сын вырос таким. Боясь, чтобы не стал слабым, рано посадила в седло, рано дала в руки копье и меч, рано отправила в дружину. И в Новоград тоже рано, держать бы при себе, а она старалась, чтоб стал самостоятельным. Вырос умным, сильным, но уж слишком воинственным. Он честен, даже врагов своих предупреждает о нападении: «Иду на вы!» Однажды Ольга попеняла на это, сын, рассмеявшись, обнял мать за плечи (только ему позволялось такое!):

— Что вы, мамо, это не опасно, я предупреждаю тогда, когда подготовиться уже не успеют, а страху иметь будут.

Умница, только все равно зря слишком много воюет. Греки вон умеют откупаться, а Святослав все силой берет.

Глаза княгини вдруг сердито блеснули. Это все Калокир! Это к его словам прислушивался Святослав. Проклятый грек уговаривал князя воевать с болгарами, чтобы стать владетелем страны мисян, забыв свою собственную родину.

Святослав не хотел сидеть в Киеве? Но он не сидел и в Новограде. Святослав точно степняк, его манят просторы. Ольга снова по старой памяти щелкала костяшками пальцев, князя Игоря давно нет на свете, некому попенять на эту ее привычку.

Княгиня и сама недолюбливала Киев еще с тех пор, когда была в нем нежеланной женой-девочкой, села тогда в Вышгороде, так и считала его своим. Вышгород издревле боролся с Киевом властью, но князь Олег объявил Киев матерью городов русских, и осталось Вышгороду свое место.

Сколько бы Ольга ни любила Вышгород, она хорошо понимала, что стольным градом ему не быть, сила не та.

Княгиня невесело усмехнулась, будь ее воля, стольный град был бы в любимом Вышгороде, чего же удивляться, что сына тянет в Переяславец? Ольга взволнованно прошлась по ложнице, услышав ее шаги, в дверь тотчас заглянула Зорислава: не нужно ли княгине чего? Ольга чуть махнула рукой: «Нет, если надо будет, позову». Холопка послушно исчезла, а княгиня встала у окна.

Святославу плохо в Киеве, он не хочет здесь жить? Ей тоже плохо, и она живет в Вышгороде. Но Вышгород рядом, от него до Киева рукой подать, а Переяславец так далеко! Князь едва успел подойти к Киеву, когда их осадили печенеги. Сыну просто не нужно все то, что она собирала и благоустраивала сначала при князе Игоре, а потом и без него. Святослав воюет, все время воюет. Устала, кажется, уже и его дружина, не все могут жить только походами, тем более так далеко от дома. И не все захотят уйти за ним в Переяславец.

Зачем, зачем ему чужая земля?! Ольгу брало отчаяние, где-то в глубине души она понимала, что сама немало способствовала отдалению сына. Это было горше всего. Княгиня любит сына, и Святослав любит мать, возвращаясь из очередного похода, он неизменно сначала бросается спросить, как она, рассказать о себе. Но никогда не позволяет себе советовать, никогда. Это ее сын, сильный, волевой, расчетливый, но он расчетлив в рати, силен в походах, в битве, и ему совсем неинтересна обычная людская жизнь. Равнодушен ко всему, даже к детям. Ольга воспитывает внуков, как понимает сама, но ни один из них не похож на Святослава. Не обликом, нет, у всех отцовские синие глаза, ее глаза. А вот нравом… В кого они?

Ольга поморщилась — похож только Владимир, рожденный Малушей, причем на саму княгиню. Не хватается сразу за оружие, сначала хитро щурит глаза. Но Владимир — робичич, а старший Ярополк то яростный, как отец, то безвольный, как мать. Олег, тот и вовсе в Преславу, тих и скромен, горяч только перед Владимиром, не любит сводного брата. Кто из них заменит отца?

Ольга чувствовала себя все хуже. Много, очень много сил и лет княгиня отдала земле Русской, отдала Киеву, хотя и жила больше в Вышгороде. А сейчас она стара, она больна, устала.

В душе Ольги шевельнулась надежда, она сможет удержать сына подле себя, пока больна. Святослав не посмеет отказать матери! Княгине и притворяться не придется, а там, глядишь, и пообвыкнет сын в Киеве.

И поняла, что нет, что зря надеется, сердцем Святослав, может, и здесь, а всеми помыслами там, на Дунае. Странно, на Дунай должна бы рваться Преслава, но жена и думать забыла о своей родине, сидит в тереме, как сидела когда-то Прекраса, первая жена Игоря, да и болгарка Яна. Всю жизнь Ольга их презирала, считала ни на что не способными тетехами. Но и одна, и вторая прожили свои дни спокойно, Прекраса имела и детей и внуков. Дочери их недалече от Киева, сын Яны Улеб после неудачного сватовства к Феодоре женился на боярской дочери Светане, о Царьграде и не вспоминает. А она? Сама покоя никогда не знала, и Святослав такой же.

Ольга вдруг решительно вскинула голову, поблекшие от старости глаза загорелись блеском. Она не отпустит своего сына! Пока жива, Святослав будет рядом с ней! И поняла, что это ненадолго, но постаралась отбросить такие мысли, кликнула Зориславу. Та испуганно заглянула в ложницу.

Княгиня смотрела спокойно и говорила властно:

— Пошли за князем Святославом.

Ее твердый голос не обманул преданную холопку.

— Случилось что?

Ольга сверкнула сердитым взглядом:

— Не слышала, что я велела?!

Перед Зориславой была прежняя властная княгиня, повторять еще раз не пришлось.

Глава 74

Святослав пришел не сразу, был в Почайне на ладье, с порога встревоженно бросился к матери:

— Что? Что случилось?

Ольга спокойно покачала головой:

— Поговорить хочу.

Сын сразу отвел глаза, видно, решил, что снова станет звать в свою веру, насупился. Он не любил эти разговоры, не любил Царьград и все, с ним связанное, считал лживым и продажным. Матери показывали парадную сторону жизни, а сын видел ее совсем другой, он лучше знал способность константинопольцев подкупить, обмануть, предать или склонить к предательству. И считал веру, которую приняли византийцы, такой же. При попытке объяснить, в чем суть веры, что совсем не византийцами она миру явлена, сразу становился молчаливым и суровым.

Ольга давно уже оставила попытки привести сына к вере, этого нельзя сделать насильно, а добровольно не хочет, не готов. Она и сама не сразу ко всему пришла, сначала крестилась больше из расчета. Когда же сын будет готов? Неужели так и останется язычником, как его отец князь Игорь, как дед князь Олег?

Князь Олег?! Ольга замерла на вдохе. Подумала так нечаянно, и тут словно громом поразило. Княгиня смотрела на сына, широко раскрыв глаза. У него синие ясные очи, как у матери, а в остальном… Брови вразлет, нос, скулы, поворот головы… Князь Олег был велик ростом, а Святослав коренаст в нее, и все же. Ольга видела старшего князя не так уж много раз и очень давно, но сейчас ей казалось, что Вещий Олег ожил! Нет, это наваждение! Она с трудом удержалась, чтобы не перекрестить сына, знала, как он такое не любит.

Сына испугал остановившийся взгляд матери, ее вдруг побледневшее лицо, он тревожно переспросил:

— Что, мамо?

Ольга выдохнула, стараясь отвести глаза:

— Ничего, просто недужна я. Сядь, поговорим.

И сама опустилась на лавку, Святослав сел напротив. Его лицо успело покрыться загаром на весеннем солнышке, хотя в вырезе рубахи виднелось более светлое тело. Князь, как всегда, одет просто, во все чистое. Ни дорогих паволоков, ни золота, одна серьга с тремя бусинами в ухе с давних лет, Ольга и не помнила, когда та появилась, словно всегда с ней был. Прост князь, как дружинник, точно и нет у него что ни год богатой дани.

Но сейчас Ольга видела не одежду сына, а его коренастую фигуру, крепкую шею, бритую голову с оселедцем на макушке, длинные вислые усы. Почему-то подумалось, что они скоро начнут седеть. К чему это? Его отец был высок и строен, но Святослав все равно похож на князя Игоря, княгиня вдруг поняла, что и сам Игорь был похож на… князя Олега! Неужели?! Эта мысль билась в голове, не давая думать о чем-то другом. И ни у кого не спросишь, все, кто знал Вещего Олега не в последние годы перед гибелью, а чуть раньше, давно уже сами за князем последовали. Сколько лет прошло? Скоро уж шесть десятков?! Эти годы пролетели, как один миг, пронеслись, точно стрижи над водой.

Княгиня даже не заметила, что сын о чем-то ее спрашивает. Только увидев обеспокоенные глаза своего мальчика (он все равно был ее мальчиком), Ольга постаралась стряхнуть наваждение.

Святославу очень не понравилось состояние матери, никогда княгиня не была такой, всем казалось, что она всегда собранна, решительна и разумна. Ольга не выдавала свои тяжелые думы, все должны верить, что она, как и Вещий Олег, знает все.

Может, поэтому сын послушался мать, осознав, что той недолго осталось, не ушел на Дунай.

А Ольга не могла отделаться от мысли о связи сына Святослава и князя Олега. Она перебирала в памяти всех, кто мог видеть старого князя, и понимала, что действительно видели уже старого либо были, как и она сама, почти детьми.

Ночью княгине вдруг вспомнилось, что перед уходом в Ладогу, где князь и погиб от укуса аспида, они, кажется, повздорили с князем Игорем. Почему? Олег заботился об Игоре больше, чем о собственных детях. Собственных? Если Святослав похож на князя Олега, то только потому, что одной с ним крови. Ольга вдруг облегченно вздохнула, ну конечно, Олег же дядя Игоря, его сестра Ефанда была женой Рюрика и матерью Игоря. Конечно, в них одна кровь!

А еще она почему-то вспомнила Любомира. Странно, давно не думала о давнем друге, столько лет оберегавшем ее родных. Почему он всегда был при них, вернее, при ней? Сначала любил, а потом? Нельзя же безответно любить всю жизнь. Он мог бы жениться, иметь своих детей и их учить жизни, вместо этого учил ее сына. Ольге впервые пришло в голову, что могло бы быть, приблизь она после гибели Игоря Любомира. Ведь могла бы, его любили в дружине, хорошо знали и в Киеве, и в Новограде, ценил Святослав… Пришлось признать, что Любомир стал бы хорошим князем для Руси, любящим мужем для нее. Что же тогда помешало сделать правителем его, переложив на крепкие плечи тяжелый груз власти? И Ольга поняла, что именно желание властвовать помешало ей даже думать о возможности нового замужества, о счастливой женской доле, о сильной мужской руке рядом не только перед собравшимся на площади народом, но и в ложнице. Между властью и любовью она выбрала власть. И сейчас вдруг поняла, что, приблизь она к себе Любомира, тот никогда не претендовал бы на ее право стоять во главе, просто, как всегда, помогал. А она, испугавшись, даже отправила его в Новгород, якобы к Святославу? Прошлых лет не вернуть, но если бы пришлось снова решать, одной или с Любомиром править Русью, она снова правила бы одна. Власть не любит дележа, даже неравного.

Глава 75

Князь Святослав ушел от матери тоже в глубоком раздумье. Он очень любил мать, хотя и прожил почти всю жизнь вдали от нее. Младшего, Улеба, напротив, всегда держала при себе. Святослав не был в обиде, ему сразу понравилась походная жизнь, князь презирал удобства, считая их уделом слабых. За это своего князя уважали дружинники: одно дело, когда вои спят на земле, а князья даже в походах на ложе, и едят они из разных котлов, и совсем другое, если, как Святослав, все равны, а князя выделяют только властный взгляд и серьга в ухе. Теперь князь носит и золотую цепь на шее, это не от любви к злату, цепь подарили спасенные жители Тмутаракани. Святослав не смог отказать или отдать цепь кому другому, как делал с остальными подарками, седой старик протянул дар обожженными руками в низком поклоне:

— Не обидь людей, княже, прими.

Видно, знали, что Святослав не носит злата. Принял и носил на шее даже в боях, цепь словно помогала.

Князь усмехнулся, он все реже бросается в бой сам, все чаще посылает свои дружины. Это не из-за опаски, Святослав бесстрашен, но из понимания, что не его удалью берутся победы, а его разумом, хитростью и решительностью.

Одно плохо, мать и ее бояре все меньше понимают князя, корят тем, что не сидит дома. Ему не раз хотелось сказать, чтобы дома правил Улеб, но брат прятал глаза, и Святослав твердил, что правит Ольга. Княгиня не понимает своего сына, а он не понимает ее. Мудрая, властная, решительная женщина, взявшая на себя огромную страну, она дальше этой страны ничего не хочет видеть. Святослав усмехнулся, знает только своих греков. Нет, княгиня Ольга хорошо понимает, что сидеть, замкнувшись в своих пределах, Русь не может, прошли те времена. Но они совсем по-разному мыслят отношения с соседями. Мать решила: чтобы стать вровень с греками и остальными народами, нужно принять их веру, и крестилась. Потом попыталась породниться с византийским императором, сватав за Улеба некрасивую долговязую Феодору. Святослав поморщился при одном воспоминании о крещении матери. Это был камень преткновения. Сначала князь смеялся над братом, дразня цареградским женишком, потом резко ответил самой княгине Ольге, когда попыталась склонить к крещению и его. Умная женщина, а не понимает, что для греков все равно, какой ты веры, если не выполняешь их требований. Что дало крещение самой Ольге? Ничего, кроме иконки в углу ложницы. Может, ее богиня и помогает ей, но Святослав не хочет менять веру в угоду заносчивым грекам, а признать себя заставит и так.

Святослав остановился на высоком берегу Днепра, оглядывая суетящихся у воды людей. Вот он, новый флот Руси, на нем пойдут по весне купцы в Царьград, и византийцы примут их хорошо не потому, что князь постоял под стенами их города и потребовал дань, как делали его дед и отец, а потому, что признают князя Руси равным себе по силе, потому, что дрожали от страха не при виде его кораблей у себя в Золотом Роге, а только оттого, что знали, он может нанести удар по их Таврии. Император метался, стараясь убедить князя уйти на Саркел. Глупый старец, Святослав сделал бы это и без советов византийца! Для него гораздо важнее полный разгром проклятой Хазарии и подчинение оставшихся в живых хазарских беков, чем богатая дань с земель, которые ему не защитить. Зато теперь за ним все русичи, после разгрома Саркела даже вятичи преклонили непокорные головы под киевского князя, добром преклонили, а не мечом, значит, их не придется воевать каждый год, как это делали с древлянами князья Олег и Игорь. Почему этого не видит мать? Для нее, как и для всех бояр, что сиднем сидят в Киеве, важно, что князь все время далече и не взял хорошей дани с Таврии, хотя и привез очень много с Хазарии.

А Святослав понимал другое — теперь открыт путь через Итиль в Закавказье, к арабам, но, если не будет своих городов на берегу моря, эти завоевания легко потерять. И он не стал разорять ни Тмутаракань, ни Корчев, напротив, помогал и тем и другим, когда хазарские тадуны зажгли Тмутаракань, княжеская дружина спешила на зов жителей спасать горящий город. На побережье должны остаться дружественные ему города, пусть пока не его, но подвластные ему. А бояре возражали — Тмутаракань не платит дани. Глупые клуши! Что может дать сожженный город? А вот ходить через него теперь можно, это новый торговый путь, это во много раз большие доходы не только князю, всей Руси, чем дань с несчастных людей!

Для многих на Руси победы князя — это победы над Царьградом. Игоря потому и не чтили так, как Олега, что ходил на Царьград дважды, но в первый раз едва ноги унес, а во второй не дошел, греки запросили мира, не допуская на свою землю. Победа это или поражение? С одной стороны, победа, ведь взяли хорошую дань, греки прислали послов с договором, выполнили все условия. С другой — цареградские ворота так и остались запечатанными. Святослав для себя понял: победа над Византией — это не корабли у стен богатого города, греки откупятся, наобещают, но с каждым новым императором нужно договариваться заново, вернее, воевать его. Победа над Византией — это свои города на берегу, поставленные на виду у греческих, свои договоры с соседями по Днепру, свои непреодолимые заставы вдоль византийских границ. Именно это он и делал, но биться с хазарами, с ясогами, с аланами, договариваться с печенегами, ставить свои крепости на побережье невозможно, сидя в Киеве. Поэтому князь всегда там, далеко от дома.

Обиднее всего, что его не понимала разумная мать, для княгини было одно — плохо правишь своей землей, бегаешь по чужим. Как объяснить матери, что с печенежским князем Курей невозможно договориться через послов, надо сесть глаза в глаза, есть из одного котла, пить из одной чаши. Если он не поверит, то с тобой не пойдет. Святослав гордился тем, что не пустил печенегов разорять Тмутаракань и округу. Это было очень нелегко, но князь смог убедить Курю и его товарищей уйти в свои степи, забрав хорошую добычу. Печенегов нужно иметь союзниками, иначе они станут воевать Киев всякий раз, как князь чуть отъедет от города. Так и случилось, когда греки подкупили печенегов и те встали под стенами Киева. Куря не дал приказ взять город, точно ждал прихода самого Святослава. Тогда князь смог снова справиться с печенегами, но хорошо понимал, что это не последнее нападение. Ему как воздух нужен мир с Курей, обосновавшись в Переяславце, он первым делом наладит отношения именно с печенегами. Пока просто договор, который степнякам нарушить ничего не стоит. Их надо либо разбить наголову, как хазар, либо все время держать при себе. Византийцы поняли про степняков давно и давно используют их против Руси и угров. Надо и Святославу так. Но сейчас для него важнее Переяславец, присутствие там русичей делает невозможным полное подчинение Болгарии грекам. Жаль, что это понимают не все болгары! Князь Борис был слаб, позволил византийцам крестить страну, отправил сына Симеона в Царьград учиться. Святослав усмехнулся: а хорошо научили Симеона, тот долго не давал покоя грекам, пока не отравили.

От этой мысли стало не по себе, греки коварны, друг дружку с трона спихивают ловко и неугодных соседей травят. При нем Калокир. Странный посол, прибыл вроде от Никифора Фоки уговаривать, чтоб князь пошел на Болгарию. Они тогда очень боялись, чтобы русы не воевали Таврию. Умен Никифор Фока, да только не понял, что Святославу Таврия не нужна, ему нужна Тмутаракань, выходы к морю. А что боятся, это хорошо. Князь пошел на Болгарию не потому, что Калокир уговаривал, а потому, что самому нужна эта земля. И действовал там, как и везде, — непокорных наказывал, а тех, кто сам вставал под князя Руси, оставлял нетронутыми. В Болгарии тоже не везде пришлось воевать.

Святослав вздохнул, в Переяславце остался Калокир, что у них там творится? Не наделали бы бед, князю совсем не нужны враги в Болгарии, он хочет поставить там свою столицу, тогда Византия не сможет грозить Руси ничем, да и печенеги утихомирятся. Пока ему приходится рваться на части, дружина Претича бездарно не справилась с Курей, стояли и ждали, когда подойдет Святослав со своими. А потом заболела мать, и он вынужден сидеть в Киеве, не зная, что творится в Переяславце.

Князь бегом спустился с Горы к Подолу. Отроки едва поспевали за Святославом. Торопится, точно чувствует, что жить недолго. От такой мысли один из гридей, Добромир, даже остановился, стало жутковато. Княгиня уж совсем стара стала, болеет, если князь уйдет в Болгарию, кто останется в Киеве? Княжичи еще малы. Добромир вздохнул и бросился догонять Святослава. В самом Киеве неладно, то ли ослабла княжья рука, то ли что, но город точно раскололся на две части, одни за Святослава, другие вроде и против. Его дружина готова сложить за князя головы, но дружина уйдет вместе с ним, как только князь решит, а те, кто останется? Добромир ворчал, что это все христиане, они мутят народ, таких больше всего среди бояр, вокруг княгини. Княгиня Ольга привезла христиан в Киев, до нее мало было, не любят бояре князя, не понимают, что он для Руси все делает.

Об этом думал и сам князь, и княгиня. Бояре действительно недолюбливали воинственного князя: ну чего он все бегает? Примучил непокорных, взял хорошую дань и сиди спокойно дома, ходи в полюдье, охоться, люби женщин. Святослава понимали купцы, они видели, что стараниями беспокойного князя им открываются дальние пути, выгодные торги, растет прибыль. Князя недолюбливали женщины, у которых он забирал на рать их мужчин, кому ж понравится жить без мужа лишь в надежде, что вернется. Святославу прощали дальние походы, когда разгружали богатую добычу с ладей на Почайне, прощали, когда возвращались живыми мужья и сыновья, но корили, когда те снова уходили на рать. Не понимали киевляне, зачем. Ведь уже велика завоеванная земля, ходили же раньше и мимо печенегов, и мимо хазар, может, и дальше так смогут. Что Хазарию разгромил, это хорошо, но что простым киевлянам было до далеких хазар? Те уж давно не появлялись под киевскими стенами, а печенеги встали, как только князь покинул свою землю. Вот и роптал народ, что князь не своей землей правит, а все норовит далече уйти.

С горечью слушал эти речи князь Святослав, даже мать и та выговаривает, чего же от остальных ждать. Мать стара и больна, долго не протянет, князь впервые всерьез задумался, что станет делать, если княгиня умрет. На кого оставит Киев? На Улеба? Надо поговорить с братом, готов ли, хочет ли.

С Улебом у него никогда не было понимания, брат крещен, княгиня Ольга крестила его, когда собиралась сватать за Феодору. Сватовства не вышло, получился конфуз, греки надменно отказались, хотя это ничего бы не изменило в положении Руси. Тогда Святослав долго смеялся над молодым братом, и Улеб стал его сторониться. Потом между ними встала Преслава, княгиня не смогла сосватать младшего сына, так привезла невесту старшему. Если бы Святослав тогда понял, что Улебу очень нравится Преслава, то ни за что не стал бы перебивать, пусть женился бы брат. Но самой Преславе вдруг больше глянулся Святослав, да и мать торопила. Уже после рождения Ярополка князь понял, что перешел дорогу брату, хотел поговорить, он язычник, с Преславой не венчан, может и уступить жену, но Улеб его сторонился, а Ольга от такой мысли сына пришла в ужас! Если Святослав откажется от жены даже в пользу брата, война с уграми неизбежна, князь Такшонь не простит такого пренебрежения своей дочерью, даже если сама она согласна. Вот и осталась Преслава женой князя Святослава, у них родился второй сын Олег, потом еще две дочери. После рождения второй Преслава в одночасье как-то постарела. Даже время не примирило братьев, отношения так и остались холодными. Надо бы давно все прояснить, да недосуг, князь всегда в походах, а Улеб, хотя и женился на боярской дочери, угорскую княжну не забыл. Решив, что все же пора поговорить, Святослав подозвал к себе Добромира:

— Сходи к князю Улебу, скажи, поговорить хочу. Пусть придет, как сможет.

Добромир кивнул и отправился выполнять поручение.

До вечера Святославу было не до того, он занимался делами, а уже затемно вспомнил о своем распоряжении. Добромир ответил, что князь Улеб ждет, когда брат позовет. Святослав кивнул:

— Зови.

Глава 76

Святослав смотрел на брата с легкой тоской. Улебу, чтоб войти в дверь его ложницы, понадобилось склониться, высок младший сын княгини Ольги, высок. Братья совсем непохожи друг на дружку: Святослав коренастый, крепкий, брит по обычаю дружинников наголо, только оселедец оставлен на макушке, длинные усы, серьга в ухе, одет просто, как гридь, да и те иногда богаче; Улеб, тот в отца, высокий, стройный, голова небрита, усов нет. Только глаза у братьев одинаковые — синие, у Улеба в отца и светлее, у Святослава в княгиню Ольгу, потому ярче. Но младший светленький, нежный, а старший загорелый, с грубой обветренной кожей. Сразу видно, кто где время проводит, Улеб все грамоте учится, со свитками носится, Святослав же в походе, на коне или в ладье. Он тоже грамотен, знает чужие языки, но не терпит сидения в тереме.

Улеб давно относился к старшему брату настороженно, с тех пор как они с матерью плавали в Царьград. После этого неудачного визита к византийскому императору Константину семья словно раскололась, Святослав пошел своим путем, а княгиня Ольга своим. Улеб с матерью, он тоже принял христианство и не понимал стремления Святослава покорить себе все земли от Ильменя до Русского моря. Улеба, как княгиню, тянуло больше в сторону Новгорода, он не любил степи. И сейчас, когда мать лежала совсем больная, Улеб переживал, зачем князь позвал его, о чем станет говорить?

Святослав поприветствовал брата в ответ на его пожелание здоровья, кивнул на лавку, чтоб сел, и вдруг понял, что не знает, как начать разговор. Почему-то труднее всего ему было говорить со своими родными, вот с печенежскими князьями Святослав умел договариваться, а со своим братом нет. Просто про Курю он знал, чего тот хочет и чем его можно соблазнить, а про Улеба не знал.

Князь вздохнул:

— Княгиня совсем плоха, недолго протянет.

Улеб молчал, только кивнул, соглашаясь. Святослав даже разозлился, чего брат такой тихий, как девица на выданье!

— Я в Переяславец уйду.

В глазах младшего дрогнул огонек, было непонятно, радует его такое заявление или пугает.

— А Киев на кого оставишь?

Святослав пытливо глянул на брата:

— На тебя. Ты же князь.

Все-таки это пугало Улеба, он почти дернулся:

— Нет! Я с тобой!

— Со мной? — изумился старший. — Я в Переяславец, а не в Царьград.

В другое время это прозвучало бы насмешкой, но сейчас ни тому, ни другому было не до смеха. Улеб снова мотнул головой:

— Я с тобой! В Киеве не останусь.

— Почему?

Вопрос остался без ответа. Дальше разговор не пошел, оставив неприятный осадок в душе у Святослава. После ухода Улеба он долго размышлял, почему брат боится взять под себя Киев. Он здесь все и всех знает, всегда вместе с матерью, ему бы и владеть. Почему отказывается? Вывод был один — Улеб знает про Киев что-то такое, о чем не догадывается он, Святослав. Знает, но не говорит. Это было очень плохо, значит, Святослав не хозяин в своей столице. Князь усмехнулся, и верно, он же хочет перенести столицу в Переяславец! А кто останется в Киеве?

Над этим вопросом князь ломал голову не очень сильно. Не хочет брат, значит, останется старший сын Ярополк. Молод еще? Ничего, сам Святослав не будет далеко.

Глава 77

К утру княгине стало хуже, сердце, так много перенесшее за ее долгую жизнь, отказывалось быстро гнать кровь по дряхлеющему телу. Холодели руки и ноги, плохо слушался язык. Собрав последние силы, она снова позвала сына и попросила прогнать всех. Хотелось отдать последние распоряжения.

Святослав слегка нахмурился, он понимал, о чем станет говорить мать. Она христианка, хотя много лет уже никому того не показывает. Иногда он и сам думал, как станет хоронить ее после смерти, но гнал эти мысли не только потому, что совсем не желал смерти матери, а потому, что сам был язычником.

Сын не ошибся, Ольга действительно заговорила о своих похоронах. Она отлично понимала, что одно дело молиться перед иконой Божьей Матери у себя в ложнице, как она делала много лет, и совсем другое похоронить умершую княгиню по всем законам христианства, что надо бы сделать ее сыну Святославу. Если и были размолвки между матерью и сыном, то только по двум вопросам — сын не желал принимать новую веру и не желал жить в Киеве. Про веру даже запретил заводить с ним разговор, как же теперь Святославу соблюсти обряды?

И княгиня тихо попросила только одного — не совершать над ней никаких языческих ритуалов, не насыпать кургана, не справлять тризны. Святослав помотал головой:

— Но я не стану петь над тобой ваших христианских песен.

Ольга чуть улыбнулась:

— Я не прошу о том. Все, что нужно, тихо сделает мой священник, только не хорони меня по славянскому обряду, не сжигай, прошу тебя.

Она смотрела на своего сына и любовалась им. Святослав сделал то, что не смогли до него ни отец, ни князь Олег, он уничтожил наконец-то проклятую Хазарию! Правда, надо признать, что облегчения Руси это не принесло, вместо хазар появились новые набежники — печенеги. Разгонит этих, придут другие, испокон века трепали южные земли русичей степняки и, видно, всегда будут. Может, потому и старается сесть со своим градом ближе к устью Днепра Святослав, чтобы оттуда грозить и степнякам, и тем же грекам? Только кто останется в Киеве? Зачем же она собирала и крепила все эти земли, зачем ставила погосты на Новгородской земле, для чего укрепляла власть у древлян и кривичей, да и у других тоже? Уйдет князь из Киева, и разбегутся снова славянские племена, пока их держит княжья власть. Для кого тогда станет защищать торговые пути князь Святослав? Сам князь, если спрашивала, не мог ответить, отговаривался, что оставит Киев и древлян сыновьям. Но Ярополк еще мал, Олег тем более. А она долго не проживет.

Горько княгине было сознавать, что нет у ее сына настоящего наследника, какого можно было бы посадить вместо себя на княжий стол в Киеве, который бы взял власть в руки крепко, пока отец будет воевать Дунай. Пока она могла, держала, а теперь что? И оставаться Святославу в Киеве тоже нельзя, все завоеванное вмиг отберут, как поймут, что князь из Киева ни ногой.

В самом городе неспокойно, язычники немало воюют с христианами. Права ли была тогда она, когда поддержала новую веру, не поторопилась ли? И крестить Русь не смогла, и семена новой веры уже посеяла, теперь ни назад нельзя, ни вперед тоже. Неспокойную страну оставляет сыну, много лет старалась править в Киеве за него, от хозяйских дел оберегала, чтоб своими занимался. Хорошо ли это? Теперь вот как ее не станет, хозяйством некому заниматься, а сын к походам привык, ему в Киеве не усидеть. Да и не очень любят воинственного князя в стольном граде, что давно привык мирно жить. Когда вдруг осадили Киев печенеги, можно бы и самим справиться, но, если бы не подоспел князь Святослав, Претич с набежниками не справился бы.

Все чаще, слабея, Ольга задумывалась, правильно ли поступила, поделив власть между собой и сыном. Теперь он может завоевывать, но не умеет править. Хотела как лучше, помогала, брала на себя, обустраивала, крепила, копила. Кто подхватит все это?

Может, прав был князь Олег, что всем занимался сам? Но тоже оставил Игоря беспомощным, тому тяжело пришлось. Как же лучше, как сделать так, чтобы наследник приходил к власти мудрым и умелым? Глядя на других, не научишься, но Святослав никогда не хотел учиться управлять, он только воевал.

Горькие думы не давали уснуть, а бессонница забирала последние силы княгини. Она позвала священника. Уже давно не было на свете Григория, не выдержал он киевских тягот и страстей, на его месте был Ипатий, теперь вот Филимон. Новый наставник мало что знал об Ольгиных чаяньях и даже не слишком сведущ был в делах. Филимон явился в ложницу княгини с большим Евангелием, желая напутствовать Ольгу, но она жестом показала, чтоб отложил святую книгу и просто сел недалече.

Этот священник не так давно у княгини, не привык и слегка побаивается властного взгляда ее теперь уже светло-синих глаз. Ольга мысленно усмехнулась: а как в ее молодости бы? Она стала говорить о том, что оставляет сына язычником, что так и не смогла склонить его к истинной вере, что князю очень трудно между матерью-христианкой и языческой дружиной. Филимон согласно кивал, но попробовал сказать, что не поздно, еще можно убедить князя в необходимости принятия христианской веры. Ольга чуть не прикрикнула на священника, хотелось сказать, что теперь уже поздно, ей жить осталось считаные дни, чтоб не наседал на князя, сам решит, но она только помотала головой, заставляя священника замолчать:

— Помолчи, дай сказать, мне тяжело.

Священник прикусил язык, княгиня никогда не жаловалась, и если сейчас говорит, что ей плохо, значит, действительно плохо.

— Князя не трогай, пусть живет своим умом. Обещай мне это, иначе для тебя же хуже будет, — голос княгини был еле слышен и хрипел. — Меня похоронишь тихо и скромно, никаких богатых обрядов, если не хочешь беды на свою голову. Ты в Киеве человек новый, пока многого не знаешь. Княжичи не крещены, тоже пока не трогай, я сыну обещала.

Княгиня замолчала, в ложнице наступила звенящая тишина, но священник понимал, что перебивать нельзя, Ольга должна высказать все, что надумала, ей уже недолго осталось.

— Я не смогла крестить Русь, не сумела… Сын язычник, может, кто-то после сможет… Только веру не навязывайте огнем и мечом, Русь сама выберет…

Княгиня даже не представляла, насколько права. Сможет только ее внук Владимир, тот самый, которого родила Малуша и случайно увидела в любечском лесу бабушка. Не встреться они на обочине дороги, остался бы будущий князь, как и многие другие, рожденные рабынями, безвестным робичичем в дальней веси. Но его судьба распорядилась иначе, подарив князю ярко-синие глаза, привлекшие внимание княгини. Князь Владимир проживет яркую жизнь, побудет и ярым язычником, распутником, имеющим огромные гаремы и много жен, от одной из них, взятой силой, жены Рогнеды родится сын Ярослав, которого потомки станут звать Мудрым. Потом князь Владимир примет христианство, разрушит всех идолов, старательно свезенных в Киев, крестит киевлян оптом в Днепре и получит от народа прозвище Красно Солнышко, а от церкви звание Святой, как и сама княгиня Ольга.

Его правнук Владимир Мономах перенесет останки княгини туда, где они лежат и теперь, только увидеть их могут лишь искренне верующие.

Глава 78

А сыновья Ольги ненадолго переживут ее саму. Улеб, видимо, все же знал нечто такое, о чем не полагалось знать Святославу, потому что ушел с ним в Переяславец. Это город на территории нынешней Румынии (вблизи города Тулча). Вот там начались для князя Святослава неприятности. В это время к власти в Византии пришел Иоанн Цимисхий, убивший при поддержке императрицы Феофано Никифора Фоку. Феофано, помогая Иоанну проникнуть в спальню императора, рассчитывала, что любовник потом женится на ней и смена власти будет просто означать смену мужчины в ее постели. Не вышло, у Иоанна Цимисхия хватило ума не связываться с красоткой, отправившей на тот свет не одного человека, он попросту сослал ее саму в монастырь на Принцевы острова. А женился на той самой Феодоре, за которую неудачно сватала княгиня Ольга своего сына Улеба.

Новый император Иоанн Цимисхий был очень опытным и хитрым не только в спальне императрицы, он был отличным полководцем. Нашла коса на камень — Святослав схлестнулся с Иоанном. Не победил никто, но пришлось грекам снова просить мира и давать дань. Был заключен почетный мир, признававший боевую ничью. Святослав не учел одного — греки полагались не столько на силу своих легионов, сколько на ловкость дипломатов, способность подкупить кого угодно. Еще при жизни Ольги подкупленные Византией печенеги приступили к Киеву, князь примчался срочно выручать мать и сыновей, но на этом предательства не закончились.

Историки исписали немало бумаги, пытаясь разобраться, почему же так странно вел себя князь Святослав перед гибелью. Его дружину, возвращавшуюся из Переяславца, встретили у днепровских порогов печенеги. Русским пришлось на порогах зимовать. Согласно летописной версии, часть дружины под руководством Свенельда ушла на конях в Киев полем, а другая с самим князем осталась. Оголодавшие за зиму, весной русские достойно сразились с печенегами, но удача на сей раз была не на их стороне, Святослав в битве погиб, и печенежский князь Куря сделал из его черепа себе чашу для вина.

Это летописный вариант. Здесь много «но». Почему вся дружина не могла уйти, как и Свенельд? Почему воевода не прислал весной никакой помощи князю? Почему печенеги, никогда не сидевшие сиднем зиму в суровых условиях, на сей раз не двинулись от порогов, но и не напали на русских до весны? Ждали чьего-то распоряжения? Почему Святослав приказал убить своего брата якобы за принятие христианства? Странно, князь, хотя сам и был язычником, к христианам относился спокойно. Мало того, Свенельд увел христианскую часть дружины в Киев, оставив Святослава с языческой. Такое ощущение, что князю некуда было возвращаться! Святослав якобы пообещал разрушить все христианские храмы, когда придет в Киев. Что случилось в столице за время его отсутствия? Почему Улеб, никогда не ходивший со старшим братом, вдруг отправился с ним в опасный поход? На кого действительно остался Киев? Нельзя же принимать всерьез слова летописи о том, что Святослав поделил Русскую землю, отдав Киев Ярополку, Олегу древлян, а Владимира отправив в Новгород. Если верить той же летописи, то Ярополку было двенадцать лет, Олегу десять, а Владимир был совсем малышом!

А может, все так, да не совсем? Если был уже взрослым Ярополк и княгиня его все же крестила, то сын составлял настоящую оппозицию отцу-язычнику. Может, христианская община в Киеве была уже столь сильна, что противостояла и самому князю? Тогда Ярополку совсем ни к чему было возвращение беспокойного Святослава в Киев. Вспомним, что именно к нему ушел Свенельд и ему служил впоследствии, позже поссорив Ярополка с братом Олегом. Может, не зря отослал Святослав некрещеного Владимира в далекий Новгород, где взять его было тяжело? Так и произошло, когда через пять лет по наущению все того же Свенельда началась братоубийственная война, Владимиру пришлось спасаться даже из Новгорода, удирая за море. Он вернулся с варяжской дружиной. Язычники-варяги помогли князю справиться с братьями и Киевом заодно, а князь вместо благодарности отправил их на Византию, предварив сообщением к грекам о подходе варяжской дружины и требованием ни в коем случае не возвращать обратно. Вполне в духе того времени.

Но вернемся к Святославу. Конец его жизни запутан не меньше, чем рождение. Ясно, что княгиня Ольга что-то скрывала от сына, но по-своему пыталась защитить его, настаивая, чтобы остался в Киеве. Князь был очень умен и не мог не видеть соотношения сил в столице. Может, дележ русских земель между сыновьями был просто попыткой успокоить бояр, отвести удар от Владимира, ведь Святослав оставлял себе право называться Великим князем, то есть оставался во главе всего государства, а сыновей лишь сажал по отдельным городам. Может, и переносил свою столицу князь подальше от Киева по той же причине?

В таком случае не только трудные годы после гибели князя Игоря, но и конец жизни княгини Ольги был очень тяжелым. Сначала она, христианка, была вынуждена жить по законам язычества, потому что в Киеве была сильна власть волхвов. Потом, при сильной христианской партии, оказалась между двумя сыновьями, один из которых отказывался креститься, а второй, хотя и крещеный, был слаб. Странная картина — страна в основном языческая, дружина тоже, князь-язычник завоевывал все новые и новые земли для своей страны, а в столице среди его ближайших людей-христиан усиливалось противостояние ему? Об этом не могла не знать княгиня. Кого бы из сыновей она ни любила больше, все равно это ее сыновья, и встать на сторону любого из них княгиня не могла. Крестила ли она Ярополка и Олега? Неизвестно, но Владимир остался язычником, это точно, он крестился позже сам и крестил Киев.

Византия победила Русь, но не силой своих легионов, даже не ловкостью дипломатов, а новой религией. После Святослава все князья были в той или иной степени подчинены Константинополю, ни один из них толком с Царьградом не воевал. И от участи Болгарии, распавшейся под давлением Византии, Русь спасло только то, что сильно ослабла сама Византия. Огромную роль сыграла в этом бескровном завоевании святая княгиня Ольга, одна из первых христианок Руси. За привнесение на Русь новой веры княгиню причислили к лику святых и поклоняются ей и поныне.

История жизни княгини Ольги значительно подчищена, начиная от ее рождения и до последних дней. Ясно одно — эта женщина сыграла большую роль в судьбе Руси, сначала твердой рукой удержав страну после гибели мужа, а потом принеся на Русь христианство. Считается, что ее внук князь Владимир долго размышлял, решая, какую религию для своей страны выбрать. Владимир, вероятно, и выбирал, а вот киевские бояре давно выбрали, недаром же крестил оптом князь только простолюдинов, а своих «лучших мужей» в речку не загонял. Они были явно крещены уже при Ольге и этим определили подчинение Руси византийскому патриарху, а значит, и императору, поскольку власть духовная в великой империи была на посылках у власти мирской.

Княгиня Ольга умерла 11 июля 969 года. Похоронив мать, князь Святослав вернулся в Переяславец завершать начатое. Но это уже совсем другая история.

Закончилась мирская жизнь великой женщины, первой осмелившейся встать во главе страны. Сделала ли она это только из жажды власти? Возможно. Двигало ли вообще ею это чувство? Наверное. Несомненно одно — княгиня оставила очень заметный след, недаром ее помнит народная молва, ведь на Псковщине до сих пор показывают Ольгины места, даже Ольгины сани… В одной из книг написано, что она не правила, а управляла правлением. Да нет, похоже, правила. Правила при муже, когда тот по полгода отсутствовал в Киеве, правила после его гибели, правила за сына, которого тяготила власть, не связанная с походами. Сознательно ли отодвигала княгиня Ольга сына от власти в Киеве? Тоже возможно, скорее всего, совсем не ребенком тот был в год гибели отца, просто княгиня-мать крепко держала в своих руках хозяйственное управление Киевом и вряд ли желала, чтобы ей мешал даже собственный сын. Вероятно, и Святослав чувствовал, что мать распорядится более толково. Он никогда не пытался отобрать у нее право распоряжаться Киевом, даже земли между сыновьями поделил только после смерти княгини Ольги. Но мать не видела ничего дальше днепровских порогов, знала только свою Византию. А сын оказался более прозорливым, но менее везучим.

Говорят, останки святой княгини может увидеть только тот, кто искренне верует. Не будем касаться ее заслуг перед христианской церковью, сейчас речь о мирских делах. Княгиня Ольга сумела заметно изменить Русь, но помним мы ее по мести князю Малу да по птичкам, сжегшим Искоростень. Интересно, почему?

Content

Наталья Павлищева
Княгиня Ольга

Вместо предисловия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78